Цепляясь за колючие лапы кедровника, человек вскарабкался наверх. Тяжело дыша, остановился. Дрожали колени. В руках противная слабость. Близоруко прищурюсь, посмотрел вниз.

— Проклятье. Как худо без очков.

Сквозь туманную дымку проступали далеко внизу расплывчатые очертания голых скал, темный провал между ними. Человек тяжело опустился на жесткий шикшовник. С сомнением оглядел изрезанные окровавленные ладони и лохмотья бриджей на коленях.

Да, все получилось неожиданно. Когда он на рассвете вышел на неведомый ему перевал Восточного хребта, то увидел внизу желто-зеленый дымок между сопками. Потом дымок исчез… Нет, он не жалел, что забрался сюда. Это находка. И какая! Ахнут все недоброжелатели и друзья, отговаривавшие его от участия в экспедиции. Он самодовольно улыбнулся. Право, он пел бы, если бы знал песни. Но он считал себя человеком дела и давно забыл их… Вокруг — дикий мир, а он безоружен. Путника охватил нервный озноб. Все пережитое за день яркой картиной встало перед глазами. Как ловко удалось встреченному им человеку выбить ружье из рук… Интересно, воспользуется ли он им? Сомнительно. Ружье свалилось в пропасть, а там, это он хорошо видел, ревел поток. Враг был очень силен. И все же ему удалось сбросить его в обрыв. Человек с окровавленными ладонями никогда не предполагал в себе столько мужества и силы. Правду говоря, он и не думал выбраться живым из этой схватки… Победа была неожиданной. Он вспомнил, как они долго и упрямо барахтались на площадке около утеса, из-за которого вынырнул враг. Лицо врага очень походило на другое, знакомое и ненавистное. А может быть это был он? У врага были сухие жилистые руки, поросшие кустистой шерстью, неопрятная, тоже растущая кустами многодневная щетина и блекло-серые глаза между воспаленными слезящимися веками. Ресниц не было. Среди густой шевелюры проплешины. На лице грязные розоватые корочки струпьев. Как у прокаженного…

— Ба! — человек ударил себя по лбу. — Понял! Как это я раньше не сообразил? Ведь эти знаки — подтверждение моей догадки.

Но самое удивительное было в одежде врага. Незнакомец был одет в полную матросскую форму. Даже с воротником и желтой полоской на плечах. Кажется, это у военных называется «старший матрос». Но как этот матрос оказался здесь, на склоне хребта, где на добрых триста километров окрест нет человеческого жилья?

Усталый человек беспомощно огляделся. Им начало овладевать отчаяние: он без оружия, вокруг — никого. А вдруг опять появится враг. Второй такой победы ему не выдержать. Он с трудом оторвал голову от земли. Надо добираться к своим. Без пищи…

Жарко светило солнце. Человек думал: «Как странно… И этот район жители запада считают северным и суровым. А ведь у них там, наверное, сейчас куда прохладнее, хотя и греет солнце… Кой черт понес меня сюда?»

Веки его слипались. Гнетущая усталость сковывала волю. Голова опять бессильно упала на грудь.

Еле заметный шорох заставил человека открыть глаза. Он осторожно повернул голову. Крупная рыжая лиса-огневка жадно принюхивалась к чему-то — там, откуда он вскарабкался на площадку. Потом положила свою добычу, полевую мышь, высунула морковный язык и уставилась на человека. Вид непуганого зверя заставил его вскочить на ноги.

— Надо идти. Засветло я должен быть на перевале, — вслух подбодрил себя человек. С трудом разогнув саднящие ноги, он принялся растирать колени, потом поднялся и пошел в гору. Пройдя несколько десятков метров, остановился. Бросив взгляд влево, увидел зверя, трусцой поднимавшегося по склону. Пушистый хвост огневки мельтешил среди зарослей ольховника.

— Меня, что ли, сопровождаешь? — усмехнулся человек и пошел быстрее. Зверь по-прежнему держался на одной линии с ним, выжидательно и настороженно поглядывая в сторону непонятного существа, словно намереваясь преградить путнику дорогу влево.

А тот был слишком городским жителем, чтобы задумываться над причиной такого поведения зверя. К тому же он чертовски устал. Каждый метр подъема давался его костлявому телу все с большим трудом. Солнце, которому путник радовался еще недавно, становилось нестерпимым. Может быть, впервые за всю свою жизнь он понял, как трудно быть одному. Проклиная все на свете, он ругал себя, называл эгоистом, себялюбцем, карьеристом. С распухших губ непроизвольно срывались забытые грубые слова… О! Никогда он не произнес бы их в других условиях!

Как это бывает у очень усталых людей, в голову лезли непрошеные вожделенные образы: прохладные аудитории университета, уютная, со всеми удобствами, квартира в Сибирске, наконец, даже номер в гостинице Северогорска и немудреные блюда из неизменной консервированной тушёнки в гостиничном ресторане… «Все это вернется, стоит только добраться до перевала». Человек задрал голову и, щурясь, старался угадать, между какими точками таких однообразных зубчатых вершин Восточного хребта лежит пройденный им перевал. «Пожалуй, не найти»…

Резкий хлопок вывел его из задумчивости. Вслед за первым он услышал второй и почувствовал короткий сильный толчок в правую лопатку. Слева — оттуда, где он видел лису, — раздался пронзительный жалобный вой. Страшная боль ударила в мозг. Человек упал вниз лицом, сильно закашлялся. С трудом сплюнул красную соленую слюну. Звуки померкли…

По-прежнему ярко светило солнце. Потревоженные на минуту птицы опять завели в кустарнике свою разноголосую канитель. Из-за выступа скалы поднялся человек в матросской форме, подошел к упавшему и выстрелил ему в затылок из тяжелого пистолета. Тело дрогнуло и вытянулось. Матрос перевернул убитого, быстро и сноровисто очистил карманы брюк и куртки; вынул нож и, разрезав одежду, обнажил тело. Внимательно осмотрел убитого. Брезгливо морщась, оттянул губы трупа. Рукоятью пистолета выбил золотые зубы впереди на верхней челюсти. Подумал и ловким осторожным ударом выбил несколько нижних зубов. Спрятал их в карман. Тщательно отер руки цветастым грязным платком и присел, перебирая листки блокнота убитого. Читал долго, сморщив лоб, временами останавливаясь и шевеля губами. Потом спохватился, с видимым трудом оторвался от исписанных бисерным почерком листков и поднял вверх безбровое, в белых и красных пятнах лицо.

В сером от зноя небе парили большие черные птицы.

— Место подходящее. Остальное доделают вороны и росомахи… — вслух протянул он. Нагнулся, разыскал стреляную гильзу и тоже спрятал ее в карман. Подхватил узел с вещами убитого и торопливо начал спускаться к океану.

Теплоход медленно подходил к причалу. Несмотря на поздний час, на берегу стояла большая толпа. Здесь были бригады грузчиков, встречающие, праздные запоздалые зеваки и неизменные пограничники. Сквозь резкую музыку бравурных вальсов, способную, казалось, заглушить все другие звуки большого порта, нет-нет да и прорывались приветственные выкрики пассажиров, узнававших на берегу своих знакомых.

Плотный мужчина лет около сорока, с явно военной осанкой, которую не спрячешь никакой маскировкой — даже шляпой и добротным габардиновым плащом стального цвета, поставил небольшой чемоданчик на палубу и неторопливо протянул документы пограничнику. Внимательные жесткие глаза скользнули из-под прямых бровей по безусому лицу младшего сержанта. Не держась за леера, приезжий спокойно, как заправский моряк, сошел на берег. Уверенно раздвигая толпу массивным плечом, он выбрался из сутолоки и у стоянки автомашин поискал кого-то глазами.

— Майор Трофимов? — осведомился у него сухощавый румянощекий парень в кожаной куртке под пояс с бесчисленными молниями застежек. Приезжий кивнул головой. Молодой человек протянул руку к чемодану.

— Я сам, — возразил Трофимов, открывая дверцу «Победы». Машина, разбрызгивая обильные лужи, с трудом пробиралась узкими проходами между штабелями грузов, загромождавших порт.

— Тесно у вас, — деланно-безразличным голосом заметил приезжий.

— Растем, — в тон ему ответил молодой человек, не без интереса глядя на сухой, с плотно сжатыми губами и упрямым подбородком профиль гостя. Юноше сразу не понравилась отчужденность и еле уловимая надменность в обращении приезжего.

— Подумаешь… Посмотрим, что ты потом запоешь здесь, на Востоке, столичная штучка… — утешил себя молодой человек, ловко лавируя между штабелями грузов.

После короткой задержки у контрольно-пропускного пункта машина, легко взяв подъем, вышла на центральную магистраль Северогорска. Теперь приезжий уже с нескрываемым любопытством смотрел на проносившиеся мимо него новые опрятные здания, ярко освещенные улочки, карабкающиеся вверх по склону сопок, ямы котлованов и рокочущие экскаваторы. Там и сям на магистрали работали при свете прожекторов дорожные машины. «Победа» пронеслась мимо нарядного здания, украшенного двумя адмиралтейскими якорями, свернула и пошла в гору.

Спустя три минуты Трофимов, сопровождаемый тем же молодым человеком со множеством застежек, вошел в просторную, залитую светом настенных ламп комнату. Навстречу ему поднялся из-за письменного стола невысокий, слегка сутулый, с короткой шеей и сильными широкими плечами стареющий мужчина в форме военного моряка, с погонами полковника. У него были светло-карие колючие глаза под насупленными бровями, короткий нос и сжатые в привычном раздумье губы.

— Майор Трофимов, старший следователь, командирован в ваше распоряжение для участия в деле Левмана, — представился приезжий.

— Горин, — ответил полковник и протянул руку вошедшему. Тот почувствовал крепкое пожатие коротких сильных пальцев. — О дороге не спрашиваю. Поговорим на досуге. Присаживайтесь, — пригласил он Трофимова и представил ему пожилого краснолицего предрайисполкома Ветлина и молодого, с гладко зачесанными волосами и тонким орлиным носом райпрокурора Шапошникова.

— Прошу садиться, товарищи. Начнем. Телеграмму из Москвы о вашем выезде в мое распоряжение, товарищ майор, я получил неделю назад, — начал полковник. — Тогда же пришло задание взять в свои руки следствие по делу. Насколько я понял, Москва весьма заинтересована в быстром его разрешении. Лучше всего сможете изложить детали дела вы, Сергей Иванович. Вы первый шли по следу, — попросил он Шапошникова.

Райпрокурор посмотрел на огромную многоцветную карту обширного гористого края, примыкающего к океану.

— Наш Екатерининский район окрашен на карте в зеленый цвет, — начал райпрокурор. — Район, как видите, просторный, с очень редким пока населением, да и то главным образом в долинах рек. Горный массив Срединного и Восточного хребтов мало изучен и не имеет постоянного населения. На побережье нет сколько-нибудь удобных бухт. Даже для якорных стоянок. В районе урочища Неуловимого гейзера и в долине реки Теплой с прошлой весны начала работу комплексная экспедиция Академии наук. В ней две группы: геологи и вулканологи. Я не специалист, но в задачу экспедиции, насколько мне известно, входят систематизация и уточнение геологической карты района и изучение вулканизма этой части края. В составе экспедиции был доктор геологических наук Левман, старший преподаватель кафедры геологии Сибирского университета. Это, по отзывам товарищей, скрытный, спокойный и рассудительный человек уже немолодого возраста. В экспедицию он пошел с намерением уточнить данные, собранные им для новой работы, касающейся, как сообщили его коллеги, исследования редких земель в пегматитах. Около месяца назад, а точнее 30 июня этого года, проснувшись утром, члены экспедиции не обнаружили Левмана в лагере. Вначале этому не придали значения, так как он нередко уходил в стороны от основных маршрутов экспедиции, чем не раз вызывал недовольство сотрудников. К вечеру он тоже не появился. В последующие дни поиски ученого опять не дали результатов. Плохо, что об исчезновении Левмана сообщили с большим запозданием. Это слишком еще частая у нас беда, — чуть повысил голос Шапошников.

— Для расследования и розысков исчезнувшего ученого были командированы двое: мной — народный следователь Фролов и товарищем Гориным, по моей просьбе, — следователь, старший лейтенант Феоктистов, опытный альпинист. Дело ведь общее. Лагерь экспедиции располагался у западного склона Восточного хребта. Хребет непроходим. Местные жители, давние переселенцы, утверждают это. В полутора километрах к востоку от места стоянки экспедиции, в болотистой лощине среди шикшовника — зарослей водяники, проводник экспедиции обнаружил следы прошедшего здесь человека. К сожалению, ко времени прибытия следователей следы были затоптаны любопытными… Тогда же в трехстах метрах от того места, среди груды камней, нашли изорванный рюкзак Левмана. Почти все предметы, бывшие в рюкзаке, остались целы. Исчезли сухари, шоколад и записная книжка геолога. О наличии в рюкзаке записной книжки сообщил руководитель геологической группы доктор геологических наук Рахимов. Кстати, этот Рахимов и Левман с первого дня пребывания в экспедиции косились друг на друга. Ученые — народ сдержанный. Все же удалось выяснить: кроме теоретических расхождений, у них была, оказывается, еще взаимная неприязнь со времени пребывания Рахимова в аспирантуре. Кажется, на личной почве. Рахимов об этом говорить отказался, а на письменный запрос ответа еще нет. Вот и все, что нам известно…

— Что вы можете доложить дополнительно к сообщению товарища Шапошникова? — осведомился Горин у старшего лейтенанта Феоктистова (это он встречал Трофимова). Феоктистов уже успел переменить свою курточку на офицерский китель.

— Имеются дополнения: район работы экспедиции, несмотря на сложные метеорологические условия, был обследован на небольших высотах и сфотографирован с воздуха силами разведывательной авиачасти. Аэрофотосъемка ничего не дала. Второе. Примерно в десяти километрах к югу от предполагаемого места гибели профессора Левмана обнаружены в лощине остатки стоянки коренных обитателей здешних мест. Следы стоянки довольно старые, а аборигены ныне не живут на этой территории. Их оседлые поселения располагаются значительно севернее и западнее. Я лично не думаю, чтобы местные жители имели какое-либо отношение к событию. И, наконец, — старший лейтенант помедлил — есть вещественные доказательства: предметы из рюкзака Левмана. Обращают на себя внимание царапины и вмятины на консервных банках. Их происхождение пока неясно.

— Может быть, следы падения? — осведомился приезжий.

— Почти исключено. Царапины длинные и прямые, — покачал головой старший лейтенант.

— Пальцевых отпечатков не обнаруживали?

— На банках было найдено несколько пальцевых отпечатков, пригодных для сличения.

— Чьи? — живо спросил Трофимов.

— Пришлось пойти на дактилоскопирование участников экспедиции. Два отпечатка оказались принадлежащими проводнику экспедиции, местному жителю Никифору Сергунько…

— Остальные? — гость был заметно заинтересован.

— Данные экспертизы мы получили только вчера… Из остальных имевшихся на консервных банках отпечатков был пригоден для сличения один. Он оказался принадлежащим… — Старший лейтенант на секунду остановился и коротко глянул на Горина. Тот разрешающе кивнул. — Это… отпечаток указательного пальца левой руки доктора геологических наук Рахимова…

— Эти люди допрашивались?

— Сергунько — нет, а Рахимова товарищ Шапошников уже допросил до получения данных экспертизы.

Поставив жирную точку в конце фразы, Трофимов откинулся на спинку стула. Покосился на сидевшего в стороне и занятого газетой полковника Горина.

«Что ему нужно? Неужели не доверяет? Так нет, он не вмешивается в допрос… И все-таки не доверяет. Иначе читал бы эту двухнедельной давности газету у себя в кабинете. Двухнедельная «свежая» газета. Вот в Москве бы он сейчас читал газету действительно свежую.

Кой черт дернул напроситься у начальника отдела ехать сюда? Мода такая, что ли? Восток, Восток. Даль, глушь. А люди какие?»

Трофимов куснул нижнюю губу.

«Вдобавок ничего не получается. Все по-прежнему остается неясным… А ведь за спиной немалый опыт. Более десятка лет следственной работы. Это — тысячи допросов. Тысячи людей. И у каждого свой характер. А вот этот крепкий орешек. Доказательств никаких, а виновник, наверное, он. И все время ускользает от прямых ответов даже на внешне вполне невинные вопросы…»

Майор с нескрываемым недоброжелательством смотрит на сидящего перед ним человека. Сергунько сидит спокойно, даже чересчур непринужденно. Широкие плечи проводника заслоняют от майора входную дверь. Сухое серьезное лицо, изборожденное морщинами. Пышная пепельная борода. Глубоко сидящие выцветшие глаза под густыми седыми бровями. Шапка густых седых волос. Морщинки около глаз сбежались смешливо. — «О чем он думает? Издевается надо мной? Жаль, нет доказательств…»

Трофимов внимательно смотрит на одежду проводника. Иногда на ней остаются незаметные даже владельцу следы. Нет, ничего не найдешь на этой старой, видавшей виды телогрейке, которая еле сходится на могучей груди проводника.

Часто беспокойство человека выдают его руки. А у этого они неподвижно лежат на коленях. Тяжелые темные кисти с обломанными ногтями на заскорузлых грубых пальцах.

На миг Трофимов до боли ясно представил, как эти сильные кисти сдавливают худую длинную шею профессора Левмана.

«Руки убийцы, — думает следователь. — Это он. Все равно допытаюсь до истины».

Неожиданно громко спрашивает:

— Так вы утверждаете, что вам было неизвестно — куда и зачем ушел Левман?

Сергунько медленно поднял глаза на старшего следователя.

— Я уже говорил об этом. Последний раз я видел профессора вечером 29 июня. Он сидел у костра и долго делал какие-то заметки в блокноте.

— Какие именно?

Человек пожал плечами.

— Какое мне дело до заметок профессора? Почему об этом спрашивают меня? Я человек посторонний…

— Вас спрашивают как свидетеля, и вы обязаны отвечать правду…

— Я слишком стар, чтобы лгать. На мой взгляд, Левман был хорошим… — старик на секунду сдвинул свои густые брови и твердо сказал: — уважительным человеком. Не как другие. Трудно такому сделать плохое.

«Черт знает что! — чуть не вырвалось у Трофимова. — Этот старик, кажется, преподает мне урок хорошего тона!» — Значит, подведем итог: Левман делал какие-то записи в блокноте. Этот блокнот, как вы утверждаете, он всегда носил с собой. Вы его видели. И этот блокнот исчез?

Старик внимательно посмотрел на Трофимова.

— Скажите, товарищ следователь, почему вы спрашиваете меня о том, о чем я не знаю? Я ведь только проводник. Работал по договору. Каждый из этих ученых людей, да и сам профессор Левман, если он жив, могут подтвердить: я по-честному служил. Я не должен был по договору охранять личные вещи членов экспедиции. Да и то сказать — за все время ни одной бумажки или тряпки не утерялось. Дался вам этот блокнот. Тут человек пропал, о человеке беспокоиться надо… Кроме того, что я вам уже показал, я ничего не знаю. Так и запишите.

— Вы говорите: «если он жив». Какие у вас основания считать, что его может не быть в живых?

— Откуда вы взялись? Вас бы туда, на эти скалы… Отбило бы охоту задавать такие вопросы…

У Трофимова забилось сердце. «Так, так. Начинаешь выдавать себя. Нервничаешь. Это уже лучше. Может быть, еще чем-нибудь выдашь себя, «честный служака».

— Попрошу спокойнее. Почему вы направились на следующее утро именно в ту сторону, где был обнаружен рюкзак Левмана?

Старик усмехнулся:

— Так это же очень просто. Это и не следователь поймет. Во-первых, меня вечером профессор спрашивал о путях через хребет. Кто это подтвердит? Никто, кроме меня. А разве этого мало? Я ему указал место, откуда в молодости сам не раз пытался выйти к морю. Не получалось. Во-вторых, я охотник, понимаете, всю жизнь охотник. Я увидел его следы…

— Но ведь другие не видели никаких следов! Значит, их не было.

— Они их могли не заметить. Но следы были. Вот вы тоже по своей работе сможете, наверное, найти следы преступника там, где незнающий ничего не видит. Так что какой разговор…

— На консервных банках, найденных у места, где обнаружен разорванный рюкзак, есть отпечатки ваших пальцев. Что вы на это скажете? — Трофимов, не мигая, смотрел в глаза охотнику. Сергунько спокойно выдержал взгляд следователя. Трофимову почудилось: старик с сожалением, немного презрительно, чуть качнул головой.

— Они должны быть. Ведь я первым прибыл на это место. Начал собирать разбросанные вещи. Руками, конечно. Вот и следы… — Старик разгладил серую пышную бороду и с достоинством выпрямился. — Все, товарищ следователь?

— Пока все. Прочтите и подпишите протокол.

Старый охотник извлек из кармана потертый футляр, достал очки. Водрузив их на переносицу длинного, с хищной горбинкой носа, Сергунько долго и внимательно читал протокол допроса, по временам возвращаясь к уже прочитанному, дважды перечитывая отдельные места. Наконец он поднял глаза на Трофимова:

— Все правильно.

Охотник взял ручку. Тонкая плексигласовая палочка почти целиком утонула в клешневатой, с сильными загрубелыми пальцами кисти Сергунько. Охотник, неудобно привалившись широкой грудью к столу, старательно и неумело прочеркивал жирными дрожащими линиями недописанные строки протокола.

«Стреляный воробей. Сергунько — убийца», — убежденно решил Трофимов. По опыту он знал: так поступают уголовники. Когда охотник подписал протокол, следователь ткнул пером в одну такую черту и осведомился:

— Есть опыт?

— Да. Высшее образование, как там говорили…

— Где там? Вы были судимы?

Охотник поднял выцветшие строгие глаза на следователя.

— Был.

— Разрешите полюбопытствовать — за что?

Сергунько задумчиво посмотрел в окно, сдвинул лохматые седые брови. Темное, смолоду иссеченное ветрами лицо его посуровело.

— Это не относится к делу. Да и давно было. Я был осужден, как говорил приговор, за умышленное убийство из низменных побуждений… Больше не спрашивайте. Незачем.

— Вы обязаны отвечать мне, — с плохо сдерживаемым раздражением настаивал Трофимов.

— Вы меня подозреваете? Давайте доказательства. А на ваш вопрос отвечать не буду…

— Прошу обождать в коридоре.

Когда высокая сутулая фигура старого охотника скрылась за дверью, Трофимов обернулся к сидевшему в стороне и не принимавшему до сих пор участия в допросе полковнику Горину.

— Каково ваше мнение, товарищ полковник? Я лично считаю необходимым немедленно арестовать Сергунько. Это наверняка он.

Горин механически, привычно протирал стекла очков лоскутком замши.

Потом уколол следователя черными шильцами внимательных глаз и покачал головой.

— Предположения — это не доказательства. Арестовывать его пока не за что. Боюсь, что мы с вами идем по ложному следу. Не нравятся мне результаты этого допроса… Сергунько уходит от ответов. Или действительно не знает ничего. Я считаю неотложным: в первую очередь вам лично осмотреть второй раз место происшествия. Без показаний людей следствие может зайти в тупик. Надо расширить круг свидетелей. Допросить Рахимова. Мы совершенно не знаем, кто он такой. По показаниям одного из участников экспедиции он был на войне, где-то в окружении. Кстати, на сделанные мной запросы о наиболее серьезных преступлениях в округе за последнее время начальник отделения МВД при Екатерининском райсовете депутатов сообщил: у колхозника Панасюка в селе Варварино совершена кража. Похищено много вещей, главным образом носильных, в том числе полная матросская форма сына Панасюка — старшего матроса Даниила Панасюка, проводившего у отца отпуск. По предварительным данным, преступление могло быть совершено, кем-либо из трех преступников, вместе бежавших около месяца назад из места заключения на севере края и до сих пор не задержанных. Может быть, это имеет значение?..

Так представился следователю вошедший в кабинет невысокий подтянутый человек в изрядно потрепанном костюме альпиниста и спокойно, с привычным достоинством сел в предупредительно придвинутое Трофимовым кресло.

— Чем еще могу быть полезен органам следствия?

Трофимов, не отрываясь, содрогнувшись в душе, как загипнотизированный, уставился в скуластое, изуродованное, покрытое белыми и розовыми пятнами лицо ученого. Овладев собой, следователь начал:

— Я попросил вас…

— Рустам Алимович, — поспешно подсказал Рахимов.

— Да, извините, запамятовал. Ведь я вас знаю только по протоколу допроса. Так вот, я пригласил вас, Рустам Алимович, чтобы уточнить несколько деталей, касающихся профессора Левмана. Попрошу вас сообщить: где, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с ним? Что он собою представляет?

Рахимов, отвернув лицо от следователя, задумался.

— Я познакомился с Григорием Моисеевичем Левманом в 1944 году. Меня тогда только что демобилизовали из действующего флота.

— По ранению?

— Нет, как научного работника. Перед призывом в начале войны я окончил аспирантуру, сдал все необходимые экзамены, но диссертации не успел защитить. Знаете, — оживился свидетель, — когда любишь свое дело, о нем невольно думаешь, даже если очень занят другим. Так вот, много раз я перебирал в памяти все положения своей диссертации в те короткие минуты, когда это позволяла довольно хлопотливая должность офицера разведки соединения. Пришел к выводу: все надо пересматривать и переделывать. Значит, надо поднимать новые труды, опять искать. Одним словом, работать. Моим научным руководителем стал профессор Левман. Правда, тогда он не был еще ни профессором, ни доктором геологии. Он мне во многом помог. У него острый, несколько узко практический ум. Учтите — в том, что я говорю, будут личные нотки недоброжелательства. Поэтому не принимайте всего за стопроцентную истину. Итак, обладая незаурядным умом, он был, на мой взгляд, мелочен, завистлив и, утверждаю, нечистоплотен. Так, был известен факт, когда он выдал за свою оригинальную мысль догадку одного из работавших под его руководством младших сотрудников. Догадка подтвердилась объективными данными. Затем… — Рахимов замялся, — было еще одно обстоятельство… Одним словом, я счел невозможным для себя дальнейшее пребывание с ним в стенах одного института. Мне пошли навстречу самым неожиданным образом: Левмана перевели в Сибирский университет. По этому поводу товарищи даже острили о вреде быть известным… Это было в 1950 году, весной. Потом мы не виделись и никаких отношений друг с другом не поддерживали. В прошлом году меня назначили руководителем группы геологии в экспедиции на север Дальнего Востока. Состав группы я лично рекомендовал министерству. Со мной согласились. После окончания всех подготовительных работ и оформления документации я узнал, что один из членов группы заменен профессором Левманом. Это меня удивило. Из его прежних высказываний было известно: он считал профессорскую кафедру венцом своей карьеры, а университетские аудитории — землей обетованной. Следовательно, я ошибся. Вначале из-за этого я хотел отказаться от участия в экспедиции. Однако… — ученый улыбнулся. — Вы, наверное, поймете, соблазн был слишком велик. Мне нужны были данные для окончания труда о редких землях. Я называю эту группу элементов их устаревшим общим наименованием. От третьих лиц я узнал, что Левман упорно работает в этой же области. Так, не желая этого, мы оказались в одной группе. Внешне, конечно, старались поддерживать нормальные отношения: зачем давать пищу злым языкам? Сплетники и болтуны, к сожалению, есть еще везде, даже попадаются изредка и среди научных работников. Я чувствовал: он следит за мной. Результатами своих наблюдений он делился крайне скупо, предположениями — никогда. Последний раз я видел профессора Левмана 29 июня. Об этом уже давал показания райпрокурору Шапошникову. После этого не видел. И об обстоятельствах его исчезновения положительно ничего не знаю. Это я тоже уже говорил. Вот, кажется, и все.

— Уточните, чью оригинальную мысль, грубо говоря, украл Левман?

— Это, действительно, грубо и неточно, — поморщился профессор. — Мою. За это он получил партийное взыскание.

— Еще вопрос. У вас всегда было такое… лицо?

— Вы хотели спросить: безобразное? Нет. Это следы штурма Новороссийска. Тысяча девятьсот сорок третий год… Белые и красные пятна — неизгладимый ожог кожи лица и черепа. Волосы не растут. Боялись за мои глаза. К счастью, они сохранились. Вот только ресницы тоже не растут. Да это и не имеет теперь значения. — Он усмехнулся. Трофимову стало не по себе от этой гримасы смеха на изуродованном лице.

— Скажите, что вам известно о личной жизни профессора? Не тяготился ли он ею? Не высказывал ли упадочнических мыслей?

— Об этом мне известно все и ничего. Я понимаю, молчать не удастся. В конце концов придется говорить. Без этого вам не обойтись. Мне следовало отвечать на этот вопрос и Шапошникову. Может быть, не было бы и сегодняшнего допроса. Только жаль: Шапошников начал с подозрений по поводу отпечатков пальцев на банке. Поверьте мне, я понимаю толк в допросах. На военной службе не раз и сам допрашивал пленных. Так не годится. Контакт нужен… А о личной жизни профессора Левмана вы можете узнать у его жены. Это — моя бывшая жена. Она не могла смотреть на меня в моем теперешнем состоянии: ей было страшно… А мне? — непроизвольно вырвалось у него.

Изуродованное лицо ученого на миг отразило ненависть и скрытую муку. Усилием воли он подавил ее, спокойно спросил:

— Будут еще вопросы?

«Какое самообладание. Если он играет, то это враг, которого не всякий одолеет», — подумал следователь, провожая глазами спокойно закрывающего дверь профессора.

— Разрешите, товарищ полковник? — майор Трофимов устало опустился в кресло. — Поездка не из легких. Собственно, какая поездка, если пришлось доехать только до Варварино, а дальше пешком, да все по скалам. Вот когда чувствуешь, что тебе уже не двадцать лет. Вконец загнал меня Феоктистов. Ходок он отличный. Разрешите доложить: оба молодых следователя при первом осмотре места происшествия не проявили необходимого внимания. — Трофимов достал из полевой сумки большой блокнот. — Вот схема места происшествия. А это то, что удалось найти неподалеку. Красные крестики, пестрящие вокруг кружка, это кровь. Так показала проба перекисью водорода. Следовательно, здесь что-то произошло.

— Следы борьбы?

— Может быть…

— Любопытно… А тут еще эти следы на банках… Капли крови и следы… В безлюдной тайге… Постойте, постойте! — словно боясь, что Трофимов перебьет его, воскликнул Горин. — И они расположены без всякого видимого порядка? Как и повреждения на банках… — Он внимательно осмотрел банку и нажал кнопку звонка. — Приготовьте машину.

На центральной магистрали полковник остановил «Победу» у продовольственного магазина, вышел и вскоре вернулся с пакетом, форма и вид которого не оставляли сомнения: консервы. Мельком взглянув на часы, Горин заметил:

— Надо торопиться, а то ничего не выйдет.

Миновав город, машина свернула с шоссе и пошла по малонаезженной дороге, подпрыгивая и переваливаясь на ухабах. Шофер затормозил у небольших ворот в сплошной колючей изгороди, опоясывавшей участок леса. На табличке сбоку ворот значилось: «Северная Дальневосточная научно-исследовательская зоостанция».

Горин и Трофимов, сопровождаемые директором, проследовали к вольерам — загородкам, где содержались звери. Полковник был доволен: они успели прибыть раньше кормления зверей.

Совсем в стороне, за высоким забором из массивных железных прутьев, утыканных изнутри шипами, беспокойно ходил зверь.

— Дикарь, — представил директор. — Пойман два месяца назад в зарослях горы Сподвижника. Этот обитает севернее интересующего вас района. Длина 2 метра, вес 320 килограммов.

Точно поняв слова директора, медведь обернулся к людям и угрожающе оскалил длинные клыки. Он был великолепен. Массивное, плоское в бедрах тело, выпуклая могучая грудь и тяжелые лапы были покрыты грязно-желтой густой и длинной шерстью. Удлиненная морда,-сильные челюсти, широкие круглые ступни и маленькие прижатые к черепу уши ясно показывали: общими предками «дикаря» были полярные медведи и неуклюжие таежные великаны.

Горин швырнул через изгородь банку консервов. Удивительно ловко медведь прянул на нее и на лету схватил зубами. Банка сразу оказалась смятой. Зверь лег, придерживая банку черными тупыми когтями передних лап, и легко, точно клочок бумаги, оторвал широкую ленту жести. Развернул поврежденную банку и мгновенно проглотил содержимое. Облизываясь, выжидательно уставился на людей.

— Каков гурман? — довольно засмеялся директор. — Будто всю жизнь воспитывался на консервах. Это — неразгаданное еще нами чутье. — Бросив хозяину сопок еще одну банку, люди отошли.

Директор остановился около просторного вольера, в котором, держась поодиночке, бродили и лежали коротколапые звери размером с собаку, с пышными, опущенными вниз хвостами. Среди буро-коричневой длинной шерсти у них на боках от основания хвоста к голове протягивались широкие желтые полосы. Небольшие остроносые морды зверей все время беспокойно поворачивались в разные стороны. При встречах они взъерошивались, выгибали спины, злобно скалили зубы и, настороженно ворча, обходили друг друга. Над вольером стоял тяжелый гнилостный запах.

— Бич здешних лесов. Самые вредоносные твари Дальнего Востока — росомахи, — сообщил директор. — Не исключена возможность: это они.

Он бросил банку консервов в вольер. Росомахи кинулись на нее, разом сцепившись в клубок. Рычание, хриплый лай, жалобный вой и щенячий визг… Банкой завладел крупный зверек. На него налетел другой и отскочил, разбрызгивая с растерзанной морды капли крови по траве. Атаки других пока тоже были безуспешны, но звери не оставляли победителя.

— Так и будут драться, пока не нажрутся. А для этого загрызут собрата послабее и растащат по кускам. Не соберешь костей и клочьев шкуры после них… — Директор открыл дверь и смело вошел за изгородь. Звери отпрянули в дальние углы вольера. Пятясь, директор вышел с банкой и протянул ее полковнику. Горин невесело улыбнулся.

— Опыт удался как нельзя лучше. Судите сами, майор. — Он отдал банку Трофимову. На ней оказались такие же царапины и вмятины, как и на найденных при осмотре места происшествия.

— Анализ крови из пятен с места происшествия получите на днях, — сообщил директор.

Трофимов равнодушно махнул рукой. Все было ясным. Из цепи следов, за которые можно было ухватиться, чтобы раскрыть тайну исчезновения профессора Левмана, выпало еще одно звено. На месте происшествия наверняка не происходило борьбы людей. Просто росомахи дрались около брошенного или спрятанного кем-то рюкзака.

Всю дорогу Трофимов молчал, обдумывая: что еще можно предпринять?

В городе его ждала вторая неприятность. Когда он вошел в свой кабинет, дежурный доложил: — Никифор Сергунько для допроса на сегодняшний день не мог быть вызван. Знакомые, у которых он останавливался в Северогорске, сообщили, что старик ушел в тот же вечер, когда вернулся с допроса. Больше не появлялся. Куда и зачем он идет — не сообщил.

У джентльмена за большим бюро в просторном кабинете стиля модерн холеное моложавое лицо рождественского деда блаженной памяти эпохи процветания Соединенных территорий. Коротко подстриженные, крашеные усики оттеняют брюзгливо оттопыренную нижнюю губу. Гладко зачесанные редеющие седые волосы разделены посредине безукоризненным пробором. Переносицу кривого, как клюв кондора, носа оседлало пенсне с прямоугольными стеклами. За ними видны увядшие бледно-голубые глаза директора Компании, одного из заправил мировой монополии Лепон энд Немир.

Мистер Гаррисон недоволен. Если бы не воля всемогущего мистера Лепона, он давно был бы в Мэй-Уэст, на своей фешенебельной яхте. Вместе с мисс Анжеликой… Такая забавница. И это в семнадцать лет! Грехи… Благо, точная, страдающая попеременно всеми модными болезнями супруга директора проводит летний сезон в Леандо. Океан — вполне безопасное расстояние между двумя соединенными во имя бога любящими существами… А здесь извольте торчать в душном, лязгающем всеми мыслимыми видами транспорта Новом Городе.

Холеная, с голубыми склеротическими венами рука директора нервно вертит золотое вечное перо.

— Экий наглец. Заставляет себя ждать. Да за такие деньги на брюхе ползают быстрее…

В дверях неслышный вырос секретарь. Мистер Гаррисон не держал служащих женского пола. Таков стиль. Соблазн, упаси боже. Ведь он — член правления святой апостольской евангелистской конгрегации. Кроме того, в стране, благодарение господу, и так достаточно молодых людей, вышколенных в колледжах в духе веры во всемогущество таллера.

— Мистер Бэндит, — доложил секретарь.

— Просите.

Не успел Гаррисон закрыть рот, как в дверь протиснулся рослый, начинающий толстеть субъект. На мистере Бэндите модный серый, в крупную клетку, грубошерстный костюм, узел яркого галстука между короткими тупыми хвостиками воротника. На костлявых сильных пальцах кольца. Множество колец. Мистер Бэндит с некоторых пор любит блеск. Бояться теперь некого… Обширная плешь мистера тщательно зачесана реденькими волосиками от уха до уха. Не дожидаясь приглашения, мистер Бэндит, согнувшись складным ножом, уселся в кресле против директора. Гаррисон еле подавил закипавшее раздражение.

«Спокойствие… Хозяин не рекомендовал волноваться. На этот раз дело особенно щекотливое. Для ведения таких дел выбирают вполне своего человека, а для исполнения — такого, как этот…»

Лицо мистера Бэндита являло портрет законченного мерзавца. Длинное, скуластое, с крупным, испещренным красноватыми пятнышками носом, узкими жабьими губами и массивным, похожим на неопрятную пятку подбородком. Две глубокие складки от носа к подбородку будто приоткрывали страничку весьма сложной биографии мистера. Непроницаемые, настороженные глаза умного негодяя… Да, много пришлось потрудиться мистеру Бэндиту на ниве борьбы с частной капиталистической собственностью. Как раз в тех пределах, которые наказываются законами Соединенных территорий от бессрочной каторги до электрического стула включительно. Наконец, он был замечен и оценен настолько, что ему позволено сейчас вот так, развалившись, сидеть в кресле против одного из самых влиятельных директоров мировой монополии.

Бэндит придал своей малофотогеничной физиономии выражение благолепного внимания.

— Мы получили сведения, что в руках этого, как его…

— Ганса Мюльгарта, — подсказал Бэндит.

— Да, в руках этого Мюльгарта важный документ. Правление решило доставить его сюда.

— Не разумней ли обождать? У него кончается срок контракта. Он болен. Тогда документ достанется нам без хлопот.

— Это нас не интересует. Когда он подохнет досрочно, нам станет известно. А документ должен быть здесь поскорее. Можете пообещать любую сумму, в разумных пределах, конечно, этим бездельникам — агентам разведывательного бюро, торчащим в Северогорске. От содержания документа может зависеть изменение большой политики в отношении восточного района России. Сообщите им, что сверх обычной платы они могут рассчитывать на благодарность монополии.

— Не так-то легко, особенно сейчас, когда красные поставили везде на побережье посты наблюдения и усилили охрану морской границы… Подходить в такое время неразумно. Лучше дождаться туманов. Это безопасней. А в политике я не разбираюсь. Это не мое дело…

— К черту трудности, к черту туманы! Я вижу: неразумно платить вам столько, сколько платят председателю сенатской комиссии…

— Вы, надеюсь, не думаете, что я трус? — Бэндит сделал невольную попытку приподняться. На челюсти заиграл желвак.

Гаррисон пожал плечами.

— Сидите. Разбогатев, человек ищет покоя и избегает трудностей, — философски заметил он.

— Я уже был там. Мюльгарт производит впечатление сильного человека. С таким нелегко сговориться. Особенно тогда, когда он на территории другого государства. Некоторое время назад двое наших людей три дня торчали в прибрежных камнях того района, питаясь консервированной тухлятиной из Иллинпрайса, прежде чем дождались его. Ведет он себя независимо.

— Повторяю, он может подыхать. И чем раньше, тем лучше. Взамен его пойдет другой. Благо не каждому инженеру, а тем более немцу, выпадает удача сделать такой бизнес: за бездельничанье обеспечить себя и семью на всю жизнь.

— Этой жизни мало остается после пребывания там, сэр.

— Не набивайте себе цену. Компанию это не интересует. Вам платят довольно, а этот инженер исполняет работу сторожа и, черт возьми, имеет оклад чуть ли не такой, как у меня.

— Но он недолго живет…

— Я же не подписываю за него контракт! В конце концов никто их не неволит. Слава богу, у нас свобода договора. Мы и так берем на себя убыток, если договор окажется досрочно расторгнутым из-за смерти нанявшегося. Ну, довольно об этом. Вам предстоит не позднее субботы выйти в море, прибыть в район Северогорска и любыми путями получить у Мюльгарта документ.

— А если он не отдаст?

— Скажете, что по договору всё, что он сделает за время пребывания там, принадлежит Компании. Пообещайте дополнительное вознаграждение.

— А если все же он не согласится отдать?

— Человек смертен…

— А если я не могу, сэр? Ведь это в самом деле чертовски трудно.

— Слишком много «если». Срок давности уголовного преследования за убийство сержанта полиции Янсена при ограблении Вестерн-банка еще не истек…

Бэндит наклонил голову.

— Ясно.

— Дальнейшие инструкции получите в пакете в штабе соединения, у коммодора Грехэма. Туда пойдет очень опытный командир подводной лодки капитан 3 ранга Реджинальд Колдуэлл. Кроме вас, пойдет еще человек… Разведывательное бюро наметило кандидатуру. Вроде вашей… — мстя за вынужденное долготерпение с этим хамом, ехидно закончил Гаррисон.

— Считаю это похвалой агенту.

— Как вам угодно…

Промышленный поселок сегодня — это, в сущности, самый настоящий город, выросший в пяти километрах от Северогорска. Еще пять лет назад на месте поселка в беспорядке были разбросаны дощатые бараки, бесцеремонно названные каким-то безвестным любителем лакировки палатками.

Палатки… Слово как будто новое, а существо оставалось прежним, барачным. Та же неуютная казенная теснота, большие и низкие коробки-комнаты, в которых жили по две-три семьи переселенцев. Отсутствие удобств. Точнее, наличие множества жизненных неудобств. Кто хотел жить отдельно, семьей — сооружал для себя землянку.

В эту пору усиленного строительства верфи люди сколачивали свои временные жилища вечерами, наспех и кое-как. Поэтому получались землянки кривобокими да разнофасонными.

Люди строили верфь. Постепенно, а для постороннего глаза очень быстро, строгие линии причалов сменили прихотливо изгибавшуюся береговую черту; оделась в бетон огромная впадина сухого дока; вдоль берега, на огромной территории, очищенной от дремучей тайги, протянулись аккуратные, выкрашенные в светлые тона цеха северной верфи.

Место было новое, необжитое, и люди, пробывшие здесь два-три года, считались уже старожилами. Такие не мечтали, сколотив деньгу, уехать на запад. По-хозяйски сравнив ставшие уже далекими воспоминания об удобствах запада с тем, что им сулила работа здесь, они оседали в поселке. То один, то другой шагали немощеной, изрытой ухабами дорогой в горсовет за планом и ссудой на постройку дома. Люди сами повели наступление на свои прежние убогие жилища. Безжалостно сносились палатки-бараки, а экскаваторы, деловито лязгая стальными членами, подымали в ковшах пахнувшие гнилью и плесенью останки обшивки бывших землянок. Сначала вдоль трассы, а потом параллельно ей, по обе стороны протянулись кварталы новых зданий. Оделась в бетон и асфальт дорога на Северогорск. И оттуда, со стороны города, все ближе к поселку подбирались аккуратные домики. Люди гадали: много ли времени пройдет до того, как поселок вплотную сомкнется с городом.

И наконец в центре поселка выросло просторное здание нового универмага. Тогда жители бывшего «Копай-города» уже свысока стали посматривать на северогорцев, еще не имевших такого образцового торгового заведения.

И пусть иногда были трудности и не все еще было устроено по вине равнодушных к своему делу людей. Население Промышленного поселка все росло и росло. Строители верфи становились ее основными работниками, ибо трудно оторваться рабочему человеку от того, что создано его руками, как трудно оторвать крестьянина от земли, которую он заставил цвести… Поселок благоустроился, в аккуратных палисадничках у домов появились цветы, а по улицам бегали под щедрым летним солнцем мальчишки, самозабвенно, до хрипоты, крича о чем-то, интересном только для них, совсем так же, как где-нибудь в Симферополе или Курске, Харькове или Владивостоке.

Словом, поселок рос настолько быстро, что постоянно озабоченный зав. жилищно-коммунальным отделом горсовета только почесывал в тягостном раздумье то место на голове, где и у него когда-то, в пору исканий, ярких чувств и небрежения неудобствами росли кудри.

Дальний Восток, чем щедрее раскрывает свои богатства, тем больше требует людей. Могучие лайнеры привозили из Владивостока и Находки крупные партии рабочих. Все равно не хватало.

Среди тех, кто поначалу осторожно и даже робко ступал на землю Северогорска, были разные люди. Вместе с мечтателями — первыми поселенцами каждого нового места — на берег сходили и такие, чья нечистая совесть была предметом особого внимания органов милиции где-нибудь в Одессе или, скажем, в Архангельске. Такие узнавались по режущим уши жаргонным словечкам, по пристрастию к бутылочке и убежденной ненависти ко всякой организации. Такие даже считали, что самим фактом появления здесь они осчастливили край.

Устраивались они по-своему. То тут, то там, нарушая слаженную трудовую жизнь и порядок, возникали драки. Появилось воровство.

С этим нельзя было не бороться. Те, кто создал поселок и сейчас трудился на верфях, начали войну. В нее втянулась молодежь — наиболее энергичная и непримиримая часть населения поселка.

В тот самый день, когда майор Трофимов ломал голову над вопросом: что еще следует предпринять для раскрытия дела об исчезновении профессора Левмана, на побережье обрушился тайфун, усердно очищая улицы от прохожих, заставляя людей, припадая к заборам, спешить домой.

Вот уж — казалось дежурному по поселковому отделению — в такой вечер бригадам содействия милиции нечего будет делать. Это свое соображение младший лейтенант милиции высказал сержанту Волощуку. Дежурный был новичком. Он только месяц назад прибыл, по окончании школы, из Хабаровска. Сержант милиции Волощук знал больше. Ведь именно здесь на зенитной батарее над Промышленным поселком четыре года назад началась служба тогда еще совсем зеленого парнишки из далекого украинского городка.

Волощук не стал возражать дежурному. Он был озабочен другим: в недавно открытой чайной на дальнем, в сторону океанского берега, конце поселка за последнее время были отмечены три драки среди недавно прибывших рабочих-строителей. А сегодня у строителей получка. Стало быть, наверняка, будут пьяные. Сержант нетерпеливо посмотрел на часы.

— Почему-то бригадмильцы задерживаются, — вслух выразил он свое опасение. — Через четверть часа начало дежурства.

— Погода такая, сержант, — ответил дежурный. — Можно извинить опоздание.

И опять промолчал сержант. За годы военной службы твердо усвоил командир орудия — сержант Волощук, что нигде и никогда на службе нельзя извинять задержек. Тем более в такой важной службе, как милицейская. Демобилизовавшись, Волощук не уехал домой, а, к немалому удивлению своих сослуживцев по батарее, перенес свой немудрящий солдатский скарб в комнатку Клавы Дороховой — крупнотелой и рассудительной фрезеровщицы механического цеха, — исчез сам, а через неделю появился на батарее в новой, с иголочки, милицейской форме.

Немного смущаясь скрипа своих мундирных ремней и блеска веселых глаз замполита, сержант пригласил своих бывших командиров на свадьбу.

— Как, нельзя отказать сержанту? — лукаво глянул замполит на своего командира.

— Попробуй, откажи. Ведь он теперь хозяин поселка, а там у меня жена и двое пацанов.

Лицо командира посерьезнело.

— Жаль, конечно, сержант, что не остались на сверхсрочную. Вам видней. Это — тоже правильное решение, — притронулся он к малиновому погону сержанта. — Раньше вы охраняли небо над поселком, а теперь — сам поселок, «изнутри». И та и другая служба — для народа. Хвалю и поздравляю. Спасибо за приглашение. Конечно, мы приедем, — тоном, не допускающим возражений, добавил командир, серьезно посмотрев на своего заместителя…

— Хорошие люди, — тепло подумал сержант. Почему-то вот здесь, в небольшой теплой дежурной комнате об этом думалось особенно приятно.

Дежурный аккуратно промокнул написанное и откинулся на спинку стула.

— Пожалуй, не придут ваши помощники, сержант. А уже время идти по маршруту. Придется вам одному шагать.

Волощук поднялся, привычно одернул тужурку и начал натягивать плащ. В коридоре зашумели. Он поспешно открыл дверь.

— Входите, неразлучные, — с удовольствием оглядывая своих друзей, пригласил он.

Парни отряхнулись, смущенно поглядывая на лужи на полу. Потом один, повыше ростом, с малиновым румянцем во всю щеку, по-военному доложил:

— Задержались на комсомольском собрании, товарищ младший лейтенант.

— Отдыхайте, товарищ Чугай, — разрешил дежурный.

— Сегодня собрание было бурным, — продолжал Чугай. — Выгоняли из комсомола того, помните, сержант, который разбил третьего дня стекло в аптеке и ударил женщину.

— Исключили, значит, — поправил его сержант.

— Нет, выгнали, — подтвердил слова товарища второй парень, котельщик Кондаков — невысокий белобрысый крепыш с непомерно широкими плечами и усеянным разнокалиберными веснушками круглым лицом. — Не исключили, а выгнали. Да и то жалко — раньше долго возились. В решении постановили просить милицию быстрее расследовать дело об этом хулигане.

— Он ведь, кажется, в одном цеху с вами работал. Так-таки ничего раньше нельзя было сделать? — с сомнением протянул сержант. — Ну, а где же ваш третий товарищ? — искоса посмотрел он на Кондакова.

Веснушки на лице молодого котельщика стали почти черными от смущения. Выручая товарища, на вопрос сержанта ответил Чугай.

— Мы сообща решили, что в такую погоду без нее управимся.

— Это разумно. Мужское решение, — согласился Волощук. — Идемте, товарищи.

Натянув поглубже капюшоны плащей, патрульные вышли.

Улицы были пустынны. Изредка попадались в пути темные фигуры спешащих домой людей. Стаями сверкающих мошек летали почти параллельно земле брызги дождя под светом уличных фонарей. Блестел свежий асфальт. Издалека, с востока, доносился рев разбуженного штормом океана.

Сильно потянув на себя непослушную дверь, сержант вошел в чайную. За ним последовали бригадмильцы. Ярко освещенное помещение чайной было наполнено табачным дымом, стуком ножей и вилок и разноголосым человеческим гомоном. К сержанту тотчас же подошла нескладная высокая девица-официантка с обиженным лицом.

— Вот там, товарищ милиционер, пьяный сидит. Ругается и нахальничает. Сладу нет. Пойдемте, — потянула она Волощука.

Увидев подходящего и нему сержанта, грузный человек с багровой от водки физиономией, шатаясь, встал навстречу сержанту, чуть не опрокинув бутылку на столе.

— А, советская власть пришла. — Непослушный язык заплетался. — Не слушай эту бабу, начальник. Она же ничего не понимает, — кивнул он на официантку и неверной рукой, расплескивая, начал наливать водку в стакан. — Выпей, начальник, за меня и скорый отъезд.

В воздухе повисла циничная грубая брань. От соседних столиков возмущенно поднялись двое. — Если вы его сейчас не уберете, товарищ сержант, мы с ним сами разделаемся!

Волощук предостерегающе поднял руку.

— Не беспокойтесь, граждане, с этим-то мы сами справимся. Гражданин, прошу следовать со мной, — приказал он пьянице.

— Меня, рабочего человека? Ты, сопляк? Да я вас…

Волощук невозмутимо окинул взглядом зал. «Выталкивать этого типа — без борьбы не обойдешься. Да и тащить в отделение далековато».

— Успокойтесь, — строго сказал он красномордому. — Кондаков, сбегайте в аптеку и позвоните в отделение, пусть присылают дежурную машину. Мы здесь пока вдвоем справимся, — шепотом обратился он к бригадмильцу.

Кондаков осторожно затворил за собой дверь чайной и на секунду зажмурился, пока глаза не привыкли к полумраку окраины поселка. Затем, разбрызгивая лужи, юноша побежал к крайнему дому, над подъездом которого матово светлел шар с надписью «Аптека». Дом с аптекой был крайним в этом конце поселка. От него в сторону океана, почти до самых прибрежных скал, протянулось обширное безлесное плато, на котором трактора-канавокопатели уже вычертили, как на огромном плацу, контуры будущих новых кварталов поселка. Оттуда сейчас свирепо дул ветер с дождем и немолчно рокотал прибой.

Выйдя из аптеки и натягивая капюшон плаща, юноша прислушался. Ему почудилось, что в однотонный шум ветра и прибоя вкрался какой-то посторонний звук. Он сошел с крыльца и стал в тени у стены аптеки. В самом деле, оттуда, со стороны моря, уже явственно слышались чьи-то чавкающие по грязи шаги. Вот до него донесся сдержанный кашель простуженного человека.

«Кто бы это мог быть? — подумал юноша. — Интересно. Подожду», — решил он.

Ждать пришлось недолго. Через несколько минут ветер вытолкнул из густого мрака серую человеческую фигуру. Путник был одет в ватную телогрейку и поношенную солдатскую шапку. На ногах у него были высокие резиновые сапоги. Шел он неторопливо, слегка откинув корпус назад, будто ему трудно было держаться на ногах под порывами ветра. На границе светлого круга от аптечного фонаря путник на миг повернул лицо к свету, и Кондаков увидел болезненно-бледный правильный овал лица с провалами под скулами, аккуратно подстриженные пшеничные усы и тонкие бескровные губы. Затем прохожий так же неторопливо и равнодушно зашагал дальше.

Юноша посмотрел ему вслед, сделал два шага в сторону ушедшего и остановился. Было что-то странное, неправильное в этом человеке. Но вот что́ — Кондаков не мог сообразить. Машинально он пересек улицу и подошел к чайной.

Нет, положительно было в этом случайно встреченном человеке нечто, заставлявшее насторожиться и думать. Взявшись за ручку двери и уже потянув ее на себя, бригадмилец случайно посмотрел на рукав плаща.

«Да, да! Вот оно что! — молнией мелькнула догадка. — Одежда! У незнакомца передняя сторона телогрейки и брюк была серой, значит сухой, а со спины одежда была черной, совершенно мокрой. Значит, он вышел откуда-то и шел только спиной к дождю и ветру, спиной к океану. Но ведь в той стороне нет ни одного дома, сарая или хотя бы навеса. Да и дождь хлещет уже сколько времени. А на голенищах сапог прилипли стебельки прошлогодней травы…»

Бригадмилец решительно повернулся и бросился вдогонку за ушедшим.

«Только бы он не свернул куда-нибудь», — думал юноша, совершенно еще не представляя, как он подойдет к этому человеку и что ему скажет. Чем дальше шел Кондаков, тем нерешительней становился.

«В самом деле, вот я подошел к человеку и начинаю его спрашивать: кто он и откуда идет? Да порядочный человек скажет, чтобы я не совал нос не в свои дела. Это еще хорошо. Другой просто пошлет подальше… И как назло — ни одного прохожего. Он знал большинство жителей поселка, во всяком случае в лицо. Попадись сейчас на пути знакомый житель поселка, он бы никогда не отказался помочь бригадмильцу. Никого нет…»

Увлеченный своими мыслями, Кондаков не заметил,, как совсем рядом, слева, выросли яркие фонари над широкими воротами автобазы. Незнакомец уже пересек освещенное место и продолжал идти прямо.

«Идет в Северогорск. Но откуда? — эта мысль вновь придала юноше решимость. — В проходной автобазы есть сторож. Закричать ему? Спугнешь этого человека».

Кондаков замедлил шаги и как ни в чем не бывало вразвалку подошел к дверям проходной. Телефон не работал. Целая вечность ушла на то, чтобы втолковать заспанному старику-сторожу, что именно ему нужно. Сторож спросонья ничего не понимал и уже начинал сердито поглядывать на бригадмильца.

— Ходят разные… Ты, милок, выпил — иди спать. А еще повязку нацепил.

— В общем, вот что, дед, — потерял терпение котельщик, — придется писать рапорт, как ты несешь вахту. А тебя прошу по-хорошему: если кто будет спрашивать обо мне, то скажи — пошел за одним подозрительным человеком в сторону Северогорска. Запомни фамилию на всякий случай: Кондаков. И постарайся не спать больше, — весело заключил бригадмилец. — Сейчас здесь будет участковый, — пригрозил он деду и, сопровождаемый отнюдь не благожелательными напутствиями рассерженного старика, выскочил из будки.

Бригадмилец явно переоценил свои силы. Если бы он был более осторожным, то увидел бы, что незнакомец, за которым он шел, остановился и, прислонившись к забору, внимательно следил за ним.

Путник понял, что его преследуют. Он огляделся. По обе стороны шоссе тянулись высокие дощатые заборы. Слева доносился шум моторов и визг пил.

«Так… Это лесопильный завод. А откуда же взялся этот забор справа?» — мысленно рассуждал он, силясь припомнить малейшие детали плана поселка, не однажды виденного им.

«Значит, это был устаревший план, хотя человек, давший ему этот план, утверждал, что он откорректирован по «последним данным». Попытаться пробраться за этот забор — рискованно. А вдруг там какая-нибудь воинская часть? Надо идти вперед», — решил он и прибавил шаг. Забор тянулся нескончаемо долго.

«Интересно, следует ли за мной этот человек, который вошел в проходную автобазы?»

Путник замедлил шаг. Сзади явственно слышались шаги. Потом впереди него посветлела стена какого-то дома, и на шоссе легла матовая белизна света фар догонявшей его автомашины.

«Удача. Идет машина. Есть предлог оглянуться, — путник оглянулся и увидел позади себя четко обрисованный светом силуэт невысокого коренастого человека. По широким плечам и острому углу капюшона догадался: — Тот самый. Ну, что же. Он один. Тем хуже для него…»

Поселок кончился. Теперь эти двое шли один за другим на расстоянии около пяти метров. Кондаков прибавил шаг и поравнялся с человеком в ватнике.

— В Северогорск, товарищ? — спросил бригадмилец.

— Как будто дальше города и идти некуда. Самый край земли, — пошутил человек в ватнике. «А голос-то, голос, выдает тебя, дружок», — насмешливо подумал он. — Да, в город. Хороший хозяин собаку в такую погоду не выгонит. Да разве хочешь — надо. И что это у вас всегда такой клима́т …мать… перемать… — шутливо закончил он.

«Новенький здесь, — решил бригадмилец. — А что если я ошибся? За дурною головою и ногам нема покою»…

— Видишь, — доверительно продолжал человек в ватнике, словно не рассчитывая на ответ юноши, — только недавно приехал и сразу же простыл. А нынче жену иду встречать. Теплоход вот-вот подойдет. Беспокоюсь здорово. В такую погоду и в море… Раскиснет баба, небо с овчинку покажется. Температура, а идти надо. Не женись рано, парень, хлопот не оберешься, — невесело усмехнулся он.

«И чего я пристал к человеку. Может, он к морю ходил, беспокоился о жене»… — обругал себя бригадмилец.

Незнакомец натруженно, сильно закашлялся. И сразу же встало прежнее подозрение.

— Почему же вам не дали машину? У нас всегда выделяют. Сам видал, — настороженно спросил Кондаков и закусил губу. «Вот уж дурак. Разве таким тоном спрашивают в разговоре от нечего делать?»

— Так то у вас, — зло ответил человек в ватнике. — Ты где работаешь?

— На верфи.

— Вот видишь. А я строитель-каменщик. Мы народ сезонный. С нами не церемонятся…

Юноше хотелось возразить спутнику, разубедить этого человека, спорить с ним. Ведь он, Кондаков, давний житель поселка, не раз видел, как встречают приезжающие к строителям семьи. Но вместо ответа юноша только протянул: — Да… — И сейчас же ему вспомнилось унылое безлесное, покрытое щебнем и кое-где вязкой глиной плато за поселком и этот человек, шагающий оттуда. Шагающий ниоткуда.

— Эко дорога петляет, — переменил разговор человек в ватнике. — Напрямки, небось, не больше пяти, а так и все восемь километров. Хоть бы машина была попутная. Постой, постой. Кажется, идет.

Ветер донес еще негромкий рокот мотора. Потом из-за дальнего поворота позади вынырнули два широких веера света — их настигала автомашина. При этом свете человек в ватнике ясно увидел мокрую от дождя темно-красную повязку на рукаве юноши. Решение пришло сразу.

— Здесь мы ее не остановим, — вслух подумал человек в ватнике. — Давай пройдем за поворот. Там она будет сбавлять ход. У меня есть фонарик. Пообещаем на чекушку. Авось подвезет. А, черт! — споткнулся он о придорожный камень.

Рокот машины становился все ближе.

— Бежим! — предложил человек в ватнике, и в ту же секунду его рука коротко поднялась и опустилась. Страшный, ломающий кости удар обрушился на голову бригадмильца. Человек в ватнике подтащил неподвижное тело к обочине и поволок его в кусты. Перебежал шоссе и, ломая ветки кустарника, побежал вверх по склону. Переждал, когда машина прошла. Затем вышел на шоссе и неторопливо пошел в сторону Северогорска.

Над Северогорском по-прежнему бушевал тайфун. Косые плети проливного дождя безжалостно секли лица редких ночных прохожих, заставляли идти быстрее. Низко летящие тучи цеплялись за крыши домов, взбежавших за последние годы далеко вверх по склонам сопок, у подножья которых раскинулся город. Порывистый злой ветер бешено раскачивал фонари вдоль Озерновской косы. Казалось чудом, как хрупкие стеклянные баллоны выдерживают такой натиск дождя и ветра. На Раздельном озере, отгороженном от залива узкой дамбой, толпились короткие и крутые, с белыми гребешками волны.

Человек, шедший со стороны Промышленного поселка, остановился, глубже втянул шею в короткий воротник насквозь промокшей телогрейки и зашагал, разбрызгивая лужи высокими резиновыми сапогами, туда, где домики почти вплотную притиснулись к берегу озера. Отсчитав шестой дом справа от дороги, он поднялся по глинистой, скользкой стежке, отдышался, нащупал щеколду калитки и вошел в казавшийся вымершим дворик. Постучал в дверь отрывисто, часто и опять отрывисто. Стук гулко отозвался внутри дома. Пришелец огляделся. Стоявшая у двери лопата и метла на длинной ручке указали: дом обитаем. Он постучал вторично. Молчание. Человек в промокшем ватнике сошел с крыльца и приник к занавешенному окну. Сквозь узкую щель между занавеской и боковиной рамы заметил полоску света, куснул нижнюю губу и нетерпеливо застучал в окно: отрывисто, часто и отрывисто. Дверь отворилась.

— Вам кого? — хрипловато, будто спросонья, осведомился хозяин с порога.

— Лисовского, — ответил человек в ватнике и сунул правую руку в карман брюк.

— А в чем дело? Я Лисовский, — по-прежнему загораживая дверь, неприметно оглядев двор и улицу, сказал хозяин.

— Я с шестьсот семьдесят девятого сейнера. Из Жировой. От Никифорова.

— Входите, — посторонился хозяин, но гость не спешил воспользоваться приглашением. Он даже отступил на шаг, продолжая держать руку в кармане.

— Понимаю… — Хозяин сошел с крыльца и придвинулся к пришельцу. — Значит, от механика Никифорова, Кузьмы Даниловича?

— Отвыкли или забыли отзыв? — Гость смело прошел в дверь. Лязгнули запоры. Здесь берегли себя. От людей. Хозяин распахнул дверь в комнату. На гостя пахнуло уютным, насиженным теплом. Он с удовольствием потер руки и начал стаскивать ватную куртку. У его ног сразу образовалась лужа.

— Я наслежу у вас.

— Ничего, такие следы легко уничтожить, — заметил хозяин и неожиданно скомандовал: — Правую руку вверх!

Ничуть не удивившись, гость выполнил приказание. Хозяин бесцеремонно повернул его боком к лампе и осмотрел выбритую подмышечную впадину. «Всё правильно, — удовлетворенно подумал он, заметив уже зажившую крестообразную царапину в подмышке. — Последняя проверка…»

— Одевайтесь, — приказал хозяин и подал гостю сухую одежду.

Пока шло переодевание, оба молчали.

— Ну, как погодка?

— Мерзкая погодка, что и говорить. — Хозяин положил пистолет на край стола. Гость усмехнулся.

— Однако вы внимательны к гостям. Это — что? Осторожность или привычка?

Хозяин повернулся к нему.

— А вы сами не забыли схватиться за свою игрушку, увидев меня. — Он сделал старомодный радушный жест. — Прошу садиться. Это, если хотите, привычка. К осторожности…

Абажур лампы прятал лицо хозяина. Гость недовольно покосился на лампу.

— А у вас, милый мой, это больше, чем осторожность. — Хозяин внимательно смотрел в бледное, с тонкими правильными чертами и коротко подстриженными светлыми усиками лицо гостя, отметил слегка припухшие веки и тени усталости под скулами. — Тяжело досталась поездочка?

Гость встал и остановился перед хозяином, раскачиваясь на носках.

— А что? Путевочку в санаторий приготовили? Смотрите, мне полагается. — Он недобро улыбнулся в лицо хозяину. — Пришлось кончить одного.

Он достал из кармана массивный никелированный кастет и хвастливо подбросил его на ладони.

— Прекрасное оружие. Бесшумное и безотказное. В умелой руке, конечно. Так что я в своем роде ударник. А вы — хозяин. Так премируйте. Ведь это здесь, у вас, практикуется.

Хозяин провел по лысине длинной темной ладонью.

— Вообще — да. А у меня — нет. Здесь — это пока еще не у меня. И зарубите себе на носу, молодой человек. Здесь легко можно получить путевку. В дом отдыха. Прекрасные условия: четыре стены, тишина, надежная охрана и небо в крупную клетку… А вот вы сами проговорились своим «здесь». Значит, вы оттуда? — кивнул он подбородком на окно. Гость согласился.

— Выговор чистый. Долго учились?

Гость пожал плечами.

— Разговор выходит за рамки служебного. Впрочем, я не отвечаю за последствия. Вы первый затеяли его. Меня не упрекнут в болтливости. Но ответить могу. Язык знал с детства. Потом начал было уже забывать. Помогли три с половиной года плена. Практика богатая… — Он заглянул в темную спальню, неприметно зевнул. — Лисовский… Лисовский… Надо полагать, это не единственная ваша фамилия?

— Здесь задаю вопросы я. А вы отвечаете. — Лисовский встал и подошел к гостю. Высокий и костлявый, он был на голову выше широкоплечего пришельца. — Вам это надо знать. Впрочем, это извинительно. Вы устали, наверное, не знаю уж как величать вас по имени-отчеству.

— Николай Петрович Пряхин.

— Неглупо. Ничто — даже имя и фамилия — не должно бросаться в глаза и резать уши. Русские люди не те стали, что в светлой памяти мои времена. Да, не те. Они научились делать такое, что вашим там и не снится. И думать. Да так, что один неосторожный шаг… Я не ошибусь, сказав: едва ли он кончится благополучно. Впрочем, что же это я? Вас покормить надо. Нотации — плохая пища для «ударника».

Он полез в духовку. Вкусно запахло жареным мясом. Пряхин голодными глазами следил за хозяином. Тот перехватил его взгляд и ухмыльнулся.

— Отведайте, сам готовил. Живу, как видите, бобылем. Раз в неделю соседка моет полы. — Старик поколебался, достал из шкафа бутылку водки и две стопки. — Выпьете с ветерка?

Гость кивнул.

— Сегодня о деле говорить не будем. Я не расположен, да и время терпит. — Лисовский залпом выпил стопку и шумно втянул воздух ноздрями пористого носа. Поглядел из-под кустистых, с прозеленью, бровей.

— Знаете, соскучился я по настоящему интеллигентному собеседнику, с которым не надо следить за каждым словом и опасаться, что сболтнешь невпопад. Поэтому прошу не думать, что я выпытываю у вас личные или служебные тайны. Этот частный разговор останется между нами. — Он скупо улыбнулся. — Пока вы мне нравитесь. Есть в вас эдакое… — Лисовский щелкнул пальцами.

— Идейность проглядывает? — усмехнулся гость.

— Нет, Николай Петрович, или как там вас еще зовут. Какая уж у нас идейность. Бесконечная, неутолимая злоба, ненависть… Русский язык богат. Синонимов можно подобрать много. Вы человек свой, поймете. Молчать иногда трудно… Вот слушайте. Перед первой мировой учился я в Петербурге, в Технологическом. А здесь — на счастье или несчастье — окочурился мой папаша. Первой гильдии купец и рыбопромышленник. Гремело его имя в этих краях. Великий блудник был папаша. Ни одной девки или смазливой бабенки на промыслах не пропускал. Туземками тоже не брезговал. Позже я узнал: доставили ему какую-то девчонку-туземку в его здешнюю резиденцию. А тут, смотри, жених и еще какой-то русский парень явились: отдай, дескать. Папаша приказал принять их в плети. Туземца уже забивать начали, свалился. А русский парень подскочил к отцу и всадил ему охотничий нож по рукоять в брюхо. Так и стал я богатым наследником. Быстро узнали. Начали увиваться около меня разные. Познакомили с видными столичными людьми. Был среди них такой писака Аркадий Аверченко — лизоблюд и остряк. Удрал от революции за границу. Как, собственно, удрали и вы. Впрочем, не вы, а ваш батюшка…

Гость смотрел на хозяина в упор. Его раздражали эти бесконечные вводные слова. «А умная бестия. Интересно, кому он еще служит?» — думал он.

— …Так вот, уже в советское время мне попалась его книжонка, бог весть какими путями перешедшая государственный рубеж. Об этой книжонке писал Ленин. Все в ней было правдиво… И мерзко. Называлась она «Осколки разбитого вдребезги»… Так-то, батенька…

Лисовский резко поднялся. Тяжелая рука задела стопку, стаканчик подкатился к краю стола, упал и разлетелся на полу, коротко и жалобно звякнув. Уродливая тень на стене выпустила черный отросток, он вытянулся в сторону окна и замер.

— Никогда не следует забываться, — пробормотал старик… Пряхин сидел, уставившись в корку хлеба на столе, и ковырял вилкой скатерть.

— Так вот, батенька, мы с вами и есть эти «осколки разбитого вдребезги»… — Он погрозил пальцем в окно кому-то невидимому. — Пусть не забывают: и осколки могут сделать очень больно. От них можно тяжело захромать! — Лисовский рассмеялся и грузно плюхнулся на стул. Нога в грубом сапоге с хрустом давила осколки стекла. Старые часы в темном облупившемся футляре хрипло пробили два раза. — Ложитесь спать, — приказал хозяин.

Когда Лисовский разбудил Пряхина, тот сначала непонимающе уставился на хозяина, потом наморщил лоб и быстро вскочил. В небольшое, заставленное горшками с геранью окно брезжило туманное утро. После завтрака Лисовский сказал:

— Хватит лирики. Вчерашний разговор считаем приснившимся нам обоим. Теперь поговорим о деле. На какое амплуа вы подготовлены?

— На разные… Нищего, например, — ответил Пряхин.

Мгновение — и его будто подменили. Перед Лисовским сидел убитый горем пожилой человек.

— Хм… Сделано талантливо. Замысел бездарный. Эти тупицы ничему не научились. Фигура явно из немецкого арсенала. Нищий… — презрительно фыркнул Лисовский. — Неужели они не догадываются, что нищим здесь делать нечего. Идиоты. Вот уж, действительно, кого бог хочет покарать, того он лишает разума. А мы им служим. Да понимают ли они, что нищий будет здесь самой приметной фигурой, на которую все обратят внимание? А в первую очередь — милиция. Нет, нет! Только таким, который ничем бы не отличался от здешних людей. Рыбак, строитель, грузчик, рабочий-засольщик, охотник, счетовод, продавец в магазине, пригородный колхозник — вот кем вы должны стать. Таких теперь стало много. В их массе вас не будет видно. Это люди труда, а к ним здесь доверие большое. Покажите руки. — Он внимательно оглядел руки Пряхина. — Ничего, сойдет. Особенно немытые. Вид у вас подходящий. Лицо вот тонкое. Впрочем, это ничего. Разный люд попадается в здешних краях. Усы можете пока оставить. В случае нужды сбреете. Сегодня вечером я познакомлю вас с номером девяносто девять. Это талантливая фигура. Сами убедитесь. Имя добыто убийством. Все концы спрятаны. Злости — полный короб. Принципов, с моей точки зрения, никаких. У вас общая задача. Надо проникнуть в район Скалистого мыса. Способов не указываю. Подойдет все. Надо убить кого-нибудь и устроиться на освободившееся место — убивайте. Надо жениться на ком-нибудь — женитесь. Словом, делайте все. А девяносто девятый — вообще национальности наших хозяев. Вы не связаны законами этой страны. Заодно сообщаю: успех сулит многое. Правда, я не посвящен в детали, но имею информацию: в этом заинтересованы могущественные лица. И цена этому — богатство, обеспеченная жизнь. То, что отняли у меня и чего никогда не было у вас. Это не путевочка в санаторий, которую вы просили вчера. Вы прошли годичный курс. Не меня вам слушать и не мне вам говорить. Однако считаю своим долгом напомнить еще раз: здесь не так-то просто найти таких, которых бы прельстили деньги. Разве что какой-нибудь пропойца или вконец запутавшийся с женщинами тип поймается на это. Обращайте внимание на молодежь. Молодость мыслит прямолинейно. У молодого легче вызвать сочувствие, разжалобить его слезливой историей. Молодые легче увлекаются, а значит, и легче запутываются. У них не такие зоркие глаза, как у зрелых людей. Их легче обмануть. Не забывайте этого. Но помните и другое: молодежь в этой стране берегут, и она совсем не похожа на знакомую вам молодежь Соединенных территорий. Будьте осторожны.

Федора провожали на военную службу в позапрошлом году. На вокзале отец, держа рослого сына за плечи, привлек его к себе и поцеловал в чистый высокий лоб. Федор неловко согнулся и, уткнувшись лицом в отцовские медали, неожиданно почувствовал себя совсем маленьким мальчишкой, не всегда послушным, не всегда аккуратным и внимательным к родным… А вот теперь он уезжает. В эту минуту совсем забылось, что он давно уже взрослый парень, что рядом ожидает своей минуты черноглазая Нина… Федор не мог оторвать лица от отцовской груди. Почему-то повлажнели глаза, и юноша почувствовал: вот сейчас он зашмыгает носом.

А отец все гладил его заранее остриженную по-солдатски голову.

— Будет, Федя. — Решительно, незнакомым суровым голосом оборвал всхлипывающую мать и немного торжественно сказал: — Сынок, помни: мой брат и твой тезка Федор Иванкевич погиб, защищая родную Беларусь. Твой отец потерял ногу, очищая Севастополь от фашистов. Ты еще мало знаешь жизнь, сынок, хотя и видел горе в раннем детстве. Военная служба — это большая школа. Особенно морская. Помнишь севастопольцев? Служи честно. Прислушивайся к советам старших. Услышишь умное слово или совет — запоминай. Это будет твой капитал. Ему цены нет… Присматривайся ко всему, все примечай. Словом, живи с открытыми глазами. Служи так, чтобы никто не сказал мне: матрос Федор Иванкевич плохо служит, не по присяге.

Одноногий колхозный пасечник гордился, что сына призвали на флот. Федя рос подвижным, крепким, немного шаловливым мальчуганом. Отец побаивался: как бы эта шаловливость не привела к неприятностям на военной службе.

Протяжно прогудев, унес паровоз состав от маленькой станции, окруженной березами. Сутки, другие, третьи отстукивали колеса километры. Пятые, шестые, седьмые… Потянулись нескончаемые сибирские просторы. На станциях и полустанках, во многих местах прямо у путей толпились палатки, дымили походные кухни. Мелькали молодые загорелые лица. Призывники угадывали по особенностям одежды — из какого района Родины пришли в Сибирь их сверстники, на целину. А поезд все шел вперед, и каждый следующий день не был похож на предыдущий. Пронеслись тоннели Прибайкалья, и вот уже, властно удерживая эшелон у своего берега, долго сопровождала молодежь красавица-Шилка.

Федору казалось, что именно вот здесь много лет назад шел, пробираясь сквозь чащу к Байкалу, с израненными ногами, котомкой за плечами и ненавистью в Сердце молодой беглец-каторжник. Шел, чтобы обрушить всю силу своего гнева на прогнивший строй, превративший эту благословенную для земледельца землю в огромную каторгу.

…Песенная земля. Широкий, как море, Амур. Плодородные степи Приморья. И вот уже справа заискрилось, зарябило море. Остаток пути от Угольной призывники больше не отрывали от него глаз. Федор, да и многие другие ребята в эшелоне никогда не видели моря. Раньше оно мерещилось им во сне, улыбалось или грозно ревело со страниц книг и заставляло биться мальчишечьи сердца при виде матроса-отпускника, небрежной походкой, вразвалку, идущего по улице. Ведь они не знали, что так матросы ходят только в отпуску! Не знали они и того, что перед ними был всего-навсего Амурский залив, мало посещаемый боевыми кораблями. Что за беда. Они были уже в плену у моря…

Опасения Иванкевича-старшего были напрасными. С первых же дней службы в школе учебного отряда на Зеленом острове Федор и его сверстники попали в твердые, умелые руки, не отпускавшие их в течение всего, до отказа уплотненного дня. Такие приучат к порядку!

Природную живость парня подметили командиры. Как-то в бане старшина смены оценивающим взглядом пробежал по крепко сбитой фигуре молодого колхозника и заметил:

— Вам бы неплохо заниматься боксом, Иванкевич. Уверен, у вас получится. — Старшина сам имел второй спортивный разряд и был большим энтузиастом бокса. Федор неопределенно согласился со старшиной. Он никогда не видел ни тренировок, ни состязаний по боксу. В ближайшее воскресенье старшина повел молодого матроса в спортзал отряда. Так началось Федино увлечение боксом. Оно не помешало юноше успешно окончить курс обучения в школе.

К большой радости молодой матрос получил назначение на сторожевой корабль «Шквал», только что спущенный со стапелей Молодежного города. Было чему радоваться: корабль представлял собой последнее достижение отечественной техники. Жаль только — его дружок по смене, Алеша Перевозчиков, был назначен в береговую часть. А они так хотели продолжать службу вместе до конца. У Алеши не было родных, и друзья, иногда вспоминая прошедшую жизнь, так и рассчитывали: кончим службу, поедем к старикам Федора, а оттуда, прихватив сестренку, махнем куда-нибудь в Сибирь или на Север, на стройки. Застенчивый Алеша был в учебе способней Федора, но общительный Иванкевич казался значительно опытней своего друга, не умевшего иногда разбираться в простых житейских делах.

В короткой военной биографии матроса Иванкевича была одна запятая, которую он с удовольствием забыл бы, если бы о ней не вспоминали другие, — и гораздо чаще, чем ему хотелось. Случилось это во время первого их увольнения в город. Побродив по широким ровным проспектам, вдосталь наглазевшись на витрины магазинов и — что греха таить — на прохожих девчат, молодые матросы отправились на берег реки. С обрыва хорошо был виден завод, где стояли их корабли. Пробыв уже целую неделю на корабле, каждый из юношей в душе считал себя испытанным моряком, для которого корабль — дом родной. А разве спутаешь свой дом с чужим? И вот, глядя на красавцев-сторожевиков, выстроившихся в одну шеренгу у стенки, он начал спорить с Рубеном Айвазяном, учеником-гидроакустиком с «Вихря». Сторожевики стояли тесно прижавшись друг к другу и казались удивительно одинаковыми. Да так оно и было.

— Вон твой «Шквал», — сказал Айвазян.

— Где, где? — осведомился Федор. — Ничего подобного. Это «Гроза».

— Вот тебе раз! «Гроза» стоит между «Бураном» и «Штормом», — возразил Айвазян. — Ты уже столько пробыл на корабле и ничего не запомнил…

Справедливости ради надо заметить, что сначала Айвазян хотел сказать: «Целую неделю пробыл», но, покосившись на неопределенных лет даму, с интересом слушавшую их спор, счел неудобным показывать, что они оба молодые матросы. Федор открыл рот и начал было перечисление названий кораблей, когда сзади друзья услышали строгий голос:

— Товарищи матросы, прошу следовать за мной.

Это был лейтенант Тобоев, командир боевой части со «Шквала». На рукаве офицерского кителя краснела повязка начальника комендантского патруля. Смуглая кожа лейтенанта почернела от гнева. Когда Айвазян заикнулся, чтобы осведомиться: почему они должны следовать в комендатуру, офицер сказал:

— Никаких разговоров. Потом поймете.

…Потом Федор действительно понял. На открытом комсомольском собрании замполит говорил:

— …Можете ли вы, комсомолец Иванкевич, поручиться, что женщина, которая внимательно слушала ваш безрассудный спор, — не агент иностранной разведки? Вы забыли важнейшее правило воина: сошел с корабля, вышел за пределы части — рот на замок. Никто не должен знать: где, кем и как вы служите, что делаете. Мы на границе. А в присяге сказано: «Я клянусь быть бдительным!»…

Да, против этого ничего не скажешь. Мало того, он получил комсомольское взыскание. Целый год прошел, пока сняли…

А вот сегодня он идет в наряд в составе комендантского патруля. Начальником патруля у них лейтенант Тобоев. Интересное совпадение.

После инструктажа у дежурного адъютанта патрульные неторопливо двинулись по своему маршруту. День выдался погожий. Тайфун пробушевал и улетел на север, к проливу. Солнце ярко светило с неба, из каждой лужицы, с умытых дождем глянцевитых листьев. Радуясь хорошей погоде, люди оделись в яркие светлые одежды, отчего весь Северогорск показался матросу еще наряднее и милее.

В маршрут патруля входил район городского рынка. Там матросов встретила грязь, сутолока, кое-где — разухабистые пьяные голоса. Тобоев хлопнул себя по карману.

— Папиросы кончились. — Он вошел в ближайшую закусочную. Матросы остановились у входа. Федора охватил спертый воздух неопрятного помещения. После пребывания на солнечных улицах низкий зал закусочной казался особенно мрачным. Сквозь слоистый табачный дым, неподвижно висевший в воздухе, еле угадывались фигуры посетителей за столами. У крайнего столика сидели двое. Один — с отросшими, казавшимися смазанными жиром волосами и явственно проступающей на макушке плешью — сидел спиной к Федору. У него были мясистые опущенные плечи. Сидел он ссутулившись, охватив опухшими пальцами грязный пустой стакан. Косицы неподстриженных волос спадали на воротник изрядно потертого пиджака. Второй сидел рядом, по-приятельски наклонившись к первому. У этого на голове — низко надвинутая на лоб старая шапка-ушанка. На плечах серая телогрейка внакидку. Лицо бледное: то ли от пьянства, то ли после тяжелой болезни. Над узкими губами аккуратно подстриженные пшеничные усики. Обняв собутыльника за плечи, усатый негромко говорил:

— Ты мне брось говорить о трудностях жизни на маяке. Знаю, дорогуша. Сам с пятнадцати лет горблю. Считай, из тридцати пяти лет полных пятнадцать проработал на маяках да пять — в армии. Ты механик, а я ацетиленщик. Работа одна. Сейчас уволился, поругался с начальником. Такая сволочь попалась. Ты на Гремучем служил?

— Нет, я со Скалистого, — ответила плешь.

— Ну, а я севернее. С мыса Гремучего. Слыхал?

Плешь утвердительно мотнулась.

— Там у меня друг работал. Афонин. Может, знаешь?

— Так это же душа-человек! Эх, и попили мы с ним спирта! — Усатый принялся с увлечением описывать свои проделки с Афониным. Достал папиросу из пачки на столе, взял коробку спичек, сильно, от себя, ударил спичкой поперек терки. Выпустив клуб дыма, продолжал: — А то что ты вдовый — так это дело поправимое. Одному жить в грязи, всухомятку — это непорядок. Оклад у тебя классный, образование хорошее, человек ты не старый. Любая баба схватится за тебя. А этого добра здесь навалом.

— Ты скажешь… Это смотря за кого. Да и кому я нужен такой… — уныло прохрипела плешь.

— Точно говорю. У меня здесь много знакомых. Одна — приличная. С брачком, правда, разводная, где-то ребенок на материке есть, да и нашему брату привередничать не приходится…

Федору стал противен откровенный цинизм двух пьяниц. Увидев, что лейтенант возвращается, Федор дернул товарища за рукав и они вышли из закусочной. Яркий свет ослепил матроса. Он даже зажмурился от удовольствия. И сразу забыл о разговоре пьяниц.

— Хлопцы! «Лаг» подходит! — закричал, вбегая в кубрик, матрос Григорьев. На его круглом большегубом и курносом лице выражение совершеннейшего восторга.

— Почта, почта пришла. Живем!

— С почты и надо было начинать, — усмехнулся радист — старший матрос Перевозчиков, подняв от книги серьезное, с правильными тонкими чертами и внимательными черными глазами лицо. — Кому что: курице — просо, а Григорьеву — почта, — закончил он, отбросив со лба небрежным жестом волнистую, несколько длинней уставной, прядку черных волос.

— Не все же такие бирюки, как ты, — обидчиво поджал губы Григорьев.

— Неизвестно, что лучше. Переписываться с одним товарищем или с десятком заочниц. Влетит тебе, Петр, когда-нибудь за это любвеобилие, помяни мое слово. Ладно, ладно, не заводись. Шучу. Собирайтесь, товарищи, — обратился Перевозчиков к остальным матросам. — Надо помочь команде гидрографического судна, — приказал он. — Сейчас доложу начальнику поста.

Начальник поста, главстаршина сверхсрочной службы Штанько, уже две недели не вставал с постели. Его обязанности исполнял старший матрос Перевозчиков. Матросы с помощью самого больного после некоторых споров, обнаруживших весьма своеобразные знания медицины у большинства наиболее горячих спорщиков, определили болезнь своего начальника: ангина. Однако, несмотря на усиленное, хотя и поразительно однообразное лечение больного чудовищными порциями стрептоцида, главстаршина, которому стрептоцид уже начал мерещиться даже во сне, почему-то не выздоравливал. Перевозчиков, озабоченный болезнью главстаршииы, был обрадован появлению ГИСУ «Лаг». На корабле есть врач. А это значит: друг будет поставлен на ноги. Распорядившись передать по ультракоротковолновой связи о болезни начальника поста на корабль, Перевозчиков с группой матросов отправился на берег.

Пост «Скалистый» расположен над самым обрывом Скалистого мыса. На три четверти горизонта далеко внизу Великий океан. Вырубленные в камне ступеньки, вдоль которых протянут леер, ведут вниз, к неширокой площадке, на которой стоит ажурная металлическая тренога маяка. Неподалеку от нее прилепились к отвесной скале домики, в которых проживают начальник маяка, старшина первой статьи сверхсрочник Конкин и гражданский обслуживающий персонал маяка. Таков весь маленький гарнизон поста, едва насчитывающий два с половиной десятка советских граждан.

Скалистый мыс — приметная точка побережья — находится на большой морской дороге. Пока это только форпост. К югу и северу от него на добрых полтораста километров в каждую сторону нет человеческого жилья, а всю эту нетронутую человеком первозданную природу отгородил от остального мира неприступный гребень Восточного хребта. Пусть. Два месяца назад заезжий лектор-пропагандист из политотдела рассказал матросам о великом плане работ по освоению Дальнего Востока страны. Капитан-лейтенант говорил, и, казалось, от его слов раздвинулись стены небольшого кубрика на скале. На север поплыли атомные ледоколы, пошли в море целые флотилии логгеров и сейнеров, раздались мощные взрывы и взлетели в воздух отгораживающие побережье косматые, изгрызенные волнами рифы… Подошли и стали у берега огромные суда. С них сошли молодые, сильные и упорные ребята. Такие, как слушатели капитан-лейтенанта…

Потом, в свободное время, по вечерам, матросы спорили: сколько пройдет лет, пока на этом побережье вырастут рыбацкие поселки и, может быть, возникнет красавец-город. Самым азартным спорщиком был Алексей Перевозчиков. Ему было всего двадцать лет. А в таком возрасте все мы немного мечтатели… Сирота военных лет, воспитанный в одном из детских домов, эвакуированных в глухой таежный поселок Красноярского края, Алексей любил немного суровую, но богатую и полную неповторимой красоты природу Сибири. А попав на военную службу на флот и очутившись здесь, на Дальнем Востоке, юноша без достаточных знаний, но с пытливым умом, угадывал то общее, что роднило растительный и животный мир Сибири с нашим краем.

Нет более чутких и внимательных к тебе людей, чем те, с которыми ты делишь пищу, свои радости и сомнения… Матросы быстро подметили исследовательские наклонности Перевозчикова. Внимательно отнесся Штанько к новому подчиненному. У главстаршины были причины для этого: Перевозчиков показал себя отличным радистом — из таких, которые не только хорошо освоили то, чему их учили, но и каждодневно ищут новое в своей специальности. Главстаршина и сам был таким же беспокойным человеком. Он внимательно наблюдал за молодым матросом и с удовлетворением отметил: Алексей не только увлекался радиотехникой, но и с большим старанием привычного к труду человека исполнял все другие свои обязанности, которых очень много у матроса маленького подразделения. По собственному почину Алексей изучил специальность сигнальщика, и тогда главстаршина задумался, а потом решил… В результате при очередном приходе корабля на посту появился объемистый тюк: политотдел прислал полный комплект учебников и учебных пособий для старших классов средней школы.

Глядя на вспыхнувшее радостью лицо Алексея, Штанько улыбнулся и крутнул щегольское колечко черных усов. Матрос понял: этот подарок — дело рук главстаршины. Главстаршина и не подозревал, какой прочной нитью привязал он к себе этого вдумчивого, немного застенчивого матроса…

Штанько и сам мечтал об учебе. Размеренная, строго продуманная организация службы на посту вполне позволяла учиться. Сообща начальник и подчиненный налегли на тригонометрию. Получалось неплохо. Свободно шла история. Зато много хуже выходило с химией. Сколько раз Алексей проклинал свою тупость! Тогда главстаршина, которому химия тоже не давалась, принимался подбадривать молодого матроса… Вот, по секрету говоря, еще одна причина, почему оба друга так ждали прихода ГИСУ. Там есть врач, а каждый врач всегда немножко химик. Друзья рассчитывали на консультацию.

Когда Алексей спустился на узкий сейчас, во время прилива, покрытый крупной галькой берег, здесь уже собралось все свободное от службы население маленького гарнизона. Прибытие корабля, а с ним новых людей — это событие, которое обсуждается потом целый месяц. Матросы ожидали возвращения отпускников. С нетерпением следили за осторожно маневрирующей между рифами шестеркой, угадывая знакомые лица.

Первым выскочил прямо в воду невысокий, начинающий тучнеть капитан медицинской службы. Он посмотрел на матросов, толпившихся на берегу, и передал Перевозчикову сумку.

— Показывайте, товарищ старший матрос, где у вас здесь больной? — как к старому знакомому обратился он к Перевозчикову. Они вдвоем начали подниматься на пост. Алексей немного досадовал: приходится уходить, так и не увидев новых людей и не узнав новостей.

— Товарищ главстаршина, разрешите уволиться. Соскучился по прогулке.

— Сами пойдете?

— Никто больше не хочет. Мне бы часа на три-четыре.

— Смотрите, осторожнее. Не лазать по скалам, в чащу не забираться.

Главстаршина выписал увольнительную записку и вручил ее Алексею. Со стороны это могло показаться смешным: в совершенно безлюдной местности, где нет кино и танцевальных площадок, комендатуры и комендантских патрулей, выписывать увольнительную записку! Но Штанько полагал иначе: так требует устав, служба. Всегда нужно знать, когда человек возвратится в часть и где его искать. Мало ли для чего может потом понадобиться знать, где находился человек в определенное время!

Спустившись к берегу, молодой матрос неторопливо пошел на юг, перепрыгивая с камня на камень и поднимаясь на скалы там, где океан даже сейчас, при отливе, вплотную подходил к обрывистым берегам. Он любил эти прогулки: на каждом шагу встречаешь что-нибудь новое, совсем незнакомое тебе. Есть простор мысли: что это, откуда?.. А как радостно потом, порывшись в книгах, узнать, что твоя догадка подтвердилась.

После недельного шторма океан стих. На небе — ни облачка. Только кончился июль — пора великого цветения трав северной части нашего края. В это время, налившись соками тучной, нетронутой человеком земли, буйно вымахивают здесь невиданных на западе размеров шеломайники, лопухи, похожий на крупную рожь вейник, раскидывает свои полутораметровые узорчатые листья сладкая трава — пучка, везде пестреют большие разноцветные лесные фиалки. А выше по склонам сплошным ковром поднимаются альпийские луга, которым позавидовали бы горы Швейцарии и Тироля. Легкий ветерок с гор. Кажется, не ветер, а густые запахи земли текут к морю и вытесняют над берегом терпкие ароматы океана.

Алексей вышел на песчаный пляж бухточки, отгороженной от океана осклизлыми рифами, густо поросшими бурыми космами водорослей. На песке громоздились выброшенные сюда приливом и штормом валы начинающих увядать стеблей ламинарии — морской капусты. Среди путаницы длинных, глянцевитых ажурных листьев сновали маленькие прибрежные крабы, опасливо и недружелюбно посматривая на Алексея выдвинутыми из панцирей глазами, удивительно похожими на миниатюрные перископы. Ковырнув ботинком камень, матрос увидел, как из-под камня брызнула в разные стороны целая стая морских блох.

«К большой радости этих серьезных маленьких крабов», — подумал Алексей и засмеялся. Он с интересом смотрел, как похожие на креветок-чилимов морские блохи, разворачивая подобно пружинам свои тела, прыгали, суетливо разыскивая убежище. Когда последнее крошечное животное забилось под камень, Алексей поднял голову и остолбенел: прямо к нему, легко перепрыгивая с камня на камень, шла молодая и красивая женщина. Фигуру незнакомки плотно облегало простенькое зеленое, в белую горошину, платьице с короткими рукавами. Золотистые волосы схвачены зеленой густой сеткой. Искусные тонкие дуги рисованных бровей, слегка подкрашенные маленькие губы и по-детски округлый подбородок. Женщина, не раздумывая, подошла к матросу. Увидев настороженный взгляд Алексея, откровенно рассмеялась. Лукаво посмотрела на него васильковыми глазами, сказала:

— А я вас знаю. Вы Алексей Перевозчиков. Правда?

Алексей насторожился еще больше. «Кто она? Откуда знает меня? Зачем здесь, на границе?»

— Кто вы такая? Куда идете? — строго спросил он.

Женщина рассмеялась, да так заливисто и искренне, что матрос отвернулся, пряча невольную улыбку.

— Правильно о вас говорили товарищи. Вы — бука. — Она протянула Алексею маленькую ладошку. — Давайте знакомиться. Меня зовут Зоя Александровна. Мой муж работает здесь на маяке механиком. Вот приехала к нему…

Протянутая рука так и осталась висеть в воздухе. Женщина на миг смутилась и опустила руку.

Алексей не замечал своей невежливости. «Как! Эта красивая, молодая и яркая женщина — жена Федосова, пожилого, всегда чем-то недовольного человека, о котором ходили слухи, что он — запойный пьяница и согласился служить на отдаленном маяке только потому, что здесь нигде не достанешь спиртного? Да, он же был в отпуске! Какая несуразная это штука — человеческая жизнь».

У матроса пропал вкус к прогулке. Ему мучительно захотелось еще раз посмотреть на эту женщину, только чтобы она не видела этого.

— Идемте! — приказал он, не поднимая глаз. Они направились к посту. Женщина шла впереди матроса. Алексей шагал, не спуская глаз со спины незнакомки. Он твердо решил доставить ее на пост. Ее же, казалось, забавляло это конвоирование, и она шла непринужденно и уверенно, временами оглядывалась на серьезное лицо матроса и заливисто смеялась. Тогда Алексей опускал ресницы. Так они дошли до подножья Скалистого мыса и начали подниматься. Зоя Александровна посмотрела вверх. На краю площадки стоял человек, махая рукой.

— Муж, — обернулась она к Алексею. — Такой же бука, как вы. Только вы красивый. — Не то шутя, не то всерьез сожалея, шепнула она, вздохнула и легко побежала по ступенькам вверх, крикнув матросу: — Ловите меня!

На площадке Зоя Александровна повисла на руке мужа и потащила его к дому, весело болтая. На пороге обернулась и насмешливо посмотрела на матроса. Тот стоял, не зная, что думать. Потом медленно побрел на пост. В ушах у него продолжал звенеть смех молодой женщины.

— Остолоп! Тоже бдительный выискался. Надо же было сообразить: ну кто чужой мог бы здесь разгуливать на берегу около поста с круглосуточным наблюдением, среди белого дня? Понятно, почему она смеялась. Над его глупостью.

Прокурор Екатерининского района, младший советник юстиции Шапошников, ошибся. Впрочем, не только он. Его еще как-то извиняло незнание края — он прибыл на Дальний Восток недавно. Ошибались, к сожалению, и многие старожилы. Участок побережья, примыкающий к Скалистому мысу, вовсе не был так безлюден, как это думали.

В сорока километрах южнее Скалистого мыса, в глубокой обширной лощине, из зарослей амурского бархата и березы показался человек. Поднявшись по склону, он внимательно огляделся.

— Кажись, верно вышел, — решил Сергунько и двинулся к югу. Обогнув причудливую, с отвесными неприступными боками сопку, путник приложил руку козырьком ко лбу.

— Угадал, — поздравил он себя и начал спускаться вниз, раздвигая стволом ружья заросли шеломайника. Исполинские растения за его спиной еще долго продолжали недоуменно покачивать похожими на ободранные зонты головками, словно обсуждая, куда лежит путь человека. Наконец явственное журчание воды остановило путника. Дорогу ему преградил ручей. Глянув вверх, он заметил темное отверстие обветшалой охотничьей юрты, лепившейся между корнями древней каменной березы. Юрта выглядела покинутой. Войдя, человек поставил двустволку в угол, огляделся, сунул два заскорузлых пальца в золу очага. Сразу отдернул руку — горячо.

— Ребята здесь, — удовлетворенно отметил он, положил походный мешок на грубо сколоченное из жердей подобие стола и начал вытаскивать из мешка самые различные предметы. Появились одна за другой коробки с гильзами и капсюлями, банка с порохом, мешочки дроби, пачки чая и сахара, какие-то свертки. Наконец, порывшись глубже, путник извлек из необъятного мешка бутылку спирта и водрузил ее среди всего этого богатства. Занятый делом, он не заметил, как в дверях появился невысокий коренастый человек. По темному, в крупных оспинках лицу вошедшего трудно было угадать его возраст, и только гладко зачесанные, длинные и совершенно седые волосы показывали — человек стар. Раскосые глаза хозяина юрты с удовольствием следили за действиями пришельца.

— Никифор, ты? — негромко позвал он человека у стола. Тот повернулся и, казалось, не выказал удивления.

— А, Захар, — сдержанно приветствовал он хозяина юрты. Со стороны показалось бы, что эти люди только вчера расстались. Великан-охотник взял Захара за плечи и подвел к выходу, пытливо всматриваясь в лицо друга. — Ты мало изменился, Захар, хотя не виделись… — он замолчал, прищурив глаз, словно прицеливаясь мыслями в прожитые годы, — почитай, три лета. Как промышляешь здесь?

Раскосые глаза Захара сузились в щелки. Он улыбнулся, обнажив удивительно белые ровные зубы, казавшиеся вставными при его темном лице и седых волосах.

— Хорошо, брат, хорошо. Нечего бога гневить, хорошо. — Он вгляделся в лицо товарища. С сомнением покачал головой. — Большая дорога у тебя была. Никифор, ты пришел за делом. По глазам видно. Говори.

— Ладно, — отмахнулся Сергунько, — разговор о деле потом. Пришел за помощью и советом. Заходил к твоей старухе. Ничего ей у дочки. Большой парень внук. Охотником скоро будет. Поцеловал меня за тебя. Помнит. Вот старуха прислала. Велела передать: плохая, уйдет к богу без тебя, хочет тебя видеть.

Улыбка сбежала с лица старика. Он начал отрывисто задавать вопросы. Сергунько слушал его, неторопливо вставляя иногда какую-нибудь фразу. Наконец махнул рукой.

— Ладно, однако, Захар. Баба преувеличивает. Вид у нее хороший. Об остальном — потом. А ты плохой хозяин стал. Гость устал. Не рад мне? Где Василь и Ленька?

— Как можешь говорить так? Ты не гость, ты дорогой брат, — повторил старый охотник это слово, казавшееся странным, потому что старики были людьми разных национальностей и одних лет. — Ребята ушли туда, — махнул Захар на юг. — За козлами. Теперь неделю не жди.

Он засуетился, бесцеремонно сдвинул на угол стола принесенные Сергунько дары, достал и приготовил еду, с торжеством поставил на стол бутыль с зеленоватой жидкостью.

Сергунько отрицательно мотнул головой:

— От этого уволь. Я и так едва не окочурился от твоей настойки в 1918 году, когда вернулся домой. Больше не хочу. Хватит. Хочешь обижайся, хочешь нет, а пить настойку не буду. — Он налил в кружку спирта, разбавил водой. — Это подойдет. Ради встречи.

Закусывали молча, не спеша, как люди, привыкшие к одиночеству и молчанию. Поев, Захар вышел и вскоре вернулся с охапкой пахучих лап кедровника. Сергунько приладил в головах постели изрядно отощавший мешок, и через минуту его богатырский храп сотрясал ветхие стены старой юрты.

Донельзя истомленный гость проснулся, когда из-за туманного океанского горизонта поднималось оранжево-желтое солнце. Вышел, зевнул, по привычке перекрестил рот, спохватился, сплюнул. Сильно, с хрустом, разогнул тяжелые узловатые руки. Обвел глазами округу, остановился взглядом на иззубренных, еще кое-где покрытых снегом вершинах Восточного хребта.

— Слушай, Захар. Туда есть прямая дорога, без обхода?

Старый охотник поглядел в направлении руки Сергунько, перевел взгляд на береговую черту. На миг его лицо отразило неподдельную тревогу. Потом старик задумался и снизу вверх посмотрел подозрительно на своего друга-великана.

— Есть… К Чертовой юрте… — нехотя сказал он. — Только зачем она тебе? Это… гиблое место.

— Точно? Ты знаешь эту дорогу? — обрадованно спросил Сергунько, не обратив внимания на последние слова Захара. Тот испуганно взглянул на Никифора.

— Раньше знал. Был там, на год раньше того, как ты убил из-за меня ножом старого Лямина и тебя арестовали. В тот год по совету стариков я принял твою кровь и стал, по нашему обычаю, твоим братом.

— Ты обещал никогда не вспоминать об этом, — досадливо остановил его Сергунько. — Скажи, Захар, ты сможешь найти сейчас эту дорогу? Очень нужно. Не мне, советской власти нужно.

Старик с сомнением покачал головой.

— Не знаю. Давно было. — Он подсчитал. — Сорок зим назад. Очень давно. Трудная эта дорога. Ноги другие, сердце другое.

— А ты ходил в ту сторону?

— Да.

— Встречал кого-нибудь?

Старый охотник вместо ответа нырнул в темную щель юрты и, порывшись некоторое время под нарами, извлек шкурку крупной лисы-огневки.

— Вот! — с торжеством сказал он.

Сергунько взял шкурку из рук друга и презрительно посмотрел на него.

— Стар ты стал, Захар. Зачем бьешь зверя не в сезон? У нее котята были. И стрелял ты в круп. Только шкурку испортил. Зря пропал зверь.

Темное лицо Захара побурело от этого упрека. Он выругался, схватил ружье и, подняв голову, поискал цель глазами. Белесо-голубое небо было пустынным. Сергунько улыбнулся горячности товарища и обнял его за плечи.

— Не надо, верю.

— Надо слушать человека. Зверь умирал, когда я его нашел. С котятами. Котята совсем маленькие. Рана — здесь, — показал Захар себе на бедро, — добил. Зачем зря мучить? Вижу — пуля вошла, а выхода нет. Рана — слепая. Интересно: кто стрелял? Смотри, — он достал тряпку и развернул ее. На ладони охотника лежала тупорылая короткая толстая пуля.

Сергунько схватил пулю и начал ее внимательно осматривать. Покачал головой.

— Не наша. Царапины на ней. Сильное оружие. Почему же рана слепая? — задумчиво произнес он. — Охотник так бы не стал стрелять… Может быть, рикошет или прилетела издалека? А может быть, ослабела от прохождения через какое-то препятствие… Скажи, Захар, как пуля лежала в ране?

— Носом от входа, — объяснил Захар.

— Пока не посмотрим место, ничего не поймем. Идем! — решительно схватил Сергунько товарища за плечо.

— Куда?

— Туда, где была лиса. Там ты больше ничего не находил?

Старый охотник покачал головой и, ничуть не удивившись, отправился собираться.

Старики шли на север, обходя глубокие, еще забитые на дне плотно слежавшимся снегом провалы между скалами, пробирались сквозь казавшиеся непроходимыми заросли кедрового стланика, с трудом перебирались через бурные, сейчас, в пору летнего таяния горных снегов, потоки. Отдыхали и опять упорно шли вперед. Наконец Сергунько остановился, отер потный лоб и пробормотал:

— Прав ты, Захар, ноги не те, сердце не то. А идти надо.

— Слушай, брат, я все думаю: тот человек — неумный человек. Зачем думал плохое на тебя? Ты советскую власть делал здесь, сам большой начальник у партизан был.

— Тоже, скажешь, начальник. Просто пограмотней других. Спасибо, научился. А следователь, он что — молодой да горячий. Хотя приметил я — честный он, боевой, воевал, видать. Меня спрашивал — я отвечал. Вот кабы он у меня совета спросил — я бы его сразу в ваш охотничий колхоз направил. Может, и сам помог. Вижу — человек добивается дела. А дело серьезное. Пропал ученый. Большая голова был. Только странный: все норовил делать отдельно от других. Значит, никогда не жил в тайге. И еще я приметил, не любил он другого начальника, Рустама Алимовича… — Никифор скупо усмехнулся. — А ты прав, Захар, обида взяла меня на этого следователя. Старые люди, много знают. Вот Рустам Алимович совсем другой. Всегда всех спрашивал, советовался со мной. Местами очень интересовался, всё дороги искал в горах, хорошие стоянки. У него здорово получалось. А следователь этот, — опять вернулся Сергунько к мучившей его теме, — с человеком поговорить по-хорошему не хочет. Ушел я от него, а потом подумал: обида — обидой, а помогать надо. Вспомнил про тебя и пошел. Ты все здесь знаешь, Захар. Отец, деды, прадеды — все здесь жили. Еще когда русских и в помине здесь не было. Вот и пришел — советоваться. Место скоро ли будет?

— Пожалуй, скоро уже.

Через час пути Захар, снимая двустволку, заявил:

— Здесь. — Потом внимательно осмотрел траву. — Однако уходить надо. Хозяйка с детьми по голубику ходит, — указал он на измятые и начисто ободранные кусты еще незрелой голубики. — Перезаряжай винтовку, брат, — посоветовал он, дослав в казенник медвежью пулю.

— А вон и сам хозяин, — кивнул Сергунько на склон. — Ничего. Он сейчас добрый, ягоду ест.

В пятидесяти метрах выше по склону среди кустов виднелось светло-бурое, почти серое тело медведя. Зверь спокойно смотрел на людей, шумно втягивая воздух бархатными черными ноздрями. Сделал несколько шагов к охотникам, затем, будто раздумав, повернулся и неторопливо пошел в чащу.

— Непуганый, — отметил вполголоса Никифор. — А все-таки здесь был человек.

Старые товарищи двинулись дальше. Один выше, другой — ниже по склону: так, чтобы между ними не оставалось непросматриваемых участков. Сергунько нацепил очки — у охотника была старческая дальнозоркость.

Охотники так и не нашли ничего. Солнце садилось за Восточный хребет. Пора было думать о ночлеге. Друзья выбрались на небольшую площадку, заросшую мелкими жесткими кустиками водяники. Сбоку площадки поднимался отвесный, с подрытым основанием утес, образуя у земли впадину — подобие небольшого грота.

— Остановимся здесь. Темнеет. Искать будем завтра, — решил Сергунько, тяжело опускаясь на траву. — Да, ноги не те. Да и то сказать: пока к тебе дотопал, в обход хребта, почитай, километров двести с гаком, да все по сопкам и скалам.

Изрядно уставший Захар побрел к опушке рощицы и начал собирать сучья для костра.

— Не надо, — тихо вернул его Сергунько. — Здесь ходил чужой. Может и сейчас близко ходит. Дым, огонь — не надо. Спать будем по очереди… — Он, кряхтя, поднялся и направился к гроту. Только вот расчистить надо место.

Охотник начал носком сапога отбрасывать камни, загромождавшие вход в грот. Присмотрелся, нагнулся и поднял белый продолговатый предмет, внимательно рассматривая его.

— Захар, иди сюда, — поманил он пальцем товарища и протянул ему находку. В руках Захара оказалась кость. Он посмотрел на друга и зло пробормотал:

— Я говорил: не надо ходить сюда. Чертова юрта близко… Такого зверя не знаю. Это…

— Да, это человек, — прошептал Сергунько. — Кость свежая. Смотри, еще мясо не истлело в ямочках.

Не сговариваясь, друзья начали внимательно осматривать площадку. На ней ничего не было. Придерживаясь за ветки кедровника, которым густо порос склон, Сергунько спустился вниз. Вскоре его взволнованный голос позвал старого друга. Подойдя, Захар увидел: Сергунько стоит на коленях и рассматривает что-то белое, застрявшее между двумя камнями и потому не унесенное ливневыми потоками к морю. Старый охотник нагнулся. На него глядел, оскалив беззубую впадину между челюстями, человеческий череп с разбитой скуловой костью. В затылке темнело отверстие…

Какая-то незнакомая властная сила ворвалась в ранее такую спокойную и целеустремленную жизнь. Алексей чувствовал: против нее, этой силы, надо воевать, ей надо сопротивляться. Но как? Все пошло кувырком. Пропал интерес к учебе. Даже на вахте он ловил себя на том, что не думает над правильностью приема и передачи текстов. Уже несколько дней Алексею никак не удавалось сосредоточиться на разгадке непонятных радиосигналов.

Раньше все называли его домоседом, а вот сейчас юноше не сиделось в кубрике. Все чаще ноги, будто непроизвольно, вели его с поста. Юноша подходил к ступенькам и смотрел вниз, на площадку маяка. Ловил себя на остром желании увидеть Зою Александровну. Такая удача ему выпадала редко. Вот и сейчас он стоял около лестницы, бездумно глядя вниз, на заветную дверь. Кто-то неслышно подошел сзади, и матрос вздрогнул от звука голоса, неожиданно проговорившего рядом:

— Что это ты туда уставился? — Григорьев заметил Зою Александровну и подозрительно посмотрел на товарища. — Везет же людям. Ну, какой он ей муж? Странные женщины. Вот, знаешь, Леша, мне одна Надя пишет из Хабаровска: «Какая у вас специальность, сколько получаете да сколько будете получать, когда отслужите, что думаете делать, нуждаются ли в помощи ваши родители или нет…» Я прочитал и понял, что не я ей нужен, а мои деньги, то есть то, что я смогу заработать. Вот и эта… Зачем ей надо было выходить за старика? А вот почему: получает много и всегда занят…

— Так, может, она выходила за него, когда он не был такой?

— Фью-у-у! — свистнул Григорьев. — Удивляюсь тебе: полтора года прожил рядом с человеком и ничего о нем не знаешь. Ведь Федосов был вдовец. У него на материке дочка в институте учится. А эту он подхватил где-то в отпуску. Так что ты не в курсе.

Товарищ начал раздражать Алексея. Больше всего ему не понравилось сравнение Зои Александровны с какой-то неведомой ему Надей, которую Алексей сразу представил в виде перезрелой, костлявой и потому сварливой девицы. Как их детдомовская повариха!

— Слушай, Петр, кому это нужно?

— Что — нужно? — не понял Григорьев.

— Да твой разговор.

— А-а-а… Это я так, к слову сказал. Вижу, любуется дружок. Вот и внес ясность…

Алексей почувствовал, что краснеет. И не от чего другого — от злости на себя. «Выдаю себя, как мальчишка, не умеющий ничего скрыть».

Грубо оборвав товарища, он бросился в кубрик. Григорьев посмотрел ему вслед. Большие добрые губы сигнальщика растянулись в улыбке, он покачал головой и вразвалку начал спускаться к маяку, продолжая чему-то улыбаться.

А Штанько, обычно внимательный и вдумчивый командир, на этот раз ничего не подозревал. Он опять отпустил Алексея. Перевозчиков понуро шел знакомой дорогой. Словно померкли такие яркие раньше краски величественной природы, сжались и потеряли прелесть неведомого бескрайние ранее дали. Не до этого сейчас. Рассеянно оглядывая побережье, Алексей припоминал детали единственной счастливой встречи: вот здесь она остановилась, вытряхнула гравий из босоножки. Здесь нежно и призывно улыбнулась ему… Юноша будто вновь переживал эту удивительную и такую многозначительную, как ему казалось, встречу. Ведь она говорила: «…Только вы красивый…» А потом: «Ловите меня…» Как все мечтательные натуры, Алексей наполнял слова женщины своим, ему угодным и приятным смыслом. Он поймал себя на том, что сейчас ждет чего-то.

Вот уже пройдено место, где он встретил Зою Александровну. Этот участок побережья был хорошо знаком матросу: еще в первые месяцы, когда пост только строился, он с товарищами бывал здесь. Жаль, никто на посту не разделял его любви к этим прогулкам… Матросы охотно ходили в заросли кедровника за шишками (в них такие вкусные орешки), спускались в лощины за крупной, похожей на черный виноград, голубикой. Некоторые, во главе со Штанько, даже удили рыбу. А вот сюда никто не хотел идти.

— Даром ноги бить. — Выразил общее мнение Григорьев. — Здесь везде полно ягод. Нечего, трепать обувь. Не ты же ее чинишь.

Это было правдой. Григорьев всегда брался за любое новое дело. Как-то он объявил себя сапожником, а когда главстаршина действительно поручил ему ремонтировать обувь, сигнальщик всерьез обиделся и заявил, что Штанько придирается к нему. Вспомнив растерянную круглую физиономию Григорьева после этого неожиданного назначения, Алексей улыбнулся. Все-таки хороший он парень, Петя Григорьев. И неглупый…

Незаметно Алексей удалялся от поста. Теперь он шел по усеянному мелкой галькой пляжу, примыкавшему к широкой лощине, со дна которой поднимались стволы каменных берез. Увлеченный своими мыслями, матрос не замечал ничего. Потом ему почудилось: у ветвистого куста ольховника что-то шевелится. Он присмотрелся. Тревожно заколотилось сердце. Там, на небольшом плоском камне, уперев подбородок в ладони, сидела Зоя Александровна, совсем незаметная в своем зеленом платье среди яркой зелени.

— Подойти? — Ноги будто приросли к месту. Женщина заметила его и приветливо махнула рукой.

— Идите сюда, бука. — Лицо ее было серьезным и немного печальным. Алексей подошел. Зоя Александровна мягко и повелительно указала ему место рядом. — Садитесь, рассказывайте что-нибудь веселое, Алексей. Имя у вас хорошее. Алексей — слово древнегреческое и означает: защитник. Вот и будьте моим защитником. От грусти…

Матрос сел смущенный, не решаясь поднять глаза на молодую женщину.

— Вы как в маскировочной одежде. С трудом заметил вас, — пробормотал он.

— Не очень вежливо говорить еще не старой женщине, что ее с трудом замечают, — задорно отпарировала Зоя Александровна. — Учтите это. Потом будете благодарить за науку. А теперь расскажите мне, например, что вы делали, когда я увидела вас на берегу в прошлый раз?

Запинаясь, Алексей начал рассказывать. Постепенно он увлекся, речь его стала свободнее, непринужденнее… Зоя Александровна слушала внимательно. Задумчиво глядя в море, протянула:

— Вот не знала, что меня судьба занесет сюда. Какой вы… непонятный и интересный. Где вы учились?

Алексей признался, что учится и сейчас, вместе с начальником поста. Ободренный вниманием молодой женщины, он перестал вертеть в руках бескозырку и увлеченно стал рассказывать ей, каким он представляет этот край через несколько — ну не больше десятка — лет. Потом неожиданно запнулся. Уж очень точно он пересказывает слова капитан-лейтенанта из политотдела… От этой мысли он покраснел. Зоя Александровна улыбнулась.

— И вы верите в это? — подняла она тонкие брови. — Вам не жаль будет, что исчезнет эта первозданная глушь?

Алексей энергично тряхнул черными кудрями:

— Нет. От этого здесь станет еще лучше. Мы будем строить и беречь природу. Вы знаете, я почему-то убежден, что эти дикие горы прячут какое-то сокровище.

— Вы так думаете? — Зоя Александровна с нескрываемым интересом посмотрела на юношу.

— Уверен.

— Интересно… А это что такое? — Она подобрала небольшой обломок камня и передала Алексею. Лицо матроса залилось краской. Он не знал названия этой горной породы.

— Вот видите! — Глаза женщины стали серьезными. — А вы говорите: сокровища. Надо учиться. Как у вас успехи?

— Все хорошо. Вот с химией не получается.

— Вам повезло. Ведь я учительница. Биолог и химичка. А я уж думала — позабуду все на свете. Здесь, оказывается, даже ученики для меня есть.

— Почему же… — Алексей закусил губу.

— Вы хотели спросить, почему я, еще не старая женщина, с образованием, вышла замуж за пожилого и, как вы думаете, неотесанного мужчину? Почему уехала в такую глушь? Это очень сложно, Алеша, разрешите мне вас так называть. Вы, верно, плохо знаете жизнь… Поймете ли вы? Женщин всегда было больше, а война унесла, ох, как много женихов и мужей. Каждая из нас — немного мать и хозяйка дома. Нам нужен очаг, — она вздохнула. — Выбор сейчас не очень богат. Так и получается. У меня уже была одна жизненная неудача. Вспомню — больно и обидно становится за растраченные зря годы без любви. А Федосов… Он ведь с неполным высшим образованием. Только опустился, овдовев. Начал пить. Думаю, все поправится, — твердо закончила она.

Алексею до рези в глазах стало жаль эту изломанную жизнью, маленькую и такую, как ему казалось, благородную женщину. Видимо, прочитав в его глазах нечто такое, допускать чего она не хотела, женщина стремительно поднялась.

— Идемте, пройдем немного дальше. Я ведь не была здесь никогда. Вы не возражаете? — она взяла матроса под руку. Алексей почувствовал незнакомое раньше, заставляющее задыхаться от волнения, прикосновение упругой женской груди. Он шел, сам не понимая, что с ним творится. Одно было ясным: эта женщина, вот сейчас так неожиданно и доверчиво прижавшаяся к его плечу, стала ему бесконечно дорогой. Он осторожно шел, неся, словно хрупкую и дорогую ношу, маленькую ручку чужой жены.

— Что я делаю? Разве так можно? — спрашивал разум.

— Можно, нужно! — стучало сердце…

Стараясь не смотреть на спутницу, матрос быстро шел вперед, с трудом разбирая дорогу. Как он ни был занят захватившим его чувством, все же его внимание привлек лучик, блеснувший между двумя обломками скал.

«Что бы это могло значить?» — Он извинился, освободил руку и побежал вверх. Из земли между двумя огромными камнями на склоне торчал край крышки плоской продолговатой банки из-под сардин, без этикетки. Матрос нагнулся и легко вытащил банку из земли. Странно было видеть здесь, между этих замшелых обломков, свидетелей древнего горного обвала, изделие человеческих рук…

— Какое вы здесь сокровище отыскали, Алеша? — осведомилась Зоя Александровна. — Фи, пустая банка. Какой только дряни не выбрасывает море.

— Нет, — возразил Алексей, оценивая взглядом расстояние от береговой черты до места находки. — Прибой сюда не дойдет. Да и не может он выбросить банку. Ведь, она вскрытая, потонула бы…

Зоя Александровна пожала плечами.

— Вот вы какой… исследователь. Бросьте вашу драгоценность. Идемте домой. Скоро обед.

Алексей продолжал разглядывать находку. На целом донышке банки отчетливо выделялось: «377901» и буквы «Ill». Если бы Алексей был пограмотнее, он узнал бы условное сокращение слова «Иллинпрайс» — одной из частей Соединенных территорий.

— Не наша… — протянул матрос — Да и разрез металла еще не покрылся ржавчиной, свежий. Откуда она взялась здесь? У нас вроде на посту таких не было.

Зоя Александровна решительно схватила руку Алексея.

— Сейчас же дайте мне эту гадость. Я ее выброшу. Странные вы, мужчины. Пустая консервная банка может вас отвлечь от дамы. Бросьте! — она вырвала банку из рук Алексея и зашвырнула ее в кусты. — Идемте, — еще крепче, чем раньше, прижалась она к нему. — Озябла…

По своему обыкновению, Алексей, сменившись с вахты, вышел из кубрика. Уселся в тени около обреза для курения и раскрыл книгу. Рассеянно пробежав страницу и ровным счетом ничего не поняв, он в который раз посмотрел туда, вниз, где жили маячники.

«Если бы Зоя Александровна вышла…» — с надеждой подумал юноша. Учительницы не было.

раздался сзади знакомый, ставший за последние дни таким неприятным голос Григорьева.

— Ты бы оставил свои, мягко сказать, вокальные упражнения для другого места.

— Здесь резонанс хороший, — дурашливо отпарировал Григорьев. — А ты не злись, Лешка. Давай говорить по-дружески. Я же для твоей пользы. Ты считаешь, наверное, что только ты думаешь об этом. Я вот тоже думаю. И скажу тебе прямо: не нравится мне это твое внимание, — миролюбиво заключил сигнальщик, ловко сворачивая цигарку.

— А мне не нравится твое внимание, — вспылил Перевозчиков. — Оставь, пожалуйста, меня в покое. Подумаешь, воспитатель выискался. Не ваше дело.

— Вот это ты врешь, парень. Это наше дело. Смотри на меня, не виляй, — лицо сигнальщика было, против обыкновения, серьезным. В эту минуту товарищ показался Алексею гораздо старше его, Перевозчикова. — Ты думаешь, никто не видит, как ты увлекся этой, — кивнул он подбородком в сторону домиков маячников. — Тоже мне тайна. Да эту тайну скоро будут знать все медведи в окрестной тайге. Вот ты мне говорил как-то: заочницы у Григорьева. Заочницы… — передразнил он интонацию Алексея. — Я тоже психовал. Так у тебя ведь не то, Леша. То, что ты делаешь, всех касается. Вон бабам ты уже попал на язык. Кажется, только один Федосов молчит. Да и ему, наверное, видно. А ведь ты не знаешь его, Лешка. Помнишь наш разговор у трапа, когда ты на меня надулся. Я присматривался к нему. Хороший он, порядочный человек. Но и ты ведь наш друг. И мы болеем за тебя. Видим, что с тобой делается. И ждем, когда же у тебя совесть проснется.

— И не дождетесь ничего. Знаешь что, сигнальщик? Кончай эту болтовню. Все ясно. Вам делать нечего. Занялись бы, что ли, книгами, чем трепаться о чужой совести.

— Ты не учи нас, что делать. Сами не дурнее тебя. Займитесь книгами!.. Тоже профессор, — презрительно протянул он, — ты, что ли, один читаешь? Только другие воображают меньше. Я не ссориться с тобой пришел. Дело хочу сказать. Ответь сначала: есть у тебя товарищи на посту или нет?

— Ну, есть.

— Кто?

— Да все товарищи, — удивленно ответил Перевозчиков. — Постой, постой. Чего ты затеял этот разговор? Не отвечаешь? Значит, делать нечего. — Перевозчиков улыбнулся, притворно зевнул и захлопнул книгу, с досадой чувствуя, что притворяться он не умеет и товарищ насквозь видит его показное равнодушие к этому разговору. — Ну, ты куришь, а я человек некурящий, делать мне здесь нечего. Пойду.

— Ты уж посиди, сделай милость, — в тон ему, фальшиво-ласковым голосом ответил Григорьев. — Разговор-то еще не состоялся.

— Он и не состоится, сигнальщик, зря надрываешься.

— Нет, разговор будет. Сегодня. Отвечай прямо. — Григорьев тоже встал и загородил дорогу Перевозчикову. Невысокий и коренастый, он немного исподлобья смотрел на Алексея. Тот почувствовал: разговор все-таки состоится. Видимо, поняв колебания товарища, Григорьев почти скомандовал:

— Садись. Ты мне ответишь на один вопрос. Не ответишь мне — все равно придется отвечать всем комсомольцам. Ты знаешь, что ломаешь чужую жизнь? Зачем? — последний вопрос прозвучал угрожающе.

Перевозчиков поднялся.

— Ну, знаешь… Подрасти немного, потом берись командовать. Дай дорогу. Дай дорогу, воспитатель. — Он решительно отодвинул сигнальщика и пошел в кубрик.

Со злостью толкнув двери, Перевозчиков увидел стоявшего перед зеркалом у противоположной стены молодого матроса Пермитина. Мельком заметил, как Пермитин, лихо сдвинув на правый висок бескозырку, старался прислюнить беспорядочно торчащие, еще не успевшие отрасти льняные волосы над ухом. В другое время Алексей непременно пошутил бы над салажонком. Но теперь ему было не до этого. Кроме Пермитина, в кубрике никого не было.

Завидев старшего, Пермитин одел бескозырку по-уставному и, пряча пылающее лицо от Алексея, начал суетливо перебирать вещи в рундуке.

— На вахту, что ли? — безразличным тоном спросил Перевозчиков.

— Так точно! — помня, что Алексей — заместитель начальника поста, ответил молодой матрос.

После неприятных слов Григорьева хотелось побыть в одиночестве. Алексей нетерпеливо смотрел на все еще ковырявшегося в рундуке Пермитина.

— На вахту опоздаете, — выпроваживая Пермитина, заметил он. Замечание старшего насторожило молодого матроса. Он беспокойно посмотрел на ходики, рывком закрыл дверцу рундука, впопыхах прищемив край чего-то белого, и побежал к выходу. По дороге в спешке задел табурет, безнадежно махнул рукой и выбежал.

— Зря я так с парнем, — подумал Алексей, и мысли его вернулись к разговору с Григорьевым.

— А ведь Петро в чем-то прав, наверное, — подумал радист. — Зачем это вмешательство в чужую жизнь? Но какую? Он говорил: «Ты знаешь, чью и какую жизнь ты ломаешь». Чью? Этого мрачного пропойцы Федосова? Разве он подходящий муж для Зои? Зоя… Алексей никогда не осмелился еще назвать ее так, хотя в бессонные ночи, ворочаясь на узенькой жесткой койке, радист часто ловил себя на том, что губы его, помимо воли, шептали это имя. Без официального «Александровна».

— Как она могла пойти за такого? Не верю я ее объяснениям. Неправда это. С горя, наверное, пошла. А какое у нее может быть счастье с этим человеком, с этим грубияном… — Алексей с ненавистью представил себе сутулую фигуру механика и сразу же рядом возник дорогой образ светловолосой, нежной и такой хрупкой женщины — жены этого человека. — В чем здесь дело? Как она могла?

Когда ты остаешься наедине с собой и тебя не связывают никакие условности, легко впасть в отчаяние. Алексей приник к подушке, потом яростно начал мять и колотить ее. Поднялся, округлившимися глазами посмотрел на ходики.

— Что же это я делаю?

Немудреный механизм на стене исправно качал хвостом маятника. Солнечный лучик не поспевал за маятником, и Алексею показалось, что медный диск ходиков насмешливо подмигивает. Ходики приговаривали: тик-так, тик-так, ду-рак, так-так, ду-рак… тик-так.

А может быть сказать главстаршине Штанько? У него спросить совета? Тут радисту вспомнились последние политзанятия. По поручению Штанько он их сам проводил на тему «Войсковое товарищество». Каково после этих красивых слов об искренности, дружбе, о правдивости… Алексей был почти уверен, что Штанько отнесется к его чувству недоброжелательно и постарается воспрепятствовать его встречам с Зоей. Каково тогда будет ему? Юноша понимал: он не сможет не встречаться. Встречи будут, несмотря на запрет. Нет, нет, лучше я промолчу. А в присяге сказано: «я клянусь быть честным». Значит, любя Зою, он поступает бесчестно? Но как любовь может быть бесчестной? Чувство, о котором написано так много и так хорошо. Чувство, которое воспевали поэты всех веков. Что же делать? Ребята — они догадались, конечно, давно. Разве от них спрячешь что-нибудь? Из этих мыслей не выпутаться. Хоть бы Петро зашел сюда. Все было бы легче. Нет, насмешничает он как обычно. И такому доверять всё не стоит.

Алексей открыл ненавистный сейчас учебник. Все та же проклятая 297 страница.

Он с досадой отшвырнул книжку в сторону. Какой-то идиотский уран… Причем тут уран, когда над ним нависла гроза? Нет, не удастся им оторвать от меня Зою… Пойду сейчас к ней и будь что будет…

Когда Алексей подошел к трапу, ведущему на площадку маяка, его окликнул снизу хрипловатый басок Григорьева:

— Леша! Иди-ка сюда! Интересную штуку покажу.

Вся решимость Алексея мигом улетучилась. Сигнальщик будто задался целью не оставлять его ни на минуту в покое. «Теперь уже не удастся незаметно проскользнуть к Зое Александровне», — уныло думал Перевозчиков, спускаясь к машинному отделению.

Григорьев стоял у открытых дверей машинного отделения и усиленно махал рукой Алексею. «Кто же сейчас на вахте в машинном отделении?» — силился вспомнить радист, подходя к сигнальщику.

Негромко и деловито стучал мотор. Из раскрытых дверей машинного отделения пахло нагретым маслом.

— Идем, — потянул сигнальщик радиста за рукав.

В углу машинного отделения у верстака стоял Федосов. Алексей сделал было движение, чтобы вырваться из рук Григорьева, но тот по-прежнему тянул его. Пришлось идти. Алексей и раньше много раз бывал здесь. Он подозрительно посмотрел на сигнальщика. Не собирается он устроить какую-нибудь каверзу? Но лицо Григорьева было просто довольным.

— Смотри, какая красота, — подтащил Григорьев товарища к верстаку.

На углу верстака был смонтирован маленький токарный станок.

— Это Кирилл Федорович из отпуска привез, — пояснил сигнальщик. — И молчит. Я случайно наткнулся на него…

По обычно угрюмому лицу механика пробежала светлая тень. Будто улыбка. Он искоса посмотрел на матросов, отошел к мотору, повернул какой-то рычажок и вернулся к станку. В стремительно-вращающемся миниатюрном патроне кулачками была зажата бронзовая болванка. Алексей с удивлением смотрел, как грубые, толстые, казавшиеся такими неповоротливыми пальцы механика осторожно и точно поворачивали рукоятки маленького суппорта. Из-под резца тлеющей махоркой рассыпались мелкие крошки стружки. Один кусочек отлетел и прилип к кисти радиста. Он почувствовал ожог и невольно посмотрел на свои, казавшиеся такими белыми и беспомощными руки.

Матросы неотрывно следили за сноровистыми осторожными движениями пальцев Федосова. Постепенно из неуклюжей болванки вырисовывались контуры легкого и изящного предмета. Наконец механик остановил станок, разжал кулачки патрона и снял изделие.

Повернувшись к открытым дверям машинного отделения, откуда падало больше всего света, все трое рассматривали изготовленную Федосовым вещицу. Алексей украдкой смотрел на лицо механика. Оно было спокойным и радостным. Глубокие морщины по углам губ разгладились, словно их стер лучик, блестевший на полированной поверхности предмета. Лицо стало добрым и веселым.

Федосов осторожно провел грубым пальцем с обломанным плоским ногтем по девственно-чистой поверхности предмета, сразу оставив на ней темный след. Механик полез в карман, извлек большой клетчатый платок и тщательно протер вещицу.

— Посмотри, — протянул он ее сигнальщику. — Это чернильница. Моей учительнице… — В голосе механика что-то дрогнуло. Алексей почувствовал, что он мучительно краснеет. Механик как ни в чем не бывало придвинулся к матросам, и вдруг Алексей услышал отвратительный запах винного перегара изо рта Федосова.

Радист инстинктивно отодвинулся. «Как же так? Ведь она говорила, что он уже не пьет? Как она ему позволяет? А он?..»

Сразу исчезло очарование, вызванное мастерством механика. Алексей враждебно посмотрел на Федосова. А радостное лицо у того излучало все тот же свет.

— Да… — протянул Алексей. — Пойдем, Петя.

— Постой. Кирилл Федорович, вы научите меня? — спросил сигнальщик.

— Чему? — оторвал глаза от чернильницы механик.

— Работе на станке.

Механик внимательно посмотрел на сигнальщика.

— Если хочешь, пожалуйста. А ты, часом, не собираешься тоже в институт?

Алексею почудилось, что насмешка, так явно сквозившая в интонации голоса механика, прямо относится к нему.

— Куда уж нам, малограмотным, — весело отозвался сигнальщик. Механик улыбнулся.

— Приходи в свободное время. Буду учить. Я ведь тоже могу. — Его холодные, сразу помрачневшие глаза на миг встретились с глазами Алексея. — Только без прогулок! — неожиданно резко закончил он и отошел к мотору, не обращая больше внимания на матросов. Они вышли.

— Видал? — тон Григорьева был открыто недружелюбным. — Эх ты, радист. Тоже, рыцарь нашелся. Совесть надо иметь…

Зоя Александровна была довольна понятливостью своих учеников. Она не считала трудом давать частые консультации. Но служба есть служба. Если у Перевозчикова появилось странное равнодушие к службе, то Штанько не забывал о необходимости выслеживать передачи неизвестного радиста. Поэтому временами то ему, то Алексею приходилось прерывать консультации.

Так и на этот раз. Штанько взглянул на часы, поднялся и сказал:

— Дела. Извините, надо идти.

Проводив взглядом главстаршину, Зоя Александровна пожала плечами.

— Удивляюсь. Такая спокойная жизнь здесь. Какие могут быть неотложные дела? Ведь он вахту не стоит?

— Стоит… — вырвалось у Алексея. Он прикусил губу.

Зоя Александровна удивленно подняла брови.

— Он же начальник поста. Ну вот вы стоите вахту. Отстояли свои часы и свободны. Я немного оморячилась уже среди вас, знаю. Вообще вы оба скрытные. Это нечестно. И невежливо. В школе я бы не разрешила поступать так своим ученикам. Сейчас же говорите, почему вы уходите, — шутливо добавила она и ударила Алексея тонкими пальцами по руке, задержав их на руке радиста. Алексей покраснел.

— Впрочем… — поколебавшись, призналась женщина и опустила тяжелые, искусно загнутые ресницы, — иногда мне даже хочется, чтобы Штанько ушел или вообще не приходил. Ой, что я говорю, — спохватилась она и спрятала лицо в ладошки.

«Милая, хорошая… — вертелось в голове Алексея. — Что ей сказать? Неужели она и в самом деле ко мне расположена больше, чем учительница к старательному ученику? Да и старания у меня сейчас нет. А я ее обижаю. Глупец. Ведь она — член нашей семьи. Какая же тайна в этих сигналах? Может, они еще ничего не означают. Кому она здесь может что-нибудь передать? Надо же что-нибудь говорить, черт возьми!» — решил матрос.

— Поверьте, Зоя Александровна, — нерешительно начал он. — Ничего особенного нет. Просто не так давно меня заинтересовало появление какого-то передатчика. Видимо, неподалеку.

— Что вы говорите? Кто же может быть здесь чужой, в такой глуши? И зачем? Фантазер вы, Алеша, по-моему, не обижайтесь на меня. А может быть, это в море?

— Не знаю… Может, и правда нет ничего. Да только вот еще эта банка.

— Какая банка?

— Да та, помните, что я нашел, а вы рассердились, когда я ее долго рассматривал.

— Причем же здесь банка?

Юноша пожал плечами.

— Есть у меня предположение…

— Какое именно?

— Не бродят ли здесь, поблизости от поста, чужой или чужие?

— О! А что вас наталкивает на мысль об этом?

— Появление передатчика и консервная банка, недавно вскрытая.

— Вы говорили кому-нибудь об этой банке?

— Пока нет, но сказать надо. Думаю посоветоваться с главстаршиной.

— А со мной, вашей учительницей, вы не хотите советоваться? Обидно. А я бы напомнила институтский пример по философии: в Африке издох слон, а у меня сломался карандаш. Все явления взаимосвязаны. Вот и найдите связь между слоном и карандашом. Она может оказаться такой же, как связь банки с передатчиком, то есть случайная связь по времени.

Алексей засмеялся.

— Это вы здорово меня поддели.

— Поймите, Леша, вас уважают все, и я не хочу, чтобы над вами смеялись.

Матрос медленно покачал головой.

— И все-таки связь может быть… Надо подумать и посоветоваться с главстаршиной. Он не будет смеяться.

— Ну, как знаете, — недовольно сказала Зоя Александровна. — Не будем об этом говорить, а то еще поссоримся… Только зря вы так много думаете об этом. Выеденное яйцо и пустая банка… Интересные люди — военные. Вы не обижайтесь, Алеша, это я, гражданский человек, может быть, недопонимаю. Такая чепуха отнимает вас у меня даже в немногие минуты наших встреч… Скажите, ваши товарищи ничего обо мне дурного не говорят? Ведь я делаю нехорошо. — О чем это вы?

— Что у нас отношения не совсем такие… как у учительницы и прилежного ученика…

«Проклятая робость, ну что мне с тобой делать?» Не найдя слов, Алексей отрицательно покачал головой. Почему-то непрошеные вспомнились слова Григорьева; «Вот я и внес ясность…» — «Нет, ты неправ, Петр, она не такая…»

Как бы в подтверждение этих мыслей маленькая ручка женщины легла на сильную загорелую кисть матроса и сжала ее. Он вздрогнул. Глаза женщины смотрели на него как-то по-особенному. В больших темных зрачках Зои Александровны Перевозчикову почудился испуг.

— Что с вами? — встревожился он.

— У меня ощущение, что сейчас должен войти или Штанько, или мой муж. Он ведь за мной следит. Подозревает. Ревнует… Как я их обоих ненавижу, Алеша. У меня есть идея. Когда хочешь — становишься изобретателен: давайте устроим прогулку на побережье. Коллективную, чтобы не было подозрений. Тогда на нас не обратят внимания. А мы найдем способ укрыться от чужих глаз. Так много хочется сказать вам… Вы, бирюк, ничего не понимаете. Хорошо, если это только от вашей чистоты. Оцените ли вы мою откровенность? — Она сжала руку Алексея, и матрос почувствовал на лбу легкое прикосновение теплых губ. Быстро вскочив, женщина убежала.

Воскресное утро пообещало ведренный день. Рассеялся утренний туман. По спокойной водной глади мерно катили, один за другим, ровные и неторопливые валы океанской зыби. У рифов, на них кое-где вскипали гребни, и чем ближе подходили валы к береговым скалам, тем становились выше и круче, пенистые гребни их загибались и, наконец, с глухим шумом, напоминающим отдаленную артиллерийскую стрельбу, обрушивались на берег немолчным прибоем, рассыпаясь каскадами брызг… В них светила радуга. Пахло морем и солнцем.

— Экая прелесть… — заметил Григорьев, жмурясь, как сытый котенок, под утренним солнцем. — Ты молодец, Алеша. А то наших хлопцев не вытащишь гулять. У некоторых скоро служба кончается, а они толком не знают окрестностей, — продолжал он хвалить Перевозчикова, позабыв свои прежние выступления против дальних прогулок.

— Ну, как, собралась комсомолия? — осведомился вошедший в кубрик Штанько. — Товарищ комсорг, — обратился он к шифровальщику — солидному, медлительному и всегда спокойному сибиряку, матросу Черных. — Старшим назначаю вас. Держаться вместе, соблюдать осторожность. К 14 часам быть на посту. А где же ваш экскурсовод? — старшина недовольно посмотрел на сразу смутившегося Алексея.

У главстаршины были основания сердиться: этой ночью зашел к нему после вахты Перевозчиков и доложил, что он, не подумав, проболтался Зое Александровне о неизвестном передатчике. Матрос рассказал также о консервной банке, найденной им между камнями. Рассерженный Штанько отпустил Алексея на прогулку только под условием, что тот укажет место, где осталась эта банка. Григорьеву поручалось принести ее на пост незаметно для других.

Алексей понимал: он еще будет наказан. Впервые за службу. В душе после знаменательного откровенного признания Зои Александровны он не придавал никакого значения этой дурацкой консервной банке. Тем более отказывался видеть какую-нибудь связь между обнаружением банки и радиопередатчиком. Он не винил Зою Александровну ни в чем. Сам виноват. Болтун. И еще одно: юноша берег свою тайну — любовь к молодой женщине, жене маячного механика. Берег так, как это могут только молодые, полюбившие впервые: беззаветно и самоотреченно. Робко и неуклюже: так, что тайна сразу угадывалась. Он не желал, чтобы на любимую женщину упала хотя бы тень подозрения… Зато очень плохо, что у него не хватило духа рассказать Штанько о разговоре с Зоей Александровной после ухода главстаршины и о своем чувстве к ней…

Двигались гурьбой. Алексей шел поодаль и рассеянно слушал, как Зоя Александровна перечисляла горные породы, попадавшиеся на пути, историю их образования, называла растения… Матрос смотрел на знакомые и такие милые сердцу места. Он досадовал на товарищей, оторвавших от него любимую женщину.

Да, это правда. Он любил ее…

Видя, что товарищ отстал, Григорьев тоже замедлил шаг. Алексей вполголоса сообщил товарищу приметы места, где им была найдена консервная банка, и незаметно показал ветвистый куст рябины, куда Зоя Александровна забросила ее. Григорьев побежал вперед, к весело болтавшим товарищам. Алексей продолжал идти сзади. Матросы проходили вдоль невысокого обрыва, подножье которого было устлало осыпавшейся сверху землей и поросло густой щетиной вейника.

Зоя Александровна захромала и остановилась.

— Вы идите, товарищи, я вас догоню, мне надо привести в порядок обувь!

Она уселась на камень и начала вытряхивать из босоножки песок. Когда подошел Алексей, она сунула ему свою сумочку, легко вскочила и побежала вверх по расселине, шепнув:

— Догоняйте! Убежим от них.

Очертя голову Алексей бросился за ней. Учительница ловко карабкалась наверх, останавливалась, чтобы передохнуть, оборачивалась, призывно махая Алексею рукой, и вновь бежала. Белое узкое платьице все время было перед глазами Алексея. Матрос еле поспевал за учительницей, и догнал, когда молодая женщина выбралась наверх и остановилась над обрывом. Глядя смеющимися глазами на юношу, она схватила его руку и притянула к своей груди. У юноши разом пересохло во рту.

— Слушайте, как бьется сердце. Это из-за вас… — Она порывисто обняла юношу и прижалась губами к его рту. Алексей почувствовал, как под его руками внезапно ослабло ее тело. Женщина бессильно опустилась на траву.

— Алеша, любимый… — Она обняла юношу и начала целовать его зло и с отчаянием. — Почему ты такой умный, зачем? Зачем тебе все это нужно? Если бы ты знал, мальчик, как мне жалко нас обоих, — шептала она. — Хорошо жить не думая, зачем ты все время думаешь? Не могу… Душно… Пить хочу… Дайте сумку, — приказала она вконец растерянному недоумевающему Алексею.

Овладев собой, Зоя Александровна глубоко вздохнула, начала суетливо расстегивать непослушный замок сумки. Затем достала дрожащими руками плоскую флягу и уже почти спокойно защебетала:

— Видите, я запасливая. Все мы, женщины, такие. Вот женитесь, узнаете цену женской заботливости. Пейте первым, — протянула она ему флягу. — Это тоже у нас, женщин, полагается. Вы мужчина. Вам будет первый кусок и первый глоток в доме…

— Да я не хочу пить, Зоя… — Алексей так и не сказал отчества учительницы. Она заметила это и тряхнула кудрями.

— Так и надо, любимый. А теперь пей. Я хочу, чтобы ты был бодрым и сильным.

Она напряженно следила, как Алексей поднес флягу ко рту. Юноша удивленно посмотрел на нее. Его поразили глаза женщины: испуганные и злые. Он опустил руку с фляжкой.

— Почему ты так смотришь на меня? — неумело обратился он к женщине на «ты». Она опустила ресницы, со щек схлынул румянец. Потом Зоя Александровна подняла уже спокойные глаза на Алексея.

— Я представила себе, как о тебе будет заботиться и ласкать тебя другая. Подруга или жена. Пей, любимый. Я хочу выпить после тебя. Неужели ты забудешь меня? — в голосе ее слышалось рыдание.

— Никогда ни на ком не женюсь, кроме… — пробормотал юноша и машинально выпил воду.

— Лешенька, смотри, мак! — воскликнула женщина и быстро вскочила на ноги. — Ой, какая прелесть!

На самом краю обрыва, слегка наклонив багряно-черную чашечку к морю, покачивался на легком ветру великолепный, цветок. Снизу донеслись голоса:

— Перевозчиков!.. Зоя Александровна-а-а!

Молодая женщина крикнула:

— Мы здесь! Ау!

— Ну же, достань цветок даме, недогадливый ты кавалер, — капризно приказала молодая женщина, взглянув на часики.

Матрос двинулся к краю обрыва. Осторожно заглянул вниз. На него с берега, задрав головы, смотрели товарищи.

Оттуда слышалось разноголосое:

— Лешка, не надо!

Матрос протянул руку к цветку. Далеко. За цветком расстилалось родное море. Над морем стояло ласковое солнце. Не достать. Цветок ускользнул от него, край обрыва пополз в сторону, потом приподнялся… Страшная, раздирающая внутренности боль потрясла тело. В полубеспамятстве он услышал сзади испуганный крик:

— Алеша, что с вами!

Юноша с усилием обернулся. В нескольких шагах сзади него стояла любимая женщина. Щедрой зеленью цвели склоны гор, и неподвижная фигура женщины показалась ему мертвой белой статуей среди живого, радостного мира. Алексей видел, как она выронила флягу. «Почему у нее такое лицо?» Взгляд матроса на миг встретился с холодным, чужим взглядом.

— Почему, Зоя? — непослушными губами прошептал он.

Дикая боль потрясла тело. Почва родной земли заколебалась и ушла из-под ног. Нелепо взмахнув руками, Алексей рухнул в обрыв.

«Судьбы человеческие… Как они иногда извилисты и сложны. Ты ведь тоже человек. Тебе может нравиться что-нибудь или быть ненавистным. Как иногда трудно бывает выполнить свой долг…»

Полковник Горин еще раз перечитал лежавшее перед ним письмо. За короткими, рубленными словно слова команды, фразами встал образ автора письма. «Наверное, одногодок мой. Тоже полковник. Иссеченное ветрами многих сражений простое лицо солдата. Маленькая звезда и несколько строчек орденских колодок на груди кителя — скупая повесть о щедро прожитой жизни. И этот офицер просит меня по-человечески, просто, написать правду о сыне…»

Горин сжал губы, вспомнив надменного мальчишку с капризным ртом, маменькиного баловня. Час назад он сидел вот здесь, напротив полковника. Сидел, развалясь на стуле. Горин вспомнил насмешливые реплики и невыдержанные, необдуманные слова. Речь человека, привыкшего к тому, что широкие плечи отцовской славы надежно прикрывают его жалкую и пустую фигуру… Чей недалекий и шкодливый умишко вбил ему в голову, что он, сын отца-героя, уже сам по себе герой, да такой, которому нипочем уважение общества, честь отцовского мундира, товарищей, корабля, флота? Безопасность границ и честь Родины? Трудно об этом говорить отцу. А надо…

Полковник устал. Бессонная ночь за составлением очередного доклада в Москву. Может быть, поэтому между строчек чужого письма, помимо воли, возникло лицо собственного сына. «Тоже ведь очень мало удается уделять ему внимания. А парень растет. Как-то незаметно школу кончает. Мать не жалуется. Да усмотрит ли она за ним, если есть еще дочери? Матери склонны многое прощать детям…»

Полковник встал и подошел к окну. Это было его излюбленное место в минуты раздумья.

Далеко внизу, под горой, открывалась панорама утреннего города. У бетонных станок порта суетились люди, и над ними плыло легкое облачко пыли. Цемент. На рейде нетерпеливо дымили серьезные темные громады торговых судов, а за ними, почти скрываясь в утренней дымке, вырисовывались против входа в залив серые приземистые контуры боевых кораблей.

Вглядываясь в открывающуюся перед ним жизнь юного города, Горин чувствовал себя часовым, ответственным за все: за разгрузку судов в порту и быстрое бесперебойное строительство новых домов города, за жизнь и здоровье его тружеников, ответственным за счастье и будущее звонкоголосых мальчишек под окном, за боевую учебу матросов и надежную службу вот этих боевых кораблей на рейде. Почему-то припомнились слова безвестного поэта: «Глаза стариков видят очень далёко…» Горин угадывал среди кораблей эсминец «Благородный». На нем служил этот недостойный сын славного отца…

— Нашел! — От этого стало легче на сердце. — Нашел, с чего начать. — Полковник решительно подошел к столу и торопливым, не крупным, но четким почерком начал писать ответ.

Полковник не заметил осторожного стука в дверь. Он поднял голову только тогда, когда дежурный следователь, старший лейтенант Феоктистов, уже стоял перед его столом.

— Что случилось?

— Получено сообщение из городской больницы. Нынешней ночью в ноль часов сорок минут автомашина ЗИС-51 ПК-18-18, управляемая водителем Марининым, доставила в больницу рабочего Северной судоверфи Кондакова, бригадмильца. Тело доставили ехавший с водителем экспедитор рыбокомбината и подоспевший к моменту обнаружения Кондакова сержант милиции Волощук. Предварительный диагноз: трещина основания черепа. Удар твердым предметом с неровной плоскостью в затылок. Предположительно — кастетом. Тело Кондакова найдено у обочины дороги, в безлюдном месте за поворотом шоссе, между Промышленным поселком и Северогорском. Водитель утверждает, что он видел в свете фар фигуры двух людей, идущих рядом в сторону Северогорска. Затем машина свернула, и через две-три минуты он заметил на обочине дороги ноги человека.

— Документы и ценности?

— В карманах Кондакова находились: паспорт, комсомольский билет, деньги в сумме шестьсот пятьдесят рублей. На руке часы. По наведенной на верфи справке в этот день выдавали аванс. Кондаков расписался за такую именно сумму…

— Хм. Связи, знакомства?

— Ничего предосудительного. Активный комсомолец, жил в общежитии. Общителен.

— Что он сам говорит?

— До сих пор без сознания.

— Знакомые в городе?

— Не имеет. Точно этот вопрос еще не выяснялся.

Горин задумался.

— А вы как думаете, товарищ Феоктистов? — внимательно посмотрел полковник на следователя. И без того румяное лицо старшего лейтенанта стало пунцовым.

— Я еще не пытался анализировать существо события.

— И зря. Следователь обязан сразу же ставить вопросы, на которые ему все равно придется искать ответы.

— С достаточной степенью вероятности мне уже известны ответы на все вопросы, кроме двух: кто и зачем это сделал? — попытался оправдаться Феоктистов.

— Бросьте. Ничего по существу не известно. Нет ответов как раз на самые сложные вопросы следователя. А вот давайте построим версию-предположение…

— Рабочий поселок… Народ грубоватый и очень разный. Там еще нередки драки. Может быть, драка на почве пьянства или ревности?

— Непохоже. Сразу же надо искать другое, хотя и этого забывать не следует. Ну, подумайте, старший лейтенант. Какая нужда была идти людям в такую погоду, в такую даль, к городу, ночью, чтобы подраться? Если бы это было нужно — будьте уверены, подрались бы где-либо поближе к жилью, за углом. К тому же Кондаков, как вы доложили, бригадмилец. Кстати, он был трезв?

— Этого я еще не выяснил.

— Вот это никуда не годится. Пусть это будет в последний раз. Впредь без выяснения таких важных деталей, а выяснить их труда не составляет, прошу дел мне не докладывать. — Голос полковника зазвучал жестко. — Кстати, вы упустили доложить еще одно. Каково состояние здоровья бригадмильца по оценке врачей? Не знаете? Поймите, старший лейтенант, ведь это наш советский человек. Может быть, он герой… Ну, да это не имеет значения. Ведь жизнь молодого человека, может быть, таких лет, как вы, под угрозой. А вас это не интересует. Второй момент, чисто профессиональный: как скоро можно будет с ним разговаривать? Тоже не знаете… Тогда лично вам поручается поддерживать связь с отделением милиции, выяснить все детали о личности пострадавшего и доложить мне свое мнение. Я считаю, что здесь может оказаться не простая уголовщина. Возьмите себе за правило помнить, что обычная уголовщина, к которой мы относимся без должного внимания, нередко прячет за собой тяжелые государственные преступления. Факт обнаружения тела у обочины шоссе может означать торопливость преступника и его расчет на безнаказанность. Скорее всего у него есть логово, в котором он сейчас и укрылся.

Когда за молодым следователем закрылась дверь, Горин придвинул к себе настольный календарь и вывел на сегодняшнем листке фамилию «Кондаков». Сильно потер ладонями виски. «Кондаков… Каков он, этот парень? Конечно, он не похож на этого наглеца, отцу которого я так и не дописал письмо. Молодежь…»

Да, молодежь. Как много молодых здесь, в молодом нашем краю у Великого океана. Большинство населения. И какие они разные. Молодежь везде: в зверосовхозах и на торговых судах, в колхозах и на лесопильных заводах, на верфях, на стройках, на логгерах и боевых кораблях. Горячая, отзывчивая, чуткая. Беспокойная и иногда легкомысленная молодежь.

«За судьбу молодых мы в ответе», — думает широкоплечий, пожилой полковник с седыми висками и высоким залысым лбом.

«Кондаков», — прочел еще раз Горин про себя.

И можешь быть уверен, молодой котельщик с Северной судоверфи Кузьма Кондаков, твое имя уже не затеряется в широкой и цепкой памяти Горина. Будь спокоен: сколько бы это ни потребовало усилий и времени, все равно — человек, ранивший тебя, будет схвачен и обезврежен. Таков приказ государства. Наказание за преступление должно быть и всегда бывает неотвратимым…

Горин позвонил.

— Товарищ Феоктистов. Пришла мне в голову одна мысль. Из вашего доклада я понял, что сержант милиции Волощук расстался с Кондаковым на восточной околице поселка. За околицей домов или других построек нет. Надо проверить всех жителей окрестных домов. — Горин начал водить карандашом по крупномасштабному плану города. — И рабочих базы рыбокомбината. Если Кондаков — дисциплинированный юноша, он оставил службу патруля с самого же начала, то есть от аптеки в поселке. Значит, остальные предположения хоть и остаются в запасе, но должны отойти на второй план. Главное сейчас: искать преступника или его следы на восточной околице поселка или за ней. Дело поручаю вам. Я не могу пока ничего доказать, но дело это нечистое. Главное, что может обеспечить вам успех, — это люди. Побольше говорите с людьми. Без них и их помощи мы мало что сможем сделать. На одном профессиональном умении не выедешь. Следите за состоянием здоровья этого парня — он важный источник доказательств. Так просто, в тайфун, парень с головой не пошел бы в такую даль…

— Разрешите доложить, товарищ полковник, — улучил минуту давно уже пытавшийся сообщить что-то Феоктистов. — Вам звонили из горкома комсомола. Это напоминали насчет лекции на верфи. О бдительности.

— Когда?

— Сегодня в девятнадцать часов в клубе верфи.

— Да, да. Помните, сейчас меня ни для кого нет в кабинете, — заговорщицки улыбнулся полковник. — Есть кое-какие новые материалы к лекции. Буду готовиться. Это ведь не менее важная, чем наша с вами работа, старший лейтенант. Вы свободны.

…Темно, темно… Будто никогда не видел Кузьма Кондаков ярких солнечных дней, сопок вокруг бухты, зеленоватого океана у обрывистых берегов, розовых домов поселка, ярких глаз любимой. Разве этого не было?

Мрак. Потом где-то посередине черная вата, окружающая больного, начинает редеть, светлое пятно делится надвое. Круги вытягиваются, и на Кузьму издалека смотрят жесткие чужие глазка под прямыми светлыми бровями. Они растут, приближаются. Появляются контуры короткого прямого носа, пшеничные усы над узкой губой. Страшное, знакомое лицо. Лицо неизвестного в телогрейке…

Юноша вскрикивает. Сквозь вату доносится тревожный женский голос. И опять наступает темнота. Сколько прошло дней? Сколько ночей? Может быть, очень много, а может быть, только два. Женский голос, уже ставший знакомым, что-то шепчет ему.

— Спокойно. Откройте глаза. Спокойней.

«А разве можно? Буду ли я видеть?-Что со мной произошло? Ведь все это было дома, у нас на советской земле, на охраняемой границе. Лезут… Сволочи…»

Юноша с трудом, осторожно открывает отекшие веки и сразу зажмуривается. Вокруг него свет. Светлая, сверкающая палата. Над ним лицо молодого человека в белом халате.

— Ну, значит, все в порядке. Через два-три дня с ним, пожалуй, можно будет беседовать, — уверенно произносит тот же, ставший знакомым, голос невидимой женщины. Потом шаги около бригадмильца стихают.

Кузьма опять осторожно открывает глаза. Палата пуста. Становится очень легко, хотя продолжает упорно и тупо стучать что-то в затылок. Кузьма пытается припомнить лицо, которое он только что видел. «Нет, это незнакомый ему человек. Пожалуй, не намного старше его самого. Сухощавый, с пятнами смуглого румянца на скулах. Похож на Витьку Чугая. Только волосы светлые и кудрявые. Доктор, наверное». Успокоенный этой мыслью, юноша засыпает.

С этой минуты выздоровление бригадмильца пошло быстро. Через день, дождавшись, когда шаги дежурной няни прошлепали в дальний угол коридора, а сосед по палате уснул, Кузьма, приподнявшись на кровати, осторожно спустил ноги и, придерживаясь неверными руками за спинку, сделал первый шаг. Закружилась голова. «Все равно сделаю». Задача нелегкая — дойти до зеркала на стене у входа. Все же это удалось парню. С удивлением он начал изучать себя. Ни одного повреждения кожи, а лицо стало каким-то чужим: бледным, одутловатым и старым. Вокруг глаз — зеленеющие кровоподтеки. «Отчего бы это? — недоумевал юноша. — Я это или не я? — Он скорчил сам себе гримасу, дотронулся до небритой щеки, ущипнул ее. — Здорово… Не узнает меня Галинка».

— Так вот чем занимается мой больной, — пропела няня, заглянув в дверь.

Кузьма от неожиданности едва не упал…

— Т-с-сс, — приложил он палец ко рту. — Не выдавайте меня, нянюшка. Я больше не буду.

Няня не сдержала слово. Высокая, стройная женщина в халате присела на край кровати, куда благоразумно успел убраться Кузьма. Пытливо всматриваясь в лицо своего больного, врач привычно нащупала пульс.

— Как вы себя чувствуете, больной? — неожиданно знакомым, много раз слышанным Кузьмой во тьме голосом осведомилась она.

Юноша виновато улыбнулся.

— Хорошо, доктор. А я ведь вас знаю.

Брови врача приподнялись.

— Да, знаю. По голосу. Я его много раз слышал, когда вокруг было темно.

— И это правда?

— Да…

— Хорошо, очень хорошо, — искренне улыбнулась женщина. — Ну и организм у вас, товарищ Кондаков. Любой летчик или водолаз позавидует. Раздевайтесь, я сейчас вас проверю еще раз… Скажите, Кондаков, сможете ли вы сейчас поговорить с одним человеком? Как у вас с головой? Сможете ли вы напрячь память? Вспомнить, что было?

Странно. От этого вопроса юношу сильно ударило в затылок. Закружилась голова. Он пересилил себя. Испуганно спросил:

— Это очень надо?

— Да. Это очень надо, товарищ Кондаков. Только не сейчас. Не думайте об этом. Завтра посмотрим.

Юноша согласно кивает головой.

В этот же день следователь Феоктистов направился к месту, где шофером Марининым было обнаружено тело Кондакова.

По-прежнему, не переставая, шел дождь. Излазив склоны сопок, в этом районе Феоктистов не нашел никаких следов.

Да и где их было найти, если усердно и без меры поливающий землю дождь неминуемо смыл бы или по крайней мере сгладил бы любые свежие следы. Ведь пошли четвертые сутки со дня нападения на Кондакова. Сержант Волощук, сопровождающий Феоктистова по пятам, виновато улыбнулся, когда старший лейтенант присел на камень, сбил на затылок фуражку и отер потный лоб.

— Что вы на меня смотрите, будто это вы попрятали все следы, сержант? — улыбнулся Феоктистов.

— Так не нашли же ничего, товарищ старший лейтенант.

— Да, здесь не нашли. Пока. А ведь свежих следов, как бы их ни заливал дождь, не было, товарищ участковый. Стало быть, вероятней всего он пошел по дороге. Впрочем, нет. Ведь на дороге через две минуты, по показаниям Маринина, никого не было. Значит, он, если спрятался, то пережидал. Или пошел без дороги, а вышел в другом месте, — вслух рассуждал Феоктистов. — Хорошо, — неожиданно решил он. — Это оставим на потом. Сейчас займемся решением другой задачи. Не оставил ли этот человек каких-либо следов восточнее поселка, то есть со стороны океана…

Дотемна Феоктистов и Волощук сумели осмотреть довольно значительный участок плато, примыкающий к поселку со стороны океана. Куда там! На глине в разных направлениях видны были бесчисленные следы ног: от маленьких женских, с глубоко вдавленными следами каблуков, до крупных следов грубой разной рабочей обуви. У Феоктистова к вечеру от бешеного ветра, проливного дождя и напряжения глаз начала слегка кружиться голова. Он поймал себя на мысли, что все это — пустое, не могущее дать результатов занятие. Одно только устанавливалось с очевидностью: восточнее дома с аптекой никаких построек, где можно было бы укрыться от дождя, нет.

— Давайте возвратимся, — решил, наконец, следователь. — Доложите своему начальнику, что решением начальника управления по согласованию с Гориным вы прикреплены ко мне на все время, пока это будет нужно. И ни слова никому. Сейчас идите отдыхайте.

«Неудача. И какая неудача. Спокойней, Сергей, спокойней», — убеждал себя Феоктистов, меряя крупными нервными шагами свою узкую небольшую холостяцкую комнатку. Потом присел к столу, сдвинул в сторону в спешке оставленную неубранной посуду и изрядно черствый кусок хлеба и начал по памяти набрасывать на листке бумаги схему поселка и примыкающей к нему береговой черты.

«Не мог ли этот человек идти с расположенного севернее по побережью рыбацкого поселка «Отрадное», или с юга со стороны базы на полуострове Адмиральском? Кто же тогда он? Какая была причина к устранению бригадмильца?»

Следователь живо вспомнил болезненное, напряженное лицо юноши и его усилия оказать ему, следователю, помощь. При мысли об этом в груди старшего лейтенанта потеплело. «Молодец!» А звонок женщины-врача о поведении больного после его ухода, о сказанной им фразе? Парень, оказывается, не все сказал. «Видел повязку на моей руке, когда свет фар машины из-за дальнего поворота осветил нас… Ватник впереди был сухой или немного вымочен, а спина блестела, совсем мокрая».

— Так, так. А могло это быть, если он шел с севера или юга? Это смотря с какой стороны дул ветер…

Следователь снял трубку телефона:

— Феоктистов. Пришлите дежурную машину.

Дежурный метеоролог обсерватории был несколько смущен запоздалым визитом необычного посетителя. Держа в руках удостоверение Феоктистова, он долго вызывал квартиру начальника обсерватории, препирался с кем-то из его домашних и, наконец, видимо, успокоенный звуками начальничьего голоса, вернул удостоверение старшему лейтенанту.

После этого он быстро отыскал в сейфе необходимый журнал, перелистал страницы и набросал на бланке: «…июля 07-12, ветер зюйдовый, 12.42—23.05 — зюйд-зюйд-ост» и размашисто подписался.

— Все?

— Отлично, — веселым тоном поблагодарил дежурного Феоктистов и подошел к карте, висевшей на стене.

«Итак, этот человек не мог идти с севера. Если бы он шел так, то должен был бы часть пути делать лицом к ветру и его одежда была бы равномерно мокрой спереди и сзади». А с юга? — вырвалось у Феоктистова вслух.

— Что с юга? — поинтересовался дежурный, решив, что вопрос относится к нему.

— Да так, ничего. Это я про себя, — отвел вопрос Феоктистов. — Спасибо. Счастливо дежурить…

На телефонный звонок заведующий базой рыбокомбината на Адмиральском полуострове сообщил к утру, что все рабочие на местах. Посторонних он лично не замечал в районе базы. Это было уже кое-что, но чертовски мало. В самом деле, не мог же знать заведующий базой, кто ходит в этом районе. Особенно сейчас, когда все люди предпочитают отсиживаться в домах.

Время затягивалось. Феоктистов отлично знал азбучную истину: время работает не только на следователя, но больше против него. Утрачиваются и исчезают следы, сглаживаются из памяти очевидцев события, а преступник получает простор для действий по уничтожению следов или просто успевает исчезнуть. Позже дело принимает затяжной характер. Неотвратимость наказания отодвигается…

Если бы кто-нибудь сейчас вот спросил у Феоктистова любую деталь местности по карте, он о ней легко мог рассказать с закрытыми глазами. Он знал, что единственная удобная дорога с базы в поселок подходит к поселку не с востока, а с юга. Этой дорогой и пользуются рабочие базы. Это не смущало Феоктистова. Человек, следы которого он должен был отыскать, судя по тому, как он расправился при помощи кастета с Кондаковым, был из тех, которые не ходят дорогами честных людей. В конце концов он ведь мог идти этой дорогой, а потом свернуть с нее и выйти на восточную окраину поселка. Феоктистов понимал, почему этот человек избрал именно восточную сторону поселка. Здесь аптека и чайная. Здесь легко, выждав время, пройти, не вызвав недоумения, откуда идет человек. Ну, заболел или пошел выпить немного под дождик. Здесь, понятно, появлялось много прохожих в такую погоду. Да, как много еще надо думать и делать…

Теперь уже было все-таки легче. Незнакомец, который наткнулся на Кондакова, пришел откуда-то с юга. Это наиболее вероятное направление его пути.

Сержант Волощук не без удивления отметил утром, что следователь без колебаний направился на юг. Потом сержант начал ругать себя.

«Надо же было мне самому подумать и доложить старшему лейтенанту. А так он от других узнал…»

У сержанта были основания злиться на себя. Он забыл сообщить следователю, что здесь иногда, чаще в хорошую погоду, ходят рабочие с рыбобазы напрямик. Такой путь короче примерно на одну треть… «Действительно, — думал сержант, — если человеку надо было спешить, он мог и эту дорогу избрать, хотя она и небезопасна, чтобы быстрее добраться к поселку».

— Что это у вас такое пасмурное лицо, сержант, под стать погоде, — осведомился у спутника Феоктистов.

— Да вот думаю я об одном сейчас. Мысль пришла, Сергей Сергеевич. Забыл я сказать вам вчера. А ведь знал и не сообразил, олух. Этим путем ходят иногда рабочие с базы рыбокомбината. Отсюда напрямик ближе, чем по дороге. Не было бы дождя, можно, пожалуй, было даже тропку различить. А вы не знали? Может, идем мы не туда? — заглянул он в лицо следователю.

Феоктистов остановился и прищурил глаза. Сквозь густую сетку дождя перед ними уходила в туманную даль прерывистая линия закраины плато. К востоку от них и где-то внизу глухо шумел прибой, заглушая невнятный однообразный ропот, дождя. Голые скалы… Лишь кое-где искореженный ветрами стлался по земле куст ольховника или ствол кедрового стланика с казавшейся совсем черной под дождем хвоей.

«Да. Сказанное сержантом несомненно имеет значение. Настолько большое, что невольно думаешь: не на ложном ли ты пути, следователь? Пусть так. Все же надо проверить до конца».

Отерев мокрое лицо стынущими ладонями, Феоктистов решительно двинулся вдоль обрыва.

— Дойдем до базы. Кстати, узнаем, насколько точны сведения заведующего о месте нахождения его рабочих, — успокоил он сержанта.

Феоктистов хитрил. Слишком живо запомнил он рассказ молодого котельщика с верфи. Кроме того, такой превосходный признак, как мокрая со спины телогрейка неизвестного, нельзя сбрасывать так просто со счетов.

— Давайте держаться ближе к краю обрыва, — предложил он сержанту. Волощук, по воспитанной годами службы привычке повиноваться, последовал за старшим лейтенантом, не решаясь сказать, что уж такой дорогой у края обрыва, где много расселин, идти вряд ли стоит. Какие уж здесь следы…

Неожиданно Феоктистов остановился. Преграждая им путь, перед ними круто спускалась к морю расселина. Волощук с удивлением смотрел на откровенно радостное лицо молодого следователя. А тот, мельком оглядев расселину, буквально потащил сержанта дальше. Старшим лейтенантом овладело волнение, так хорошо знакомое людям, которые чувствуют, что они на верной дороге к цели и эта цель недалеко. Еще бы! Каменистое плато было почти лишено растительности, а в расселине, которую они только что оставили, росла трава! И между свежей молодой зеленью отчетливо виднелись поломанные сухие стебли прошлогодней травы. На голенищах сапог незнакомца, по словам Кондакова, было немного прилипших сухих травинок. Так вот откуда она могла у него взяться!

Одна, вторая, третья расселины. Ничего… Дальше, дальше… Феоктистов перестал ощущать резкий холод сырого ветра и мерзкое ощущение влаги на лице. Теперь-то он знал: десять, сто, много раз по сто километров он пройдет, а все-таки след отыщет!

— Теперь и до базы недалеко уже, — пробормотал Волощук, еле поспевая за длинноногим Феоктистовым. Ему явно не нравился такой бег по пересеченной местности. Привыкший все делать осмотрительно и основательно, сержант был недоволен. «Разве так заметишь что-нибудь?»

— Ничего, сержант, потерпи. До базы мы наверняка не дойдем, — незаметно перешел следователь на дружеское «ты». — Следы должны быть недалеко, если мы их не проворонили раньше. Мы их найдем. Вот теперь, пожалуй, надо умерить бег. Смотри внимательно на расселины и если заметишь что-нибудь интересное, говори. Это будет вроде экзамена тебе.

Через некоторое время Волощук остановился.

— Это, товарищ старший лейтенант? — с торжеством спросил он.

— Да, это, сержант. Наверное, это, — поправился следователь.

По густой траве широкой и глубокой расселины от берега моря вверх, на плато, проходил след. Полегшие в сторону плато две полосы травы показали: человек поднимался здесь, снизу вверх.

— Теперь осторожнее, сержант. Давай искать другие следы.

Они начали осторожно спускаться вниз в стороне от следа.

— Ходят так рабочие с базы? — с торжеством осведомился Феоктистов.

— Нет. Во всяком случае я бы не пошел. Здесь берег узкий, кое-где скалы подходят прямо к воде. Я бы не пошел так.

— И он не пошел, сержант. Кое-что мы уже знаем о тебе, голубчик. — Феоктистов достал из-под плаща фотоаппарат и сделал несколько снимков. Набросал на планшете детали плана местности.

Пошли вниз.

— Почему он был так неосторожен? Ведь след хорошо виден. Не такие это люди, чтобы оставлять следы.

— Так он же шел ночью, понимаешь, сержант. И по безлюдному месту. Он торопился в людное место. Расчет простой. Вряд ли здесь кто-нибудь ходит, а если и ходит, то не из таких, которые обратят на эти следы внимание. А в людном месте, где много новых людей, — ищи свищи. Правильный расчет. И потом еще день-два, и трава поднялась бы. Он здорово спешил. Ищи следы ног.

— Следы рук я уже вижу, — показал сержант на вырванные кое-где на крутых участках пучки травы. — Здесь он поднимался, цепляясь руками за траву…

— Ты прав. Постой, постой. Давай-ка чемодан, — приказал Феоктистов. Голос его заметно дрожал.

У отвесной скалы в узком месте расселины на осыпавшейся здесь влажной земле был виден глубокий след обуви человека. Дно следа испещрено рубчиками.

— Галоши?

— Нет, сапоги. У нашего приятеля болотные сапоги. Осторожнее, — Феоктистов помедлил и решительно снял с себя плащ, осторожно накрыл след. — Поищем еще, а потом будем делать слепки.

— Вначале подведем первые итоги по делу Левмана, товарищи следователи, — открыв обычное совещание следователей, начал Горин, по привычке сильно потерев ладонями седые виски. — Осмотр места происшествия опроверг предположение о том, что убийство или похищение, или, наконец, несчастный случай с профессором Левманом произошли там, где был найден его рюкзак. Анализ пятен крови и эксперимент на зоостанции доказывают, что следы крови и повреждения на банках — дело зубов и лап росомах. Пальцевые отпечатки пока тоже не дают ничего. Все члены экспедиции подтвердили показания Сергунько и Рахимова. Подозрительным выглядит бегство Сергунько, хотя, будем откровенны, я не верю, что он имеет какое-либо отношение к исчезновению профессора. По справкам и показаниям местных жителей, Сергунько — давний житель края, бывший красный партизан. За период после окончания гражданской войны никаких компрометирующих данных о нем нет…

— А убийство, о котором он сам говорил? — не удержался Трофимов.

— Об этом пока ничего не известно. В наше время он не привлекался к ответственности. Из архивов сведений еще не поступило. Потом, знаете ли, не надо переоценивать прошлое. Тем более далекое. Для нас важно, что человек представлял собой к моменту события. Это — конституционное установление.

— Почему же он скрылся? — настаивал старший следователь. — Не имея достаточных данных для его ареста и обвинения, я оставил Сергунько на свободе. Это — моя ошибка. Мы не дети, и каждому из нас по опыту известно, что невиновный человек старается своим поведением доказать свою невинность. Закон не требует этого, но обычно люди поступают именно так. Ведь они в этом сами заинтересованы. А Сергунько скрылся. Здесь дело не так просто, как вы стараетесь представить.

— Люди все разные и поступают по-разному. Я согласен: исчезновение Сергунько дает некоторые основания для подозрений на его счет. Поэтому были извещены местные органы всех районов края о необходимости его задержания. Далеко он уйти не мог, не успел бы. Но, с другой стороны, я как коммунист должен сказать вам, Виктор Леонидович, тоже коммунисту, — Горин в упор посмотрел на Трофимова, — допрос Сергунько вы построили неправильно. Ведь он — советский человек, с присущим нашим людям сильно развитым чувством собственного достоинства. Он старик, много повидавший на своем веку. А вот дорожки к его сердцу, контакта с ним, как с человеком, вы не потрудились установить. Это — смертный грех следователя. Кроме того, вы не проявили выдержки, нервничали при допросе. Я не хотел вам мешать, но считаю это недопустимым. Вы нарушали требование объективности при расследовании дела. Знаете, если человек начинает нервничать и сердиться — невольно закрадывается мысль о его неправоте. Потом, от этого пахнет недоброй памяти недавним прошлым. А ведь мне знакомы некоторые расследованные вами дела. Как криминалист, вы проявили себя в них блестяще. А вот при этом допросе вы оказались плохим психологом. И я уверен: Сергунько ушел, обиженный подозрениями на его счет, которых нельзя было не почувствовать. Многое осталось невыясненным. Ведь он без колебания сообщил о своей судимости и не скрыл тяжести преступления. А вот за что — не сказал, замкнулся в себе после вашего намека. Вы помните, с каким достоинством он произнес: «Я слишком стар, чтобы лгать». — Горин улыбнулся. — У старика свой, выработанный его немалым опытом взгляд. Здесь с ним можно спорить. Наша молодежь в подавляющем большинстве сознательная. А сознательность — это в первую очередь правдивость. Второе важное лицо в этом деле — Рахимов. Его допрашивали уже после получения исчерпывающих сведений о его послевоенной жизни. Предыдущий период его жизни нам известен пока только с его слов. Но вот послевоенный не вызывает сомнений. И, знаете, он ведь оказался беспощадно правдивым. Нет оснований не верить всему, что профессор Рахимов говорил при допросе. Я ему верю. На его примере наглядно видно, как необходим следователю такт. Ведь его допрос затронул самую сокровенную, обычно тщательно оберегаемую от вторжения посторонних область. И он правильно выбрал линию поведения. Поймите меня правильно, Виктор Леонидович. Нельзя быть на нашем посту равнодушным. Надо очень любить людей, советских людей. И верить им. Другое дело, что мы, следователи, обязаны перепроверять каждое показание, как, впрочем, и всякое другое доказательство.

Полковник закурил.

— Курите, товарищи. Придется извиниться за эту маленькую лекцию. Она необходима. Нами допущено слишком много непростительных ошибок: в отношении Сергунько — раз; малоактивное следствие с самого начала — два; чрезмерное увлечение одной версией-предположением — три. А результат?

Сегодня мы так же далеки от раскрытия истины, как и в день исчезновения профессора. У этого человека, как я понял, были такие недостатки, которые рисуют его в крайне неблагоприятном свете. Скажу прямо: лично мне этот человек неприятен. Много в нем от старого, вам уже незнакомого мира. С этой точки зрения я понимаю ненависть к нему Рахимова. Но мы обязаны быть объективными. Нам нужны только факты. Правда. А Левман, какой он ни есть, — советский гражданин. И вот, мы потеряли человека, советского человека, а найти не можем. Ни его, ни виновных. Да что говорить… — полковник Горин встал и взволнованно зашагал по кабинету. — Мы даже не знаем, что с ним. Вот и надо решать сообща, что нам следует предпринять. Требование государства известно: ни одно преступление не должно остаться нераскрытым. Нет преступников, которые не оставляют следов. Значит, надо искать следы… Западный, обращенный в сторону материка склон Восточного хребта нами исследован полностью. Надо выяснить, кто из местных жителей знает — есть ли проходимые места через хребет? Не исключена возможность, что Левман каким-то путем перешел хребет. Значит, будем искать на восточном склоне. Здесь, в Приморье, в Хабаровском крае, Сибири, на островах. По всей стране и столько времени, сколько это потребуется. Должны найти. Следует найти. Следует поручить милиции установить: не появлялись ли вещи, принадлежащие исчезнувшему, в окрестных селениях.

Резкий телефонный звонок прервал полковника.

— Да, слушаю… Горин… Что? Это любопытно. Прошу немедленно доставить сюда. — Он положил трубку. — Товарищи, объявился Сергунько. Он у Шапошникова.

— Молодец, Шапошников, — вырвалось у Трофимова, — задержал таки. Интересно, где?

Полковник покачал головой.

— Сергунько пришел сам. И не один. Он сообщил, что через хребет есть дорога. Принес кое-что, могущее иметь большое значение для дела. Через полчаса Шапошников и Сергунько будут здесь.

— Это уже проще, — не удержался Феоктистов.

— Не торопитесь, — остановил его полковник. — Не все так просто, как кажется. Не забывайте о необходимости сначала проверить возможность причастности к этому делу бежавших из лагеря трех преступников…

— Теперь несколько слов о незнакомце в ватнике по делу о ранении Кондакова. Вы ориентировали все городские отделения милиции, товарищ старший лейтенант?

— Так точно. Результатов пока никаких.

— Продолжайте активный поиск. Скорее всего у него здесь есть база. Проверьте всех новоприбывших в город. Главное, сузить круг людей, среди которых следует искать. Эту работу не оставляйте. Допросите всех лиц, на которых укажет Кондаков. По всему видно: в город вползла опасная гадина.

— Разрешите войти?

Полковник кивнул головой.

— Очень хорошо, что вы пришли, товарищ майор. Как с судебно-медицинским исследованием трупа старшего матроса Перевозчикова?

— Первые следственные действия по факту смерти старшего матроса Перевозчикова я производил сам, — обратился полковник к своим подчиненным. — Случай выглядит простым. Смерть, наверное, наступила от повреждения черепа и травмы мозга при падении. Она была быстрой. Сегодня получили доклад начальника поста об этом. Свидетель — матрос, сопровождавший труп, — тоже показывает так.

Эксперт обвел глазами находящихся в комнате людей и покачал головой:

— Мы тоже вначале думали так. Однако не то. Здесь какая-то загадка. Перевозчиков погиб от отравления сильнодействующим, пока неизвестным нам ядом. Картина отравления, как видно из расспросов сопровождающего, напоминает по симптомам явления при сотрясении головного мозга; рвоты, помрачение сознания, слабый пульс, напряженность мышц затылка и живота, слабая реакция зрачков на свет. Все раны от падения оказались поверхностными и не могли сами по себе привести к смерти…

— Вы примите это дело к производству, товарищ Трофимов, но вам будет помогать и Феоктистов. По делу о смерти матроса Перевозчикова в первую очередь установите возможность пищевого отравления…

Командир сторожевого корабля «Шквал» капитан 3 ранга Прокопенко поздно вечером получил приказ прибыть в штаб соединения.

Командующий — худощавый, седой и очень подвижный контр-адмирал — был в кабинете не один. С ним находились член Военного Совета и незнакомый капитану 3 ранга, невысокий флотский полковник с залысым лбом и колючими внимательными глазами.

Спокойный, подтянутый, в безукоризненно отутюженной форме Прокопенко застыл перед командующим. Внимательно оглядев командира, адмирал, видимо, остался доволен.

— Филипп Григорьевич, — начал он. Командующий знал по имени и отчеству всех командиров кораблей, и такое обращение, в сочетании с обычной строгостью и экономией в словах, означало у него полное удовлетворение службой на корабле. — Есть срочное и важное дело. На посту Скалистого мыса отравлен радист, старший матрос Перевозчиков. Возможность пищевого отравления уже исключена. Из донесения начальника поста видно: незадолго до смерти Перевозчиков, прослушивая эфир, обнаружил работу неизвестного передатчика. Наблюдением этих сигналов пока не раскрыта система и корреспонденты связи. Эти два обстоятельства позволяют предположить о подрывной работе на посту или в его окрестностях. Трудность вот в чем: гарнизон мыса Скалистый мал. Появление любого нового человека неизбежно спугнет врага, если он среди лиц гарнизона или поблизости. Поэтому мы по совету товарища Горина решили туда следователя не посылать. Вы примете следователя на борт своего корабля. Он будет оказывать необходимую помощь и по радио давать консультации начальнику поста. Главстаршине Штанько даны подробные указания. Наиболее вероятно, что сигналы из района Скалистого мыса предназначены для чужого корабля.

Адмирал заходил по кабинету и затем, остановившись против капитана 3 ранга, продолжал:

— Ваша задача: держась вне пределов видимости Скалистого мыса, находиться в дозоре, вести тщательное наблюдение за морем, воздухом и эфиром. При обнаружении сигналов немедленно пеленговать. Передачи неизвестного радиста очень коротки. Многое будет зависеть от быстроты пеленгования. Тренировкам в этом посвятите побольше времени. В случае нарушения границы действуйте в соответствии с честью и достоинством советского военного моряка. Связью с постом не злоупотребляйте. Наверняка за вами тоже следят. Что поделаешь — граница. Подходить близко к берегу — только в крайнем случае. Подробные инструкции и таблицы сигналов получите у начальника связи. Он у себя. Вопросы?

Получив отрицательный ответ Прокопенко, адмирал подошел к нему:

— Филипп Григорьевич, для сведения, строго секретно: на нашем побережье недавно было происшествие — исчез ученый-геолог. Перед вашим приходом я высказал такое предположение товарищу Горину: а нет ли связи между исчезновением геолога, неизвестным радистом и гибелью старшего матроса Перевозчикова? Оказывается, у полковника такая же точка зрения. Доказательств этому пока нет никаких, но все это, вместе взятое, очень подозрительно. Если будет выяснено, что чужой передатчик работает именно в этом районе, над установлением связи этих трех явлений придется основательно поработать. Случайное ли это совпадение? Есть ли между ними причинная связь?..

— Как я выгляжу? — стоя перед зеркалом, спросил Федор Иванкевич матроса Айвазяна.

— Отлично. Считай, что все девчата Северогорска сегодня наши, — ответил товарищ.

Получив увольнительные, друзья вышли в город. План был разработан строгий. Вчера зашел разговор о прошлом Северного района края и его богатствах. Из слов азартно перебивавших друг друга матросов Федор твердо уяснил одно: он ничего толком, кроме отрывочных сведений, о городе и крае не знает. Признаваться в этом после того, как они уже второй год находились в этой базе, означало подвергаться справедливым насмешкам. Федор решил поговорить с Айвазяном. После знаменательного спора в Молодежном, о чем читатель, должно быть, еще не забыл, дружба между молодыми матросами не прекращалась, а когда Рубена перевели на «Шквал», друзья стали неразлучными. Рассказав в чем дело, Федор начал уговаривать Рубена сходить в увольнение, в музей. Тот вначале уныло покачал головой, заявив, что занят.

Часом позже, узнав от товарищей, что Рубену досталось от старшины за непорядок на боевом посту, Федор неожиданно для всех рассмеялся.

— Вот Рубен! До того подействовала критика, что даже товарищу не сказал, почему не хочет идти в увольнение!

Старые следственные работники вспоминали о Горине, как об отличном когда-то, в довоенные годы, следователе. И хотя полковник давно уже был руководителем учреждения, осталась у него неистребимая страсть: он любил следствие и сам частенько, несмотря на перегрузку другими делами, участвовал в допросах или вел их сам.

…Обождав, когда Иванкевич кончил читать протокол допроса, Горин встал с кресла в углу и подошел к матросу.

— Большое вы сделали дело, товарищ Иванкевич. А я слушал ваши показания и не совсем хорошо понял: что именно убедило вас в том, что во всех трех случаях перед вами было одно лицо. Этот, назвавшийся Пряхиным?

— Я сам еще не разобрался, товарищ полковник, — подтянулся матрос. — Вначале были только подозрения. Что-то мне Айвазян не говорил о знакомых в Северогорске. Я спросил Айвазяна об этом человеке, вспомнил слова лектора… А главное… — оживился матрос, — это коробка.

— Какая коробка?

— Коробка спичек, товарищ полковник. Когда он прикуривал в закусочной, я заметил: не так, как другие, а поперек терки. В саду он зажигал спичку так же. Я и рассмотрел его хорошо. То одно говорит, то другое.

— Да… Коробка спичек… — задумчиво сказал полковник. — Так, так… Ну, хорошо, вы свободны. Разумеется, по закону, вы обязаны обо всем молчать.

Когда молодой матрос вышел, Горин обратился к Трофимову:

— А знаете, эта коробка… Какая у нас хорошая молодежь, майор. Вот из таких, живущих с открытыми на все глазами парней вырабатываются отличные разведчики и следователи — люди родственных по сложности профессий. Его наблюдательность привела нас к Лисовскому. Дайте мне протокол осмотра квартиры Лисовского. Так… На окне начатая коробка спичек, на столе коробка с горелыми спичками… Коробка спичек на печной заслонке… Где протокол обыска? — Пробежав документ глазами, Горин положил его на стол. — Значит, коробок не изымали? Прошу вас сейчас же направиться в дом Лисовского, вскрыть печати с понятым и доставить сюда эти коробки. Подумаем, чем они еще могут послужить следствию… Ну, что ж, давайте поговорим с Пряхиным.

— Приступим. Вас зовут?

— Николай Петрович Пряхин.

— Неглупо. Ничто, даже имя и фамилия не должны бросаться в глаза.

Пряхин вздрогнул. В его глазах мелькнул откровенный испуг. Еще бы — следователь почти дословно повторил слова Лисовского.

«Неужели он знает?» — пронеслось у него в голове. От этой мысли сразу стало жарко.

От следователя не укрылось это состояние допрашиваемого.

— Откуда у вас пистолет?

— Трофей с войны.

— А вам известно, что незаконное, без разрешения, хранение оружия наказывается по закону?

— Виноват, конечно. Да как расставаться с такой вещью? За это ведь кровью оплачено в войну, товарищ майор.

— Трофей, говорите? Как будто бы у немцев не было на вооружении такого оружия.

— Подарок брата по оружию, — весело пояснил Пряхин. «Пока идет благополучно», — поздравил он себя.

— А причем здесь плата кровью?

— Так за победную встречу с братьями по оружию мы ведь кровью платили… «Э, да ты не очень умелый, майор», — мысленно добавил он. — Конечно, раз попался с оружием, придется отвечать.

Трофимов промолчал. По многолетнему своему опыту он знал: Пряхин допустил ошибку, поспешив с таким признанием. И не потому он допустил ошибку, что признался в незаконном хранении оружия и теперь будет нести за это ответственность, а потому, что, признавшись в этом, он сразу же дал понять: у него есть еще нечто, спрятать которое он согласен даже ценой осуждения за другое преступление. А это означало, что Трофимов на верном следу. Следователь жалел сейчас только об одном: Кузьма Кондаков еще в больнице и на очной ставке быть не может. Острые глаза молодого котельщика точно схватили броские приметы человека в ватнике. Трофимов не сомневался: человек в ватнике — это Пряхин.

«Посмотрим сейчас, как он будет обходить острые углы», — решил Трофимов и задал очередной вопрос:

— Почему вы говорили при матросе Иванкевиче, что вы с Азовского моря, тогда как по вашим документам вы уроженец и житель Сибирска?

Пряхин пожал плечами.

— Черт дернул напиться. А по пьянке чего не наболтаешь.

— Откуда вы знаете матроса Айвазяна?

— Я такого не знаю.

— Но вы о нем говорили при этом же Иванкевиче и других матросах.

— Что-то я этого не припоминаю.

— Очную ставку?

— Нет, зачем же. Я же не отказываюсь. Кажется, было так: около кинотеатра два матроса разговаривали. Я стоял рядом, хотел с рук билет достать. Поневоле слушал их разговор. Вот они об этом Айвазяне толковали. Иногда, — он улыбнулся распухшей после знакомства с кулаком Иванкевича физиономией, — какая-нибудь чепуха застрянет в голове, хоть она тебе и не нужна. Знаете, товарищ майор, я смолоду, как и многие другие мальчишки, мечтал быть моряком. Вот, наверное, по пьянке и начал болтать, что только взбрело на ум. Чтобы показать: я, мол, тоже такой. Я понимаю сейчас — это глупо. Но стоит ли придавать значение пьяной болтовне.

— Да, конечно, не стоит, — успокоил его Трофимов. — Где же вы здесь остановились в Северогорске?

— Еще нигде. Я ведь только вчера прибыл теплоходом и ночевал в парке.

— Знакомых у вас нет, как вы говорите. Так при вас ведь денег обнаружили около десяти тысяч. Сумма больше, чем достаточная, чтобы поместиться в гостинице. Кстати, откуда у вас такие деньги?

— Вот потому, что со мной были такие деньги, я и не рискнул идти в гостиницу. А положить на сберкнижку не догадался, — отвел он возможный вопрос следователя. — Ну, а такие деньги у меня оказались после ликвидации моего холостяцкого хозяйства. Конечно, когда распродавался на рынке, мне всучивали разные бумажки. А я их менял в магазинах на сторублевые, — словоохотливо повествовал Пряхин, мысленно благодаря тех, кто вручал ему деньги разных серий и номеров.

— Допустим. А как же так: ведь вы заходили в дом № 63 по Озерной улице. Вас видел все тот же Иванкевич. Ставку?

— Да, я забыл сказать об этом. Я хотел устроиться на ночлег у одного старика. Мне указали на него на рынке, как на одинокого инвалида. Отказал старик.

«Ты не так прост. Дрессировали тебя, как видно, немало, — подумал Трофимов. — И все-таки ты боишься. Значит, где-то есть трещина», — а вслух закончил:

— Вот что, Пряхин, буду называть вас так. На следующем допросе я задам вам первый вопрос такой: когда и при каких обстоятельствах вы были в Промышленном поселке? Кроме того, вам придется поделиться со мной некоторыми деталями своей жизни, в частности, в Сибирске, — откровенно улыбнулся Трофимов, видя, как порозовели кончики ушей Пряхина.

— Подумайте над этим на досуге. — Трофимов позвонил. — Уведите его.

Работа советского следователя — это война, точнее поединок с врагом. Поединок, в котором противники неравно вооружены. Вначале следователь вооружен слабее: ведь он не может знать о преступлении больше, чем тот, кто совершает это преступление. Но чем дальше идет этот поединок, тем точнее благодаря помощи советских людей и профессиональным навыкам становятся знания следователя, и тогда преступник начинает сдавать позиции. Силы неравны. За следователем стоит народ и вся мощь нашего великого государства. У следователя — правда и долг. Преступник — одинок, он изолирован в нашей среде. И сознание этой изоляции, его положение вне общества, как бы ни был опытен и бесстрашен преступник, заставляет его нервничать, колебаться. Его бесстрашие — это бесстрашие отчаяния. И тогда он становится подобен волку во время облавы: кольцо доказательств сжимается, он мечется в этом кольце, ища выход и все более теряя самообладание. Версии, выдвигаемые им, разваливаются, и тогда умный преступник устремляется в оставленное ему отверстие. К правде, к признанию. Он понимает, что его признание рассматривается как самооценка своих действий, первый шаг раскаяния.

Отпуская Пряхина, Трофимов знал, что все это время его противник будет мучиться, стараясь угадать: что же известно следователю? Пусть думает…

— В такую погоду вахту стоять — одно удовольствие. Не служба, а малина…

Сигнальщик Григорьев осматривает горизонт. Море пустынно. Как назло — ни одного парохода. А то определишь курс и скорость и можно втихомолку понаблюдать пассажиров на палубе: некоторые старые капитаны прижимаются здесь к берегу. Знают, что мористее — сильное и непостоянное течение.

«Вон внизу на маячной площадке, за домом, Зоя Александровна опять развешивает свои тряпки. Чистеха. Бесконечные стирки. Хорошо она смотрит за своим Федосовым. Механик теперь ходит чистенький, выбритый, всегда трезвый. Даже потолстел. Жаль ее, конечно. Да кто их поймет, этих женщин, — раздумывает матрос. — Похоже, что она была неравнодушна к покойному другу — Алеше… По-глупому пропал парень. А как она испугалась! Он сам видел ее побледневшую, полумертвую. Потом не могла унять безудержных слез. Все плакала: «Я ему говорила, не послушал… Я виновата»… Нет, пожалуй, она не виновата. Просто Лешка хотел свое геройство перед ней показать… Ведь кричали ему, чтобы не лез на край обрыва».

«А вон в стороне Штанько, Черных и Насибулин чинят сеть. Выдержка у старшины: все ему нипочем. Отправил тело друга хоронить в Северогорск, а сам и не вспоминает… По-прежнему занялся рыбной ловлей. Лешка и в последнюю минуту подвел его. Ведь не было этой банки там, где Перевозчиков указал, хоть искали ее долго. Сам целый день лазал по кустам без толку. Видно, ошибся парень. И все это у него в голове перевернулось из-за этой Зои. Красивая все-таки она здорово…»

От камбуза ветерок потягивает запахом борща. «Скорей бы время шло, что ли. А то есть захотелось…» Матрос еще раз оглядел горизонт. Пустынно. Незаметно перевел наблюдение на горы. Придвинулись кустарники, стали видны даже крупные цветы по ту сторону широкой лощины, отделяющей Скалистый мыс от склонов хребта. Оттуда ползет туман: быть дождю.

«А это что такое?» — Сигнальщик совершенно отчетливо увидел черный силуэт человека. Человек стоял, прислонившись к стволу высокой, искореженной ветрами каменной березы. Громадный нижний сук дерева, как сухая рука, указывал на север. Но самое странное было в другом: человек этот был одет в матросскую форму! Наведя на резкость, Григорьев силился угадать: кто же это там? Лица не узнаешь, далеко очень, но сигнальщик готов был поклясться, что на плечах у этого матроса золотые нашивки!

Григорьев начал подсчитывать:

«Трое возятся с сетями, я на вахте — всего четыре. Один дневальный, еще двое на вахте. Итого семь. Трое в кубрике, трое спят, итого тринадцать. Алексей Перевозчиков был четырнадцатым… Еще один — в командировке… Тогда какой же этот, у березы? Кто он?»

Григорьев ничего не мог делать без шума. И, ругали уже его не раз за это, и смеялись над ним, а пока не исправился. Так получилось и сейчас.

— Товарищ главстаршина, — по-своему вполголоса позвал он Штанько. А обернулись на этот «шепот» не только все трое матросов, но и развешивавшая белье Зоя Александровна. Сигнальщик изобразил таинственную мину на круглой своей физиономии и начал махать рукой, подзывая главстаршину. Раздосадованный Штанько нехотя оторвался от работы и поднялся на пост. По лицу командира Григорьев понял, что ему сейчас нагорит за неуставное обращение, и предупредил Штанько вопросом:

— Товарищ главстаршина, разрешите обратиться? Вы отпускали кого-нибудь с поста?

— Нет, все на месте. А что такое?

— Разрешите доложить: вон там, — Григорьев неприметно кивнул в сторону березы, — я сейчас видел матроса. Если все наши на месте, то кто же там?

Штанько начал поворачивать стереотрубу, затем оторвался и подозрительно посмотрел на Григорьева.

— А вы точно видели, товарищ матрос?

— Так точно. Вы же знаете мое зрение…

— Я знаю также и вашу внимательность. Вести наблюдение в указанном секторе и не отвлекаться, — приказал Штанько, возвращаясь к сетям.

Озадаченный матрос приник к окуляру. В перекрестии нити стояла та же береза. Около нее никого не было. «Что за чертовщина. Не могло же мне померещиться! Опять со старшиной получилось нескладно». Григорьев огорченно вздохнул.

Штанько по-прежнему возился с матросами у сетей, вполголоса что-то объясняя им. Зоя Александровна, стоя около таза с бельем, тщательно складывала и расправляла складки на снятой с веревки простыне.

Григорьев сделал, как всегда, поспешный вывод. В действительности, Штанько тяжело переживал смерть своего друга. Долголетняя служба приучила его к сдержанности, особенно при подчиненных. Когда труп Алексея Перевозчикова был отправлен специально прибывшим для этого катером в Северогорск, начальник поста остро почувствовал потерю. Он привык и, если говорить точнее, привязался к молодому радисту. Таково, наверное, чувство старшего брата к младшему…

По-прежнему размеренно текла жизнь на посту. Все так же безуспешно главстаршина и оставшиеся радисты разыскивали в эфире неизвестный радиопередатчик. Только раз за это время он попался им в самом конце своей и без того короткой передачи. Штанько рискнул запросить по радио у командира СКР «Шквал»: не разгадана ли тайна передач этого радиста? Важно было поймать его, записать четкую скоропись знаков. А расшифровка… Штанько был уверен: будет текст, расшифровка последует быстро.

На пост пожаловали неожиданно гости: пять пограничников с собакой. Главстаршина был уже осведомлен о закладке в пятидесяти километрах южнее мыса Скалистого погранзаставы. Придирчиво проверив документы гостей, Штанько заметил:

— Хоть вы и хозяева границы, но для первого знакомства надо посмотреть в документы. Как говорится: покажи мне свой паспорт и я тебе скажу, кто ты…

Из беседы с начальником патруля Штанько понял: пограничники осведомлены о таинственном радисте. Лейтенант-пограничник сообщил, что при патрулировании ими пока не обнаружено никаких следов на побережье. Поразмыслив, Штанько решил умолчать о консервной банке Перевозчикова. Начальник поста стал сильно сомневаться в ее существовании, особенно после того, как он осторожно спросил Зою Александровну — не попадалась ли им, во время совместных прогулок с Алексеем по побережью, приметных вещей? Молодая женщина задумалась и ответила:

— Знаете, Василий Иванович, я много слышала, что море всякие интересные вещи выбрасывает. Конечно, таких интересных документов, какие попадались в романе Гюго «Человек, который смеется» или Жюль-Верновских «Детях капитана Гранта», нам не попадалось. Так, разная чепуха: обломки ящиков, пробковые и стеклянные поплавки, обрывки сетей и другие пустяки. Зато этого добра много было. А в чем дело, если разрешите?

— Пустяки. Просто мне для невода поплавков не хватает, — наскоро сочинил Штанько.

Да, главстаршине не хватало Алексея с его умной выдумкой, неожиданными меткими сравнениями, немного застенчивой улыбкой и таким упорством в любом деле, за которое матрос брался…

Однажды, взяв из баталерки чемодан Перевозчикова, главстаршина поднял крышку и начал бездумно перебирать аккуратно уложенные вещи. Вспомнил о замечании, сделанном ему командованием «за неотправку личных вещей погибшего вместе с трупом».

Вот альбом с фотографиями товарищей, конспекты по радиотехнике, учебники, общая тетрадь, в которой Алексей делал разные заметки… Много их, этих заметок. Попадаются и относящиеся к таинственному радисту. Припомнились слова Алексея: «Знаете, товарищ главстаршина, я заметил, — иногда нужен маленький толчок, догадка, и дело пойдет…»

И как живая картина, пронеслось перед Штанько недавнее: стол, покрытый красной скатертью, а на столе — мертвый друг. Лицо радиста чисто обмыто заботливыми руками товарищей, на нем аккуратно отглаженная форма, будто собирался он идти гулять. На лице застыло выражение мучительного напряжения ума. Словно и мертвый Алексей силился решить непостижимую для его знаний и опыта задачу… О чем он думал? Не о загадочном ли радисте?

Да, сколько уж они оба всяких предположений проверили. И все напрасно. Все они — вот в этой тетради, записаны торопливым крупным почерком друга.

«С какой стороны я еще не подходил? Что упустил? Давай, Алексей, помогай, — мысленно обратился Штанько к погибшему другу и начал внимательно перечитывать записи Перевозчикова, делая отметки на отдельном листе бумаги. — Это проверено — не вышло… Это — тоже…» — Штанько остановился, вчитываясь в небольшую запись, сделанную Перевозчиковым в тот день, когда радист предположил в минутах последней передачи дату последующей. Сбоку этой записи была пометка:

Дальнейшие записи Штанько просмотрел бегло, разыскивая среди них слова, начинающиеся с букв заинтересовавшей его пометки. Все эти слова он выписал столбиком на отдельном листе. В эту ночь начальник поста так и не мог уснуть. Он чувствовал: короткой записью мертвый друг посылал ему еще одну возможность решения задачи… Усталому старшине живо почудилось, будто Перевозчиков стоит вот здесь, рядом с ним, и по-прежнему внимательно правит службу. Не без труда главстаршина восстановил сокращение первой фразы «М Б дата?» Оно выглядело так: «Может быть, дата?» Три последующие буквы не давались, как он ни бился над ними. Слово «дата» стучало в мозгу, требовало ответа. А его не было. Дата, время… Оно уходило час за часом в тиканье ходиков на стене. И не давало ответа…

К утру, перебрав, казалось, все возможные значения этих трех букв, старшина опять вернулся к слову «дата». Где искать о датах? В скудной литературе, имевшейся на посту? Уже все перелистано: с заглавий до оглавлений и обратно.

Как иногда жалко, что мы многого не знаем! Штанько был в отчаянии. Чем меньше было у него уверенности в своих способностях понять секрет записи друга, тем более он уверял себя в том, что именно в этих непонятных знаках кроется разгадка.

Вконец истомившись, главстаршина встал, сильно потянулся и заглянул в окно.

Светало. Из окна открывался вид на лежавший далеко внизу океан, белеющую пеной линию прибоя и серо-зеленые прибрежные скалы. В морщинах скал лежали сумрачные рассветные тени. Почему-то пришло в голову: «Может быть, вот там, в одной из затененных расселин, скрывается неизвестный радист?»

Штанько отвернулся от окна, оглядел знакомую обстановку своей опрятной комнатки, зевнул, потянулся и присел на край койки. Очень хотелось спать. Через тонкую переборку слышался чей-то заливистый аппетитный храп. Штанько улыбнулся. «Спят хлопцы… Почему же это я — один? Правильно ли я делаю? Умней всех, что ли?»

Вахтенный радист не удивился неожиданному появлению главстаршины. Штанько частенько вот так, ночью, проверял несение службы.

— Как я раньше не подумал об этом, — неизвестно для кого пробормотал главстаршина. Матрос искоса следил, как Штанько набрасывал разгонистым выработанным почерком торопливые строки на бланке. Чем дальше он писал, тем светлее становилось скуластое, темное, в редких глубоких оспинах лицо главстаршины.

— Передадите в девять часов на «Шквал» по УКВ, — поднял Штанько на молодого матроса усталые серые глаза и вышел из рубки.

Капитан 3 ранга Прокопенко вызвал командира штурманской боевой части лейтенанта Тобоева.

— Получено радио от начальника поста «Скалистый». В тетради погибшего радиста, первым обнаружившего неизвестный передатчик, была запись: «М Б дата? Л П Д? Проверить!» Начальник поста предполагает в ней разгадку и расшифровывает первую группу букв так: «Может быть дата?» Считаю это разумным. Одновременно сообщает, что со второй группой у него ничего не получается. Давайте размышлять, штурман.

На стол каюты легла карта. Наступило молчание.

— Дата, время. Астрономическое… Поясное, — вслух бормочет Тобоев, листая справочник. — Григорий Филиппович! — срывается у молодого офицера неуставное обращение.

— В чем дело? — оторвался Прокопенко от карты.

— Знаете что? — в голосе штурмана нескрываемое торжество. — Ведь буквы ЛПД — это линия перемены дат!

Командир внимательно посмотрел на молодого офицера и перевел глаза на карту. «Не всегда нужно, чтобы молодые офицеры легко узнавали, что о них думает командир, — улыбнулся про себя капитан 3 ранга. — А ты умница, лейтенант», — решил он мысленно.

Вот она, эта линия перемены дат. Резкими изломами она идет от Северного полюса к Южному. Прокопенко следит за ней, наметанным глазом определяя приблизительные координаты. Вот она спускается с Северного полюса по меридиану около 169 градусов западной долготы восточнее острова Врангеля до Берингова пролива; здесь около 66 градуса северной широты делает поворот, пересекает нулевой меридиан севернее острова Атту в группе Алеутских островов; около 52 градусов северной широты делает опять поворот на восток и на широте 47 градусов выходит на нулевой меридиан, пересекает экватор и следует до четырех градусов южной широты. Затем восточнее островов Самоа и на 14 градусах южной широты вновь поворачивает, следуя по меридиану около 174 градусов западной долготы, проходит восточнее Новой Зеландии и юго-восточнее островов Чатам; затем, наконец, юго-восточнее островов Антиподов она около 50 градусов южной широты делает еще поворот и выходит на нулевой меридиан, которым следует до Южного полюса, нигде, таким образом, не пересекая суши.

«Линия перемены дат… Если ты отплывешь от родных берегов на восток, то пересечешь ее и сразу попадешь во вчерашний день, в те же часы. Подошел к ней седьмого ноября, например, а пересек — и возвращаешься по календарю назад, во вчерашний день, шестое ноября. Это как в 1917 году. Какой в этом глубокий смысл.

Эта линия отгораживает от нашего Севера чужую страну. По ту сторону линии перемены дат все по-иному. Там вчерашний день человечества. Где-то в образцовой тюрьме корчится на образцовом электрическом стуле человек, виновный только в том, что посмел взглянуть в завтрашний день и поведать миру тщательно и бесплодно оберегаемую хозяевами страны тайну урана. Раскачивается на суке придорожного дерева другой человек, повинный в том, что у него черная кожа. И отблеск пламени его горящей хижины лихорадочно трепещет на искаженном предсмертной судорогой лице… Открыв газовый кран, умирает вместе со своей семьей пожилой рабочий, отчаявшийся найти работу. Ласкает богатого старика Гаррисона донельзя развращенная мисс Анжелика. Роются голодные дети в кишащих заразой зловонных свалках Города Скотобоен. Стреляет полиция в изнуренных недоеданием забастовщиков, а обласканные таллерами ученые и инженеры приготовляют новые адские смеси дейтерия и трития для водородных бомб. Всесильные в старом мире монополии протягивают свои щупальца в другие страны, подминая их под себя.

Незваные пришельцы сжигают селения негров в далеком Конго, чтобы освободить площади для новых разработок урановых руд. Плача, тащат негритянки детей на новые, пока еще свободные земли, в леса, где царство змей и смертоносной желтой лихорадки. Падает сраженный ножом бандита рабочий-коммунист.

Надрываются дикторы и обозреватели: «Мы за мир, за свободу для всех!..» И в это время лихорадочно вербуются отбросы человечества для тайной войны против нас. Грязные щупальца протягиваются из-за линии перемены дат к нашей стране. Как удобно под аккомпанемент радиовоплей протащить закон об увеличении ассигнований на военные нужды! Седой президент, всуе употребляя имя господа бога, подписывает указ об усилении финансирования подрывной деятельности сил вчерашнего дня против светлого нашего сегодня… Вот что такое для нас линия перемены дат…»

Мистер Бэндит никогда не был моряком. Больше того, он не любил море и морские прогулки. Вся его прошлая кипучая деятельность разворачивалась в больших густонаселенных городах западных районов Соединенных территорий. Море ему было ни к чему. Бывший главарь гангстерской шайки знал великое множество чисто сухопутных способов извлечения денег у граждан, которые по невежеству или несообразительности не желали следовать библейскому принципу: «Твое, мое — богово». Справедливости ради следует сказать, что немногословный Бэндит обычно сокращал эту святую формулу до: «твое — мое…»

Попав в доверенные лица могущественной мировой монополии, он по неопытности вначале долго ломал голову над вопросом: почему ему платят так много за сравнительно несложные операции переброски людей через океан к чужому берегу? Людей, которые возвращались в изолированных помещениях и были лишены возможности общаться с другими в пути следования, а по прибытии в Соединенные территории бесследно исчезали. Он лично наблюдал: эти люди не везли с собой ничего, кроме скудных пожитков.

Так ничего и не придумав, Бэндит однажды успокоил себя тем, что джентльмены из Атомик-сити лучше разбираются: кому, за что и сколько платить. Недаром у них дворцы и банки, директорства в компаниях и любовницы всех возрастов и национальностей. А самое главное — многие миллионы таллеров на текущих счетах и неиссякаемые чековые книжки. Таких денег без ума не заработаешь.

И все-таки где-то в глубине его души — если предположить, что у гангстера есть душа, — иногда шевелился червячок жалости к беднягам, возвращающимся в Соединенные территории: уж очень не похожи были они на самих себя, уходивших на Восток два года назад…

Подводная лодка вторую неделю держалась за границей территориальных вод Советского государства. Высадка агента прошла благополучно, чему немало способствовали туманы и последовавший за ними тайфун в районе Северогорска.

Теперь оставалось самое главное: получить у Мюльгарта неведомые документы. Бэндит был немного знаком с этим человеком. Он понимал людей: не из тех был Мюльгарт, чтобы отдать такую ценность. Почему он их держит у себя?.. Почтенный гангстер поймал себя на мысли: он сделал бы иначе. Если этот документ действительно имеет стоимость, его можно продать другим за хорошую цену! Ведь это все равно деньги. Скажем, тому же Советскому правительству.

Бэндита стоило пожалеть: бандит-практик никогда не был политиком, хотя сейчас, сам не зная этого, вертелся в сложном политическом узле. Где ему знать о разности методов государственной деятельности в СССР и Соединенных территориях? Газет он не читал, да они не прибавили бы ему знаний. Откуда ему, знакомому со своей системой, знать, что в нашем государстве нельзя безнаказанно продавать владельцу украденные у него же ценности?

Бэндит сидел на кожаном диване крохотной кают-компании подлодки и машинально жевал кончик сигары, со всех сторон обсасывая детали предстоящей операции освобождения Мюльгарта от излишней для него ценности. Горький вкус табака действовал полномочному гангстеру на нервы. Проклятый мальчишка, этот Колдуэлл, запрещал всем, в том числе и ему, курить на лодке. А вот, кстати, и он сам.

— Послушайте, командир, долго вы намерены еще болтаться здесь? Когда будем подходить к берегу?

— Если мистеру угодно, я представлю вам на минуту перископ и подниму лодку. Можете убедиться: между нами и берегом ходит русский сторожевик.

Мистер Бэндит нахмурился… Хотя он и не встречался ни разу с советскими моряками, однако кое-что слышал о них и чутьем опытного вора под подозрением понимал: могут быть неприятности…

— Так что же мы будем делать?

Колдуэлл пожал плечами. По выражению полного, красивого лица командира подлодки Бэндит понял: командир и сам не знает что делать. Потом капитан 3 ранга встал, притворил дверь и сел против Бэндита, сцепив пальцы рук так, что побелели суставы.

— Мистер Бэндит. Могу я поговорить с вами, как джентльмен с джентльменом, будучи уверен, что мои вопросы не станут известны филиалу комиссии сенатора Мак-Серти в Вест-Айланде? Учтите, мы оба находимся сейчас в одинаково опасном положении. Вы представитель морского министерства?

Бэндит издал лягушечьим ртом звук, который одинаково мог означать: «да» или «нет», одобрение и осуждение. Он не хотел связывать себя заранее, хотя ему польстило, что офицер принимает его за вполне официального государственного служащего.

Приняв хрюканье Бэндита за согласие, Колдуэлл продолжал.

— Мы находимся в нормальных дипломатических отношениях с Советским Союзом. Мы — миролюбивая страна. Об этом мы говорим и заставляем слушать людей во всем мире всегда и везде. У нас образцовый порядок и организация жизни народа. Я лично глубоко в этом убежден. В моем доме полный порядок.

Старый Бэндит одобрительно кивнул. Уж кому-кому, а ему доподлинно была известна жизнь народа — той его части, которая поставляла ему, помимо своей воли, пропитание.

— Тогда зачем мы здесь? Это — разведка?

— Да, — коротко ответил Бэндит.

— Русские моряки — хорошие ребята, сэр. Лейтенантом во время войны с наци мне пришлось встречаться с ними. Это тоже честные люди. Как и мы. Не так ли?

Бэндит хрюкнул. Разговор перестал ему нравиться: мальчишка лез в политику, куда дорога ему была строго заказана. Там и не такие, как он, старый гангстер Бэндит, срывались…

— Так вот, — очертя голову продолжал Колдуэлл, — я не верю, что это разведка, сэр. Поймите, я, немолодой военный моряк, офицер флота Соединенных территорий, уже дважды подхожу как вор к чужим, совершенно пустынным, лишенным сообщения с городом берегам, высаживаю и принимаю людей, причем принимаю калек. Кто они? Почему такие больные? Что с ними творится в России? Почему их изолируют ото всех?

— Наверное, у русских плохо поставлено медицинское обслуживание населения. Боятся заразить своих. Русские — коварные азиаты. — Довольный своей выдумкой улыбнулся Бэндит.

— Но они все как один — инженеры, сэр. Я беседовал с некоторыми. Кто может запретить мне, хозяину корабля, спрашивать любого, кто находится у меня на борту? Кроме того, мне опять обещали пакет с 10 тысячами таллеров. Кто дает такие огромные деньги?

— Тот, кому вы служите.

— Я служу флагу своей родины, флагу Соединенных территорий.

Бэндит пожал плечами. Наивность этого мальчишки становилась несносной. И это была очень опасная наивность. Особенно сейчас. Сам Бэндит не понимал, как можно служить куску ткани матрацной расцветки.

— Я считаю этот разговор излишним, — раздраженно сказал полномочный представитель монополии. — Запомните: вы служите не государству, не флагу, а тем, кто вам платит! От этого и танцуйте. От вас требуются только исполнительность и молчание. Тем, кто вас нанял, вероятно, плевать на ваше сердоболие. Они дают вдесятеро больше, чем правительство. Кстати, это правительство содержат тоже они. Еще один такой вопрос, и я не гарантирую вас от явки в комиссию сенатора Мак-Серти. Вам доверяют и платят не за эти рассуждения.

Над только что полученной радиограммой стоило задуматься. Пока о ней знал только он и шифровальщик — комсорг Черных. Положение было, действительно, трудным. Командование сообщало начальнику поста о том, что Перевозчиков умер от отравления. Предлагалось усилить наблюдение за морем, воздухом и особенно берегом, мобилизовать личный состав поста и маяка на четкое несение службы и всемерно усилить бдительность.

— Легко сказать, — горько усмехнулся главстаршина. — В словах приказа сказано, что необходимо сделать. Но вот проклятый вопрос: как это сделать? Всего двадцать три человека… Наверняка, убийца среди них. Как же мобилизовать личный состав? Тогда преступнику все станет известно, и он примет необходимые меры предосторожности или, на худой конец, скроется.

Ничего не придумав, Штанько решил посоветоваться с начальником маяка — старшиной первой статьи Конкиным. В маленьком гарнизоне было только два коммуниста: Штанько и Конкин.

Выслушав Штанько, Конкин задумался:

— Сложная штука, Василий Иванович. Пожалуй, разумней всего будет провести комсомольское собрание.

— Так оно у нас было три дня назад. Соберем сейчас — узнают все. Это вызовет подозрение. А если убийца с комсомольским билетом?

— Исключать это нельзя. Послушай, главный, я так думаю: пусть враг — среди комсомольцев. Так ведь он один. Если нацелить всех — пусть он знает, этот враг. Подумаем, что он может сделать.

— Скрыться, например.

— Не думаю. Скроется — значит, прямо укажет на себя: это я. Скорее всего притаится, будет молчать. А комсомольцы будут все знать. Потом ты забыл — так нельзя. Ничего без людей не сделаешь.

— Верю, — согласился начальник поста. — А повод для собрания я уже нашел: прием в комсомол. Постой! — спохватился главстаршина. — А не приведет ли это к тому, что все будут коситься друг на друга?

— Это как повести дело, как объяснить. Хлопцы у нас разумные, должны понять. Давайте-ка сначала посоветуемся с командованием «Шквала» и следователем.

Получив одобрение со «Шквала» и дельный совет Трофимова — предоставить комсомольцам высказывать все их предположения, Штанько и Черных в тот же вечер созвали комсомольское собрание.

…Это было необычное собрание. После того как комсомольцы дружно проголосовали за прием в организацию молодого матроса Пермитина, главстаршина рассказал комсомольцам о причине смерти Перевозчикова… Он внимательно смотрел на своих подчиненных, видел искаженные от напряжения лица. Все матросы, такие разные минуту назад, сейчас казались до странного одинаковыми. Когда Штанько кончил, несколько секунд стояла тишина. Потом она взорвалась голосами матросов, и в этом гуле трудно было разобрать что-нибудь.

Комсорг Черных изо всех сил стучал карандашом по кружке, заменявшей звонок. Унять матросов казалось невозможным.

— Кружку погнешь, — заметил главстаршина и поднял руку. — Тихо! Товарищи комсомольцы. Иностранные разведки тщательно готовят людей для подрывной деятельности у нас. Те, кого они забрасывают к нам, внешне не отличаются от обыкновенных, порядочных граждан. Таких, каких мы считаем очень хорошими. Проще — таких, как мы с вами. Но они — не наши люди, а значит, не могут себя вести во всем так, как сделал бы наш, советский человек. Давайте припомним: не происходило ли у нас здесь что-нибудь несуразное и подозрительное с житейской точки зрения за последнее время?

От предположений не было отбоя. Матросы припоминали разные происшествия, всякие пустяки, мелочи. То там, то здесь вспыхивал смех. Собрание явно уклонялось от основной задачи и уже становилось несерьезным.

Вот, робея от собственной храбрости, попросил слово только что принятый в комсомол Пермитин. Его полное, обычно румяное, а сейчас ставшее багровым от смущения лицо было серьезным. Серые внимательные глаза пристально, без улыбки, смотрели на товарищей. Вся его плотно сбитая широкоплечая фигура здоровяка-молотобойца требовала внимания. Пермитина уважали за немногословность и большую физическую силу. Матросы замолчали.

— Товарищи, я, может, не то говорю, — смущенно погладил молодой матрос только что начавшие отрастать волосы на голове. — Вы не смейтесь. Прошлую неделю я стоял часовым у баталерки. С вечера шел дождь. Ночью из одного домика, там, внизу, где живут маячники, кто-то вышел и начал снимать белье. А с поста мне все хорошо видно. Я еще подумал: кто это такой забывчивый белье оставил под дождем? Вижу — жена маячного механика. Странно это как-то.

Матросы молчали.

— Подумаешь, нашел странным. Женщина могла забыть. А ты сам не забывал своих вещей? — запальчиво вскочил радист Насибулин. — Вспомни, как тебя не могли приучить из бани стираное белье забирать.

Раздался дружный хохот.

— Разрешите мне сказать, — протянул руку другой. — Вот главстаршина говорил, что Алексей умер от яда. Давайте вспомним: никто из вас не болел животом в тот день? Никто. А, может, видел кто-нибудь, что ел или пил Перевозчиков отдельно от других? Пусть кок отчитается за харч в тот день. Кто был на одном бачке с Перевозчиковым?

— Он вместе ел со всеми…

— Я сам из одного чайника чай наливал ему и себе.

— От одного куска масло намазывали, — посыпались воспоминания комсомольцев.

— Значит, это не тогда и не при завтраке. Так когда же?

— Давайте я скажу, — поднялся Григорьев. — Вот мы здесь смеялись над Пермитиным. А мне кажется — он дело говорит. Сами посудите: когда Зоя Александровна начала часто вывешивать стираное белье? После смерти Алексея. У них семья — два человека. Зачем такая частая стирка? Потом этот матрос…

— Какой матрос?

— Я вот точно видел матроса. Все знают — у меня глаза дай бог каждому. На вахте видел. Матрос стоял за падью, около кривой березы. Главстаршина тогда не поверил и поругал меня. Точно, товарищ главстаршина? Не дадите соврать… А я считаю: это надо проверить!

Штанько внимательно смотрел на матроса. Новой, незнакомой ранее черточкой обернулся сейчас к нему матрос Григорьев — человек, которого главстаршина никогда не считал достаточно серьезным. «А ведь дело говорит парень».

— Верно, товарищ Григорьев. Теперь давайте вместе подумаем. Послушайте, товарищи, — оживился главстаршина. — А нет ли чего-нибудь в том, что Зоя Александровна, если уходила одна, надевала зеленое платье? Всегда одно и то же. А вот с вами уходила на прогулку в белом…

— Да, да! Почему зеленое? У нее же много других. Сами видели, как наряжается… — наперебой припоминали комсомольцы…

Ночью Штанько по УКВ доложил Трофимову о комсомольском собрании и хитром предложении Григорьева.

Трофимов задумался. «А ведь интересно подмечено этим матросом. Сигнализация системы еще первой мировой войны. Да, возможно, что такую сигнализацию и решил использовать агент. Расчет простой: старый трюк забыт или о нем на посту никто не знает. Да и трудно догадаться. А проверить необходимо. Что же посоветовать главстаршине? Плохо, что я слабо представляю расположение построек на посту. Организовать круглосуточное наблюдение? Опасно. Враг уже доказал свою опытность. Он заметит».

Трофимов мерял длинными ногами свою более чем скромных размеров каютку. По какой-то непонятной ассоциации ему очень хотелось повидать Григорьева, о котором сообщил Штанько.

«Каков он, этот парень? — думал старший следователь. — Наверное, такой же, как Кузьма Кондаков».

При воспоминании о молодом котельщике Трофимов улыбнулся.

«Какой парень! Сколько внутренней честной силы. А как он смотрел на Пряхина. Ведь это не была ненависть к человеку, едва не убившему его. Эта ненависть шире и глубже личной. Ненависть к шкодливому вору, забравшемуся в наш светлый дом. Это — классовая ненависть. Почему это мне раньше не приходило в голову? Прав полковник Горин, светлая голова, много думающий о судьбах людей человек».

На память пришли слова полковника: «Поймите, нужно очень любить наших людей и верить в них, чтобы, сталкиваясь ежедневно с грязью, не превратиться в черствого человеконенавистника. Не обобщайте в фигуре преступника настоящих людей. Не сосредоточивайте на нем всего своего внимания. Присматривайтесь к тем людям, которые помогают вам изъять преступника из нашей семьи. Это — люди, ради которых стоят и хочется жить без конца. Только так вы не превратитесь в ремесленников, а будете настоящими государственными деятелями…»

«Да, сколько нужно внимания к своим подчиненным и раздумий над их деятельностью, чтобы собрать воедино ошибки, проанализировать характеры и найти правильный путь избавления от них…

Почему же я считал, что чем ближе человек к управлению, тем выше и многообразнее его достоинства? Себя, что ли, хвалил?»

От этой мысли Трофимову стало жарко. Сквозь открытый иллюминатор он услышал ровный негромкий голос капитана 3 ранга Прокопенко. Тот неторопливо поучал какого-то невидимого Трофимову матроса. Скорее всего молодого, судя по старательным, торопливым «есть» и «так точно».

«А как же я сам отнесся к Феоктистову по приезде в Северогорск? Да, видимо, до седых волос или полного безволосья все время надо учиться и поправлять себя… Да, учиться. Учатся все… Перевозчиков учился, Штанько — тоже. А Зоя Александровна — учит. Вот и нашел решение! Пусть Штанько отвлечет ее учебой, консультацией какой-нибудь, что ли. Если она умна и осторожна, то не откажет. Что и требуется».

Войдя в коридор домика, в котором жил Федосов, Штанько спугнул от их двери соседку. Лицо женщины было блаженно-внимательным. Она подслушивала. Глав-старшина как ни в чем не бывало весело осведомился у нее, кивнул на дверь:

— Хорошо слышно? Хозяева дома?

Смущенная женщина зло посмотрела на него и, не ответив, переваливаясь оплывшим телом, как утка, прошаркала стоптанными сандалиями по коридору в свою комнату, сильно хлопнув дверью.

«Прервал на самом интересном месте», — подумал главстаршина и осторожно постучал к Федосовым. Ответа не было.

Невольно он прислушался. За тонкой дверью отчетливо слышались возбужденные голоса людей.

— Просто мне захотелось сегодня, — просительно хрипел басок Федосова.

— С какой это радости, — насмешливо отозвалась Зоя Александровна.

«Однако у нашей учительницы далеко не такой ангельский характер, как это предполагал Алексей, — подумал Штанько. — Что же это я подслушиваю? Отогнал женщину, а сам подслушиваю…»

— Ведь ты же обещал не пить больше, — закончила Зоя Александровна.

— Зачем же ты привезла целую канистру спирта? — уже с некоторой злостью отозвался Федосов.

— Тебя так легко не отучишь…

— Лжешь. Ты сама предлагала мне выпить. Ты думаешь, я не понимаю? О, я все хорошо понимаю. Ты меня нарочно напаивала, когда собиралась на свидания с этим мальчишкой-радистом. Я молчал. Тебя берег. А ты жалеешь.

— Не дам. Вы сами лжете, — резко возразила Зоя Александровна, в запальчивости переходя на «вы».

— Это не доказательство.

Наступило молчание. Потом женский голос прозвучал ласково:

— Ведь это неправда, Кирилл. Вспомни хорошо. Ведь уже после гибели Алексея ты у меня не один раз просил выпить. И я не отказывала. Даже сама предлагала. Зачем же ты меня обижаешь. Я знаю — тебе трудно. А разве мне легко?

— Виноват, Зоенька, я неправ. Прости, родная.

— Кажется, у супругов наступило примирение, — решил Штанько и сильно постучал в дверь.

— Можно на минуточку к Зое Александровне? — осведомился он у веселого, против обыкновения, механика. Когда Зоя Александровна вышла из спальни, главстаршина вполголоса попросил:

— Вы не сможете меня проконсультировать по органической химии? Без Алексея плохо получается… Вы извините меня…

— Пожалуйста, — с готовностью ответила молодая женщина. — Только у меня не прибрано…

— Так у нас удобнее. Вы не возражаете? — повернулся Штанько к Федосову. Тот что-то буркнул и показал главстаршине сутулую спину.

Штанько шел немного позади Зои Александровны. Из головы не выходил разговор учительницы с мужем. «Странная это история. Как же это она, учительница, сознательно спаивала Федосова. Зачем? Ведь он — золотой мастер. Ему бы только и избавиться от своей болезни после женитьбы». Главстаршина с неприязнью смотрел в спину молодой женщины. Что-то звериное, крадущееся почудилось ему в легкой походке женщины. «А тут еще инструктаж следователя. Он же опытный человек и, наверное, уже кое-что знает о ней. Посмотрим», — решил он, предупредительно отворяя перед женщиной дверь в свою каютку.

Через пять минут после этого из дверей кубрика вышел матрос Григорьев с сияющей физиономией. В руках сигнальщика был сверток. Он спустился по лестнице к маяку и крикнул:

— Смотрите за кривой березой!

На сигнальной вышке стояли Черных и Пермитин. Другие матросы, разобрав все имеющиеся на посту бинокли, расположились укрыто, ожидая, что выйдет из затеи Григорьева. Матрос зашел за домик, в котором проживали Федосовы, снял форму, одел белую форменку, завернул внутрь воротник и, засучив рукава, обмотал вокруг бедер простыню наподобие женской юбки. Подошел к пустой бельевой веревке Зои Александровны. Молодая жена маячного механика никогда не разрешала другим женщинам вешать белье на своей веревке. Не обращая на это внимания, Григорьев спокойно развесил простыню и темные вещи в том порядке, как он их запомнил в прошлый раз, когда увидел неизвестного матроса у кривой березы.

Пермитин навел стереотрубу на корявую березу.

Текли томительные минуты. Ничего… Черных насмешливо покосился на успевшего переодеться Григорьева. Кое-откуда раздались недвусмысленные остроты по адресу сигнальщика и его затеи. «Ох, не миновать мне подначек», — решил сигнальщик. Опять ожидание. Прошло несколько минут. Но вот кто-то не выдержал:

— Есть!

Из-за ствола березы появился человек в темной одежде, постоял, сделал несколько шагов вправо, вернулся на прежнее место и пропал.

Как раз в это время Зоя Александровна в сопровождении Штанько вышла из кубрика, глянула на площадку и обомлела.

— Кто это сделал? Я ведь никому не разрешаю… Это моя веревка. Это неприлично. Какое своеволие! — раздраженно крикнула молодая женщина и бросилась вниз, к трапу. Дорогу ей загородил Черных.

— Успокойтесь. Ничего не случилось. Просто мы вашим способом вызывали знакомого вам матроса.

Женщина рванулась, но главстаршина сильными руками удержал ее сзади.

— Спасибо за науку. Не подготовились? Не ожидали? Побудьте здесь, — насмешливо сказал он. — Придется извиниться за вынужденную неучтивость, пока я доложу начальнику и получу ответ.

В эту же ночь, получив по радио разрешение Горина на арест Зои Александровны, осведомленный о ее задержании моряками поста Трофимов, высадившись на берег, произвел обыск в квартире озадаченного и ничего не понимающего маячного механика. В бретельке аккуратной ажурной комбинации молодой женщины он нащупал маленький продолговатый предмет. Осторожно разрезав бретельку вдоль, следователь извлек крошечную желатиновую ампулу.

Женщина и ее муж были доставлены на борт СКР «Шквал».

Итак, майор Трофимов убыл из Северогорска, и основную тяжесть работы по расследованию весьма запутанного дела об убийстве профессора Левмана принял на себя полковник Горин.

Старый следственный работник, он знал: преступник очень редко бывает правдив до конца. При повторном обыске в доме Лисовского под доской подоконника в аккуратном потайном хранилище была найдена коробка с ампулами. В гнездах не хватало трех ампул. Анализом содержимого было установлено: в ампулах сильнодействующий яд. Наблюдение картины отравления этим ядом, проведенное на подопытных животных, показало: животные умирали так же, как, судя по показаниям свидетелей, погибал старший матрос Перевозчиков. В криминалистической лаборатории специалисты вели исследование химического состава вещества.

Все эти данные замыкали невидимую цепь между Лисовским, Пряхиным и неизвестным преступником на Скалистом мысу. Если и не замыкали, то во всяком случае давали основание предположить присутствие такой связи.

Великое множество различных авторитетов в области криминалистики в течение долгого времени с усердием, достойным лучшего применения, доказывали, что успех расследования сложных дел есть, главным образом, результат подсознательного «шестого» чувства следователя, его особых способностей. К сожалению, большинство этих авторитетов никогда не вели сами дел и не знали, что успех дела — это результат тяжелого, подчас изнурительного труда, это — работа, часто черная и грязная. Такая, о которой говорят, что в ней пять процентов гения и девяносто пять — потения. Это — борьба, в которой ты со всей силой своего долга разоблачаешь врага, а он сопротивляется со всей силой отчаяния. Отчаяние — страшная сила. Умный враг сопротивляется до определенного времени. Убедившись в провале, он сдается, сознается кое в чем, пытаясь спрятать часть вины, наиболее тяжкую. Неумный — отрицает все и вся вопреки фактам.

Внимательно вчитываясь в показания матроса Левко, сопровождавшего труп погибшего товарища в Северогорск, Горин обратил внимание на некоторую неполноту его показаний — результат неопытности Феоктистова при записи допроса.

Левко находился еще в команде подразделения, ожидая оказии на пост. Матрос оказался памятливым. Он показал: когда Зоя Александровна остановилась, чтобы привести в порядок обувь, он оглянулся и увидел, как она передала Алексею Перевозчикову свою сумку и затем крикнула ему: «Догоняйте!» Позже, когда Зоя Александровна упала в обморок, он видел пятно от пролитой воды на земле над обрывом, хотя не мог припомнить, что поблизости находилась какая-нибудь посудина. Матрос сообщил также, что за вечер до этого он слышал, как Штанько делал Перевозчикову выговор, после чего радист вышел от главстаршины расстроенным.

— Наверное, старшина был очень сердит на Перевозчикова, потому что на прогулку не назначил его старшим, — предположил матрос.

— Почему вы думаете, что он должен был назначить Перевозчикова старшим?

— Когда главстаршина болел, он оставлял за себя Перевозчикова. Кроме того, радист хорошо знал окрестности поста, так как иногда в одиночку ходил по берегу, а два раза возвращался с Зоей Александровной. Я сам не видел, но ребята его еще подначивали…

Это оказалось очень ценным. Горин запросил Штанько, и начальник поста доложил о причине разговора с Перевозчиковым.

Казалось, были достаточные основания для ареста Зои Александровны, но Горин не спешил. Предъявлять обвинение и арестовывать можно по нашему закону только при наличии бесспорных, уличающих преступника доказательств. А их пока не было в распоряжении полковника.

Ведь никто не знал, что Перевозчиков не был искренним до конца. К тому же еще не было ответа на запрос в центр о личности Зои Александровны Галузовой, ныне Федосовой…

Наиболее слабым звеном казался, судя по его поведению, Пряхин: он уже рассказал о себе и кое-что о Лисовском. Под давлением улик рассказал о себе и Пряхине Лисовский. Тоже кое-что. Они оба упорно молчали о том, кто прятался под номером девяносто девятым…

Всякий еще неразоблаченный преступник рассчитывает в душе на безнаказанность, а пойманный — на счастливые обстоятельства, которые помогут ему избежать наказания или хотя бы его уменьшить. Полковник не знал, что преступники рассчитывали молчанием о сообщнике сохранить и обеспечить за собой крупные суммы, обещанные им при успехе операции у Скалистого мыса на тот случай, если доказательств не хватит или наказание будет небольшим.

Горин тщательно готовился к решающему допросу Пряхина. Когда того ввели в кабинет и он закурил, чиркнув спичкой поперек терки, полковник неожиданно вспомнил матроса Иванкевича и вместо обдуманных заранее вопросов неожиданно спросил:

— Скажите, Пряхин, Федосов плешивый?

В глазах Пряхина что-то мелькнуло. Непонимающе сдвинув брови, шпион равнодушно спросил:

— Какой Федосов? Я такого не знаю…

— Не уклоняйтесь от истины. Тот, с которым вы сидели в закусочной третьего июля днем. Есть свидетели. И немало. Ставку?

— Ах, да… Кажется, у этого пьяницы действительно была плешь. Только я не знаю его фамилии.

— Поймите, Пряхин, запирательство ничего не даст вам. Чистосердечный рассказ преступника о себе обязывает нас по-иному смотреть на него, учитывать личную оценку преступником своих действий.

— Не надо этого, гражданин полковник, — пренебрежительно отмахнулся Пряхин. — Я во всем сознался и знаю, что мне будет, — в углах губ шпиона дрогнула усмешка. — Только приготовительные к преступлению действия. Да, только. Я еще ведь ничего не сделал. Я это знаю без ваших уговоров. Мое положение еще не так плохо…

— Ошибаетесь, Пряхин. Но об этом потом. Кто же такой этот Федосов или, иначе, человек с плешью?

— Понятия не имею, — пожал плечами Пряхин. — Какой-то алкоголик. Встретились случайно, один раз. И разошлись. Я бы сейчас и не узнал его, встреться он мне где-нибудь.

— Почему же вы ему говорили, что служите на маяках?

— А что же я должен говорить ему, что я сын белоэмигранта и прибыл на связь по разведзаданию? Странный вопрос.

— Говорите точнее: что я шпион и прибыл для шпионажа. Допустим, что это так. А какие у вас есть здесь в Северогорске знакомые женщины. Помните: «есть одна приличная, с брачком, правда».

— Вздор. Это ваш агент приврал. Наверное, по вашему заданию говорил…

— Это не наш агент, а матрос советского военного флота. Не будь Иванкевича, так сделал бы любой другой советский человек. Вспомните Кузьму Кондакова, простого парня — котельщика с верфи.

— Так я его и хотел обезвредить. Ведь это явный агент. Даже с повязкой.

— Это неверно, Пряхин. И Кондаков, и Иванкевич, и Айвазян, и многие миллионы других юношей и девушек — это хозяева страны. Именно потому, что они по-хозяйски относятся ко всему, что нас окружает, много таких кондаковых стало бригадмильцами. Ведь в своем доме должен быть порядок. И они охраняют его — сами, добровольно, бескорыстно. Не за страх, а за совесть. Таковы и наши тысячи иванкевичей. Они хорошо понимают свой долг. Поэтому-то вы, Лисовский да и любой другой вроде вас рано или поздно, но всегда получает удовольствие беседовать с советским следователем. Нашей жизни и наших людей таким, как вы, не понять. Вы — человек другого мира. Нас разделяет… — полковник мысленно улыбнулся, вспомнив донесение Трофимова о шифре, — да, нас разделяет линия перемены дат, — с нажимом произнес он.

— Как вы сказали? — вскинулся Пряхин.

— Я сказал: нас разделяет линия перемены дат. И мне, учтите, Пряхин, известно, что это значит для вашей компании.

— Не принимайте меня за дурака, гражданин полковник. Вы ничего не знаете. Давно спросили бы, если б хоть что-нибудь имели в руках.

— Хорошо уже то, что вы невольно признаётесь в том, что линия перемены дат для вас кое-что значит. Теперь будет к вам серьезный вопрос, и вот ответа на него вы не можете не знать. Сколько ампул яда дал Лисовский Зое Александровне Галузовой?

— Две, — машинально ответил Пряхин и растерянно посмотрел на полковника, облизывая сразу пересохшие губы. — Нет, я не знаю об этом ничего.

— Зато я теперь об этом знаю все. Будьте спокойны и не очень рассчитывайте на недостаток доказательств. Вас еще ожидает и очная ставка с Галузовой и Федосовым. Только лучше не доводить дело до нее. В коробке не хватало трех ампул, — настаивал полковник, видя, что нервы его противника сдали окончательно.

— Клянусь, гражданин начальник, я говорю правду. — Забыв о недавнем запирательстве, заговорил Пряхин. — Там не хватало одной ампулы. Значит, он ее использовал раньше. Это вообще такой тип…

— Какой тип?

Пряхин начал, торопясь и разбрызгивая слюну, рассказывать.

Горин слушал его, брезгливо сморщившись. Сколько уж раз в его трудной и почетной работе встречались такие Пряхины и Лисовские… А он все никак не мог побороть чувство гадливости при исповедях вот таких… отбросов.

— Подготовили координаты линии перемены дат, штурман? — осведомился Прокопенко у молодого офицера.

— Так точно, товарищ капитан 3 ранга. — Тобоев протянул командиру листок с цифрами.

Прокопенко поморщился.

— Пока не вижу нужды в такой точности, товарищ лейтенант. Ну, зачем нам сотые минут сетки географических координат? Округлите, пожалуйста, до минут. Сначала будем пробовать так.

Через несколько минут лейтенант Тобоев подал командиру листок. На листке были написаны цифры. Вот они:

— Итак, одиннадцать групп цифр, — подсчитал командир. — Никакой системы не вижу. Вы что-нибудь усматриваете, лейтенант? Думайте, думайте. Одна, голова хорошо. Две всегда лучше. Знаете что? Попросите-ка сюда замполита. Он мастер решать головоломки. Особенно шахматные. Это может помочь. И шифровальщика.

Три офицера и старшина 2 статьи занялись расчетами. Первым нарушил размышления остальных Тобоев.

— Товарищ командир. А ведь наш «приятель» ни разу не был замечен за работой в одно и то же время или на одной волне. А в группах есть повторения.

— Так, может быть, просто он нам не попадался в повторяющееся время или на одинаковых волнах? Как думаете, товарищ старшина 2 статьи?

Шифровальщик покачал головой.

— Если они рассчитывают на неуловимость, то не допустят в ключе шифра повторений групп.

— Верно. Значит, надо исключать первую, седьмую, восьмую и одиннадцатую группы — все группы, где точки лежат на меридиане 180 градусов. Что же у нас осталось?

После переписывания координаты линии перемены дат выглядели так:

Добровольные дешифровщики опять погрузились в раздумье. Наконец Прокопенко скомандовал:

— Хватит пока. Сейчас обедать, потом отдых и в 14-00 опять ко мне.

До вечернего чая решения так и не было найдено. Перед отбоем в каюту командира постучался Тобоев.

— Товарищ командир, смотрите. Ведь групп-то семь, по числу дней недели. Не в этом ли фокус?

— А ну-ка, заходите, лейтенант. Посмотрим, не совпадут ли по дням недели и волнам в нашей таблице зафиксированные нами и радистами поста волны и даты работы этого радиста? — Командир зашнуровал ботинки и одел китель. — А вы не хотите спать? — подозрительно посмотрел он на лейтенанта.

— Нет, товарищ командир. Зло берет. Как говорится: вокруг пальцев вьется, а в руки не дается. Надо схватить.

Росла горка исписанной бумаги. Росла горка окурков в пепельнице, а решение все не приходило.

— А как же из этих цифр выбрать время передачи? Ведь в сутках только 24 часа, в нашей таблице только одна строка в шестой группе меньше 24? — уныло заметил Тобоев, подавив невольный зевок.

— Это правда. А что, если?..

— Что, товарищ командир?

— Послушай, лейтенант, давай из цифровых обозначений широт вычтем все числа полных суток и проверим остаток. Пиши быстрее!

— Есть! — не выдержал Тобоев. — Есть, товарищ командир.

— А ну-ка, дай сюда. Что есть?

— Совпало время его передачи с цифрой второй группы. Смотрите: во вторник он работал в 22 часа 59 минут. Во второй группе число 70° 59. Отнять двое полных суток и получим 22 часа 59 минут!

— А как же с волной?

— Да, с волной не получается. Волны не те, что в цифрах.

Прокопенко сильно потянулся и зевнул, прикрыв рот узкой ладонью.

— Спать, лейтенант, спать. Утро вечера мудренее.

Итак, брешь в шифре была пробита.

Следующую находку сделал замполит. Любитель математики, он занялся комбинированием арифметических действий над группами и обнаружил, что во вторник неизвестный радист работал на волне, равной разности первой и второй строчек четвертой группы, то есть на волне 102,14 метра. Это уже многое значило.

Но почему время было второй группы, а волна — четвертой? Чем руководствовался неизвестный радист?

То, что знали уже моряки, было все же недостаточным для поимки радиста в эфире.

Между тем неизвестный радист временами обнаруживал себя, но всегда в конце передачи. И это было естественно. Вахтенный радист, последним поймавший конец передачи радиста-невидимки, сообщил, что тот закончил передачу повторением дважды знака «Р».

— А что, если этот знак, точнее количество их, означает условие на работу в следующий день на второй группе? — предположил Прокопенко.

— А с какого конца?

— Это просто. Посадим на прием двух радистов. Одного на диапазон сверху вниз нашей таблицы, второго — наоборот.

Командир оказался прав. Тайна шифра была разгадана. Теперь все стало ясным. Пусть будет известен только один пеленг. Этого достаточно.

Четвертого дня, при очередной тренировке, вахтенные сигнальщики обнаружили мористее корабля, на дистанции более десяти миль от советского берега, за границей территориальных вод, перископ подводной лодки. Прокопенко дал распоряжение вести наблюдение за лодкой всеми средствами корабля, доложил в штаб и получил указание не предпринимать активных действий, пока не станут ясными намерения командира подлодки. При разгадке замысла действовать в соответствии с ранее полученной инструкцией.

Лодка вела себя странно. Гидроакустики почти все время слышали шумы ее винтов. Она двигалась, будто прогуливаясь вдоль берега, то на север, то на юг, но удерживалась против побережья, за границей территориальных вод, в расстоянии около десяти миль от берега, и не делала попыток подойти ближе.

Однако лодка и не уходила.

Так прошло несколько дней. Неожиданно лодка исчезла, а затем появилась вновь. Прокопенко начал сомневаться в правильности своих действий.

— Вот попробуй, реши эту задачу. Что ей здесь надо? Не является ли присутствие этой лодки провокацией, рассчитанной на отвлечение сторожевого корабля от наблюдения и обороны другого участка побережья? Да и пассивность подводной лодки тоже выглядит подозрительной, — рассуждал командир. — Увлекусь наблюдением за ней и могу проморгать незваного гостя где-нибудь рядом. Это непростительно. Если подводная лодка думает подходить к такому изобилующему опасностями берегу, ее командиру, вероятно, известен безопасный путь подхода. А значит, он здесь не первый раз. — Командир вздохнул. — Карты наши еще несовершенны. Так много белых пятен. Особенно плохо с глубинами. — Он посмотрел на штурмана.

— Есть старая, как военный флот, истина, товарищ лейтенант. Нельзя успешно действовать на театре, который ты плохо знаешь. Подготовьте-ка мне карту с изобатами — линиями, соединяющими точки одинаковых глубин. Посмотрим, где подводная лодка может подойти к этому участку побережья.

— Карта уже готова, товарищ капитан 3 ранга.

— Вот это хорошо. Да, ничего особенного не скажешь. — Прокопенко внимательно разглядывал поданную молодым офицером карту. Везде одинаково опасно. В надводном положении она, пожалуй, прошла бы. Нельзя давать ей идти в подводном положении. А в надводном ее командир вряд ли рискнет… — Он помолчал. — Придется нам все-таки пополнить сведения братьев-гидрографов собственными измерениями.

— Боевая тревога! Курс — 40.

Вот эти непонятные для него действия сторожевого корабля и предложил посмотреть в перископ командир подводной лодки Реджинальд Колдуэлл своему почтенному пассажиру, мистеру Бэндиту. Прокопенко производил промеры глубин эхолотом, а Тобоев старательно отмечал характерные точки дна.

Колдуэлл в светлое время суток удерживал лодку в подводном положении. Командир пиратской подводной лодки был осторожен и хитер. Эти качества и заставили коммодора Грехэма выбрать именно его для неофициального, но прибыльного задания: помочь монополии Лепон энд Немир.

В подводном положении Колдуэлл мог полагаться только на приборы. К счастью, вся аппаратура на подводной лодке была надежная и последних образцов. Командир подлодки понимал: советский корабль не мог не обнаружить его. О скрытом подходе к берегу теперь нечего думать. Оставалось полагаться либо на счастливый случай, либо на победу в состязании нервов. Это могло затянуть выполнение задания.

— Черт возьми! — сказал Колдуэлл Бэндиту. На нижней челюсти командира играл сухой желвак. — Если бы я знал, что этот проклятый сторожевик загородит мне путь, я трижды подумал бы, прежде чем пойти в этот поход. Мог отказаться. Это дело добровольное.

Для мистера Бэндита это было новостью. Он лично считал поход официальным заданием морского министерства. Старый проходимец не питал особого доверия к добровольцам. Известные ему добровольцы из городской самоохраны, например, обычно первыми бежали от его молодчиков. Куда лучше такие, которым пригрозишь, а потом наградишь. Из таких выходит толк. Но он-то, он, Бэндит, оказывается в дураках. Если этот младенец в погонах откажется подойти к берегу, то он, Бэндит, теряет на этом круглую сумму. Куда большую, чем удесятеренная премия, обещанная командиру. Как ни прискорбно, придется делиться с этим мальчишкой, прикидывающимся неподкупным офицером.

— За больший риск вы получите больше, — промямлил Бэндит. — Мы всегда сможем договориться, а дело будет сделано. Я понимаю: это дело добровольное. Всякий риск должен быть оплачен.

— Он велик, этот риск. Вы человек гражданский и всего не понимаете.

— Значит, доплата будет больше, — нашелся Бэндит.

— Конкретно?

— Ну, скажем, удвоенная сумма.

Этого Колдуэлл не ожидал. Джентльмен с лягушечьим ртом не производил впечатления человека, привыкшего сорить деньгами.

«Двадцать тысяч! — прикусил нижнюю губу подводник, едва удержавшись от восклицания. — Это, наконец, выплата бесконечного кабального долга за дом и мебель агенту компании «Недорогое счастье», — прикинул он. — А вдруг откажется?»

— Гарантия? — вслух спросил Колдуэлл.

— Слово джентльмена, — с достоинством выпалил Бандит. «Джентльмен. Как это звучит! — Ей-богу, в эту минуту он сам себе нравился. — Мальчишка простодушен. Он во все глаза смотрит на меня». — Бэндит впервые на миг почувствовал себя настоящим джентльменом и решил: этот полнотелый, не в меру чувствительный капитан 3 ранга не заслуживает обмана.

— Слово джентльмена — твердое слово… — поколебавшись начал Колдуэлл, и такое вступление сразу не понравилось Бандиту. — Однако принято у нас… Есть мудрое изречение деловых людей: «богу мы верим, а с остальных получаем наличными». Так и водится между джентльменами.

Лягушечьи губы достопочтенного гангстера сжались. Указательный палец правой руки сделал непроизвольное движение, словно нажимая спусковой крючок пистолета. У мистера сузились глаза. Ох, не любили этого признака молодчики многих притонов Индустриального Востока! Бэндит полез в карман за чековой книжкой. Мальчишка его здорово поддел…

— Наличными не могу. Не возражаете — чек на «Песифик оушен бэнк»? — Бэндит твердо решил не допустить в будущем оплаты этого чека. Средства найдутся. «Не поверить слову джентльмена!» — искренне возмущался старый гангстер.

— Это меня устраивает, — любезно сообщил подводник, бережно складывая драгоценную радужную бумажку. — Сначала начнем хитрить, а ночью попробуем войти в коридор. Сейчас пустим передачу. Буду вызывать на ночь.

— Могут перехватить и расшифровать, — усомнился Бэндит.

— Ну и что же, если перехватят, — беспечно улыбнулся Колдуэлл, — расшифровать не смогут. Что они поймут? Передача будет самая невинная.

Капитан 3 ранга Прокопенко стоял на крыле мостика, задумчиво глядя на крутые, причудливых очертаний скалы, теснящиеся вокруг узкой бухты севернее Скалистого мыса. Корабль ощутимо покачивало, и когда очередной вал, пройдя под килем корабля, катился на скалы, командир видел сквозь тающее кружево пены у борта мерцающие сквозь удивительно прозрачную зеленоватую воду обломки скал на дне бухты и густые космы водорослей, неторопливо колышущиеся в глубине. От этого постепенно начинала кружиться голова.

Наступал вечер. Чудесный вечер приморского лета. Командир поднял глаза на склон хребта. Заходящее солнце, застряв на острых зубьях вершин, освещало склон розоватым мерцающим светом. Где-то там, в этих малоисследованных пока горах, скрывается некто, которого они должны обезвредить. Ради этого, ставшего таким близким, уголка Родины.

Служба. В ней и проходит жизнь. И некому рассказать о многих тысячах исплаванных за эти годы миль, о прекрасных людях своего корабля, о годах борьбы за безопасность родных берегов…

Прокопенко был холост. Как-то проглядел командир время, когда его сокурсники обзаводились семьями. Своя семья не получилась. Слишком робок и нерешителен был курсант Григорий Прокопенко с женщинами. И маленькая девушка, бухгалтер одного из флотских учреждений Владивостока, ускользнула от него, по-своему сбалансировав свое мелкое домашнее счастье. Остались только воспоминания о недоуменных, а потом растерянных взглядах Тони, когда при встрече с ней его решительно оттесняли более расторопные и бойкие товарищи. За такими не поспеешь.

Однажды у остановки автобуса около училища, на тенистом повороте опрятного шоссе на окраине Владивостока, он увидел Тоню рядом с насмешливым умницей, своим товарищем Толей Янкевичем. Увидев Григория, девушка растерялась, губы ее на миг дрогнули. Командир живо вспомнил, как по лицу девушки пробежала тень — то ли от густой листвы придорожного дуба, то ли от облачка в летнем небе. Затем она прямо и презрительно посмотрела сквозь него. Да, она смотрела именно сквозь него. Много позже понял командир, что так смотрят, если хотят забыть человека. Сейчас же и навсегда.

— Мы на автобус сядем или пойдем пешком, Тоня?

— Пойдем лучше пешком. Такая прекрасная погода…

Прощальным колокольчиком прозвенели последние слова девушки: «Времени у нас еще много…» — Он оглянулся. Девушка и товарищ скрылись за поворотом шоссе.

«И у меня теперь времени много, — подумал командир. — Какими мы бываем глупцами…»

— Так что, Григорий Филиппович, — увел его от тяжелых воспоминаний голос неслышно подошедшего сзади Трофимова. — Долго мы здесь простоим? Когда можно ожидать катер?

— Думаю, к ночи подойдет. А какое это имеет значение?

— Меня беспокоит муж Зои Александровны, — вполголоса, неприметно оглянувшись, ответил Трофимов. — Уже истекают сутки его задержания. Закон не позволяет держать его дольше без санкции прокурора. А улик против него никаких.

— Сложно все это у вас, следователей, — заметил Прокопенко. — Отвлекитесь хоть на минуту, майор. Слышал я — сухари вы все. Посмотрите вы лучше на эту красоту, — по-хозяйски обвел он глазами берег моря. — Слушайте… — Голос Прокопенко зазвучал певуче и торжественно.

— Будто оду читает, — тепло улыбнулся про себя Трофимов. А командир, не глядя на следователя, продолжал:

— Смотрите, товарищ майор. Созидая наше Приморье, природа не поскупилась щедрой рукой рассыпать здесь дары своей фантазии. Словно знала, что люди, которые придут сюда через века, поймут и оценят неповторимую эту красоту. Вот я всю жизнь прожил на Востоке. Из сорока лет — десять здесь. Много видел людей. Обычно, прибывая сюда, люди начинают сетовать на отдаленность, отсутствие привычных удобств. Их тяготит требующая лишений жизнь. Уезжая, многие клялись больше не приезжать сюда, подогревали себя воспоминаниями о прелестях юга и удобствах центра. Я много раз и сам возил таких. Чем дальше уходили в туман крутые берега нашего края, тем все больше и больше их одолевало сомнение. Честное слово, не вру! Потом многие возвращались. Хорошо здесь…

— А разве ваша жизнь менее сложна, чем наша? — вернулся Трофимов к прежней теме.

Прокопенко весело посмотрел на старшего следователя. Майор нравился ему: неторопливый, малоразговорчивый и спокойный. Вот он уже несколько дней на корабле, а будто и нет его вовсе.

— Незаметный вы человек, Виктор Леонидович. Как это вы ухитряетесь оказываться не на виду здесь, на корабле, где и спрятаться негде?

— Служба такая. Грош цена следователю, который во время работы торчит на глазах у окружающих.

— Только ли это имеет значение? — усомнился Прокопенко.

— Вы правы, командир. Здесь очень красиво. — Уклонился следователь от ответа. — Есть что посмотреть. Ради этого не жаль приехать сюда.

— И побыстрее уехать? — поддел его Прокопенко.

— Да, конечно. Знаете, Григорий Филиппович, у меня ведь неоконченная работа в Москве. Что-то я долго мучаю эту диссертацию.

Прокопенко подозрительно покосился на следователя. Уж не проболтался ли Трофимову кто-нибудь из молодежи? У командира давным-давно лежала в сейфе большая статья, и он все еще не решался отправить ее в издательство.

— Так и дописывайте свою диссертацию здесь.

— Ну, это не получится. Ни литературы, ни консультаций.

— Литературу, даже самую редкую, вполне можно через коллектор достать во Владивостоке…

— А вы почем знаете? — смеясь взял его за локоть майор. — Вот и поймались! Ведь сами говорили: все, что нужно для вождения корабля и для боя, у меня есть на корабле. И художественная литература тоже. Откуда же ваши сведения о коллекторе, через который достают любую литературу?

Эти двое немолодых мужчин походили друг на друга. Может быть, поэтому так откровенно рассмеялся Прокопенко в ответ на слова Трофимова. Потом лицо командира привычно посерьезнело.

— Сигнальщики, почему не докладываете обстановку?

— Катер слева по носу. Идет курсом 200.

— Вот вам и ваш начальник. Ого! — посмотрел командир на часы. — А я-то считал вас неразговорчивым. Незаметно проболтали два часа.

— Я тоже не предполагал выжать из вас больше десятка слов, — парировал следователь. — Как же вы сделаете, чтобы «наш» подводник с той стороны линии перемены дат не догадался, что катер идет к нам?

— Это уже продумано. Он тоже видит катер и сейчас наверняка ушел глубже или убрал перископ. А я отправлю за вашим полковником шестерку. Здесь прибой. Посторонних шумов гидроакустики нашего «приятеля» не будут слышать. Откуда же им знать, что мы здесь и катер идет к нам? Катер сдаст нам полковника и пойдет на юг, чтобы окончательно успокоить этого чужого.

Горин внимательно прочитал протокол допроса Федосова. «А молодец Трофимов, — отметил он про себя. — Правильно воспринял критику. Допрос проведен объективно и полно».

— Как много еще у нас неосторожных людей, — с досадой сказал полковник. — Ну, скажите на милость, Виктор Леонидович, как мог уже пожилой, много переживший и достаточно грамотный человек очертя голову связать свою судьбу с другим, о котором почти ничего не знает? Сделали бы вы так?

Трофимов коротко взглянул на своего начальника.

— Уж коли говорить, товарищ полковник, то разрешите без стеснения. Я отвечу вашими же словами: «Люди все разные и поступают по-разному». И еще один ваш совет приведу: «Если ты исследуешь деятельность человека, ты должен на время посмотреть на его действия с его собственных позиций. Иначе ты никогда не поймешь, что двигало им в тот или другой момент». И вот вам мой ответ. А что должен был делать человек, предпринявший попытку спасти себя как человека, от себя — алкоголика? Ведь женитьбой он рассчитывал спасти себя.

— Это может только в какой-то мере помочь понять человека, но не оправдать его. Мы не можем его привлечь к ответственности. Ведь он ничего не знал. Но с каким удовольствием я сделал бы это…

Полковник снял очки и начал зачем-то протирать чистые стекла. Постепенно притупились иголочки в глазах, и лицо Горина вновь стало спокойным.

«Какая выдержка», — подумал Трофимов. Сейчас Горин показался ему выше ростом, и лицо его стало как-то по-особенному привлекательным. Следователю припомнились слова начальника отдела, в котором он раньше служил: «Уметь держать себя в руках в поединке с врагом — значит, наполовину держать врага в своих руках».

— Да, я не преувеличиваю. Этот Федосов, хотел он или не хотел, своим непростительным безрассудством в легкомыслием пустил на границу врага. Мы еще не знаем, какое место занимает этот враг в общей преступной цепи, но что это враг — у меня нет сомнений. Прикажите привести Галузову-Федосову…

— А если я вам скажу, что Зоя Александровна Галузова нашлась. Что вы будете говорить?

Молодая женщина привычным кокетливым жестом поправила пышную прядку волос и спокойно посмотрела на полковника.

— Ничего не могу сказать, потому что я никуда не терялась. Я перед вами.

— А эту женщину вы знаете? — поднес ей фотографическую карточку Горин.

— Конечно, ведь я женщина. И каждый день смотрюсь в зеркало. Это женская извинительная привычка.

— Где ваш ребенок?

— Я не хочу вам отвечать на такой вопрос. Это мой ребенок. Достаточно того, что он жив. Мой ребенок никакого отношения к вашим грязным делам не имеет.

Трофимов заметил, как рука полковника на миг потянулась к очкам. Потом Горин отдернул руку.

— Объясните, пожалуйста, как вам удавалось скрывать беременность и где вы родили ребенка?

Зоя Александровна негодующе поднялась.

— Какое вы имеете право! Это моя личная жизнь… — зарыдала она.

— Придется отвечать.

Плечи женщины вздрагивали несколько минут. Потом она подняла заплаканное, сразу ставшее некрасивым лицо и тихо проговорила:

— Хорошо. Вы пожилой мужчина и должны понимать; если женщине нужно скрыть свой позор, она всегда это сумеет сделать. А имени женщины, которая мне помогла, я называть не буду.

— Тогда я назову ее вам. Это врач детского приемника в Курганске. Лобзикова Раиса Михайловна. Помните? Она вам помогала выбирать ребенка. Хотите знать какого? Скажу только: год назад мальчику было около двух месяцев, называли Сашей, вес 5 килограммов 400 граммов. Верно?

— Это гнусная ложь и издевательство над невинным человеком!

Трофимову стало не по себе. Он отвернулся, боясь, что Горин догадывается о его мыслях. Но полковник продолжал в упор смотреть на Зою Александровну.

— А как же с ампулой?

— Я хотела умереть, когда меня бросил муж. Тогда в достала у знакомого аптекаря эту ампулу.

— «Оставим пока в покое этого мужа-призрака. Почему вы носили ампулу в бретельке комбинации здесь, на Востоке? Жизнь у вас наладилась. Неужели тоже хотели умереть?

— Нет. Я просто забыла о ней.

— А кто вас научил зашивать ее в бретельку?

— Я имею высшее образование и привычку читать разные книги. Надеюсь, это вам не покажется преступным. Из книг можно узнать многое.

— Так там это делают люди, которым ежеминутно грозит провал. А вам? Ведь вы порядочный человек… Ладно, вижу, ответить не сможете. Скажите, как случилось, что яд в ампуле такой же, каким был отравлен старший матрос Перевозчиков?

Взволнованное, покрасневшее лицо молодой женщины моментально побледнело. Теперь в ее голосе слышалась неподдельная дрожь.

— Вы не смеете! Я любила его.

— Нет, смею. О чувствах говорить сейчас не время и не место. Да и не с кем говорить. Вы убили его, — отчеканил Горин, сам побледнев. — Уничтожили чистую светлую жизнь. Он был виновен только в том, что сослепу от любви не разглядел, кто вы…

Зоя Александровна, рыдая, приникла к валику дивана.

— Не надо истерик. Зрители не поймут вашего искусства. Кстати, для сведения: у Лисовского — вашего «шмеля» — тот же яд обнаружен в тайнике под подоконником.

— Оставьте меня. Я ничего не знаю. Не пытайтесь сделать меня тем, кем я никогда не была. Ничего не выйдет. Поняли? — голос женщины сорвался. Она закусила губу.

— Я хочу очистить имя честной, убитой ради вас, советской женщины-учительницы Зои Александровны Галузовой от скверны, которой вы его заразили. Вы правы. Мы еще не знаем, кто же вы в действительности. Но мы это будем знать. Можете не сомневаться.

— Знаете, полковник, пока это пустые разговоры. У меня нет другого имени, кроме того, которое мне дали при рождении. Ваши предположения обидны, но в вашем трудном положении вас можно извинить. — Зоя Александровна окончательно оправилась и спокойно, с легкой усмешкой в углах красиво очерченных губ смотрела на Горина.

— В вашем положении я бы не улыбался.

— Почему бы нет? Встреча с такими интересными людьми уже доставляет удовольствие. Жаль, что я ничем вам не могу помочь. Это сейчас. А потом я буду жаловаться на незаконные действия органов, следствия. Будьте уверены. А Федосова вы совсем зря теребите. Ведь это — теленок, — с нескрываемым презрением закончила женщина.

Может быть, в другое время и при других обстоятельствах капитан 3 ранга Колдуэлл размышлял бы дольше и решал осмотрительнее.

— Но ведь надо делать дело! Слово — есть слово. Чек на десять тысяч таллеров в кармане куртки. Считай, Бетти, это наш, совсем наш, дом в кармане, — мысленно обратился он к далекой жене. — А советский командир пусть покрутится, поищет. Штурман, право руля!

— Есть, кэптен! — ответил Мерит и бросил рулевому: — Право руля!

— Есть, лейтенант!

— Следите за прокладкой. Это будет игра вслепую. Как кошки с мышкой. Так, как на прошлых маневрах, где вы, Мерит, получили отличие.

Колдуэлл уводил лодку далеко в океан, возвращался назад, кружил, уходил на большую глубину, стопорил моторы, и тогда лодка бесшумно дрейфовала на юг под водой. Шесть часов длилась такая игра…

— Пожалуй, закружили, заставили красных бросить наблюдение. Я не завидую русскому командиру. Трудно, было ему уследить за нами. Интересно, что думает сейчас командир сторожевика? — самодовольно заявил Колдуэлл вошедшему в центральный отсек Бэндиту. — Заставил я его попотеть и поломать мозги… Продуть систерны.

Лодка медленно всплыла на перископную глубину. Колдуэлл, прищурившись, напряженно всматривался.

— Годдэм! Где он?

— Кто он? — осведомился Бэндит.

— Советского сторожевика нет! Море пустынно. Вы правильно вели прокладку, лейтенант? Не уклонились ли мы в сторону? — подозрительно покосился командир на Мерита.

— Ручаюсь, кэптен. Как за вас…

— Не болтайте лишнего, — оборвал его Колдуэлл. — Где мы?

Мерит назвал координаты.

— Включить эхолот!

Зеленые перебегающие искорки на экране прибора мельтешили против цифры «40».

— Правильно. Мы у входа в коридор.

Ночью по нащупанному хищниками из Соединенных территорий еще во время свободного хозяйничанья иноземцев у берегов царской России подводному коридору между двумя грядами рифов у побережья Колдуэлл провел лодку к нашему берегу.

Нынче новолуние. На море легкое волнение. Немолчный рокот прибоя один нарушает тишину побережья да светлыми брызгами пены чуть рассвечивает безмолвный берег. Чертовым пальцем торчит у воды одинокая остроконечная скала с подрытым волнами основанием. Море, небо, скалы на берегу, рифы — всё тонет в густых, исчерна-фиолетовых тонах ночи.

Вот за линией прибоя всколыхнулась вода, и невидимый даже вблизи поднялся над поверхностью силуэт рубки подводной лодки.

Мистер Гаррисон и коммодор Грехэм не ошиблись в капитане 3 ранга Колдуэлле. Хорошего служаку всегда полезно удерживать в черном теле. Тогда он больше старается выкарабкаться вверх по служебной лестнице. Толстый Реджи, как называли его товарищи по курсу в Вест-Айланде, был настоящим моряком и опытным командиром. Правда, отсутствие связей среди сильных мира сего всегда ощутительно мешало его продвижению по службе.

Колдуэлл рассчитывал: «Вот теперь-то я держу счастье за хвост… Оно мое. Высокие акционеры монополии оценят такую старательность… Рядом чужой берег… Конечно, лучше было бы, чтобы эти двадцать тысяч таллеров достались без такого риска»…

Что поделаешь, если дед из промотавшихся баронетов старой Англии и неудачник-папаша не оставили внуку и сыну ничего, кроме имени. Зато имя дало офицерский чин… Попробовал бы какой-нибудь техник или учителишка сунуться в морскую академию!

Колдуэлл вздыхает: «У каждого свой бизнес…»

Командир вполголоса торопит лейтенанта Мерита. Штурман поведет шлюпку с Бэндитом и двумя парнями, которым сам черт не брат. Впрочем, за пятьсот таллеров каждый станет дьяволом. У этих матросов железные мускулы и дубовые мозги. Мозги им не нужны!

С ними пойдет Бэндит. Они нужны только как ударная сила, чтобы привести к порядку этого…

Колдуэлл с усмешкой смотрит на Бэндита. Достопочтенный мистер не очень охотно спускается в надувную шлюпку. «Пусть его окропит святой океанской водицей. От нее люди становятся сговорчивее», — про себя злорадствует капитан 3 ранга и услужливо поддерживает локоть джентльмена с чековой книжкой. Правда, с книжкой джентльмену пришлось временно расстаться.

— Ни одежда, ни документы не должны выдавать нашей нации, — так сказал коммодор Грехэм, командир соединения подлодок. Колдуэлл принял меры, чтобы лодка и ее люди внешне не имели никакой национальной принадлежности.

— Отваливать! — шепотом командует он лейтенанту Мериту. — С богом.

Легкая надувная лодка быстро удаляется к берегу.

…Ночной патруль — три матроса с поста — приближался к концу своего маршрута. За Чертовым пальцем уже участок пограничников. Матросы неслышно, один за другим, идут по самому краю обрыва. Сейчас спуск, за ним — балка, выходящая к морю. Это конечный пункт маршрута. Дойдут и по часам Григорьева повернут назад, к посту, а где-то южнее пограничники тоже пойдут в их сторону. Расстояние между патрулями останется неизменным.

«Да, беспокойно стало в этом районе. Столько нового… Служба пошла — совсем как на войне. Чудно́, — размышляет Григорьев. — И как все началось: поймал Лешка передатчик, приехала женщина…»

На дне балки темно. Сплошной стеной стоят у ручья, растопырив длинные ладони листьев, черные сейчас, в ночи, шеломайники. То там, то здесь за ноги цепляются ползущие среди камней травы. Нужна осторожность. Пермитин задел ногой за невидимый камень, споткнулся…

— Хоть глаз выколи! — сдержанно ругнулся молодой матрос. — Погодите, хлопцы. Ногу зашиб.

Матросы остановились. Пермитин уселся на землю, положил рядом автомат и начал расшнуровывать ботинок. Григорьев и Насибулин остановились рядом, оперлись спинами о скалу и смотрят в чуть светлеющий проем выхода из балки…

Никто из них не замечает, что в трех метрах сзади, плотно вжав тело в расселину скалы, стоит черный человек. Он сдерживает дыхание. Сердце бьется сильно и неровно. Нарастает знакомая волнующая боль в висках.

«Проклятье! Если бы не этот камень под ногой у патруля — был бы конец! — Человек со злобой вспоминает пожилого джентльмена с лягушечьим ртом. — Все из-за него!»

Как он ненавидел сейчас этих неповоротливых русских парней, остановившихся рядом. Особенно этого, который сопит и так долго растирает ногу. «Надо терпеть. Только стоять очень неудобно…»

Левая стопа человека застряла между двумя обломками камня и начинает затекать. Человек осторожно переносит тяжесть тела на правую ногу и лихорадочно размышляет:

«Того, кто сидит ко мне спиной, я легко достану отсюда. А двое других? Они заслонены от меня выступом скалы. Придется выходить. А вдруг не успею? Лучше ждать…» — Рука с оружием опускается, и палец на спусковом крючке слабеет. Начинают дрожать ноги. Сначала это легкая дрожь в коленях. Потом она становится сильнее и превращается в неуемную тряску всех мышц. Стоять стало почти невозможно. Человек опять переносит тяжесть тела на другую ногу, усилием воли старается унять дрожь. «Да, нервы шалят. И немудрено».

Идут томительные секунды. Кажется, что слышно тикание часов.

Нет, больше он не может!

Пермитин зашнуровал ботинок и встал на ноги.

— Долго возился! А еще говоришь: как на войне, — насмешливым шепотом замечает Григорьев, хотя Пермитин ничего подобного не говорил. Просто сигнальщик считал, что друзья чувствуют то же, что и он сам. — Пойдем.

Матросы направляются к берегу моря. Уставший вконец человек в расселине бесшумно и глубоко вздыхает. Близко подносит к глазам светящийся циферблат часов. «Скоро время. Русские матросы пошли к морю. Что же теперь будет? Надо помогать своим. Они вот-вот должны быть у берега… Своим? Сейчас они свои… Ничего, придет и наше время». — Он усмехается, неслышно отделяется от скалы и идет вдоль нее, напряженно следя за едва угадывающимися впереди силуэтами матросов.

Впервые за долгое время выдержка изменяет ему. Под нетерпеливой ногой покатился камень. Человек замер. Если бы он имел лучшее зрение, то увидел бы, как шедший позади остальных матрос протянул вперед руку и тихонько тронул товарища за плечо. Матросы продолжают идти как ни в чем не бывало. Человек осторожно крадется за патрулем рассчитанными скользящими шагами, старательно поднимая ноги и осторожно опуская их. С каблука на носок, с каблука на носок. Так ходят знающие губительную цену лишнего шороха охотники и разведчики. Скалы раздвигаются, человек видит темную, испещренную прозрачно-белыми жилками пены поверхность моря у берега, остроконечную громаду Чертова пальца справа, а невдалеке на волнах узкий и черный в ночи предмет. — «Подводная лодка! Они точны».

«Увидят русские или нет? Предупредить? А как же я сам?» — В нем борются две ненависти. Одна — к тем, кто когда-то спас ему жизнь и суда которых он боится. Другая — к тем, кто сейчас вот подвергает его жизнь такой неожиданной и грозной опасности. Побеждает первая ненависть.

«Нет, лучше пусть они получат подкрепление с тыла. Так безопаснее», — решает он и быстро пересекает дно балки. Неожиданно наперерез ему бросается темная тень. Он вскидывает руки и почти в упор стреляет в набежавшего на него матроса.

«Промахнулся!» — с ужасом думает человек из ущелья, падая под тяжело навалившимся на него Пермитиным. Матрос крепко держит руки неизвестного. Незнакомец силен, но и бывший молотобоец колхозной кузни не уступит! Даром, что ростом пониже. Где-то рядом длинной очередью бьет автомат. При неверных перебегающих вспышках желтоватого света Пермитин с ужасом замечает: под ним барахтается, стараясь вывернуться, старший матрос.

«Что я делаю? Старший по званию? Кто такой? Может, из пограничников?» — проносится в голове молодого матроса, и на секунду его мышцы ослабевают.

Берегись, матрос, не все то золото, что блестит!

Незнакомец резко рванулся, сбросив с себя Пермитина, вскочил и с силой ударил его подкованной подошвой в лицо. Молодой матрос опрокинулся на спину.

Незнакомец коротко оглянулся. Его ослепила колеблющаяся вспышка очереди, и пули, посвистывая, сухо зацокали о скалу. Неизвестный большим прыжком отскочил от Пермитина, бросился за выступ, выпустил несколько пуль в направлении очереди и побежал, петляя, вверх по балке. Пермитин приподнялся, нащупал неверными руками среди камней автомат и наугад дал очередь в сторону убегающего.

— Живьем, Вася, только живьем! — услыхал он от берега крик Григорьева. В наступившей тьме где-то далеко послышался собачий нетерпеливый лай.

«Наверное, от удара по голове мерещится…» — Молодой матрос с трудом поднялся, пошатнулся и, еле удерживая автомат непослушными ослабевшими руками, спотыкаясь, побежал за удалявшимся врагом…

Наткнувшись на патруль матросов-связистов, лейтенант Мерит приказал занять оборону. Быстрей всех сориентировался мистер Бэндит, заняв надежную позицию за большим камнем и методически стреляя в темноту. Советские моряки не отвечали. И это было страшно. Стоило ему один раз пошевелиться, как совсем рядом с многоопытным мистером свистнули не разбиравшие чинов пули.

— Годдэм! — выругался гангстер и осторожно начал подбираться к лодке. — Не высунешь головы. Лейтенант, — позвал он Мерита. — Одно спасение — надо прижать красных к земле.

Мистер знал дело: не раз ему и его молодчикам удавалось огнем карманных автоматов прижимать к земле полицейские патрули и заслоны при налетах. Но здесь не получалось.

— Все пропало, лейтенант. Встреча откладывается. Надо уходить.

— Сэр, их только трое. Нас четверо, не считая того, кто должен прийти. Мы справимся с ними, слово моряка. Беллони и Гейт, — скомандовал он матросам, — приготовиться к атаке. Вы, сэр, обойдете красных справа. Надо отрезать их от поста. Внимание! — Мерит приподнялся, и в ту же секунду огненная прерывистая вспышка навек прижала его к земле.

Григорьев видел, как бессильно мотнулась черная голова одного из врагов среди серых камней.

Легко брезжил рассвет…

— Готов. Забыли, сволочи! Мы ж на своей земле. Вам здесь делать нечего, — сквозь зубы прошептал молодой сигнальщик.

Еще одна очередь, и мистер Бэндит еле успел метнуться за скалы. Матросы с подводной лодки подползли к нему. — Что будем делать, сэр?

— Выводите шлюпку за линию прибоя, — скомандовал Бэндит.

— А наш лейтенант? — спросил один.

— К черту вашего лейтенанта! — забывшись, вслух рявкнул мистер Бэндит и зашлепал по воде, уже не обращая внимания на выстрелы, надеясь только на темноту и свою удачливость. Прибойная волна чужого моря сильно ударила его и опрокинула на спину. Он с трудом поднялся и продолжал идти вперед, отплевываясь от горько-соленой воды и спотыкаясь на ослизлых камнях дна.

— Что за ерунда! Стоит ли рисковать своей шкурой ради какого-то паршивого лейтенанта? — бормотал Бэндит дрожащим голосом.

Под сильными гребками легкая шлюпка стремительно шла за линию прибоя.

Совсем неожиданно справа, где, по данным Бэндита, не было и не могло быть людей, раздались четкие сильные звуки пулемета. «Крупнокалиберный», — определил опытный мерзавец. Длинная стайка всплесков легла на воду недалеко от шлюпки. Вторая прямо приблизилась к резиновому борту. Зашипел выходящий из пулевого отверстия в борту воздух. Это вступал в бой пограничный наряд, подоспевший к матросам-связистам.

Один из гребущих на лодке застонал, выронил весло-лопатку и схватился за грудь. Шлюпка беспомощно закружилась на месте и начала идти к берегу.

— Гребите, черт вас дери! Еще по пятьсот таллеров! Пятьсот!

— Берите весло, мистер, — враждебно посмотрел на Бэндита уцелевший матрос. — Ему уже не понадобятся ваши таллеры… — прибавил он, сбрасывая тело товарища в воду. — Да быстрее, если вам дорога шкура.

«Не жалко… — неуклюже гребя, думал Бэндит. — Флот Соединенных территорий понес небольшую потерю. Ее легко восполнить в любом кабаке Западного или Восточного побережий…»

Отправив группу лейтенанта Мерита на берег с мистером Бэндитом, Колдуэлл спустился в центральный отсек и устало уселся на привычное место — в кресло.

— Недешево достаются таллеры, Бетти… — пробормотал он.

— Что сказал кэптен? — осведомился вахтенный.

— Ничего. — Колдуэлл махнул рукой и устало закрыл глаза.

Недолго отдыхал пират. Сквозь дремоту пришел к нему далекий, полустертый из памяти звук автоматной очереди. Колдуэлл вскочил на ноги.

— Боевая тревога! — скомандовал он и удивительно легко для своего массивного, начинающего жиреть тела взбежал по трапу на мостик. — Ад кромешный, — не удержался он.

Темень. Ни звука. Только шумит прибой. Но вот снопиками искр из-под колеса зажигалки прочертили берег в разных направлениях вспышки выстрелов. Шальная пуля шлепнулась о броню рубки.

— Отставить, — вполголоса запретил Колдуэлл матросам, расчехлявшим носовое орудие.

Вручая ему задание, коммодор Грехэм строго наказывал: никакого открытого вмешательства. Командир вспоминает слова коммодора:

— Вот что, Реджи. Вы неглупый и не болтливый парень. Помните, вам дают за месяц риска годовое содержание. Го-до-вое! Поняли! Кто? — не опрашивайте. За что? — не интересуйтесь. Забудьте, что вы военный моряк. Вы — шофер, извозчик. Кого, куда и зачем вы везете — вам дела нет. Забудьте, что ваш корабль в составе военного флота Соединенных территорий. У вас нет флага, но есть щедрые наниматели. Это — главное. Кроме того, на лодке будет влиятельный представитель влиятельных кругов…

— А как же быть при встрече с русскими?

Коммодор пристально посмотрел на Колдуэлла.

— На вашей лодке нет ни одной надписи на нашем языке, ни одного человека в нашей форме. Даже карты без штампа издательства. Попадетесь — мы вас не знаем. Только не советую попадаться… — в голосе коммодора недвусмысленно прозвучала угроза. — У вас такая славная Бетти и трое маленьких ребятишек. Впереди неплохая карьера. На этот раз вы идете на повышение, Реджи, — похлопал коммодор своего подчиненного по спине.

«Эту карьеру легко прервет вот такой огонек с советского берега. Как глупо провалились. В чем и чья здесь ошибка?» — думает командир.

Почти сливаясь с поверхностью воды, со стороны берега подошла полузатопленная шлюпка.

— Что такое? Почему только двое? Где лейтенант Мерит? Остался там?… Жаль парня. Беллони тоже нет. Ну, от этого одно беспокойство. — В памяти всплывает новый пирс в Сан-Хуане и смуглая яркогубая девица с дерзкими глазами рядом с матросом. «Его уже прибило к чужому берегу… Лучше бы на берегу остался этот, с лягушечьим ртом… Однако надо принимать меры». — Командир нетерпеливо следит, как принимают на борт остатки высадившейся группы.

С берега, левее места стычки с матросами, заиграли прерывистые вспышки, и сразу же по броне рубки застучали пули. Звякнуло стекло прожектора. Казавшийся безлюдным советский берег жалил пирата невидимыми остриями бронебойных пуль. Пограничники накрыли цель. «Больше я сюда не пойду. Хорошо, что чек в кармане. Надо убираться», — подумал Колдуэлл и приказал: — Приготовиться к погружению!..

Когда над берегом взвилась и рассыпалась красная ракета, подводная лодка Первой разведывательной бригады Северо-западного флота под командованием капитана 3 ранга флота Соединенных территорий Реджинальда Колдуэлла уходила под воду.

— Пройдем! — утешил Бэндита Колдуэлл. — Сейчас это главное. Командира советского сторожевика удалось обмануть. Он потерял нас…

Капитан 3 ранга Прокопенко, изучая характер замеренных им глубин, обратил внимание на сорокаметровую изобату. Она проходила вдоль берега на значительном удалении от него, а в десяти километрах южнее Скалистого мыса делала крутой поворот к берегу, затем исчезала там, где Прокопенко не рисковал производить промеры, и шла опять параллельно изгибу в море. Между этими ветвями изобаты лежал коридор больших глубин.

— Вот, по-моему, в чем секрет их успеха, товарищи офицеры, — постучал Прокопенко карандашом по карте. — Здесь единственное место, где можно близко подойти к берегу. Да, нельзя воевать, не зная места, где произойдет бой. Вот вам наглядный пример того, как длительная безнаказанность порождает у негодяев самонадеянность. Командир подлодки рассчитывает, что сбил нас. Его виляния у границ территориальных вод никого не запутали. Все равно он вернется в эту точку. А мы пойдем ему навстречу…

— Как? — удивленно воскликнул вахтенный офицер. — Он же в нейтральных водах.

Прокопенко улыбнулся.

— Очень просто. Мы незаметно уйдем отсюда в ту бухту, где стояли вчера. Пока он занят самим собой. Скалистый мыс будет нашей ширмой от всех видов наблюдения. Наш уход не вызовет подозрений. Ведь «Шквал» — корабль в дозоре. Командир неизвестной подлодки понимает это. Важно не дать ему понять, что мы только его и ждем. Я запросил командование об усилении дозора. Кстати, товарищ Тобоев, мы высадим поисковую партию за мысом. К ночи они выйдут в исходный район и с утра начнут поиск. Конечно, лучше, если бы была точка, а не линия. Но на нет, как говорят, суда нет…

Подводная лодка самым малым ходом осторожно движется на двадцатиметровой глубине. Курс 80. В такие минуты хочется молчать. Эхолот показывает под килем 20 метров, 21 метр… 18 метров. Колдуэлл спокоен. Во всяком случае так всегда должно казаться подчиненным. И все же звонок заставляет его вздрогнуть.

— Шум винтов советского сторожевика по курсу, — докладывает акустик. — Дистанция…

Матросу нельзя не верить. Он показал лучшие результаты на тренировках по узнаванию особенностей шума винтов кораблей всех классов…

— Полный вперед! — командует Колдуэлл. На лбу у него против воли выступают крупные капли пота. Из машинного отсека слышен нарастающий рев моторов.

Тяжелый удар по носу подбрасывает лодку. Сухо звякнув, падает транспортир. Мигнул свет. Еще удар…

— Стоп, машина! Погружение. Всем стоять на своих местах! Прекратить движение в лодке!

Лодка медленно опускается. Очередной удар по носу, два — по корме. Наступает тишина. Легкий толчок, и лодка ложится на грунт.

В гидроакустической рубке сторожевика, как в бане: жарко и душно. Матрос Айвазян — южанин, а и ему жарко. На крупном горбатом носу молодого акустика росинки пота. Динамик монотонно и надоедливо издает протяжные густые звуки… Но вот послышался сухой металлический щелчок. Командир Айвазяна, старший лейтенант Зориков, прищурив глаз и приоткрыв рот, внимательно вслушивается и смотрит на ленту рекордера. Сухие щелчки следуют один за другим. Словно кто-то невидимый, там, в динамике, ударяет ногтем по металлу корпуса. Из-под пера рекордера по ленте ползут, короткие жирные черточки.

— Контакт. Подводная лодка.

Прокопенко выводит корабль на боевой курс. Лицо командира серьезно и внимательно. Застыли на своих боевых постах матросы. Временами-командир чувствует на себе короткие, ожидающие и нетерпеливые взгляды молодых моряков. Командир чуть-чуть волнуется в душе. Но внешне его продолговатое темное лицо с крупным носом и решительно сжатыми губами спокойно. Точнее — непроницаемо.

Наступает настоящий экзамен экипажа. Проверка делом результатов упорной учебы у механизмов в учебных классах, на трудных вахтах в дальних многодневных походах в штормовом океане. Проверка цены горячих споров на комсомольских собраниях и борьбы за отличные подразделения. Проверка цены бессонных ночей командира, молчаливо и придирчиво обходящего корабль — на якоре ли, на ходу, у стенки — вот уже третий год без перерыва… Так выковывалась уверенность матросов в своем командире, уверенность командира в своих подчиненных.

— Мы заставим его показать себя, раз он сам залез в ловушку, — вполголоса, но так, чтобы слышали все подчиненные на боевом посту, решает Прокопенко. — Атака подводной лодки! Малую серию по третьему поясу окончательно изготовить, — командует капитан 3 ранга. — Бомбы, товсь! Начать бомбометание!

Тяжелые цилиндры один за другим уходят в воду…

— Контакт пропал!

— Значит, легла на грунт. Проверим. — Прокопенко начинает осторожно маневрировать. Зыбкие зеленоватые импульсы на экране эхолота дрожат у отметки «40», потом начинают падать.

— На нашей карте здесь нет возвышения дна, — докладывает Тобоев.

— Понятно. Значит, лодка на дне. Стоп машины. — Сторожевик медленно идет над целью. Эхолот опять показывает сорокаметровую глубину.

— Не уйдет. Бомбы, товсь! Начать бомбометание!..

За кормой корабля вспучиваются похожие на оплывшие свечи водяные бугры и рассыпаются столбами брызг. «Шквал» разворачивается и вновь бьет. Правый уголок губ командира подрагивает. В глазах — злые искорки.

— Бьем вокруг лодки. Попробуем заставить пиратов всплыть…

Идут минуты. Лодка по-прежнему лежит на грунте. «Упорствует. Дадим ему по бортам», — решает Прокопенко.

— Контакт с целью… Элементы…

Лицо командира посуровело. Между бровями, как обычно в минуты большого напряжения, легли темные складки.

— Значит, не сдается. А если враг не сдается… Среднюю серию… Бомбы, товсь!

Когда подлодку начало встряхивать беспрерывными взрывами то по носу, то по корме и бортам, Бэндит с посеревшим и сразу потерявшим обычную самоуверенность лицом прибежал в центральный отсек, забыв надеть пиджак.

— Надо прорываться!

— Это невозможно…

— Уйдите в сторону. Сделайте что-нибудь, чтобы прекратились эти проклятые взрывы.

Колдуэлл покачал головой.

— Ничего не выйдет…

— Неужели нет выхода? Вы же офицер, вас учили, тратили уйму таллеров! Неужели советский командир больше знает…

— Что вы понимаете… — устало ответил Колдуэлл. Только сейчас по его осунувшемуся и постаревшему лицу понял Бандит, что командиру нелегко достался этот поход. — Нас учили… А чему и на чьем опыте? Неужели вы думаете, что те, на чьем опыте нас учили — советские моряки, — знают меньше учеников? Они воевали больше и труднее. Вы говорите сухопутные глупости, мистер. Есть только один выход.

— Так используйте его!

— Надо сдаться.

— Это невозможно. Вы мне что-то болтали о чести флага.

— Какая честь… — Колдуэлл не договорил. Тяжелые взрывы один за другим, раздались по бортам. Бэндит инстинктивно присел. Колдуэлл закусил губу и, стараясь держаться уверенно, продолжал:

— Я не боюсь смерти, как вы, но и сдыхать зря не хочу. Другого выхода нет.

— Пятьдесят тысяч таллеров на команду! Надо прорываться!

— Здесь я командир! По местам стоять, приготовиться к всплытию! — побледнев, с решительным и внезапно побелевшим лицом скомандовал Колдуэлл.

— Остановитесь, Колдуэлл! Это даром не пройдет. Вспомните о детях…

— Слушайте вы, мистер! Сейчас мы все равно уже в руках русских. Русские — честные люди. Так и знайте. Я это говорил раньше только вам, а сейчас я об этом говорю открыто всем. И не пугайте меня судьбой семьи. Обойдется. Я умру, но и вы сдохнете. А я — не акционер в вашей компании. Сейчас они хозяева, — ткнул Колдуэлл пальцем в подволок. — Сейчас для каждого из нас своя шкура дороже, чем ваши таллеры. Мне матрос докладывал, что вы в шлюпке тоже так выразились. — Он повернулся к матросам. — Отобрать оружие и взять его!

Два дюжих матроса готовно бросились к Бандиту.

— Быстрее! — подхлестнул их Колдуэлл.

Командир опоздал. Привычным, почти неуловимым движением Бэндит вскинул руку. Раздался выстрел, и капитан 3 ранга Реджинальд Колдуэлл грузно грохнулся на палубу. На лбу командира расплывалось кровавое пятно.

— Пустите меня, болваны! — опытным движением массивных плеч стряхнул с себя Бэндит руки державших его матросов. — Капитан-лейтенант Инкварт, вы поведете лодку! Я отвечаю за это сейчас. И за ваше будущее назначение командиром. Повторяю: семьдесят пять тысяч таллеров команде, а вам…

На смуглом, с тонкими струнками усов, лице Инкварта мелькнула радость.

— Но, сэр, я первый раз в этом походе.

— Тем лучше. Без трусости в первом походе — больше заслуг. Помните: вас ждет чек на сто тысяч и нашивки капитана 3 ранга.

Инкварт вздернул подбородок.

— Отставить всплытие! Полный вперед. Курс сорок пять… Кто уйдет со своего места, размозжу голову, — решительно добавил новый командир, нервным рывком доставая кольт из кобуры.

Взбудораженные матросы, ворча, заняли свои места. Минута… Еще одна… Тяжело заскрежетало слева у днища.

«Риф!» — мелькнуло в голове Инкварта. — Левее пять. Так держать!

Тяжелый удар, много сильнее прежних, потряс лодку. За ним второй, третий… Раздался лязг, звон стекла. Наступила темнота. Суматошливо забегали люди. Брань, крики, стоны и шум ворвавшейся в третий отсек воды…

— Приготовиться к всплытию. Продуть систерны! — задыхаясь, закричал Инкварт. Слова его немощно потонули в грохоте оглушительного взрыва на том месте, где только что была боевая рубка…

В пятидесяти метрах по корме сторожевика из воды почти торчком поднялся вверх узкий темный нос подводного корабля, помедлил и ушел под воду.

В зоне территориальных вод Советского Союза, у берегов Дальнего Востока, в десяти милях южнее Скалистого мыса по воде расплылось большое радужное пятно. От него во все стороны побежали, обгоняя одна другую, мелкие волны. Они дошли до линии перемены дат, пересекли ее и понеслись дальше и дальше.

Не подозревали советские моряки, что их бомбы тяжело потрясут нелепое и вычурное здание биржи в Новом городе и акции монополии Лепон энд Немир стремительно упадут на добрых полсотни пунктов.

Пройдет немного времени, и осьминог — мрачный сторож придонных джунглей океана — увидит из своего убежища, как от темного пятна на поверхности океана опустятся три круглоголовых, с огромными глазами существа. Водолазы отыщут среди ветвей ламинарии обломки подводного корабля. А потом технологи, химики и судостроители по особенностям обработки металла, его химическому составу и конструктивным особенностям лодки безошибочно доложат невысокому, широкоплечему полковнику с умными проницательными глазами о национальной принадлежности пирата.

Старик Захар, словно позабыв годы и усталость, безостановочно карабкался по скалам. Западный склон Восточного хребта, по которому они двигались, становился все круче и недоступнее. Казалось, что еще шаг, два — и дальше идти будет уже невозможно. Но нет, старый охотник нырял в какую-нибудь щель, и спутники через минуту видели его над собой. Наконец старик остановился у огромного камня, чудом державшегося на крохотной площадке над отвесным обрывов.

— Здесь, кажись, — с трудом отдышался Захар. От углов глаз старика разбежался к вискам веер мелких морщинок. Он был доволен.

Сергунько и Феоктистов с интересом осматривались.

— Да, нипочем не догадаешься, — старший лейтенант сдвинул привычным движением руки фуражку с белоснежным чехлом на затылок и отер взмокший лоб. Молодой следователь неотрывно смотрел на профессора. Он не доверял ему и в душе осуждал решение полковник Горина, разрешившего Рахимову принять участие в поисках следов профессора Левмана.

«Как могло случиться, что Горин, проницательный и осторожный следственный работник, так опрометчиво дал согласие на участие Рахимова в поиске следов профессора Левмана? Ведь Рахимов — личный и притом непримиримый враг Левмана. Рахимов — бывший офицер разведки. Если он преступник, то знающий и, следовательно, искушенный. Что ему надо? Не для того ли он напросился в этот поиск, чтобы сорвать его успех? Какая иная корысть может быть у него? А она у него есть. Не всякий добровольно подвергнет себя таким испытаниям, каким подвергались они при переходе через хребет. Он и старики-охотники — дело другое. А этот профессор? Нет, что-то нечисто».

Как всякий разумный человек, Феоктистов понимал: оценивая действия вероятного противника, не следует считать его глупее себя… И он не ждал ничего хорошего от наличия в его поисковой группе Рахимова. Искать следы и следить за происками рядом с тобой находящегося незнакомого человека — нелегкое дело. «Ничего не сделаешь. Приказ начальства».

— Ну, скажите, товарищ профессор, кто б догадался, что здесь проход? Вы же были раньше совсем рядом.

Рахимов не ответил. Присев на корточки, он внимательно рассматривал высеченные на камне и полускрытые густым покровом лишайника непонятные углубления на обломке скалы.

— Древнее искусство, — протянул он. — Интересно, что это обозначает?

Профессор тщательно стирал лишайник, покрывавший глыбу, и на камне постепенно проступало изображение, отдаленно напоминающее человеческое лицо с тяжелой, будто распухшей челюстью, как у обезьян, и огромными вытаращенными глазами.

— Такое я видел когда-то в музее Восточных культур. Что это? — ткнул он пальцем в изображение и обернулся к Захару.

— Это  е г о  лицо. Старики говорили: оно было здесь еще до прихода русских братьев.

— Значит, уже более 200 лет, — определил Рахимов. — А почему у него такая большая челюсть?

— Старики говорили… — Захар помедлил. — Кто воровал камни из его юрты или пил его воду, он сердился, делал такое лицо, как у тебя, и такую челюсть, — показал охотник на горельеф.

— А вы, Захар, сами не видели таких? — ученый еле сдерживал взволнованные нотки в голосе.

— Нет, я не ходил. Молодой был. Боялся…

Позади огромного камня открывалась ранее невидимая из-за него, неширокая, но очень глубокая расселина. Из нее пронзительным сквозняком вырывался ветер. Когда путники прошли по ней около получаса, расселина сделала резкий поворот, и перед ними открылась величественная панорама восточного склона.

По серым каменистым осыпям ниже умирающих под солнцем снегов рассыпались там и сям ярко-зеленые верещатники. Еще ниже, в обрамлении пестрящих яркими цветами альпийских лугов, поднимались сумрачные скалы, на отвесных боках которых кое-где лепились кусты вездесущего ольховника. Глубокие ущелья прорезали склон в разных направлениях. Где-то вдалеке рокотал водопад. А еще дальше внизу исполинской вогнутой чашей лежал будто покрытый глазурью океан.

Некоторое время все молчали.

Под ногой профессора подался камень. Рахимов не удержался и начал стремительно сползать по каменистой крутизне. «Уходит от нас!» — мелькнуло в голове следователя. Обдирая локти и колени, Феоктистов заскользил вниз, догнал Рахимова и схватил за рукав.

— Куда вы, профессор? Не рано ли?

Лицо Рахимова стало злым.

— Вы забываетесь, товарищ старший лейтенант. Успокойтесь. Мне, может быть, это нужнее, чем вам. Запомните это. Безрассудство никогда не вело к успеху. Идемте и возьмите себя в руки.

Начался нелегкий спуск. Временами казалось: люди не смогут удержаться и непременно свалятся в какую-нибудь из так внезапно возникавших у них под ногами пропастей. Но эти четверо — два охотника, офицер-следователь и бывший офицер-ученый — были тренированными людьми. Утомительное скольжение с препятствиями окончилось благополучно.

Постепенно склон становился более пологим и удобным для спуска. Путники вышли на площадку, указанную стариками. Феоктистов еще раз осмотрел дно расселины, где были найдены останки профессора Левмана. Ничего нового обнаружить не удалось.

Дальнейшие поиски пришлось отложить на следующий день. По совету Сергунько улеглись спать не зажигая костра.

Ночь принесла с собой ветерок с моря, неясные шорохи отяжелевших от росы трав, пронзительный крик неведомой птицы за ближайшей скалой… Где-то вдали послышалось глухое злобное рычание, и ему тотчас же в ответ жалобно и негодующе что-то свое провыла росомаха.

Перед рассветом в ночные звуки ворвались отдаленные расстоянием частые сухие удары со стороны моря. Феоктистов, дежуривший возле спящих товарищей, разбудил их. Внизу стреляли. Затем где-то далеко под ними вспыхнул и рассыпался красный огонь. Стрельба прекратилась…

Когда взошло солнце и рассеялся туман, путники увидели отсюда, со страшной высоты, розовую водную гладь и казавшийся на ней игрушечным кораблик.

— Это сторожевой корабль «Шквал», — сообщил спутникам следователь.

«Шквал» производил вблизи побережья непонятные эволюции: менял галсы, стопорил ход, описывал циркуляции. По временам за кормой корабля беззвучно вскипали высокие водяные бугры.

Старший лейтенант Феоктистов уселся на камень. Юношеское, загорелое дочерна лицо следователя стало серьезным. Подняв правую бровь, он внимательно оглядел окружающую местность. Вполголоса, неторопливо и задумчиво, словно еще сомневаясь в чем-то, заговорил:

— Выше площадки ничего не найдено… Одна кость обнаружена на площадке. Череп — ниже ее. Это может означать, что убийство, вероятней всего, совершено на площадке. Где же одежда профессора?

— Там же, где золотые зубы, в руках неизвестного убийцы, — уверенно ответил профессор Рахимов.

Феоктистов бросил короткий быстрый взгляд на ученого. «Почему он так уверен? Почему он торопится подсказывать решения?» — еле удерживался молодой офицер от открытой отповеди этому человеку с неприятным обезображенным лицом.

Феоктистов был прямолинеен и молод. Прямолинейное мышление с трудом пробирается по извилистому путаному следу преступника и может легко потерять его. А молодость любит красоту и инстинктивно не доверяет уродливости. От этого нередко бывают беды. Но мы зря говорим такое о следователе. Следователь не имеет права увлекаться и поддаваться первому впечатлению. Он обязан проверить все до конца. Как бы оно ни выглядело: красивым или уродливым, естественным или невероятным, нравилось ли ему, как человеку, или вызывало отвращение. Только факты и никаких личных симпатий. И все же Феоктистов не доверял Рахимову!

— Как же Левман, имея оружие, не сопротивлялся? — протянул следователь.

Рахимов насмешливо улыбнулся.

— Я не буду удивлен, если вы узнаете, что Левман ни разу в жизни не попал из ружья в какое-либо живое существо. Для таких людей, как он, безопасное остроумие в интимном женском кругу в глубоком тылу вполне заменяло героизм фронтовиков, — зло заключил бывший разведчик.

«Не завидую я Левману. У этого Рахимова нелегкий характер. А ненависти…» — подумал Феоктистов.

Первым наткнулся на след коллеги профессор Рахимов. Выйдя из зарослей кедровника, он с торжеством показал Феоктистову небольшой лоскут серой, в клетку, шерстяной ткани.

— Держу пари, что у меня в руке лоскут от бриджей Левмана. Или… этот район посещается людьми, одевающимися в дорогие шерстяные ткани.

— Где вы это нашли?

— Вон на том сучке кедрового стланика. И знаете, что я думаю: от площадки, где была найдена кость, до места, где был лоскут бриджей Левмана, очень неудобный путь. Я бы так не пошел. Да и вы тоже. Ведь рядом гораздо удобнее идти по дну балочки. А это значит…

— Он чего-то боялся, спешил, — закончил следователь мысль профессора.

— Да… За ним, вероятно, гнались.

— Но это только догадка, хотя она и дает нам основания искать следы трагедии где-то на продолжении воображаемой прямой линии, соединяющей точки находок. Продолжим.

Путники начали спускаться. Дорогу им преградило узкое и глубокое ущелье, на дне которого шумел поток.

— Как странно… После пышной растительности такие мертвые скалы. Это пегматитовый массив, — сообщил профессор молодому следователю и отошел в сторону, сосредоточенно разглядывая осколок горной породы.

На этот раз Феоктистов не следил за странным профессором. Пригнувшись, он глядел себе под ноги. Неожиданно следователь быстро выпрямился.

— Еще след! — торжествующе заявил он. На ладони старшего лейтенанта лежал осколок стекла. Чуть заметная кривизна полированной поверхности не оставляла сомнений: это был осколок стекла очков.

Пока путники рассматривали этого крохотного свидетеля гибели профессора Левмана, старый Захар, до сих пор стоявший в стороне, куда-то исчез.

— Захар, какая дорога отсюда вниз самая удобная? — обернулся Сергунько туда, где только что стоял его приятель. — Куда он запропал?

Захар стоял на коленях далеко в стороне, ниже по склону, на краю широкой, заросшей шеломайником расселины, смотрел туда и временами махал рукой сверху вниз.

— Предлагает укрыться, — по-военному быстро дога дался Феоктистов. Путники, согнувшись и прячась за обломки скал, начали приближаться к старику. Старый охотник лег и ящерицей пополз вдоль склона. Остальные последовали за ним. Затем Захар подал знак остановиться и ткнул пальцем вниз.

Только сейчас Феоктистов заметил, что зонты шеломайника легко покачиваются. Среди них кто-то осторожно передвигался.

— Медведь… — шепотом предположил следователь и расстегнул кобуру пистолета.

Захар отрицательно мотнул головой:

— Хозяин так не ходит.

Шеломайники продолжали качаться. Потом среди мясистых толстых стволов что-то зачернело, и из зарослей показался матрос в изодранной одежде. На плечах его фланельки желтели полоски. Рахимов поднял было голову, но тяжелая рука Сергунько придавила его к земле. Матрос держал в руке тяжелый пистолет.

«Кольт», — опытным взглядом определил Феоктистов.

Матрос осторожно огляделся, осмотрел склон, и путники увидели безбровое, в белых и красных пятнах лицо. На нижней челюсти лоснилась большая красноватая опухоль. Неизвестный перезарядил пистолет и, по-прежнему держа его наготове, перед собой, начал подниматься по склону, направляясь прямо к груде камней, за которыми укрылись путники. Подъем давался ему с трудом. Он остановился, держась рукой за сердце, и люди за камнями отчетливо слышали хриплое прерывистое дыхание. Чувствуя себя в безопасности, матрос принялся осматривать изодранную одежду.

Тогда случилось неожиданное. С необычайной для его лет легкостью Захар вскочил и прыгнул сверху прямо на плечи матроса. Тот пошатнулся и упал на спину. Рахимов вздрогнул от отчаянного крика и громкой нерусской брани. Матрос, извиваясь, попытался вывернуться из-под по-кошачьи вцепившегося в него Захара. Еще мгновение — и рядом с ними оказался Сергунько. Седобородый великан ударом сапога выбил из рук матроса оружие, как мальчишку поднял незнакомца с земли и заложил ему руки за спину. Без усилий четверо мужчин связали незнакомого.

— Кто вы такой? — нагнулся к неизвестному Феоктистов.

Связанный молчал. Его глаза между красными, лишенными ресниц веками были устремлены на Рахимова. В них светился неподдельный ужас.

— Вы понимаете по-русски? — сделал еще одну попытку Феоктистов, перехватив взгляд неизвестного.

Матрос молчал, по-прежнему глядя в упор на профессора, и морщил обезображенный лоб. Рахимов тоже смотрел на него, потом сделал шаг в сторону и взглянул на профиль странного матроса.

— Скажите, герр гауптман Мюльгарт, неужели и я так сильно изменился? Вас-то я узнаю. Какая встреча! — насмешливо прибавил он.

Неизвестный вздрогнул. Глаза его расширились. Феоктистов отступил на шаг и, не сводя глаз с профессора, расстегнул кобуру.

— Старший лейтенант, иди сюда, — позвал Феоктистова Сергунько, упорно называвший молодого офицера на «ты». Старики стояли поодаль, вертя в руках оружие матроса. — Пули-то, сынок, такие же, какую Захар нашел в раненой лисице, — сообщил Сергунько.

Следователь сделал два осторожных шага назад и, не сводя глаз с Рахимова, извлек пистолет. Вполголоса предупредил:

— Товарищи, будьте внимательны и осторожны с профессором. Этот матрос нерусский. А профессор знает его и называл его гауптманом. Это — по-немецки, значит капитан. Что-то здесь не так…

Матрос напряженно вслушивался в разговор охотников и Феоктистова. Потом медленно повернул голову в сторону внимательно изучавшего его лицо бывшего офицера-разведчика.

— Узнали? — с горькой усмешкой повторил матрос. — И я узнаю вас. Черное море, Геленджик, полевой госпиталь 3175 и ваши допросы, герр гауптман Рахимов.

— Ганс Мюльгарт, гауптман инженерных войск. Почему вы здесь? Вспомните ваши клятвы после излечения вас, почти безнадежного, советскими врачами: «Я никого да не подниму руку против Советской страны». Что с вами?

Острый кадык на длинной и грязной шее немца судорожно дернулся.

— Опять проиграл. Второй раз в плену… А вы — уже профессор. Вас так называют эти люди… — На обезображенных веках немца выступили слезы. — Да, разные у нас судьбы, герр гауптман Рахимов. Но я ничего еще не делал. Меня только забросили сюда.

— Не лгите, Мюльгарт, — лицо профессора Рахимова стало суровым. — Почему вы здесь, повторяю я вам? Как вы сюда попали? Кто вас послал? Почему вы нарушили клятву? Почему вы, немецкий инженер-геолог, здесь, на нашей земле? Отвечайте. В этом пустынном районе. Что вам здесь нужно? — Голос Рахимова звучал непримиримо, жестко и повелительно. Феоктистов с интересом смотрел на профессора. Потом молодой следователь решительно сунул пистолет в кобуру и присел рядом с Рахимовым.

Запинаясь, останавливаясь и подбирая русские слова, немец начал рассказывать…

Это была печальная повесть о том, как приняла Федеральная Республика Германии вернувшегося из плена офицера. Как он, голодающий, спасая от гибели семью, пошел на службу к победителям Германии.

— Кому именно? Не все ли равно, — горько усмехнулся немец. — Пусть развяжут мне ноги. Тогда можно будет разговаривать.

Издалека приближался собачий лай. Потом из кустов на противоположной стороне расселины показались пограничники. Немец вздрогнул, потом деланно-шутливым тоном обратился к профессору:

— Не слишком ли почетный эскорт для моей скромной фигуры, герр гауптман? — он задумался, потом решительно обернулся к своим врагам:

— Я солдат. Вилять не буду. Ставка проиграна.

— Ведите нас на свою базу, — приказал Феоктистов.

— Нет, я сначала покажу вам кое-что другое…

— Идемте, гауптман, — обращаясь к Рахимову, как будто других не существовало около него, заторопился Мюльгарт. — Прикажите развязать мне руки. Да скажите этим невеждам, чтобы они не стояли так близко около меня. Я решил вернуть сокровище хозяину. Подарок от умирающего… — Его изуродованное лицо исказилось гримасой. Он закашлялся и вновь расхохотался. Это был жуткий смех человека, знающего, как мало осталось ему жить. — Слишком большая радиация.

Поняв, Рахимов с тревогой обратился к давнему знакомому:

— Почему вам не дали одежды?

— Да, я вам солгал. Я здесь давно. А одежда не предусматривалась контрактом. Ненавижу, — зло обернулся он к советским людям, — вас и их. Иду только ради вас, профессор. Во что я обратился? Уж очень трудную задачу мне поставили: уничтожать все советское, что появится в этом районе. Глупцы. И я тоже… Все равно доищетесь… — Губы немецкого инженера дернулись. — Вот эту маскировочную одежду привезли, когда здесь рядом построили пост. Чтобы отвести возможные подозрения на матросов. Да, больше я сам виноват. Не надо было увлекаться. А как не увлечься, увидев это чудо? Посмотрите сами. Ведь вы — геолог.

Так вот, человек, которого я убил… Этот старик правильно говорит, — кивнул немец На Сергунько. — Я все понял, что он говорил. Убитый тоже был геологом. Первое ранение было сквозное. Я слышал тогда вой, но не догадался. Эта же пуля ранила лису? Когда я следил за тем лысым геологом, то видел, с каким жадным вниманием он изучал местность и подходил все ближе к моей базе. Я вам оставлю наследство, — возбужденно болтал бывший немецкий офицер. — Блокнот этого человека… Он правильно угадал, что здесь… Я хотел продать этот блокнот подороже… К чему?

Мюльгарт замолчал, продолжая быстро идти вперед, увлекая за собой Рахимова. Феоктистов и оба старика еле поспевали за ним. Неожиданно Захар остановился и, тыча пальцем вперед, быстро заговорил. Мюльгарт обернулся.

— Что говорит этот человек? — спросил он. — Я не понимаю такого языка.

— Он говорит: дальше идти нельзя. Чертова юрта близко. Старики говорили — великое колдовство.

Немец задумался.

— Вот видите, герр профессор, есть еще одно доказательство, что мне нечего прятать. Я сдаюсь не из любви к Советам. Любому умному человеку ясно: вся затея этих господ скрыть от вас до возможной войны тайну этих гор рано или поздно провалилась бы. Туземцы знают, что там. — Он пожал плечами. — Но мне платили деньги. Больше, чем давал Гитлер…

Они двинулись дальше. Наконец Мюльгарт остановился, обернулся к Рахимову. Глаза его восторженно сияли.

— Не забудьте засвидетельствовать, что это я указал добровольно, герр гауптман. Это чудо можно заметить только отсюда. Смотрите, — указал он рукой вниз.

Опытным взглядом геолога Рахимов окинул местность. Сомнений не было. Перед ними, в пятидесяти метрах ниже по склону, был провал — грабен, сбросовая обширная впадина, образованная оседанием участка земной коры по вулканическим трещинам. В этом убедила Рахимова тонкая струя пара, бьющая из трещины неподалеку.

— Пегматитовый сброс?

— Да, да, — подтвердил немец. — Это нашел геолог Берни в 1918 году. С тех пор Компания Лепон энд Немир прячет его от хозяев. Вот почему они так хотели в 1920 году остаться в этом краю. Мерзавцы, они погубили меня, — простонал он.

Путники застыли, очарованные зрелищем. Боковая поверхность исполинского сброса радужно светилась. Желтые, желтовато-зеленые, зеленовато-желтые, яблочно-зеленые, светло-коричневые, пурпурные, кроваво-красные и фиолетовые кристаллы переливались и искрились в лучах заходящего солнца. А под ними, затененные противоположным склоном впадины, лежали пласты черной без блеска массы.

— Уголь! — предположил Феоктистов. — Как много! Вот это да!

Мюльгарт схватил Рахимова за руку.

— Послушайте, герр гауптман, что говорит этот молодой человек? Уголь! — залился он нервным полубезумным смехом.

— Нет, молодой человек, нет! Уголь — мусор будущего, а это — жизнь и страшная смерть. Такая, как моя. Говорите, герр профессор, узнавайте. Здесь сверху силикаты, сульфаты и карбонаты. Удивительное, невероятное сочетание.

— Соддиит или беккерелит? — указал Рахимов на полосы желтых кристаллов.

— Да, второй! — воскликнул Мюльгарт. — Это он. А раньше считали, что есть только в Казоло и Катанге — в Бельгийском Конго и в Вельзендорфе — в Баварии. Здесь семьдесят процентов.

— Дакеит или фоглит? — кивнул Рахимов на зеленые извилистые жилы на обрыве.

— Да, оба — подхватил немец. — А все думают, что есть только в штате Вайоминг.

— Ураконит, циппеит? — продолжал перечислять Рахимов и указал на оранжевые тусклые гнезда породы. — Бедный…

— Нет, нет! — запротестовал немец. — Там, где он есть: в Сен-Джасте — в Англии, Фруте — в штате Юта и на Большом Медвежьем озере — в Канаде процент гораздо ниже. Сам проверял, еще когда меня обучали хозяевам Атомик-сити. Не думайте. Я стал опытным. Я пригожусь…

— А это? — прервал излияния немца Рахимов и ткнул пальцем в направлении нижнего слоя. — Уранинит?

— И да, и нет, как считает современная наука. Это — смоляная руда. Но какая, герр профессор, какая! 83 процента! Выше чем в Корнуэлле — в Англии, выше чем в Радиум-сити, у Большого Медвежьего озера, в Квебеке и Вильневе — в Канаде, выше чем в Шинкалобве, Казоло, Катанге — в Бельгийском Конго, намного выше чем в графстве Митчелл — в Северной Каролине и в Коннектикуте, гораздо больше чем в Мадриде — в Испании, в Марогоро — в Восточной Африке, выше чем в Адрианополе — в Турции! Такого процента нигде нет. Да вы и сами проверите. А какие массы, какие пласты!

Немца нельзя было узнать: в обреченном на гибель убийце проснулся ученый-энтузиаст.

— Я отдам вам, герр гауптман, дневник убитого мной геолога и свои расчеты залежей руд. И еще расскажу многое… — Он остановился и схватил Рахимова за руку. — Русские все делают быстро. Вы все умеете. Вы и нас победили… Скажите, профессор, может быть, у вас уже есть средства? — Он указал на чудовищную остеосаркому нижней челюсти. — Это все из-за него… Я все отдам, вылечите меня!.. — зарыдал он.

Советским людям стало не по себе. Рахимов отвернулся.

— Есть такое средство? — настаивал немец.

— Не знаю, — покачал головой Рахимов. — Я уже больше года безвыездно здесь, в этом районе. В этом направлении велись такие работы, в большом объеме. Во всяком случае на наших шахтах эта работа так же безопасна, как и на любой угольной шахте. Но если даже у нас нет таких средств, — твердо добавил ученый, — то завтра они у нас будут. Вас будут лечить. Мы не оставляем без лечения даже непримиримых недругов. Да вы и сами могли в этом убедиться.

— Хорошо. Тогда я скажу вам все. Эта женщина там, на посту, в зеленом платье, племянница Майкла Гаррисона, одного из директоров монополии. Я встречал ее в Атомик-сити. Она… смешно говорить, предлагала мне себя в обмен за дневник и расчеты. И, кроме того, предлагала деньги. Это мне… такому. Правда, интересно? — глаза немца лихорадочно блестели. — Я еще торговался…

— Теперь уже не с кем торговаться, — заметил Феоктистов.

— Да, я у вас в руках, — согласился немец.

— Еще раньше, чем вы попали в наши руки, ее уже разоблачили наши матросы. Завтра мы устроим вам свидание. Она, думаю, будет приятно удивлена.

С той стороны впадины раздался топот тяжелых шагов и оживленные голоса. Нервное напряжение на лице немца сменилось тупым равнодушием.

— А вы говорите: вы показали сокровище. Вот сейчас бы, если бы не вы, — следователь указал пальцем на стоявших там матросов, — они сами бы пришли сюда, а отсюда к нам. От глаз таких парней ничего не спрячешь. Пришли бы, пусть даже не зная, что здесь. Ведь это наша, советская земля и наше общее дело… Эге-гей! — неожиданно по-мальчишечьи, сложив руки рупором, крикнул старший лейтенант.

Запыхавшиеся, с осунувшимися измученными лицами, в изодранной окровавленной одежде матросы, продолжая держать автоматы в положении «к бою», приблизились к Феоктистову.

— Вот он, этот старший матрос! — с трудом открывая распухший рот и глядя только одним глазом, крикнул Пермитин.

— Не старший матрос, а инженер Мюльгарт, бывший гауптман бывшей фашистской армии, ныне служащий монополии Лепон энд Немир в Соединенных территориях, — поправил его Феоктистов. — Спасибо, товарищи.

— А это что, товарищ старший лейтенант! — воскликнул Григорьев, показывая на впадину. — Что там такое?

— Это — смоляная руда. Это — уран, товарищи матросы, — сказал Рахимов. — Драгоценное атомное сырье. То, что растопит льды Севера нашей Родины, что излечит болезни, расцветет пышными садами там, где ходили белые медведи, будет гореть в котлах наших кораблей и паровозов. И еще — то, что заставляет наших недругов за линией перемены дат держать свои грязные лапы подальше от нас, — добавил Феоктистов.

— Вы и это знаете? — устало поднял голову Мюльгарт.

— Да, знаем. Сейчас группа матросов со сторожевого корабля «Шквал» уже приближается к месту, где вы спрятали свой передатчик. Потом вам предстоит встреча с Лисовским — «Шмелем».

— Все понятно. Я буду говорить.

— Так будет лучше, — усмехнулся Феоктистов. — Непонятные люди… Как будто могут их миллионы таллеров сделать что-нибудь против народа? Ведь против вас выступает великий народ. Ему нужен мир. А разве спрячешь что-нибудь от народа?