Знаменитому французскому писателю Жюлю Верну выпало на долю редкое счастье прожить не одну, а три жизни: первую в действительности, вторую — в воображении современников, третью — в мечтах, воплотившихся в его произведениях.

На библиотечных полках теснятся тысячи фантастических и приключенческих книг его предшественников и современников: пергаментные рукописи средних веков, огромные, переплетённые в кожу фолианты XVI и XVII веков, изящные томики XVIII столетия — «века разума», книги эпохи Жюля Верна. В них рассказано о полётах на крыльях, управляемых аэростатах и воздушных кораблях тяжелее воздуха, о путешествиях по подводным лугам и в недра нашей планеты, об открытии полюсов и неизвестных стран, об исследовании Луны и других заоблачных миров, населённых странными народами. Но эти книги и манускрипты покрыты вековой пылью, которую изредка тревожит лишь рука историка литературы или случайного любопытного.

А славы Жюля Верна хватает на то, чтобы и в наши дни отблеск её падал на оба полушария. Его книги переведены почти на все языки мира, и их читают едва ли не больше, чем книги любого другого писателя.

Больше ста лет отделяет нас от выхода в свет его первых произведений, и тем не менее ещё нельзя написать его подлинную биографию: до сих пор не изданы его письма и дневники, не собраны документы и нет ни одного серьёзного исследования, посвящённого его творчеству. Правда, о знаменитом французском писателе на Западе существует немало книг, но их авторы делают своего героя обитателем какой-то абстрактной Страны Мечты, лежащей вне времени и пространства, населённой лишь персонажами его романов. За пределами горизонта этих биографов находятся Франция XIX века и огромный шумный мир, в котором жил и работал человек и писатель Жюль Верн.

Легенды окружали имя писателя при жизни: в одних он представал неутомимым кругосветным путешественником, «капитаном Верном», другие утверждали, что он никогда в жизни не покидал рабочего кабинета и писал лишь с чужих слов. Поражённые разнообразием его тематики, его знаниями, его неисчерпаемой творческой фантазией, иные читатели верили и в ту легенду, что имя «Жюль Верн» — только коллективный псевдоним, что будто бы целое географическое общество пишет эти романы.

И всё же сейчас, когда мы отмечаем юбилейную дату — пятьдесят лет со дня смерти знаменитого писателя, среди множества образов, возникающих в воображении читателя при упоминании имени «Жюль Верн», мы должны отыскать подлинный облик писателя и заглянуть в его сердце.

Жизнь знаменитого французского писателя внешне не богата событиями. Жюль Габриель Верн родился 8 февраля 1828 года в старинном бретонском городе Нанте, одном из крупнейших портов Франции на берегу Луары. В те годы целый флот в две с половиной тысячи судов был приписан к Иантскому порту. Прямо у набережных, носящих имена адмиралов, мореплавателей и корсаров, разгружались огромные океанские парусники, совершающие рейсы в Вест-Индию и на Гвинейский берег. Матросы, рыбаки, плотники, канатные и парусные мастера составляли население этого города, связанного с заморскими странами не меньше, чем с Францией.

Веснушчатый мальчик, русый и светлоглазый, сын адвоката мэтра Пьера Верна и Софи Верн, урождённой Аллотт де ля Фюйе, наследницы древнего и гордого рода нантских судовладельцев и кораблестроителей, с детства любил наблюдать жизнь большого порта. Однажды, когда ему было всего десять лет, тайно от родителей он даже нанялся юнгой на шхуну «Корали», отправлявшуюся в Индию, но был возвращён домой через несколько часов. Он мечтал о славе путешественника, открывателя новых земель, и завидовал судьбе Робинзона Крузо, своего любимого литературного героя.

Однако по настоянию родителей юноша должен был готовиться к профессии адвоката. После окончания Нантского лицея он в 1848 году отправляется в Париж, где сдаёт экзамены на учёную степень лиценциата прав, по вместо того, чтобы вернуться в Нант и стать компаньоном своего отца, Жюль Верн остаётся в Париже.

Здесь в первые годы будущий писатель ведёт почти полуголодное, позже — едва обеспеченное существование: сначала он писец в нотариальной конторе, затем секретарь маленького театра и, наконец, мелкий служащий парижской биржи. Но скромный заработок, приносящий минимальные средства, к жизни, всё же кое-как позволяет ему следовать к достижению своей мечты: он хочет стать писателем. Этому подчинено всё: его помыслы, каждая минута, свободная от службы, его связи и знакомства.

Но всё же эта едва обеспеченная жизнь была счастливой и наполненной до краёв. По воскресеньям Жюль Верн встречался со своими друзьями на весёлых пирушках «одиннадцати холостяков», как именовали эти сборища их участники: молодые поэты, музыканты, художники. В его маленькой квартирке из двух комнат на бульваре Бон Нувель постоянно появлялись новые знакомые — учёные, путешественники, изобретатели. И, кроме того, он ухитрялся находить время для работы в читальном зале Национальной библиотеки, посещать музеи и выставки. В эти годы Жюль Верн сумел стать одним из самых образованных людей своего времени.

Но главным содержанием жизни в эти годы, как, впрочем, и во все последующие, был упорный и вдохновенный литературный труд.

Молодой «финансист» вставал в пять часов утра — и зимой и летом — и после лёгкого завтрака садился за письменный стол. В эти счастливые часы он был только писателем, автором многих ещё на написанных романов, и ни одна посторонняя мысль не смела отвлекать его от любимого труда.

В девять часов, когда подавался второй завтрак, Жюль Верн вставал из-за письменного стола с приятным ощущением четырёх рабочих часов за спиной.

И позже — на службе, в библиотеке, в музее, на прогулке, даже в гостях — он посвящал каждый свободный час, каждое мгновение достижению своей мечты: стать писателем, создать новый тип романа — «роман о науке», как он сам его называл.

И, наконец, была ещё одна неистребимая страсть: путешествия. Конторский писец и одновременно начинающий писатель, он в 1857 году совершил на грузовом пароходе рейс по маршруту: Сен-Назер — Ливерпуль — Гебридские острова — Эдинбург — Лондон — Сен-Назер. Это плавание по трём морям, через три пролива, вокруг всего Великобританского острова, было настоящим морским крещением Жюля Верна. Впервые он увидел океан с палубы настоящего корабля!

Через три года ещё более романтическое предприятие овладело его воображением. Ему удалось вместе со своим другом молодым композитором Иньяром устроиться бесплатным пассажиром на маленький угольщик, три месяца плавать на нём по северным морям и посетить десятки маленьких портов Норвегии, Швеции и Дании.

Эти путешествия произвели огромное впечатление на писателя и оставили глубокий след в его жизни.

В 1863 году, когда Жюлю Верну было тридцать пять лет, к нему пришла всемирная слава. Первый же его роман «Пять недель на воздушном шаре», из серии «Необыкновенные путешествия» — произведение нового, небывалого до того жанра — сразу разошёлся в огромном количестве экземпляров и был переведён на множество языков. С тех пор неизменно, год за годом, появлялись новые книги «Необыкновенных путешествий».

Но, несмотря на славу и осыпающий его золотой дождь, стареющий писатель всё так же вставал в пять часов и работал до восьми часов вечера. Только биржу заменила огромная картотека в двадцать тысяч номеров, куда Жюль Верн заносил всё новые открытия в науке, все достижения техники, просмотр литературы и встречи с многочисленными людьми: учёными, изобретателями, инженерами, географами, путешественниками — теми, в ком он искал типические черты своих будущих героев.

Этот строго установленный порядок в течение всей жизни нарушался лишь в те летние месяцы, когда писатель отправлялся путешествовать. Сначала на крохотной парусной шхуне «Сен-Мишель», потом на её двойнике «Сен-Мишель Второй» и, наконец, на превосходной паровой яхте «Сен-Мишель Третий». Жюль Верн — «капитан Верн», как его называли моряки, — избороздил все прибрежные моря Европы и не раз выходил в океан. Он побывал в Америке и Африке, но совершить кругосветное путешествие ему так и не удалось.

Однако это лишь внешние факты биографии Жюля Верна. Основное, внутреннее содержание его жизни — упорный и вдохновенный труд, ставший подвигом. «У меня потребность работы, — сказал однажды писатель одному из своих друзей. — Работа — это моя жизненная функция. Когда я не работаю, то не ощущаю в себе никакой жизни».

Этот великий труд, включающий в себя жизнь всего мира, полную блеска и движения, и составлял вселенную писателя, нашедшую отражение в ста томах его произведений.

У каждого человека своя собственная вселенная, масштабы которой он часто склонен считать измерениями великого и безграничного мира звёзд, планет и людей.

В XIX веке редко кто мыслил масштабами материков. Вселенная Жюля Верна была огромна: она охватывала весь земной шар — все страны, все части света, включала в себя прошлое и будущее, в неё были включены не только Земля, но и другие планеты солнечной системы, она достигала таинственной и недоступной сферы звёзд.

Эта вселенная была не стационарной, она росла и расширялась с каждым днём. Сначала это был крохотный остров Фейдо в Нанте, посередине Луары, где родился будущий писатель, затем окрестности города, потом Париж, Франция, другие материки. Созревание таланта Жюля Верна шло медленно, но тем уверенней он включал в пределы своего кругозора другие страны, планеты и дальние звёзды.

Юность Жюля Верна совпала с удивительной эпохой — эпохой восстаний пролетариата и революций сорок восьмого года во многих странах Европы. Это был рубеж века, ставшего непосредственным предшественником нашего времени. Пока юный Жюль Верн нараспев читал стихи своих любимых писателей — Корнеля, Расина, Мольера — или мечтал, склонившись над географическими картами далёких стран, вокруг него зреля революция, бушевала Франция — молодая, борющаяся, яростная, но… ещё не понятая молодым мечтателем из Нанта.

Парижское восстание нашло себе отклик в победоносных восстаниях Вены, Милана, Берлина; вся Европа, вплоть до русской границы, была вовлечена в движение, и для зоркого наблюдателя не могло остаться сомнений в том, что началась великая решительная борьба, которая должна составить один длинный и богатый событиями революционный период, могущий найти завершение лишь в окончательной победе народа.

Жюль Верн стоял на самом ветру эпохи. Но был ли он таким зорким наблюдателем? Будем к нему справедливы и не станем награждать его врождённой гениальностью политического мыслителя. Для юноши двадцати лет, провинциала, впервые попавшего в Париж, вполне естественно быть полным иллюзий и рассчитывать на скорую и окончательную победу «народа» над «угнетателями». Кто в его представлении были эти угнетатели? Король, аристократия, церковь. А народ? Все остальные: буржуазия, крестьяне, ремесленники, рабочие. Он не видел и не хотел видеть классового расслоения этой части общества.

Его молодость совпала с пробуждением от окоченения и спячки его родной страны Пусть революция раздавлена, затоплена в крови, он мог себе сказать: «Я дышал воздухом республики, она была возможна!»

Свобода, равенство, братство! Молодому Жюлю Верну казалось, что эти слова имеют магическую силу: достаточно провозгласить их, чтобы мгновенно исчезли ненавистные королевские троны, сословия, церковь, чтобы голодные получили хлеб, безработные — работу и бесследно исчезли нищета и эксплуатация человека человеком. Разве не стала, казалось ему, правительством страны вся нация после введения всеобщей подачи голосов? Разве не уничтожено рабство во французских колониях? Разве не французская революция послужила примером для восстания других народов — немцев, итальянцев, поляков?

Тем большим ударом для молодого мечтателя, только что вступившего на литературный путь, был кровавый переворот Наполеона III, задушившего республику и ввергшего Францию в двадцатилетнюю ночь самой чёрной реакции. Смутные мечты юноши о ниспровержении тронов во всём мире, о свободе, равенстве, братстве для всего человечества, о прекращении на земле войн столкнулись с жестокой действительностью.

Поэтому далеко не сразу нашёл Жюль Верн свой собственный путь, позволивший ему с наибольшей полнотой и силой выразить своё мировоззрение и воплотить в ярких художественных образах многолетние мечты о лучезарном будущем освобождённого человечества, которые вдохнул в него 1848 год. Время жесточайшей реакции пятидесятых годов стало препятствием к развитию его творческой деятельности.

Но скованный гигант-народ Франции — продолжал трудиться и бороться. Железнодорожные пути всё дальше протягивались во все концы страны, всё гуще становился дым паровозов, пароходов, заводов и фабрик. И всё сильнее приливала кровь народа к центру страны — к Парижу. Это была не только столица императора и его своры, жандармов, спекулянтов, шпионов. Это был центр промышленности и торговли, столица науки и мысли, подлинное сердце Франции.

То было время быстрого развития промышленности, расцвета техники. Ещё недавно, в 1838 году, первый пароход пересёк Атлантику, и то проделав часть пути под парусами, а в шестидесятые годы железные паровые суда установили регулярные рейсы, соединяющие Францию со всем светом, и гигантский «Грейт-Истерн», в девятнадцать тысяч тонн водоизмещением, проложил первый телеграфный кабель между Европой и Америкой.

Когда Жюль Верн в 1848 году ехал в Париж, ему пришлось проделать значительную часть пути на почтовых лошадях. А через пятнадцать лет в Лондоне появился первый метрополитен, и сквозь горный проход Мон-Сенисс была начата прокладка тоннеля, соединяющего Францию с Италией.

Открытие в 1831 году Фарадеем электрической индукции стало для электротехники началом новой эры. Всё глубже опускались ещё неуклюжие подводные лодки и всё выше поднимались аэростаты, движением которых в воздухе пытались управлять их изобретатели.

И, наконец, сами машины — грандиозные паровые молоты, гидравлические прессы, мощные токарные станки — стали производиться при помощи машин.

Всё это создало питательную почву для бурного развития науки, которая во второй половине XIX века переживала удивительно счастливый период своего развития. Это был период побед не только частных теорий, но и могучего синтеза, начавшего объединять воедино разрозненные прежде науки. Майер, Джоуль, Гельмгольц завершили доказательство всемирного закона сохранения энергии, впервые высказанного ещё Ломоносовым. Бертло окончательно изгнал из химии понятие «жизненной силы». Менделеев обосновал единство всех химических элементов. Пастер опроверг теорию самозарождения. Дарвин воздвиг гигантское здание теории эволюции и посягнул на божественное происхождение человека.

Наука в эти годы даже вооружила человечество возможностью видеть будущее. Леверье «на кончике пера», — сидя за столом и вычисляя, — открыл новую планету Нептун, невидимую простым глазом. Менделеев с поразительной точностью описал свойства ещё не найденных элементов. Гамильтон чисто математическим путём обнаружил существование конической рефракции. Максвелл на языке дифференциальных уравнений предсказал существование и свойства электромагнитных волн, открытых лишь после его смерти. И Жюлю Верну казалось, что весь облик грядущих дней можно увидеть сквозь волшебную призму науки!

Но как найти путь к этому грядущему? Как преодолеть противоречия между мечтами сорок восьмого года и Второй империей?

На это не давали ответа ни либералы, ни республиканцы. Однако, кроме империи Наполеона III и буржуазной республики 1848 года, существовала ещё мечта о справедливой социальной республике (социалистической, как назвали бы её мы на современном языке), существовали различные социалистические учения, которые, словно факелы, освещали мрачную ночь Франции.

В годы Второй империи Жюль Верн тесно подружился с писателем Феликсом Турнашоном, более известным под псевдонимом Надара, горячим последователем взглядов Сен-Симона. Он встречался со страстным сен-симонистом Лессепсем, знаменитым создателем Суэцкого канала. Сенсимонистом был и ещё один друг писателя, композитор Алеви. Они-то и ввели Жюля Верна в светлый, но несбыточный мир утопического социализма.

Неизгладимое впечатление на Жюля Верна произвели идеи Сен-Симона. Вероятно, от него писатель заимствовал великую веру в науку, способную, как ему казалось, изменить весь политический строй человечества.

Но политические идеи Жюля Верна не были зрелыми и чёткими: он был писатель, а не политический мыслитель, и художественный образ действовал на него сильнее, чем отвлечённая идея. Поэтому наибольшее впечатление произвела на него книга Кабе «Путешествие в Икарию». В ней писатель увидел светлый будущий мир, свободный не только от политического, но и от экономического угнетения.

В этой бесконечно сложной и трудной обстановке он обрёл светоч в лице науки, в ней он нашёл ту романтику, которой ему не хватало в окружающей его жизни. Новое содержание, продиктованное передовыми взглядами писателя, его верой в неограниченное могущество науки, требовало новой формы, искало себе выражения в новых героях. А для этого нужно было обратиться от литературы к жизни, к окружающей Жюля Верна действительности.

Долгие годы жизни в Париже, до выхода в свет его первой книги из серии «Необыкновенные путешествия» — «Пять недель на воздушном шаре», Жюль Верн вынашивал идею романа нового типа, «романа о науке», как он его называл в письмах к отцу. Жюль Верн часто делился мечтами со своим другом и покровителем Александром Дюма-отцом, и тот нашёл замысел писателя «необъятным». Действительно, мечта была грандиозной: подобно тому как сам Дюма взял материалом для своих романов почти всю историю Франции, так Жюль Верн намеревался взять в своё владение всю науку в её прошлом, настоящем и в предстоящих ей открытиях. Он хотел соединить воедино науку и искусство, технику и литературу, найти реальность в фантастике, одухотворить новый жанр небывалыми героями! Нет ничего удивительного в том, что такой обширный замысел вынашивался столько лет.

Для первых романов Жюля Верна характерна одна особенность: герои писателя как бы стремились оторваться от земной поверхности, взлететь над нею на воздушном шаре, умчаться на Луну, уйти вглубь Земли или на морское дно, а если они и не покидали Землю, то уезжали со своей родины на Северный полюс или в кругосветное путешествие. Во всех этих ситуациях отражалось желание Жюля Верна уйти от французской действительности, от гнёта Второй империи, как, впрочем, и от торжества политической реакции, утвердившейся во всей Европе после поражения революций 1848 года.

Отсюда, однако, не следует, что французская реакция пятидесятых-шестидесятых годов порождала замыслы Жюля Верна. Нет, они рождались именно в борьбе писателя-демократа с этой реакцией.

Освободить человечество от всех его цепей при помощи науки и технического прогресса — такова была мечта Жюля Верна. Поэтому, внешне уходя в своих романах от французской действительности, писатель в специфической форме научной фантастики стремился служить передовым целям своего времени — освободительным идеям, заботам о счастье человечества. Тем самым он откликался на острейшие вопросы французской современности.

В своих первых четырёх романах — «Пять недель на воздушном шаре», «Приключения капитана Гаттераса», «Путешествие к центру Земли», «С Земли на Луну» — писатель поставил в центре повествования четыре злободневные проблемы, стоявшие перед наукой его времени, управляемое воздухоплавание, завоевание полюса, загадки подземного мира, полёт за пределы земного тяготения. Вопросы эти волновали весь учёный мир, но введение их в сферу художественной литературы было смелым и счастливым новаторством.

В те годы, когда в дебрях Центральной Африки, испытывая величайшие лишения, бродил доктор Ливингстон, Жюль Верн в своём первом романе рассказал о том, как был построен огромный воздушный шар, который пересёк Чёрную Африку, открыв смелым исследователям её тайны. Всё это было насыщено огромным фактическим материалом: по истории исследований, географии, этнографии, зоологии и ботанике африканского материка. И в этом был тот реализм, который отличал произведения Жюля Верна от того, что было сделано его предшественниками в жанре фантастического романа.

В романе «Приключения капитана Гаттераса» Жюль Верн повёл своих героев в неисследованную Арктику, на завоевание недоступного Северного полюса. И снова, при фантастической посылке, — ведь об экспедиции к полюсу в те годы можно было только мечтать, — роман насыщен правдивыми подробностями быта арктических экспедиций и описаниями природы Дальнего Севера, заимствованными писателем из дневников полярных путешественников. Это было сделано настолько ярко и убедительно, что заставляло многих читателей верить в реальность этого необыкновенного путешествия.

Два романа-близнеца — «С Земли на Луну» и «Вокруг Луны» — основаны на огромном научном материале из области баллистики, химии, металлургии, астрономии.

Мечта о грядущем освобождении человечества связывалась у Жюля Верна с образом учёного, изобретателя или инженера, человека-творца, подчиняющего человечеству природу Такого строителя будущего Жюль Верн и стремился изобразить в своих первых произведениях.

Бескорыстный открыватель тайн Африки доктор Фергюссон, капитан Гаттерас, посвятивший все свои помыслы самую жизнь лишь одной мечте — достижению полюса, доктор Клаубонни, спутник Гаттераса, полный веры в науку и бесконечное могущество человека, профессор Лиденброк, без страха отправляющийся к центру Земли, чтобы проверить свои научные теории, Барбикен, Николь, Мастон — герои романа «С Земли на Луну», в прошлом участники войны за освобождение негров, с энтузиазмом превращающие смертоносную артиллерию в орудие науки, и, наконец, бесстрашный Мишель Ардан — вся эта галерея героев определила успех первых романов Жюля Верна.

В этих романах следует подчеркнуть их антивоенную направленность. В те годы шла безмолвная борьба между учёными, мечтавшими превратить воздухоплавание в орудие многих наук — физики, метеорологии, географии, и милитаристами, с жестокой радостью предвидевшими превращение воздухоплавания в ещё одно средство истребления людей. Жюль Верн, сделавший — и очень подчёркнуто — своих героев не завоевателями, но открывателями Африки, очень ясно для читателей того времени занял определённую позицию в этой борьбе.

Особенно важно отметить антимилитаристскую направленность романа «С Земли на Луну». Самый замысел этой книги необычен. В романе, написанном в самый разгар междоусобной войны в Америке, Жюль Верн предлагает самое разрушительное средство войны заставить служить науке. Под его волшебным пером артиллерия из орудия убийства превращается в средство связи и транспорта, в могучий зонд для исследования глубин мирового пространства А безупречные математические расчёты, сделанные Гарсе, научным консультантом Жюля Верна, и исполненные холодной поэзии науки, заставляли читателей безоговорочно верить в эту пацифистскую фантазию.

Война, милитаризм и всё с ними связанное были ненавистны Жюлю Верну до глубины души, и эту ненависть он пронёс через всю жизнь, до самой смерти. Но в первых романах французского писателя этот пафос мирного применения самой фантастической техники прозвучал с особой страстью. Ведь идеи борьбы за мир, ставшие основой нашей жизни, были в XIX веке чем-то непривычным, неслыханным. И нам сейчас даже трудно представить ту взрывчатую силу, которую имела эта идея Жюля Верна в шестидесятые годы прошлого века — в последние годы наполеоновской империи.

Темой этих романов была человеческая жизнь, рождающая фантастический мир, романтический и разнообразный. Но человеческая мысль неразрывно связана с трудом. Этого вначале не увидел (или не захотел увидеть) Жюль Верн. Поэтому в его раннем творчестве отразилась только часть человеческого могущества: мысль, но не труд. Отсюда и одиночество героев его первых произведений.

Во второй половине шестидесятых годов во Франции повеяло новым ветром. Сильный рост общественной оппозиции, активизация борьбы рабочего класса, развитие революционного движения дали возможность писателям-демократам смело высказывать свои заветные освободительные идеи.

Это не могло не отразиться на творчестве Жюля Верна, живо интересовавшегося общественной жизнью своей страны и внимательно следившего за освободительным движением в других странах.

В эти годы прекращается то вынужденное одиночество, на которое он сам себя обрекал, стремясь убежать от ненавистной ему действительности в иные миры — неисследованную Африку, полярную пустыню, подземный и надзвёздные миры. Теперь Жюль Верн уже не скромный служащий биржи, лишь на досуге занимающийся литературой. Теперь он знаменитый писатель, один из властителей дум молодого поколения. Необыкновенно расширяется круг его знакомств, он впервые воочию сталкивается с той молодой борющейся Францией, в которую он верил, но которой не знал.

В конце шестидесятых годов Жюль Верн знакомится и сближается со многими из тех, кто несколькими годами позже стали руководителями и участниками первого в мире государства пролетарской диктатуры. В числе его ближайших друзей были Паскаль Груссе, страстный революционер, ведавший в правительстве Парижской Коммуны внешними сношениями; Луиза Мишель, «Красная Дева» Коммуны; знаменитый географ и член Интернационала, будущий участник Коммуны Элизе Реклю.

На стыке всех этих влияний, на скрещении всех ветров эпохи формировался новый замысел писателя. Это был план огромной трилогии, которой суждено было стать вершиной творчества Жюля Верна. Первые две части — «Дети капитана Гранта» и «Двадцать тысяч лье под водой» — вышли в свет в 1866 и 1870 годах; третья — «Таинственный остров» — в 1874 году.

Герои первых романов Жюля Верна ни на кого не опирались, кроме маленькой кучки единомышленников или друзей. Они предпринимали свои необыкновенные путешествия за свой страх и риск и были такими же одиночками, как и сам писатель в те годы.

Герои трилогии отличаются существенно новыми чертами. Если это путешественники — они остро протестуют против различных форм встречающегося им национального и колониального гнёта. В своих скитаниях они видят множество примеров могущества, одарённости и труда человека любой нации, с любым цветом кожи и выражают сочувствие его борьбе за свободу.

Если это изобретатели или люди науки, то их творческая деятельность направлена на достижение счастья человечества не в отдалённом будущем, а служит непосредственно насущным задачам трудового человеческого коллектива или делу освобождения угнетённых, борьбе против ненавистного Жюлю Верну колониального гнёта, делу свободы.

Свобода! Как часто встречается это слово на страницах книг писателя. «Море, музыка и свобода — вот всё, что я люблю», — сказал однажды Жюль Верн своему племяннику.

Трилогия открывает новый период в творчестве Жюля Верна. Его корабль из Моря Неизвестности выходит на океанский простор настоящих земных морей. Элементы реализма, которые так отличали романы Жюля Верна от всех других книг этого жанра, крепнут. Отныне вся пёстрая жизнь мира бьётся в тесных рамках его «Необыкновенных путешествий». На смену одиноким героям приходят целые народы.

Колыбелью всех последующих произведений писателя был роман «Дети капитана Гранта».

Шотландский лорд Гленарван находит в океане бутылку, брошенную потерпевшим кораблекрушение капитаном Грантом. Он снаряжает экспедицию на поиски несчастного моряка. Герои странствуют вокруг света по трём океанам, с ними происходят всевозможные приключения.

Описание этих путешествий и посещаемых стран, их флоры, фауны, их населения включало в себя массу сведений по истории географической науки. Но это не только приключенческий, не только географический роман. Гленарван и его спутники отправляются отыскивать не просто потерпевшего крушение моряка, а такого, о котором не хочет ничего знать английское адмиралтейство.

Кто же такой Грант? Это мятежный шотландец, не признающий английского владычества над своей родиной. Подобно своему соотечественнику, социалисту-утописту Роберту Оуэну, капитан Грант отправился за море, чтобы основать свободную шотландскую колонию на островах Тихого океана Гленарван и его спутники разделяют презрение и ненависть Гранта к угнетателям и его национально-освободительные мечты. В этом именно смысле все они «дети капитана Гранта».

«— Грант! — вскричал Гленярван. — Уж не тот ли это смельчак, который мечтал основать Новую Шотландию на одном из островов Тихого океана!»

Эта Новая Шотландия — та Утопия, «страна, не существующая нигде», которую искал вместе со спутниками Гленарвана сам Жюль Верн.

Многим может показаться странным, что после фантастических путешествий на управляемом аэростате или в межпланетном ядре, вместо фантастических маршрутов «Ливерпуль — Северный полюс» и «Гамбург — центр Земли» герои нового романа Жюля Верна отправились в весьма обычное кругосветное путешествие. Но этот романтический мир синих океанов и белоснежных корабельных парусов был для Жюля Верна миром прошлого, настоящего, но не будущего. На всех материках и островах царит угнетение, порабощение, а иногда и прямое истребление свободных народов, утверждал автор. И этим силам зла, олицетворением которых является шайка беглых каторжников и их главарь Айртон-Бен-Джойс, он мог противопоставить лишь кучку мечтателей, «детей капитана Гранта». Всем ходом романа автор подтверждает: да, силы эти неравны, и не случайно гибнет корабль капитана Гранта, а вместе с ним и его мечта.

Но с тем большей силой звучит в этом романе обличение колониальной системы капитализма и его наиболее яростного в те годы авангарда — английского империализма (по цензурным соображениям писатель не мог говорить о наполеоновской Франции).

«…Британская колониальная политика, — писал Жюль Верн, — обрекала на постепенное вымирание туземные племена. Эта жестокость британских колонистов сказывается во всех английских колониях, а особенно отчётливо — в Австралии.

В первое время колонизации этой части света ссыльные, да и сами колонисты смотрели на туземцев, как на диких зверей. Они охотились за ними, устраивали на них облавы, громили их селения. Юристы колонии стремились доказать, что австралийские туземцы не люди, и потому убийство их не является преступлением. Сиднейские газеты проповедовали радикальное средство избавления от племён, живущих вокруг озера Гунтер: отравить воды этого озера!..

Англичане, как видно, на первых порах считали массовые убийства туземцев вернейшим приёмом колонизации. Они проявляли чудовищную жестокость. Они вели себя в Австралии так же, как в Индии, заплатившей пятью миллионами жизней за честь стать британской колонией, как в Капской колонии, где от миллионного готтентотского населения теперь осталось меньше ста тысяч. Поэтому туземное население Австралии, потерявшее право на существование, спаиваемое пришельцами, устилает трупами дорогу для победного шествия цивилизации и становится на путь полного вымирания…»

Это уже не были фантастические миры — заоблачный, подземный и межзвёздный. Это была та реальная жизнь, что окружала писателя.

Именно поэтому на месте романов фантастических и географических в последующие годы появляются романы социальные. Бесконечно расширяется вселенная писателя. В книгах, написанных после падения Второй империи, читатели встретились с изображением Венгерской революции, тайпинского движения в Китае, восстания индийского народа против английского владычества, с мятежом Джона Брауна и войной Севера против Юга в Америке за освобождение и равноправие негров. Жюль Верн рассказал о колониальном рабстве в Африке, о захватнической войне Англии против народа Новой Зеландии, о восстании греков против турецкого ига, о русском революционном движении… Таковы были широта кругозора писателя и тематика его «Необыкновенных путешествий»!

В те годы, когда создавалась его трилогия, Жюль Верн достиг вершины своего позднего творческого расцвета. Перед ним сияли будущие пути, дальние страны, тёмно-синие и мутно-зеленые моря, подёрнутые романтической дымкой. Какой близкой казалась мечта детства об океанском просторе, по которому можно доплыть куда угодно — даже в Страну Будущего!

Ещё при жизни стареющего писателя многие его фантастические проекты стали уходить в прошлое, и действительность стала перерастать его мечты.

Первая в мире электрическая подводная лодка русского изобретателя Джевецкого доказала всему миру преимущества нового, небывалого до тех пор вида энергии. Бельгийский рабочий Грамм построил первые в мире динамо-машину и электромотор. Профессор Московского университета Жуковский создал теорию полёта, и первые, ещё неуклюжие, воздушные корабли тяжелее воздуха русских, французских, английских и американских авиаконструкторов уже делали первые попытки взлететь к небу. Созданный гением Александра Столетова фотоэлемент открывал дорогу новому веку — веку телемеханики и автоматики. Петербургский профессор Попов не только передавал телеграммы без проводов но и намечал пути для радиолокации при помощи электромагнитных волн, а в далёкой Калуге Константин Эдуардович Циолковский уже проектировал первые в мире межпланетные корабли…

И тем не менее книги Жюля Верна продолжали владеть тысячами и десятками тысяч умов и сердец. Больше того, его слава всё возрастала, и целый дождь писем падал на специальный стол его кабинета, пролетев множество зелёных лье и тёмно-синих миль.

После смерти писателя прошло полвека. Свыше столетия отделяет нас от дня опубликования его первого произведения. Над обоими полюсами проносятся огромные воздушные корабли, ввысь взлетают сверкающие вертолёты, в тёмные пучины океана спускаются подводные лодки и батисферы, почти за пределы земной атмосферы вылетают гигантские ракеты, но уже не тысячи, а миллионы читателей всё с тем же волнением раскрывают книги Жюля Верна, чтобы следовать по ледяной пустыне к полюсу за капитаном Гаттерасом, лететь вокруг земного шара на «Альбатросе» инженера Робура, бродить по подводным лесам вместе с капитаном Немо и стоять рядом с Мишелем Арданом в гигантском алюминиевом ядре, летящем в межпланетном пространстве.

Читателей книг Жюля Верна влекли и продолжают увлекать и в наши дни те, кто создал все эти чудесные машины и вдохнул в них жизнь, — люди, полные веры в науку и безграничное могущество человека, не выдуманные «идеальные, положительные герои», но живые люди, которым можно и должно было подражать!

Своей долгой жизнью книги Жюля Верна обязаны не только его литературному таланту. Нет, это победа созданного им нового литературного жанра, торжество новых героев.

В литературе и раньше существовали книги, герои которых летали на управляемых воздушных кораблях, путешествовали в глубинах Земли, плавали на чудесных подводных лодках и посещали другие планеты. Но вся эта фантастика была не более чем игрой ума, чистым вымыслом, не опирающимся на реальные завоевания науки и техники. Жюль Верн первый создал реалистическую фантастику, вырастающую из успехов науки и завоеваний техники его времени, смело воплощая в живые художественные образы не мечту-сказку, но мечту научную и техническую, реальную мечту своего века. Вот почему его книги были первыми подлинными научно-фантастическими произведениями.

Красоту природы и искусства он дополнил новой красотой. Он открыл читателям поэзию науки, красоту и романтику творческого труда. То, что казалось другим серым, обыденным, слишком отвлечённым, он сделал необыкновенным, заставил засверкать всеми красками, показал полным блеска и движения. Романтика обыкновенного-вот постоянный, вечно меняющийся и всегда прекрасный пейзаж его «необыкновенных путешествий».

Но важнее всего, в центре внимания писателя всегда не научно-техническая идея или конструкция, а человек — их носитель и создатель. И сюжет каждого романа рождается не из саморазвития технической идеи, но из целей и стремлений героев.

Успех лучших книг. Жюля Верна — это победа созданного им и впервые введённого в литературу нового героя, воплотившего в себе многие черты человека завтрашнего дня.

На смену герою-аристократу, герою-мещанину, герою, не знающему, где применить свои способности и силы, с Жюлем Верном в литературу пришёл новый герой — инженер, изобретатель, борец за свободу угнетённого человечества. Сцена, где он действует, не узкий домашний круг, не светский салон или придворное общество, но его мастерская, его лаборатория — воздушная, подземная, подводная, пусть даже межпланетная, и открываемый им заново огромный великолепный мир. Дело его жизни — вдохновенный творческий труд.

Живут сейчас и долго ещё будут жить в памяти многих поколений гений моря, учёный и борец Немо, Гленарван и его спутники, колонисты острова Линкольна во главе с инженером Сайресом Смитом, смелый разведчик Марсель Брукман, капитан Гаттерас, доктор Клаубонни, профессор Лиденброк, инженер Робур, учёный-географ Паганель, профессор Аронакс, Мишель Ардан — все эти порой чудаковатые люди, полные веры в человеческое могущество и науку, которая для них поистине является волшебным философским камнем, открывающим им дорогу в запретные, казалось бы, миры: подводный, подземный, заоблачный и межпланетный!

В своих романах Жюль Верн обращался преимущественно к молодёжи и людям будущего, которые, как он верил, будут читать его произведения. Эти будущие поколения он хотел научить любить свободу и верить в грядущую победу освобождённого человечества над силами зла и косной природой. Вот почему мы и сейчас считаем его великим воспитателем.

Многие учёные и изобретатели с гордостью признавали ту роль, которую сыграл Жюль Верн в формировании их мировоззрения, в выборе ими профессии. А сколько их, ещё не названных и безыменных, великих и малых, чьё творческое воображение было впервые разбужено книгами Жюля Верна! Скольким он указал и ещё укажет путь в науке — не потому, что он лучше других видел дорогу к цели, но потому, что он верил в победу!

Кирилл Андреев

26 июля 1864 года по Северному каналу мчалась великолепная яхта. На верхушке её бизани развевался английский флаг, а на грот-мачте[1] — брейд-вымпел[2] с расшитыми золотом инициалами «Э. Г.».

Яхта эта носила название «Дункан». Она принадлежала Эдуарду Гленарвану, почётному члену известного всему Соединённому королевству[3] Темзинского яхт-клуба. На борту яхты находились: сам владелец, его молодая жена Элен Гленарван и двоюродный брат — майор Мак-Набс.

Только что спущенный со стапелей верфи, «Дункан» заканчивал испытательную поездку по Клайдскому заливу и теперь возвращался в свой порт — Глазго. На горизонте уже вырисовывался силуэт острова Аррена, когда вахтенный матрос доложил, что за кормой плывёт какая-то огромная рыба. Капитан Джон Мангльс немедленно сообщил об этом владельцу яхты.

Поднявшись на палубу вместе с майором Мак-Набсом, Гленарван спросил у капитана, что это за рыба.

— Я полагаю, что это большая акула, сэр.

— Акула в этих водах? — недоверчиво воскликнул Гленарван.

— Да. В этом нет ничего удивительного, — подтвердил капитан. — Это такая разновидность акулы, которая встречается во всех морях и под всеми широтами. Это молот-рыба. Если вы разрешите, мы попытаемся поймать её; это доставит развлечение миссис Гленарван и разрешит наши сомнения.

— Как ваше мнение, дорогой Мак-Набс? — спросил Гленарван. — Стоит ли заняться этой ловлей?

— Заранее согласен с вашим решением, — флегматично ответил майор.

Капитан Мангльс заговорил снова:

— Я хочу ещё добавить, что этих опасных хищников необходимо повсеместно уничтожать. Предлагаю воспользоваться случаем и одновременно посмотреть любопытное представление и сделать полезное дело.

— Хорошо, Джон, — сказал Гленарван, — я согласен. Он послал за женой. Элен, заинтересованная предстоящим зрелищем, поспешила подняться на палубу.

С капитанского мостика можно было без труда следить за всеми движениями огромной хищницы… Она то ныряла в прозрачную воду, то устремлялась вслед за яхтой с поразительной быстротой.

Джон Мангльс отдал нужные распоряжения, и спустя короткое время матросы бросили в воду крепкую верёвку с крюком на конце; на крюк был насажен большой кусок сала.

Акула, хотя и находившаяся на расстоянии пятидесяти ярдов[4], мгновенно учуяла приманку и стрелой понеслась к ней. Теперь отчётливо можно было видеть, с какой силой бьют воду её плавники, серые на концах и чёрные у основания. По мере того как она приближалась к приманке, её огромные выпуклые глаза загорались жадностью; усеянная четырьмя рядами зубов пасть широко раскрылась. Голова акулы имела форму двустороннего молота, насаженного на рукоятку. Джон Мангльс не ошибся: это действительно была самая хищная и прожорливая представительница отряда акулоподобных — молот-рыба.

Пассажиры и команда «Дункана» с живейшим любопытством следили за каждым движением акулы. Вскоре хищница оказалась возле самого крюка; она повернулась на спину, чтобы удобнее было проглотить сало, и приманка в одно мгновение исчезла в её огромной пасти. Тотчас же, рванув канат, акула сама себя «наколола» на крюк, и матросы стали вытягивать её из воды при помощи системы блоков, прикреплённых к концу грот-реи.

Акула судорожно забилась, почувствовав, что её вытаскивают из родной стихии. Но это не испугало матросов; они живо справились с её яростью, накинув акуле на хвост мерт-иую петлю. Через несколько минут акула была поднята на палубу. Тотчас же к ней осторожно подошёл матрос и, улучив момент, ударом топора отрубил её страшный хвост.

Ловля окончилась. Хищница теперь не представляла никакой опасности. Ненависть моряков к акулам была удовлетворена, но не их любопытство. В самом деле, на кораблях вошло в обыкновение исследовать желудки пойманных акул. Зная прожорливость этих хищниц, матросы надеются на самые неожиданные находки и редко в этом обманываются.

Элен Гленарван не пожелала присутствовать при этом отталкивающем зрелище и вернулась к себе в каюту.

Акула ещё была жива. Это был крупный экземпляр длиной в десять футов и весом в шестьсот фунтов[5]. И вес и размеры пойманной хищницы были нормальными для этой разновидности акул, одной из наиболее опасных.

Вскоре огромная рыба была разрублена топорами на части. Крюк проник до самого желудка, оказавшегося совершенно пустым. Видимо, акула долго постилась. Разочарованные моряки хотели было уже выбросить за борт рассечённую тушу, как вдруг внимание боцмана привлёк какой-то странный предмет, плотно застрявший в одной из складок желудка.

— Что это такое? — воскликнул он.

— Это кусок скалы, — пошутил один из матросов, — который акула проглотила вместо балласта!

— Нет, — ответил ему в тон другой, — это ядро, которым выпалили в брюхо этой обжоры; только она не успела переварить его!

— Помолчите! — сказал помощник капитана Том Аустин. — Разве вы не видите, что эта акула была горькой пьяницей и, чтобы не потерять ни капли напитка, проглотила его вместе с бутылкой!

— Как? — воскликнул Гленарван. — У акулы в желудке оказалась бутылка?

— Самая настоящая, сэр, — ответил боцман. — Только можно с уверенностью сказать, что она попала в брюхо акулы не прямо из винного погреба!

— Том, достаньте-ка эту бутылку, — сказал Гленарван. — Только поосторожней: найденные в море бутылки часто содержат важные документы.

— Вы верите в это? — спросил Мак-Набс.

— Верю, — ответил Гленарван.

— О, я не собираюсь спорить с вами. Вполне возможно, что бутылка действительно хранит какую-нибудь тайну.

— Сейчас мы это узнаем. Ну, как дела, Том?

— Готово, сэр, — ответил помощник, показывая какой-то бесформенный предмет, не без труда вытащенный из желудка акулы.

— Отлично, — сказал Гленарван. — Велите хорошенько вымыть бутылку и принесите её в кают-компанию.

Том Аустин повиновался, и вскоре найденная при столь странных обстоятельствах бутылка очутилась на столе, вокруг которого расселись Эдуард Гленарван, майор Мак-Набс, Джон Мангльс и Элен Гленарван, любопытная, как все женщины.

В море всякий пустяк — событие. Сидевшие вокруг стола сосредоточенно молчали. Все испытующе смотрели на бутылку. Заключала ли она в себе весть о страшной катастрофе или только вздорные писания какого-нибудь скучающего моряка, брошенные на волю волн?

Гленарван тотчас же приступил к осмотру бутылки. Он действовал со всей осторожностью, приличествующей случаю. Глядя со стороны, его можно было принять за следователя, осматривающего ценное вещестзенное доказательство. И, поступая так, Гленарван был совершенно прав, ибо часто самый ничтожный след может натолкнуть на важные открытия.

Прежде чем раскупорить бутылку, Гленарван внимательно осмотрел её снаружи. У неё было длинное горлышко, оплетённое заржавленной проволокой. Толстые стенки бутылки, способные выдержать давление во много атмосфер, ясно говорили, что это бутылка от шампанского. Такими бутылками виноделы Эпернея разбивают стулья, причём на стекле не остаётся даже царапины. Неудивительно, что эта бутылка безнаказанно перенесла все случайности долгого странствия.

— Бутылка клико[6], — удостоверил майор.

И, так как он являлся знатоком в этой области, его утверждение было принято без возражений.

— Дорогой майор, — сказала Элен, — не всё ли равно, что это за бутылка, если мы не знаем, откуда она приплыла?

— Мы узнаем это, Элен, — ответил Гленарван. — Уже сейчас мы можем утверждать, что она приплыла издалека. Посмотрите, какие наслоения образовались на стекле под влиянием минеральных примесей в морской воде. Эта находка совершила длинный путь по океану, прежде чем попала в утробу акулы.

— Не могу не признать справедливости ваших замечаний, — сказал майор. — Этот сосуд, защищённый своей оболочкой, действительно мог совершить длинное путешествие.

— Но откуда он приплыл? — спросила Элен.

— Подождите, Элен, подождите, — ответил Гленарван. — Будьте терпеливы. Надеюсь, что не ошибусь, если скажу, что бутылка сама даст ответ на наши вопросы.

С этими словами Гленарван начал осторожно очищать от наростов горлышко бутылки. Вскоре показалась пробка, сильно попорченная морской водой.

— Досадно! — воскликнул Гленарван. — Если в бутылке хранятся документы, они, вероятно, окажутся подмоченными!

— Да, этого нужно опасаться, — согласился майор.

— Хорошо ещё, — добавил Гленарван, — что акула вовремя проглотила эту бутылку и доставила её на борт «Дункана»: при таком скверном состоянии пробки бутылка вскоре неминуемо должна была бы пойти ко дну.

— Безусловно! — подтвердил Джон Мангльс. — И всё-таки жалко, что мы не нашли её просто в море. Тогда, определив широту и долготу и изучив воздушные и морские течения, можно было бы вывести заключение о проделанном ею пути. А теперь, при таком почтальоне, который плавает против ветров и течений, можно предполагать всё что угодно.

— Не спешите с выводами, Джон. Посмотрим! — возразил Гленарван и с величайшей осторожностью вынул пробку.

Крепкий запах морской воды распространился по каюте.

— Ну? — спросила Элен с чисто женским нетерпением.

— Да, я не ошибся, — ответил Гленарван. — Тут есть бумаги.

— Документы! Документы! — вскричала Элен.

— Только, — добавил Гленарван, — они, по-видимому, попорчены водой, и их невозможно извлечь, так как они прилипли к стенкам.

— Разобьём бутылку, — предложил Мак-Набс.

— Я предпочёл бы сохранить её в целости, — возразил Гленарван.

— Я также, — немедленно согласился майор.

— Вы, может быть, и правы, — сказала Элен, — но так как содержание всегда ценнее формы, то придётся пожертвовать бутылкой ради документов.

— Достаточно будет отбить горлышко, — сказал Джон Мангльс.

Иного выхода действительно не было, и Гленарвану оставалось только разбить горлышко драгоценной бутылки. Пришлось послать за молотком, так как наросты на бутылке приобрели твёрдость гранита. Вскоре осколки стекла упали на стол, и Гленарван с величайшей осторожностью отделил от стенок бутылки прилипшие к ним листки бумага, извлёк их наружу, отделил один от другого и разложил на столе. Элен, Мак-Набс и Джон Мангльс тесным кругом обступили его.

Листы бумаги, извлечённые из бутылки, были наполовину разъедены морской водой, и на них можно было разобрать только отдельные, не связанные между собой и потому непонятные слова. В течение нескольких минут Гленарван молча внимательно рассматривал каждую бумажку, поворачивая её во все стороны, разглядывая на свет, изучая каждую букву, пощажённую морем. Наконец он обернулся к своим спутникам, которые, затаив дыхание, не спускали с него глаз.

— Здесь три разных документа, — сказал он. — Один написан по-английски, два других — по-французски и по-немецки. По-видимому, все три документа заключают один и тот же текст. Я пришёл к этому выводу, сличив уцелевшие слова.

— Можно уловить смысл документа? — спросила Элен.

— Трудно ответить на этот вопрос, дорогая Элен: оставшиеся слова слишком отрывочны…

— Но, может быть, текст одного документа можно дополнить текстами двух других? — спросил майор.

— Наверное, это возможно, — сказал Джон Мангльс. — Ведь трудно представить себе, чтобы вода уничтожила во всех трёх бумажках одни и те же места. Сличая уцелевшие обрывки фраз, мы непременно раскроем их смысл.

— Правильно, Джон, — ответил Гленарван. — Но только эту работу нужно делать методично. Начнём с английского документа.

Эта бумажка имела такой вид:

— М-да… — промычал майор. — Нельзя сказать, что это вполне ясное письмо.

— Однако, — заметил капитан, — записка написана человеком, хорошо владеющим английским языком.

— Это вне сомнения, — ответил Гленарван. — Слова «sink», «aland», «that», «and», «lost» — невредимы; «skipp», очевидно, означает «spipper» — шкипер, а соседние две буквы «Gr» — видимо, начало фамилии этого шкипера.

— Добавим сюда ещё не возбуждающие сомнений толкования слов «monit» и «ssistance»[7].

— Это уже не так плохо! — воскликнула Элен.

— Но тут не хватает целых строк! — возразил майор. — Как узнать название погибшего судна и место крушения?

— Узнаем! — уверенно сказал Гленарван.

— Без сомнения, — подтвердил майор, всегда соглашавшийся с мнением собеседника, — но как?

— Дополнив один документ другими!

— Так скорее же приступайте! — взмолилась Элен.

Второй клочок бумаги был попорчен больше, чем первый. На нём уцелели только несколько отдельных слов, расположенных таким образом:

— Это написано по-немецки! — воскликнул Джон Мангльс, посмотрев на документ.

— Тогда переведите нам содержание записки.

Капитан изучил документ и затем сказал:

— Прежде всего, мы имеем здесь дату происшествия: «7 Juni» — значит 7 июня. Сочетав это с цифрой «62» из английской записки, дату катастрофы можно установить совершенно точно: 7 июня 1862 года.

— Великолепно! — воскликнула Элен. — Продолжайте, Джон.

— В той же строке есть сочетание букв «Glas». В английской записке в этой же строке есть конец этого слова: «gow». Значит, речь идёт о судне, приписанном к порту Glasgow — Глазго.

— И я так думаю, — вставил майор.

— Второй строки в немецкой записке вовсе нет, — продолжал капитан, — но зато третья содержит два важных слова: «zwei», что значит два, к «atrosen» — неполное «Matrosen» — матроса.

— Следовательно, — сказала Элен, — речь идёт о капитане и двух матросах?

— Весьма возможно, — подтвердил Гленарван.

— Признаюсь, — продолжал капитан, — что следующее слово — «graus» — меня смущает. Не знаю, как перевести его. Может быть, оно станет более понятным после ознакомления с третьим документом? Что касается двух последних слов — «bringt ihnen», то объяснение их не представляет никакого труда. Дословно они означают: «принесите им», в сочетании же со словом «assistance» из английского документа они составляют связную фразу: «окажите им помощь».

— Да, это ясно, — сказал Гленарван: — «окажите им помощь»! Но где же находятся эти несчастные? До сих пор мы не встретили никакого указания на место происшествия. Откуда мы узнаем, где произошла катастрофа?

— Будем надеяться, что французский документ окажется более ясным! — воскликнула Элен.

— Посмотрим французскую записку, — ответил Гленарван. — К счастью, мы все знаем этот язык, так что чтение нас не затруднит.

Вот точная копия французского документа:

— Тут цифры, господа! — воскликнула Элен. — Глядите, тут есть цифры!

— Давайте делать всё по порядку, — оказал Гленарван. — Начнём с начала и одно за другим восстановим значение каждого слова. Из первой строки ясно, что речь идёт о трёхмачтовом судне. Название его — «Британия»: это ясно из сличения этой записки с английской. Из двух следующих слов: «gonie» и «austral» понятно только второе[8].

— Вот это уже ценное указание, — заметил Джон Мангльс. — Значит, крушение произошло в южном полушарии!

— Этого ещё мало, — возразил Мак-Набс.

— Продолжаю, — сказал Гленарван. — Слово «abor» — корень глагола «aborder» — приставать! Эти несчастные пристали к какому-нибудь берегу. Но к какому? «Contin…» Не к континенту ли? «Cruel» — жестокий…

— Тут есть слово «жестокий»? — вскричал Джон Мангльс. — Тогда мне понятно, что значит обрывок слова «graus» в немецком тексте: это «grausam» — жестокий!

— Идём дальше! — воскликнул Гленарван, любопытство которого разгорелось до крайности, по мере того как выяснялся смысл этих полуистертых отрывочных слов. — «Indi…» — как это понимать? Не попали ли они в Индию? А тут непонятно «ongit…» Ага, «longitude» — долгота! А вот и широта — 37°11′ Наконец-то у нас есть одно совершенно точное указание!

— Да, но долготы нет! — вставил майор.

— Надо уметь довольствоваться малым, дорогой майор, — возразил Гланарван. — Знать точно широту — не так уж плохо! Несомненно, французский текст самый полный из всех. Так же несомненно, что каждая из записок представляет собой дословный перевод двух других, ибо во всех трёх одинаковое количество строк. Поэтому нужно объединить все три текста, перевести их на один какой-нибудь язык и тогда уже искать наиболее логичное, ясное и вероятное толкование.

— На какой же язык вы собираетесь перевести документ: на английский, французский или немецкий? — спросил майор.

— На французский, так как французская записка сохранила нам наибольшее количество слов, — ответил Гленарван.

— Вы совершенно правы, сэр, — заметил Джон Мангльс.

— Итак, решено. Я перепишу этот документ, соединяя обрывки фраз, точно в том порядке, в каком они расположены в подлинниках, и, соблюдая пробелы, дополню обрывки тех слов, смысл которых ясен и несомненен, а затем мы посмотрим.

Гленарван взял перо и через несколько минут показал своим друзьям листок бумаги с следующими строками[9]:

В эту минуту в каюту вошёл матрос; он доложил капитану Мангльсу, что «Дункан» вошёл в Клайдский залив.

— Каковы ваши намерения, сэр? — обратился капитан к Гленарвану.

— Как можно скорее прибыть в Думбартон. Оттуда Элен вернётся в Малькольм-Кзстль, а я поеду в Лондон, чтобы вручить этот документ лордам адмиралтейства.

Джон Мангльс отдал соответствующие приказания, и матрос вышел, чтобы передать их помощнику капитана.

— А теперь, друзья, — оказал Гленарван, — возьмёмся снова за расшифровку. Мы напали на след большого бедствия. От нашей догадливости зависит жизнь нескольких человек. Надо напрячь весь ум, всю сообразительность, чтобы найти ключ к этой загадке!

— Мы горим желанием сделать это, дорогой Эдуард, — ответила Элен.

— Прежде всего, — предложил Гленарван, — расчленим этот документ на три части: первую — известную, вторую — позволяющую делать предположения, и третью — неизвестную. Что нам известно? Нам известно, что 7 июня 1862 года трёхмачтовый корабль «Британия» потерпел крушение, что его капитан и два матроса бросили эти документы в море в какой-то точке земного шара, расположенной под 37°11′ широты; наконец нам известно, что они просят оказать им помощь.

— Совершенно верно, — подтвердил майор.

— Какие предположения мы можем строить? — продолжал Гленарван. — Прежде всего, что крушение произошло в морях южного полушария. Здесь я прежде всего хочу обратить ваше внимание на уцелевшую часть слова «гони». Не есть ли это название страны?

— Патагонии? — воскликнула Элен.

— Да.

— Но пересекается ли Патагония тридцать седьмой параллелью? — спросил майор.

— Это легко проверить, — сказал Джон Мангльс, развёртывая карту Южной Америки. — Так оно и есть! Тридцать седьмая параллель пересекает Арауканию, проходит по пампасам вдоль северных границ Патагонии и теряется в водах Атлантического океана.

— Отлично. Продолжаем расшифровку! Слово «abor». Не есть ли это часть французского глагола «aboreer» — приставать, причаливать? Если так, то два матроса и капитан пристали к чему? «Contin» — к континенту. Понимаете, к континенту, а не острову! Что же с ними случилось дальше? На счастье, тут же стоят две буквы: «pr»; они рассказывают нам судьбу несчастных: это начало слова «pris» — взяты или «prisonniers» — пленники. Кто же их взял в плен? Записка ясно отвечает: «жесток» — «indi», то есть жестокие «indiens» — индейцы. Достаточно убедительно, правда? Разве недостающие слова не становятся сами собой в пробелы документа? Разве смысл записки не раскрывается на ваших глазах?

Гленарван говорил с глубоким убеждением. Его энтузиазм передавался слушателям. Вместе с ним они хором вскричали: «Это очевидно! Это бесспорно!»

Помолчав немного, Эдуард Гленарван заговорил снова:

— Друзья мои, эти предположения кажутся мне чрезвычайно правдоподобными. Я не сомневаюсь, что катастрофа произошла вблизи берегов Патагонии. Впрочем, в Глазго я справлюсь о маршруте «Британии», и тогда будет видно, могла ли она очутиться в этих водах.

— О, для этого не нужно ждать возвращения в Глазго, — сказал Джон Мангльс. — У меня есть здесь комплект «Торговой и мореходной газеты», которая даст нам требуемую справку.

— Ищите же, Джон! — воскликнула Элен.

Джон Мангльс взял комплект номеров газеты за 1862 год и быстро стал перелистывать его.

Вскоре он произнёс с явным удовлетворением:

— Нашёл!

В газете было написано:

«30 мая 1862 года. “Британия”. Капитан Грант. Перу. Кальяо. Назначение — Глазго».

— Грант! — вскричал Гленарван. — Уж не тот ли это смельчак, который мечтал основать новую Шотландию на одном из островов Тихого океана?

— Да, — ответил Джон Мангльс, — это тот самый капитан Грант. В 1861 году он ушёл из Глазго на «Британии», и с тех самых пор о нём не было никаких сведений.

— Больше нет сомнений! — воскликнул Гленарван. — Всё ясно. Это именно он. «Британия» вышла из Кальяо 30 мая, а 7 июня, то есть через восемь дней, потерпела крушение у берегов Патагонии. Вся история этой катастрофы раскрылась перед нами! Вы видите, друзья мои, что логика дала нам ключ к решению почти всей загадки, и единственным неизвестным теперь является только долгота, под которой произошло крушение.

— Но долгота и не нужна! — заявил Джон Мангльс. — Зная страну, у берегов которой случилась катастрофа, и точную широту, я берусь доставить судно прямо к месту бедствия.

— Следовательно, мы знаем всё? — спросила Элен.

— Всё, дорогая Элен, и я могу заполнить теперь все пробелы между словами с такой же лёгкостью, словно писал бы этот документ под диктовку самого капитана Гранта.

И, взяв перо, Гленарван, не задумываясь, написал следующие строки:

— Замечательно, дорогой Эдуард! — воскликнула Элен. — Если эти несчастные когда-нибудь вновь увидят родину, они будут обязаны вам своим спасением!

— Они увидят её! — ответил Гленарван. — Теперь этот документ настолько ясен и красноречив, что Англия, не задумываясь, придёт на помощь трём своим сынам, терпящим бедствие на пустынном берегу.

— Но ведь у этих несчастных, несомненно, остались семьи, оплакивающие их гибель! — сказала Элен. — Быть может, у капитана Гранта есть жена, дети…

— Вы правы, дорогая, и я берусь немедленно известить их, что надежда на спасение пропавших без вести моряков не потеряна! Ну-с, друзья, поднимемся на палубу: вероятно, мы уже приближаемся к порту.

Действительно, «Дункан» шёл уже вдоль берегов Бюта, оставив позади Ротсей, очаровательный зелёный городок, расположенный в цветущей долине. Войдя в узкую часть залива, «Дункан» обогнул Гринок и в шесть часов пополудни ошвартовался у подножья базальтовой скалы Думбартона.

На пристани Элен Гленарван и майора Мак-Набса ждала коляска из Малькольм-Кэстля. Гленарван, усадив жену в экипаж, поспешил к поезду, отправлявшемуся в Глазго. Но перед отъездом он успел поручить самому быстрому посланцу — электрическому телеграфу — передать в Лондон следующее важное объявление:

Через несколько минут это объявление было доставлено в редакцию лондонских газет «Таймс» и «Морнинг-Хроникл».

Малькольм-Кэстль, по-шотландски — замок Малькольма, был расположен в одном из самых поэтических уголков горной Шотландии: он высился на горе, над живописной деревушкой Люсе. Прозрачные воды озера Ломонд омывали гранит его стен.

Владельцу Малькольм-Кэстля, Эдуарду Гленарвану, только что исполнилось тридцать два года. Это был человек высокого роста, с несколько суровым выражением лица, но с добрыми глазами; он был беззаветно храбрым, деятельным, великодушным и отзывчивым. Гленарван был страстным патриотом-шотландцем, и все слуги в Малькольм-Кэстле, равно как и вся команда «Дункана», были чистокровными шотландцами.

Эдуард Гленарван был женат всего три месяца. Жена его была дочерью знаменитого путешественника Вильяма Туффнеля, ставшего, как многие другие, жертвой страсти к географическим открытиям. Элен была чистокровной шотландкой. Оставшись круглой сиротой после смерти отца, она жила в родном Кильпатрике. Познакомившись с этой очаровательной девушкой, безропотно и одиноко боровшейся с нуждой, Гленарван сразу понял, что она будет верной и преданной подругой жизни. Он сделал ей предложение, и она приняла его.

Элен Гленарван было двадцать два года. Она была блондинкой с глазами синими, как вода шотландских озёр в радостное весеннее утро. Она горячо любила своего мужа.

Молодые супруги счастливо жили в Малькольм-Кэстле, среди очарователыной и дикой природы горной Шотландии. Они гуляли под тёмными сводами аллей каштанов и дубов, по берегам озера, по диким ущельям, где вековые развалины повествовали об истории Шотландии. Сегодня они углублялись в чащу берёзовых лесов, отдыхая на покрытых высокой травой прогалинах; назавтра они взбирались по крутым склонам на вершину Бенломона или верхом на лошадях совершали длинные экскурсии по пустынным тропинкам, восхищаясь своей поэтической родиной.

По вечерам, когда на небе загорался «фонарь Мак Ферлана» (луна), они гуляли вдоль старинной кольцевой галереи, опоясывавшей замок Малькольма.

Так прошли первые месяцы супружества. Но Гленарван не забывал, что его жена была дочерью знаменитого путешественника. Он говорил себе, что Элен, вероятно, унаследовала от отца страсть к путешествиям. И он не ошибался. Тогда была приобретена яхта «Дункан», которая должна была повезти Эдуарда и Элен Гленарван в самые красивые уголки Средиземного моря. Легко представить себе радость Элен, когда Гленарван сказал ей, что «Дункан» ждёт её распоряжений.

Гленарван находился в Лондоне. Элен с грустью, но терпеливо переносила эту первую разлуку — ведь речь шла о спасении погибающих!

На другой день после отъезда Гленарван телеграфировал о своём скором возвращении. Но в тот же вечер прибыла вторая телеграмма, в которой он сообщал, что задержится в Лондоне: его хлопоты встретили кое-какие препятствия. Ещё через день, в новом письме, Гленарван жаловался на плохой приём, оказанный ему в адмиралтействе. Элен начала тревожиться за исход дела.

Вечером она сидела одна в своей комнате. Вошедший слуга спросил её, хочет ли она принять молодую девушку и мальчика, спрашивающих мистера Гленарвана.

— Это местные жители? — спросила Элен.

— Нет, сударыня, я их не знаю. Они ехали поездом до Баллоха, а оттуда прошли пешком в Люсе.

— Просите их ко мне.

Слуга вышел. Через несколько минут он ввёл в комнату Элен девушку и мальчика. Это были брат и сестра — сходство их лиц не оставляло в этом сомнений.

Девушке было лет шестнадцать. Её красивое измученное личико, большие, видимо, много плакавшие глаза с грустным, но не робким выражением, её бедная, но опрятная одежда — всё это сразу располагало в её пользу. Она держала за руку своего брата, мальчика лет двенадцати, с открытым и смелым лицом. Казалось, он считал себя защитником и покровителем сестры и готов был наказать всякого, кто отнёсся бы к ней недостаточно почтительно.

Девушка, очутившись перед миссис Гленарван, несколько смутилась.

— Вы хотели поговорить со мной? — спросила Элен, ободряя девушку взглядом.

— Нет, — решительным тоном ответил мальчик, — мы хотели говорить с самим мистером Гленарваном.

— Простите его, сударыня, — сказала девушка, укоризненно посмотрев на брата.

— Мистера Гленарвана сейчас нет, — ответила Элен. — Но я его жена. Может быть, я могу заменить его?

— Вы жена мистера Гленарвана?

— Да.

— Того самого, который напечатал в «Таймсе» объявление насчёт крушения «Британии»?

— Да, да, — поспешно ответила Элен — А вы?

— Я дочь капитана Гранта, а это мой брат.

— Мисс Грант, мисс Грант! — воскликнула Элен, привлекая к себе молодую девушку и осыпая её поцелуями.

— Сударыня, — заговорила снова девушка, — что вы знаете о нашем отце? Жив ли он? Увидим ли мы его когда-нибудь? Умоляю вас, отвечайте!

— Дорогая моя девочка, — ответила Элен, — я не хочу внушить вам необоснованную, быть может, надежду…

— О, говорите, сударыня, говорите! Я закалена горем и могу всё выслушать!

— Дитя моё, — сказала Элен, — надежда чуть теплится но не потеряна. Быть может, настанет день, когда вы сможете обнять своего отца!

Мисс Грант разрыдалась. Её брат Роберт кинулся к Элен, чтобы поцеловать её руки.

Когда первый порыв этой горький радости миновал, молодая девушка стала задавать Элен бесчисленные вопросы. Миссис Гленарван в ответ рассказала ей историю находки документов и передала их содержание.

Мисс Грант узнала, что «Британия» потерпела крушение у берегов Патагонии, что спасшиеся после крушения капитан и два матроса добрались до материка и, наконец, что они написали записку на трёх языках, в которой взывали ко всему свету о помощи, и доверили эту мольбу прихотям океана.

Во время этого рассказа Роберт Грант пожирал глазами Элен. Казалось, его жизнь зависела от слов, которые произносили её уста. Его детское воображение быстро воссоздало страшные сцены, действующим лицом которых был капитан Грант. Он видел отца на палубе терпящей бедствие «Британии»; следил за тем, как тот плыл к берегу; вместе с ним цеплялся за прибрежные скалы; задыхаясь, полз по песку за черту прибоя. Много раз во время рассказа Элен с его уст срывались восклицания: «Ах, отец! Бедный отец!» — и он тесно прижимался к сестре.

Мисс Грант выслушала весь рассказ, не проронив ни слова. Только после того как Элен умолкла, она вскричала:

— Ради всего святого, покажите мне эти записки!

— Их нет у меня, дитя моё, — ответила Элен.

— Вы их потеряли?

— Нет. Мой муж повёз их в Лондон — этого требовали интересы вашего отца; но я вам передала их содержание слово в слово. Должна только сказать, что, к несчастью, вода, уничтожившая большую часть слов, не пощадила и указания долготы того места, где произошло, крушение…

— Обойдёмся и без неё! — воскликнул Роберт.

— Несомненно, мой мальчик, — ответила Элен, улыбаясь его решительному тону. — Итак, мисс Грант, теперь содержание документов известно вам во всех подробностях, в такой же мере, как и мне самой.

— Совершенно верно, сударыня, но… мне хотелось бы видеть почерк отца.

— Что ж, вероятно, завтра мой муж вернётся. Он захватил с собой эти документы, чтобы, предъявив их лордам адмиралтейства, добиться немедленной посылки судна на поиски капитана Гранта.

— Возможно ли это? — вскричала молодая девушка. — Неужели вы сделали это для нас?

— Да, дорогая моя, и я с минуты на минуту жду ответа от Гленарвана.

— Сударыня, — с дрожью в голосе сказала мисс Грант, — у меня нет слов для того, чтобы выразить свою благодарность вам и мистеру Гленарвану!

— Дитя моё, — ответила Элен, — мы не заслужили вашей благодарности; всякий другой сделал бы то же самое на нашем месте. Лишь бы только надежда, которую я вам подала, не оказалась тщетной… Разумеется, до возвращения мужа вы останетесь здесь.

— Сударыня, я не смею злоупотреблять вашей добротой… Ведь мы совершенно чужие вам…

— Чужие? — прервала её Элен. — Ни вы, ни ваш брат не чужие в этом доме! Останьтесь. Я хочу, чтобы по приезде Гленарван тотчас же мог рассказать детям капитана Гранта о том, что предпринято для спасения их отца!

От столь чистосердечного приглашения нельзя было отказаться, и Мэри Грант с благодарностью приняла его.

Элен ничего не сказала детям капитана Гранта о том, как встретили лорды адмиралтейства ходатайство Гленарвана. Равным образом она ни словом не намекнула на вероятность того, что капитан Грант попал в плен к южноамериканским индейцам. К чему было огорчать бедных детей и омрачать только что вспыхнувшую в них надежду вновь свидеться с отцом? Зная, что это не принесло бы никакой пользы, Элен умолчала обо всём этом. Ответив на расспросы Мэри Грант, Элен Гленарван, в свою очередь, стала расспрашивать молодую девушку о её жизни.

Трогательный и простой рассказ Мэри Грант ещё более увеличил симпатию, которую она внушала с первого же взгляда.

Мэри и Роберт были единственными детьми капитана Гранта. Гарри Грант потерял жену при рождении Роберта и во время своих длительных отлучек оставлял детей на попечение своей двоюродной сестры. Капитан Грант был смелым моряком, великолепно знавшим своё дело. Уроженец и постоянный житель города Денди в графстве Перт, он был коренным шотландцем. Отец его, весьма просвещённый человек, дал ему законченное образование, считая, что знания не могут помешать капитану дальнего плавания.

Первые дальние плавания Гарри Гранта, сначала в качестве помощника, а потом в качестве шкипера, утвердили за Ним репутацию отличного моряка, и к моменту рождения Роберта он уже обладал кое-какими сбережениями.

В это время его осенила смелая мысль, создавшая ему популярность в Шотландии. Как Гленарваны и ряд других шотландских семейств, Грант считал Англию поработительницей Шотландии. Интересы Шотландии, по его мнению, не совпадали с интересами Великобритании, и потому он решил образовать обширную шотландскую колонию на каком-нибудь из океанических островов. Мечтал ли он, что в один прекрасный день эта колония — по образцу Соединённых штатов Америки — добьётся независимости, той независимости, которую неизбежно рано или поздно завоюют Индия и Австралия? Возможно, что так. Возможно даже, что он поделился кое с кем своими тайными надеждами. Неудивительно поэтому, что английское правительство отказалось оказать содействие осуществлению его планов. Больше того, оно чинило капитану Гранту всяческие препятствия.

Но Гарри Грант не сдавался. Он обратился с воззванием к своим соотечественникам, построил, отдав все свои сбережения, корабль и, подобрав команду из своих единомышленников, отправился исследовать крупные тихоокеанские острова. Детей он оставил на попечение двоюродной сестры. Это было в 1861 году. В продолжение следующего года, до мая 1862 года, от него регулярно поступали известия, но после отплытия из Кальяо, в июне 1862 года, никто ничего не слышал больше о «Британии», и «Торговая и мореходная газета» не могла сообщить ни одного слова о его судьбе.

В это время умерла кузина капитана Гранта, и двое детей оказались предоставленными самим себе, не имея ни одного близкого человека на свете.

Мэри Грант, которой в то время было четырнадцать лет, не растерялась перед обрушившимся на неё несчастьем и мужественно взяла на себя заботу о брате. Ценой жесточайшей экономии и лишений, напрягая все силы, работая день и ночь, отказывая себе во всём, целиком посвятив себя воспитанию брата, она сумела заменить ему мать.

Осиротевшие дети продолжали жить в Денди, борясь с нуждой. Мэри только и мечтала, что о счастливом будущем для своего брата.

Она не сомневалась в том, что «Британия» погибла и отца больше нет в живых. Легко себе представить, с каким волнением прочитала она случайно попавшую ей на глаза заметку в «Таймсе», которая возродила в ней угасшую надежду.

Не колеблясь ни минуты, она решила немедленно же ехать в Малькольм-Кэстль. Если ей предстояло узнать, что тело капитана Гранта найдено на пустынном берегу среди обломков «Британии», — всё же это лучше, чем мучительная неизвестность, чем вечная пытка сомнений. Она всё рассказала Роберту. В тот же день дети сели в поезд, направляющийся в Перт, и вечером прибыли в Малькольм-Кэстль. Здесь, после стольких дней горя и отчаяния, Мэри снова обрела надежду.

Вот трогательная история, которую Мэри Грант рассказала Элен Гленарван. Девушка говорила с подкупающей искренностью и скромностью, совершенно не сознавая, что её поведение в эти долгие годы страданий было поистине героическим. Элен была растрогана до глубины души и много раз во время рассказа, не скрывая слёз, сжимала в своих объятиях обоих детей капитана Гранта.

Роберт глядел на сестру, широко раскрыв глаза. Казалось, он слышал эту историю впервые в жизни и только сейчас понял, что для него сделала Мэри и сколько она выстрадала ради него.

Обвив руками её шею, он вдруг вскричал:

— Мамочка! Милая моя мамочка!

Крик этот вырвался из самой глубины его сердца.

Уже наступила ночь.

Подумав о том, что дети, должно быть, устали в пути, Элен велела проводить их в отведённые им комнаты. Мэри и Роберт сразу уснули, и оба видели приятные сны.

После их ухода Элен пригласила к себе Мак-Набса и вкратце передала ему всё происшествие этого вечера.

— Какая славная девушка эта Мэри Грант! — сказал майор, выслушав рассказ кузины.

— Будем надеяться, что мужу удастся добиться успеха в Лондоне, — ответила Элен, — иначе положение этих двух детей будет действительно отчаянным!

— Он добьётся своего, — сказал Мак-Набс, — если только у лордов адмиралтейства сердца не твёрже портландского цемента.

Несмотря на это заверение, Элен всю ночь не сомкнула глаз, вся во власти сильнейшего беспокойства.

На следующее утро проснувшиеся с зарёй Мэри Грант и её брат прогуливались во дворе Малькольм-Кэстля, как вдруг послышался шум приближающегося экипажа. Это была коляска Гленарвана, который возвращался со станции железной дороги. Не успел Гленарван сойти с подножки, как из парадной двери вышли ему навстречу Элен и майор. Молодая женщина бросилась в объятия мужа. Тот крепко обнял её, но ничего не сказал. Он казался грустным, разочарованным и раздражённым.

— Ну, что ж, Эдуард? — спросила Элен.

— Плохо, дорогая, — ответил Гленарван. — Это люди без сердца.

— Отказ?..

— Да, они отказались послать судно! Они утверждают, что найденные нами документы не ясны и моё толкование не убедительно, а если оно даже правильно, то эти данные относятся к отдалённому времени, что за истекшие два года индейцы, вероятно, давно уже увлекли своих пленников вглубь страны, что, наконец, немыслимо перерыть всю Патагонию ради трёх человек, к тому же шотландцев! Эти поиски будут опасными и безрезультатными и потребуют больше жертв, нежели спасут жизней! Словом, они привели все мыслимые и немыслимые возражения в оправдание своего нежелания оказать помощь. Причины этого отказа я отлично понимаю: они не забыли, что капитан Грант — поборник независимости Шотландии. Теперь несчастный безвозвратно погиб!

— Отец, бедный отец! — вскричала Мэри Грант, падая на колени перед Гленарваном.

— Ваш отец, мисс? — переспросил тот, недоуменно глядя на девушку у своих ног.

— Да, Эдуард, это мисс Мэри Грант и её брат Роберт, дети капитана Гранта, которых адмиралтейство хочет сделать сиротами.

— Ах, мисс, — сказал Гленарван, поднимая девушку с земли, — если бы я знал о вашем присутствии…

Он умолк. Тяжёлое молчание, нарушаемое только всхлипыванием и вздохами, царило во дворе Малькольм-Кэстля. Ни Гленарван, ни Элен, ни майор, ни многочисленные слуги замка, окружавшие хозяев, не решались нарушить это молчание. Но в глубине души все эти шотландцы протестовали против поведения английского правительства.

После долгих минут молчания первым заговорил майор Мак-Набс.

— Следовательно, у вас нет больше никакой надежды? — спросил он Гленарвана.

— Никакой.

— В таком случае, — вскричал вдруг Роберт, — я сам пойду к этим людям, и мы посмотрим…

Роберт не закончил своей угрозы, так как Мэри остановила его. Но сжатые кулаки яснее слов говорили о воинственных намерениях мальчика.

— Нет, Роберт, нет! — сказала Мэри Грант. — Будем признательны этим великодушным людям за всё, что они для нас сделали, запомним это навеки и сохраним до конца наших дней чувство горячей благодарности… А теперь идём!

— Мэри! — вскричала Элен.

— Куда вы пойдёте, мисс Грант? — спросил Гленарван.

— Мы припадём к стопам королевы. Я уверена, что она не останется глухой к мольбам двух детей, просящих о даровании жизни их отцу!

Гленарван с сомнением покачал головой. Видимо, он не разделял уверенности молодой девушки.

Элен также не сомневалась, что эта попытка Мэри Грант обречена на неуспех. Она с тоской подумала о безрадостной участи, ожидающей этих детей. Но тут её осенила благородная и великодушная идея.

— Подождите, Мэри! — воскликнула она, удерживая собиравшуюся уходить девушку. — Выслушайте меня!

Мэри остановилась.

Элен с полными слёз глазами подошла к мужу и сказала твёрдым голосом:

— Эдуард! Вы решили предпринять морскую увеселительную прогулку, чтобы порадовать меня… Но какая радость может сравниться со счастьем спасти жизнь обездоленным людям, покинутым на произвол судьбы собственной родиной?

— Элен! — воскликнул Гленарван.

— Вы поняли меня, Эдуард? «Дункан» — крепкое и прочное судно. Оно смело может плавать в южных морях. Оно может совершить кругосветное путешествие и совершит его, если понадобится! Едем, Эдуард! Едем на поиски капитана Гранта!

Взволнованный этими словами, Эдуард Гленарван раскрыл объятия и заключил в них молодую женщину. Мэри и Роберт целовали ей руки.

Эта трогательная сцена взволновала даже суровых шотландцев, слуг Малькольм-Кэстля, и они огласили воздух громким криком:

— Да здравствует наша молодая хозяйка! Ура! Трижды ура Эдуарду и Элен Гленарван!

Элен Гленарван была великодушной и мужественной женщиной. Её предложение отправиться на «Дункане» на поиски капитана Гранта, бесспорно, доказывало это. Эдуард Гленарван вправе был гордиться такой женой. Надо сказать, что мысль — самостоятельно организовать экспедицию для спасения капитана Гранта — пришла ему в голову ещё в Лондоне, когда просьба его была отклонена адмиралтейством. Он не заговорил о ней первым только потому, что не мог ещё свыкнуться с мыслью о разлуке с женой. Но когда Элен сама внесла это предложение, никаким колебаниям не оставалось места. Слуги Малькольм-Кэстля восторженными криками приветствовали это предложение — ведь речь шла о спасении братьев по крови, таких же шотландцев, как они сами! И Эдуард Гленарван присоединил свой голос к восторженным крикам «ура» в честь молодой хозяйки Малькольм-Кэстля.

После того как вопрос об отъезде был решён, каждая минута была на счету.

В тот же день Гленарван телеграфно приказал Джону Мангльсу привести «Дункан» в Глазго и сделать все необходимые приготовления для длительной экспедиции в южные моря, которая могла превратиться в кругосветное плавание.

Утверждая, что «Дункан» может совершить кругосветное путешествие, Элен Гленарван не переоценивала достоинств яхты. Необычайно прочное и быстроходное судно действительно было приспособлено для дальних плаваний.

«Дункан» представлял собой паровую яхту самого усовершенствованного образца. Его водоизмещение равнялось двумстам десяти тоннам, то есть намного превышало водоизмещение первых кораблей, добравшихся до Нового Света, — кораблей Колумба, Веспуччи, Магеллана[10].

Яхта Гленарвана была двухмачтовым судном. Она имела фок-мачту с фоком, марселем и брамселем, грот-мачту с косым гротом, большой стаксель, малый стаксель, латинский фок и штаговые паруса. Оснастка яхты была достаточна для того, чтобы она могла двигаться, как обыкновенное парусное судно. Но всё-таки главной и основной двигательной силой её являлась паровая машина. Эта стошестидесятисильная, построенная по новейшей системе машина была снабжена перегревателями, позволяющими поднимать давление пара до значительно более высокого уровня, чем в машинах обычной конструкции. Винтов у яхты было два. Доведя давление пара до максимума, «Дункан» развивал наибольшую из всех достигнутых паровыми судами скоростей: во время испытания в Клайдском заливе его патент-лаг[11] показал скорость в семнадцать миль[12] в час. Таким образом, яхта была вполне надёжным судном, смело могущим пуститься в кругосветное плавание, и Джону Мангльсу нужно было для этого только погрузить уголь и съестные припасы.

Первой заботой молодого капитана было увеличение ёмкости угольных ям; он хотел погрузить возможно больше топлива, запасы которого трудно возобновлять в пути. Та же мера предосторожности была предпринята им для обеспечения камбуза[13]. Джон Мангльс ухитрился сделать почти двухгодичный запас провизии. В деньгах у него не было недостатка, и он даже купил небольшую пушку, которую установил на носу яхты. Нельзя было предвидеть всех грядущих событий, а в таком случае не мешает располагать орудием, которое может выстрелить восьмифунтовым ядром на расстояние свыше четырёх миль.

Джон Мангльс, несмотря на молодость, не был новичком в своём деле: он считался одним из лучших шкиперов Глазго. Ему было около тридцати лет. Черты лица его были несколько суровы, но, присмотревшись, можно было заметить, что этот человек добр и отзывчив.

Джон Мангльс был воспитанником семьи Гленарванов. Он успел уже совершить несколько дальних плаваний, во время которых неоднократно давал доказательства хладнокровия, смелости, энергичности, распорядительности и ловкости.

Когда Эдуард Гленарван предложил ему командование яхтой «Дункан», он с радостью принял это приглашение, так как любил владельца Малькольм-Кэстля, как родного брата.

Помощник капитана Том Аустин был старым моряком, великолепным знатоком морской службы. Двадцать пять человек, включая в это число капитана и его помощника, составляли экипаж «Дункана». Все они были уроженцами графства Думбартон и опытными моряками; они образовали на борту судна настоящий клан[14], у которого был даже свой традиционный bag-piper[15]. Таким образом, команда яхты состояла из смелых, безусловно преданных Гленарвану людей, столь же искусных моряков, как и воинов, готовых следовать за ним куда угодно, невзирая на опасность.

Когда экипаж «Дункана» узнал, зачем и куда отправляется яхта, он не смог сдержать проявлений радости, и эхо думбартонских скал было разбужено криками «ура».

Джон Мангльс, как он ни был занят снаряжением судна и погрузкой запасов, не забыл позаботиться о надлежащей подготовке к дальнему плаванию предназначенных для Эдуарда и Элен Гленарван помещений на яхте. Одновременно он приготовил каюты для детей капитана Гранта, так как Элен не могла отказать Мэри Грант в разрешении участвовать в экспедиции на «Дункане».

Что касается Роберта, то мальчик готов был на всё, чтобы только попасть на яхту. Он не отказался бы ни от какой работы, только бы не остаться на берегу. Можно ли было сопротивляться просьбам этого энергичного мальчика? Гленарваны и не пытались это делать. Им пришлось даже подчиниться настоятельному требованию Роберта принять его на яхту не в качестве пассажира, а в качестве члена экипажа: юнги или матроса — ему было безразлично. Джону Мангльсу было поручено обучить мальчика морскому ремеслу.

— Отлично, — сказал Роберт, услышав об этом. — Только скажите капитану, чтобы он не скупился на удары кошкой[16], если я окажусь плохим учеником.

— Будь покоен, мой мальчик, — с серьёзным видом сказал ему Гленарван, умолчав о том, что девятихвостая кошка запрещена во флоте, а на «Дункане» была бы ненужной даже и без этого запрещения.

Чтобы закончить перечень будущих пассажиров яхты, остаётся упомянуть майора Мак-Набса. Это был человек лет пятидесяти, с правильными чертами постоянно спокойного лица, молчаливый, кроткий и добродушный, всегда готовый пойти туда, куда его посылают, всегда согласный со всеми и во всём, никогда ни с кем не спорящий и не теряющий хладнокровия. Он одинаково спокойным шагом поднимался по лестнице в свою комнату и по скату траншеи, обстреливаемой неприятелем; он ни от чего в мире не способен был прийти в волнение, даже от пушечного ядра, летящего прямо на него, и, вероятно, ему суждено было умереть, так ни разу и не рассердившись. Этот человек был в полном смысле слова храбрецом. Единственной его слабостью был неумеренный шотландский патриотизм. Он был ревностным поклонником старинных обычаев своей родины. Поэтому его никогда не соблазняла служба в английской армии, и свой майорский чин он получил в 42-м полку горной гвардии, состоявшем целиком из шотландцев. В качестве близкого родственника Мак-Набс постоянно жил в Малькольм-Кэстле, а в качестве бывшего военного счёл вполне естественным принять участие в экспедиции.

Таков был личный состав яхты, призванной неожиданными обстоятельствами совершить одно из самых замечательных путешествий наших дней. С тех пор как «Дункан» ошвартовался у пароходной пристани Глазго, он не переставал служить предметом всеобщего любопытства. Ежедневно его посещали толпы людей. В городе только и было разговоров, что об яхте Эдуарда Гленарвана, так что капитаны других пароходов чувствовали себя обиженными. Особенно возмущался этой несправедливостью публики Бертон, капитан великолепного парохода «Шотландия», стоявшего рядом с «Дунканом» и готовившегося отплыть в Калькутту.

Громадная «Шотландия» вправе была смотреть на маленькую яхту, как на ничтожный катер. И тем не менее «Дункан» продолжал привлекать к себе возраставший изо дня в день интерес жителей Глазго.

Тем временем день отплытия «Дункана» приближался. Джон Мангльс проявил себя изобретательным и умелым капитаном, и через месяц после прогулки в Клайдском заливе «Дункан» с набитыми углём ямами и кладовыми, полными съестных припасов, был готов к отплытию в дальние моря.

Когда планы Гленарвана получили огласку, многие указывали ему на трудности и опасности задуманной им экспедиции. Но он не обращал на это внимания. Впрочем, многие из тех, кто пытался отговорить его от экспедиции, в душе восхищались им. Общественное мнение было целиком на стороне Гленарвана, и все газеты, за исключением, конечно, правительственных, единодушно осуждали поведение лордов адмиралтейства.

Но Эдуард Гленарван был так же нечувствителен к похвалам, как и к осуждению. Он делал своё дело и нимало не заботился обо всем остальном.

24 августа Гленарван, Элен, майор Мак-Набс, Мэри и Роберт Грант, мистер Ольбинет, буфетчик и его жена — горничная Элен — покинули Малькольм-Кэстль после трогательного прощания с домочадцами. Через несколько часов они уже были на борту яхты.

Помещение, занимаемое Гленарванами на «Дункане», находилось на корме. Оно состояло из салона и двух спален с примыкавшими к ним ванными комнатами. На корме же находилась кают-компания, в которую выходили двери шести кают. Пять из них были заняты Мэри, Робертом, мистером Ольбинетом, его женой и майором Мак-Набсом. Каюты Джона Мангльса и Тома Аустина находились в центральной части яхты, и двери их выходили на палубу. Помещение команды находилось на носу. Оно было удобным и просторным, так как «Дункан» не был коммерческим судном и не имел иного груза, кроме запасов угля, продовольствия и оружия.

«Дункан» должен был выйти в море в ночь с 24 на 25 августа, с началом отлива. В одиннадцать часов вечера все участники экспедиции собрались на борту яхты. Джон Мангльс и Том Аустин занялись последними приготовлениями к отъезду.

Ровно в полночь был зажжён огонь в топках: капитан приказал развести пары. Вскоре клубы чёрного дыма вырвались из труб яхты и повисли в ночном тумане. Паруса «Дункана» были тщательно завёрнуты в чехлы для защиты от копоти; дул юго-западный встречный ветер, и они всё равно были бы бесполезны.

В два часа ночи корпус «Дункана» задрожал. Стрелка манометра подползла к четырём атмосферам. Перегретый пар засвистел в клапанах. Море застыло на одном уровне: прилив окончился, а отлив ещё не начался. Бледные лучи рассвета позволяли рассмотреть в воде каменные вехи, отмечающие фарватер. Можно было трогаться в путь.

Джон Мангльс приказал предупредить об этом Гленарвана. Тот не замедлил подняться на палубу.

Как только начался отлив, «Дункан» огласил воздух мощным рёвом своего гудка, отдал концы и отчалил от пристани. Винт яхты вращался всё быстрее и быстрее, и вскоре вывел её на середину канала.

Джон Мангльс не взял лоцмана; он великолепно знал все извилины Клайдского залива, и никто лучше его не смог бы провести по нему судно. Яхта была послушна каждому движению своего молодого капитана. Правая рука его лежала на рукоятке машинного телеграфа, левая — на штурвале. Вскоре последние заводы Глазго сменились пригородными виллами, живописно разбросанными по склонам прибрежных холмов, и шум большого города угас в отдалении. Через час «Дункан» прошёл под самыми думбартонскими скалами. Ещё через два часа он находился уже в Клайдском заливе. В шесть часов утра он обогнул Каширский мол и вышел из Северного канала в открытый океан.

В этот первый день плавания море было довольно бурным; к вечеру подул свежий ветер. Корабль основательно качало. Женщины не показывались на палубе и целый день провели на койках в своих каютах.

Но на следующий день ветер круто изменил направление. Капитан Джон велел поставить фок, брамсель и марсель, и «Дункан» стало меньше качать. Благодаря этому Элен и Мэри с самого утра могли подняться на палубу, где уже находились Гленарван, майор и капитан.

Восход солнца был великолепным. Огненный шар, похожий на золочёный металлический диск, поднимался из океана, словно из гигантской гальванической ванны. «Дункан» скользил по радужным гребням волн, и казалось, что его паруса наполнены не ветром, а солнечными лучами.

Пассажиры яхты в благоговейном молчании любовались восходом дневного светила.

— Какое изумительное зрелище! — сказала, наконец, Элен. — Восход солнца предвещает хороший день. Только бы ветер не переменился и остался попутным!

— Да, — ответил Гленарван. — У нас нет оснований жаловаться на такое начало плавания!

— Как долог будет переход, Эдуард?

— На это вам ответит капитан Джон, — сказал Гленарван. — Ну, каков ход у «Дункана», Джон? Довольны ли вы судном?

— Очень доволен, сэр, — ответил капитан. — Это замечательное судно, и каждый моряк был бы счастлив командовать им. Превосходная конструкция корпуса и самая совершенная машина! Вы видите, какой ровный ход у яхты и как она легко уходит от волны. Мы идём сейчас со скоростью семнадцати миль в час. Если эта скорость сохранится в продолжение всего перехода, мы достигнем мыса Горн меньше чем в пять недель.

— Слышите, Мэри? — воскликнула Элен. — Меньше чем в пять недель!

— Да, сударыня, — ответила девушка, — я слышала, и сердце у меня сильно забилось при словах капитана.

— А как вы переносите плавание, Мэри? — спросил Гленарван.

— Неплохо, мистер Гленарван. Я надеюсь, впрочем, скоро привыкнуть к новой обстановке.

— А наш маленький Роберт?

— О, Роберт! — ответил Джон Мангльс. — Если он не забрался в машинное отделение, значит он торчит где-нибудь на верхушке мачты! Этот мальчик не знает, что такое морская болезнь. Кстати, вот он. Глядите!

Следуя указаниям капитана, все глаза обратились к фок-мачте. На кончике реи восседал Роберт, болтая в воздухе ногами.

Мэри не могла удержать тревожного движения.

— О, не беспокойтесь, мисс Мэри, — сказал капитан. — Я ручаюсь вам, что он не сорвётся с реи! Обещаю вам в недалёком будущем представить капитану Гранту настоящего морского волчонка. Ведь я не сомневаюсь, что мы скоро найдём вашего отца!

— О, если бы это было так! — ответила девушка.

— Всё предвещает счастливый исход нашей экспедиции, — сказал Гленарван. — Поглядите-ка на молодцов, принявшихся за это дело! Имея таких помощников, можно поручиться, что мы не только добьёмся успеха, но и что успех достанется нам без труда! Я обещал Элен совершить с ней увеселительную морскую прогулку, и мне кажется, что это обещание я выполню.

— Эдуард, — воскликнула Элен, — вы лучший из людей!

— Ничего подобного, но у меня лучший из экипажей и лучший из кораблей. Неужели вы не восхищаетесь нашим «Дунканом», Мэри?

— Напротив, сэр, — ответила молодая девушка. — Я восхищаюсь им не только как пассажирка, но и как знаток.

— Ах, вот как!

— Я с детства постоянно бывала на кораблях отца. Он должен был бы сделать из меня моряка… Если понадобится, я могу взять риф или поставить парус.

— Что вы говорите, мисс Мэри? — вскричал Джон Мангльс.

— О, раз так, — сказал Гленарван, — не сомневаюсь, что вы подружитесь с капитаном Джоном. Для него нет на свете звания выше, чем звание моряка. Он не знает лучшего даже для женщины! Не правда ли, Джон?

— Конечно, сэр, — ответил молодой капитан. — Надо признаться, что мисс Грант более пристало сидеть спокойно на палубе, чем брать рифы, забравшись на рею фока, и тем не менее мне приятно слышать её слова!

— Особенно, когда она восхищается «Дунканом», — шутливо заметил Гленарван.

— Яхта вполне заслуживает восхищения, — ответил Джон.

— Знаете, Джон, — сказала Элен, — вы так расхваливаете своё судно, что мне захотелось осмотреть его сверху донизу и заодно увидеть, удобно ли разместились матросы в своём помещении.

— Очень удобно, — ответил Джон. — Они чувствуют себя там не хуже, чем дома.

— И они действительно дома, — заметил Гленарван. — Эта яхта — уголок нашей доброй, старой Шотландии. Это кусок Думбартонокого графства, плывущий по морям. Находясь на «Дункане», мы не покидаем родины. «Дункан» — это Малькольм-Кэстль, а океан — озеро Ломонд!

— В таком случае, Эдуард, покажите нам ваш замок, — ответила Элен.

— С радостью, — сказал Гленарван. — Только разрешите мне сперва отдать распоряжение Ольбинету.

Буфетчик яхты был отличным знатоком своего дела. Он поспешил явиться на зов своего хозяина.

— Ольбинет, мы отправляемся на прогулку, — сказал Гленарван таким тоном, точно речь шла о прогулке по Малыкольм-Кэстлю. — Надеюсь, по возвращении мы застанем завтрак на столе.

Ольбинет молча поклонился.

— Вы пойдёте с нами, майор? — спросила Элен.

— Если прикажете, — ответил Мак-Набс.

— Не мешайте майору наслаждаться своей сигарой, — вмешался Гленарван. — Это страстный курильщик, Мэри. Он курит даже во сне.

Майор поблагодарил кузена кивком головы и остался на палубе, в то время как все остальные спустились вниз.

Оставшись один, майор, по обыкновению, вступил сам с собою в беседу, окутавшись густым облаком дыма. Он стоял неподвижно, глядя на дорожку, оставляемую на воде яхтой.

После нескольких минут молчаливого созерцания он повернулся и увидел рядом с собой какого-то человека.

Если бы майор обладал способностью удивляться, он был бы изумлён до крайности, ибо этот человек совершенно не был ему знаком.

Это был высокий сухопарый мужчина лет сорока. Он походил на длинный гвоздь с широкой шляпкой. У него была круглая крепкая голова, высокий лоб, длинный нос, большой рот и выдающийся вперёд подбородок. На носу большие круглые очки. Его глаза имели какое-то особое выражение, присущее обычно никталопам[17].

Это было лицо умного, весёлого человека. Он ничуть не был похож на одного из тех чванных гордецов, которые из принципа никогда не смеются, скрывая своё ничтожество под маской серьёзности. Отнюдь нет. Его манера держать себя, его добродушная непринуждённость — всё говорило о том, что незнакомец склонен рассматривать людей и предметы с их лучшей стороны. И хотя он ещё не раскрывал рта, всё же видно было, что он большой говорун и очень рассеянный человек.

На голове у него была дорожная кепка, ноги обуты в крепкие жёлтые ботинки и кожаные гетры. Костюм его состоял из коричневых бархатных панталон и такой же куртки с бесчисленными карманами, набитыми до отказа записными книжками, справочниками, блокнотами, бумажниками и тысячею других предметов, столь же обременительных, как и бесполезных. Кроме того, на ремне, через плечо, болталась подзорная труба.

Спокойствие майора представляло резкий контраст с суетливостью незнакомца; он вертелся вокруг Мак-Набса, рассматривал его со всех сторон, кидал на него вопросительные взгляды, тогда как этот последний не проявлял ни малейшего интереса ни к самому незнакомцу, ни к факту его появления на борту «Дункана».

Когда загадочный человек увидел, что все его попытки обратить на себя внимание разбиваются о равнодушие майора, он схватил свою раздвижную подзорную трубу, — она имела добрых четыре фута в длину, — направил её на линию горизонта и застыл неподвижно, широко расставив ноги, похожий на телеграфный столб.

После пятиминутного наблюдения он опустил подзорную трубу на палубу и опёрся на неё так, как будто бы это была трость. Но в ту же минуту все колена трубы скользнули одно в другое, она приняла свои первоначальные размеры, и новый пассажир, потерявший внезапно точку опоры, растянулся на палубе.

Всякий другой на месте майора непременно бы улыбнулся. Но майор и бровью не повёл.

Незнакомец решил действовать иначе.

— Буфетчик! — вскричал он. Его произношение изобличало в нём иностранца.

Он подождал. Никого нет.

— Буфетчик! — повторил он более громким голосом. Ольбинет проходил как раз в это время по палубе, направляясь в кухню, расположенную под баком. Он был очень изумлён, когда услышал, что его зовёт эта странная личность.

«Откуда взялся этот чудак? — подумал он. — Друг мистера Гленарвана? Нет, это невозможно».

Всё же он подошёл к незнакомцу.

— Вы буфетчик? — спросил тот.

— Да, сударь, — ответил Ольбинет, — но я не имею чести…

— Я пассажир каюты номер шесть.

— Номер шесть? — повторил буфетчик.

— Ну да. Как вас зовут?

— Ольбинет.

— Отлично, друг мой Ольбинет, — продолжал пассажир каюты номер шесть. — Хорошо было бы, если бы вы приготовили мне завтрак, да поживее. Вот уже тридцать шесть часов, как я ничего не ел. Собственно говоря, эти тридцать шесть часов я проспал. Это простительно человеку, примчавшемуся из Парижа в Глазго без единой остановки. В котором часу у вас завтракают?

— В девять часов, — машинально ответил Ольбинет.

Незнакомец полез за своими часами. Это заняло довольно много времени, так как он обнаружил их лишь в девятом кармане.

— Отлично, — сказал он, — но сейчас ещё нет и восьми. Ну что же, Ольбинет, дайте мне стакан шерри с бисквитом, иначе я упаду от истощения.

Ольбинет слушал, ничего не понимая; незнакомец же не умолкал ни на мгновение, с удивительной лёгкостью перескакивая от одной темы к другой.

— А где капитан? — трещал он. — Неужели капитан ещё не встал? А его помощник? Чем занят его помощник? Неужели и он ещё спит? Погода отличная, ветер попутный, а судно предоставлено самому себе?!

Как раз в тот момент, когда он произносил эти слова, на трапе показался Джон Мангльс.

— Вот капитан, — сказал Ольбинет.

— Ах, я счастлив, — вскричал незнакомец, — я счастлив познакомиться с вами, капитан Бертон!

Джон Мангльс широко раскрыл глаза. Он был изумлён не только потому, что его назвали капитаном Бертоном, но и потому, что увидел незнакомца на борту своего судна.

Этот последний продолжал рассыпаться в любезностях.

— Позвольте пожать вам руку. — говорил он. — Если я не сделал этого вчера вечером, то только потому, что не хотел мешать вам в момент отплытия. Но сегодня, капитан, я считаю долгом прежде всего познакомиться с вами.

Джон Мангльс недоуменно смотрел то на Ольбинета, то на незнакомца.

— Итак, — продолжал тот невозмутимо, — знакомство состоялось, мой дорогой капитан, и мы с вами уже старые друзья. Скажите же, довольны ли вы своей «Шотландией»?

— О какой Шотландии вы говорите? — произнёс, наконец, Джон Мангльс.

— О той «Шотландии», на которой мы находимся. Отличное судно! Мореходные качества этого корабля мне хвалили не менее, чем высокие моральные достоинства его командира, славного капитана Бертона! Кстати, не состоите ли вы в родстве с неустрашимым африканским путешественником Бертоном? Если да, то я вдвойне рад нашему знакомству.

— Сударь, — ответил Джон Мангльс, — я не только не родственник путешественника Бертона, но я даже и не капитан Бертон.

— А, — вскричал незнакомец, — значит, я говорю с помощником капитана, мистером Берднессом?

— Берднессом? — переспросил капитан, начинавший подозревать истину. Но с кем, однако, он имеет дело, — с сумасшедшим или только с чудаком? Только что он собрался окончательно выяснить этот вопрос, как увидел подымавшихся на палубу Гленарвана, его жену и мисс Грант.

Незнакомец также заметил их и вскричал:

— А, пассажиры! Пассажиры! Превосходно! Я надеюсь, Берднесс, вы представите меня…

И он поспешил к ним навстречу, не дожидаясь ответа Джона Мангльса.

— Миссис, — сказал он, обращаясь к мисс Грант. — Мисс, — повернулся он к миссис Гленарван. — Сэр, — закончил он, грациозно поклонившись Гленарвану.

— Мистер Гленарван, — оказал Джон Мангльс.

— Сэр, — откликнулся тотчас же незнакомец, — надеюсь, вы извините, что я сам представился вам. Но в море можно позволить себе несколько уклониться от этикета. Я надеюсь, мы быстро подружимся, и в обществе этих дам весь путь на «Шотландии» покажется нам столь же коротким, как и приятным.

Элен и Мэри так растерялись, что не находили слов для ответа. Они решительно не понимали, каким образом этот человек мог появиться на палубе «Дункана».

— Разрешите узнать, с кем имею честь говорить? — спросил Гленарван.

— С Жаком-Элиасеном-Франсуа-Мари Паганелем, секретарём парижского Географического общества, членом-корреспондентом географических обществ Берлина, Бомбея, Дармштадта, Лейпцига, Лондона, Петербурга, Вены и Нью-Йорка почётным членом Восточно-индийского королевского институт географии и этнографии, короче говоря, с человеком, который после двадцати лет географических исследований в четырёх стенах своего кабинета пожелал стать рядовым бойцом науки и теперь отправляется в Индию, чтобы найти там связующие звенья между исследованиями великих путешественников!

Секретарь Географического общества был, очевидно, хорошо воспитанным человеком, так как вся эта тирада была произнесена им не без грации. Впрочем, Гленарвану было знакомо его имя. Жак Паганель пользовался широкой и заслуженной известностью. Его географические труды, его отчёты о последних открытиях, печатаемые в «Бюллетенях» Географического общества, его переписка со всем светом — всё это делало Паганеля одним из самых выдающихся учёных Франции. Поэтому, услышав имя Паганеля, Гленарван сердечно протянул руку своему неожиданному гостю.

— Теперь, — сказал он, — когда представления закончены, разрешите мне, господин Паганель, задать вам один вопрос?

— Хоть двадцать, — ответил Паганель, — мне бесконечно приятно беседовать с вами.

— Вы прибыли на борт этого судна ещё позавчера?

— Да, сударь. Позавчера, в восемь часов вечера. Сойдя с поезда, я сел в извозчичью коляску, которая доставила меня на «Шотландию». Каюту номер шесть я заказал себе по телеграфу из Парижа. Ночь была тёмная. На борту «Шотландии» я никого не встретил и прямо прошёл в свою каюту. Я не спал в дороге почти тридцать часов, и, зная, что лучшее средство от морской болезни — это хорошенько выспаться и лежать в постели в первые часы плавания, я тотчас же улёгся и проспал ровно тридцать шесть часов, прошу мне верить.

Теперь слушатели поняли, чем объясняется присутствие Жака Паганеля на борту «Дункана». Географ в темноте перепутал суда и вместо «Шотландии» попал на «Дункан». Всё было ясно. Оставалось только узнать, что скажет учёный, узнав название и маршрут корабля, на котором он очутился.

— Итак, вы избрали Калькутту отправным пунктом ваших исследований, — господин Паганель? — спросил Гленарван.

— Да, сударь. Всю свою жизнь я мечтал увидеть Индию, и эта мечта моей жизни скоро осуществится! Можете себе представить мою радость!

— Значит, если бы вы попали вместо Индии в другую страну…

— Я был бы бесконечно огорчён, — прервал его Паганель. — у меня есть рекомендательные письма к вице-королю Индии лорду Сомерсету и поручение от Географического общества, которое необходимо выполнить.

— Ага, значит у вас есть поручение…

— Да. Мне предложили предпринять любопытную и важную экспедицию, программу которой разработал мой учёный друг и коллега Вивьен де Сен-Мартен. Речь идёт о путешествии по следам братьев Шлагинвайт, полковника Воу, Вебба, Ходжсона, миссионеров Хука и Габэ, Муркрофта, Жюля Реми и ряда других знаменитых исследователей. Я хочу добиться успеха там, где в 1846 году потерпел неудачу миссионер Крик. Короче говоря, я намереваюсь исследовать течение реки Яру-Дзангбо-Чу, орошающей Тибет на протяжении полутора тысяч миль и протекающей вдоль северного подножья Гималаев. Надо же, наконец, узнать, не впадает ли эта река в Брамапутру на северо-востоке Ассамы! Вы понимаете, господа, путешественнику, который разрешит эту интереснейшую географическую задачу, обеспечена большая золотая медаль!

Паганель был великолепен. Он говорил с большим увлечением. Крылья его пылкого воображения занесли его уже в поднебесье. Прервать его речь было такой же трудной задачей, как перегородить течение Рейна плотиной у Шафузских порогов.

— Господин Паганель, — начал Гленарван, воспользовавшись перерывом в его речи. — Я не сомневаюсь, что вы совершите это важное открытие и что наука будет очень обязана вам. Но я не могу больше скрывать от вас, что вы ошиблись: вам придётся, на время по крайней мере, отказаться от удовольствия посетить Индию!

— Отказаться?! Но почему?

— Потому, что вы с каждой минутой всё больше удаляетесь от Индийского полуострова!

— Что такое, капитан Бертон?..

— Я не капитан Бертон, — ответил Джон Мангльс.

— Но ведь это «Шотландия»?

— Нет, это не «Шотландия».

Невозможно описать изумление Паганеля. Он поочерёдно обвёл глазами серьёзного Эдуарда Гленарвана, Элен и Мэри, лица которых выражали искреннее сочувствие, улыбающегося Джона Мангльса и абсолютно невозмутимого майора Мак-Набса. Затем, передёрнув плечами и опустив очки со лба на переносицу, он воскликнул:

— Какая недостойная шутка!

Но тут его вооружённые очками глаза прочли надпись на колесе штурвала:

— «Дункан»! «Дункан»! — с отчаянием в голосе вскричал он и, перепрыгивая через четыре ступеньки, бросился вниз по лестнице к себе в каюту.

Как только незадачливый учёный скрылся, все присутствовавшие при этой сцене, за исключением майора, разразились неудержимым хохотом. Можно сесть в эдинбургский состав поезда вместо думбартонского — это ещё куда ни шло! Но попасть не на тот корабль, плыть в Чили, когда стремишься в Индию, — это уже верх рассеянности!

— Впрочем, меня не удивляет это со стороны Жака Паганеля, — заметил Гленарван. — Этот учёный славится неудачами подобного рода. Однажды он опубликовал карту Америки, в которую каким-то образом вклинил Японию! Однако это не мешает ему быть замечательным учёным и одним из лучших географов Франции.

— Но что нам делать с этим бедным человеком? — спросила Элен. — Не можем же мы везти его с собой в Патагонию?

— А почему бы и нет? — спокойно возразил Мак-Набс. — Мы не ответственны за его рассеянность. Предположите, что такой казус случился бы с ним на железной дороге; ведь не переменили бы из-за него маршрут поезда.

— Нет, но он слез бы на ближайшей станции, — ответила Элен.

— Что ж, и здесь он сделает то же — сойдёт на ближайшей стоянке, — сказал Гленарван.

В эту минуту расстроенный и смущённый Паганель, удостоверившись, что его багаж находится на «Дункане», снова поднялся на палубу.

Он беспрерывно повторял: «Дункан», «Дункан», точно других слов в его лексиконе не осталось. Он бродил взад и вперёд, осматривал оснастку яхты, вопрошал взглядом горизонт с видом полнейшей растерянности.

Наконец он подошёл к Гленарвану.

— А куда направляется… «Дункан»? — спросил он.

— В Америку, господин Паганель.

— А точнее?

— В Консепсион.

— В Чили! В Чили! — воскликнул несчастный географ. — Ад что будет с поручением общества? Что скажет господин Катрфаж, председатель центральной комиссии? А господин Авезиа! А господин Кортамбер! А Вивьен де Сен-Мартен! Как я снова появлюсь на заседаниях общества?

— Послушайте, господин Паганель, — сказал Гленарван. — Не надо приходить в отчаяние. Всё устроится наилучшим образом, и вы потеряете сравнительно немного времени. Яру-Дзангбо-Чу никуда не уйдёт из Тибетских гор. Мы скоро остановимся у Мадеры, и там вы сядете на корабль, возвращающийся в Европу.

— Благодарю вас за утешение, сударь. В самом деле, придётся примириться с этим… Но подумайте, какое необычайное приключение! Только со мной и могло это случиться! А каюта на «Шотландии» так и пропала…

— Да, «Шотландию» вам лучше забыть… на время, по крайней мере.

— Позвольте, — продолжал Паганель после недолгого раздумья, — но ведь, невидимому, «Дункан» увеселительная яхта?

— Совершенно верно, сэр, — сказал Джон Мангльс, — и она принадлежит мистеру Гленарвану.

— Который рад видеть вас гостем у себя, — добавил Гленарван.

— Тысячу раз благодарю, — ответил Паганель. — Меня трогает ваша любезность. Но позвольте мне сделать одно замечание. Индия — поразительно красивая страна. Сюрпризы и чудеса подстерегают там путешественников буквально на каждом шагу. Дамы, наверное, никогда не были в Индии… Штурвальному стоит только повернуть руль, и яхта «Дункан» так же легко поплывёт к Калькутте, как и к Консепсиону. А так как вы совершаете увеселительную поездку, вам всё равно…

Подняв глаза на Гленарвана и заметив, что он покачал головой, учёный умолк, не закончив фразы.

— Господин Паганель, — сказала Элен, — если бы мы совершали увеселительную прогулку, я бы первая ответила вам: едемте в Индию! И я не сомневаюсь, что мой муж не стал бы возражать. Но «Дункан» плывёт в Патагонию, чтобы возвратить семьям и родине потерпевших кораблекрушение моряков.

В коротких словах французу-путешественнику рассказали о всех предшествующих событиях; с непритворным волнением выслушал он историю находки документа, рассказ о неудачных хлопотах в адмиралтействе и о великодушном предложении Элен Гленарван.

— Сударыня, — сказал он, — я восхищён вашим мужеством и добротой. Позвольте мне заявить вам об этом. Ваш яхта должна продолжать свой путь. Я никогда не простил бы себе, если бы задержал её хоть на один день!

— Не хотите ли присоединиться к нашей экспедиции? — предложила Элен.

— К сожалению, я лишён этой возможности: я обязан выполнить возложенные на меня поручения. Поэтому я сойду на берег на первой же стоянке.

— То есть в Мадере, — сказал Джон Мангльс.

— Пусть это будет в Мадере. Оттуда всего семьсот шестьдесят километров до Лиссабона, а средства сообщения с материком не заставят, вероятно, долго ждать себя.

— Отлично, господин Паганель, — сказал Гленарван, — мы исполним ваше желание. Что касается меня, то я рад, что вы у нас погостите ещё несколько дней. Надеюсь, вы не очень будете скучать в нашем обществе.

— О, мистер Гленарван, — вскричал учёный, — я счастлив, что так удачно ошибся судном! Хотя надо признаться, что; ничто не может быть смешнее человека, собравшегося ехать в Индию и плывущего в Америку!

Несмотря на это меланхолическое замечание, Паганель примирился с мыслью об отсрочке начала его исследований. Учёный-географ оказался весёлым, любезным и приятным спутником. Не прошло и дня, как он подружился со всеми. Гленарван, по его настоятельной просьбе, показал ему найденные документы. Он в течение долгого времени внимательно изучал их и затем объявил, что толкование Гленарвана единственно правильное и никакого другого толкования быть не может. Он с величайшим участием отнёсся к Мэри и Роберту Грант и сделал всё от него зависящее, чтобы укрепить в них надежду на скорое свидание с отцом. Его предсказание об успехе, ожидающем экспедицию на «Дункане», даже вызвало улыбку на устах всегда грустной Мэри.

— Честное слово, — закончил он, — если бы не поручение-Географического общества, я охотно принял бы участие в поисках капитана Гранта.

Когда он узнал, что Элен Гленарван — дочь знаменитого; Вильяма Туффнеля, его восторгу не было предела. Он знавал её отца. Какой это был бесстрашный путешественник! Сколькими письмами они обменялись, когда Вильям стал членом-корреспондентом парижского Географического общества! Он, сам вместе с Мальт-Брюном выдвинул его кандидатуру в члены общества. Какая неожиданная встреча! Какая честь плавать вместе с дочерью Вильяма Туффнеля! В заключение он попросил у Элен разрешения расцеловать её, на что молодая женщина, покраснев, дала своё согласие.

Между тем «Дункан», пользуясь попутными северо-африканскими течениями, быстро приближался к экватору. 30 августа на горизонте показался остров Мадера. Верный своему обещанию, Гленарван предложил своему нечаянному гостю сделать остановку, чтобы спустить его на берег.

— Дорогой Гленарван, — ответил Паганель, — скажите мне откровенно: вы собирались останавливаться на Мадере до того, как я попал к вам на борт?

— Нет, — сказал Гленарван.

— В таком случае, разрешите мне извлечь пользу из своей несчастной рассеянности. Мадера исследована учёными вдоль и поперёк. Она не представляет больше никакого интереса для географа. Об этой группе островов написаны целые томы. Кстати сказать, её виноделие находится сейчас в полном упадке. Представьте себе, на Мадере почти не осталось виноградников! В 1813 году годовое производство вина достигало внушительной цифры в двадцать две тысячи пип[18], в 1845 году оно упало до двух тысяч шестисот шестидесяти девяти пип; в данное же время оно едва достигает пятисот пип! Согласитесь сами, что это удручающие цифры! Если вам безразлично, ссадите меня на Канарских островах…

— Можно остановиться и у Канарских островов, они тоже лежат на нашем пути.

— Я это знаю, дорогой Гленарван. Видите ли, на Канарских островах имеются три группы для обследования, не говоря уже о пике Тенериф, который давно меня интересует. Это редкий случай. Я воспользуюсь им и в ожидании, пока не прибудет судно, направляющееся в Европу, поднимусь на эту знаменитую гору.

— Как вам будет угодно, дорогой Паганель, — ответил Гленарван, подавляя улыбку.

Он вправе был улыбаться.

Канарские острова находятся едва в двухстах пятидесяти милях от Мадеры, то есть на расстоянии, совершенно ничтожном для такого быстроходного судна, как «Дункан».

31 августа, в два часа пополудни, Джон Мангльс и Паганель прогуливались по палубе. Француз засыпал своего собе седника вопросами о Чили; вдруг капитан прервал его и, указывая на какую-то точку на горизонте, сказал:

— Господин Паганель!

— Что, мой друг? — ответил учёный.

— Поглядите в эту сторону… Вы ничего не видите?

— Ничего.

— Вы смотрите не туда, куда надо. Надо смотреть не на горизонт, а над ним, в облака.

— В облака? Ничего не вижу…

— Смотрите на кончик бушприта[19]. Видите перед ним в облаках чёрную точку?

— Нет.

— Вы просто не хотите видеть! Хотя мы находимся почти в сорока милях расстояния, пик Тенериф отчётливо виден над горизонтом!

Хотел Паганель видеть или нет, но через несколько часов ему пришлось сложить оружие перед очевидностью и либо объявить себя слепым, либо признать, что перед ним действительно был пик Тенериф.

— Значит, теперь вы его видите? — спросил Джон Мангльс.

— Да, да, отлично вижу, — ответил Паганель. — Это и называется пиком Тенериф?

— Да.

— Что-то, мне кажется, он не особенно высок.

— Однако он возвышается на одиннадцать тысяч футов над уровнем моря.

— Это меньше, чем Монблан[20].

— Возможно, но когда вы начнёте взбираться на него, вы с большим уважением отнесётесь к его высоте.

— Взбираться на Тенериф? За каким это чёртом, дорогой капитан? Ведь это уже сделали до меня Гумбольдт и Бонплан! Вот настоящий гений, этот Гумбольдт! Он взобрался на эту гору, дал исчерпывающее описание её, к которому не прибавишь ни одного слова, отметил пять зон: зону виноградников, зону лавровых деревьев, зону сосен, зону альпийских лугов и бесплодную зону. Он поднялся на самую верхушку пика, где нет даже места для того, чтобы сесть! Оттуда взор его охватывал площадь, равную четверти всей Испании. Затем он спустился в жерло вулкана, до самого дна его угасшего кратера. Что мне делать здесь после этого великого человека?

— Вы правы, — ответил Джон Мангльс. — После Гумбольдта вам действительно здесь нечего делать, и это очень досадно, так как вы будете очень скучать в ожидании судна в Тенерифском порту. Здесь трудно рассчитывать на какие-либо развлечения.

— О, развлечения-то я найду везде, — смеясь, ответил Паганель. — Взять хотя бы острова Зелёного мыса. Разве там нет удобных мест для стоянки?

— Сколько угодно. Нет ничего легче, как причалить к Вилла-Прайа.

— В этом есть одно большое преимущество, которым я не хотел бы пренебречь, — ответил Паганель. — Оно заключается в том, что острова Зелёного мыса находятся невдалеке от Сенегала, где я встречу своих соотечественников. Я отлично знаю, что этот архипелаг считается скучным, бесплодным, диким и нездоровым. Но для географа всё представляет интерес. Видеть — значит учиться. Есть много людей, не умеющих видеть. Из своих путешествий они выносят не больше новых впечатлений, чем какие-нибудь улитки. Поверьте, я не принадлежу к их числу.

— Я очень рад, что это так, господин Паганель, — ответил Джон Мангльс. — Я уверен, что географическая наука много выиграет от вашего пребывания на островах Зелёного мыса. Мы — всё равно должны будем остановиться там, чтобы запастись углём, и вы нисколько не задержите нас.

Сказав это, капитан изменил курс, чтобы обогнуть Канарские острова с запада; знаменитый пик остался позади, и «Дункан», идя с прежней скоростью, 2 сентября, в пять часов утра, уже пересёк тропик Рака. Погода сильно изменилась. Воздух стал тяжёлым и влажным, как это обычно бывает в период дождей.

Бурное море не позволяло пассажирам часто выходить на палубу, но беседы в кают-компании не стали от этого менее оживлёнными.

3 сентября Паганель стал готовиться к высадке на берег. «Дункан» проходил в это время между островами Зелёного мыса. Он миновал уже пустынный и бесплодный остров Соль, настоящую песчаную могилу, обогнул коралловые рифы, оставил за собой остров Св. Якова, пересечённый с севера на юг Цепью базальтовых гор, оканчивающейся двумя высокими вершинами. Наконец «Дункан» вошёл в бухту Вилла-Прайа и бросил якорь в виду города, на глубине восьми сажен. Погода стояла ужасная, прибой был необычайно силён, несмотря на то, что бухта хорошо защищена от ветра. Из-за потоков дождя едва можно было разглядеть город, расположенный на равнине у подножья вулканических гор вышиною в триста футов. Остров производил очень печальное впечатление.

Элен не настаивала более на своём первоначальном решении посетить город. Погрузка угля представляла здесь большие затруднения.

Пассажиры «Дункана» были обречены на сидение взаперти до тех пор, пока море и небо не примут своего нормального вида.

Вопрос о погоде, естественно, стал постоянным предметом разговора на борту яхты. Каждый высказывал своё мнение, за исключением майора, который, вероятно, с таким же равнодушием взирал бы и на всемирный потоп.

Паганель расхаживал взад и вперёд по кают-компании, качая головой.

— Какая неудача!.. Словно нарочно! — говорил он.

— Действительно, — отвечал Гленарван, — силы природы вооружились против вас.

— Я постараюсь урезонить их!

— Нельзя же вам высаживаться на берег при таком ливне! — сказала Элен.

— Я-то отлично могу, но мои вещи и мои инструменты! Они погибнут!

— Неприятен лишь самый момент высадки, — сказал Гленарван, — но, очутившись в Вилла-Прайа, вы устроитесь — неплохо, хотя, быть может, и не вполне комфортабельно. Общество свиней и обезьян не всегда приятно и не может, конечно, заменить человеческого, но путешественник не должен быть особенно взыскателен. Да, кроме того, можно надеяться, что через семь-восемь месяцев вам удастся отплыть в Европу.

— Семь-восемь месяцев! — вскричал Паганель.

— По меньшей мере. Корабли — редкие гости на островах Зелёного мыса в период дождей. Но вы можете употребить это время с пользой. Этот архипелаг ещё очень мало изучен. В области топографии, климатологии, этнографии и гипсометрии[21] здесь есть над чем поработать…

— Вы можете исследовать реки, — сказала Элен.

— Здесь нет рек, — возразил Паганель.

— Ну, так речки.

— Их тоже нет.

— Быть может, ручьи?

— Ни одного!

— Ну что ж, — сказал майор, — вы поработаете в лесах.

— Для того чтобы был лес, необходимы деревья, а деревьев здесь тоже нет.

— Живописная страна, нечего сказать! — заметил майор.

— Утешьтесь же, милый Паганель, — сказал Гленарван, — горы-то, во всяком случае, тут имеются.

— О, они совсем невысокие и неинтересные. К тому же они давно исследованы.

— Это правда! — сказал Гленарван.

— По обыкновению, меня преследуют неудачи. Если на Канарских островах я должен был бы идти по следам Гумбольдта, то здесь меня опередил геолог Шарль Сен-Клэр Дэвиль.

— Неужели?

— Увы, это так, — ответил Паганель плаксиво. — Этот учёный находился на борту французского корвета «Решительный» во время его стоянки у островов Зелёного мыса. Он побывал на вершине наиболее замечательной из гор архипелага, на вулкане острова Фого. Что мне остаётся делать здесь после него?

— Это действительно очень досадно, — сказала Элен. — Как же вы всё-таки думаете поступить, господин Паганель?

Паганель молчал.

— Что ни говорите, — промолвил Гленарван, — а вам следовало высадиться у берегов Мадеры, хотя там и нет больше вина.

Учёный секретарь Географического общества продолжал хранить молчание.

— На вашем месте, Паганель, я бы подождал с высадкой, — произнёс майор таким же тоном, каким он сказал бы: «я не стал бы ждать».

— Дорогой Гленарван, — спросил, наконец, Паганель, — в каких ещё портах вы намеревались остановиться?

— О, не раньше, чем в Консепсионе…

— Проклятие! Это совсем удалит меня от Индии!

— Нисколько. С того момента, как «Дункан» пройдёт мыс Горн, вы начнёте приближаться к ней.

— Сомневаюсь.

— Впрочем, — продолжал очень серьёзно Гленарван, — не всё ли равно, попадёте ли вы в Ост- или Вест-Индию?

— Чёрт возьми, сэр! — вскричал Паганель. — Вот довод, который совсем выскочил у меня из головы!

— И потом, мой милый Паганель, золотую медаль можно заслужить где угодно. Везде можно найти, что искать, что открывать, — на хребтах Кордильеров так же, как и в Тибетских горах.

— А исследование течения реки Яру-Дзангбо-Чу?

— Вздор! Вы замените его исследованием течения Колорадо. Вот это действительно интересная река! Её путь никому в точности не известен, и карты…

— Я знаю это, дорогой сэр. Карты бесконечно врут. О, я не сомневаюсь, что по моей просьбе Географическое общество так же охотно отправило бы меня в Патагонию, как и в Индию, но я не подумал об этом.

— Это ваша обычная рассеянность!

— Итак, Паганель, вы будете сопровождать нас? — сказала Элен самым приветливым тоном.

— Сударыня, а моя миссия?..

— Предупреждаю вас, что мы пройдём через Магелланов пролив, — добавил Гленарван.

— Сэр, вы искуситель!

— Я добавлю ещё, что мы посетим порт Голода, — сказал Джон Мангльс.

— Порт Голода? — вскричал француз, осаждаемый со всех сторон. — Этот знаменитый в летописях географии порт?

— Географ будет очень полезен для целей нашей экспедиции, а что может быть лучше, чем заставить науку служить на пользу человечеству? — подхватила Элен.

— Это прекрасно сказано, сударыня!..

— Франция и Шотландия примут таким образом участие в этом предприятии, — продолжал Гленарван.

— Останьтесь с нами, господин Паганель! — воскликнул Роберт Грант.

— Знаете, что я вам скажу, мои дорогие друзья, — произнёс, наконец, Паганель, — я вижу, вам очень хочется, чтобы я остался!

— А вы, Паганель, ведь вы сами умираете от желания остаться, — весело сказал Гленарван.

— Конечно! — воскликнул Паганель. — Но я так боялся быть навязчивым!

Все обитатели «Дункана» пришли в восторг, узнав о решении Паганеля. Роберт бросился к нему на шею с такой живостью, что достойный секретарь Географического общества едва не упал навзничь.

— Здоровый мальчуган! — сказал он. — Я обучу его географии!

Очевидно, Роберту предстояло стать незаурядным человеком. Все собирались передать ему свои качества: Джон Мангльс хотел сделать из него моряка, Гленарван — человека с мужественным сердцем, Элен — великодушного и доброго человека, майор — хладнокровного и невозмутимого воина и наконец, Мэри — человека, умеющего ценить благодеяния. «Дункан» быстро закончил погрузку угля и, покинув угрюмые острова Зелёного мыса, поплыл на запад. 7 сентября при свежем северном ветре он пересёк экватор и вступил в южное полушарие.

Плавание пока что совершалось благополучно. Все считали это хорошим предзнаменованием. Казалось, что шансы на успешный исход экспедиции возрастают с каждым днём. Джон Мангльс был твёрдо уверен, что экспедиция разыщет капитана Гранта. Правда, эта уверенность проистекала главным образом из горячего желания видеть Мэри Грант счастливой и спокойной: капитана Джона не на шутку заинтересовала молодая девушка, и он так удачно скрывал своё зарождающееся чувство к ней, что о нём знали на яхте все, исключая Мэри и его самого.

Что касается учёного-географа, то он, бесспорно, был самым счастливым человеком на яхте. Целые дни он проводил за изучением географических карт. Ими были завалены все столы в кают-компании, к сильному огорчению Ольбинета, которому они мешали накрывать на стол.

В спорах с буфетчиком сторону Паганеля принимали все пассажиры яхты, кроме майора, глубоко равнодушного к географическим проблемам вообще, а в часы приёмов пищи — особенно.

Паганелю посчастливилось найти в сундуке у помощника капитана несколько разрозненных книг, в том числе одну испанскую, и он решил изучать испанский язык. Никто из пассажиров и команды «Дункана» им не владел, а между тем на чилийском побережье без испанского языка нельзя было обойтись. Будучи способным лингвистом, Паганель надеялся постигнуть тайны этого языка ещё до прихода яхты в Консеп-сион, а пока с ожесточением работал, целые дни бормоча себе под нос какие-то странно звучащие слова. В краткие минуты отдыха он звал Роберта и, наряду с практическими сведениями по географии, рассказывал ему историю берегов, к которым так быстро приближался «Дункан».

10 сентября яхта находилась под 5°37′ широты и 31°15′ долготы.

В этот день Гленарван узнал одну историческую подробность, неизвестную большинству даже самых образованных людей. Паганель рассказывал историю открытия Америки. Говоря о великих мореплавателях, по маршруту которых теперь плыла яхта, он заметил, что Христофор Колумб умер, так и не узнав, что он открыл Новый Свет.

Все недоверчиво вскрикнули и запротестовали. Но Паганель настаивал на своём утверждении.

— Это вполне достоверно, — говорил он. — Я не хочу умалять славы Колумба, но это неоспоримый факт. В конце пятнадцатого века все умы были заняты одним: облегчить торговые сношения с Азией, найти новую дорогу на Восток, — одним словом, отыскать кратчайший путь в «страну пряностей» — Индию. Эту задачу ставил себе и Колумб. Он совершил четыре путешествия и подходил к берегам Куманы, Гондураса, Москитному берегу, к Никарагуа, Верагуа, Коста-Рике и Панаме, принимая их за берега Японии и Китая, и умер, так и не заподозрив о существовании открытого им огромного материка.

— Я хочу вам верить, дорогой Паганель, — сказал Гленарван. — Тем не менее я не могу прийти в себя от изумления. Скажите, кто же из мореплавателей обнаружил ошибку Колумба?

— Его преемники: Охеда, сопровождавший его в путешествиях, Винсент Пинсон, Америго Веспуччи, Мендоса, Бастидас, Кабраль, Солис, Бальбоа. Эти мореплаватели прошли вдоль восточных берегов Америки с севера на юг, увлекаемые тем же течением, какое спустя триста шестьдесят лет влечёт и нас! Знайте, друзья мои, мы пересекли экватор в том самом месте, где в последнем году пятнадцатого столетия он был пересечён Винсентом Пинсоном, а теперь мы приближаемся к восьмому градусу южной широты, под которым он пристал к берегам Бразилии. Годом позже португалец Кабраль забрался ещё дальше — до нынешнего порта Сегура. Затем Веспуччи, в 1502 году, во время третьей своей экспедиции, спустился ещё южней. В 1508 году Винсент Пинсон и Солис объединились для совместного исследования берегов нового материка. В 1514 году Солис открыл устье Ла-Платы и был убит туземцами, уступив Магеллану славу первым обогнуть, материк. Этот великий мореходец в 1519 году отправился в плавание во главе экспедиции из пяти кораблей, проследовал вдоль берегов Патагонии, открыл порт Желанный, порт Св. Юлиана, открыл под пятьдесят вторым градусом широты пролив Одиннадцати тысяч дев, который должен был впоследствии получить его имя, и, наконец, 28 ноября 1520 года, очутился в Тихом океане. Подумать только, как должно было биться сердце у этого человека, какую радость должен был он испытывать при виде этого нового моря, засверкавшего на горизонте под солнечными лучами!

— О, господин Паганель, — вскричал Роберт, заразившись волнением учёного, — как бы я хотел быть там в это время!

— И я тоже, мой мальчик! Я бы не пропустил такого случая, если бы имел счастье родиться четырьмя веками раньше!

— Это было бы плохо для нас, — сказала Элен. — Ведь, в таком случае, вы не были бы с нами на палубе «Дункана», и мы не узнали бы этой истории!

— Вам бы её рассказал какой-нибудь другой рассеянный географ. И он добавил бы, что исследование западного побережья материка было осуществлено братьями Пизарро. Эти смелые авантюристы основали здесь много городов. Куско, Квито, Лима, Сант-Яго, Вилла-Рика, Вальпарайзо и Консеп-сион, к которому направляется теперь «Дункан», были заложены ими. Открытия Пизарро и Магеллана позволили нанести на карту примерный контур нового материка, к великой радости учёных Старого Света.

— О, будь я на их месте, я не удовлетворился бы этим, — сказал Роберт.

— Почему? — спросила Мэри, матерински глядя на младшего брата, глазёнки которого разгорелись при рассказе об открытиях.

— Скажи, почему, мой мальчик? — в свою очередь, попросил Гленарван, одобрительно улыбаясь Роберту.

— Потому, что я не успокоился бы, пока не разузнал, что находится южнее Магелланова пролива!

— Браво, мой друг! — воскликнул Паганель. — Я тоже постарался бы узнать, есть ли на юге ещё какие-нибудь земли или до самого полюса тянется открытое море, как предполагал ваш, друзья мои, соотечественник Дрэк. Не сомневаюсь, что если бы Роберт Грант и Жак Паганель жили в семнадцатом веке, они сопутствовали бы Ван-Схоутену и Лемеру, двум голландцам, поставившим себе целью раскрыть эту географическую загадку.

— Это были учёные? — спросила Элен.

— Нет, это были просто отважные купцы, которых мало беспокоило научное значение открытий. Тогда существовала голландская Ост-Индская компания, владевшая привилегией на весь транзит, осуществляемый через Магелланов пролив. А так как в то время другого морского пути в Азию через запад не знали, эта привилегия Ост-Индской компании связывала свободу торговли. Некоторые купцы решили бороться с этой монополией, пытаясь отыскать другой пролив. В числе этих последних был некто Исаак Лемер, человек умный и образованный. Он организовал за свой счёт экспедицию под начальством своего племянника Якова Лемера и уроженца города Горна, отличного моряка Ван-Схоутена. Смелые путешественники отплыли из Голландии в июне 1615 года, через сто лет после Магеллана. Они открыли пролив Лемера между Огненной Землёй и Землёй Штатов и 12 февраля 1616 года обогнули знаменитый мыс Горн, который ещё больше, чем его собрат, мыс Доброй Надежды, заслуживает прозвище мыса Бурь.

— О, как я хотел бы быть с ними! — снова воскликнул Роберт.

— Да, если бы ты был с ними, мой мальчик, то пережил бы незабываемые минуты, — продолжал Паганель. — Может ли быть на свете большее удовлетворение, большая радость, чем радость и удовлетворение моряка, наносящего на карту своё открытие? Перед его глазами, миля за милей, открываются новые земли. Остров за островом, мыс за мысом как бы всплывают на поверхность воды, возникают из небытия! Сначала линии контура новооткрытой земли расплывчаты, прерывисты, неуверенны. Здесь — уединённая долина, там — одинокая бухта, вдали — теряющийся в туманной дымке залив. Но постепенно запас сведений растёт, линии уточняются, пробелы уступают место твёрдо проведённым штрихам. Точно очерченные изгибы бухт врезаются в берега, мысы увенчивают земельные массивы, и, наконец, новый материк со всеми своими озёрами, реками и ручьями, горами, равнинами и долинами, деревнями, городами и столицами развёртывается на глобусе во всём своём великолепии! Ах, друзья мои, исследователь новых земель — это тот же изобретатель! Он испытывает такую же огромную радость, он чувствует и переживает с такой же остротой. Но, увы, в наши дни рудники открытий уже почти истощены. Люди всё видели, всё описали, и мы, географы, родившиеся последними, обречены на мучительное безделье.

— Неверно, дорогой Паганель! — возразил Гленарван.

— Что же нам делать?

— То, что делаем мы!

«Дункан» между тем с поразительной быстротой плыл по пути Веспуччи и Магеллана. 15 сентября он пересёк тропик Козерога и взял курс на вход в знаменитый пролив. Днём можно было рассмотреть на горизонте едва заметную полоску — берега Патагонии. Яхта шла примерно в десяти милях от берега, и на таком расстоянии даже в великолепную подзорную трубу Паганеля едва можно было разглядеть это американское побережье.

25 сентября «Дункан» очутился у входа в Магелланов пролив, Джон Мангльс, не колеблясь, ввёл в него яхту. Этот путь обычно избирается пароходами, следующими из Атлантического в Тихий океан. Точная длина пролива — триста семьдесят шесть миль; он судоходен на всём своём протяжении даже для кораблей с глубокой осадкой; дно его великолепно держит якори; многочисленные водоёмы с пресной водой, изобилующие рыбой реки, двадцать удобных и безопасных якорных стоянок — всё это вместе взятое даёт ему неоспоримое преимущество в глазах морехода перед опасным проливом Лемера и страшными скалами мыса Горн, где свирепствуют беспрерывные бури и ураганы. В продолжение первых часов плавания по Магелланову проливу, то есть на протяжении шестидесяти-восьмидесяти миль, берега его низменны и песчаны.

Жак Паганель не спускал глаз с земли, жадно рассматривая каждый камешек. Переход должен был продлиться не больше тридцати шести часов, и движущаяся панорама освещённых великолепным южным солнцем берегов, несомненно, оправдывала шумный восторг учёного. Ни одного туземца не было видно на северном берегу пролива. Только несколько жалких, истощённых дикарей бродили по голым скалам Огненной Земли.

Паганель очень огорчался, что патагонцы не показываются, и сетования учёного по этому поводу немало позабавили его спутников.

— Что же это за Патагония, когда тут нет ни одного патагонца? — жаловался он.

— Терпение, дорогой географ, — отвечал Гленарван. — Скоро вы увидите патагонцев!

— Я уже перестал в это верить!

— И тем не менее они существуют, — сказала Элен. — Но я их не вижу.

— Надо полагать, что имя «патагонец», по-испански означающее «большеногий», было дано реально существующим людям, а не привидениям?

— О, имя ничего не доказывает, — отвечал Паганель, упорствовавший в своём мнении только ради того, чтобы поспорить. — Кроме того, вообще неизвестно, как их называют!

— Однако! — воскликнул Гленарван. — Вот это новость!.. Слыхали ли вы про это, майор?

— Нет, — ответил Мак-Набс, — но я не дал бы медного гроша, чтобы узнать это.

— И тем не менее вы это узнаете, равнодушный вы человек! — сказал Паганель. — Магеллан назвал туземцев патагонцами, это верно; но фиджийцы называют их «тиременеи», чилийцы — «каукалу», колонисты Кармена — «тегуельхи», арауканцы — «эуилихи»; Бугенвиль даёт им имя «чаухи», а сами себя они зовут «ипакен». Позвольте спросить вас, каким же именем следует звать их и вообще может ли существовать народ, у которого столько имён?

— Вот это серьёзный довод, — рассмеялась Элен.

— Принимаю его, — сказал Гленарван, — но я надеюсь, наш друг Паганель признает, что если существует сомнение насчёт имени патагонцев, то в вопросе о высоте их роста нет расхождений.

— Никогда я не признаю такой нелепости! — живо ответил географ.

— Они огромного роста? — настаивал Гленарван.

— Не знаю.

— Они малорослы? — подсказала Элен.

— Это никому не известно.

— Среднего роста? — спросил Мак-Набс, чтобы всех примирить.

— Не могу вам сказать.

— Ну, это уж чересчур! — воскликнул Гленарван. — Путешественники, видевшие их…

— Эти путешественники отчаянно противоречат друг другу, — перебил его Паганель. — Магеллан, например, утверждал, что его голова едва достигала до пояса взрослого патагонца.

— Вот видите!

— Да. Но Дрэк говорит, что самый высокий патагонец ниже среднего англичанина.

— Ну, насчёт англичан я сомневаюсь, — презрительно поморщился майор. — Вот если бы он говорил о шотландцах, тогда было бы другое дело.

— Кэвендиш уверяет, что они крепкие и рослые люди, — продолжал Паганель. — Гаукинс называет их великанами. Лемер и Ван-Схоутен сообщают, что они одиннадцати футов ростом.

— Вот это свидетельства, достойные доверия, — сказал Гленарван.

— В такой же мере, как свидетельства Вуда, Нарборо и Фалькнера о том, что патагонцы — люди среднего роста. С другой стороны, Байрон, Ла-Жиродэ, Бугенвиль, Уэлльс и Картре определяют их рост в шесть футов шесть дюймов, а д’Орбиньи, учёный, как будто бы лучше всех знающий эту страну, средним ростом патагонца считает пять футов четыре дюйма.

— Но как же определить, какое из этих противоречивых свидетельств — правда? — спросила Элен.

— Вы спрашиваете, где правда? — ответил Паганель. — Правда в том, что у патагонцев длинное туловище и короткие ноги. Все противоречия можно примирить, если признать, что патагонцы ростом в шесть футов, когда сидят, и в пять футов, когда стоят.

— Браво! Вот это остроумно сказано! — воскликнул Гленарван.

— Но это будет правдой в том случае, если они действительно существуют; если же это несуществующий народ, противоречия сами собой отпадают. Кстати сказать, друзья мои, Магелланов пролив великолепен и без патагонцев!

В это время «Дункан» огибал выступ полуострова Брунсвик. С обоих бортов яхты видны были великолепные панорамы. В семидесяти милях от мыса Грегори яхта оставила за штирбортом исправительную тюрьму Пунта-Арена. Чилийский флаг и шпиль колокольни мелькнули между деревьями и исчезли. Пролив извивался теперь между внушительного вида гранитными массивами. Подножья гор были скрыты в чаще густых лесов, а верхушки их, увенчанные шапками вечного снега, были окутаны пеленой облаков. На юго-западе поднималась на шесть с половиной тысяч футов вершина горы Тарн.

После долгих сумерек настала ночь; дневной свет медленно таял. Небо покрылось сверкающими звёздами. Яркое созвездие Южного Креста указывало путь к южному полюсу.

Среди этой сияющей темноты, при свете звёзд, заменяющих здесь маяки цивилизованных стран, яхта смело плыла вперёд, пренебрегая возможностью переждать ночь на одной из удобных якорных стоянок, в изобилии встречающихся в Магеллановом проливе. Иногда верхушки её мачт задевали за ветви буков, склонявшихся над водой с высокого берега; часто винт яхты будоражил спокойные воды в устьях больших рек, будя уток, гусей, куликов, чирков и всё прочее пернатое население этих мест. Неожиданно из темноты выступили неясные очертания каменных глыб, производившие величественное и грандиозное впечатление. То были печальные развалины покинутой колонии, название которой так противоречит изобилию этих мест и богатству здешних лесов. «Дункан» проходил мимо порта Голода.

Здесь в 1581 году обосновался с четырьмястами эмигрантов испанец Сармиенто. Поселенцы заложили тут город Сан-Филипп. Жестокая зима опустошила колонию, а неурожай и голод добили тех, кого пощадил холод.

Корсар Кэвендиш, посетивший колонию в 1587 году, застал в живых последнего из четырёхсот несчастных переселенцев, умиравшего с голоду на развалинах города, который, просуществовав едва шесть лет, казался шестивековым.

На рассвете «Дункан» очутился в узкой части пролива. С двух сторон над водой теснились буки и другие лиственные деревья; из чащи вздымались к небу зелёные купола холмов, покрытых густой порослью кустарников.

«Дункан» прошёл мимо раструба бухты Св. Николая, когда-то названной Бугенвилем «Бухтой французов». Вдали виднелись стада тюленей, а кое-где и киты.

Наконец «Дункан» обошёл мыс Фроуорд, ещё покрытый последними нерастаявшими льдинами. На южном берегу пролива, на Огненной Земле, высилась гора Сармиенто, огромное скопище скал, поднятых, как воздушный архипелаг, на шесть тысяч футов над уровнем моря.

Американский материк кончается именно мысом Фроуорд, ибо мыс Горн не более как одинокая, затерянная в море скала на пятьдесят шестом градусе южной широты.

Восточней мыса Фроуорд пролив ещё более сужается. Здесь он проходит между полуостровом Брунсвик и Землёй Отчаяния, вытянутым в длину островом, похожим на тушу огромного кита, выброшенную волнами на каменистый берег.

Как отличается эта сильно изрезанная южная оконечность Америки от широких, закруглённых оконечностей Африки и Индии! Какая космическая катастрофа так истерзала этот огромный материк, служащий водоразделом для двух океанов?

«Дункан», не замедляя хода и не колеблясь, выбирал свой путь среди прихотливых береговых извилин; клубы дыма из трубы яхты смешивались с клочками разорванных скалами облаков. Не останавливаясь, яхта прошла мимо нескольких испанских факторий. У мыса Тамар пролив снова расширился. Яхта обогнула скалистый остров Нарборо и поплыла вдоль его южного берега.

Наконец после тридцати шести часов плавания по проливу показалась скала мыса Пилар на краю Земли Отчаяния. За ней открывался беспредельный простор океана.

Жак Паганель, восторженно приветствуя новое море, был, вероятно, не менее взволнован, чем Фердинанд Магеллан в тот момент, когда его «Тринидад» закачался на волнах Тихого океана.

Через восемь дней после того, как мыс Пилар остался позади, «Дункан» мчался на всех парах к бухте Талькагуано, великолепной естественной гавани, длиною в двенадцать миль и шириною в девять. Погода стояла отличная. С ноября до марта небо этой страны не омрачает ни одна тучка, и южный ветер неизменно веет на всём побережье, защищённом хребтом Анд. Следуя указаниям Гленарвана, Джон Мангльс шёл всё время вблизи самых берегов архипелага Чилоэ, этих бесчисленных обломков американского континента. Если бы на побережье удалось обнаружить хоть какие-нибудь следы кораблекрушения — сломанный рангоут или просто кусок дерева, обработанный человеческими руками, — экспедиция тотчас же приступила бы к поискам потерпевших крушение. Но ничего примечательного не встретилось, и «Дункан», идя своим путём, через сорок два дня после выхода из туманного Клайда бросил якорь в порту Талькагуано.

Гленарван велел спустить шлюпку и в сопровождении Паганеля высадился у эстакады. Учёный-географ собирался применить здесь свой испанский язык, на изучение которого он потратил столько труда. К его величайшему удивлению, туземцы не понимали ни одного слова из его речи.

— У меня, очевидно, плохое произношение! — сказал Паганель.

В таможне с помощью нескольких английских слов, сопровождаемых выразительной жестикуляцией, им удалось выяснить, что резиденция британского консула находится в Консепсионе, в часе езды от Талькагуано. Гленарван без труда нашёл двух верховых лошадей, и через очень короткое время они с Паганелем уже въезжали в стены большого города, обязанного своим возникновением предприимчивому гению Вальдивиа, сподвижника Пизарро[22].

Но что осталось в этом городе от прежнего великолепия!

Не раз подвергавшийся грабежам со стороны туземцев, полууничтоженный пожаром 1819 года, пустынный и весь в развалинах, с почерневшими от пламени стенами, он едва насчитывал восемь тысяч жителей. Даже Талькагуано перерос его! Под ленивыми шагами жителей улицы города заросли травою и превратились в лужайки. Никакой торговли, ни следа деловой жизни! Вместо этого с каждого балкона доносились звуки мандолины, а через опущенные жалюзи слышно было томное пение. Консепсион, древний город храбрецов, превратился в деревню, населённую женщинами и детьми.

Гленарван не проявил никакого желания доискиваться причин этого упадка, хотя Паганель и пытался затеять разговор на эту тему. Не теряя ни одной минуты, он отправился к жилищу мистера Бентока, британского консула.

Консул принял их очень любезно и, как только узнал историю капитана Гранта, предложил собрать о нём сведения. На вопрос, останавливалась ли «Британия» у чилийских или арауканских берегов, он ответил отрицательно. Никаких сведений об этом не получало ни британское консульство, ни консульства других стран.

Гленарвана не обескуражило это известие. Он вернулся в Талькагуано и, не жалея ни хлопот, ни денег, снарядил людей на поиски по всему побережью. Но поиски эти оказались напрасными. Самые тщательные расспросы береговых жителей ни к чему не привели. «Британия» не оставила в этих местах никаких следов своего пребывания.

Гленарван известил друзей о неудачных результатах предпринятых поисков.

Мэри Грант и её брат не могли скрыть своего отчаяния. Это произошло через шесть дней после прибытия «Дункана» в Талькагуано. Все пассажиры собрались в кают-компаний. Элен пыталась утешить бедных детей капитана Гранта. Паганель снова вытащил документы и принялся рассматривать их с удвоенным вниманием, пытаясь извлечь из них новые указания. Целый час он разглядывал их со всех сторон.

Гленарван прервал его размышления.

— Паганель, — сказал он, — я обращаюсь к вашей мудрости. Разве мы неправильно истолковали содержание документа? Разве смысл этих строк не таков, как мы думаем?

Паганель безмолвствовал.

— Быть может, мы ошибаемся относительно места катастрофы? — продолжал Гленарван. — Но разве слово «Патагония» не бросается сразу в глаза всякому сколько-нибудь проницательному человеку?

Паганель по-прежнему хранил молчание.

— И, наконец, разве слово «indi», которое мы принимаем за начало слова «indien» — индеец, не подтверждает этой догадки?

— Безусловно, — сказал Мак-Набс.

— В таком случае, разве не ясно, что потерпевшие крушение в момент, когда писались эти документы, с минуты на минуту ожидали, что индейцы возьмут их в плен?

— Позвольте прервать вас здесь, дорогой Гленарван, — сказал Паганель. — Если до сих пор ваши заключения казались мне правильными, то в этом пункте я с вами не согласен.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Элен.

Все взоры устремились на географа.

— Я хочу сказать, — ответил торжественно Паганель, — что капитан Грант был уже пленником в тот момент, когда он писал эту записку. И я добавлю, что на этот счёт документы не оставляют никаких сомнений!

— Объясните, пожалуйста! — попросила Мэри Грант.

— Нет ничего легче: вместо того чтобы читать: «попадут в плен к жестоким индейцам», надо читать: «попали в плен». Тогда всё будет ясным.

— Но это невозможно! — воскликнул Гленарван.

— Невозможно? Почему? — улыбаясь, спросил Паганель.

— Потому, что бутылка могла быть брошена в океан только тогда, когда корабль летел на скалы. Отсюда вытекает, что градусы долготы и широты, отмеченные в документах, должны указывать именно место крушения.

— Ничто не доказывает правильности такого предположения, — живо возразил Паганель. — Почему не допустить, что потерпевшие крушение были отведены индейцами вглубь страны и уже оттуда пытались сообщить миру о своём пленении?

— Это предположение не выдерживает критики, дорогой Паганель, — улыбнулся Гленарван. — Ведь для того, чтобы бросить бутылку в океан, надо находиться на берегу океана.

— Или на берегу реки, впадающей в океан, — с торжеством ответил географ.

Глубокое молчание воцарилось в каюте после этого неожиданного и тем не менее вполне правдоподобного ответа. По блеску глаз своих слушателей Паганель понял, что в глубине души у каждого снова затеплилась надежда.

Элен заговорила первой.

— Это мысль! — воскликнула она.

— И какая гениальная! — наивно подхватил географ.

— Значит… вы думаете, что… — начал Гленарван.

— Я думаю, что надо начать с места, где тридцать седьмая параллель пересекает американский материк на берегу Тихого океана, и пройти весь материк, не уклоняясь ни на полградуса от этой параллели, до того самого места, где она доходит до берега Атлантического океана. Быть может, на этом пути мы найдём капитана Гранта!

— Слабая надежда, — заметил майор.

— Как бы слаба она ни была, — убеждённо ответил Паганель, — нельзя ею пренебречь. Если моё предположение о том, что бутылка была брошена не прямо в океан, а в одну из рек, впадающих в него, правильно, то мы непременно обнаружим где-нибудь следы пребывания пленных. Посмотрите, друзья мои, на карту этой страны. Я сейчас докажу вам, что я прав!

С этими словами Паганель развернул на столе карту Чили и аргентинских провинций.

— Глядите, — продолжал он, — следуйте за мной в этой прогулке через американский континент. Перешагнём через узкую полоску Чили. Одолеем Кордильеры и спустимся в пампасы. Сколько рек, полноводных и глубоких, орошают эти места! Рио-Негро, Рио-Колорадо, их притоки в десятке мест пересекаются тридцать седьмой параллелью. Все они могли доставить бутылку с документами до океана. Может быть, там, в становище индейцев, на берегах какого-нибудь малоизвестного ручья, в ущельях сьерр, ждут помощи те, кого я вправе называть нашими друзьями! Неужели мы не оправдаем их надежд? Разве вы не согласны со мной, что мы обязаны пересечь эту страну вот по этой прямой линии, которую начертил на карте мой ноготь? А если даже, против всякого ожидания, мы не найдём их тут, мы должны будем следовать вдоль тридцать седьмой параллели до конца, даже в том случае, если бы пришлось совершить для этого кругосветное путешествие!

Эти горячие и искренние слова географа произвели огромное впечатление на всех слушателей. Все вскочили со своих мест и наперебой спешили пожать ему руку.

— Я знаю! Отец находится там! — вскричал Роберт Грант, пожирая глазами карту.

— Где бы он ни был, мой мальчик, — ответил Гленарван, — мы найдём его! Предложение нашего друга Паганеля вполне логично, и мы должны, не колеблясь, пуститься в указанный им путь! Капитан Грант может быть пленником либо многочисленного и сильного племени индейцев, либо какого-нибудь захудалого и слабого рода. В последнем случае мы его освободим силой. В первом случае мы встретим «Дункан» на восточном берегу Америки, поедем в Буэнос-Айрес, и майор Мак-Набс организует там отряд, который способен будет одержать победу над всеми индейцами аргентинских провинций.

— Отлично сказано, сэр! — воскликнул Джон Мангльс. — Я добавлю, что переход через американский материк не представляет никакой опасности.

— Ни опасности, ни особого труда! — подхватил Паганель. — Множество людей уже совершили его, а у них не было ни тех материальных средств, что у нас, ни той благородной цели, которая поддерживает наш энтузиазм. Разве в 1782 году некий Базилио Вилармо не прошёл от Кармена до Кордильеров? А разве в 1806 году алькад провинции Консепсион, чилиец дон Луис де ля Крун, выехав из Антуко, не добрался через сорок дней до Буэнос-Айреса, следуя как раз вдоль этой же тридцать седьмой параллели? Наконец полковник Мартин де Мусси также исходил всю эту страну вдоль и поперёк, делая в интересах науки то, что мы хотим сделать во имя милосердия и гуманности.

— Господин Паганель! — воскликнула Мэри Грант сдавленным от волнения голосом. — Как нам отблагодарить вас за готовность подвергнуться стольким опасностям ради спасения нашего отца?

— Опасностям? — вскричал Паганель. — Кто здесь произнёс слово «опасность»?

— Только не я! — горячо воскликнул Роберт Грант.

— Опасности! — повторил Паганель. — Но откуда они возьмутся? Их нет! Речь идёт всего-навсего о путешествии в триста пятьдесят лье[23], — ведь мы пойдём по прямой линии, — о путешествии под широтой, на которой в северном полушарии расположены Испания, Сицилия, Греция, о путешествии в идеальных климатических условиях, о путешествии, которое, в конечном счёте, займёт едва месяц! Собственно говоря, это просто прогулка, а не путешествие!

— Господин Паганель, — спросила Элен, — вы думаете, что индейцы, к которым попали в плен потерпевшие крушение, сохранили им жизнь?

— Да, разумеется, я в этом совершенно убеждён! Ведь индейцы не людоеды. Один из моих соотечественников, некто Гинар, — я с ним познакомился в Географическом обществе, — в течение трёх лет был в плену у индейцев. Он страдал, с ним плохо обращались, но, как видите, он всё-таки остался в живых. Европейцы — полезные люди в этих местах. Индейцы знают их достоинства и берегут их, как породистых домашних животных!

— Всё ясно, — сказал Гленарван. — Нужно ехать, и как можно скорее! По какой дороге мы отправимся?

— Дорога будет лёгкой и приятной, — ответил Паганель. — Сначала несколько гор, потом отлогий спуск по восточному склону Кордильеров и, наконец, равнина, гладкая, покрытая цветами, — словом, настоящий сад!

— Посмотрим по карте, — сказал майор.

— Извольте, дорогой Мак-Набс. Мы начнём путешествие на чилийском побережье в том месте, где его пересекает тридцать седьмая параллель, то есть между мысом Румена и бухтой Карнейро. Затем, миновав столицу Араукани, мы перевалим через Кордильеры Антукским ущельём, причём самый вулкан останется значительно южней. Далее, мы спустимся по отлогим склонам горы и, перейдя Рио-Колорадо, достигнем пампасов, озера Салинаса, реки Гуамини и Сьерра-Тапалькен, то есть границы провинции Буэнос-Айрес. Мы пересечём её, взберёмся на Сьерра-Тандиль и оттуда спустимся прямо к мысу Медано на берегу Атлантического океана.

Намечая маршрут экспедиции, Паганель ни разу не бросил взгляда на карту, лежавшую перед ним. Он не нуждался в этом. В его изумительной памяти хранились все работы Фрезье, Молина, Гумбольдта, Мьера, д’Орбиньи, и он безошибочно и не колеблясь выбирал наилучшее направление. Окончив этот географический перечень, он добавил:

— Итак, друзья мои, путь ясен. Мы пройдём его в тридцать дней и прибудем на восточное побережье раньше, чем туда успеет дойти «Дункан», особенно если ему придётся бороться с встречными ветрами.

— Значит, «Дункан» должен будет крейсировать между мысом Корриентес и мысом Св. Антония? — спросил Джон Мангльс.

— Совершенно верно.

— Скажите, дорогой Паганель, — начал Гленарван, — кто, по вашему мнению, должен принять участие в этой экспедиции?

— Чем меньше людей, тем лучше. Ведь это только разведочная экспедиция, а не боевой отряд, ставящий себе задачей силой отбить капитана Гранта у индейцев. Я полагаю, что в экспедиции должны участвовать мистер Гленарван, майор Мак-Набс, который, конечно, никому не пожелает уступить своё место, ваш покорный слуга, Жак Паганель…

— И я! — вскричал Роберт.

— Роберт, Роберт! — укоризненно сказала Мэри.

— А почему бы нет? — ответил Паганель. — Путешествия закаляют юношей. Итак, мы вчетвером и ещё человека три матросов с «Дункана».

— Как, — огорчённо спросил Джон Мангльс у Гленарвана, — вы считаете меня лишним в этой экспедиции, сэр?

— Дорогой мой Джон, — ответил Гленарван, — мы оставляем на борту «Дункана» пассажирок, то есть самое ценное, что у нас есть на свете! Кому же мы можем доверить их, как не преданному капитану «Дункана»!

— Значит, мы не будем сопутствовать вам? — спросила Элен, глаза которой вдруг стали грустными.

— Милая Элен, — ответил Гленарван. — Наша разлука будет совсем короткой…

— Хорошо, — сказала Элен. — Поезжайте и добейтесь успеха!

— Заметьте, что нашу поездку даже нельзя назвать путешествием, — сказал Паганель.

— А как же вы её назовёте?

— Это небольшая экскурсия. Мы проедем через материк, как люди ездят, скажем, из Эдинбурга в Глазго.

Этими словами Паганеля закончился спор, если можно так назвать разговор, все участники которого придерживаются одного мнения.

Приготовления к экспедиции начались в тот же день. Они держались, впрочем, в строгом секрете, чтобы не возбудить подозрений индейцев.

Отъезд был назначен на 14 октября. Когда пришла пора выбрать трёх матросов для участия в экспедиции, весь экипаж предложил свои услуги, и Гленарван оказался в затруднении. Чтобы не обидеть никого, он решил предоставить выбор случаю. Жребий выпал на долю помощника капитана Тома Аустина, Вильсона, дюжего молодца, и Мюльреди, который не побоялся бы принять вызов любого чемпиона бокса.

Гленарван с величайшей энергией делал все приготовления к отъезду. Он во что бы то ни стало хотел выехать в назначенный срок. Покамест шла подготовка к отъезду сухопутной экспедиции, Джон Мангльс занялся пополнением запасов угля. Он решил сняться с якоря в день отъезда отряда, чтобы раньше Гленарвана прийти к аргентинскому берегу. Отсюда возникло настоящее соревнование между начальником отряда и капитаном яхты, соревнование, от которого выиграли и яхта и экспедиция.

14 октября в назначенный час всё было готово. За несколько минут до расставания все пассажиры «Дункана» собрались в кают-компании. Яхта уже снималась с якоря. Гленарван, Паганель, Мак-Набс, Роберт Грант, Том Аустин, Вильсон и Мюльреди, вооружённые карабинами и револьверами Кольта, готовились покинуть яхту. Проводники и мулы уже ожидали их на набережной.

— Пора! — сказал, наконец, Гленарван.

— Счастливого пути! — ответила Элен, с трудом сдерживая волнение.

Гленарван прижал её к груди, в то время как Роберт бросился на шею к Мэри.

— А теперь, дорогие мои, — сказал Паганель, — пожмём друг другу руки так крепко, чтобы хватило до самой встречи у берегов Атлантики!

Паганель добивался невозможного. Однако некоторые из прощальных объятий, пожалуй, отвечали требованию достойного учёного. Все поднялись на палубу, и семь участников экспедиции покинули яхту. Скоро шлюпка доставила их на набережную, находившуюся в полукабельтове[24] расстояния.

Элен в последний раз крикнула:

— Счастливого пути и успеха, друзья!

— Успеха мы добьёмся, ручаюсь вам! — ответил ей с суши Паганель.

— Полный ход вперёд! — приказал Джон Мангльс механику.

— Вперёд! — ответил ему с берега Гленарван.

И в ту секунду, когда всадники, всадив шпоры в бока своих мулов, двинулись по берегу, «Дункан», пеня волны ударами винта, тронулся в путь, направляясь в океан.

Гленарван нанял группу проводников — трёх мужчин и одного мальчика. Старшим среди них был англичанин, проживший в этих местах более двадцати лет. Он отдавал мулов напрокат путешественникам и сам служил им проводником через кордильерские перевалы. Спустившись с гор, он передавал путешественников аргентинским проводникам — бакеано, которые великолепно знали все дороги в пампасах.

Англичанин, несмотря на то, что в течение долгих лет единственным обществом ему служили индейцы, не забыл ещё своего родного языка. Это значительно облегчало начальнику отряда, Гленарвану, возможность отдавать всякого рода распоряжения, так как испанский язык Паганеля пока ещё оставался не понятным туземцам. Проводнику-англичанину, по местной терминологии катапацу, помогали два пеона-туземца и мальчик лет двенадцати. Пеоны следили за мулами, несущими кладь экспедиции, а мальчик вёл на поводу вожака каравана мулов — мадрилу — малорослую лошадку с колокольчиками на шее. На семи мулах ехали путешественники, на восьмом — катапац, а два последних несли запас провизии и куски материи, предназначенные в подарок равнинным кацикам[25] для облегчения переговоров. Пеоны, по своему обыкновению, шли пешком. Таким образом, путешествие через южноамериканский континент должно было происходить в наиболее благоприятных условиях как с точки зрения его безопасности, так и быстроты.

Переход через цепь Андов не обычное путешествие. Его не рекомендуется предпринимать, не имея крепких мулов. Особенно ценными в таких случаях являются выведенные в Аргентине породы, обладающие рядом свойств, которых нет у мулов других местностей. Эти животные не взыскательны к пище, пьют только один раз в день, легко проходят десять лье в восемь часов и свободно несут поклажу в четырнадцать арробов[26].

На всём пути от океана до океана нет ни гостиниц, ни харчевен. Путешественники должны питаться сушёным мясом, рисом и дичью, если им удаётся подстрелить её по дороге. Питьём служит вода горных потоков, ручьёв, рек, сдобренная несколькими капельками рома и хранящаяся в мешках бычьей кожи, называемых «чиффль». (Путешественники должны избегать употребления спиртных напитков, так как пребывание в горах и без того сильно возбуждает нервную систему.) Что касается постельных принадлежностей, то все они заключаются в туземном седле — рекадо. Это седло сделано из пелионов — бараньих шкур, выдубленных с одной стороны и покрытых шерстью с другой. Шкуры перетягиваются днём широкими узорчатыми ремнями и служат седлом, а ночью в развёрнутом виде — великолепным тёплым одеялом. Путешественник, закутавшийся в такое одеяло, безнаказанно может ночевать под открытым небом во всякое время года.

Будучи опытным путешественником, Гленарван привык считаться с обычаями разных стран. Поэтому он приобрёл Для состава своей экспедиции и для себя самого чилийские одежды.

Паганель и Роберт чуть не заплясали от удовольствия, когда надели национальные пончо — широкий плащ из клетчатой материи с квадратным отверстием для головы — и высокие кожаные сапоги. Стоило на них посмотреть, когда они гарцевали на своих мулах! Вечно рассеянный Паганель, садясь на мула, чуть-чуть не получил удара копытом. Но зато, очутившись в седле, со своей неразлучной подзорной трубой за плечами, он всецело отдался на волю мула и ни разу не имел основания раскаиваться в своей доверчивости. Что касается Роберта, то он проявил замечательные способности к верховой езде, обещая стать блестящим наездником.

Маленький отряд тронулся в путь. Погода стояла превосходная, на небе — ни облачка; но, несмотря на то, что солнце палило немилосердно, было нежарко — с моря непрерывно дул свежий ветерок.

Путешественники скорым маршем направились вдоль берега бухты Талькагуано к тридцать седьмой параллели, отстоявшей на тридцать миль к югу. В этот первый день путешественникам, пробиравшимся сквозь густые заросли тростников на высохших болотах, было не до разговоров. Сцена прощания произвела глубокое впечатление на всех, и каждый снова и снова переживал её про себя. Ещё можно было видеть на горизонте дымок «Дункана». Общее молчание нарушал только Паганель: прилежный географ сам себе задавал вслух вопросы по-испански и отвечал на них на том же языке.

Катапац оказался угрюмым по натуре человеком, да и профессия его не располагала к болтовне. Он не разговаривал даже со своими пеонами и отдавал им распоряжения знаками. Пеоны отлично знали своё дело. Если какой-нибудь мул начинал упрямиться и останавливался, пеон издавал гортанный крик, чтобы принудить его идти дальше. Когда крик не помогал, пеон метко швырял камень ему в спину, и укрощённый мул вновь обретал свою обычную резвость. Если ослабевала подпруга, пеон снимал с себя пончо, окутывал им голову мула, быстро устранял неисправность, и караван продолжал свой путь.

Погонщики мулов привыкли выступать в поход в восемь часов утра, после утреннего завтрака, и идти без остановок до четырёх часов пополудни. Гленарван решил соблюдать этот обычай. В конце первого дня путешественники очутились у самого въезда в город Арауко, расположенный на южном конце бухты Талькагуано. Отряд весь день не покидал побережья.

Отсюда до тридцать седьмой параллели надо было пройти к западу ещё миль двадцать — до бухты Карнейро. Но этот участок побережья был уже осмотрен посланцами Гленарвана, поэтому вторичное исследование было бы бесполезным.

Было решено из Арауко направиться прямо вглубь страны и, выйдя на тридцать седьмую параллель, уже ни на шаг не уклоняться от прямой линии.

Маленький отряд вошёл в город и остановился на ночь на постоялом дворе.

Арауко — столица Араукании, небольшого государства, занимающего площадь длиной в шестьсот и шириной в сто двадцать километров. Населяют Арауканию молуи — родственное чилийцам гордое и мужественное племя. Кстати сказать, это единственное из американских племён, никогда не испытавшее чужеземного владычества. Сам город Арауко некогда был захвачен испанцами, но население его не покорилось угнетателям и ожесточённо боролось с ними.

Флаг Араукании — белая звезда на голубом поле — до сих пор гордо и независимо развевается на укреплённом холме, защищающем город.

Пока на постоялом дворе готовили ужин, Гленарван, Паганель и катапац вышли погулять. Город состоял из маленьких домишек с соломенными крышами, если не считать одной старинной церкви и развалин францисканского монастыря, архитектура которого не представляла никакого интереса.

Гленарван пытался собрать хоть какие-нибудь сведения по интересующему его вопросу, но безрезультатно. Паганель был в отчаянии: туземцы не понимали ни слова из того, что он говорил; но так как они говорили только на арауканском языке, распространённом повсеместно до самого Магелланова пролива, то испанский язык Паганеля оказался здесь в такой же мере бесполезным, как, скажем, древнееврейский. Лишённый возможности упражнять свой слух, учёный вознаграждал себя тем, что задавал работу своим глазам. Он жадно всматривался во всех встречных, отмечая в уме особенности строения представителей расы молуев, и в общем был вполне доволен.

Мужчины-молуи были высокого роста, с плоскими безбородыми лицами бронзового цвета и большими головами, с длинными чёрными волосами. Они недоверчиво глядели на путешественников. Привычные воины, не знающие, что с собой делать в мирное время, мужчины-арауканцы бездельничали по целым дням. Их жёны, жалкие и несчастные на вид, надрывались на тяжёлых домашних работах, ходили за лошадьми, чистили оружие, пахали, охотились и, сверх того, находили ещё время ткать те синие пончо, которые требуют, но меньшей мере, двух лет работы и стоят каждое не дешевле ста долларов. В общем следует сказать, что молуи — малоинтересное племя с довольно дикими нравами и обычаями. Они страдают чуть ли не всеми человеческими пороками и имеют только одну добродетель — любовь к свободе.

— Это настоящие спартанцы! — повторял Паганель вечером, после прогулки, сидя за обеденным столом.

Восторг учёного-географа был непонятен. Но ещё менее его поняли, когда он среди обеда заявил, что его французское сердце учащённо билось во время прогулки по городу Арауко. Когда майор осторожно осведомился о причинах этого неожиданного сердцебиения, учёный ответил, что оно как нельзя более естественно, так как один из его соотечественников когда-то занимал престол Араукании. Майор попросил назвать имя этого монарха, и Жак Паганель гордо назвал господина де Тоннена, бывшего перигорского адвоката, прибавив, что царствование его было недолгим «вследствие неблагодарности подданных». Майор улыбнулся, представив себе бывшего адвоката, которого прогнали с трона «неблагодарные подданные», но Паганель серьёзно ответил, что легче адвокату стать хорошим королём, чем королю — хорошим адвокатом. Это замечание вызвало взрыв хохота, и все подняли стаканы за здоровье Орелия-Антония I, бывшего короля Араукании. Несколько минут спустя путешественники, завернувшись в свои пончо, крепко уснули.

Назавтра, ровно в восемь часов утра, маленький отряд тронулся в путь с мадрилой впереди и пеонами в арьергарде. Тридцать седьмая параллель пересекала здесь плодородные земли Араукании, богатые виноградниками и стадами скота. Но мало-помалу местность становилась пустынной. Хижины реетеадоров, знаменитых на всю Америку укротителей диких лошадей, попадались всё реже и реже, и экспедиции случалось проходить целые мили, не встретив ни одного жилья.

В этот день путникам пришлось переправиться через две реки — Рио-Раке и Рио-Тубаль. Катапац оба раза быстро находил брод. Цепь Андов виднелась на горизонте. Но это были только ещё предгорья огромного станового хребта Нового Света.

В четыре часа пополудни, совершив переход в тридцать пять миль, отряд сделал привал под открытым небом возле чащи гигантских деревьев из семейства миртовых. Мулов расседлали и пустили пастись на лугу, покрытом сочной и густой травой. Из седельных сумок были извлечены традиционное сушёное мясо и рис. Пелионы, разостланные на траве, заменили стол, стулья, а к вечеру и постели, и каждый на шёл на них отдых и восстанавливающий силы сон. Катала и пеоны по очереди несли караул всю ночь.

На следующий день отряд без приключений переправился через стремительный поток Рио-Белль, и вечером, на привале у берегов реки Рио-Био, отделяющей испанское Чили от независимого Чили, Гленарван имел возможность записать в походный дневник ещё тридцать пять пройденных миль.

Облик местности пока что не менялся. По-прежнему кругом цвели поля амарилий, фиалок, дурмана. Пернатые были представлены здесь цаплями, совами, певчими дроздами и нырцами.

Отряд почти не встречал на своём пути туземцев. Редко-редко мимо путешественников, как тень, проскальзывали гуассосы[27], вонзая в окровавленные бока своих лошадей огромные шпоры, привязанные к босым ногам. Не у кого и негде было навести необходимые справки. Гленарван, однако, мирился с этим. Он говорил себе, что индейцы, взявшие капитана Гранта в плен, несомненно, отвели своего пленника на противоположную сторону Андов. Следовательно, поиски могут увенчаться успехом только в пампасах, не раньше. Надо было вооружиться терпением и подвигаться вперёд безостановочно и быстро.

Утром 17-го числа отряд выступил в обычный час и в обычном порядке. Этот порядок труднее всего давался Роберту, который всё время пытался обогнать мадрилу. Гленарвану приходилось строго окликать его, чтобы заставить мальчика вернуться на своё место в строю.

По мере продвижения отряда местность всё более утрачивала равнинный характер; появились складки, указывающие на близость гор; землю изрезывало множество речек и ручьёв с бурным, стремительным течением.

Паганель часто заглядывал в карту. Если какой-нибудь ручеёк не был нанесён на неё, кровь географа вскипала, и возмущению его не было предела.

— Ручей без названия, — восклицал он, — это всё равно, что человек без прав гражданства: он не существует для географии!

Он отмечал их на карте и тщательно выписывал только что придуманные пышные испанские названия.

— Какой язык! — не переставал он восхищаться. — Какая звучность, какая торжественность! Это металлический язык! Я убеждён, что он состоит из семидесяти восьми частей меди и двадцати двух частей олова, как лучшая бронза, идущая на отливку колоколов.

— Как идут ваши занятия? Успешно? — спросил его как-то Гленарван.

— Конечно, дорогой сэр. Ах, если бы только не произношение! Оно портит всё дело!

И в ожидании лучших времён Паганель дорогой, не щадя глотки, старался справиться с трудностями испанского произношения, не забывая при этом делать и географические наблюдения. В этой области он был необычайно силён и не имел соперников. Если Гленарван обращался к катапацу с вопросом насчёт какой-нибудь местности, он всегда опережал ответ проводника, и тому оставалось только с удивлением смотреть на географа.

В этот день, 17-го, около десяти часов утра, отряд пересёк какую-то дорогу.

Гленарван спросил катапаца, что это за дорога. Ему ответил Жак Паганель.

— Это дорога из Юмбеля в Лос-Анжелос.

Гленарван посмотрел на катапаца.

— Совершенно верно, — сказал тот и, обращаясь к географу, добавил: — Вы, очевидно, путешествовали уже по этим местам?

— Разумеется, — ответил Паганель.

— На муле?

— Нет, сидя в кресле.

Катапац не понял и, пожав плечами, вернулся на своё место во главе отряда.

Около пяти часов пополудни экспедиция сделала привал в неглубоком ущелье в нескольких километрах от города Лоха.

Эту ночь путники провели у подножья сьерр, первых ступеней огромного хребта Кррдильеров.

До сих пор переход через Чили не представлял никаких трудностей. Но, начиная с этого места, отряду предстояло испытать все препятствия и опасности, с какими обычно связано восхождение на высокие горы. Здесь должна была начаться ожесточённая борьба с природой.

Перед выступлением в путь пришлось решать очень важный вопрос: какой избрать перевал через Анды?

Первым долгом этот вопрос был предложен катапацу.

— Я знаю только два доступных перевала в этой части хребта, — ответил он.

— Перевал Арика, — спросил Паганель, — открытый Вальдивиа Мендосой?

— Правильно.

— И перевал Виарика, находящийся южнее?

— Да.

— Так вот, друзья мои, — продолжал географ, — у обоих этих перевалов тот недостаток, что они заставят нас уклониться от прямого пути: первый — к северу, а второй — к югу.

— Можете ли вы порекомендовать нам третий проход? — спросил майор.

— Конечно, — ответил Паганель: — перевал Антуко, расположенный на вулканическом склоне под тридцатью семью градусами тридцатью минутами, то есть едва в полуградусе в стороне от нашего пути. Он находится на высоте шести тысяч футов.

— Отлично, — сказал Гленарван. — Знаете ли вы перевал Антуко, катапац?

— Да, сэр, мне случалось проходить этим перевалом. Я не говорю о нём потому, что только индейцы пастухи пользуются им для прогона скота с восточного склона гор.

— Что ж, друг мой, — ответил Гленарван, — если там могут пройти стада кобыл, овец и быков, то для нас тем более открыта дорога. Итак, если перевал Антуко позволяет нам не уклоняться от нашего маршрута, выбираем этот перевал!

Тотчас же был дан сигнал к походу, и отряд углубился в лощину Лас-Лехас, лежавшую между двумя массивами кристаллического известняка. Начавшийся здесь подъём был почти незаметен благодаря отлогости склона. Около одиннадцати часов отряду пришлось обогнуть небольшое, очень живописное озеро, место свидания всех окрестных ручейков. Они стекались в озеро с тихим журчанием и бесследно растворялись в его тишине. Над озером расстилались обширные пространства льяносов — равнин, густо поросших травой, где обычно пасутся стада, принадлежащие индейцам. Позже отряд попал в болото и благополучно выбрался из него только благодаря инстинкту мулов.

В час дня показались развалины форта Балленаре, некогда гордо высившегося на гребне утёса. Отряд прошёл мимо, не задерживаясь. Подъём становился всё круче, почва стала каменистой, и из-под копыт мулов вырывались и с шумом скатывались вниз каскады камней. Около трёх часов Дня путешественники увидели развалины ещё одного форта, разрушенного во время восстания 1770 года.

— Видно, горы недостаточно защищают людей, — заметил Паганель, — нужно ещё воздвигать на горах крепости!

С этого момента дорога стала трудной и даже опасной. Угол подъёма увеличился; тропинки сузились, появились глубокие пропасти. Мулы ступали осторожно, склонив морды к земле, как будто вынюхивая путь. Отряд растянулся цепочкой. Порой мадрила исчезала из виду за крутым поворотом, и тогда отряд шёл, руководствуясь доносившимся спереди звоном её колокольчиков.

Зелень ещё успешно боролась здесь с нашествием камней, но чувствовалось, что скоро минеральное царство победит растительное. Близость вулкана Антуко сказывалась тем, что всё чаще стали попадаться потоки застывшей лавы.

Нагромождённые одна на другую скалы, казалось, вот-вот упадут, и можно было только удивляться, что они так долго держатся вопреки всем законам равновесия. Не подлежало сомнению, что при первом же землетрясении облик местности совершенно изменится. При взгляде на эти лишённые опоры пики, покосившиеся набок вершины, нелепо торчащие купола ясно было, что горообразовательный процесс здесь ещё не завершился.

В этих условиях нелегко было находить дорогу. Частые землетрясения постоянно изменяют профиль её, уничтожают или перемещают опознавательные вехи. Поэтому катапац часто колебался в выборе направления; он останавливался, оглядывался кругом, как будто вопрошая скалы, разыскивал на каменистой почве следы тропинки.

Гленарван ни на шаг не покидал проводника; он понимал, что тому чрезвычайно трудно ориентироваться в условиях постоянно меняющегося рельефа. Он не смел расспрашивать его. В глубине души, пожалуй, он больше рассчитывал на инстинкт мулов, чем на память и знания проводника.

Так блуждали они, как будто наудачу, несколько часов, поднимаясь, однако, всё выше и выше в гору. Но вдруг катапац остановился — дороги дальше не было. Отряд находился в узком ущелье, закрытом с одного конца обвалившейся скалой. Катапац пристально всматривался в скалы, но, не найдя выхода, слез с мула и скрестил руки на груди.

Гленарван подъехал к нему.

— Вы заблудились? — спросил он.

— Нет, сэр, — ответил катапац.

— Но ведь мы не добрались ещё до перевала Антуко?

— Мы на самом перевале.

— Вы не ошибаетесь?

— Я не ошибаюсь. Вот остатки костра, разведённого индейцами, а вот следы овец и лошадей.

— Значит, этот перевал непроходим?

— Был проходимым до последнего землетрясения, а сейчас стал непроходимым…

— Для мулов, — возразил майор, — но не для людей!

— Это уж ваше дело, — ответил катапац. — Я сделал всё, что мог. Я готов повернуть мулов назад и, если вы согласны, привести вас к другому перевалу через Анды.

— На сколько дней это задержит нас?

— Дня на три, по меньшей мере.

Гленарван молча слушал катапаца. Тот честно выполнил свой долг, и не его вина была, что перевал Антуко стал непроходимым для мулов. Но когда катапац предложил вернуться обратно, Гленарван спросил своих спутников:

— Согласны ли вы попытаться одолеть этот перевал, невзирая ни на какие трудности?

— Мы готовы следовать за вами, — ответил за всех Том Аустин.

— И даже идти впереди вас, — добавил Паганель. — О чём идёт речь? О том, чтобы перебраться через хребет, противоположный склон которого вполне удобен для спуска. Как только мы спустимся с гор, мы найдём бакеано, готовых служить нам проводниками через пампасы, и отличных аргентинских лошадок, привыкших к условиям местности. Предлагаю, не раздумывая, идти вперёд!

— Вперёд! — вскричали все спутники Гленарвана.

— Вы пойдёте с нами? — спросил Гленарван катапаца.

— Я погонщик мулов, — ответил тот.

— Как хотите!

— Обойдёмся и без проводников, — сказал Паганель. — По ту сторону перевала мы найдём тропу, и я обязуюсь доставить вас к подножью хребта не хуже, чем любой проводник по Кордильерам!

Гленарван рассчитался с катапацем и отпустил восвояси его самого, пеонов и мулов. Оружие, инструменты и небольшой запас провизии разделили между собой семь участников экспедиции. С общего согласия было решено немедленно начать подъём и взбираться, если понадобится, хоть всю ночь.

Вдоль восточной стены ущелья змеилась круто уходящая вверх тропа, недоступная для мулов. Как ни велики были трудности, но после двух часов подъёма Гленарван и его спутники перелезли через скалу, заградившую дорогу.

Вопреки ожиданиям Паганеля, им не удалось нигде найти старых тропинок — землетрясение уничтожило все следы проходивших здесь людей и всё изменило кругом.

Географ был очень огорчён. Это вынуждало экспедицию преодолеть трудный подъём к вершинам Кордильеров, высота которых колеблется от одиннадцати до двенадцати тысяч шестисот футов. К счастью, время года благоприятствовало этому: небо было прозрачное, и погода стояла безветренная. Зимой, от мая до октября[28], такой подъём был бы совершенно невозможен: холода доконали бы неосторожных путешественников, если бы даже их оставили в живых страшные темпоралес — ураганные ветры, свойственные этим местам.

Подъём продолжался всю ночь. Цепляясь за еле заметные выступы, путешественники карабкались на отвесные стены. Они перепрыгивали через расселины; плечи служили им лестницами; сплетённые руки заменяли верёвки. Эти бесстрашные люди временами напоминали труппу акробатов, репетирующих головоломные трюки перед выступлением. Тут оказались как нельзя более уместными ловкость Вильсона и сила Мюльреди. Эти два бравых шотландца поспевали повсюду, помогали всем; тысячу раз их храбрость и беззаветная преданность выручали маленький отряд. Гленарван не спускал глаз с Роберта, боясь, что детская горячность толкнёт мальчика на неосторожные поступки, которые в этих условиях могли стать роковыми.

Паганель лез вперёд с чисто французской яростью. Что касается майора, то он двигался размеренно, тратя ровно столько энергии, сколько это было необходимо, чтобы одолеть очередное препятствие, и ни на йоту больше. Замечал ли он, что поднимается в гору вот уже много часов? Этого нельзя было сказать с уверенностью. Быть может, ему казалось, что он спускается под гору.

В пять часов утра барометр показал, что маленький отряд находится на высоте в семь тысяч пятьсот футов. Здесь проходила граница распространения древесной растительности. Путешественники заметили шиншилл — маленьких, кротких и пугливых грызунов с очень красивым густым мехом. Приятно было видеть, с какой лёгкостью и грацией это маленькое животное, похожее на белку, прыгает по вершинам деревьев.

— Это ещё не птица, — заметил Паганель, — но это уже и не четвероногое!

Однако эти зверьки не были последними представителями животного царства. На высоте девяти тысяч футов, на границе вечных снегов, путешественники встретили целые стада чрезвычайно красивых безрогих коз со стройной и горделивой осанкой и тончайшей шерстью. Нечего было и думать приблизиться к ним: они едва позволили взглянуть на себя и умчались, бесшумно скользя по ослепительно белому снежному ковру.

Теперь горы совершенно преобразились. Большие ледяные глыбы, отсвечивающие синевой на изломах, отражали первые лучи дня.

Подъём становился очень опасным. Прежде чем сделать шаг, приходилось погружать палку в снег, чтобы удостовериться, что под ним не таится пропасть. Вильсон стал во главе отряда, и его спутники, выстроившись гуськом за ним старались ступать только по его следам. Люди боялись громко произнести слово, так как малейший шум, сотрясая воздух, мог вызвать обвал снежных масс, нависших над самыми их головами на высоте семисот-восьмисот футов.

Они находились ещё в зоне кустарников. Полутора тысячами футов выше кустарники уступили место различным травам. На высоте одиннадцати тысяч футов и эти растения исчезли, и почва стала совершенно бесплодной.

Путешественники остановились на отдых только одни раз — в восемь часов утра. Быстро позавтракав, чтобы восстановить силы, они мужественно возобновили подъём, преодолевая опасности, с каждым шагом становившиеся всё более и более грозными. Им приходилось то взбираться на острые утёсы, то переходить через пропасти, глубину которых глаз боялся измерить. Во многих местах встречались деревянные кресты, молчаливые свидетели былых катастроф. Около двух часов пополудни отряд вышел на громадное, совершенно пустынное плато, лежавшее среди голых горных вершин. Воя дух был сухой, небо — густой тёмно-синей окраски. На этой высоте дожди неизвестны и водяные пары оседают только в виде снега или града. Там и здесь несколько базальтовых, и порфировых валунов чернели в белой пелене, как кости скелета. Порой от действия холода куски гнейса раскалывались на части с глухим треском, едва слышным в этой разреженной атмосфере.

Несмотря на своё мужество, маленький отряд явно выбился из сил. Гленарван, видя, что его спутники валятся с ног от усталости, начал жалеть, что неосмотрительно забрался так далеко в горы. Роберт изо всех сил старался удержаться на ногах, но он не в состоянии был продолжать путь, это было очевидно. В три часа пополудни Гленарван дал приказ остановиться.

— Надо отдохнуть, — сказал он, видя, что никто не решается первым внести это предложение.

— Где же тут отдыхать? — спросил Паганель. — Кругом нет никакого убежища.

— И тем не менее необходимо сделать привал, хотя б ради Роберта.

— Нет, нет, сэр! Не останавливайтесь из-за меня, — ответил храбрый мальчик. — Я ещё могу идти!

— Мы понесём тебя, мой мальчик, — сказал Паганель, — но во что бы то ни стало мы должны добраться до восточного склона! Быть может, там мы найдём какое-нибудь пристанище. Я считаю, что нам нужно пройти ещё не больше двух часов.

— Все ли согласны с Паганелем? — спросил Гленарван.

— Все! — хором ответили его спутники. Мюльреди добавил:

— Я позабочусь о ребёнке.

И отряд снова пустился в путь. Ещё два мучительных часа продолжалось восхождение к вершине горы. Разреженный воздух затруднял дыхание. Кровь сочилась из дёсен вследствие того, что атмосферное давление снаружи тела было меньше, чем внутри. Чтобы вдохнуть необходимое лёгким количество кислорода из разреженного воздуха, приходилось часто-часто дышать; это было очень утомительно. Как ни была сильна воля этих людей, но пришёл момент, когда даже самые крепкие из них обессилели. В довершение бед у всех началось головокружение — этот страшный предвестник горной болезни, лишающей людей не только физических сил, но и мужества. Нельзя безнаказанно переутомлять, организм до такой степени. Вскоре люди стали часто спотыкаться. Кое-кто упал и, упав, не мог уже подняться на ноги и продолжал путь на четвереньках.

С минуты на минуту усталость должна была положить предел этому слишком затянувшемуся переходу, и Гленарван не без ужаса думал о том, что́ ожидает его бесприютный отряд среди необозримых снежных пространств. Тени ночи быстро взбирались к угрюмым вершинам гор, и холод, вечно царящий в этих унылых местах, пронизывал путников до мозга костей. В это время майор положил руку на плечо Гленарвана и спокойно сказал:

— Хижина!

Всякий другой на месте Мак-Набса сто раз прошёл бы мимо, рядом, даже над самой хижиной, не заподозрив её существования. Только снежный сугроб отличал хижину от окружающих скал. Пришлось раскапывать вход в неё. После получаса непрерывной работы Вильсон и Мюльреди освободили, наконец, дверь от снега, и маленький отряд ввалился внутрь казухи, как называют туземцы такие постройки.

Эта хижина была сложена индейцами из адоба — некоторого подобия кирпичей, обожженных на солнце. Она имела форму куба, каждая сторона которого равнялась двенадцати футам, и была построена на верхушке базальтового утеса. Лестница, высеченная в склоне утёса, вела к двери — единственному отверстию в казухе. Однако, как ни узка была эта дверь, но ветер, снег и град ухитрялись пробиться через неё внутрь хижины, когда в горах срывался с цепи буйный темпоралес.

Внутри хижины было достаточно места для десяти человек. При всей примитивности этой постройки всё же она представляла защиту не только от дождя, но и от холода. Кроме того, некое подобие очага с дымоходом позволяло развести огонь и более успешно бороться с десятиградусным морозом.

— Вот вам и убежище! — сказал Гленарван. — Может быть, оно недостаточно комфортабельно, но тем не менее это всё-таки приют.

— Вы неблагодарны, дорогой Гленарван! — возразил Паганель. — Это настоящий дворец! Не хватает только придворных и стражи! Мы здесь великолепно устроимся.

— Особенно когда хороший огонь запылает в очаге, — добавил Том Аустин. — Ведь мы страдаем от холода не меньше, чем от голода. По правде говоря, я предпочёл бы сейчас вязанку дров самому вкусному блюду!

— Что ж, Том, за этим дело не станет, — ответил Паганель. — Постараемся найти топливо.

— На вершине Кордильеров? — воскликнул Мюльреди, недоверчиво покачав головой.

— Раз в хижине сложен очаг, следовательно, в окрестностях её можно найти топливо, — заметил майор.

— Друг Мак-Набс прав, — сказал Гленарван. — Приготовьте провизию для ужина; я пойду за топливом.

— Я с вами, — ответил Паганель.

— И я, — сказал Вильсон.

— И я тоже, — сказал Роберт, поднимаясь с места.

— Нет, дружок, ты останешься, — ответил Гленарван. — Предсказываю тебе, что ты станешь настоящим мужчиной в то время, как твои сверстники будут ещё детьми.

Гленарван, Паганель и Вильсон вышли из хижины. Было шесть часов вечера. Мороз давал себя знать, несмотря на отсутствие ветра. Синева неба начала густеть, и горные вершины были озарены косыми лучами заходящего солнца. Паганель, захвативший с собой барометр, отметил, что ртуть держится на уровне 495 миллиметров. Падение ртутного столба соответствовало высоте в одиннадцать тысяч семьсот футов над уровнем моря. Таким образом, место их ночлега в Кордильерах было только на девятьсот десять метров ниже вершины Монблана. Если бы Кордильеры представляли путешественникам столько же препятствий, сколько швейцарский гигант альпинистам, если бы на отряд Гленарвана ополчился ураган или даже просто сильный ветер, люди не смогли бы одолеть этот горный хребет.

Гленарван и Паганель взобрались на высокую порфировую скалу и окинули взглядом весь горизонт. Они находились на вершине невады, и границы горизонта раздвинулись перед ними на сорок миль во все стороны. На востоке виден был пологий скат. Пеоны, спускаясь по нему, часто скользят на спине по нескольку сот саженей. Вдали виднелись длинные продольные складки морен — скоплений обломков горных пород, упавших на поверхность ледников. Долина реки Колорадо уже была окутана ночной тенью. Только гребня складок почвы, выступов и пиков были ещё освещены косыми лучами заходящего солнца. Сумерки постепенно окутывали весь восточный склон гор. На западе свет заливал ещё предгорья. Скалы и ледники, освещённые багряно-красными лучами, были ослепительно красивы. К северу уходила цепь постепенно понижающихся холмов, сливавшихся в одну волнистую линию, словно проведённую карандашом чьей-то дрожащей рукой. Конец этой цепи терялся в туманной дали. Зато на юге картина была поистине грандиозной, и приближение ночи только усиливало её великолепие. Глазу открывался во всей своей мощи ревущий, как сказочное чудовище, вулкан Антуко, извергающий громадные клубы дыма и пламени. Склоны окруживших его гор казались объятыми пожаром. Град раскалённых камней ослепительным фейерверком взлетал над кратером: потоки горящей лавы стекали в равнину; столб красного дыма поднимался вверх. Зарево разливалось по небу, побеждая последние бледные лучи дневного света, скрывающегося за тёмной линией горизонта.

Паганель и Гленарван, как зачарованные, долго не могли оторвать глаз от этой поистине ослепительной картины борьбы небесного и земного огня. Но менее восторженный Вильсон вернул их к действительности. Деревьев, конечно, кругом не было, но, по счастью, склоны были покрыты сухим мхом. Импровизированные дровосеки сделали достаточный запас мха, а также корней растения льяретта, представляющего собой сносное топливо.

Драгоценное горючее было отнесено в казуху и сложено в очаг. Разжечь огонь было очень трудно, но ещё труднее было поддерживать его. В разреженном воздухе было недостаточно кислорода для питания огня, по крайней мере так объяснил это майор.

— Зато, — добавил он, — вода не должна будет нагреваться до ста градусов, чтобы закипеть. Любители кофе, сваренного на стоградусной воде, должны будут довольствоваться меньшей температурой, так как на этой высоте вода закипит примерно при девяноста градусах[29].

Все с огромным наслаждением выпили по нескольку глотков горячего кофе. Сушёное мясо было встречено с меньшим энтузиазмом. Вид его вызвал у Паганеля замечание, безусловно не лишённое справедливости, но не имеющее никакой практической ценности.

— Чёрт возьми, — сказал он, — бифштекс из ламы был бы здесь как нельзя более уместным! Говорят, что это животное служит отличной заменой быка и барана. Мне бы хотелось узнать, верно ли это с точки зрения… кулинарной!

— Как так, мой учёный друг? Вы недовольны ужином? — спросил майор.

— Нет, мой храбрый майор, я в восторге от него. Но это не мешает мне утверждать, что кусок дичи к ужину не был бы лишним!

— Да вы, оказывается, сибарит! — сказал Мак-Бабе.

— Принимаю это определение, майор. Но признайтесь откровенно, ведь и вы не отказались бы от бифштекса?

— Возможно.

— И если бы вас попросили пойти на охоту за ним, вы, пожалуй, не возражали бы, несмотря на холод и ночь?

— Не спорю…

Спутники Мак-Набса не успели выразить майору признательность за его всегдашнюю готовность оказать услуги, как вдали послышался какой-то рёв. Все насторожились. Это не был крик одного животного, но рёв целого стада. Шум приближался с большой быстротой.

— Неужели случай будет так благосклонен к нам, что, кроме ночлега, дарует ещё горячее мясное блюдо на ужин? — подумал вслух географ.

Но Гленарван умерил его радость, сказав, что никакое четвероногое не могло забраться в этот возвышенный пояс Кордильеров.

— В таком случае, откуда этот шум? — спросил Том Аустин. — Слышите, он приближается.

— Может быть, это шум катящейся лавины? — неуверенно проговорил Мюльреди.

— Нет, это рёв животных! — возразил Паганель.

— Пойдём посмотрим, — предложил Гленарван.

— И на всякий случай захватим с собой ружья, — оказал майор.

Все выбежали из хижины. Ночь уже настала, тёмная и звёздная ночь. Диск луны ещё не показался из-за горизонта.

Вершины гор на севере и на востоке не были видны в темноте, и взгляд различал кругом только фантастические очертания скал. Рёв — рёв испуганных животных — всё приближался. Стадо бежало откуда-то из мрака Кордильеров. Что происходило? Вдруг на путников налетела лавина, но не снежная и не каменная, а лавина живых существ, обезумевших от ужаса. Казалось, от топота их ног задрожала вся гора. Животных были сотни, может быть, даже тысячи, и, несмотря на разреженность воздуха, они производили оглушительный шум. Были ли это дикие звери из пампасов или просто стадо лам?

Не успели путники броситься плашмя на землю, как на них налетел живой вихрь. Паганель, оставшийся на нотах, чтобы лучше видеть, был мгновенно опрокинут.

В это время раздался выстрел: майор стрелял наугад в стадо. Ему показалось, что одно животное упало, в то время как всё стадо, увлекаемое неудержимым порывом, с отчаянным рёвом скатилось вниз по склону горы, освещённой отблесками извержения вулкана.

— Нашёл! — послышался в темноте голос Паганеля.

— Что вы нашли? — спросил Гленарван.

— Да мои очки! Как они уцелели в таком столпотворении, просто удивительно!

— Вы не ранены?

— Нет, только помят немного. Но что это были за животные?

— Сейчас узнаем, — ответил майор, подтаскивая к хижине только что убитую им добычу.

Все поспешили вернуться в хижину и там при свете огня в очаге рассмотрели «дичь» Мак-Набса.

Это был красивый зверь, напоминающий внешностью маленького безгорбого верблюда; у него была крохотная голова, худое тело, длинные и тонкие ноги, шелковистая, мягкая шерсть цвета кофе с молоком.

Паганель, бросив взгляд на животное, тотчас же узнал его:

— Это гуанако!

— А что такое гуанако? — спросил Гленарван.

— Вполне съедобное животное, — ответил Паганель.

— И вкусное?

— На редкость. Блюдо, достойное Олимпа. Я предчувствовал, что у нас к ужину будет свежее мясо! И какое мясо! Но кто возьмётся освежевать тушу?

— Я, — сказал Вильсон.

— А я приготовлю из неё жаркое, — ответил Паганель.

— Разве вы повар, господин Паганель? — спросил Роберт.

— Конечно, мой мальчик. Ведь я француз, а всякий француз в душе немного повар.

Пять минут спустя Паганель положил большие куски «дичи» на раскалённые уголья.

Ещё через десять минут учёный-повар пригласил своих спутников насладиться «филеем гуанако» — так пышно он назвал свою стряпню. Никто не стал церемониться, и все с жадностью накинулись на горячее мясо. Но, к глубокому удивлению географа, едва попробовав «филей гуанако», все скривили отчаянные рожи и поспешили выплюнуть недожёванные куски.

— Какая гадость! — сказал один.

— Это невозможно есть, — подтвердил другой.

Бедный учёный сам попробовал кусок «филея» и должен был признать, что это жаркое не стал бы есть даже умирающий с голоду человек. Товарищи стали подшучивать над «олимпийским» блюдом Паганеля; сам он ломал себе голову над причиной, почему мясо гуанако, действительно вкусное и ценимое гастрономами, в его руках вдруг сделалось несъедобным. Вдруг его осенила мысль.

— Понял! — вскричал он. — Я понял!

— Может быть, мясо было несвежее? — невозмутимо спросил Мак-Набс при общем хохоте.

— Нет, ехидный майор, слишком много бежало! Как я мог забыть об этом!

— Что вы этим хотите сказать, господин Паганель? — спросил Том Аустин.

— Мясо гуанако приятно на вкус только тогда, когда животное убивают в состоянии покоя; если же за ним долго охотятся, если его заставляют долго бегать, мясо становится отвратительным. Таким образом, по вкусу мяса этого животного я могу смело заявить, что оно, а следовательно, и всё стадо, прибежало издалека.

— Вы уверены в этом? — спросил Гленарван.

— Совершенно уверен, — ответил учёный.

— Но что могло так напугать животных, которые в этот час ночи должны были бы мирно спать в своём логове?

— Не знаю, дорогой Гленарван. На этот вопрос я не могу вам ответить, — сказал Паганель. — Но не стоит ломать себе голову над этой загадкой. Лучше ляжем спать. Что до меня, то я до смерти хочу спать! Спим, майор?

— Спим, Паганель!

Подкинув топливо в очаг и пожелав друг другу спокойной ночи, все закутались в пончо, и вскоре в хижине раздался многоголосый храп.

Лишь один Гленарван не мог сомкнуть глаз. Мысль его невольно всё время возвращалась к бегущему в неописуемой тревоге стаду. Что заставило животных нестись очертя голову к пропастям Антуко? Никакие дикие звери не могли спугнуть гуанако. На такой высоте их не могло быть, так же как и охотников. Что же послужило причиной этого бегства?

Гленарвана томило предчувствие близкой беды.

Однако блаженное ощущение покоя после столь тяжёлого дня скоро дало другое направление его мыслям, и страхи сменились надеждой. Он представлял себе, как завтра они будут уже в равнинах у подножья Кордильеров. Только там начнутся поиски капитана Гранта, и скоро они увенчаются успехом. Гленарван представлял себе, как они избавляют от мучительного плена капитана Гранта и его товарищей. Самые разнообразные картины одна за другой проносились в его мозгу и исчезали, как только внимание его отвлекалось вспышками искр в очаге; Гленарван смотрел на лица спящих товарищей, на мимолётные тени на стенах казухи. Но вслед за тем дурные предчувствия овладевали им с новой силой. Тогда Гленарван напрягал слух, стараясь уловить доносившиеся из-за двери какие-то странные звуки, неизвестно как возникшие в этих безлюдных и пустынных горах. Вдруг ему послышалось, что в отдалении нарастает какой-то грохот, глухой, грозный, как гром, как подземный гул. Этот шум мог быть только отголоском грозы, разразившейся где-нибудь у подножья гор, в нескольких тысячах футов под ними, но тем не менее Гленарван пожелал удостовериться в этом и вышел из хижины.

Луна взошла над горизонтом. Ни одного облачка не было ни на небе, ни на склонах гор. Сколько Гленарван ни всматривался в темноту, нигде не было никаких признаков грозы. Даже зарницы не сверкали на ясном небе. Только отсветы пламени вулкана плясали на чёрном базальте. В зените блистали тысячи тысяч звёзд. И тем не менее гул слышался совершенно отчётливо. Казалось, он приближается, двигается вдоль хребта Кордильеров.

Гленарван вернулся в хижину ещё более обеспокоенный. Он спрашивал себя, существует ли связь между этим подземным грохотом и бегством стада гуанако? Не был ли этот грохот причиной испуга животных? Он посмотрел на часы. Было два часа ночи. Не видя непосредственной опасности, он не решился будить своих товарищей, спавших мёртвым сном, и сам погрузился в тяжёлое забытьё, которое продолжалось несколько часов.

Оглушительный грохот разбудил Гленарвана. Казалось тысячи повозок с артиллерийскими зарядными ящиками катятся по булыжной мостовой. Вдруг он почувствовал, что пол уходит из-под ног. Хижина закачалась и дала трещину в стене.

— Вставайте! — крикнул он.

Но его спутники и без того проснулись. Да и мудрено было не проснуться! Какая-то страшная сила свалила их в одну кучу и с огромной быстротой увлекала вниз.

Занимавшийся день осветил ужасное зрелище. Очертания гор внезапно изменили форму. Вершины их качались и потом с диким треском куда-то проваливались, словно в раскрытый люк. Целый участок хребта шириной в несколько миль сорвался с места и скользил по направлению к равнине[30].

— Это землетрясение! — крикнул Паганель.

Учёный-географ не ошибался. Это было действительно землетрясение, частое явление в горах Чили, а особенно в том месте, где сейчас находились путешественники. Здесь за четырнадцать лет город Копиапо был разрушен дважды, а город Сант-Яго — четырежды.

Эта часть земной коры прикрывает гигантский очаг подземного огня, а вулканы молодой горной цепи представляют недостаточные клапаны для выпуска паров и газов, скопляющихся под землёй. Следствием этого являются беспрерывные подземные толчки, называемые местным населением «трамблорес».

Между тем оторвавшаяся часть горы, на которой находились и наши семь путешественников, продолжала скользить вниз со скоростью курьерского поезда, то есть пятидесяти миль в час. Ошеломлённые, испуганные люди цеплялись за землю, за мох. Нечего было и думать о бегстве. Подземный гул, дикий грохот обвалов, шум сталкивающихся гранитных и базальтовых масс делали бессмысленной всякую попытку сговориться. Временами почва скользила плавно и мягко, без всяких толчков, но порой начиналась тряска и качка, более сильная, чем на корабле в разгар урагана. Путешественники мчались вниз с головокружительной быстротой, с ужасом наблюдая, как проваливаются во встречные пропасти огромные глыбы земли, как с корнями вырываются с места вековые деревья, как выравниваются все неровности, все складки восточного склона.

Невозможно представить себе силу, развиваемую массой весом во много миллиардов тонн, со всё возрастающей скоростью скользящей по уклону в пятьдесят градусов!

Никто из путешественников не мог определить, сколько времени продолжалось это падение. Никто из них не смел даже подумать, в какой пропасти оно закончится. Задыхающиеся от быстроты скольжения, ослеплённые снежным вихрем, пронизанные резким холодом, теряя временами сознание, они всё-таки продолжали цепляться за землю, повинуясь всемогущему инстинкту самосохранения.

Внезапно страшный толчок оторвал их от скользящего острова. Сила инерции рванула их вперёд, и они покатились по последним уступам склона. Оторвавшаяся часть горы наткнулась на препятствие и сразу остановилась.

В продолжение нескольких минут никто не шевелился. Потом первым, шатаясь, встал на ноги майор. Он протёр глаза, ослеплённые пылью, и осмотрелся. Его спутники лежали вокруг него неподвижные, как будто мёртвые. Майор пересчитал их. Все были тут, кроме одного. Недоставало Роберта Гранта.

Восточный склон Кордильеров представляет собой ряд плоскостей, отлого спускающихся вниз и незаметно переходящих в равнину. Соскользнув до подножья этого склона, оторвавшийся участок горы остановился. Путешественники очутились внезапно в новой стране: густая трава покрывала прерию; великолепные яблони, увешанные золотистыми плодами, образовывали целые леса. Можно было подумать, что путники попали в уголок плодоносной Нормандии, чудом перенесённый в Новый Свет. При всяких других обстоятельствах они были бы безмерно удивлены резким контрастом между бесплодием пустынных снеговых вершин и цветущей прерией, между царившей наверху суровой зимой и здешним жарким летом.

Почва вновь стала неподвижной и устойчивой. Землетрясение прекратилось.

Несомненно, подземные силы продолжали свою разрушительную работу где-нибудь дальше в цепи Кордильеров, всегда испытывающей подземные толчки и колебания почвы, но здесь царил полный покой.

Только что утихшее землетрясение отличалось исключительной силой. Очертания гор стали совершенно неузнаваемыми. Новая панорама вершин, гребней и пиков развёртывалась на фоне голубого неба, и напрасно проводник по пампасам стал бы искать в них привычные опознавательные пункты.

Было восемь часов утра. Гленарван и его спутники благодаря заботам майора мало-помалу приходили в сознание. Они были только оглушены, и больше ничего. Быть может, они были бы даже довольны тем способом передвижения, каким они достигли прерии, если бы по дороге не исчез Роберт Грант.

Все любили этого храброго мальчика — и Паганель, привязавшийся к нему, как к родному, и обычно холодный майор, и особенно Гленарван. Этот последний, узнав об исчезновении Роберта, впал в отчаяние. Он представлял себе несчастного мальчика на дне пропасти, напрасно взывающего о помощи…

— Друзья мои, друзья мои, — повторял Гленарван, едва удерживая слёзы, — нужно искать Роберта, нужно найти его! Мы не можем бросить нашего мальчика! Мы должны осмотреть всё ущелья, все трещины до самого дна! Вы обвяжите меня верёвкой, и я сам осмотрю все пропасти. Вы слышите? Я этого требую! О, если бы он только был жив! Как мы осмелимся без него предстать перед глазами отца?

Спутники Гленарвана слушали его молча. Чувствуя, что он старается отыскать в их взглядах хоть проблеск надежды, они отводили глаза в сторону.

— Вы молчите? — продолжал Гленарван. — Вы не отвечаете мне? Значит, вы ни на что не надеетесь? Ни на что?

Ответом ему снова было тягостное молчание. Затем заговорил Мак-Набс:

— Помнит ли кто-нибудь момент, когда исчез Роберт? — спросил он.

Никто не ответил на этот вопрос.

— Скажите хотя бы, возле кого находился мальчик во время спуска с Кордильеров? — продолжал майор.

— Возле меня, — ответил Вильсон.

— До каких пор он был с вами? Вспомните, Вильсон! Соберитесь с мыслями!

— Вот всё, что я помню, — ответил Вильсон. — Роберт Грант находился рядом со мной ещё за две минуты до того, как внезапный толчок остановил наше падение.

— За две минуты, не больше? Смотрите, Вильсон, представление о времени должно было спутаться у вас, и минуты могли казаться очень долгими. Не ошиблись ли вы?

— Нет… Думаю, что не ошибся… Не больше как за две минуты до толчка я ещё видел Роберта… Я ручаюсь за это…

— Хорошо, — продолжал Мак-Набс. — С какой стороны был Роберт: справа или слева от вас?

— Слева. Я вспоминаю, что полы его пончо хлестали меня по лицу.

— А по отношению к нам где вы были?

— Тоже слева.

— Следовательно, Роберт мог исчезнуть только в этом направлении, — сказал майор, поворачиваясь лицом к горе и показывая направо. — Если принять в расчёт, что от момента его исчезновения до остановки обвалившегося земляного массива прошло всего две минуты, то ясно будет, что розыски следует вести лишь на участке от подножья горы до высоты в две тысячи футов. Поделим этот участок на квадраты и примемся сейчас же за поиски!

Никто не добавил ни одного слова к предложению майора. Шесть человек, поднявшись на склоны горы, энергично принялись обследовать каждый свой квадрат. Они неизменно держались правой границы обвала, исследуя малейшую складку почвы, спускаясь на дно пропастей, полузаваленных обломками горного массива, и вылезали оттуда с окровавленными руками и ногами и изодранной в клочья одеждой. Неоднократно каждый из них рисковал жизнью. Вся эта часть горы, за исключением нескольких недоступных высоких площадок, была тщательнейшим образом исследована. Розыски отняли много часов, но никто и не подумал об отдыхе. Однако все усилия были напрасны. Роберт нашёл в горах не только могилу, но и надгробие в виде какого-нибудь огромного обломка скалы.

Около часа пополудни Гленарван и его спутники, истерзанные и изнеможённые, снова сошлись в долине. Гленарван был в глубоком отчаянии. Он едва мог говорить. Изредка только его побелевшие губы беззвучно шептали:

— Я не уйду отсюда. Не уйду!

Все понимали это упорство и относились к нему с уважением.

— Подождём, — тихо сказал Паганель майору и Тому Аустину. — Отдохнём немного и восстановим свои силы. Так или иначе для продолжения ли поисков, или для продолжения пути, но это необходимо сделать!

— Да, — ответил Мак-Набс, — мы останемся здесь, так хочет Эдуард. Он ещё надеется. На что?..

— Бедняжка Роберт! — сказал Том Аустин.

— Да, бедняжка Роберт! — повторил Паганель, вытирая глаза.

В долине росло множество деревьев. Майор выбрал группу деревьев повыше и под ними разбил временный лагерь. У путешественников оставалось ещё несколько одеял, ружья, немного сушёного мяса и риса. Поблизости протекала речка, в которой они набрали воды для питья, ещё мутной от свалившейся в неё лавины. Мюльреди разжёг костёр из сухих трав и вскипятил для Гленарвана чашку горячего кофе. Но Гленарван отказался пить.

Так прошёл день. Ночь настала тихая и спокойная. Гленарван последовал примеру своих спутников, улёгшихся отдохнуть на свои пончо, но не мог сомкнуть глаз. Среди ночи он снова встал и побрёл на гору. Он забрался очень высоко: часто останавливаясь, он то вслушивался в малейшие шумы, сдерживая биение сердца, то оглашал пустынный склон криками отчаяния.

Всю ночь несчастный Гленарван бродил по горе. Майор и Паганель по очереди сопровождали его, готовые оказать ему помощь на этих скользких спусках, у краёв пропастей, к которым он неосторожно приближался. Но все поиски были напрасны, и на тысячи раз брошенный в воздух зов: «Роберт! Роберт!» — отвечало только эхо…

Занялся день. Майору и Паганелю силой пришлось увести Гленарвана в лагерь. Он был в отчаянии. Кто осмелился бы предложить ему покинуть эту печальную долину?

Однако запасы провизии подошли к концу. Невдалеке от места стоянки должны были находиться аргентинские проводники, о которых говорил катапац. Возвращаться назад было бы теперь труднее, чем идти вперёд, не говоря уже о том, что «Дункану» было назначено свидание в Атлантическом океане. Все эти важные соображения не позволяли надолго задерживаться в долине; в общих интересах было возможно скорее двинуться в путь.

Мак-Набс попробовал отвлечь Гленарвана от горестного раздумья. Он заговорил с ним, но тот как будто не слышал его слов и только качал головой. Но в конце концов слова майора, видимо, дошли до его сознания.

— Пора отправляться? — повторил он.

— Да, пора! — оказал майор.

— Ещё хоть один часок!

— Хорошо, подождём ещё час! — ответил майор.

Когда час прошёл, Гленарван вымолил ещё час отсрочки. Можно было подумать, что это приговорённый к смерти умоляет о продлении жизни. Так дело тянулось примерно до полудня. Наконец Мак-Набс не выдержал и от имени всех товарищей заявил Гленарвану, что дальше откладывать отправление невозможно, так как от этого зависит судьба всего отряда.

— Да, да… — ответил Гленарван. — Идём… идём…

Но, отвечая Мак-Набсу, он не смотрел на него. Взгляд его был устремлён в небо, где виднелась какая-то чёрная точка. Вдруг он поднял руку и замер в этом положении, как будто окаменев.

— Посмотрите! — вскричал он. — Посмотрите туда!

Все взгляды обратились к точке в небе, на которую Гленарван так повелительно указывал. Эта точка быстро росла. То была птица, летевшая на огромной высоте.

— Это кондор, — сказал Паганель.

— Да, кондор, — повторил Гленарван. — Кто знает? Он приближается! Он опускается! Подождём!

На что надеялся Гленарван? Неужели он тронулся в уме? Он сказал: «Кто знает?..»

Птица с каждой секундой приближалась Паганель не ошибся: это действительно был кондор — царь кордильерских пернатых. Сила кондора необычайна. Случается, что он сталкивает быка в пропасть. Он нападает на баранов, жеребят, молодых бычков, пасущихся в прериях, и уносит их в своё гнездо, расположенное на неприступной высоте. Нередко бывает, что он взлетает на высоту в двадцать тысяч футов и оттуда, невидимый даже в лучший бинокль, осматривает местность и намечает себе жертву, великолепно различая с этой высоты самых мелких зверей. Поразительная дальнозоркость кондора остаётся необъяснимой загадкой для естествоиспытателей.

Что увидел кондор на земле? Может быть, труп Роберта Гранта?

— Кто знает?.. — повторял Гленарван, не спуская глаз с кондора.

Огромная птица приближалась, то паря в воздухе, то падая камнем. Вскоре она стала описывать круги на высоте едва пятисот метров над землёй. Теперь можно было отлично разглядеть кондора. Мощные крылья поддерживали его в воздухе почти без движения: большие птицы летают с величественным спокойствием, в то время как насекомые, для того чтобы удержаться в воздухе, должны производить тысячи взмахов крылышками в секунду.

Майор и Вильсон схватились за карабины. Гленарван жестом остановил их. Кондор кружил теперь над неприступной скалой в четверти мили расстояния от склона горы. Он всё ускорял свой полёт, раскрывая и закрывая свой страшный клюв и потряхивая головой.

— Он там! Там! — вскричал Гленарван.

Вдруг неожиданная мысль молнией сверкнула в его мозгу.

— Что, если Роберт жив! — отчаянно вскрикнул он. — Ведь этот кондор… Стреляйте! Стреляйте же!

Но было уже поздно. Кондор скрылся за высоким выступом скалы. Прошла секунда, не больше, но эта секунда длилась целый век для Гленарвана, и огромная птица снова взлетела в воздух, на этот раз медленнее, так как она несла тяжёлый груз. Кондор держал в когтях тело Роберта Гранта[31]. Птица находилась теперь над стоянкой путешественников едва в полутораста футах. Заметив людей, кондор стал чаще бить крыльями, чтобы скрыться со своей тяжёлой ношей.

— Ах! — крикнул Гленарван. — Я предпочитаю, чтобы труп Роберта разбился о скалы, чем достался…

Не закончив фразу, он вырвал из рук Вильсона карабин и вскинул его к плечу, но его рука дрожала и слёзы застилали глаза. Он не мог прицелиться.

— Пустите меня! — сказал майор. И твёрдой рукой он прицелился в хищника, уже взлетевшего на высоту в триста футов.

Но не успел майор спустить курок, как откуда-то из долины донёсся звук выстрела. Кондор, раненный в голову, стал медленно падать. Раскрытые крылья замедляли падение. Кондор не выпустил своей добычи и мягко упал на землю в десяти шагах от берега ручья.

— Роберт! — крикнул Гленарван, устремляясь к месту падения.

Его спутники бегом последовали за ним.

Кондор был мёртв. Тела Роберта не было видно под его распластанными крыльями. Гленарван бросился на колени и, высвободив мальчика из когтей птицы, уложил на траву и прижал ухо к его груди.

Никогда ещё крик радости не был громче того, который испустил Гленарван:

— Он жив! Он дышит!

Мигом с Роберта сорвали платье. Его виски смочили водой. Он сделал движение, открыл глаза и прошептал:

— Это вы, сэр… мой второй отец!

Гленарван не мог отвечать. Волнение душило его. Опустившись на колени рядом с мальчиком, он зарыдал.

Роберту, только что избавившемуся от одной страшной опасности, угрожала другая, не менее страшная, — быть замученным ласками. Как он ни был слаб, но ни один из путешественников не устоял против соблазна прижать его к сердцу. Однако, очевидно, объятия и поцелуи не смертельны для больных, так как мальчик от них не погиб.

После того как прошли первые минуты восторга при виде спасённого, путешественники вспомнили о спасителе. Разумеется, первым подумал о нём майор. Оглянувшись, Мак-Набс увидел шагах в пятидесяти от ручья, у подножья горы, человека очень высокого роста; он стоял неподвижно, как статуя, опираясь на длинноствольное ружьё.

Рост его превышал шесть футов. У него были широкие плечи, на которые ниспадали длинные прямые волосы, стянутые кожаным ремешком. Лоб у него был окрашен в белый цвет, переносица в красный, а веки в чёрный. Он был одет по обычаю пограничных патагонцев в великолепный плащ шелковистой шерстью наружу, с красной оторочкой по краям. Плащ этот был сделан из кожи, снятой с шеи и ног гуанако, и сшит страусовыми жилами. Под плащом виднелась нижняя одежда из лисьего меха, стянутая в талии поясом, к которому был привешен мешочек с красками для лица.

Лицо патагонца было красиво, несмотря на аляповатую раскраску, и обличало недюжинный ум. Он спокойно ждал, приняв позу, исполненную достоинства. Его неподвижная и величественная фигура, живописно стоящая на каменном пьедестале, казалась изваянной из мрамора.

Заметив патагонца, майор указал на него Гленарвану. Тот побежал к спасителю Роберта. Патагонец сделал два шага навстречу. Гленарван схватил его руку и крепко пожал обеими руками.

Во взгляде Гленарвана, в широкой улыбке, осветившей его лицо, было столько благодарности, что патагонец не мог не понять одушевляющих его чувств. Он медленно склонил голову и произнёс несколько слов на неизвестном ни майору, ни Гленарвану языке. Приглядевшись внимательно к чужеземцам, патагонец заговорил на другом языке. Но сказанная им новая фраза была так же непонятна, как и первая. Однако Гленарвану показалось, что в его речи есть что-то, напоминающее испанский язык, на котором он знал несколько общеупотребительных слов.

— Испанский? — спросил он.

Патагонец несколько раз кивнул головой — жест, одинаково обозначающий согласие у всех народов.

— Отлично, — сказал майор, — это по части нашего друга Паганеля. Какое счастье, что ему взбрело на ум изучить испанский язык!

Позвали Паганеля. Он тотчас же прибежал и приветствовал патагонца с чисто французской грацией, которую этот последний едва ли оценил. Учёного-географа ввели в курс событий.

— Превосходно, — сказал он.

И, широко открыв рот, чтобы отчётливее произносить слова, он сказал:

— Vos ois um homem de bem[32].

Туземец внимательно слушал, но ничего не ответил.

— Он не понимает, — сказал географ.

— Может быть, вы неправильно ставите ударения! — предположил майор.

— Это возможно. Проклятый акцент!

И Паганель начал снова свои любезности. Они имели прежний успех.

— Изменим фразу, — оказал он и медленно, учительским тоном, произнёс следующие слова:

— Sem duvida, um Patagâo?[33]

Патагонец оставался нем, как рыба.

— Dozeime![34] — добавил Паганель.

Туземец молчал.

— Vos compriendeis?[35] — закричал Паганель так громко, что у него чуть не лопнули голосовые связки.

Было совершенно очевидно, что индеец ничего не понимает, так как он ответил, наконец, по-испански:

— Вы славный парень.

— Без сомнения, вы патагонец?

— Отвечайте!

— Вы понимаете?

— No comprendo[36].

Пришла очередь Паганелю удивиться: он с раздражением стал передвигать очки с глаз на лоб и обратно.

— Пусть меня повесят, — сказал он, — если я понимаю хоть слово на этом проклятом наречии! Это арауканский язык, я уверен!

И он обернулся к патагонцу.

— Испанский? — повторил он.

— Si, si,[37] — ответил патагонец.

Удивлению Паганеля не было границ.

Майор и Гленарван искоса поглядывали на него.

— Я боюсь, мой учёный друг, — оказал майор, и улыбка скользнула по его губам, — что вы снова стали жертвой своей рассеянности.

— Что? — удивлённо переспросил географ.

— Да, совершенно очевидно, что патагонец говорит по-испански.

— Он?

— Разумеется! Может быть, вы, по рассеянности, изучили другой язык…

Мак-Набс не окончил. Возмущённое «о!» учёного, сопровождаемое негодующим пожатием плеч, заставило его замолчать.

— Майор, вы слишком далеко заходите в своих шутках, — сухо сказал Паганель.

— Но ведь он вас не понимает! — ответил Мак-Набс.

— Должно быть, этот туземец сам плохо говорит по-испански, — нетерпеливо возразил географ.

— Вы не понимаете его, и поэтому вам кажется, что он плохо говорит, — спокойно возразил майор.

— Мак-Набс, — вмешался в их спор Гленарван, — ваше предположение невероятно. Как бы ни был рассеян наш друг Паганель, не может всё-таки быть, чтобы он изучил один язык вместо другого!

— Тогда, милый Эдуард, или лучше вы, Паганель, объясните мне, что здесь происходит?

— Я ничего не собираюсь объяснять, — ответил Паганель. — Сейчас я вам покажу книгу, по которой я ежедневно изучал испанский язык. Взгляните на неё, и вы увидите, ошибся ли я!

Сказав это, Паганель принялся рыться в своих бесчисленных карманах. После нескольких минут усиленных поисков он вытащил потрёпанный том и с торжествующим видом протянул его майору.

Майор взял книгу и принялся рассматривать её.

— Что это за произведение? — спросил он.

— Это «Лузиада», — ответил Паганель, — знаменитая эпопея, которая…

— «Лузиада»?! — вскричал Гленарван.

— Да, друг мой, ни более ни менее, как «Лузиада» великого Камоэнса!

— Камоэнса? — повторил Гленарван. — Но, мой бедный друг, Камоэнс — португалец, и значит, именно португальский язык вы так старательно изучали в течение шести недель!

— Камоэнс! «Лузиада»! Португалец!

Паганель не мог произнести более ни одного слова. Глаза его беспокойно перебегали с предмета на предмет. Вокруг него раздавались взрывы весёлого хохота, так как все путешественники были уже здесь и окружили географа.

Патагонец за всё это время не моргнул и глазом. Он спокойно ожидал объяснения этой совершенно не понятной ему сцены.

— Ах, жалкий безумец! — вскричал, наконец, Паганель. — Значит, это верно? Это не шутка? И это сделал я! Я! Но ведь это какое-то чудовищное недоразумение! Ах, друзья мои, друзья мои, ехать в Индию и очутиться в Чили, изучать испанский язык и выучить португальский!.. Это уж слишком. И если так будет продолжаться, то в один прекрасный день я выброшусь через окно вместо того, чтобы бросить туда свою сигару!..

Слушая, как Паганель сетует на свою неудачу, наблюдая его забавное разочарование, нельзя было оставаться серьёзным. Впрочем, он первый подал пример веселью.

— Смейтесь, друзья мои, смейтесь от всего сердца, — говорил он. — Я сам больше всех смеюсь над собой!

И он разразился раскатистым хохотом.

— Таким образом, мы всё же остались без переводчика, — прервал, наконец, общее веселье майор.

— Не огорчайтесь, — ответил Паганель. — Испанский и португальский языки действительно очень похожи между собой, если я мог так ошибиться. Но это же сходство поможет нам исправить мою ошибку. И я сейчас поблагодарю этого славного патагонца на том языке, которым он так отлично владеет.

Паганель был прав, так как через несколько минут он уже мог обменяться с туземцем несколькими словами. Он узнал даже, что патагонца звали Талькав, что значит по-араукански «гром». Имя это он, очевидно, получил за ловкость в обращении с огнестрельным оружием.

Выяснилось, что патагонец был профессиональным проводником по пампасам. Это чрезвычайно обрадовало Гленарвана и было сочтено за отличное предзнаменование. Все решили, что теперь благоприятный исход экспедиции не подлежит сомнению. Никто больше не сомневался в том, что капитан Грант будет найден.

Путешественники и патагонец вернулись к Роберту. Мальчик улыбнулся туземцу, и тот положил ему руку на голову. Он осмотрел Роберта и ощупал его конечности. Потом, улыбаясь, пошёл к берегу реки, собрал там несколько пучков дикого сельдерея и натёр им тело больного. После массажа, проделанного с необычайным искусством, Роберт почувствовал, что силы возвращаются к нему. Ясно было, что несколько часов покоя полностью восстановят их. Поэтому было решено провести сутки, не трогаясь с места. Оставалось ещё решить два очень важных вопроса: о пище и о транспорте. Ни того, ни другого у путешественников не было. К счастью, Талькав был с ними. Проводник взялся достать всё, чего не хватало маленькому отряду. Он предложил Гленарвану пойти в тольдерию индейцев, находящуюся всего в четырёх милях расстояния, где можно будет найти всё необходимое для экспедиции. Паганель кое-как перевёл это предложение патагонца, и оно было с восторгом принято.

Гленарван и географ, простившись с товарищами, пошли в сопровождении патагонца вверх по течению реки. Часа полтора они шли быстрым шагом, едва поспевая за великаном Талькавом.

Весь этот предгорный район был необычайно красив и плодороден. Тучные пастбища сменялись одно другим; они могли без труда прокормить сотни тысяч жвачных животных. Серебристые пруды, соединённые между собой сетью ручейков, питали сочную зелень равнин. Лебеди с чёрными шеями и головами весело резвились на спокойной поверхности вод. Птичий мирок был блестящ и разнообразен по составу. Изаки — горлицы с серовато-белым оперением, жёлтые кардиналы порхали с ветки на ветку, как живые цветы; голуби-путешественники пролетали над самой землёй; воробьи — чинголосы, хильгеросы, иманхитасы оглашали воздух звонкими криками.

Паганель не уставал восхищаться всем виденным. Бесчисленные вопросы так и сыпались из его уст, к величайшему удивлению патагонца, находившего всё это весьма обыкновенным: и птиц в воздухе, и лебедей в прудах, и яркую зелень в лугах. Учёный нисколько не жалел, что принял участие в прогулке, и не жаловался на её продолжительность. Ему казалось, что они только что вышли, когда невдалеке уже показалось индейское становище.

Тольдерия находилась в глубине долины, расположенной у подножья Кордильеров. Там в хижинах, сплетённых из ветвей, жили человек тридцать туземцев-кочевников. Они пасли коров, баранов, быков и лошадей, переходя с пастбища на пастбище, и всегда находили готовый стол для своих стад.

Андо-перуанцы — помесь арауканской, пэхуэнской и аукасской рас. Это люди среднего роста, с телом оливкового цвета, низким лбом, почти круглым лицом, тонкими губами и выдающимися скулами; в их чертах есть что-то женственное. Гленарвана интересовали не столько они сами, сколько их стада. У них были лошади и быки — всё, что только было нужно Гленарвану.

Талькав взял на себя торговые переговоры. Они недолго тянулись. В обмен на семь маленьких аргентинских лошадей с полной сбруей, сотню фунтов сушёного мяса, несколько мер риса и кожаные мехи для воды индейцы соглашались взять, вместо вина и рома, которые они вначале потребовали, двадцать унций золота. Ценность его была им хорошо известна.

Гленарван хотел купить восьмую лошадь для патагонца, но Талькав жестами дал понять, что она ему не нужна.

Торт был окончен. Гленарван простился со своими «поставщиками», как их называл Паганель, и меньше чем в полчаса друзья вернулись в лагерь. Их прибытие было встречено восторженными криками, — по правде сказать, относившимися более к съестным припасам и лошадям, чем к самим людям. Все принялись за еду с большим аппетитом, Роберт тоже поел немного. Силы почти полностью вернулись к нему.

Весь остаток дня был посвящён отдыху. Говорили понемногу обо всём: вспоминали дорогих отсутствующих, «Дункан», капитана Джона Мангльса, его храбрый экипаж и Гарри Гранта, который, быть может, находился недалеко.

Паганель ни на минуту не покидал индейца. Он сделался тенью Талькава. Учёный-географ не помнил себя от радости, что видит настоящего патагонца, рядом с которым он сам казался карликом. Он осыпал спокойного индейца испанскими фразами, и тот терпеливо выслушивал их. На этот раз географ учился без книг. Слышно было, как он произносит звучные слова, изо всех сил напрягая голосовые связки, язык и челюсти.

— Если я не усвою испанский акцент, — говорил он майору, — вы должны быть ко мне снисходительны. Кто бы мог подумать, что в один прекрасный день я буду учиться испанскому языку у патагонца!

На другой день, 22 октября, в восемь часов утра Талькав дал сигнал к отправлению. Аргентинская равнина между двадцать вторым и сорок вторым градусами широты имеет уклон с запада на восток; путешественникам предстояло, таким образом, проехать по отлогому спуску до самого моря.

Когда патагонец отказался от лошади, Гленарван решил, что он предпочитает идти пешком, как некоторые другие проводники. Но Гленарван ошибся.

В момент отъезда Талькав вдруг засвистал особым образом. Сейчас же из ближайшей рощи выбежал на зов хозяина великолепный конь караковой масти. Блестящая шерсть, тонкая подвижная морда, раздувающиеся ноздри, густая грива, широкая грудь и длинные бабки — всё это говорило, что лошадь была горячей, смелой, быстрой и выносливой.

Майор, знаток лошадей, искренне восхищался этим образчиком чистокровной пампасской породы. Он находил в ней некоторое сходство с английским «гунтером». Прекрасное животное называлось «Таука», что значит «птица» на патагонском языке, и надо сказать, что лошадь как нельзя больше заслуживала такое название.

Как только Талькав вскочил в седло, Таука взвилась на дыбы. Лошадь и всадник представляли собой очень красивое зрелище. К седлу патагонца были прикреплены два орудия охоты, употребляемые обычно в аргентинских равнинах: болас и лассо. Болас состоит из трёх небольших шаров, соединённых между собой кожаными ремнями. Индеец бросает их с расстояния в сто шагов с такой меткостью, что шары спутываются вокруг ног и валят на землю преследуемого врага или животное. В руках патагонца — это страшное оружие, и он пользуется им с удивительной ловкостью.

Лассо — это верёвка футов в тридцать длиною, сплетённая из двух крепких ремней и заканчивающаяся петлёй, скользящей сквозь железное кольцо. Эту петлю забрасывают правой рукой, тогда как левая держит самое лассо, конец которого крепко привязан к седлу.

Длинный карабин, повешенный через плечо, дополнял вооружение патагонца.

Талькав, не замечая восхищения, вызванного его грацией, непринуждённой и гордой осанкой, стал во главе отряда, и путешественники тронулись в путь. Они ехали то вскачь, то шагом, — очевидно, рысь была несвойственна аргентинским лошадям.

Роберт отлично держался в седле и доказал Гленарвану своё умение ездить верхом.

У самого подножья Кордильеров начинаются пампасы. Их можно разделить на три части. Первая — ближайшая к хребту — тянется миль на двести пятьдесят. Эта часть покрыта невысокими деревьями и кустарником. Вторая — шириной в четыреста пятьдесят миль — заросла изумительно густой травой. Она кончается в ста восьмидесяти милях от Буэнос-Айреса. Отсюда до самого океана путешественник ступает по бескрайней поросли люцерны и чертополоха. Это третья часть пампасов.

Выйдя из ущелий Кордильеров, отряд Гленарвана наткнулся прежде всего на большое количество песчаных дюн, называемых в Патагонии «меданос». Дюны, если корни растений не укрепляют их, представляют собой настоящие песчаные волны, перекатывающиеся с места на место при каждом порыве ветра. Песок их необычайно тонок, и ветер легко поднимает его в воздух целыми тучами, образуя иногда даже настоящие смерчи, взлетающие на большую высоту.

Зрелище это одновременно и радовало глаз и было неприятным. Было интересно наблюдать, как смерчи мчатся по равнине, налетая один на другой, рассыпаясь в прах и тотчас же снова поднимаясь; неприятность заключалась в том, что от бесчисленных меданос в воздухе висела мельчайшая песчаная пыль, набивавшаяся в глаза и в рот, как бы плотно их ни прикрывали.

Всё время, пока дул северный ветер, то есть большую часть дня, путешественники наблюдали этот феномен. Тем не менее отряд продолжал свой путь не останавливаясь, и к шести часам вечера Кордильеры, отделённые расстоянием в сорок миль, казались уже чёрной полоской на горизонте, еле видимой сквозь дымку тумана.

Путешественники были утомлены этим длинным переходом. Они с радостью встретили час отдыха. Привал был сделан на берегу реки Неуквем, порожистой, с мутной водой, стремительно несущейся между высокими красными берегами. Неуквем, называемая некоторыми географами Рамид и Комоэ, вытекает из озёр, известных только индейцам, и не исследована ещё географами.

Этой ночью и в продолжение следующего дня не случилось ничего, достойного упоминания. Отряд быстро продвигался вперёд. Путешествие было приятным и лёгким благодаря хорошей дороге и нежаркой погоде. Вечером юго-западный горизонт затянула гряда облаков. Это был верный предвестник перемены погоды. Патагонец указал географу пальцем на западную часть неба и что-то сказал по-испански.

— Хорошо, я понял! — ответил ему Паганель и, обращаясь к своим спутникам, оказал: — Погода меняется к худшему. Нам предстоит познакомиться с памперо.

И он объяснил, что памперо — частое явление в аргентинских равнинах. Это чрезвычайно сухой и сильный юго-западный ветер.

Талькав был прав. Ночью с большой силой подул памперо, причиняя немалые страдания людям, которые располагали для защиты от него только своими пончо. Лошади легли на землю, и путешественники растянулись рядом с ними, сбившись в тесную кучу.

Гланарван высказал опасение, что ураган задержит их, но Паганель, посмотрев на барометр, успокоил его.

— Обычно, — сказал он, — памперо поднимает бурю, длящуюся дня три. В таких случаях ртуть в барометре падает очень низко. Но когда барометр поднимается, как сейчас, ураган быстро проходит. Успокойтесь, друг мой, мы отделаемся только несколькими яростными шквалами, если можно так выразиться о сухопутном ветре, и к восходу солнца небо будет прозрачным и безоблачным.

— Вы вещаете, как книга, Паганель, — заметил Гленарван.

— Я и есть книга, и вы можете, когда вам будет угодно, перелистывать меня.

«Книга» не ошиблась. Около часа пополуночи ветер утих так же внезапно, как и налетел, и путешественники могли спокойно уснуть. На следующее утро все встали отдохнувшими и свежими, особенно Паганель, хрустевший суставами и потягивавшийся, как резвый щенок.

Этот день был двадцать четвёртым днём октября и десятым с момента отъезда из Талькагуано. Примерно сто пятьдесят километров отделяли ещё путешественников от того места, где Рио-Колорадо пересекается тридцать седьмой параллелью. Иначе говоря, они находились в трёх днях пути от этого места.

Во время путешествия Гленарван нетерпеливо ожидал встречи с туземцами. Он хотел расспросить их о капитане Гранте. Переводчиком мог служить патагонец, с которым, кстати сказать, Паганель уже давно свободно объяснялся. Но отряд двигался теперь по местности, редко посещаемой индейцами, так как проезжие дороги, ведущие из Аргентинской республики к Кордильерам, лежат значительно севернее. Поэтому путешественники не встретили до сих пор ни кочевых племён, ни оседлых, управляемых кациками. Когда они замечали на горизонте одинокого всадника, тот быстро исчезал из виду, очевидно нисколько не стремясь встретиться с незнакомцами. Отряд должен был казаться подозрительным каждому, кто решил в одиночестве забраться в эту глушь: бандита должен был вспугнуть вид восьми хорошо вооружённых людей; честный путешественник вправе был заподозрить в них бандитов. Вследствие этого Гленарван ни разу не имел случая расспросить ни мирных туземцев, ни разбойников. Он начал уже мечтать хотя бы о встрече с бандой рестеадоров[38], даже в том случае, если бы разговор с ними пришлось начать с обмена пулями. Но скоро одно происшествие, неожиданно подтвердившее правильность истолкования документов, утешило Гленарвана. Он больше уже не жалел о невозможности навести справки о капитане Гранте у встречных путников.

Несколько раз уже отряд пересекал тропы, проложенные в пампасах, в том числе дорогу из Кармена в Мендосу, усеянную костями домашних животных, павших во время перегона.

До сих пор Талькав не сделал ни одного замечания по поводу этого строжайшим образом соблюдаемого маршрута, хотя он, несомненно, понял уже, что отряд не ищет ни больших дорог в пампасах, ни сёл, ни городов Аргентины. Каждое утро отряд трогался по направлению к восходящему солнцу, ехал целый день, ни на шаг не уклоняясь в сторону, и вечером останавливался на ночлег, имея прямо за своей спиной заходящее солнце. В качестве проводника Талькав должен был удивляться, что не он вёл отряд, а отряд вёл его. Но если он и удивлялся, то ничем не выдавал этого, со сдержанностью, свойственной индейцам. Когда отряд проходил мимо просёлочных дорог, он не делал никаких замечаний. Но в этот день, видя, что его спутники собираются пересечь также и большую дорогу, он остановил своего коня и повернулся к Паганелю.

— Дорога к Кармен, — сказал он.

— Верно, мой храбрый патагонец, — ответил географ, — это дорога из Мендосы в Кармен.

— Мы не поедем по ней? — спросил Талькав.

— Нет, — подтвердил Паганель.

— Куда же мы едем?

— Прямо на восток.

— Это значит никуда не ехать.

— Как знать!

Талькав замолчал и с нескрываемым изумлением посмотрел на учёного. Ему ни на минуту не пришло в голову, что Паганель шутит. Всегда серьёзные, индейцы не понимают шуток.

— Значит, вы едете не в Кармен? — переспросил он.

— Нет, не в Кармен, — ответил Паганель.

— И не в Мендосу?

— И не в Мендосу.

В этот момент к ним подъехал Гленарван. Он спросил географа, что говорит Талькав и почему он остановился.

— Он спрашивал меня, куда мы едем: в Кармен или в Мендосу, — ответил Паганель, — и очень удивился, получив отрицательный ответ на оба свои вопроса.

— В самом деле, наш маршрут ему должен казаться странным, — сказал Гленарван.

— Он говорит, что мы «никуда не едем».

— Окажите, Паганель, в состоянии ли вы объяснить ему цель нашей экспедиции и почему мы едем всё время на восток?

— Это будет чрезвычайно трудно, — сказал Паганель, — потому что индейцы ничего не понимают в градусах широты и долготы, а история с документом покажется Талькаву совершенно фантастической.

— Интересно знать, — спросил майор, — чего не поймёт Талькав: рассказа или рассказчика?

— Ах, Мак-Набс, — возразил Паганель, — вы до сих пор не верите в мой испанский язык!

— Что же, попробуйте, дорогой друг!

— Попробую.

Паганель снова подъехал к патагонцу и заговорил с ним, часто останавливаясь из-за нехватки слов, из-за трудности объяснить отвлечённые понятия дикарю, привыкшему только к конкретным представлениям и образам.

Любопытно было смотреть в это время на учёного. Он жестикулировал, возвышал голос иногда до крика, ёрзал в седле, гримасничал. Крупные капли пота стекали по его лбу. Когда язык оказывался бессильным, он пускал в ход руки. Наконец, соскочив с седла на землю, он начертил на песке географическую карту с перекрещивающейся сеткой меридианов и параллелей, где были обозначены оба океана и проведена линией дорога в Кармен. Никогда ещё ни один учитель не был в таком затруднении. Талькав ни словом не прерывал учёного и следил за ним неотрывно, но нельзя было угадать, понял ли он хоть что-нибудь из его слов. Урок географии продолжался около получаса. Наконец Паганель умолк, вытер пот с совершенно мокрого лица и поднял глаза на пата-гонца.

— Понял он? — спросил Гленарван.

— Сейчас узнаю, — ответил Паганель. — Но если он не понял, я бессилен!..

Талькав был неподвижен. Он молчал. Он не сводил глаз с чертежа на песке, постепенно стирающегося ветром.

— Ну, что же? — спросил его Паганель.

Талькав как будто не расслышал вопроса. Паганелю уже чудилась ироническая улыбка на устах майора. Желая спасти своё достоинство, он начал было с новой энергией повторять свой урок географии, но патагонец жестом остановил его.

— Вы ищете пленника? — спросил он.

— Да, — ответил Паганель.

— И как раз на линии, лежащей между восходом и заходом солнца? — продолжал Талькав.

— Да, да! Именно так!

— В таком случае, идём на восток, если понадобится — до самого солнца! — просто закончил Талькав.

Торжествующий Паганель поспешил перевести ответ индейца своим спутникам.

— Какое умное племя! — воскликнул он. — Из двадцати моих соотечественников-крестьян девятнадцать ни черта не поняли бы в моих объяснениях!

Гленарван попросил Паганеля узнать у Талькава, не слыхал ли он о европейцах, попавших в плен к какому-нибудь из индейских племён.

Паганель перевёл вопрос и умолк, ожидая ответа.

— Как будто слыхал, — ответил Талькав после некоторого размышления.

Не успел Паганель перевести своим спутникам этот ответ, как все они тесным кольцом окружили патагонца. Они засыпали его вопросами, забывая, что он не понимает их языка.

Взволнованный Паганель, с трудом подбирая слова, продолжал допрашивать Талькава. Все взоры были прикованы к лицу индейца, стремясь прочесть на нём ответы раньше, чем слова сходили с его уст.

Паганель переводил на английский язык речь Талькава слово за словом.

— Кто этот пленник? — спросил Паганель.

— Это чужестранец, — ответил Талькав, — европеец.

— Вы видели его?

— Нет, но о нём говорили многие. Это храбрец! У него сердце быка.

— Сердце быка! Какой замечательный образ! Вы поняли, друзья мои, это значит — мужественный человек!

— Это мой отец! — воскликнул Роберт Грант. И, обращаясь к Паганелю, он спросил:

— Как сказать по-испански: «Это мой отец»?

— Es mio padre, — ответил географ.

Роберт, схватив Талькава за руку, взволнованно сказал ему:

— Es mio padre!

— Suvo padre?[39] — спросил патагонец.

Он обнял мальчика, снял его с седла и посмотрел ему в глаза с явной симпатией.

По умному лицу патагонца пробежала тень волнения.

Но Паганель ещё не кончил допроса. Где находится этот пленник? Что он делает? Когда Талькав в последний раз слышал о нём?

Все эти вопросы он выпалил сразу.

Ответы не заставили себя ждать. Патагонец сообщил, что европеец был пленником кочевого племени, странствующего по пампасам между Рио-Колорадо и Рио-Негро.

— Где же он был в последнее время?

— У кацика Кальфукура, — ответил Талькав.

— Это на дороге, по которой мы едем?

— Да.

— Кто этот кацик?

— Вождь индейцев-поюхов, человек с двумя языками и двумя сердцами.

— Это значит двоедушный и фальшивый человек, — пояснил Паганель, переводя своим спутникам образную речь патагонца. — Можно ли спасти нашего друга? — продолжал он.

— Возможно, — ответил Талькав, — если он по-прежнему в тех же руках.

— Когда вы о нём последний раз слышали?

— Уже давно. С тех пор солнце дважды приносило лето пампасам.

Радости Гленарвана не было предела. Совпадение этого срока с датой, которой были помечены документы, было полное. Оставалось выяснить ещё одно обстоятельство. Паганель поспешил задать Талькаву последний вопрос:

— Вы говорите только об одном пленнике. Разве их не трое?

— Не слыхал, — ответил Талькав.

— И вы ничего не знаете, что с пленником сейчас?

— Ничего.

Этими словами закончили разговор. Легко было допустить, что трёх пленников разлучили с самого начала. Из слов патагонца было ясно, что один европеец, во всяком случае, находился в плену у индейцев. Время его пленения, место, где он находился, — всё, включая и образное определение патагонцем его храбрости, несомненно, относилось к капитану Гранту.

На следующий день, 25 октября, путешественники с новой энергией продолжали свои путь на восток. Они ехали в этот день по однообразному песчаному участку прерии, получившему у туземцев название «травезиас». Глинистая почва, выветрившись, представляла идеально гладкую поверхность, без единой складки, без единой рытвины, если не считать искусственных прудов, вырытых индейцами. Через большие промежутки времени путники проезжали мимо невысоких лесов, тёмная зелень которых местами была прорезана группами белых рожковых деревьев; стручки этих деревьев содержат вкусную и освежающую сладковатую мякоть. Изредка встречались также маленькие рощи фисташковых деревьев — ханаров и хвойных деревьев.

День 26 октября был очень утомительным. В этот день отряд должен был достигнуть реки Колорадо. Лошади, беспрерывно пришпориваемые всадниками, не бежали, а летели, и к вечеру отряд достиг этой красивейшей реки пампасов.

Индейское название Колорадо — «Кобу-Лебу» — означает в переводе «большая река». Пройдя длинный путь по пампасам, Колорадо впадает в Атлантический океан. Там, у её устья, с рекой происходит странное, до сих пор не исследованное учёными явление: вблизи океана количество воды в реке не увеличивается, как это бывает у всех рек, а наоборот, уменьшается, то ли вследствие просачивания в почву, то ли вследствие испарения.

Паганель первым долгом искупался в глинистых водах Колорадо. Его очень удивила глубина реки, но вспомнив, что недавно происходило весеннее таяние снегов, учёный перестал изумляться. Половодье настолько расширило реку, что переправа через неё вброд оказалась невозможной. К счастью, невдалеке виднелся плетёный мост, сделанный, по-видимому, индейцами. Воспользовавшись этим мостом, маленький отряд тотчас же переправился на левый берег реки и там разбил лагерь.

Прежде чем лечь спать, Паганель точно установил географические координаты реки и отметил их на карте с особой тщательностью. Этим он вознаградил себя за то, что Яру-Дзангбо-Чу продолжала стекать с гор Тибета не исследованной.

Следующие два дня, 27 и 28 октября, прошли без всяких происшествий. То же однообразие пейзажа, та же бесплодная почва. Однако постепенно земля становилась всё более влажной. Отряду приходилось теперь перебираться через канадас — болотистые низины, и эстерос — непросыхающие лагуны, поросшие водяными растениями.

Вечером путешественники разбили лагерь у большого озера с очень солёной водой — Уре-Ланквем, «горького озера» индейцев, на берегу которого в 1862 году аргентинские карательные отряды творили кровавую расправу над повстанцами.

Аргентинские пампасы тянутся от тридцать четвёртого до сорокового градуса южной широты. Слово «пампасы» арауканского происхождения и означает «степь, поросшая травой». Название очень подходит к местности. Древовидные мимозы западной части пампасов и густой травяной покров восточной придают им своеобразный вид. Растительность пускает корни в слой почвы, лежащей на глинисто-песчаной красноватой или жёлтой подпочве. Геолог сделал бы немало открытий, исследовав эти отложения третичного периода[40]. В них покоится бессчётное количество костей первобытных животных и людей. Индейцы утверждают, что эти кости принадлежат людям из вымершего великого племени тату. В подпочву, таким образом, зарыта история первых времён существования пампасов.

Американские пампасы — такая же географически обособленная область, как саванны Страны великих озёр или сибирская тайга. Климат их континентальный, с сильными жарами летом и морозами зимой, и амплитуда колебаний температуры в пампасах несравненно больше, чем в провинции Буэнос-Айрес.

Паганель объяснил это тем, что в приморских странах океан летом поглощает тепло, а зимой медленно отдаёт его земле. — Отсюда, — добавил он, — вывод, что температура воздуха на островах колеблется меньше, чем вдали от моря: там не жарко летом, но зато нет и зимних холодов. В силу этого и климат западной части пампасов не отличается той умеренностью, какая свойственна восточной части, граничащей с океаном. В западной части бывают сильные морозы, большие жары, резкие скачки температуры. Осенью, то есть в апреле и в мае, там идут частые проливные дожди. Но в это время года погода обычно стоит сухая и жаркая.

Путешественники тронулись в дальнейший путь на рассвете. Почва стала твёрдой, песков больше не было, а следовательно, исчезли и меданосы и тучи висящей в воздухе пыли. Лошади бодро бежали среди зарослей пая-брава — высокой травы, растущей преимущественно в пампасах, в которой индейцы находят убежище во время гроз. Время от времени, но чем дальше, тем реже, экспедиция встречала водоёмы, вокруг которых росли ивы. Тут лошади утоляли жажду.

Талькав ехал впереди, прямо через кусты. Он вспугивал змей-холинас, укус которых убивает быка меньше чем в час. Ловкая Таука перепрыгивала через кусты и помогала своему хозяину прокладывать дорогу.

Облик прерии не менялся — на сотни миль кругом не было ни одного камешка. Нигде в мире нельзя найти пейзажа, более однообразного, монотонного и скучного. Нужно было быть учёным-энтузиастом, как Паганель, чтобы любоваться такой дорогой. Что его тут радовало? Он и сам не мог бы ответить на этот вопрос. Может быть, куст; может быть, просто пучок травы. Но учёный от всего приходил в восторг и всюду находил темы для лекций, поучая Роберта, всегда охотно слушавшего его.

Весь день 29 октября путешественники ехали по бесконечной и однообразной равнине. Около двух часов пополудни они заметили на земле кости каких-то животных. Это были останки огромного стада быков.

Однако побелевшие кости не были разбросаны кучками на небольших расстояниях, как это бывает, когда изнеможенные долгим переходом животные гибнут в пути одно за другим. Никто из путешественников не мог объяснить, почему кости здесь были собраны в одном месте. Это было загадкой даже для Паганеля. Он обратился за объяснением к Талькаву, и тот не замедлил удовлетворить его любопытство.

Восклицания удивлённого учёного, в которых звучало недоумение, и уверенный тон патагонца заинтересовали всех присутствующих.

— Что же это такое? — спросили они.

— Молния, — ответил географ.

— Как! Молния способна произвести подобное опустошение? Уничтожить стадо в пятьсот голов?

— Талькав утверждает это, и он не ошибается. Я сам знал, впрочем, что грозы в пампасах ужасны. Надеюсь, что нам не придётся испытать на себе их разрушительную силу.

— Очень жарко, — сказал Вильсон.

— Термометр, — ответил Паганель, — показывает тридцать градусов в тени.

— Это меня не удивляет, — отозвался Гленарван. — Я чувствую себя так, словно по мне пробегает электрический ток. Будем надеяться, что эта жара недолго продержится.

— К сожалению, — сказал Паганель, — нам нечего рассчитывать на перемену погоды. На горизонте — ни облачка.

— Тем хуже, — ответил Гленарван. — Наши лошади очень устали от жары. Тебе не слишком жарко, мой мальчик? — обратился он к Роберту.

— Нет, сэр, — ответил мальчуган. — Я люблю жару.

— Особенно зимой, — здраво рассудил майор, пуская в небо клуб дыма от сигары.

Вечером отряд остановился у покинутого ранчо, сплетённого из ветвей, обмазанных глиной, и сверху покрытого соломой. Хижина была окружена изгородью из полусгнивших кольев, ещё годной, однако, для того, чтобы защищать ночью лошадей от нападения лисиц. Лисицы, конечно, не могут причинить вреда самим лошадям, но хитрые животные перегрызают поводья, и лошади пользуются этим, чтобы вырваться на свободу.

В нескольких шагах от ранчо была вырыта яма, служившая, очевидно, очагом. На дне её лежала кучка холодного пепла. Внутри хижины путешественники нашли скамью, ложе из бычьей кожи, чугунок, вертел и маленький котелок для кипячения мате.

Мате — очень распространённый напиток в Южной Америке. Он заменяет индейцам чай. Мате приготовляют из настоя сушёных трав и пьют через соломинку, как прохладительные напитки.

По просьбе Паганеля Талькав приготовил несколько чашек мате, и путешественники закончили им свой обычный ужин.

На другой день, 30 октября, солнце встало как бы в пламенном тумане; оно посылало на землю потоки горячих лучей. Жара в этот день была нестерпимой, и, к несчастью, на равнине негде, было укрыться от неё. Тем не менее отряд отважно продолжал свой путь на восток. По дороге путешественникам часто попадались на глаза огромные стада; животные в изнеможении валялись на траве, не имея сил пастись из-за страшной жары. При стадах не было ни сторожей, ни пастухов. Рогатый окот пампасов обладает весьма кротким нравом и, в отличие от своих европейских родичей, не приходит в ярость при виде какой-нибудь красной тряпки.

В середине дня вид пампасов стал несколько изменяться. Это не могло ускользнуть от глаз путешественников, утомлённых однообразием пустынной степи. Злаки стали попадаться реже. Они уступили место сорнякам и гигантскому чертополоху высотой в девять футов, способному осчастливить всех ослов земного шара. Здесь и там на иссушенной почве росли невзрачные ханары и другие сорные растения. До этих мест глинистая почва ещё хранила немного влаги, питавшей растительный покров прерии, но здесь на каждом шагу стали попадаться плешины иссушенной, тощей, бедной соками земли, неспособной родить ничего, кроме сорняков. То были признаки засухи. Талькав обратил на них внимание путешественников.

— Я не огорчён этой переменой, — признался Том Аустин. — Трава, кругом трава, — это в конце концов стало меня раздражать.

— Да, но кругом трава — значит, кругом вода! — ответил майор.

— О, в воде у нас нет недостатка — полные мехи! — возразил ему Вильсон. — Кроме того, мы, вероятно, встретим ещё немало рек на своём пути.

Если бы Паганель слышал его слова, он не преминул бы оказать, что между Рио-Колорадо и сьеррами Аргентинской провинции протекает очень мало рек. Но в эту минуту он объяснял Гленарвану причины одного явления, на которое тот обратил внимание.

Уже несколько времени в воздухе слышался как будто запах гари. Однако на горизонте не было видно огня, и ни один клуб дыма не выдавал отдалённого пожара. Трудно поэтому было придумать естественное объяснение этому феномену. Но вскоре запах гари стал таким сильным, что он встревожил и остальных путешественников, исключая Талькава и Паганеля.

Географ, который знал всё на свете, так объяснил своим спутникам это явление.

— Мы чувствуем запах гари, но не видим огня, — оказал он. — Но дыма без огня не бывает, и эта пословица в Америке не менее правдива, чем в Европе. Следовательно, где-то что-то горит. Пампасы представляют собой настолько гладкую равнину, что ничто в них не задерживает воздушных потоков. Поэтому в них часто можно почувствовать запах горящей травы, находясь на расстоянии семидесяти — семидесяти пяти миль от пожара.

— Семидесяти пяти миль? — недоверчивым тоном переспросил майор.

— Совершенно верно, — ответил Паганель. — Надо только добавить, что степные пожары здесь часто охватывают огромные пространства.

— А почему возникают эти пожары? — спросил Роберт.

— Иногда причиной — молния, когда трава высушена жарой. Иногда виновники пожара — индейцы.

— Зачем они это делают?

— Они утверждают, — не знаю, насколько основательно это утверждение, — что после пожаров злаки лучше всходят. Очевидно, это объясняется тем, что зола удобряет землю. Лично я предполагаю, что они поджигают траву, чтобы уничтожить миллиарды паразитов, страшно истощающих их-стада.

— Но ведь этот способ может стоить жизни тем животным, которые будут захвачены пожаром в прериях?

— Да, бывает, что сгорают целые стада. Но что значит одно стадо при таком изобилии?

— Однако в пампасах бывают и путешественники, — сказал Мак-Набс. — Может ведь случиться, что пожар застигнет их врасплох и отрежет пути к спасению?

— Конечно! — воскликнул Паганель с нескрываемым удовольствием. — Так это иногда и бывает. Признаюсь, я не прочь был бы присутствовать при подобного рода спектакле.

— Вот это настоящий учёный! — рассмеялся Гленарван. — Мы все читали Фенимора Купера, и Кожаный Чулок научил нас, как спасаться от степного пожара: для этого достаточно вырвать вокруг себя траву на расстоянии нескольких саженей. Нет ничего проще. Поэтому я нисколько не боюсь степного пожара, но, напротив, жажду увидеть его своими глазами.

Однако мечте Паганеля не суждено было осуществиться, и поджаривал его не степной пожар, а только лучи солнца, действительно невыносимо горячие. Лошади задыхались в этой тропической жаре. Изредка только мимолётная тучка заслоняла солнце. Когда это случалось и тень пробегала по гладкой земле, всадники и кони приободрялись и старались не отстать от прохладной полосы, несомой вперёд западным ветром. Но туча скоро оставляла лошадей далеко позади, и снова беспощадное солнце поливало огненным дождём известковую почву пампасов.

Когда Вильсон говорил, что воды в мехах больше чем достаточно, он не принимал в расчёт отчаянной жажды, мучившей его спутников в этот трудный день. Надежда встретить реку пока не оправдалась: гладкая, как скатерть, поверхность пампасов не представляла удобного русла для рек. Но мало того, что по пути не было рек, искусственные водоёмы — пруды, вырытые индейцами, — все пересохли! Видя, что признаки засухи увеличиваются с каждой милей, Паганель спросил у Талькава, где он рассчитывает найти воду.

— В озере Салинас, — ответил индеец.

— А когда мы туда приедем?

— Завтра вечером.

Аргентинцы, путешествующие по пампасам, когда их одолевает жажда, обычно роют землю на несколько саженей вглубь и находят там воду. Но наши путешественники не имели необходимых для этого орудий, и потому такой способ не годился для них. Пришлось ограничить потребление воды: минимальные порции её выдавались через большие промежутки времени. Если путешественники и не умирали от жажды, то, во всяком случае, изрядно страдали от неё.

Вечером они сделали привал после перехода в тридцать миль. Все мечтали об отдыхе и сне, но ночью налетавшие целыми тучами москиты никому не дали покоя. Их появление предвещало перемену ветра, и действительно, в полночь ветер повернул на несколько румбов и подул с севера. Таким образом, путешественникам нечего было надеяться на избавление от этих проклятых насекомых, которые исчезают только при южном и юго-западном ветрах.

Майор хранил обычное спокойствие даже под укусами москитов, но Паганель всё время клял судьбу. Он посылал ко всем чертям москитов и горько жаловался на отсутствие подкислённой воды, которая умеряет боль от укусов.

Несмотря на утешения майора, говорившего, что они должны считать себя ещё счастливыми, так как из шестисот-семисот тысяч видов насекомых, известных натуралистам, на них напала только одна разновидность, Паганель проснулся утром в очень плохом настроении. Однако сигнал к отправлению застал его уже в седле, так как не менее всех остальных он спешил добраться до озера Салинас. Лошади очень устали; они умирали от жажды, хотя всадники и отказались в их пользу от своих порций воды.

Признаков засухи в этот день было больше, чем накануне, а знойное дыхание северного ветра, настоящего самума[41] пампасов, делало жару совершенно нестерпимой.

В этот день произошло событие, которое ненадолго внесло разнообразие в монотонное путешествие. Ехавший впереди Мюльреди вдруг повернул коня и сообщил о приближении отряда индейцев. Путешественники по-разному отнеслись к этому известию. Гленарван прежде всего подумал, что эти туземцы могут дать ему новые сведения о потерпевших крушение на «Британии», и обрадовался. Талькава же нисколько не соблазняло знакомство с кочевниками: он опасался встретить грабителей и разбойников.

По его предложению маленький отряд выстроился в боевом порядке, и каждый зарядил своё ружьё: нужно было быть готовым ко всему.

Вскоре все увидели индейцев. Их было не больше десятка, что несколько успокоило патагонца. Они приближались, и теперь их можно было хорошо рассмотреть. Это были коренные жители пампасов. Высокий выпуклый лоб, большой рост, оливковый цвет кожи — всё это обличало в них представителей чистейшей индейской расы.

Кочевники были одеты в шкуры гуанако. Их вооружение составляли длинные двадцатифутовые пики, большие ножи, пращи, боласы и лассо. Это были великолепные наездники, судя по непринуждённой грации их посадки.

Остановившись в сотне шагов от путешественников, они стали совещаться, крича и жестикулируя.

Гленарван направился к ним, но не успел он пройти и двух саженей, как весь отряд индейцев круто повернул назад и ускакал с невероятной быстротой. Измученные лошади путешественников, конечно, не могли догнать их.

— Трусы! — вскричал Паганель.

— По тому, как они улепётывают, видно, что они мошенники, — сказал майор.

— Кто эти индейцы? — спросил Паганель у Талькава.

— Это гаучо, — ответил патагонец.

— Гаучо? — повторил Паганель и, обернувшись к своим спутникам, добавил: — Не стоило принимать столько предосторожностей! Нам нечего было бояться.

— Почему? — спросил майор.

— Потому, что гаучо — безобидные землепашцы.

— Вы уверены в этом, Паганель?

— Вполне. Они приняли нас за грабителей и потому ускакали.

— А я думаю, что они бежали потому, что не осмелились напасть на нас, — возразил Гленарван, взбешённый неудачей своей попытки вступить в переговоры с индейцами.

— И я так думаю, — сказал майор. — Если не ошибаюсь, гаучо не безобидные землепашцы, но самые отъявленные и опасные бандиты.

— Чепуха! — сказал Паганель.

И он так живо принялся доказывать свою правоту в этом этнологическом[42] споре, что ухитрился вывести из равновесия даже майора. Вопреки своему обыкновению всегда и во всём соглашаться с собеседником, Мак-Набс вдруг сказал:

— Мне кажется, что вы не правы, Паганель.

— Я не прав? — повторил учёный.

— Да. Сам Талькав считал этих индейцев разбойниками, а Талькав-то, наверное, знает, кто они такие.

— Что ж, значит, на этот раз и сам Талькав ошибся, — возразил Паганель с некоторым раздражением. — Гаучо — землепашцы, пастухи и ничто другое! Я об этом написал в своей книжке об обитателях пампасов, которая удостоилась самых лестных отзывов специалистов.

— Это только доказывает, что вы ошиблись, господин Паганель.

— Я ошибся, господин Мак-Набс?

— По рассеянности, надо полагать, — настаивал майор. — Но это не беда, вы внесёте поправку в следующее издание, господин Паганель.

Паганель, потрясённый тем, что майор сомневается в его географических познаниях и даже прямо оспаривает их, почувствовал, что в нём закипает раздражение.

— Знайте, сударь, — сказал он, — мои книги не нуждаются в подобного рода «поправках»!

— Нет, нуждаются, по крайней мере в этом случае, — возразил Мак-Набс с непонятным упрямством.

— Сударь, вы сегодня несносны! — сказал Паганель.

— А вы невежливы, — ответил майор.

Спор, как видно, разгорался не на шутку, несмотря на то, что вызвавший его повод был совершенно незначителен. Гленарван решил, что пришла пора ему вмешаться.

— Вы оба, — сказал он, — перешли границы дружеского спора, и это очень удивляет меня.

Патагонец, не знавший, из-за чего спорят майор с географом, тем не менее отлично понял, что друзья ссорятся. Он усмехнулся и спокойно оказал:

— Это северный ветер!

— Северный ветер? — воскликнул Паганель. — При чём тут северный ветер?

— Ага, теперь мне всё понятно! — оказал Гленарван. — Причина вашей обоюдной раздражительности — северный ветер! Я слышал, что в южном полушарии он угнетающе действует на нервную систему.

— Клянусь честью, Эдуард, вы правы! — воскликнул майор и от души расхохотался.

Но Паганель, закусивший удила, обратил свою ярость против Гленарвана, вмешательство которого в спор только подлило масла в огонь его раздражения.

— Ах, так, сэр, вы находите, что у меня возбуждены нервы?

— Да, Паганель, но я не виню вас — это северный ветер, толкающий людей в пампасах на преступления, как трамонтано в Италии.

— Преступления? — с зловещим спокойствием повторил учёный. — Значит, по-вашему, я похож на человека, способного совершить преступление?

— Я этого не говорил…

— Скажите ещё, что я покушался на вашу жизнь!

Гленарван, не в силах больше сдерживаться, расхохотался.

— Я боюсь этого, — сквозь смех сказал он. — К счастью, северный ветер длится не больше одного дня.

Все путешественники рассмеялись при этом ответе. Взбешённый Паганель изо всех сил пришпорил коня и ускакал вперёд. Через четверть часа он уже забыл и предмет спора и своё раздражение.

Так единственный раз Паганелю изменило его всегдашнее добродушие. Но, как правильно сказал Гленарван, эту слабость надо приписать не зависевшей от учёного причине.

В восемь часов вечера ехавший во главе отряда Талькав крикнул, что он видит озеро. Через четверть часа маленький отряд спешился на берегу Салинаса. Но здесь путешественников ждало большое разочарование: в озере не было воды.

Озеро Салинас — последнее в цепи водоёмов, растянувшейся между сьеррами Вентана и Гуамини. В прежние времена его соляные богатства усиленно разрабатывались предпринимателями из Буэнос-Айреса: в озере содержалось очень значительное количество хлористого натрия[43]. Но в течение короткого времени вся соль, выпаренная жарким солнцем, была вывезена, и берега опресневшего озера опустели.

Талькав, говоря о пресной воде озера Салинас, рассчитывал на то, что запас её беспрерывно освежается и пополняется впадающими в неё ручьями. Но оказалось, что все ручьи высохли так же, как и самое озеро. Всю воду выпило палящее солнце.

Легко себе представить, как огорчены страдающие от жажды путешественники при виде иссушенного, потрескавшегося от жары дна озера! Надо было принять какое-то решение. Ничтожный запас воды, сохранившийся на дне мехов, не мог утолить ничьей жажды, не говоря уже о том, что вода испортилась. Страдания становились нестерпимыми. Голод, усталость — всё отступало на задний план перед жаждой…

Измученные путники нашли убежище в «руха», кожаной палатке, покинутой хозяевами-кочевниками. Лошади с отвращением жевали сухие водоросли на берегу озера.

Когда все разместились в руха, Паганель спросил Талькава, что, по его мнению, следует предпринять. Географ и патагонец стали оживлённо переговариваться. Гленарван, внимательно наблюдавший за ними, слишком плохо понимал по-испански, чтобы следить за смыслом их разговора. Талькав говорил совершенно спокойно. Паганель жестикулировал за двоих. Этот диалог длился несколько минут. Затем патагонец скрестил руки на груди.

— Что он сказал? — спросил Гленарван. — Мне показалось, что Талькав советует нам разъехаться в разные стороны?

— Да, он советует разбиться на два отряда, — ответил Паганель. — Те из нас, у кого лошади настолько ослабли, что едва переставляют ноги, должны продолжать, сколько хватит сил, двигаться вперёд вдоль тридцать седьмой параллели. Те же, у кого лошади в лучшем состоянии, должны поехать к реке Гуамини, которая впадает в озеро Сан-Лукас, в тридцати милях отсюда. Если там окажется вода, они подождут своих товарищей на берегу. Если же воды там не будет, они поспешат навстречу, чтобы избавить их от напрасной траты сил.

— А тогда? — спросил Том А устий.

— Тогда придётся уклониться миль на семьдесят пять в сторону от нашего пути к первым отрогам сьерры Вентана, где протекает множество рек.

— Мне нравится эта мысль, — сказал Гленарван. — Мы, не откладывая, тотчас же последуем совету Талькава. Моя лошадь не слишком страдает от жажды, и я могу поехать вперёд с Талькавом.

— О, сэр, и я поеду с вами! — взмолился Роберт, точно речь шла о простой прогулке.

— Но выдержит ли твоя лошадь, дитя моё?

— О, да! У меня отличная лошадка, и она совсем не устала. Пожалуйста, сэр, возьмите меня с собой.

— Хорошо, Роберт, — сказал Гленарван, в глубине души довольный тем, что не расстанется с мальчиком. — Не может быть, чтобы нам втроём не удалось найти какого-нибудь источника!

— А я? — спросил Паганель.

— Вы, дорогой Паганель, — ответил майор, — должны остаться с отрядом в арьергарде. Вы слишком хорошо знаете тридцать седьмую параллель, реку Гуамини и пампасы, чтобы покинуть нас. Ни Мюльреди, ни Вильсон, ни тем более я не сможем самостоятельно найти место свидания с Талькавом, но под предводительством Жака Паганеля мы бодро и с доверием тронемся в путь.

— Подчиняюсь, — ответил географ, польщённый тем, что ему вверялось верховное командование.

— Только никакой рассеянности! — добавил майор. — Пожалуйста, не заводите нас в такое место, где нам решительно нечего делать, например обратно к берегам Тихого океана!

— Честное слово, вы заслуживаете этого, несносный вы человек! — смеясь, ответил Паганель. — Но, — продолжал он, снова становясь серьёзным, — как вы будете объясняться с Талькавом, Гленарван?

— Я полагаю, — ответил тот, — что нам не о чем будет разговаривать с патагонцем. Впрочем, в экстренных случаях мы как-нибудь объяснимся при помощи нескольких испанских слов, которые я знаю, и при помощи жестикуляции, понятной каждому.

— В таком случае, отправляйтесь, дорогой друг, — сказал Паганель.

— Давайте сначала поужинаем и попробуем немного вздремнуть перед отъездом, — ответил Гленарван.

Сухая пища драла глотку, но делать было нечего. Насытившись, путешественники легли спать. Паганелю снились потоки, каскады, реки, ручьи, пруды, даже графины, полные воды, — словом, вода во всех видах. Это был настоящий кошмар.

На следующее утро, в шесть часов, лошади Талькава, Гленарвана и Роберта были уже осёдланы. Им отдали остаток воды, ещё сохранившейся в мехах; и хотя вода эта была отвратительна на вкус, лошади с жадностью выпили её до последней капли. Затем трое разведчиков вскочили в седла.

— До свидания, — сказали майор, Вильсон и Мюльреди.

— Желаю успеха! — добавил Паганель.

Вскоре патагонец, Гленарван и Роберт потеряли из виду часть отряда, оставленную на попечение Паганеля.

«Дезерцио де лас Салинас» — пустыня лас Салинас, по которой ехали разведчики, — была глинистой равниной, покрытой местами иссохшим кустарником, низкорослыми кура-мамель из семейства мимоз и юмами — раскидистыми кустами, зола которых богата содой. Во многих местах на поверхность земли выступали широкие пласты соли. Эти баррерос были похожи на оледеневшую поверхность воды. Но если путник и проявлял склонность тешить себя этой иллюзией, то солнечный жар быстро рассеивал её. Контраст между выгоревшей, почерневшей почвой и этими сверкающими ослепительным блеском участками придавал равнине своеобразный вид.

Расположенная в восьмидесяти милях к югу сьерра Вентана, куда путешественникам пришлось бы направиться, если бы оказалось, что Рио-Гуамини иссякла, выглядела совершенно иначе. Эта местность, исследованная в 1835 году капитаном Фиц-Роем, командовавшим в то время кораблём «Бигль», отличается совершенно необычайным плодородием. На северо-западном склоне сьерры, покрытом сочной травой, расположены лучшие индейские пастбища. В тёмных лесах — неисчислимое разнообразие древесных пород. Здесь произрастают: альгаробо — разновидность рожкового дерева, стручки которого, высушенные и измолотые в порошок, заменяют индейцам муку; белый квебрахо с длинными гибкими ветками, выделяющими дубильное вещество; красный квебрахо — дерево, соперничающее в твёрдости с самшитом; наудубай, воспламеняющийся с необычайной лёгкостью и часто служащий причиной страшных лесных пожаров; вираро, фиолетовые цветы которого образуют на ветвях правильные пирамиды; наконец тимбо, вздымающее на восемьдесят футов к небу свою гигантскую крону, под которой может укрыться от солнечных лучей целое стадо. Аргентинцы не раз пытались колонизировать эту богатую страну, но всякий раз отступали перед враждебностью индейцев.

Множество ручейков спускается со склонов сьерры Вентана, чтобы напоить влагой обильную растительность. Даже в период наибольшей засухи эти источники никогда не пересыхали. Но вся беда заключалась в том, что добраться до этого райского уголка можно было, только совершив крюк в сто тридцать миль. Талькав был, конечно, прав, предложив сначала искать воду в реке Гуамини, лежащей по пути следования экспедиции и на значительно более близком расстоянии.

Три лошади резво скакали. Эти замечательные животные как будто понимали, куда торопятся всадники. Самой резвой из лошадей была Таука. Казалось, ни усталость, ни лишения не действовали на неё. Лошади Гленарвана и Роберта, не столь бодрые, тем не менее бежали вперёд твёрдой поступью, очевидно заражаясь примером Тауки. Талькав подавал своим спутникам такой же пример, как Таука — лошадям.

Патагонец часто оборачивался и внимательно глядел на Роберта Гранта.

Видя, что мальчик сидит в седле уверенно и крепко, он выражал своё удовлетворение ободряющими возгласами.

Роберт Грант действительно вполне заслуживал похвал индейца.

— Браво, Роберт! — оказал Гленарван. — Мне кажется, что и Талькав одобряет тебя!

— По какому поводу, сэр?

— Он восхищён твоей посадкой.

— О, я только крепко сижу в седле, и больше ничего, — скромно ответил Роберт, краснея от удовольствия.

— А это и есть самое важное, Роберт, — оказал Гленарван. — Но ты слишком скромен. Я предсказываю тебе, что из тебя выйдет замечательный спортсмен!

Роберт рассмеялся.

— А что на это скажет отец? — спросил он. — Ведь он хотел сделать меня моряком.

— Одно нисколько не мешает другому. Если не все наездники могут сделаться хорошими моряками, то все моряки способны стать хорошими кавалеристами. Человек, научившийся скакать по волнам, сумеет удержаться и в седле. Что касается управления лошадью, умения пускать её рысью, удерживать на месте и поворачивать, то это всё приходит само собой, в этом нет ничего трудного.

— Бедный отец! — оказал со вздохом Роберт. Помолчав, он добавил: — Как он вам будет благодарен, сэр, когда вы его спасёте!

— Ты очень любишь отца, Роберт?

— Да, сэр. Он был так добр ко мне и к моей сестре! Он думал только о нас. Всякий раз, возвращаясь из плаваний, он привозил нам подарки. А сколько нежности, сколько ласк дарил он нам, когда приезжал домой! О, вы тоже полюбите его, когда познакомитесь! Мэри похожа на него. У него такой же нежный голос. Не правда ли, это странно для моряка?

— Да, очень странно, — ответил Гленарван.

— Я его вижу, точно мы вчера расстались, — продолжал мальчик, как будто разговаривая сам с собой. — Милый, добрый отец! Я засыпал у него на коленях, и он убаюкивал меня старинной шотландской песенкой… Я часто вспоминаю мелодию… И Мэри тоже. Ах, сэр, как мы его любим! Знаете, мне кажется, что только маленькие дети могут так крепко любить своего отца.

— Ты прав, мой мальчик, — ответил Гленарван, тронутый этими искренними, идущими прямо из сердца словами.

Во время этого разговора лошади замедлили свой бег и теперь шли шагом.

— Ведь мы найдём отца, не правда ли? — спросил Роберт после нескольких минут молчания.

— Да, мы непременно найдём его, — ответил Гленарван. — Талькав навёл нас на его следы, а я безусловно верю Талькаву.

— Какой славный индеец этот Талькав! — сказал Роберт.

— Да, это правда. — Знаете, сэр…

— Что, Роберт?

— Вас окружают только одни хорошие люди! Миссис Элен, которую я страшно люблю, всегда спокойный майор, и капитан Джон, и господин Паганель, и все матросы с «Дункана», такие преданные и смелые!..

— Да, я знаю это, мой мальчик, — ответил Гленарван.

— А знаете ли вы, что вы — самый лучший из всех?

— Нет… Этого я не знаю.

— Так знайте же это, сэр! — воскликнул Роберт, поднося его руку к губам.

Гленарван ласково покачал головой. Разговор на этом оборвался, потому что Талькав жестом поманил их вперёд. Увлёкшись разговором, они не замечали, что кони идут шагом; между тем терять даром время не следовало: нужно было погнить о тех, кто остался позади.

Путешественники снова погнали лошадей рысью. Но скоро стало очевидным, что бедных животных, исключая разве Тауку, ненадолго хватит. Они совершенно выбились из сил и не хотели даже есть альфафару, разновидность люцерны, высохшую и почерневшую под беспощадным солнцем.

Гленарван встревожился. Засуха убила кругом всё живое, и отсутствие воды могло повлечь за собой тяжёлые последствия. Талькав молчал. Очевидно, он считал, что не следует отчаиваться, пока ещё не потеряна надежда, что Гуамини не пересохла.

После краткого отдыха путники снова сели в седла и при помощи плётки и шпор заставили несчастных животных продолжать путь. Теперь лошади шли шагом, большего от них не удавалось добиться.

Талькав, конечно, мог бы уехать вперёд: неутомимая Таука в состоянии была мигом домчать его к берегам реки. Несомненно, патагонец думал об этом; но столь же несомненным было и то, что он не хотел покинуть своих спутников в этой беспредельной пустыне. Чтобы не оставлять их позади, он старался принудить свою лошадь идти шагом.

Таука всячески противилась этому. Она становилась на дыбы, брыкалась и отчаянно ржала. Талькав успокаивал её, но не силой, а уговорами. Он совершенно серьёзно разговаривал со своим конём, а Таука если не отвечала ему словами, то, во всяком случае, отлично его понимала.

Но если Таука понимала речи Талькава, то и Талькав хорошо понял поведение своей Тауки. Умное животное учуяло, что воздух стал более влажным. Лошадь с наслаждением вдыхала его, шевеля языком, как будто уже пила благодетельную жидкость. Всё это говорило о том, что вода близко. Талькав ободрил своих спутников, кое-как объяснив им, что означает поведение Тауки. Вскоре и две другие лошади почуяли близость воды. Собрав последние силы, они пустились вскачь вслед за конём индейца.

Около трёх часов пополудни за пригорком показалась какая-то белая полоска. Она блестела под солнечными лучами.

— Вода! — вскричал Гленарван.

— Вода, вода! — подхватил Роберт.

Не нужно было подстёгивать лошадей: бедные животные и так мчались изо всех сил. В несколько минут они доскакали до реки Гуамини и, не ожидая, пока их расседлают, погрузились по самую грудь в животворящую влагу потока.

Всадникам неожиданно пришлось принять холодную ванну, но они ничего не имели против этого.

— Ох, как хорошо! — восклицал Роберт, зачерпывая воду на самой середине реки.

— Роберт, не пей так много! Надо быть умеренным! — сказал ему Гленарван.

Но сам он на этот раз никак не мог послужить образцом умеренности.

Что касается Талькава, то он пил не спеша, маленькими, но «длинными, как лассо», — по патагонскому выражению, — глотками. Он пил так долго, что его спутники стали опасаться, как бы он не выпил всю воду в реке.

— Теперь я спокоен за наших друзей, — сказал Гленарван. — Когда они приедут сюда, они найдут достаточно свежей, прозрачной воды. Если только Талькав не выпьет всю воду, — смеясь, добавил он.

— Разве нельзя поехать к ним навстречу? — спросил Роберт. — Этим мы бы избавили их от нескольких лишних часов беспокойства и мучений.

— Это стоило бы сделать, мой мальчик, если бы у нас было, в чем возить воду. Но мехи остались у Вильсона. Нет, лучше ждать на месте, как было условлено. Принимая в расчёт расстояние и медленный шаг измученных лошадей, я полагаю что наши друзья прибудут сюда завтра к вечеру. Приготовим же им ночлег и сытный ужин.

Талькав, не дожидаясь приказания Гленарвана, занялся поисками места для привала. Он скоро нашёл на берегу реки рамаду — загородку для скота. Место как нельзя более подходило для ночёвки под открытым небом. А так как спутники Талькава не боялись спать на воздухе, то задача была разрешена. Все улеглись прямо на землю, чтобы высушить под горячими лучами солнца одежду, промокшую во время невольного купания в реке.

— Ночлег у нас есть, — сказал Гленарван. — Теперь позаботимся об ужине. Нужно, чтобы наши друзья были вполне довольны своими квартирьерами. Надеюсь, что у них не будет оснований жаловаться на нас! Вставай, Роберт! Пора отправляться на охоту!

— Я готов, сэр! — ответил мальчик, вставая на нога и поднимая с земли ружьё.

Берега Гуамини оказались местом встреч всех окрестных животных и птиц: путешественники видели, как в воздух поднимались целые стаи тинаму — птиц, напоминающих красных куропаток; ржанок, называемых индейцами «теру-теру»; жёлтых коростелей и водяных куриц. Четвероногих пока что не было видно; но Талькав утверждал, что животные притаились в зарослях на берегу реки: он заметил сломанные ветви в кустарнике и свежие следы на траве. Таким образом, охотникам не нужно было далеко идти за дичью.

Они быстро настреляли дюжину тинаму, а на обратном пути Гленарвану удалось подстрелить пекари таитетр — толстокожее четвероногое, мясо которого отличается приятным вкусом.

Меньше чем в полчаса охотники, не утомляясь, сделали достаточный запас провизии. Роберту, в свою очередь, удалось застрелить любопытное животное: это был армадилл, броненосец из семейства неполнозубых, покрытый костяным панцы-рем из небольших подвижных пластинок. Животное, длиною около полутора футов, было очень жирным, и мясо его, по словам патагонца, представляло настоящее лакомство. Роберт очень гордился своей удачей.

Что касается Талькава, то он показал своим спутникам, как охотятся на нанду, разновидность страуса.

Патагонец погнал Тауку галопом прямо на нанду. Только таким внезапным нападением и можно взять нанду, ибо это животное бегает с поразительной быстротой и без труда оставляет далеко позади своих преследователей. Подскакав к страусу, Талькав кинул болас так ловко, что снаряд обвился вокруг ног нанду и опрокинул его на землю.

Талькав взвалил добычу на седло и привёз её в рамаду. Он охотился на нанду не только из тщеславия: мясо нанду очень вкусно, и индеец хотел внести свою лепту в общий котёл.

Охотники перенесли в рамаду связку тинаму, страуса Талькава, пекари Гленарвана и броненосца Роберта. Со страуса и пекари тотчас же сняли кожу и нарезали их мясо тонкими ломтями. Что касается броненосца, то это животное носит кастрюлю с собой. Его положили прямо на пылающие угли костра, не снимая панцыря. Охотники зажарили на обед тинаму, сохранив до приезда остальных путешественников главные блюда, то есть страуса, броненосца и пекари. Еду они запивали свежей водой, которая показалась им вкуснее всех вин мира.

Они не забыли и про лошадей. Охапки сена, находившегося в рамаде, послужили им пищей и подстилкой.

После этого Гленарван, Роберт и Талькав закутались в свои пончо и растянулись на подстилке из сухих альфафар, обычном ложе пампасских охотников.

Наступила ночь. Было новолуние, и молодой диск луны вскоре скрылся за горизонтом. Только неверный свет звёзд освещал равнину. Воды Гуамини бесшумно катились по руслу. Птицы, пресмыкающиеся и звери отдыхали от дневной усталости; мёртвое молчание воцарилось над всей огромной территорией пампасов.

Гленарван, Талькав и Роберт последовали общему примеру. Лёжа на мягкой травяной подстилке, они крепко спали. Обессиленные долгим и трудным переходом, лошади также легли на землю. Только Таука, как настоящая чистокровная лошадь, спала стоя, готовая бежать по первому зову хозяина. Глубокий покой царил в рамаде. Костёр догорал, лишь изредка озаряя последними вспышками безмолвную тьму.

Около десяти часов вечера индеец внезапно проснулся. Глаза его вперились в беспросветную тьму. Он напряжённо прислушивался к шумам равнины, стремясь уловить какой-то чуть слышный звук, потревоживший его сон. Вскоре на обычно невозмутимое лицо Талькава набежала тень тревоги. Что он услышал сквозь сон? Стук копыт приближающегося отряда, рычание ягуаров, рёв тигров или других опасных хищников, которых могла привлечь в эти места вода? Очевидно, последнее предположение показалось патагонцу наиболее вероятным, так как он бросил быстрый взгляд на запас топлива, собранный внутри ограды. Результат осмотра был неудовлетворительный: горючего было мало, и запас его недолго мог удержать на расстоянии хищных животных. Лицо патагонца ещё более омрачилось.

Однако делать было нечего; оставалось ждать событий. И Талькав ждал их, полулёжа, положив голову на руки и опираясь локтями о землю, в позе человека, которого внезапная тревога пробудила от сна.

Так прошёл час. Всякий другой на месте Талькава был бы успокоен царящей кругом тишиной и снова бы уснул. Но там, где чужестранец ничего бы не заметил, инстинкт индейца подсказывал приближение опасности.

В то время как патагонец всматривался и вслушивался, Таука вдруг глухо заржала, повернув голову к воротам рамады. Талькав вскочил на ноги.

— Таука учуяла врага, — пробормотал он и ещё напряжённей стал всматриваться в темноту.

На равнине всё ещё царила тишина, но прежнего спокойствия уже не было. Талькав увидел много теней, бесшумно скользящих среди зарослей кура-мамель. Тут и там мелькали светящиеся точки, скрещивающиеся, угасающие и снова вспыхивающие. Можно было подумать, что это летают светлячки. Так, несомненно, подумал бы всякий чужестранец, но Талькава это не могло обмануть: он понял, с каким врагом предстояло столкнуться. Зарядив карабин, он встал на караул у входа в загон.

Ждать ему пришлось недолго. В пампасах послышался не то лай, не то рёв. Индеец выстрелил. Вой сотни голосов был ему ответом.

Разбуженные выстрелом, Гленарван и Роберт мгновенно вскочили на ноги.

— Что случилось?! — вскрикнул Роберт.

— Индейцы? — спросил Гленарван.

— Нет, — ответил Талькав, — агуары.

Роберт посмотрел на Гленарвана.

— Агуары? — повторил он.

— Да, — ответил Гленарван. — Красные волки пампасов.

Схватив ружья, Гленарван и Роберт поспешили присоединиться к индейцу. Тот без слов указал им на равнину, откуда доносился дикий вой.

Роберт невольно сделал шаг назад.

— Ты боишься волков, мой мальчик? — спросил Гленарван.

— Нет, сэр, — твёрдым голосом ответил Роберт. — Когда я с вами, я ничего не боюсь.

— Тем лучше. Эти агуары, кстати оказать, не опасные хищники. Не соберись они в таком множестве, можно было бы не обращать внимания на их вой.

— Что из того, что их много? — сказал Роберт. — Ведь мы хорошо вооружены. Пусть только сунутся.

— Да, мы достойно встретим их.

Гленарван говорил это, чтобы успокоить ребёнка, но в глубине души он был встревожен нашествием такого огромного количества хищников.

Что могли сделать три человека, даже хорошо вооружённые, против многих сотен волков?

Когда патаганец произнёс слово «агуары», Гленарван сразу сообразил, что он говорит о красных волках пампасов. Агуар — «canis jubatis» по терминологии натуралистов — ростом с крупную собаку, у него лисья морда и густая шерсть с красным отливом. Красные волки — очень сильные и подвижные животные; они водятся обычно в болотистых местах и могут вплавь преследовать свою добычу. Ночь выгоняет их из логова, в котором они спят днём. Эти хищники наводят ужас на эстанции[44], так как, будучи голодными, они не боятся нападать даже на крупный рогатый окот и производят большие опустошения в стадах. Одинокий агуар совершенно не опасен, но другое дело, когда множество изголодавшихся животных собирается в стаю! Лучше тогда столкнуться с ягуаром или кугуаром!

По вою, раздававшемуся в пампасах, по количеству теней, скользивших в темноте, Гленарван понял, что на берегу Гуамини собралась огромная стая красных волков. Хищники почувствовали запах человека и лошадей, и ни один из них не захочет возвратиться в логово, пока не получит своей доли мяса.

Положение путешественников было угрожающее.

Тем временем кольцо волков вокруг них всё стягивалось. Проснувшиеся лошади дрожали от страха, только Таука нетерпеливо била копытом о землю, стараясь оборвать привязь. Талькав успокоил её, протяжно свистнув.

Гленарван и Роберт стояли у входа в рамаду. Зарядив карабины, они готовы были встретить выстрелами первые ряды наступавших агуаров. Но Талькав поднял рукой дула их карабинов, уже вскинутых к плечу.

— Чего хочет Талькав? — спросил Роберт.

— Он запрещает нам стрелять, — ответил Гленарван.

— Почему?

— Вероятно, потому, что агуары ещё далеко.

Но не это было причиной загадочного поведения Талькава. Причина была значительно серьёзнее. Гленарван понял это, когда индеец показал ему почти пустую пороховницу.

— Ну что? — спросил Роберт.

— Надо беречь огнестрельные припасы, — ответил Гленаван. — Мы много потратили зарядов во время сегодняшней охоты, и у нас осталось пороху и свинца едва на двадцать выстрелов.

Мальчик промолчал.

— Ты не боишься, Роберт?

— Нет, сэр.

— Отлично, дружок.

В это время раздался выстрел. Талькав уложил на месте слишком предприимчивого волка. Остальные хищники, наступавшие сомкнутыми рядами, отбежали назад и остановились в сотне шагов от загона.

По знаку Талькава Гленарван стал на его место. Индеец же собрал подстилки и остаток топлива, заготовленного для костра, перенёс всё это к воротам рамады и посыпал сверху раскалёнными угольями. Скоро огненная завеса закрыла вход, освещая неверным светом равнину. Теперь путешественники видели, с каким бессчётным количеством врагов им придётся иметь дело.

Никогда ещё столько голодных волков не собиралось в одну стаю. Огненная преграда, зажжённая Талькавом, только удвоила их ярость. Некоторые из них подбегали к самому костру, обжигая лапы.

Время от времени приходилось стрелять, чтобы удержать на почтительном расстоянии эту воющую и беснующуюся орду. По прошествии часа не менее пятнадцати волчьих трупов уже валялось на земле.

Положение осаждённых было ещё относительно сносным. Покамест у них оставались огнестрельные припасы, покамест горел огненный барьер у входа в рамаду, нечего было бояться нападения. Но как отбить приступ взбешённых хищников, когда иссякнут заряды и погаснет огонь?

Гленарван посмотрел на Роберта и почувствовал, что сердце его сжимается от боли. Он не помнил об опасности, угрожающей ему самому, глядя на этого не по возрасту мужественного ребёнка. Роберт был бледен, но рука его твёрдо держала ружьё, и он без страха ждал нападения волков.

Трезво обсудив создавшееся положение, Гленарван решил, что надо, не откладывая, искать выхода из него.

«Через час, — подумал он, — у нас не останется ни пороха, ни пуль, ни огня. Не следует ждать этой крайности, чтобы принять решение».

Обернувшись лицом к Талькаву и собрав в памяти все известные ему испанские слова, он заговорил с патагонцем.

Они понимали друг друга не без труда. К счастью, Гленарван знал из книг нравы красных волков, иначе ему ни за что бы не понять слов и жестов Талькава.

Гленарван спросил индейца, что он советует предпринять.

— Что вам ответил Талькав? — спросил Роберт.

— Он сказал, что какой угодно ценой надо продержаться до рассвета. Агуары охотятся только по ночам, а с восходом солнца возвращаются в свои берлоги. Это ночные хищники, трусливые животные, боящиеся солнечного света; это четвероногие совы.

— Что ж, будем защищаться до рассвета!

— Непременно, дружок. И когда у нас выйдут все заряды, будем отбиваться ножами.

Талькав уже подал пример: теперь, когда какой-нибудь волк неосторожно приближался к костру, длинная рука индейца, вооружённая ножом, молниеносно поражала его.

Между тем боевые припасы осаждённых иссякли: у них оставалось теперь только пять зарядов. Около двух часов пополуночи Талькав подбросил в огонь последнюю охапку травы.

Гленарван с тоской смотрел на костёр. Он думал о ребёнке, который стоял возле него, о своих товарищах, о всех тех, кого он любил. Роберт молчал. Может быть, доверчивому мальчику опасность не казалась такой грозной. Но Гленарван тревожился за него, представляя себе страшную перспективу — быть заживо съеденными! Не в силах сдерживать своих чувств, он привлёк к себе мальчика, прижал его к груди и поцеловал в лоб. Две крупные слезы покатились по его щекам. Роберт, улыбаясь, посмотрел на него.

— Я не боюсь, — сказал он.

— И нечего бояться, дружок. Ты совершенно прав. Через два часа начнёт светать, и мы спасёмся. Молодец Талькав, молодец! — вдруг воскликнул Гленарван, видя, как ловко индеец убил прикладом ружья двух огромных волков, пытавшихся перескочить через огненную преграду.

Но в эту же минуту, при последней вспышке догорающего огня, он увидел, что волки снова сомкнутыми рядами идут на приступ…

Развязка кровавой драмы приближалась. Огонь в костре угасал. Горючего больше не было. Равнина, до сих пор освещаемая отблеском костра, постепенно опять покрывалась мраком, и зрачки волков снова начинали блестеть фосфорическим блеском. Пройдёт ещё несколько минут, и вся стая ринется в рамаду.

Талькав в последний раз зарядил карабин и убил ещё одного волка. Затем, не имея больше зарядов, он скрестил руки и опустил голову на грудь.

Казалось, он о чём-то напряжённо думал. Может быть, он искал способа отразить эту бешеную свору?

Гленарван не осмелился спросить его.

В этот миг в строю нападающих волков произошло какое-то замешательство. Затем они разом повернули назад и куда-то исчезли. Оглушительный вой быстро замер в отдалении, и тяжёлое молчание нависло над равниной.

— Волки ушли! — воскликнул Роберт.

— Возможно, — ответил Гленарван, прислушиваясь к замирающему шуму.

Но Талькав, поняв его мысль, отрицательно покачал головой.

Он знал, что хищники не упустят верной добычи, покамест день не прогонит их обратно в тёмное логово.

И Талькав был прав.

Враг только изменил тактику.

Агуары, отказавшись от попыток проникнуть в ворота, защищаемые огненным барьером и ружейными выстрелами, обежали рамаду кругом и дружно напали на изгородь с противоположной стороны.

Осаждённые услышали, как их крепкие когти впиваются в полусгнившее дерево. Сквозь пошатнувшиеся столбы изгороди уже просовывались когтистые лапы и острые морды. Обезумевшие от страха лошади оборвали привязи и метались по рамаде.

Гленарван обнял Роберта, решив защищать его до последней возможности. Он подумал, не попытать ли счастья в бегстве, как вдруг взгляд его упал на Талькава.

Патагонец, только что метавшийся по рамаде, как дикий зверь, вдруг направился к своей лошади, дрожавшей от нетерпения, и стал тщательно седлать её. Казалось, его не занимали больше рычание и вой волков, поднявшиеся с новой силой.

Гленарван с ужасом наблюдал за ним.

— Талькав покидает нас! — вскричал он, увидев, что патагонец собирается сесть в седло.

— Он? Никогда! — ответил Роберт.

И действительно, Талькав вовсе не хотел покинуть своих спутников, но спасти их.

Таука была готова. Она кусала удила от нетерпения. Она прыгала на месте, и глаза её, полные огня, метали молнии. Породистый конь понял намерение своего хозяина.

В ту минуту, когда Талькав, положив руки на круп лошади, готовился прыгнуть в седло, Гленарван задержал его.

— Ты покидаешь нас? — спросил он, жестом показывая на открытую равнину.

— Да, я уезжаю, — ответил индеец.

И он добавил по-испански:

— Таука — отличная лошадь. Быстрая. Волки побегут за ней.

— О, Талькав! — воскликнул Гленарван.

— Быстро, быстро! — повторил индеец, в то время как Гленарван дрожащим от волнения голосом говорил Роберту:

— Слышишь, мой мальчик, слышишь? Он хочет пожертвовать собой ради нас. Он хочет ринуться в пампасы, чтобы увлечь за собой стаю!

— Ах, Талькав! — воскликнул Роберт. — Друг Талькав, — он умоляюще сложил руки, — не покидай нас!

— Мы не расстанемся с ним, — сказал Гленарван.

Повернувшись к индейцу, он добавил:

— Едем вместе.

И он указал пальцем на двух испуганных лошадей, прижавшихся к столбам изгороди.

— Нет, — ответил индеец, понявший его слова. — Нет! Плохие лошади. Пугливые. Таука — отличная лошадь.

— Он прав, — оказал Гленарван. — Талькав не покинет тебя, Роберт. Поехать должен я! Талькав останется охранять тебя. — Схватив уздечку Тауки, Гленарван добавил, обращаясь к индейцу: — Поеду я!

— Нет, — спокойно ответил индеец.

— Говорю тебе, что я поеду! — закричал Гленарван, вырывая уздечку из рук Талькава. — Ты должен спасти ребёнка. Я доверяю его тебе, Талькав.

В своём возбуждении Гленарван смешивал английские слова с испанскими. Но какое это могло иметь значение! В такие страшные минуты жесты говорят больше, чем слова, и люди понимают друг друга с полуслова.

Однако Талькав не соглашался. Спор затягивался, а между тем с секунды на секунду опасность возрастала. Гнилое дерево изгороди трещало под клыками и когтями волков. Ни Гленарван, ни Талькав не склонны были уступить друг другу. Индеец увлёк Гленарвана к входу в рамаду. На равнине не было ни одного волка. На своём образном языке он старался втолковать ему, что нельзя терять ни одной секунды: что если задуманное не удастся, остающиеся окажутся в большей опасности, чем уехавший; что он один знает, как лучше всего использовать для общего блага чудесную лёгкость и быстроту бега Тауки.

Гленарван заупрямился и не внимал никаким доводам. Он хотел пожертвовать собой во что бы то ни стало. Вдруг что-то сильно толкнуло его: Таука очутилась рядом с ним, она вздыбилась, потом одним махом перескочила через огненную-преграду и трупы волков и умчалась в темноту. Детский голосок прокричал уже издали:

— Прощайте!

Гленарван и Талькав едва успели рассмотреть маленькую фигурку, вцепившуюся в гриву Тауки.

— Роберт! Несчастный! — вскричал Гленарван.

Но этих слов не расслышал даже индеец в поднявшемся вдруг диком вое.

Красные волки бросились на запад по следам лошади и исчезли с невероятной быстротой.

Талькав и Гленарван выбежали за ограду рамады. Равнина уже снова погрузилась в молчание.

Потрясённый Гленарван бессильно опустился на землю, ломая себе от отчаяния руки. Он посмотрел на Талькава. Тот улыбался со своим обычным спокойствием.

— Таука — хорошая лошадь. Мальчик — храбрец. Он спасётся, — оказал он.

— А если Роберт упадёт? — сказал Гленарван.

— Он не упадёт.

Несмотря на уверенность Талькава, бедный Гленарван провёл ужасную ночь. Он и не думал о том, от какой опасности избавился он сам с исчезновением волков. Несколько раз он порывался пуститься на поиски Роберта, но индеец удерживал его. Он убеждал его, что их лошади не смогут догнать Тауки, что она опередила намного даже волков, что в темноте вообще никакие поиски невозможны и нужно дождаться рассвета, чтобы поехать по следам Роберта.

В четыре часа пополуночи стала заниматься заря. Туманная полоса на горизонте озарилась бледным светом. Прозрачная роса упала на равнину, и высокая трава зашелестела от дыхания предрассветного ветерка.

Настал момент отправления.

— Едем! — сказал индеец.

Гленарван вместо ответа вскочил в седло лошади Роберта, уступив Талькаву своего коня. И оба всадника помчались во всю прыть прямо на запад.

В течение часа они скакали, не замедляя хода; они искали Роберта глазами и боялись наткнуться на его окровавленный труп.

Гленарван истерзал свою лошадь шпорами. Наконец вдали послышались ружейные выстрелы; стреляли через определённые промежутки времени, очевидно подавая сигнал.

— Это наши друзья! — вскричал Гленарван.

Талькав и он ещё раз пришпорили лошадей и в несколько минут доскакали до отряда, предводительствуемого Паганелем. Крик радости вырвался из груди Гленарвана: Роберт ехал рядом с учёным, живой, здоровый, весёлый. Он сидел на Тауке, заржавшей от радости при виде своего хозяина.

— Мой мальчик, мой мальчик! — проговорил Гленарван с непередаваемой нежностью.

Он и Роберт соскочили на землю и бросились друг другу в объятия. Затем пришла очередь индейца прижать к груди мужественного сына капитана Гранта.

— Он жив, он жив! — повторял Гленарван, всё ещё не опомнившийся от счастья.

— Да, — ответил Роберт. — Благодаря Тауке.

Патагонец не ожидал этих слов Роберта, чтобы поблагодарить своего коня. Он обнимал Тауку за шею, говорил с ней, ласкал её, точно в жилах гордого животного текла человеческая кровь. Обернувшись вдруг к Паганелю, патагонец, указывая на Роберта, сказал:

— Храбрец! И добавил:

— Шпоры его не дрожали.

У индейцев это выражение служит для определения храбрости.

Между тем Гленарван, обняв Роберта за плечи, спрашивал его:

— Мой мальчик, мой милый мальчик, почему ты не дал Талькаву или мне попытать этот последний шанс спасти тебя?

— Сэр, — ответил мальчик с дрожью в голосе, — на этот раз была моя очередь жертвовать собой. Талькав уже спас однажды мне жизнь, а вы спасёте жизнь моему отцу!

После первых излияний Паганель, Аустин, Вильсон и Мюльреди — словом, все вновь прибывшие, кроме, может быть, майора Мак-Набса, почувствовали, что они умирают от жажды.

К счастью, до Гуамини было совсем недалеко. Отряд тронулся снова в путь и к семи часам утра подъехал к рамаде. Стоило только посмотреть на трупы волков, устилавшие землю перед входом в ограду, чтобы составить себе представление о ярости нападения и мужественности защиты.

Когда путешественники утолили жажду, разведчики угостили их замечательным завтраком. Филей нанду оказался необычайно вкусным кушаньем, так же как и жаркое из броненосца.

— Это такое изумительное жаркое, — заметил Паганель, — что необходимо наесться им до отвала!

И он действительно наелся доотвала, но без каких бы то ни было вредных последствий; очевидно, воды Гуамини обладали свойством способствовать пищеварению.

В десять часов утра Гленарван подал сигнал к отъезду. Кожаные мехи наполнили водой, и отряд тронулся в путь. Отдохнувшие лошади скакали галопом.

Местность благодаря близости воды стала несколько плодородней. В течение 2 и 3 ноября не произошло ничего примечательного. Вечером 3-го числа путешественники сделали привал на границе пампасов вблизи провинции Буэнос-Айрес. Они выехали из бухты Талькагуано 14 октября. Таким образом, за двадцать два дня они сделали четыреста пятьдесят миль, или две трети пути.

Утром следующего дня они переехали через условную линию, отделяющую аргентинские равнины от пампасов. Здесь Талькав надеялся встретить кациков, в руках которых, по мнению Гленарвана, находились Гарри Грант и два его товарища.

Из четырнадцати провинций, входящих в состав Аргентинской республики, провинция Буэнос-Айрес наиболее обширная и самая населённая. Она граничит с территорией южных индейцев. Почва этой провинции необычайно плодородна; климат здесь здоровый. Вся равнина, покрытая злаками и кустами, представляет собой идеально гладкую поверхность, тянущуюся до самого подножья сьерры Тандиль и Тапальквем.

Отъехав от берегов Гуамини, путешественники с величайшим удовольствием отметили, что температура воздуха стала вполне терпимой. Средняя дневная температура благодаря сильным и прохладным ветрам держалась на уровне 17° по Цельсию. Люди и животные, настрадавшиеся от засухи и палящего зноя, дышали теперь полной грудью. Отряд продвигался вперёд бодро, полный надежд. Но, вопреки уверениям Талькава, путешественникам эта местность казалась совершенно необитаемой или, вернее, обезлюдевшей.

Часто они встречали небольшие лагуны то с пресной, то с солоноватой водой.

На берегах под защитой густого кустарника резвились лёгкие корольки, пели весёлые жаворонки; в воздухе мелькали тангары, соперничающие по яркости оперения с колибри. Эти очаровательные птички беспечно перелетали с ветки на ветку, не обращая внимания на воинственных скворцов, важно разгуливавших по берегу. На кустах раскачивалось, словно креольский гамак, подвижное гнездо анубисов, а на берегу лагуны стая великолепных фламинго маршировала сомкнутым строем. Гнёзда фламинго, имеющие форму усечённого конуса, были сгруппированы тысячами, образуя настоящие маленькие города.

Фламинго равнодушно смотрели на приближающихся путешественников и не проявляли никаких признаков страха. Это очень огорчало учёного-географа.

— Знаете ли, майор, — сказал он, — мне с давних пор хотелось увидеть летящих фламинго.

— Теперь буду знать это, — ответил майор.

— И так как сейчас представляется удобный случай осуществить это желание, я воспользуюсь им, — продолжал географ.

— Пользуйтесь, Паганель, пользуйтесь!

— Пойдёмте со мной, майор; пойди и ты, Роберт. Мне нужны свидетели.

И Паганель, пропустив вперёд своих спутников, вместе с майором и Робертом направился к стае краснокрылых. Подойдя к ним на близкое расстояние, он выстрелил в воздух, так как не хотел напрасно проливать кровь фламинго. Вся стая тотчас же улетела, и Паганель имел возможность любоваться их полётом.

— Ну что, — спросил он майора, когда стая исчезла из виду, — вы видели, как они летели?

— Конечно, — ответил Мак-Набс. — Надо быть слепым, чтобы не видеть этого.

— Не находите ли вы, что во время полёта фламинго походят на оперённые стрелы?

— Нисколько.

— Ни капельки, — добавил Роберт.

— Я в этом не сомневался, — сказал учёный с довольным видом. — Это неудачное сравнение летящего фламинго со стрелой принадлежит не мне, а моему знаменитому соотечественнику Шатобриану, самому горделивому из всех скромных людей. Вот видишь, Роберт, я всегда утверждал, что сравнение — это самая опасная риторическая форма! Берегись сравнений всю свою жизнь и употребляй их только в случаях последней крайности!

— Значит, вы довольны результатом своего опыта? — спросил майор.

— Я в восторге.

— И я тоже. А теперь давайте пришпорим лошадей, потому что мы почти на целую милю отстали от своих спутников.

Вернувшись в отряд, Паганель увидел, что Гленарван настойчиво допрашивает о чём-то патагонца. Тот, казалось, не понимал его. Талькав часто останавливал свою лошадь и глядел по сторонам, причём каждый раз на его лице отражалось живейшее удивление. В отсутствие присяжного переводчика, Паганеля, Гленарван попытался сам расспросить индейца. Завидев, наконец, географа, он ещё издалека крикнул ему:

— Паганель, идите скорей сюда! Без вас я никак не могу объясниться с Талькавом!

Паганель поговорил с Талькавом и затем подъехал к Гленарвану.

— Талькав очень удивлён одним действительно странным явлением, — сказал он.

— Каким?

— Тем, что мы до сих пор не встретили ни самих индейцев, ни даже их следов. Обычно на равнине всегда можно встретить их отряды, то угоняющие скот, отбитый у эстанций, то направляющиеся в Кордильеры, чтобы продать там сотканные их женщинами ковры или сплетённые ими уздечки.

— А чем Талькав это объясняет?

— Он ничего не понимает и удивляется.

— Но каких индейцев он рассчитывал встретить в этой части пампасов?

— Как раз тех, в чьих руках были пленные европейцы: племена, управляемые кациками Кальфукура, Катриелем и Янхетруцем.

— Что это за люди?

— Это вожди племён, которые ещё лет тридцать тому назад были могущественными и сильными, но потом их прогнали за горы, и с тех пор они стали мирными, в той мере, в какой индейцы вообще могут быть мирными. Племена эти кочуют теперь по пампасам так же, как раньше кочевали по провинции Буэнос-Айрес. Я и сам не менее Талькава удивлён, что мы не встречаем их. Это обычная арена их подвигов.

— Что же нам нужно предпринять? — спросил Гленарван.

— Сейчас спрошу у Талькава, — ответил Паганель.

После долгого разговора с патагонцем он вернулся к Гленарвану.

— Вот мнение Талькава, — начал он, — и я вполне присоединяюсь к нему. Мы должны ехать на восток до форта Независимости — это нам по пути. Если мы не получим там сведений о капитане Гранте, то мы хотя бы узнаем, куда делись все индейцы аргентинских равнин.

— Далеко ли до форта Независимости? — спросил Гленарван.

— Нет, он расположен на сьерре Тандиль, милях в шестидесяти отсюда.

— Когда же доберёмся до него?

— Послезавтра.

Гленарван был расстроен создавшимся положением. Подумать только: не встретить ни одного индейца в пампасах! Этого никак нельзя было ожидать. Обычно их здесь слишком много. Очевидно, произошло какое-то из ряда вон выходящее событие, раз все они исчезли куда-то. Но главная беда заключалась не в этом, а в том, что исчезнувшие в неизвестном направлении индейцы, вероятно, увезли с собой и своих пленников. Где же теперь искать Гарри Гранта — на севере или на юге?

Этот вопрос мучил Гленарвана. Однако иного выхода, как последовать совету Талькава и ехать к форту Независимости, у путешественников не было. Там можно будет узнать разгадку этого странного явления!

Около четырёх часов пополудни на горизонте показался холм. В этой равнинной местности он мог сойти за гору.

Это была сьерра Тапальквем, и следующую ночь путешественники провели у её подножья.

Перевал через сьерру был совершён на другой день без каких бы то ни было происшествий. Эта гора не могла послужить препятствием для людей, которые перешатнули через Кордильеры, и они миновали её, не замедлив даже бега своих лошадей.

В полдень они проехали мимо форта Тапальквем, первого звена в цепи фортов, вытянувшихся вдоль южной границы равнины для защиты от разбойничьих нападений индейцев. По-прежнему путешественники, к всё возрастающему удивлению Талькава, не встретили и следа туземцев.

Наконец в полдень отряд заметил далеко впереди маленькую кучку индейцев, но они умчались с невероятной быстротой, как только увидели путешественников. Гленарван был взбешён.

— Гаучо! — сказал Талькав, называя индейцев тем именем, которое вызвало уже однажды ссору между Паганелем и майором.

— Ага, гаучо! — воскликнул майор. — Ну-с, Паганель, сегодня северный ветер не дует. Что вы скажете об этих мирных землепашцах?

— Я скажу, что они производят на меня впечатление настоящих бандитов, — ответил географ.

— А от впечатления до действительности…

— Только один шаг, дорогой майор.

Признание Паганеля вызвало общий взрыв хохота, но учёного это нисколько не смутило. Он даже сделал любопытное замечание насчёт этих индейцев.

— Я где-то читал, — сказал он, — что у арабов добрые глаза и свирепая складка рта. Но вот у американских дикарей наблюдается как раз обратное: у них какие-то особенно злые глаза.

По указанию Талькава отряд ехал теперь сомкнутыми рядами. Как ни пустынна была местность, надо было быть готовыми ко всяким неожиданностям. Но предосторожности оказались излишними, и к вечеру путешественники без помехи добрались до заброшенной просторной тольдерии, где кацик Катриель обычно назначал сбор своих подданных. По отсутствию свежих следов вокруг тольдерии патагонец заключил, что её давно уже никто не посещал. Следующее утро снова застало путников на равнине.

Скоро показались первые эстанции, расположенные у подножья сьерры Тандиль. Но Талькав посоветовал не задерживаться, а продолжать двигаться к форту Независимости, где только и можно было получить исчерпывающие сведения о причинах опустения этой местности.

Снова стали встречаться деревья. Большинство из них было посажено европейцами. Здесь привились абрикосовые и персиковые деревья, ивы, акации, тополя, росшие без всякого ухода очень быстро и хорошо. Деревья большей частью окружали коррали — обширные загородки для скота, где паслись и жирели тысячи быков, коров, баранов, лошадей. Все эти животные были помечены выжженным на коже тавром своего владельца. Огромные злые псы бдительно охраняли стада.

Трава, растущая на солонцеватой почве у подножья гор, — великолепный корм для скота, поэтому для эстанции обычно выбирают солончаковые участки. Штат эстанции большей частью невелик и состоит из заведующего, его помощника и четырёх пеанов на каждую тысячу голов скота.

Близ одной из эстанции путешественники имели случай любоваться миражем, довольно частым явлением в этой равнине: на расстоянии эстанция казалась большим островом, а окружающие её тополя и ивы как будто отражались в прозрачной воде, отступавшей назад по мере приближения путников. Иллюзия была совершенной. Трудно было поверить, что это был лишь обман зрения.

В продолжение этого дня, 6 ноября, путешественники проехали мимо нескольких эстанции, а также одного или двух саладеро. Саладеро — это бойня, где откормившийся на тучных лугах скот поступает под нож мясника. Здесь же производится соление туш. Эта неприятная работа начинается обычно в конце весны. Работники боен — саладеросы — отправляются в коррали за животными; они ловят их при помощи лассо, в метании которого достигают большого искусства, отводят в саладеро и там убивают, снимают шкуру, очищают туши от внутренностей и солят их. Но часто бывает, что бык не хочет добровольно следовать за мясником. Тогда последний превращается в тореадора и, нужно сказать, справляется с этим опасным делом с незаурядной смелостью и… жестокостью.

Вид у этих боен ужасный. Трудно себе представить что-либо более отталкивающее, нежели окрестности саладеро. Из этих застенков вместе с запахом гнили доносятся отчаянный рёв убиваемых животных, свирепые крики мясников, яростный лай собак. Огромные коршуны, со всех сторон слетающиеся в такие дни к саладеро, кружатся над двором и часто чуть ли не прямо из рук мясника вырывают ещё горячие, наполненные пульсирующей кровью внутренности животного.

Но сейчас саладеро были немыми и необитаемыми: время убоя скота ещё не настало.

Талькав всячески торопил путешественников. Он хотел непременно до вечера достигнуть форта Независимости. Подгоняемые шпорами своих всадников и примером Тауки, лошади не бежали, а летели сквозь высокие хлеба. По пути отряд встречал несколько ферм, окружённых зубчатыми изгородями и глубокими рвами для защиты от нападения кочевников. В главном доме каждой фермы обязательно устроена на крыше терраса, с высоты которой обитатели фермы отстреливаются от разбойников.

Здесь Гленарван мог бы получить интересующие его сведения, но всё-таки верней было искать их в деревне Тандиль. Поэтому путешественники проехали мимо ферм, не останавливаясь. Они перешли вброд Рио-Гуэзос и несколькими милями дальше — Рио-Шапалеофу. Вскоре лошади ступили на густую траву, покрывающую склон сьерры Тандиль; не прошло и часа, как путники поравнялись с первыми домами деревни Тандиль расположенной в глубине узкого ущелья, над которым господствуют зубчатые стены форта Независимости.

Сьерра Тандиль поднимается на тысячу футов над уровнем моря. Эта горная цепь возникла в первобытные — времена, задолго до появления живых существ на земле.

Сьерра Тандиль образует полукруг из гнейсовых холмов, покрытых густой травой. Округ Тандиль, названный по горной цепи, занимает всю южную часть провинции Буэнос-Айрес. Северной границей округа служит склон — горы, по которому стекают многочисленные речки.

Население округа состоит приблизительно из четырёх тысяч человек. Административный центр — деревня Тандиль — ютится у подножья северного склона горы, под защитой форта Независимости. Деревня живописно раскинулась на берегах полноводного ручья Шапалеофу. Заслуживает внимания то, что всё население этой деревни состоит из французских басков[45] и итальянских колонистов. И действительно, Франция первая из всех государств поощряла эмиграцию в этот южный угол бассейна Ла-Платы. Форт Независимости, задачей которого является защита округа от набегов кочевников-индейцев, был построен в 1828 году французом Паршаппом. В этом деле ему оказал помощь первоклассный учёный Алкид д’Орбиньи, лучший знаток и автор наиболее ценных трудов по географии этой южной части южноамериканского материка.

Деревня Тандиль — довольно важный торговый пункт. Она поддерживает постоянное сообщение с Буэнос-Айресом на галерее — вместительных телегах, запряжённых быками, которые совершают путь к столице Аргентины за двенадцать дней. Деревня посылает в столицу живой окот из своих эстанций, соления из своих саладеро и оригинальную продукцию индейских кустарей: хлопковые ткани, шерстяные изделия, высокоценные плетения из кожи и т. п. В Тандиле, кроме нескольких вполне городского типа жилых домов, имеются также школа и церкви.

Паганель, рассказавший всё это своим спутникам, добавил, что в Тандиле безусловно удастся собрать все сведения о пленных европейцах.

— Кроме того, — сказал он, — в форте Независимости имеется постоянный гарнизон из национальных войск, который в случае нужды сможет выделить нам в помощь небольшой отряд.

Гленарван и его спутники остановились в форде — постоялом дворе, довольно опрятном с виду. Поставив лошадей на конюшню, Гленарван, Паганель и майор, предводительствуемые Талькавом, отправились в форт Независимости.

После недолгого подъёма по склону сьерры они подошли к воротам форта, довольно небрежно, надо сказать, охраняемым часовым-туземцем. Они свободно вошли в форт, что свидетельствовало либо о большой беспечности командования его, либо о полной безопасности.

На эспланаде форта несколько солдат занимались упражнениями. Самому старшему из них было не больше двадцати, самому младшему — едва семь лет. В сущности говоря, это был не отряд, а компания детей, довольно искусно выполнявших строевое учение. Их «форма» состояла из полосатой рубашки, перехваченной в талии кожаным ремнём и надетой прямо на голое тело. Брюк, белья, куртки и в помине не было. Впрочем, следует сказать, что жаркий день до известной степени оправдывал несложность этого одеяния.

Паганель одобрил правительство, не растрачивающее денег налогоплательщиков на пустую мишуру. Каждый из «солдат» был вооружён старинным ружьём и саблей. Сабли были слишком длинными, а ружья слишком тяжёлыми для этих ребят. У всех были смуглые лица, странно похожие одно на другое; капрал, производивший обучение, также был похож на своих подчинённых. Должно быть, это были (так оно и оказалось) двенадцать братьев, обучавшихся военному искусству под руководством тринадцатого.

Паганеля это не удивило. Он помнил аргентинскую статистику рождаемости и знал, что среднее количество детей на семью здесь равняется девяти. Но его удивило то, что солдаты обучались по французской системе и что капрал подавал команду на французском языке.

— Вот это неожиданно! — воскликнул он.

Однако Гленарван пришёл в форт Независимости не для того, чтобы глазеть на ребят, проходивших военное обучение, и ещё меньше для того, чтобы заниматься вопросами об их национальности и происхождении. Поэтому он не дал Паганелю возможности продолжать наблюдения и попросил его вызвать начальника гарнизона. Учёный-географ повиновался, и один из маленьких солдат тотчас же побежал по направлению к невысокому домику на эспланаде, который, по-видимому, был казармой.

Через несколько минут вышел сам начальник форта. Это был человек лет пятидесяти, по виду похожий на военного, ещё крепкий, с густыми усами, круглыми щеками, седеющими волосами и взглядом, исполненным сознания собственного величия, — таким, по крайней мере, он представился нашим путешественникам сквозь густые клубы дыма, вырывавшиеся из его трубки-носогрейки. Его походка чем-то напоминала Паганелю походку старых французских унтер-офицеров.

Талькав представил начальнику гарнизона Гленарвана и его спутников. В то время как он говорил, начальник, не отрывая глаз, всматривался в Паганеля. Учёный чувствовал даже некоторую неловкость от этого пристального взгляда и хотел было уже опросить начальника, чему он обязан таким вниманием, когда тот бесцеремонно схватил его руку и весело спросил на родном языке географа:

— Вы француз?

— Да, — ответил Паганель.

— Счастлив! Добро пожаловать. Я тоже француз! — повторял начальник, изо всех сил тряся руку бедного учёного.

— Это ваш друг? — спросил майор Паганеля.

— Конечно, чёрт побери, — ответил тот не без гордости. — Разве вы не знаете, что у меня имеются друзья во всех пяти частях света!

И, не без труда высвободив свою руку из живых клещей, сжимавших её, Паганель оживлённо заговорил с силачом-начальником. Гленарван охотно направил бы разговор на интересущую его тему, но не тут-то было! Старый солдат рассказывал свою историю и, видимо, не склонен был остановиться на полдороге. Этот человек давно покинул Францию, он отвык от родного языка, позабыл если не слова, то обороты речи и говорил, примерно, как негр из французской колонии. Долго ли, коротко ли, но путешественники в конце концов узнали, что начальник форта Независимости был некогда сержантом французской армии и спутником Паршаппа.

Со времени основания форта, то есть с 1828 года, он не покидал этих мест, и в настоящее время аргентинское правительство назначило его комендантом форта. Он был баском по происхождению, и звали его Мануэль Ифарагер. После года жизни в Аргентине сержант Мануэль принял аргентинское подданство, поступил в армию и женился на индианке. Скоро жена подарила ему близнецов — мальчиков, разумеется, так как достойная супруга сержанта не позволила бы себе рожать девочек. Мануэль не признавал другой профессии, кроме военной, и надеялся с течением времени презентовать Аргентинской республике целый взвод солдат.

— Видели? — сказал он. — Замечательные! Хороши солдаты! Хозе, Хуан, Микеле, Пепе. Пепе семь лет! Уже умеет стрелять!

Пепе, услышав своё имя, стал во фронт и щегольски взял ружьё на караул.

— Далеко пойдёт! — добавил начальник. — В один прекрасный день — полковник, может быть — генерал!

Сержант Мануэль был в таком восторге, что у путешественников не хватило духа спорить с ним ни насчёт преимуществ профессии военного, ни насчёт блестящей будущности его воинственной семьи.

Вся эта процедура, к великому удивлению Талькава, отняла добрых четверть часа. Индеец не мог понять, как это столько слов выходит сразу из одной глотки. Никто не прерывал начальника. Но так как всякий сержант, в том числе и французский, рано или поздно должен умолкнуть, Мануэль, наконец, перестал болтать. Однако прежде он успел затащить путешественников в свой дом и представить госпоже Ифарагер, которая произвела на всех приятное впечатление.

Только после того как гости выполнили все его желания, сержант осведомился, чем он обязан чести их посещения. Надо было воспользоваться моментом и приступить к объяснениям. Паганель рассказал старику о путешествии через пампасы и закончил своё повествование вопросам, почему индейцы покинули страну.

— Да… Никого… — ответил сержант, пожимая плечами. — Никого… Мы сидим сложа руки… Нет дела!

— Но почему?

— Война!

— Война?

— Да. Война гражданская…

— Гражданская война!.. — повторил Паганель.

— Да. Парагвай воюет с Буэнос-Айресом. Война!

— И что же?

— Все индейцы ушли на север. За генералом Флорес. Индейцы — разбойники, грабят.

— А кацики?

— Кацики с ними.

— Как! А Катриель где?

— Катриель там же.

— А Кальфукура?

— И Кальфукура.

— И Янхетруц?

— Янхетруц тоже.

Географ перевёл этот ответ Талькаву, который покачал головой. Талькав, очевидно, забыл или не знал, что гражданская война, вызвавшая впоследствии вмешательство Бразилии, разделила республику на два лагеря. Индейцы могли только выиграть от этой распри.

Сержант дал вполне правильное объяснение причины обезлюдения пампасов: все индейские племена так или иначе принимали участие в гражданской войне на северо-аргентинской территории.

Но это обстоятельство опрокидывало все планы и расчёты Гленарвана. Действительно, если Гарри Грант был в плену у кациков, они должны были потащить его за собой к северным границам пампасов. Где и как его искать в таком случае? Следовало ли предпринять опасное путешествие в северную часть пампасов? Это ответственное решение нужно было основательно продумать.

Между тем сержант должен был ответить путешественникам ещё на один важный вопрос. Когда все умолкли, огорчённые только что услышанными вестями, майор спросил, не слыхал ли сержант о европейцах, попавших в плен к индейским кацикам. Мануэль задумался, очевидно собирая воспоминания.

— Да, — сказал он наконец.

— Ага! — воскликнул Гленарван оживляясь.

Паганель, Мак-Набс, Роберт окружили сержанта.

— Говорите, говорите! — хором просили они.

— Несколько лет тому назад, — ответил Мануэль, — да… да… помню… Пленники-европейцы… Но я никогда их не видел…

— Вы говорите — несколько лет тому назад? — прервал его Гленарван. — Вы, верно, ошибаетесь! Катастрофа с «Британией» произошла в 1862 году, в июне… Значит, с тех пор прошло едва два года…

— О нет, больше!

— Не может быть! — воскликнул Паганель.

— Правда, правда! Когда родился Пепе… Два человека…

— Нет, три, — сказал Гленарван.

— Два, — уверенно повторил сержант.

— Два? — удивлённо спросил Гленарван. — Два англичанина?

— Нет же, — ответил сержант. — Кто говорит — англичанина? Я говорю… один француз, один итальянец…

— Вы говорите об итальянце, убитом поюхами? — вскричал Паганель.

— Да… Потом я узнал… француз спасён…

— Спасён! — вскричал Роберт, не отрывавший глаз от губ сержанта, точно жизнь его зависела от его ответа.

Все посмотрели на учёного, бившего себя с видом полного отчаяния кулаком по лбу.

— Ах, я понимаю. Теперь всё ясно!

— А я так ничего не понимаю, — раздражённо сказал Гленарван.

— И я тоже, — сказал майор.

— Друзья мои, — ответил Паганель, беря за руку Роберта, — мы должны примириться с тяжёлым разочарованием… Мы пошли по неправильному пути! Пленник, которого мы собирались спасать, — не капитан Грант, а один из моих соотечественников. Его спутник, итальянец Марко Вазелло, был убит поюхами, а самому ему посчастливилось бежать из плена и благополучно вернуться во Францию. Думая, что мы идём по следу Гарри Гранта, мы в действительности шли по следу Гиннара[46].

Глубокое молчание встретило эти слова географа. Ошибка была совершенно ясна. Национальность пленника, его бегство из плена, гибель его товарища, все подробности, рассказанные сержантом, — всё это неопровержимо устанавливало, что отряд Гленарвана шёл по ложному следу.

Гленарван растерянно посмотрел на Талькава.

Тот заговорил:

— Не слыхали ли вы о трёх пленных англичанах? — спросил он у сержанта.

— Никогда, — ответил Мануэль. — В Тандиле знали бы… Я знал бы… Нет, этого не было!

После этого категорического ответа Гленарвану и его спутникам нечего было делать в форте Независимости. Поблагодарив сержанта за сведения и пожав ему на прощанье руку, они удалились.

Гленарван был в отчаянии. Роберт шёл рядом с ним молча, глотая слёзы, и Гленарван не находил для него ни одного слова утешения. Паганель жестикулировал, разговаривая сам с собой. Майор не разжимал губ. Что касается Талькава, то самолюбие индейца страдало от того, что он пошёл по неверному следу. Никому, однако, не пришло даже в голову упрекнуть его за ошибку. В таком состоянии все вернулись в форду.

Ужин был грустным. Разумеется, ни один из этих мужественных людей не жалел о понесённых трудах, усталости, о пережитых опасностях. Но каждый из них больно переживал внезапное крушение всех надежд. В самом деле, можно ли было надеяться разыскать капитана Гранта на полоске земли между Тандилем и океаном? Конечно, нет! Сержант Мануэль, безусловно, знал бы, что какой-то европеец находится в плену у кочующих там племён. Подобное событие не могло не получить широкой огласки среди туземцев, ведущих оживлённую торговлю с Тандилем и Карменом, у устья Рио-Негро, а следовательно, и сержант был бы в курсе дела. Оставалось только одно: не откладывая, вернуться на борт «Дункана», который должен был ждать у мыса Медано.

Паганель снова попросил у Гленарвана документ, находка которого заставила предпринять эту бесполезную экспедицию. Он читал и перечитывал его с нескрываемой злобой, стремясь вырвать заключающуюся в нём тайну.

— И всё-таки этот документ яснее ясного, — повторил Гленарван. — Там чёрным по белому сказано всё о крушении «Британии» и о пленении капитана Гранта…

— Тысяча чертей! — воскликнул географ, стуча кулаком по столу. — Раз Гарри Гранта нет в пампасах, значит он и не был в Америке. Где он — на это должен ответить документ. И он ответит, ручаюсь вам, или я не Жак Паганель!

Форт Независимости находится в ста пятидесяти милях от берега Атлантического океана. Таким образом, если не встретятся какие-нибудь непредвиденные препятствия, Гленарван и его спутники могли достигнуть места свидания с «Дунканом» меньше чем в четыре дня. Но Гленарван никак не мог свыкнуться с мыслью о возвращении на борт без капитана Гранта. Поэтому он медлил с приказом о выступлении в путь. Тогда майор взял на себя инициативу: он распорядился оседлать лошадей, пополнил запасы провизии и осведомился о состоянии дороги. Благодаря его стараниям маленький отряд в восемь часов утра следующего дня уже ехал на восток по покрытому травой склону сьерры Тандиль.

Гленарван, скакавший бок о бок с Робертом, молчал. Его энергичная и сильная натура не позволяла ему примириться с неудачей и сложить оружие. Сердце его учащённо билось, голова горела.

Паганель, раздражённый неудачей экспедиции, на все лады переставлял слова документа, чтобы почерпнуть в них новое указание. Молчаливый по обыкновению, Талькав бросил уздечку на шею Тауке, предоставляя ей выбор пути. Том Аустин и оба матроса были очень огорчены и искренне сочувствовали Гленарвану. Только майор, никогда не впадавший в отчаяние, не потерял бодрости.

Когда робкий кролик перебежал дорогу отряду, суеверные матросы переглянулись.

— Плохое предзнаменование! — сказал Вильсон.

— Да, в горной Шотландии, — ответил Мюльреди.

— Что плохо в Шотландии, то нехорошо и здесь, — наставительно произнёс Вильсон.

Около полудня путешественники опустились с горы и очутились на холмистой равнине, тянущейся до самого моря. На каждом шагу они встречали речки и ручьи, орошавшие эту исключительно плодородную местность. Поверхность земли постепенно становилась ровной, как океан после пронёсшейся бури. Последние холмы остались позади, и монотонная прерия, покрытая травой, расстилалась во все стороны.

Всё последнее время стояла отличная погода, но в этот день небо помрачнело. Водяные пары, накопившиеся за последние жаркие дни, поднялись к небу густыми тучами, грозившими разразиться проливным дождём. Соседство Атлантического океана и господствующие здесь западные ветры ещё более увлажняли атмосферу. Это было видно по необычайной даже в этой плодородной стране высоте травы, по тёмной зелени пастбищ.

Однако в этот день низко нависшие тучи не пролились дождём. Вечером лошади, легко совершившие переход в сорок миль, остановились у края глубокого канада — огромного естественного пруда, наполненного водой. Кругом не было ни деревца. Пончо заменили путешественникам палатки и одеяла, и все заснули под покрытым чёрными тучами небом.

На следующий день, по мере понижения равнины, становилось всё более заметным обилие подпочвенных вод. Вода выступала наружу из всех пор земли. Вскоре по дороге стали попадаться широкие естественные пруды и болота.

Покамест путешественники встречали открытые водоёмы, всё шло благополучно; но дело стало хуже, когда на каждом шагу стали попадаться пентаны — заросшие тиной и травой водяные ямы, даже на близком расстоянии не отличимые от окружающей равнины. Опасность здесь становилась явной только тогда, когда уже поздно было предотвратить её.

Эти капканы стоили уже жизни не одному живому существу.

Роберт, опередивший отряд на полмили, возвратился галопом и крикнул:

— Господин Паганель! Господин Паганель! Там целый лес из рогов!

— Что такое? — переспросил учёный. — Ты увидел там целый лес из рогов?

— Да, да! По меньшей мере рощу.

— Рощу? Ты бредишь, дружок! — ответил Паганель, пожимая плечами.

— Да нет же, уверяю вас, что я говорю правду! Вы сами скоро убедитесь в этом! Вот необычайная страна! Здесь сеют рога, и они всходят, как пшеница! Я хотел бы иметь такие семена!

— Мальчик, кажется, не шутит, — сказал майор.

— Право, господин Мак-Набс, я говорю правду. Вы сами увидите!

Роберт действительно не шутил. Вскоре путешественники оказались на огромном поле, усеянном правильными рядами рогов. Это была настоящая заросль из рогов.

— Видите! — торжествующе воскликнул Роберт.

— Это удивительно! — протянул поражённый Паганель и повернулся к индейцу за объяснениями.

— Рога вылезают на поверхность, но быки остаются в земле, — сказал Талькав.

— Как? Целое стадо увязло в этой грязи? — воскликнул Паганель.

Патагонец утвердительно кивнул головой.

Действительно, тысячи быков, тесно сбившихся в кучу, нашли смерть в этой обширной западне. Такие происшествия случаются иногда в аргентинских равнинах и для патагонца не представляют ничего неожиданного. Это бычье кладбище для Талькава было только предупреждением о необходимости подвигаться вперёд с величайшей осторожностью.

Путешественники стороной объехали эту гигантскую гекатомбу[47], которой довольствовался бы самый кровожадный из ботов древности, и вскоре оставили её далеко за собою.

Талькав не без тревоги всё время разглядывал почву. Часто он останавливал Тауку и поднимался на стременах. Но, не заметив ничего подозрительного, он опускался в седло и продолжал прерванный путь. Однако, проехав несколько метров, он снова останавливался или внезапно отъезжал в сторону, делал крюк в несколько миль то к югу, то к северу и возвращался на своё место во главе отряда, никому ничего не говоря о своих опасениях. Так повторялось много раз. Загадочное поведение Талькава заинтересовало Паганеля и обеспокоило Гленарвана. Он предложил учёному расспросить патагонца; Паганель охотно повиновался этому распоряжению начальника экспедиции.

Талькав ответил географу, что его сильно удивляет обилие влаги в почве. Никогда ещё за всё время его работы в качестве проводника ему не случалось видеть здесь такого зыбкого грунта. Даже во время сезона дождей он не наблюдал такой сырости.

— Но чему вы это приписываете?

— Не знаю, — ответил индеец. — Если бы я знал…

— А бывает ли, что горные речки выходят из берегов?

— Бывает.

— Может быть, и сейчас случилось это?

— Возможно, — ответил Талькав. Паганелю пришлось довольствоваться этим уклончивым ответом. Он передал Гленарвану содержание своего разговора с проводником.

— Что советует делать Талькав? — спросил Гленарван. Паганель перевёл вопрос патагонцу.

— Быстро ехать вперёд! — ответил Талькав. Этот совет легче было подать, чем выполнить. Лошади очень устали, ступая по зыбкой почве, скользившей под копытами.

Равнина заметно понижалась, образуя обширную лощину, в которой должна была скопляться дождевая вода. Путешественникам, ехавшим теперь по самой низменной части лощины, нужно было как можно скорее выбраться на более возвышенное место, потому что при первых же потоках ливня эта лощина грозила превратиться в настоящее озеро.

Они пришпорили лошадей.

Но, видно, природе мало было тех водяных луж, по которым шлёпали лошади: около двух часов пополудни разверзлись хляби небесные и потоки тропического ливня хлынули на равнину. Ничего иного не оставалось делать, как запастись философским спокойствием: не было никакой возможности укрыться от этого потопа. По пончо струились потоки воды. Вода стекала со шляп, как из водосточных труб; бахрома пончо — рекадо, — казалось, состояла из тонких водяных струек. Облепленные грязью, фонтаном вырывавшейся из-под копыт лошадей, путешественники ехали шагом под двойным ливнем — падавшим с неба и взлетавшим в виде брызг с земли.

Промокшие насквозь, продрогшие, разбитые усталостью, добрались они вечером до заброшенного ранчо.

Нужно было быть уж очень измученным, чтобы согласиться признать это ранчо удобным пристанищем. Но у Гленарвана и его спутников не было выбора. Они с радостью забрались в эту жалкую хижину, которой побрезгал бы любой житель пампасов. Не без труда они развели в очаге огонь, дававший больше дыма, чем тепла. Ливень неистовствовал снаружи и сквозь прогнившую солому крыши попадал мелкими струйками внутрь хижины. Если огонь в очаге не погас двадцать раз, то только потому, что двадцать раз Вильсон и Мюльреди героически боролись с дождевыми потоками.

Скудный ужин прошёл в грустном молчании. Путешественники ели без всякого аппетита, и только один майор не оставил ничего от своей порции. Его невозмутимость росла вместе с неудачами. Паганель, как истый француз, пытался шутить, но никого не рассмешил.

— Очевидно, мои остроты тоже подмокли, — сказал, наконец, Паганель, — ни одна не попадает в цель.

Единственное, что оставалось делать в эти условиях, — это попытаться уснуть. Все искали во сне забвения от усталости и уныния. Ночь выдалась скверная: стены ранчо скрипели так, что, казалось, вот-вот они рухнут; они ходуном ходили при каждом порыве ветра. Несчастные лошади, привязанные снаружи, жалобно ржали под потоками ливня. Да и хозяевам их было немногим лучше под дырявой крышей хижины. Однако в конце концов сон одержал победу. Первым заснул Роберт, склонив голову на плечо Гленарвана, а за ним и все остальные.

Ночь прошла без происшествий. Разбудило всех ржание Тауки, колотившей копытом в дощатые стены хижины. Казалось, умная лошадь давала сигнал к отъезду. Путешественники были слишком многим обязаны Тауке, чтобы не послушаться её призыва. Они тронулись в путь. Дождь несколько утих, но сырая почва не впитала выпавших за ночь осадков, и поверхность её была покрыта лужами, болотами, прудами и целыми озёрами, образующими предательски глубокие банадо.

Посмотрев на карту, Паганель сказал, что, вероятно, Рио-Гранде и Рио-Виварота, которые обычно впитывают в себя все воды этой равнины, вышли из берегов и слились в одно русло, шириной во много миль.

Наводнение могло начаться в любую минуту, и негде было искать от него убежища. Спасение зависело теперь только от быстроты лошадей. На всём пространстве огромного круга, описанного видимым горизонтом, не было ни одного холмика, и наводнение, если только оно произойдёт, должно было беспрепятственно распространиться по всей равнине.

Путешественники пустили своих лошадей в галоп, шпорами поддерживая в них резвость. Таука по-прежнему держалась во главе отряда и переплывала встречные потоки с такой лёгкостью, как будто бы вода была её родной стихией.

Около десяти часов утра Таука стала обнаруживать признаки беспокойства. Она часто поворачивала морду на юг к необозримой плоской равнине и оглашала воздух продолжительным ржанием; она вздымалась на дыбы, раздувая ноздри, и с силой вдыхала ветер с юга. Талькав, которого, конечно, эти прыжки Тауки не могли пошевельнуть в седле, с трудом удерживал её. Пена, выступившая из её рта, окрасилась кровью от сильных рывков повода, но лошадь не сдавалась. Талькав чувствовал, что если бы он отпустил поводья, Таука помчалась бы на север, как птица.

— Что происходит с Таукой? — спросил Паганель. — Не сосут ли её пиявки?

— Нет, — ответил Талькав.

— Тогда, быть может, она чует какую-нибудь опасность?

— Да, она почуяла опасность.

— Какую?

— Не знаю.

Если глаз ещё не видел опасности, учуянной Таукой, то ухо слышало уже её приближение. Действительно, глухой шум, похожий на шум прилива, доносился откуда-то издалека, с юга. Порывы сырого южного ветра несли с собой водяную пыль. Птицы, спасаясь от неведомой опасности, стрелой неслись в одном направлении. Лошади, ступавшие по колено в воде, почувствовали, что возникает течение. Вскоре в полумиле расстояния к югу послышалось мычание, рёв, ржание, и показалось огромное стадо обезумевших животных, бегущих с большой быстротой, опрокидывая на бегу друг друга и топча упавших. Столбы водяных брызг, поднятые ими, едва позволяли разглядеть отдельных животных. Сотни самых больших китов не могли бы так взбаламутить океан, как это стадо — воду, покрывавшую почву.

— Anda! Anda![48] — громовым голосом закричал Талькав.

— Что это такое? — спросил Паганель.

— Наводнение! Наводнение! — ответил патагонец, шпоря Тауку и поворачивая её к северу.

— Наводнение! — крикнул Паганель своим товарищам.

И все, повернув лошадей, во весь опор помчались вслед за Таукой.

И во-время. В самом деле, в пяти милях к югу на равнину обрушилась огромная волна. Трава исчезла, словно скошенная. Вырванные с корнем кусты вертелись в водоворотах. Жидкая лавина неслась вперёд, сокрушая всё на пути. Очевидно, наводнение прорвало перемычку между главными водными артериями пампасов и воды Рио-Колорадо и Рио-Негро слились воедино.

Замеченная Талькавом волна катилась со скоростью призового скакуна. Путешественники бежали от неё, словно туча, подгоняемая ветром. Но напрасно они лихорадочно искали глазами хоть какое-нибудь пристанище. Небо и вода сливались на горизонте. Насмерть перепуганные лошади скакали бешеным галопом, и путешественникам трудно было усидеть в сёдлах.

Гленарван часто оборачивался назад.

«Вода настигает нас», — думал он.

— Anda! Anda! — покрикивал Талькав.

И снова шпоры вонзались в бока несчастных животных, по которым и без того текли струйки крови. Лошади спотыкались, попадая ногой в рытвины, путались в невидимой теперь высокой траве, падали. Их поднимали на ноги. Они снова падали. Их снова поднимали. Уровень воды всё время повышался. Лёгкие волны предвещали скорое нападение гигантского вала, пенящаяся вершина которого виднелась в двух милях.

Это отчаянное бегство от самой страшной из стихий продолжалось около четверти часа. Беглецы даже приблизительно не могли определить расстояние, пройденное ими с момента появления волны; однако если судить по скорости лошадей, оно должно было быть довольно значительным. Но теперь лошади выбились из последних сил и, погруженные в воду по грудь, подвигались вперёд с убийственной медлительностью. Гленарван, Аустин, Паганель — все считали себя обречёнными на ужасную смерть. Лошади уже едва доставали ногами дно, а шести футов воды над равниной достаточно было, чтобы утонул самый высокий из людей. Перо отказывается описать ужас этих восьми человек, застигнутых внезапным наводнением. Они чувствовали, что не могут бороться со стихией. Спасение не зависело от них…

Прошло ещё пять минут, и лошади поплыли. Сильное течение увлекало их вперёд с быстротой двадцати миль в час.

Казалось уже, что всякая надежда на спасение пропала, когда вдруг раздался спокойный голос майора:

— Дерево, — сказал он.

— Дерево?! — вскричал Гленарван.

— Там, там! — подхватил Талькав и пальцем указал на высившееся в восьмистах саженях к северу гигантское дерево.

Путешественников не надо было подгонять. Все понимали, что необходимо во что бы то ни стало доплыть до этого дерева, так неожиданно и своевременно появившегося перед ними. Лошади, выбившиеся из сил, не могли доплыть до него, но люди могли ещё спастись — поток нёс их прямо на дерево. В эту минуту лошадь Тома Аустина коротко заржала и исчезла под водой. Всадник высвободил ноги из стремян и поплыл.

— Уцепитесь за моё седло! — крикнул ему Гленарван.

— Спасибо, сэр, — ответил моряк, — я и так доплыву.

— Как твоя лошадь, Роберт? — спросил Гленарван, обернувшись к мальчику.

— Плывёт, как рыба!

— Внимание! — крикнул во всю силу своих лёгких майор. Не успел он произнести это предупреждение, как вал настигнул путешественников.

Огромная волна высотой в сорок футов обрушилась на них с чудовищным шумом. Люди и животные исчезли в пенящемся водовороте. Масса воды, весящая много миллионов тонн, поглотила их.

Когда волна пронеслась дальше, беглецы всплыли на поверхность и наспех сделали перекличку. Все люди были налицо, но из лошадей уцелела одна Таука: остальные пошли ко дну.

— Смелей, смелей! — кричал Гленарван, поддерживая одной рукой Паганеля и энергично загребая воду второй.

— Всё в порядке, — ответил достойный учёный, — я даже доволен…

Чем был доволен Паганель, никому не удалось узнать, потому что конец фразы учёному пришлось проглотить вместе с большим количеством мутной воды.

Майор плыл совершенно спокойно, загребая воду ладонями с регулярностью и силой, которым позавидовал бы любой учитель плавания. Матросы, казалось, попали в родную стихию. Что касается Роберта, то он уцепился за гриву Тауки и плыл вслед за ней. Великолепная лошадь уверенно рассекала грудью воду, инстинктивно направляясь к дереву.

Дерево было теперь не более как в двадцати саженях от путешественников. В несколько секунд весь отряд добрался до него. Какое счастье! Не будь этого дерева, гибель была бы неизбежной.

Вода заливала дерево до нижних ветвей. Таким образом, взобраться на него было очень легко. Талькав, бросив свою лошадь, вскарабкался первым, вытащил из воды Роберта и протянул руку по очереди всем остальным пловцам. Вскоре все были в безопасности, кроме Тауки, которую поток увлекал прочь с большой быстротой. Она поворачивала умную морду к хозяину и отчаянно ржала, точно призывая его.

— Ты покидаешь Тауку? — спросил Паганель Талькава.

— Я?! — воскликнул индеец.

И, нырнув в поток головой вниз, он выплыл снова в десяти саженях от дерева. Через секунду его рука уцепилась за гриву Тауки, и вскоре лошадь и всадник исчезли в тумане.

Дерево, на котором нашли приют Гленарван и его спутники, показалось им орешником. В действительности же это было омбу, одиноко растущее в аргентинских равнинах. Это дерево с толстым, огромным стволом врастает в землю не только разветвлёнными толстыми корнями, но и крепкими побегами, придающими ему значительную устойчивость. Только благодаря этому оно не было вырвано налетевшим исполинским валом.

Омбу достигало почти ста футов в высоту. Его крона покоилась на трёх главных ветвях диаметром в шесть футов. Две ветви поднимались почти отвесно, неся на себе огромный зонт листвы, так густо переплетённой, что под ней образовались со всех сторон зелёные тайники. Напротив, третья ветвь вытянулась горизонтально над ревущим потоком, почти купаясь в нём. Она была похожа на острый зелёный мыс, далеко вдающийся в океан. На ветвях этого гигантского дерева было сколько угодно места: листва, особенно густая по краям кроны, оставляла ближе к стволу широкие просветы, открытые всем ветрам. Глядя на эти ветви, поднимавшие к облакам свои бесчисленные ответвления и побеги, увитые и переплетённые между собой лианами, можно было подумать, что на стволе омбу вырос целый лес.

Появление путешественников спугнуло с дерева целый птичий мирок. Пернатые сердитыми криками выражали своё негодование против столь бесцеремонного вторжения незваных гостей. Их было великое множество, этих птиц, также нашедших пристанище на омбу: дрозды, скворцы, изаки, хильгуэросы, а особенно пикафлор — птицы-мухи с ослепительно ярким оперением. Когда они все вместе поднялись в воздух, путешественникам показалось, что с дерева осыпались цветы и понеслись по ветру.

Таково было убежище, где нашли спасение Гленарван и его спутники. Роберт и Вильсон, едва выбравшись из воды, поспешили вскарабкаться на самую верхушку омбу. С этого возвышенного места взгляд охватывал огромное пространство. Но сколько они ни всматривались во все стороны, ничего, кроме вод нового «океана», не было видно. Ни одного деревца не было на равнине на десятки миль вокруг.

Вдали с юга на север неслись по течению вырванные с корнем стволы, сломанные ветви, соломенные крыши, сорванные с какого-то ранчо, трупы животных, окровавленные шкуры и туши из саладеро и, наконец, на покачивающемся древесном стволе целое семейство рычащих ягуаров, которые вцепились когтями в свой хрупкий плот. Ещё дальше, у самого горизонта, дальнозоркий Вильсон разглядел маленькую чёрную точку. Это был Талькав на своей верной Тауке.

— Талькав! Дружище Талькав! — вскричал Роберт, вытягивая руку по направлению к еле заметной уже точке.

— Не беспокойся, Роберт, — сказал Вильсон. — Талькав спасётся! Но нам пора вернуться вниз.

Через две секунды матрос и мальчик соскользнули по трём этажам веток и очутились рядом со своими товарищами. Гленарван, Паганель, Аустин, майор и Мюльреди уже успели устроиться каждый по своему вкусу, — кто верхом на ветке, кто комфортабельно свесив ноги вниз. Вильсон отдал Гленарвану отчёт о виденном с верхушки омбу. Все разделяли его уверенность, что Талькав спасётся. Мнения разошлись только в вопросе, спасёт ли Талькава Таука, или, наоборот, сам Талькав спасёт Тауку. Несомненно, что положение путешественников, находящихся на дереве, было более опасным, чем положение Талькава. Дерево, вероятно, устоит против потока, но прилив воды всё продолжался, и наводнение могло затопить его до самой верхушки. Выемка в почве, в которой росло дерево, превращала это место равнины в естественный и очень глубокий резервуар. Гленарван первым долгом сделал на дереве зарубки, чтобы следить по ним за уровнем воды.

Проверив зарубки через час, он сообщил товарищам, что наводнение достигло, по-видимому, высшего предела, так как за этот час вода не прибыла. Это было утешительное известие.

— А теперь что нам делать? — спросил Гленарван.

— Вить гнездо! — весело ответил Паганель.

— Гнездо? — воскликнул Роберт.

— Конечно, дружок. Раз мы не может жить в воде, как рыбы, нам остаётся только вести птичий образ жизни.

— Да, но кто нас будет кормить? — спросил Гленарван.

— Я, — ответил майор.

Все взгляды обратились к нему. Мак-Набс удобно сидел в естественном кресле, образованном двумя ветвями, и держал в руке промокшие, но пухлые чересседельные сумки.

— Узнаю вас, Мак-Набс! — воскликнул Гленарван. — Вы сохраняете хладнокровие даже при таких обстоятельствах, когда каждому позволительно потерять голову!

— Здесь нет ничего удивительного, — ответил майор: — раз уж мы решили не тонуть, не имело никакого смысла умирать с голоду.

— Я подумал о сумках, — наивно сказал Паганель, — но ведь я такой рассеянный…

— А что в этих сумках? — спросил Том Аустин.

— Двухнедельный запас пищи для семи человек, — ответил Мак-Набс.

— Великолепно! — воскликнул Гленарван. — Я уверен, что наводнение пойдёт на убыль в ближайшие двадцать четыре часа!

— Или мы найдём какой-нибудь другой способ достигнуть суши, — подхватил Паганель.

— Итак, — продолжал Гленарван, — первым долгом надо позавтракать.

— Сперва следует обсохнуть, — возразил майор.

— Где взять огонь? — спросил Вильсон.

— Огонь надо развести, — ответил Паганель.

— Где?

— Здесь, чёрт возьми!

— Как?

— Из сухих веток, которых здесь сколько угодно!

— Но как разжечь костёр? — спросил Гленарван. — Наш трут превратился в мокрую губку.

— Обойдёмся без трута, — ответил Паганель. — Немножко сухого мха, увеличительное стекло из моей подзорной трубы и луч солнца, и вы увидите, какой костёр я вам сооружу из этих трёх элементов! Кто пойдёт в «лес» за дровами?

— Я! — крикнул Роберт.

И вместе со своим другом Вильсоном мальчик, как кошка, полез в чащу ветвей. Во время их отсутствия Паганель нашёл достаточное количество сухого мха. В солнечных лучах не было недостатка, так как дневное светило вышло из-за туч. При помощи стекла, вывинченного из подзорной трубы, учёный без труда поджёг мох, уложенный на кучу листьев.

Скоро Роберт и Вильсон вернулись с двумя охапками сухих веток, которые сейчас же были брошены в костёр. Чтобы усилить тягу, Паганель, широко расставив ноги, стал над костром и, быстро поднимаясь и опускаясь, раздул огонь полами своего пончо. Сухие ветви мгновенно вспыхнули, и пламя загудело, распространяя приятную теплоту. Путешественники быстро обсушили своё платье и повесили пончо для просушки над костром. После этого они приступили к обеду, ограничив порции минимумом, так как нужно было помнить и о завтрашнем дне: огромный естественный бассейн, образуемый двусторонней покатостью равнины, мог опорожниться медленней, нежели они рассчитывали, а запас провизии был очень невелик. Омбу не растило никаких плодов, но, по счастью, путешественники нашли яйца в птичьих гнёздах, во множестве прилепившихся к ветвям. Дополнительным пищевым ресурсом могли явиться сами пернатые обитатели этих гнёзд.

После завтрака, предвидя возможность долгого пребывания на омбу, Гленарван предложил заняться оборудованием комфортабельного помещения.

— Кухня и столовая у нас в первом этаже, — сказал Паганель, — спальню мы устроим во втором. Дом для этого достаточно просторен, и арендная плата не слишком высока. Я вижу наверху естественные колыбели, в которых мы выспимся, как на отличных кроватях. Только придётся из осторожности привязаться к ветвям. Сейчас мы в полной безопасности: нас больше чем достаточно, чтобы отбить нападение диких зверей.

— Для этого нам не хватает только оружия, — заметил Том Аустин.

— Я сохранил револьверы, — сказал Гленарван.

— И я тоже! — воскликнул Роберт.

— Они не пригодятся нам, — возразил Аустин, — если только господин Паганель не найдёт способа делать порох.

— Паганелю не придётся трудиться, — заметил майор, показывая совершенно сухую пороховницу.

— Как вы её сохранили, майор? — спросил Паганель.

— Это Талькав. Он подумал, что пороховница может пригодиться нам, и передал её мне, прежде чем бросился на помощь Тауке.

— Какой смелый и великодушный индеец! — воскликнул Гленарван.

— Да, — сказал Том Аустин, — если все патагонцы похожи на него, я поздравляю Патагонию!

— Прошу не забывать о лошади! — сказал Паганель. — Это неотъемлемая часть нашего патагонца. Либо я сильно ошибаюсь, либо мы ещё увидим эту неразлучную пару!

— На каком мы сейчас расстоянии от Атлантического океана? — спросил майор.

— Примерно в сорока милях, — ответил Паганель. — А теперь, друзья мои, я попрошу позволения покинуть вас. Взберусь наверх и устрою там наблюдательный пункт. Я доложу вам потом обо всём, что мне удастся увидеть в подзорную трубу.

Никто не возразил против этого предложения, и учёный, ловко переходя с ветки на ветку, исчез в густой листве. Его спутники занялись подготовкой ночлега и приготовлением постелей. Работа оказалась нетрудной и недолгой. Вскоре все вернулись на свои места около костра и стали беседовать; разумеется, разговор шёл о капитане Гранте. Эта тема была неисчерпаемой. Если вода спадёт к следующему утру, путешественники в три дня смогут вернуться на борт «Дункана». Но Гарри Гранта и его двух матросов с ними не будет… Казалось, что после неудачной попытки разыскать их в Америке всякая надежда на спасение несчастных моряков бесповоротно потеряна. Как велико будет горе Мэри Грант и Элен Гленарван, когда они узнают о неудаче, постигшей экспедицию!

— Бедная сестра! — сказал Роберт. — Каково ей будет узнать, что всё кончено!

Гленарван впервые не нашёл слов утешения для мальчика. Вправе ли он обнадёживать Роберта? Где искать теперь капитана Гранта? Разве экспедиция не следовала строжайшим образом указаниям найденного в бутылке документа?

— Однако, — сказал Гленарван, — ведь недаром же указана в документе тридцать седьмая параллель! Эту широту мы не выдумали, она написана чёрным по белому. Она бесспорна, независимо от того, к чему она относится, — к месту ли крушения или к месту пленения капитана Гранта. Ведь это совершенно ясно!

— Всё это верно, — заметил Том Аустин. — И тем не менее наши поиски окончились ничем.

— Увы, это так, — признался Гленарван. — Можно с ума сойти от обиды и огорчения!

— От обиды — сколько вам угодно, — спокойно ответил Мак-Набс, — но огорчаться покамест нечего. Ведь тридцать седьмая параллель указана в документе совершенно точно. Пока мы не исчерпали до дна это указание, рано приходить в отчаяние.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Гленарван. — Что, по вашему мнению, нам остаётся сделать?

— Очень простую и очень логичную вещь, дорогой Эдуард, — ответил майор. — По прибытии на «Дункан» возьмём курс на восток и пройдём вдоль всей тридцать седьмой параллели вокруг света, пока не найдём потерпевших крушение!

— Я уже думал об этом, Мак-Набс! — сказал Гленарван. — Но это совершенно безнадёжная попытка! Подумайте, как мы можем покинуть американский материк, когда в документе сам Гарри Грант называет местом крушения именно Патагонию?

— Неужели вы хотите возобновить поиски в пампасах? — спросил майор. — Теперь, когда вы удостоверились, что «Британия» не потерпела крушения ни вблизи тихоокеанского, ни вблизи атлантического берегов Америки?

Гленарван не ответил.

— Неужели вы не понимаете, — продолжал майор, — что как бы слаба ни была надежда отыскать капитана Гранта, идя вдоль указанной им тридцать седьмой параллели, эти поиски необходимо продолжать?

— Я не говорю «нет»… — ответил Гленарван.

— А вы, друзья мои, — добавил майор, обращаясь к морякам, — вы разделяете мою точку зрения?

— Целиком! — ответил Том Аустин.

Вильсон и Мюльреди кивнули головой в знак согласия.

— Выслушайте меня, майор, — сказал Гленарван после долгого размышления. — Слушай внимательно, Роберт, это очень важный вопрос. Я сделаю всё на свете, чтобы разыскать капитана Гранта. Я обязался сделать это и посвящу этому всю свою жизнь, если понадобится. Вся Шотландия поможет мне в деле спасения своего лучшего сына. Я согласен с майором, что, как бы слаба ни была надежда, надо объехать вокруг света по тридцать седьмой параллели. И мы объедем весь свет! Но вопрос не в этом. Есть значительно более сложная проблема. Вот она: должны ли мы окончательно оставить поиски на американском материке?

Прямо поставленный вопрос остался без ответа. Никто не осмелился высказаться.

— Что же вы молчите? — спросил Гленарван, обращаясь главным образом к майору.

— Видите ли, дорогой Эдуард, — ответил тот, — сказать вам «да» или «нет» — значит взять на себя огромную ответственность. Этот вопрос надо основательно обдумать. Но прежде всего я хотел бы знать, через какие места проходит тридцать седьмая параллель.

— Это вам скажет Паганель, — сказал Гленарван.

— Позовите его.

Густая листва скрывала учёного. Пришлось его окликнуть.

— Паганель! Паганель! — крикнул Гленарван.

— Здесь! — ответил голос с неба.

— Где вы?

— На вышке!

— Что вы делаете?

— Осматриваю горизонт.

— Можете ли вы спуститься на минуту?

— Я вам нужен?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы узнать, через какие страны проходит тридцать седьмая параллель.

— Для этого мне не нужно спускаться.

— Хорошо, говорите со своей вышки.

— Извольте. Тридцать седьмой градус южной широты пересекает Америку, проходит по Атлантическому океану…

— Так.

— Через острова Тристан д’Акунья…

— Хорошо.

— В двух градусах ниже мыса Доброй Надежды…

— Дальше?

— Через Индийский океан…

— Дальше?

— Через остров святого Петра в Амстердамском архипелаге…

— Продолжайте!

— Проходит по Австралии, пересекая провинцию Виктория…

— Понимаю.

— И по выходе из Австралии…

Эта последняя фраза осталась незаконченной. Неужели географ колебался? Неужели учёный не знал? Нет, не в этом было дело: страшный крик донёсся с верхушки дерева. Гленарван и его спутники побледнели и переглянулись. Что случилось? Какая-нибудь новая катастрофа? Несчастный Паганель оступился и упал? Вильсон и Мюльреди хотели уже броситься к нему на помощь, когда показалось длинное тело. Паганель падал с ветки на ветку, не успевая уцепиться за них. Жив ли он? Это было неизвестно. Учёный был уже у самой воды, когда сильная рука майора поймала его за фалду пиджака и втащила на дерево.

— Спасибо, Мак-Набс! — сказал Паганель.

— Что с вами случилось? — спросил майор. — Опять ваша вечная рассеянность?

— Да, да… — пробормотал Паганель сдавленным от волнения голосом. — Да, да… Чудовищная рассеянность, недопустимая!

— В чём?

— Мы ошиблись! Мы снова ошиблись! Мы всё время ошибались!

— Да говорите же, в чём дело, чёрт побери!

— Гленарван, майор, Роберт, друзья мои! — вскричал Паганель. — Мы искали капитана Гранта там, где его нет!

— Что вы говорите? — воскликнул Гленарван.

— Не только там, где его нет, но там, где его никогда и не было! — добавил Паганель.

Это неожиданное заявление поразило всех присутствующих. Что хотел оказать этим географ? Неужели он потерял рассудок? Однако Паганель говорил с такой уверенностью, что все взгляды обратились к Гленарвану — ведь слова географа были прямым ответом на поставленный им вопрос. Между тем Паганель, совладав со своим волнением, снова заговорил.

— Да, да! — убеждённо сказал он. — Мы заблуждались!.. Мы прочли в документе то, что там никогда не было написано!

— Расскажите подробней, Паганель, — сказал майор, — и не волнуйтесь так.

— Это всё очень просто, майор, — ответил учёный. — Так же, как и все вы, я ошибался. Так же, как и все вы, я неправильно толковал текст документа. Но минуту тому назад, когда я сидел на верхушке дерева и, отвечая на ваши вопросы, произнёс слово «Австралия», словно молния мелькнула в моём мозгу, и мне всё стало ясно.

— Как? — вскричал Гленарван. — Вы хотите сказать, что Гарри Грант…

— Я утверждаю, — прервал его Паганель, — что слово «austral» французского документа не означает южный, как мы думали до сих пор; это только корень слова «Australie» — Австралия.

— Как странно! — сказал майор.

— Странно? — повторил Гленарван. — Нисколько не странно, а просто невозможно!

— Невозможно? — вскричал Паганель. — Этого слова нет у французов.

— Следовательно, вы пытаетесь утверждать, — добавил Гленарван тоном величайшего недоверия, — что из документа вытекает, будто «Британия» потерпела крушение у берегов Австралии?

— Я уверен в этом! — ответил Паганель.

— Честное слово, Паганель, мне странно слышать это утверждение из уст секретаря Географического общества!

— Почему? — спросил Паганель, задетый за живое.

— Потому что, если бы речь шла об Австралии, с чего бы это капитан Грант стал жаловаться на жестокость индейцев? Это совершеннейшая чепуха!

Но Паганеля нисколько не сразил этот аргумент. Очевидно, он ждал этого возражения и был готов отпарировать его.

— Не спешите торжествовать, дорогой Гленарван, — сказал он, — я сейчас положу вас на обе лопатки, как говорят у нас во Франции. Никогда ещё француз не одерживал такой решительной победы над англичанином, какую я сейчас одержу над вами! Это будет наш реванш за проигранные битвы при Креси и Азенкуре![49]

— Ничего не имею против, Паганель! Побейте меня.

— Так слушайте же! В документе, написанном капитаном Грантом, об индейцах сказано не больше, чем о Патагонии! Неполное слово «indi» значит не «indiens» — индейцы, а «indigènes» — туземцы! Надеюсь, вы допускаете, что в Австралии живут туземцы?

Гленарван пристально посмотрел на Паганеля, действительно сражённый этим доводом.

— Браво, Паганель! — сказал майор.

— Теперь вы принимаете моё толкование, дорогой сэр?

— Да, — ответил Гленарван, — но при условии, если вы мне докажете, что слоги «гони» не являются частью слова «Патагония».

— Чёрт побери! Конечно, там и звука нет о Патагонии! — вскричал Паганель. — Читайте это слово, как вам будет угодно, но только не Патагония.

— Например?

— Космогония, теогония, агония.

— Агония! — повторил майор.

— Мне это безразлично, — продолжал Паганель. — Это слозо не имеет никакого значения. Я не пытался даже догадаться, что оно означает. Главное вот что: «austral» означает «Australie»! Нужно было быть слепым, чтобы с самого начала это не бросилось в глаза! Если бы я сам нашёл документ, если бы ваше толкование не загипнотизировало меня, я бы никогда не сделал такой грубой ошибки!

На этот раз все были согласны с Паганелем. Продолжительные крики «ура» и аплодисменты покрыли последние слова учёного. Особенно усердно аплодировали Паганелю майор и Роберт, осчастливленный тем, что снова появилась надежда найти отца. Гленарван готов уже был сдаться.

— Последнее замечание, дорогой Паганель, — сказал он, — и если вы ответите на него, мне придётся сдать позиции.

— Пожалуйста, говорите.

— Как вы теперь по-новому расшифровываете документ в целом?

— Нет ничего проще. Вот документ. — И Паганель вынул из кармана драгоценные бумажки, которые он напряжённо изучал в течение последних дней.

Глубокая тишина воцарилась в то время, как учёный собирался с мыслями, прежде чем ответить. Наконец он, водя пальцем по оборванным строкам, уверенным голосом прочитал следующее:

— «7 июня 1862 года трёхмачтовое судно “Британия” из Глазго потерпело крушение после…» — поставим здесь: «двух-трёх дней» или, если хотите, «долгой агонии» — это совершенно несущественно, — «у берегов Австралии. Направляясь к берегу, два матроса и капитан Грант попытаются высадиться» — или, «направившись к берегу, высадились» — «на континент, где они попадут» — или «попали» — «в плен к жестоким туземцам. Они бросили этот документ…» и так далее, и так далее. Ясно?

— Ясно, — ответил Гленарван. — Но подходит ли определение «континент» к Австралии, которая не что иное, как остров?

— Успокойтесь, дорогой Гленарван, лучшие географы называют этот остров «австралийским континентом».

— Тогда мне остаётся сказать только одно: в Австралию, друзья! — воскликнул Гленарван.

— В Австралию! — подхватили хором его спутники.

Так закончился этот разговор, повлёкший за собой столь важные последствия в дальнейшем. Он совершенно изменил настроение путешественников. Они снова нашли путеводную нить, выход из лабиринта, в котором, казалось, заблудились окончательно. Новая надежда зародилась на развалинах рухнувших планов. Они могли теперь без сожалений и страха покинуть американский материк, и мысленно они уже покинули его. Возвратившись на «Дункан», они не принесут с собой отчаяния. Мэри Грант и Элен не придётся оплакивать капитана Гранта!

Мужественные путешественники забыли об опасностях, которые со всех сторон подстерегали их, и жалели только о том, что нельзя немедленно же пуститься в путь.

Было около четырёх часов пополудни. Ужинать решено было в шесть часов. Паганель предложил роскошно отпраздновать этот знаменательный день. А так как меню ужина было более чем скромное, он предложил Роберту пойти поохотиться в «соседний лес». Роберт захлопал в ладоши. Взяв сухой порох из пороховницы Талькава и основательно прочистив револьверы, охотники зарядили их мелкой дробью.

— Не уходите далеко! — серьёзно напутствовал их майор.

После ухода охотников Гленарван и Мак-Набс пошли осмотреть зарубки на дереве, поручив Вильсону и Мюльреди развести костёр.

Спустившись к самой поверхности воды, Гленарван по зарубкам определил, что наводнение пока что не собирается спадать. Но, с другой стороны, вода как будто достигла самого высокого уровня. Быстрота течения свидетельствовала о том, что разница уровней в реках была ещё значительной. Ясно было, что спаду воды должны будут предшествовать замедленное течение и неподвижность вод, как это бывает в море в промежутке между концом прилива и началом отлива. Но никаких признаков этого ещё не было, и нечего было рассчитывать на избавление, пока поток продолжает стремительно нестись на север.

В то время как Гленарван и майор наблюдали течение, на дереве раздались выстрелы, сопровождаемые не менее шумными возгласами радости. Сопрано Роберта смешивалось с басом Паганеля. Охота началась, по-видимому, удачно, и можно было надеяться на сносный ужин.

Вернувшись к костру, Гленарван и майор застали Вильсона за неожиданным занятием: изобретательный матрос сделал крючок из булавки и занялся рыбной ловлей. Он уже поймал несколько дюжин маленьких рыбок, называемых туземцами «мояра». Сверкая серебром чешуи, они извивались в складках его пончо. Ужин обещал стать действительно роскошным.

В эту минуту с вершины омбу спустились охотники. Паганель осторожно нёс яйца чёрной ласточки и связку воробьёв, которых он намеревался выдать за дроздов; Роберт же с торжеством тащил несколько пар хильгуэрос, маленьких жёлто-зелёных птичек, очень приятных на вкус.

Паганель, хваставший тем, что знает пятьдесят один способ приготовления яиц, должен был довольствоваться самым простым — испечь их в золе костра. Тем не менее ужин вышел настолько же вкусным, насколько и разнообразным: сушёное мясо, печёные яйца, мояра, жаренные на вертеле хильгуэросы и воробьи — всё это вместе взятое составило пиршество, воспоминание о котором надолго сохранилось у путешественников.

За «столом» ни на минуту не умолкал весёлый разговор. Пагакель заслужил всеобщие похвалы и как охотник и как повар. Учёный принимал поздравления с присущей великим людям скромностью. Насытившись, он предался воспоминаниям о великолепной охоте под сводами этого омбу, приютившего их.

По его словам выходило, что ветви и листва омбу представляли собой настоящие дебри.

— Роберт и я, — с хитрой улыбкой рассказывал учёный, — чувствовали себя так, словно мы находились в настоящем лесу. Мне даже казалось одно время, что мы заблудились. Сколько я ни искал, я не мог найти обратной дороги. Солнце уже склонялось к горизонту. Ночь опускалась. Напрасно искал я следы наших ног. Голод терзал нас. Уже в тёмной чаще слышалось рычание диких зверей… Виноват, диких зверей там не было, о чём я искренне сожалею!

— Как! — воскликнул Гленарван. — Вы жалеете об этом?

— Разумеется.

— Несмотря на то, что они представили бы значительную опасность для нас?

— Ничего подобного, — возразил учёный.

— Однако, Паганель, вы никогда не заставите меня поверить в полезность хищников, — сказал майор.

— Майор! Вы забываете, что, не будь их, наши классификации были бы неполными — все эти отряды, роды, семейства, подсеме…

— Вот ещё что! — прервал его Мак-Набс. — Очень мне нужна ваша классификация! Если бы я был спутником Ноя, я бы помешал этому неумному прародителю взять с собой в ковчег львов, тигров, медведей и других зловредных и бесполезных животных. Пусть бы они погибли во время потопа!

— Неужели вы бы это сделали? — спросил Паганель.

— Безусловно.

— Вы совершили бы настоящее преступление с зоологической точки зрения.

— Но не с точки зрения человеческой, — возразил майор.

— Это возмутительно, майор! — воскликнул учёный. — Вот если бы я был с Ноем, я заставил бы его забрать всех мегатериев, птеродактилей и прочих допотопных животных, которые, к сожалению, теперь вывелись… Нет, Ной вёл себя отвратительно, — закончил Паганель, — и до скончания веков учёные будут проклинать его!

Свидетели спора Паганеля с майором не могли удержаться от хохота, слушая, как два друга ругают Ноя. Майор, никогда и ни с кем не ссорившийся, постоянно спорил с Паганелем. Очевидно, учёный обладал особым даром выводить невозмутимого шотландца из равновесия. Гленарван, как всегда, вмешался в спор и сказал:

— Нам придётся примириться с отсутствием диких зверей на этом дереве, независимо от того, желательно ли с научной или общечеловеческой точки зрения их существование. Кстати сказать, Паганель и не вправе был надеяться встретить их в этом воздушном лесу.

— Почему не вправе? — спросил Паганель.

— Дикие звери на дереве? — воскликнул Том Аустин.

— Сколько угодно! Американский «тигр» — ягуар, когда на него слишком наседают охотники, находит пристанище на деревьях. Нет ничего невозможного в том, что один из этих зверей, застигнутый наводнением, укрылся на омбу.

— Надеюсь, вы всё-таки не встретились с ним? — спросил майор.

— Нет, — ответил учёный, — хотя мы осмотрели весь лес! И это очень досадно! Подумайте, какая великолепная была бы охота! Это свирепый хищник — ягуар! Одним ударом лапы он перебивает хребет самой сильной лошади! Однажды попробовав человеческое мясо, он всегда уж стремится к этому лакомству. Больше всего на свете он любит мясо индейцев, потом негров, потом мулатов и, наконец, белокожих.

— Я счастлив, что моя очередь четвёртая! — заметил Мак-Набс.

— Нечего радоваться, — возразил учёный, — это доказывает только, что вы безвкусны.

И он скорчил презрительную мину.

— А я счастлив, что безвкусен! — продолжал дразнить учёного Мак-Набс.

— Да это просто унизительно! — воскликнул Паганель. — Белокожие провозглашают себя избранной расой, а лакомки ягуары отводят им только четвёртое, последнее место!

— Как бы там ни было, дорогой Паганель, — снова вмешался Гленарван, — но ввиду того, что здесь, на омбу, нет ни индейцев, ни негров, ни мулатов, я бесконечно рад отсутствию дорогих вашему сердцу ягуаров! Наше положение и без того не особенно завидное…

— Как так незавидное? — вскричал Паганель, пользуясь случаем дать разговору другое направление. — Вы жалуетесь на свою участь, Гленарван?

— Конечно, — ответил тот. — Неужели вы не испытываете неудобств от этого птичьего образа жизни?

— Никогда я не чувствовал себя лучше, даже в своём собственном кабинете. Мы живём, как птички: прыгаем с ветки на ветку, поём. Я прихожу к заключению, что люди всегда должны жить на деревьях.

— Им не хватает только крыльев, — сказал майор.

— Они сделают их когда-нибудь!

— А в ожидании этого, — сказал Гленарван, — позвольте мне, дорогой друг, предпочесть песок на аллеях парка, палубу судна или паркет комнат этому воздушному жилищу.

— Гленарван! — важно сказал Паганель. — Надо научиться не роптать на обстоятельства. Если они складываются благоприятно — тем лучше! Если неудачно — не следует обращать на это внимания. Я вижу, что вы слишком сожалеете об удобствах Малькольм-Кэстля!

— Нет, но…

— По крайней мере, в одном я совершенно уверен, — поспешил добавить Паганель, чтобы завербовать себе хотя бы одного сторонника, — это в том, что Роберт доволен своей участью!

— Разумеется, господин Паганель! — весело воскликнул мальчик.

— Это свойственно его возрасту, — ответил Гленарван.

— И моему тоже, — сказал учёный. — Чем меньше удобств, тем меньше и потребность в них. Чем меньше потребностей, тем доступней счастье.

— Ого! — сказал майор. — Паганель начинает ратовать против богатства!

— Не пугайтесь, Мак-Набс! — ответил учёный. — Но если хотите, я расскажу вам одну арабскую сказку. Она подходит к случаю.

— Пожалуйста, расскажите, господин Паганель, — попросил Роберт.

— А какая мораль вашей сказки? — спросил майор.

— Такая же, как и у всех других сказок, мой храбрый майор.

— Ну что же, Шехерезада, расскажите нам вашу сказку, — сказал майор.

— У великого Гаруна-аль-Рашида, — начал Паганель, — был сын. Он был очень несчастлив. Старый дервиш, к которому он обратился за советом, сказал ему, что трудно найти счастье на этом свете. «Однако, — добавил он, — я знаю верный способ сделать вас счастливым». — «Что это за способ?» — спросил молодой принц. «Надеть на плечи рубашку счастливого человека». Обрадованный принц обнял дервиша и отправился на поиски талисмана. Он долго странствовал. Посетив все столицы мира, он пробовал надевать рубашки королей, императоров, принцев, князей. Напрасно! Он по-прежнему был несчастлив. Он надевал рубашки артистов, воинов, торговцев, но не становился от этого счастливее. Так странствовал он долго, всё не находя счастья. Наконец, отчаявшись найти рубашку счастливого человека, он решил вернуться во дворец своего отца, как вдруг дорогой, в поле, увидел землепашца, с радостным пением идущего за сохой. «Вот это счастливый человек, — сказал он себе, — или счастья нет вовсе на земле». Он подошёл к землепашцу. «Друг, — сказал он, — счастлив ли ты?» — «Да», — ответил тот. «Ты ничего больше не хочешь?» — «Нет». — «Ты не променял бы своей участи на участь короля?» — «Никогда!» — «Так продай мне свою рубашку!» — «Рубашку? Да у меня её нет!»

Сказка Паганеля имела шумный успех. Рассказчику бурно аплодировали, но каждый остался при своём мнении. Однако все согласились с тем, что надо мириться со своей участью и довольствоваться деревом в качестве жилища, когда нет ни дворца, ни хижины.

Между тем незаметно опустилась ночь. Только крепкий сон мог достойно увенчать этот полный событиями день. Обитатели омбу чувствовали себя утомлёнными после всех пережитых волнений. Пернатые обитатели омбу подали путешественникам пример: они безмятежно спали. Даже хильгуэросы, эти соловьи пампасов, перестали издавать свои мелодические рулады и укрылись в тёмной листве дерева.

Однако прежде чем «забраться в гнездо», по выражению Паганеля, Гленарван решил ещё раз осмотреть с вышки окрестности. В сопровождении Паганеля и Роберта он полез на верхушку дерева. Было около девяти часов вечера. Солнце скрылось за полосой тумана на западе. Вся эта часть небесной сферы была затянута туманной дымкой. Обычно яркие, южные созвездия сегодня еле просвечивали, точно сквозь газовую пелену. Тем не менее звёзды были видны достаточно хорошо, чтобы их можно было распознать, и Паганель обратил на них внимание своего юного друга Роберта. В частности, он показал ему Южный Крест, созвездие из четырёх светил первой и второй величины, ромбообразно расположенных невдалеке от полюса; созвездие Кентавра, в котором сверкает самая близкая к земле звезда — Альфа, отстоящая от нас всего-навсего… в тридцати двух тысячах миллиардов километров; туманности Магеллана, из которых меньшая занимает в двенадцать раз больше пространства, чем видимый диаметр луны; наконец «чёрную дыру» на небе, где как будто совершенно нет звёзд.

К большому огорчению учёного, Орион, видимый с обоих полушарий, ещё не показывался. Тем не менее Паганель рассказал своим спутникам связанную с этой звездой любопытную деталь патагонской космографии: в представлении индейцев Орион — это огромное лассо и три боласа, брошенные рукой великого охотника небесных прерий. Отражение созвездий в воде создавало вокруг наблюдателя как бы второе небо и представляло неописуемо красивое зрелище.

В то время как Паганель разглагольствовал, небо на востоке приобрело грозовой характер. Тяжёлая тёмная туча, резко выделяющаяся на горизонте, скрывала от глаз созвездие за созвездием. Вскоре эта грозная туча затянула половину неба. Казалось, она двигалась сама собой, так как не было ни малейшего ветерка кругом. Воздух был совершенно спокойным. Ни один листок не колыхался на дереве, ни одна складка не морщила идеально гладкой поверхности вод. Дышать становилось трудно, точно какой-то мощный насос разредил атмосферу. Электричество высокого напряжения насыщало воздух, и всякое живое существо ощущало его ток по всему телу. Гленарван, Паганель и Роберт чувствовали в теле какие-то покалывания.

— Будет гроза, — сказал Паганель.

— Ты не боишься грома? — спросил Гленарван Роберта.

— Что вы, сэр! — ответил мальчик.

— Тем лучше, потому что скоро начнётся гроза.

— И сильная, — добавил Паганель, — если судить по виду неба.

— Меня беспокоит не столько гроза, — заметил Гленарван, — сколько новые потоки ливня, которыми она будет сопровождаться. Мы промокнем до мозга костей. Что бы вы там ни говорили, Паганель, а человек не может довольствоваться гнездом, и вы скоро в этом убедитесь на собственном опыте…

— О! — возразил учёный. — При философском отношении…

— Философия не помешает вам промокнуть…

— Но она согреет меня.

— Словом, — закончил Гленарван, — вернёмся к нашим друзьям и посоветуем им завернуться потуже в пончо, а главное, запастись терпением! Его-то нам понадобится больше всего!

Гленарван бросил последний взгляд на небо. Туча уже затянула его целиком. Только на западе, над самым горизонтом, мерцала освещённая неверным светом сумерек узкая полоска. Вода потемнела и походила на вторую тучу, готовую слиться с небесной. Темнота была такая, что на расстоянии шага уже ничего нельзя было разглядеть. Кругом царила глубочайшая тишина.

— Спустимся, — предложил Гленарван. — Гроза сейчас начнётся!

Путешественники соскользнули по ветвям вниз.

Гленарван посоветовал морякам и майору приготовиться к бурной ночи. Следовало ожидать сильной грозы. Как только она начнётся, вероятно, поднимется ураганный ветер и омбу будет раскачиваться. Поэтому Гленарван порекомендовал всем накрепко привязаться к ветвям. Если уж нельзя избежать небесной воды, то следовало хотя бы обезопасить себя от знакомства с быстрым течением, разбивавшимся о ствол омбу. Путешественники пожелали друг другу спокойной ночи, не очень надеясь на то, что это пожелание сбудется. После этого все забрались в свои воздушные постели, закутались в пончо и стали ждать сна.

Но приближение сильной грозы или урагана всегда поселяет в человеческом сердце, даже самом мужественном, какую-то неопределённую тревогу, от которой невозможно отделаться. Поэтому взбудораженные, взволнованные обитатели омбу не смогли сомкнуть глаз, и первый раскат грома застал их ещё бодрствующими. Около одиннадцати часов ночи гроза началась отдалённым рокотом. Гленарван сполз со своего ложа и, пробравшись на конец горизонтальной ветки, высунул голову из листвы.

Тёмный фон воды уже отражал сверкающие на небе молнии. Электрические разряды разрывали тучи во многих местах, но гром ещё был чуть слышным. Окинув взглядом горизонт, где чёрные тучи сливались с тёмной водой в непроницаемую завесу, Гленарван возвратился к костру.

— Расскажите, что вы там видели? — попросил его Паганель.

— Начинается… Если так же пойдёт и дальше, гроза будет страшная.

— Тем лучше, — ответил энтузиаст Паганель. — Раз уже нельзя избежать этого спектакля, то по крайней мере насладимся им вдоволь.

— Эта ваша новая теория так же разлетится вдребезги, как и все остальные, — сказал майор.

— Посмотрим, Мак-Набс! Я присоединяюсь к мнению Гленарвана. Гроза действительно будет великолепной. Только что, напрасно пытаясь заснуть, я вспомнил несколько интересных фактов, позволяющих надеяться на великолепный спектакль. Не забывайте: мы находимся в самом центре местности, искони славящейся своими электрическими возмущениями! Я где-то читал, что в 1793 году как раз в этой самой провинции Буэнос-Айрес гром гремел тридцать семь раз подряд во время одной грозы. А мой уважаемый коллега Мартин де Мусси наблюдал тут однажды непрерывное грохотание грома в течение целых пятидесяти пяти минут!

— По часам? — спросил майор.

— По часам, — ответил Паганель. — Если бы беспокойство могло предотвратить опасность, меня беспокоило бы только то, что единственным возвышенным местом на много миль вокруг является то самое омбу, на котором мы находимся. Здесь был бы как нельзя более уместен громоотвод, потому что молния из всех деревьев пампасов почему-то предпочитает омбу. Кроме того, вы, вероятно, знаете, что физики не рекомендуют искать защиты от грозы под деревьями.

— Вот это полезное и своевременное предупреждение! — рассмеялся майор.

— Надо прямо сказать, Паганель, что вы выбрали неподходящее время для этой лекции! — заметил Гленарван.

— Не беда! — ответил учёный. — Всякое время годится для того, чтобы пополнять свои знания. Однако, кажется, действительно начинается…

Сильный раскат грома оборвал этот неуместный разговор. Удары зачастили. С каждой минутой они становились всё громче. Вскоре они стали оглушительными, и воздух задрожал. Молнии сверкали так часто, что всё пространство вокруг омбу было в огне, и невозможно было определить, какой электрический разряд вызывал очередной удар грома, грохотавшего теперь непрерывно, не умолкая ни на миг.

Молнии принимали самые разнообразные формы. Некоторые из них почти отвесно падали на землю, по пять-шесть раз ударяя в одно и то же место. Другие вызвали бы восхищение всякого физика. Араго в своём статистическом обзоре мог назвать только два наблюдения раздвоившейся вилообразной молнии, здесь же они вспыхивали сотнями. Иные молнии казались сверкающим кустом на тёмном фоне неба.

Скоро всё небо было объято свечением, как будто начался гигантский пожар в облаках. Отражаясь в водах потока, это свечение создало вокруг своего центра — дерева омбу — грандиозную огненную сферу.

Гленарван и его спутники молча созерцали этот страшный спектакль. Впрочем, нечего было и думать о разговоре: оглушающий грохот грома всё равно не позволил бы ничего расслышать. При блеске молний из темноты появлялись и тут же мгновенно снова исчезали то спокойное лицо Мак-Набса, то сверкающие любопытством глаза Паганеля, то энергичные черты Гленарвана, то испуганная рожица Роберта, то беспечные лица матросов.

Однако дождь ещё не начинался, и не было ни малейшего ветерка. Вдруг вертикальные полосы соединили небо с землёй, словно нити ткача. Тяжёлые капли дождя, ударяясь в воду, поднимали маленькие фонтанчики брызг, сверкавших всеми цветами радуги при блеске молний. Означал ли этот ливень конец грозы? Отделаются ли путешественники холодным душем, или новые испытания ещё ожидают их?

В разгаре электрического буйства на конце горизонтальной ветви внезапно вспыхнул яркий шар, величиной с добрый кулак. Шар повертелся вокруг своей оси и вдруг лопнул, как бомба, заглушая шумом взрыва даже гром. Почувствовался запах серы. В наступившей тишине раздался голос Тома Аустина:

— Дерево горит!

Том Аустин не ошибался. Пламя мгновенно охватило западные ветви и листву омбу. Сухие ветки, птичьи гнёзда, наконец, кора — всё питало и поддерживало огонь, распространявшийся с неудержимой силой.

Тут поднялся ветер и стал раздувать пожар. Гленарван и его спутники перебрались на восточные ветви омбу, ещё не тронутые огнём, и, молчаливые, ошеломлённые, наблюдали оттуда, как приближается пламя. Ветви трещали, извивались в огне, как змеи, разбрасывая по сторонам пылающие головни, которые тотчас же уносил освещённый мрачным отблеском поток. Огонь то поднимался столбом к небу, то расстилался у нижних ветвей дерева, когда налетал очередной шквал. Гленарван, Роберт, майор, матросы были в отчаянии. Они задыхались от густого дыма; нестерпимый жар обжигал их; пожар неотвратимо приближался. Ничто не могло ни задержать его распространения, ни погасить его, и несчастные путешественники считали себя уже погибшими. Дальше терпеть не было сил, и из двух смертей надо было выбирать менее страшную.

— В воду! — крикнул Гленарван.

Вильсон, которого в эту секунду лизнул язык пламени, первым исполнил приказание. Но вдруг путешественники услышали его отчаянный крик:

— Помогите! Помогите!

Аустин бросился к товарищу и помог ему взобраться обратно на дерево.

— Что случилось?

— Крокодилы! Крокодилы! — ответил Вильсон.

Подножье дерева оказалось окружённым этими свирепыми представителями отряда панцирных ящеров. Широкие пластинки их чешуи отражали пламя, как сотни зеркал; огромный хвост, горящие глаза, острая морда, страшные пасти, раскрытые до самых ушей, — всё это доказывало, что Вильсон не ошибся. Паганель узнал кайманов. Не менее десяти штук этих страшных пресмыкающихся окружили омбу, атакуя ствол длинными зубами своих нижних челюстей.

При виде этого несчастные поняли, что они погибли. Их ждала мучительная смерть в огне или в пасти кайманов. Путешественники услышали, как сам майор спокойным голосом сказал:

— Похоже на то, что это конец!

Бывают обстоятельства, когда люди бессильны бороться со стихией, которую может укротить только другая стихия. Гленарван растерянно глядел на огонь и воду, ополчившиеся против него и его товарищей; он не знал, откуда ждать помощи.

Гроза уже шла на убыль; она вызвала значительное испарение воды, и поднявшиеся облака пара были сильно насыщены электричеством. На юге образовался исполинский смерч; вращаясь вокруг своей оси остриём книзу, основанием кверху, он соединил взволнованную воду с грозовыми тучами. Этот смерч приближался с огромной скоростью. Он втягивал в себя во время вращения воду из озера, поднимавшуюся к небу гигантским столбом. Смерч внезапно налетел на омбу и обволок его со всех сторон, сотрясая дерево до самого основания. Путешественникам показалось, что это кайманы атаковали дерево и своими мощными челюстями расшатали его. Вдруг они почувствовали, что огромное дерево наклоняется, падает… Его пылающие нижние ветви коснулись воды и погасли со странным шипением. Всё это произошло в одну секунду, и смерч уже пронёсся дальше.

Упавшее в воду дерево, подхваченное соединёнными усилиями ветра и течения, закачалось и поплыло. Кайманы скрылись, кроме одного, который взобрался на обнажившиеся корни и полз к путешественникам. Но Мюльреди, отломив толстый сук, с такой силой ударил каймана, что перебил ему хребет. Кайман свалился в поток ещё живой; вода запенилась под ударами его страшного хвоста.

Избавленные от соседства прожорливых ящеров, Гленарван и его спутники перебрались на наветренные ветви. Горящее дерево продолжало между тем плыть по течению, освещая темноту, точно гигантский факел.

Уже больше двух часов омбу плыло по огромному озеру, но всё ещё не было видно твёрдой земли. Мало-помалу огонь, пожиравший дерево, угас. Таким образом, главная опасность, угрожавшая путешественникам, прошла. Майор сказал, что теперь, пожалуй, будет неудивительно, если им удастся спастись.

Течение несло омбу с юго-запада на северо-восток. Кругом царил непроницаемый мрак, только изредка прорезаемый запоздалой молнией. Гроза миновала. Ливень сменился мелким дождиком. Разорванные посветлевшие тучи медленно ползли по небу.

Стремительный поток нёс омбу с большой быстротой. Дерево скользило по воде с такой скоростью, как будто оно приводилось в движение мощной машиной. Путешественники опасались, что поток будет тащить их с собой в течение нескольких дней. Но около трёх часов майор заметил, что корни омбу как будто стали цепляться за дно. Том Аустин сорвал длинную ветвь и стал тщательно промерять глубину воды. Скоро он сообщил товарищам, что дно поднимается. И действительно, через двадцать минут раздался толчок и дерево остановилось.

— Земля! Земля! — крикнул Паганель.

Концы обугленных ветвей зацепились за выпуклость дна. Никогда, вероятно, мореплаватели не испытывали такой радости, как наши путешественники. Мель здесь означала близость суши. Вильсон и Роберт первыми прыгнули в воду и выбежали на берег. Их приветствовал знакомый свист. Послышался галоп лошади, и сквозь темноту проступила высокая фигура индейца.

— Талькав! — вскричал Роберт.

— Талькав! — крикнули в один голос все остальные путешественники.

— Amigos![50] — ответил индеец.

Он поджидал путешественников на берегу в том месте, на которое его самого вынес поток. Подняв Роберта с земли, он прижал его к своей груди. Паганель бросился к нему на шею. Остальные путешественники, успевшие тем временем выбраться на берег, наперебой пожимали Талькаву руки, счастливые тем, что снова свиделись со своим верным проводником.

Отдав дань радости свидания, путешественники пошли вслед за патагонцем в сарай заброшенной эстанции. Там горел жаркий костёр, на котором жарились аппетитные ломти дичи. Путешественники обсушили платье и с жадностью накинулись на вкусное мясо. Только после того, как оно было съедено до последнего куска, они вновь обрели способность думать. Недавно пережитые опасности — огонь, вода, кайманы — показались им страшным сном.

Талькав в нескольких словах рассказал Паганелю историю своего спасения, которым он всецело был обязан Тауке. Паганель, в свою очередь, попытался объяснить патагонцу новое толкование документа. Понял ли индеец хитроумные доводы учёного? Навряд ли. Но он видел, что его друзья снова стали счастливыми, и этого было достаточно для него. Только исключительно мужественные люди согласились бы считать отдыхом часы, проведённые на омбу. Тем не менее наши путешественники в восемь часов утра уже были готовы к походу. Эстанции и саладеро находились далеко на севере, и негде было приобрести или нанять лошадей.

Следовательно, приходилось продолжать путь пешком. Впрочем, осталось пройти не больше сорока миль, и уставший пешеход всегда мог час-другой отдохнуть в седле на Тауке. За тридцать шесть часов можно было достигнуть берега Атлантического океана.

Оставив за собой затопленную водой низину, путешественники с Талькавом во главе бодро зашагали вперёд. Необозримые пространства были покрыты густой травой. Изредка встречались группы деревьев, искусственно насаженных европейцами. Но культурных насаждений было очень мало, а дикорастущие деревья можно было встретить только на границах прерии, вблизи мыса Корриентес.

Так закончился этот день, в течение которого отряд прошёл пятнадцать миль. Назавтра, задолго до конца дня, путешественники почувствовали близость океана. Вирацон — морской ветер, дующий во вторую половину дня и ночи, — пригибал к земле высокую траву. На тощей почве стали появляться редкие акации, кусты кура-мамеля. Несколько лагун с солоноватой водой блестели на солнце, словно осколки разбитого зеркала. Они удлиняли путь, так как приходилось огибать их.

Путешественники ускорили шаг, чтобы до наступления ночи добраться до озера Саладо, на самом берегу океана. К восьми часам вечера, когда показались первые песчаные дюны, все очень устали. Вскоре до слуха путников донёсся рокот волн.

— Океан! — вскрикнул Паганель.

— Да, океан, — ответил Талькав.

И обессиленные люди, только что с трудом волочившие ноги, карабкались теперь на дюны вышиной в двадцать сажен с поразительной лёгкостью. Ночь уже наступила. Напрасно взоры, устремлённые на море, пытались пронизать темноту. «Дункана» не было видно.

— И тем не менее он здесь! — сказал Гленарван. — Он ждёт нас!

— Завтра увидим, — ответил Мак-Набс.

Том Аустин попробовал окликнуть невидимую яхту, но не получил ответа.

Дул сильный ветер, и по морю гуляли высокие волны. Ветер гнал облака на запад и доносил до самых верхушек дюн водяную пыль с гребней волн. Таким образом, если «Дункан» и находился поблизости, вахтенный матрос не мог услышать слабого крика с суши. На берегу не было никакого убежища для яхты: ни бухты, ни искусственного порта. Берег представлял собой песчаные отмели, далеко вдававшиеся в море. Отмели эти более опасны для судов, чем рифы. У отмелей море всегда особенно бурно, и беда кораблю, попавшему на них в свежий ветер, — гибель его неизбежна!

Не было ничего удивительного в том, что «Дункан» держится в отдалении от этого опасного, бесприютного берега. Осторожный и предусмотрительный Джон Мангльс, конечно, не мог поступить иначе. По мнению Тома Аустина, «Дункан» должен был крейсировать по меньшей мере в пяти милях от берега. Майор уговорил своих нетерпеливых друзей примириться с этим. Не было никакой возможности рассеять густой мрак. К чему, в таком случае, напрягать понапрасну зрение и лишать себя заслуженного отдыха?

Майор занялся устройством ночлега у подножья дюн.

Остатки провизии были истрачены на последний ужин; затем, следуя примеру майора, каждый из путешественников вырыл себе в песке постель и, зарывшись до подбородка в песчаное одеяло, отдался сну.

Один Гленарван не мог заснуть.

Ветер дул с большой силой, и высокие волны, с шумом разбивавшиеся о дюны, свидетельствовали, что океан ещё не успокоился после недавней бури. Гленарван был взволнован сознанием, что «Дункан» так близко. Ему и в голову не приходила мысль, что яхта могла опоздать на свидание. Это было невозможно. Экспедиция Гленарвана покинула бухту Талькагуано 14 октября и 12 ноября прибыла на берег Атлантического океана. За эти тридцать дней, потраченных на переход Чили, Кордильеров, пампасов и аргентинской равнины, «Дункан» должен был успеть обогнуть мыс Горн и подняться вдоль восточного берега континента. Ничто не могло задержать в пути такого первоклассного ходока, как «Дункан»; возможно, конечно, что переход был бурный и ураган не раз будоражил воды Атлантики, но яхта была крепким судном, а её капитан хорошим моряком.

Эти размышления, однако, не успокоили взволнованные нервы Гленарвана. Когда разум спорит с сердцем, он редко одерживает верх. Мужественный шотландец ощущал в темноте близость всех тех, кого он любил: его дорогой Элен, Мэри Грант, Джона Мангльса и экипажа «Дункана». Он бродил по пустынному пляжу, на который набегали светящиеся фосфорическим блеском волны. Он всматривался в темноту и прислушивался. Временами ему даже казалось, что он видит во тьме мерцающие огоньки.

— Теперь я не ошибаюсь! — говорил он себе. — Я вижу топовый фонарь «Дункана». Ах! Почему мой взгляд не может пронизать этот мрак!

Гленарвану пришла вдруг в голову мысль: Паганель говорил, что он никталоп, что он наделён способностью видеть во тьме. Он пошёл будить Паганеля. Учёный спал в своей песчаной яме сном младенца, когда сильная рука тряхнула его за плечо.

— Кто это? — крикнул он.

— Это я!

— Кто «я»!

— Гленарван. Вставайте, мне нужны ваши глаза.

— Мои глаза? — повторил учёный, отчаянно протирая их.

— Да, ваше зрение, чтобы найти «Дункан» в этой темноте. Вставайте же! Скорее!

— Чёрт бы побрал мою никталопию! — проворчал Паганель, впрочем, в глубине души довольный возможностью оказать Гленарвану услугу. — Покоя из-за неё нет!

И учёный вылез из ямы, потянулся и, разминая на ходу закоченевшие йоги, последовал за Гленарваном на берег.

Гленарван попросил его осмотреть весь тёмный горизонт. В продолжение нескольких минут Паганель добросовестно предавался этому занятию.

— Ну как? Видите что-нибудь? — спросил Гленарван.

— По правде говоря, ни черта не вижу! В такой тьмище и кошка ничего не увидит в двух шагах!

— Ищите зелёный или красный огонь, то есть носовой или кормовой фонарь.

— Не вижу ни зелёного, ни красного огня! Всё черно! — ответил Паганель, у которого слипались глаза.

В течение получаса он покорно ходил за своим нетерпеливым другом, роняя голову на грудь и потом толчком снова поднимая её. Скоро он умолк и перестал даже отвечать Гленарвану. Его ноги стали заплетаться, как у пьяного. Гленарван посмотрел на Патанеля. Географ опал на ходу.

На рассвете всех спящих поднял на ноги крик:

— «Дункан»! «Дункан»!

— Ура! — ответили Гленарвану его спутники, бросаясь к берегу.

Действительно, яхта дрейфовала под парами в пяти милях от берега. Дым из её трубы смешивался с утренним туманом. Море было неспокойно, и судно такого водоизмещения, как «Дункан», не могло без риска приблизиться к берегу.

Вооружившись подзорной трубой Паганеля, Гленарван неотступно следил за всеми манёврами яхты. Судя по всему, Джон Мангльс не замечал ещё своих пассажиров на берегу и продолжал крейсировать, подобрав паруса.

В эту минуту Талькав, всыпав двойной заряд пороха в карабин, выстрелил в ту сторону, где была яхта.

Все прислушались. Все вперили глаза в яхту. Трижды карабин индейца будил эхо дюн.

Наконец с борта яхты поднялся белый дымок.

Несколько секунд спустя до берега докатился глухой звук пушечного выстрела, и в ту же минуту «Дункан», переменив курс, пошёл к берегу.

Вскоре в подзорную трубу можно было увидеть, как с яхты спускают шлюпку.

— Миссис Гленарван не сможет поехать, — заметил Том Аустин, — море слишком беспокойно.

— Ни Джон Мангльс, — сказал майор, — он не может оставить судно.

— Сестра! Сестрёнка! — крикнул Роберт, простирая руки к яхте, которую сильно качало.

— Ах, как мне хочется уже быть на борту! — воскликнул Гленарван.

— Терпение, Эдуард! — ответил ему майор. — Через два часа вы там будете.

Два часа! В самом деле, шлюпка не могла в более короткий срок совершить поездку в оба конца.

Гленарван подошёл к Талькаву, который, скрестив руки на груди, стоял рядом со своей Таукой и спокойно глядел на взволнованную поверхность вод. Взяв его за руку, Гленарван указал на яхту.

— Едем с нами! — сказал он.

Индеец покачал головой.

— Едем, друг! — повторил Гленарван.

— Нет, — мягко ответил Талькав. — Здесь Таука, там пампасы, — добавил он, широким жестом показывая на беспредельную равнину.

Гленарван понял, что индеец никогда добровольно не покинет прерий. Он знал благоговейную любовь этих детей пустыни к своей родине. Поэтому он только крепко пожал руку патагонца. Он не настаивал и тогда, когда Талькав отказался взять плату за свой труд.

— По дружбе! — сказал он, отводя кошелёк в сторону.

От волнения Гленарван не мог ему ответить. Ему хотелось оставить Талькаву хоть какой-нибудь подарок на память о друзьях-европейцах. Но лошади, оружие — всё погибло во время наводнения.

Гленарван не знал, что делать, как вдруг его осенила счастливая мысль. Вытащив из бумажника драгоценный медальон, служивший оправой миниатюрному портрету, одному из лучших произведений Лоуренса, он протянул его индейцу.

— Моя жена! — сказал он.

Талькав растроганно посмотрел на портрет и сказал;

— Добра и красива.

Роберт, Паганель, майор, Том Аустин и матросы по очереди трогательно стали прощаться с патагонцем. Эти славные люди были по-настоящему взволнованы прощанием со своим мужественным и преданным проводником. Талькав всех их прижимал к своей широкой груди. Паганель подарил ему карту. Южной Америки и обоих океанов, которую индеец стал с любопытством разглядывать. Это было самое драгоценное сокровище учёного. Роберту нечего было подарить своему другу, кроме ласк. Он не забыл поцеловать и Тауку.

Между тем шлюпка с «Дункана» подошла к берегу, проскользнула через узкий пролив между отмелями и мягко въехала в песок.

— Что с моей женой? — первым долгом спросил Гленарван.

— И с моей сестрой? — подхватил Роберт.

— Миссис Гленарван и мисс Грант ждут вас с нетерпением, — ответил рулевой. — Необходимо сейчас же возвратиться на борт, сэр, так как скоро начнётся прилив, и тогда нам не выгрести!

Все поспешили ещё раз обнять индейца. Талькав проводил своих друзей до самой шлюпки, уже снова спущенной на воду. В ту минуту, когда Роберт собирался войти в неё, патагонец взял его на руки и с нежностью посмотрел ему в глаза.

— Прощай, — оказал он. — Ты маленький мужчина!

— Прощай, друг, прощай! — ещё раз сказал Гленарван.

— Неужели мы никогда не увидимся? — горестно воскликнул Паганель.

— Quien sabe?[51] — ответил Талькав.

То были последние слова индейца.

Лодка быстро отчалила от берега, увлекаемая отливом.

Долго неподвижный силуэт Талькава маячил на берегу. Затем высокая фигура исчезла из виду.

Через час Роберт первым взбежал по трапу на борт «Дункана» и бросился на шею к Мэри Грант под несмолкающие крики «ура» всего экипажа.

Так закончился этот переход по прямой линии через всю Южную Америку. Ни горы, ни реки не могли заставить неустрашимых путешественников уклониться от маршрута. Им не пришлось на этом пути столкнуться со злой волей других людей, но и борьба с неодушевлённой природой подвергла достаточно жестоким испытаниям их мужество.

Гленарван не хотел, чтобы неудачный исход экспедиция омрачил радость свидания. Поэтому, не успев ступить на борт, он воскликнул:

— Терпение, друзья мои, терпение! Капитан Грант ещё не с нами, но мы твёрдо уверены, что найдём его!

И достаточно было этих слов, чтобы вернуть надежду пассажирам «Дункана». Ведь за то время, пока лодка плыла к яхте, Элен и Мэри Грант успели пережить все муки сомнения. Они пытались сосчитать возвращающихся на борт. Молодая девушка то теряла надежду, то вновь обретала её: ей казалось, что она видит среди едущих в лодке Гарри Гранта.

Элен держала её в своих объятиях. Джон Мангльс, стоя рядом с ней, молчал. Его дальнозоркие глаза моряка не разглядели среди возвращающихся капитана Гранта.

— Он там, он с ними, мой отец! — шептала молодая девушка.

Но шлюпка все приближалась, и эта иллюзия рассеялась сама собой. Шлюпка не подошла ещё и на сто сажен, как не только Элен и Джон Мангльс, но и сама Мэри, глаза которой были полны слёз, поняли, что всякая надежда потеряна.

Гленарван во-время произнёс слова утешения!

После первых приветствий и объятий Гленарван рассказал Элен, Мэри и Джону Мангльсу о всех мытарствах экспедиции; но прежде всего им стало известно новое толкование документа, данное мудрым Паганелем. Было высказано множество похвал и по адресу Роберта. Мэри Грант могла по праву гордиться своим братом. Его смелость, самоотверженность, опасности, которых он избежал, — всё это было очень красочно описано Гленарваном, и мальчик, не зная, куда деваться от смущения, нашёл убежище в объятиях сестры.

— Не красней, Роберт, — сказал ему Джон Мангльс. — Ты достойный сын капитана Гранта.

Он протянул руку брату Мэри и нежно поцеловал его в щеку, всю мокрую от сестриных слёз.

Нужно ли говорить здесь о приёме, оказанном майору и учёному-географу, и о том, с какой благодарностью вспоминали отсутствующего Талькава? Элен жалела, что не может пожать руку храброму индейцу.

Мак-Набс после первых излияний спустился в каюту и прежде всего тщательно побрился. (Что касается Паганеля, то он без устали порхал от одного пассажира к другому, как пчела, собирая мёд похвал и улыбок. Он хотел обнять весь экипаж «Дункана» и, утверждая, что Элен и Мэри Грант являются частью этого экипажа, начал с них и кончил Ольбинетом.

Буфетчик ответил на эту любезность тем, что провозгласил во всеуслышание:

— Завтрак подан!

— Завтрак? — вскричал Паганель.

— Да, господин Паганель, — ответил Ольбинет.

— Настоящий завтрак, за настоящим столом, с прибором и салфеткой?

— Разумеется, господин Паганель.

— И нам не подадут ни сушёного мяса, ни филея страуса?

— О, сударь! — оскорбился буфетчик.

— Я не хотел вас обидеть, друг мой, — сказал учёный улыбаясь, — но в течение целого месяца мы ели не за столом, а на земле, в лучшем случае сидя верхом на древесных стволах. Тот завтрак, который вы нам обещаете, кажется мне мечтой, фикцией, химерой!

— Пойдёмте же удостоверимся, что это реальность, — сказала Элен, едва удерживаясь от смеха.

— Позвольте предложить вам руку, — сказал галантный географ.

— Будут ли какие-либо распоряжения «Дункану»? — спросил Джон Мангльс у Гленарвана.

— После завтрака, милый Джон, — ответил тот, — мы обсудим все вместе программу нашей новой экспедиции.

Пассажиры яхты и молодой капитан спустились в кают-компанию. Главному механику было предложено держать яхту под парами.

Свежевыбритый майор и остальные путешественники, кое-как приведя в порядок свой туалет, заняли места за столом.

Завтраку Ольбинета была оказана должная честь. Все признали его превосходным, и, по заявлению путешественников, даже самые роскошные пиршества пампасов не могли сравниться с ним. Паганель брал по две порции каждого блюда, «по рассеянности», как говорил он.

Это несчастное слово побудило Элен спросить, часто ли милый француз впадал в свой обычный грех. Майор и Гленарван с улыбкой переглянулись. Паганель разразился смехом и поклялся честью, что за всё время путешествия он только один раз стал жертвой своей рассеянности. Потом он очень забавно рассказал о своём разочаровании в великом творении Камоэнса.

— В заключение скажу: нет худа без добра. Я нисколько не жалею о своей ошибке, — закончил он свой рассказ.

— Почему же, мой достойный друг? — спросил майор.

— Потому, что я изучил не только испанский, но и португальский язык. Я говорю теперь на двух новых языках вместо одного.

— Честное слово, я об этом не подумал, — ответил Мак-Набс. — Примите мои поздравления, Паганель.

Все зааплодировали Паганелю, который ни на секунду не переставал жевать. Но, занятый едой и болтовнёй, он не заметил одной особенности, которая не могла ускользнуть от зоркого взгляда Гленарвана: внимания Джона Мангльса к Мэри Грант. Лёгкий кивок Элен убедил Гленарвана, что он не ошибается. Он посмотрел на молодых людей с особой симпатией, но не подал виду, что подозревает их тайну.

— Как прошло ваше путешествие, Джон? — спросил он.

— При самых благоприятных обстоятельствах, — ответил капитан. — Но я должен сообщить вам, что нам пришлось пройти мимо Магелланова пролива.

— Вот как! — вскричал Паганель. — Вы обогнули мыс Горн, и меня не было с вами!

— Вам остаётся только повеситься, — сказал Мак-Набс.

— Эгоист! — Вы даёте мне этот совет, чтобы забрать себе верёвку, которая, говорят, приносит счастье, — ответил географ.

— Милый Паганель, — утешил его Гленарван. — Если не обладать даром вездесущности, невозможно присутствовать в нескольких местах одновременно. Так как вы путешествовали по пампасам, вы не могли в это же самое время огибать мыс Горн.

— Вы правы, но это не мешает мне сожалеть о том, что я не видел мыса Горн, — ответил учёный.

Больше его не дразнили, удовольствовавшись этим ответом.

После этого Джон Мангльс рассказал подробно историю своего плавания.

Идя вдоль американского берега, он обследовал все острова западного архипелага, но не нашёл там никаких следов «Британии». У мыса Пилар, при входе в Магелланов пролив, яхту встретил противный ветер. Пришлось повернуть на юг. «Дункан» прошёл мимо Земли Отчаяния, поднялся до шестьдесят седьмой параллели, обогнул мыс Горн, оставил позади Огненную Землю и, пройдя через пролив Лемера, достиг берегов Патагонии. Там, на высоте мыса Корриентес, он испытал сокрушительную силу ветра, того самого, что с такой яростью напал на наших путешественников во время грозы в пампасах. Но яхта отлично справилась с бурей; в течение трёх дней Джон Мангльс плавал вдоль берегов, пока не услышал выстрела из карабина, возвещавшего о прибытии ожидаемых с таким нетерпением путешественников. Что касается Элен и Мэри, то капитан был бы несправедлив, если бы забыл упомянуть об их редкой неустрашимости. Гроза нисколько не испугала их, и если они и волновались, то только за своих друзей, путешествующих по равнинам Аргентины.

Джон Мангльс окончил свой рассказ. Гленарван поблагодарил его и обратился к Мэри Грант.

— Дорогая Мэри, — сказал он. — Я вижу, что капитан Джон отдаёт должное вашим высоким достоинствам. Я счастлив, что вы чувствовали себя хорошо на борту моей яхты.

— Могло ли быть иначе? — ответила Мэри, взглянув на Элен и едва заметно улыбнувшись молодому капитану.

— О, моя сестра вас очень любит, капитан Джон, и я также! — вскричал Роберт.

— А я плачу тебе тем же, дружок, — ответил Джон Мангльс, немного смущённый словами Роберта.

Слова эти вызвали лёгкую краску и на лице Мэри Грант. Джон Мангльс поспешил перевести разговор на менее скользкую почву.

— Я окончил рассказ о плавании «Дункана». Может быть, теперь мистер Гленарван исполнит своё обещание и расскажет нам о подвигах, совершённых нашим юным героем?

Ничто не могло быть более приятным для Элен и Мэри. Гленарван поспешил удовлетворить их любопытство. Он рассказал о всех перипетиях путешествия от одного океана к другому: о переходе через Кордильеры, о землетрясении, исчезновении Роберта, взлёте кондора, выстреле Талькава, приключении с красными волками, о геройском поступке мальчика, наводнении, о грозе, пожаре, кайманах, смерче, о ночи на берегу Атлантического океана. Все эти подробности, то весёлые, то страшные, вызывали попеременно восклицания восторга или ужаса у слушателей.

Элен и Мэри осыпали Роберта поцелуями.

Гленарван закончил свой рассказ словами:

— Теперь, друзья мои, будем думать о настоящем. Что было, то прошло, но будущее принадлежит нам; поговорим о капитане Гранте.

Завтрак был окончен. Собеседники перешли в салон Элен. Они уселись вокруг стола, заваленного картами и планами, и разговор сейчас же возобновился.

— Милая Элен, — сказал Гленарван, — едва ступив на борт, я сказал, что хотя потерпевшие крушение моряки не вернулись с нами, но у нас есть твёрдая надежда найти их. В результате нашего путешествия через Америку у нас создалось убеждение, больше того — уверенность в том, что катастрофа не произошла ни у тихоокеанского, ни у атлантического побережья Америки. Из этого следует, что мы ошибочно толковали документ во всём, что касается Патагонии. К счастью, наш друг Паганель, осенённый внезапным вдохновением, понял ошибку. Он доказал, что мы идём по ложному пути, и так объяснил нам содержание документа, что новое толкование его не вызывает у нас и тени сомнений. Речь идёт о документе, написанном по-французски, и я очень прошу Паганеля прочитать его здесь ещё раз, чтобы ни у кого из присутствующих не осталось и тени недоверия к моим словам.

Учёный не заставил долго просить себя. Он пространно и убедительно рассуждал о словах «gonie» и «indi»: он с величайшей убедительностью внушал слушателям, что слово «austral» французского документа надо понимать не как южный, а как «Australie» — Австралия. Он доказывал, что капитан Грант, отплыв от берегов Перу в направлении к Европе и попав в бурю, мог очутиться в полосе южных течений в Тихом океане, которые и увлекли его к берегам Австралии.

Остроумная догадка и выводы учёного-географа заслужили полное одобрение даже у Джона Мангльса, особенно осторожного судьи, когда дело касалось столь важных вопросов, и человека, меньше всего склонного к увлечению громкими фразами и игрой воображения.

Как только Паганель окончил свою лекцию, Гленарван объявил, что «Дункан» немедленно берёт курс на Австралию.

Однако майор, прежде чем был дан приказ повернуть на восток, попросил разрешения сделать одно замечание.

— Говорите, Мак-Набс, — сказал Гленарван.

— Я вовсе не хочу, — начал майор, — своей речью ослабить впечатление от доказательств моего друга Паганеля. Я отнюдь не собираюсь опровергать их. Напротив, я нахожу их серьёзными, мудрыми, вполне достойными нашего внимания, и несомненно они должны стать базой наших будущих поисков. Но я хотел бы снова подвергнуть их исследованию, чтобы смысл их был бесспорным для нас.

Никто не знал, куда клонит осторожный Мак-Набс, и все слушали его с напряжённым вниманием.

— Продолжайте, майор, — сказал Паганель, — я готов отвечать на все ваши вопросы.

— Нет ничего проще, — сказал майор. — Когда пять месяцев тому назад в Клайдском заливе мы изучали все три документа, толкование, которое мы давали им, казалось нам единственно верным. У нас не было и тени сомнения на этот счёт.

— Это вполне справедливо, — сказал Гленарван.

— Позже, когда Паганель, по рассеянности, очутился на борту нашей яхты, документы были показаны ему, и он, не колеблясь ни минуты, одобрил наше решение начать поиски на американском берегу.

— Я согласен с этим, — подтвердил географ.

— И всё же мы ошиблись, — закончил майор.

— Мы ошиблись, — подтвердил Паганель. — Человеку свойственно ошибаться, но надо быть безумным, чтобы упорствовать в своей ошибке.

— Погодите, Паганель, — ответил майор, — не волнуйтесь. Я вовсе не хочу сказать, что мы должны продолжать поиски в Америке.

— Тогда что же вы хотите? — спросил Гленарван.

— Признания, что Австралия кажется нам теперь единственно возможным местом крушения «Британии» совершенно так же, как некогда этим местом казалась Америка.

— Мы охотно признаём это, — ответил Паганель.

— Беру это на заметку, — сказал майор, — и, пользуясь случаем, предостерегаю вас от увлечения этой якобы очевидностью. Мы уже были свидетелями, как одно «неоспоримое» толкование оказалось не только спорным, но и неверным. Кто знает, а вдруг после Австралии другая страна покажется нам столь же «бесспорным» местом пребывания капитана Гранта, и если эти новые поиски будут так же неудачны, не заявит л а друг Паганель, что мы снова ошибочно истолковали документ и что необходимо снарядить третью экспедицию?

Гленарван и Паганель переглянулись. Замечание майора, без сомнения, было вполне логично.

— Я желал бы, — снова начал Мак-Набс, — чтобы была произведена последняя проверка перед отплытием в Австралию. Вот документы и карты. Проследим ещё раз все пункты прохождения тридцать седьмой параллели и посмотрим, не встретится ли нам другая страна, к которой можно отнести указания документа.

— Нет ничего легче, — ответил Паганель, — так как под этой широтой расположено сравнительно мало земель.

— Посмотрим, — сказал майор, разворачивая английскую карту, вычерченную в проекции Меркатора и представляющую взору изображение всего земного шара на плоскости.

Карта была разложена перед Элен, и все приготовились слушать объяснения Паганеля.

— Как я вам уже говорил, — начал учёный, — западнее Южной Америки на тридцать седьмой параллели расположены острова Тристан д’Акунья. Я утверждаю, что в документах нет ни одного слова об этих островах.

Все ещё раз самым тщательным образом рассмотрели документы. Предположение об островах Тристан д’Акунья было единогласно отвергнуто.

— Продолжим наше исследование, — сказал географ. — Выйдя из Атлантического океана, мы пройдём двумя градусами ниже мыса Доброй Надежды и очутимся в Индийском океане. На нашем пути встретится только одна группа островов — Амстердамские острова. Я совершенно уверен в том, что о них в документах говорится не больше, чем об островах Тристан д’Акунья.

После внимательной проверки Амстердамские острова были также отклонены. Ни одного слова не было сказано ни во французском, ни в английском, ни в немецком документах об этом архипелаге, расположенном в Индийском океане.

— Мы достигли теперь Австралии, — снова начал свои объяснения Паганель. — Тридцать седьмая параллель вступает на материк у мыса Бернуили и покидает его в бухте Туфольда. Вы согласитесь со мной, даже не проверяя текста, что английское слово «stra» и французское «austral» могут обозначать Австралию. Это настолько очевидно, что тут не о чем спорить.

Все согласились с заключением Паганеля.

— Продолжайте, — предложил майор.

— Охотно, — согласился географ, — ведь путешествовать таким образом вовсе не трудно. Итак, покинув бухту Туфольда, мы пересекаем пролив, который омывает восточные берега Австралии, и подъезжаем к Новой Зеландии. Прежде всего я должен напомнить вам, что слово «contin» во французском документе обозначает «continent» — континент. Это совершенно неопровержимо. Капитан Грант не мог найти убежища в Новой Зеландии, которая, как известно, не что иное, как остров. А раз это так, то изучайте, сравнивайте, переставляйте слова, как вам угодно, и вы убедитесь, что они не имеют ни малейшего отношения к этой стране.

— Ни в каком случае, — согласился Джон Мангльс после тщательного сличения документов и карты.

— Нет, — подтвердили все слушатели Паганеля и даже сам майор, — нет, капитан Грант не мог потерпеть крушение у берегов Новой Зеландии.

— Вы видите, — снова начал географ, — что на всём огромнейшем пространстве, отделяющем Новую Зеландию от американского берега, тридцать седьмая параллель пересекает лишь один пустынный и бесплодный островок.

— Как он называется? — спросил майор.

— Взгляните на карту. Это Мария-Терезия. Нет никаких следов этого названия ни в одном из трёх документов.

— Никаких, — подтвердил Гленарван.

— Итак, предоставляю вам самим, друзья мои, решить, справедливо ли предположение, что в документе речь идёт об Австралии?

— Безусловно справедливо, — был единодушный ответ пассажиров и капитана «Дункана».

— Джон, — сказал тогда Гленарван, — достаточно ли у вас провианта и топлива?

— Да, сэр, я сделал обильные запасы всего необходимого в Талькагуано. Впрочем, если понадобится, мы сможем легко пополнить их в Капштадте.

— Отлично. Тогда — в путь!

— Ещё одно замечание, — прервал своего друга майор.

— Мы слушаем вас, Мак-Набс.

— Как бы мы ни были уверены, что именно Австралия является местом пребывания капитана Гранта, не следует ли всё же, осторожности ради, провести один-два дня на островах Тристан д’Акунья и Амстердамских? Они расположены как раз на нашем пути и нисколько не удлинят его. Мы узнаем, не осталось ли там следов крушения «Британии».

— Как вы недоверчивы, майор! — воскликнул Паганель.

— Я забочусь главным образом о том, — ответил майор, — чтобы нам не пришлось возвращаться вторично по нашим собственным следам, если Австралия не оправдает возлагаемых на неё надежд.

— Эта предосторожность не кажется мне излишней, — поддержал его Гленарван.

— И меньше всего я склонен уговаривать вас отказаться от неё, — подхватил Паганель, — совсем напротив.

— Итак, Джон, берите курс на острова Тристан д’Акунья, — решил Гленарван.

— Слушаюсь, сэр, — ответил капитан и поднялся на свой мостик.

Мэри Грант и её брат горячо поблагодарили Гленарвана. Вскоре «Дункан» покинул берега Америки, разрезая своим форштевнем волны Атлантического океана.

Если бы яхта шла по экватору, то сто девяносто шесть градусов, отделяющих Австралию от Америки, или, вернее, мыс Бернуили от мыса Корриентес, составили бы переход протяжением в одиннадцать тысяч семьсот шестьдесят географических миль. Но при следовании вдоль тридцать седьмой параллели эти сто девяносто шесть градусов составляли всего девять тысяч четыреста восемьдесят миль пути. От американского берега до Тристан д’Акунья две тысячи сто миль — расстояние, которое Джон Мангльс рассчитывал пройти в десять дней, если восточные ветры не замедлят хода яхты. Но с этой стороны всё пока шло как нельзя лучше: к вечеру бриз заметно успокоился, потом изменил направление, и «Дункан» снова мог показать свои высокие мореходные качества.

Пассажиры в тот же день вернулись к своему обычному времяпровождению. Ничто не напоминало о том, что часть пассажиров недавно покидала яхту на целый месяц. Вместо вод Тихого океана перед их глазами расстилались воды Атлантического, а за исключением незначительной разницы в цвете все волны походят друг на друга.

Стихии, доставившие нашим путешественникам столько тяжких испытаний, казалось, соединили теперь свои усилия, чтобы благоприятствовать им. Океан был спокоен. Дул попутный бриз, и паруса, полные ветра, помогали неутомимому пару, заключённому в котлах.

Этот быстрый переход закончился без каких бы то ни было происшествий. Все с доверием ждали приближения австралийского берега. Надежду сменила уверенность.

Говорили о капитане Гранте так, как будто бы яхта шла за ним в точно указанный порт. Для него и для его двух товарищей были приготовлены каюты. Мэри Грант сама расставила там мебель и убрала их. Ольбинет уступил капитану Гранту свою каюту и перебрался в каюту миссис Ольбинет.

Учёный-географ сидел почти всё время запершись в своей каюте. Он работал с утра до вечера над научным трудом, озаглавленным: «Необычайное путешествие географа по пампасам Аргентины».

Можно было слышать, как он декламировал взволнованным голосом длинные цветистые периоды, прежде чем перенести их на бумагу. Майор приветствовал эти занятия своего учёного друга, но, по обыкновению скептически настроенный, часто говорил ему:

— Только берегитесь своей обычной рассеянности, Паганель, и если вам придёт в голову фантазия овладеть австралийским языком, не пытайтесь изучать его по китайской грамматике.

Итак, всё шло отлично на борту яхты. Гленарван и его жена незаметно наблюдали за Джоном Мангльсом и Мэри Грант. Но так как Джон и Мэри молчали, они решили не начинать первыми разговоров об этом деле.

— Что сказал бы по этому поводу капитан Грант? — спросил однажды Гленарван у своей жены.

— Он решил бы, что Джон вполне достоин Мэри, дорогой Эдуард. И он не ошибся бы, — ответила ему Элен.

Тем временем яхта быстро приближалась к островам Тристан д’Акунья.

Спустя пять дней после того как был потерян из виду мыс Корриентес, западный бриз усилился.

«Дункан» распустил паруса и под фоком, марселем, бом-брамселем и лиселями полетел вперёд, склоняясь на левый галс. Можно было подумать, что яхта мчится за призом на гонках Темзинского яхт-клуба.

На другой день, проснувшись, путешественники увидели, что океан покрыт гигантскими водорослями; он походил на огромный, заросший травами пруд. «Дункан» как бы скользил, по заросшей травой равнине, которую Паганель сравнивал с пампасами. Водоросли значительно замедляли бег яхты.

Ещё через день рано утром вдруг послышался голос вахтенного матроса:

— Земля!

— В, каком направлении? — спросил стоявший на вахте Том Аустин.

— Под ветром! — ответил матрос.

При этом волнующем известии палуба яхты немедленно наполнилась людьми.

Из трапа появилась подзорная труба. За ней следовал Паганель. Учёный установил свой инструмент в указанном направлении и не увидел там ничего хоть сколько-нибудь напоминающего землю.

— Посмотрите на облака, — посоветовал ему Джон Мангльс.

— Действительно, там вырисовывается нечто вроде утёса, — сообщил Паганель.

— Это Тристан д’Акунья, — сказал Джон Мангльс.

— Если память не изменяет мне, — начал учёный, — мы находимся в восьмидесяти милях расстояния от острова, ибо скала Тристан, высотой в семь тысяч футов, показывается над горизонтом именно на этом расстоянии.

— Совершенно верно, — подтвердил капитан Джон. Несколькими часами позднее на горизонте можно было уже совершенно отчётливо различить архипелаг очень высоких скалистых островов. (Коническая вершина Тристана выделялась чёрным силуэтом на голубом фоне неба; её освещали ослепительные лучи солнца. Вскоре в общем скалистом массиве выделились контуры главного острова.

Остров Тристан д’Акунья расположен под 37°8′ южной широты и 10°44′ западной долготы от Гринвича. В восемнадцати милях к юго-западу от него находится остров Недоступный, а в десяти милях на юго-восток — остров Соловей, замыкающий этот маленький, заброшенный в Атлантическом океане архипелаг.

Около полудня яхта миновала две местные достопримечательности, которые служат морякам опознавательными пунктами, а именно: скалу на острове Недоступном, похожую на корабль с распущенными парусами, и на северной оконечности острова Соловья два крохотных островка, напоминающих развалины форта.

В три часа дня «Дункан» вошёл в Фальмутскую бухту на Тристан д’Акунья, защищённую мысом Гельм от западных ветров.

Там стояло на якоре несколько судов, занимающихся ловлей тюленей и других морских животных, которые водятся у этих берегов в огромном количестве.

Джон Мангльс занялся поисками безопасного места для стоянки, так как открытая гавань острова очень плохо защищала корабль от порывов северо-западных и северных ветров. Именно в этом месте английский бриг «Джулия» затонул в 1829 году. «Дункан» приблизился на расстояние полумили к берегу и стал на якорь. Пассажиры и пассажирки сейчас же уселись в спущенную на воду большую шлюпку и вскоре высадились на берег, покрытый мелким чёрным песком.

Столица архипелага Тристан д’Акунья представляла собою маленькую деревню, расположенную в глубине бухты близ журчащего ручья. Деревня насчитывала пятьдесят очень чистых домиков, расположенных с той геометрической точностью, которая является последним словом новейшего английского градостроительства. Позади этого миниатюрного городка расстилалась площадка величиною в сто пятьдесят гектаров, окаймлённая застывшей лавой, а над площадкой поднималась на семь тысяч футов вверх коническая вершина горы.

Гленарван сейчас же отправился к губернатору этой английской колонии в надежде разузнать у него что-либо о Гарри Гранте и «Британии». Но эти имена были здесь совершенно не известны. Острова Тристан д’Акунья стоят вдалеке от обычного пути судов и редко посещаются ими. Со времени знаменитого кораблекрушения «Блендон-Голла», которое произошло в 1821 году у скал острова Недоступного, только два судна пристали к берегу главного острова: «Примогэ» в 1845 году и трёхмачтовое американское судно «Филадельфия» в 1857 году.

Гленарван и не надеялся найти здесь следы крушения «Британии»; он обратился к губернатору острова с расспросами только для очистки совести. Джон Мангльс послал всё же судовые шлюпки вокруг острова, имевшего в окружности не более семнадцати миль. Ни Лондон, ни Париж не могли бы поместиться на занимаемой им территории, даже если бы она была в три раза больше.

Пока производились разведки, пассажиры «Дункана» прогуливались по городку и окрестным холмам. Население Тристан д’Акунья состоит из ста пятидесяти человек. Это англичане и американцы, женатые на негритянках и готтентотках с мыса Доброй Надежды, славящихся своим исключительным безобразием. Дети от этих браков являют собой какую-то странную смесь саксонской сухости и африканской черноты.

Путешественники были так счастливы, ощутив, наконец, под ногами твёрдую почву, что продолжили свою прогулку до той части берега, которая граничит с окаймлённой лавой площадкой, — единственным обработанным здесь местом. Весь остальной берег, покрытый застывшей лавой, пустынен и бесплоден. Там живут лишь огромные альбатросы да сотни тысяч пингвинов.

Путешественники, осмотрев эти вулканического происхождения скалы, спустились снова в долину. Там журчали быстрые и многочисленные ручьи, питаемые вечными снегами горных вершин.

В ярко-зелёном кустарнике порхало множество птиц. Казалось, их столько же, сколько цветов. Рожковое дерево в двадцать футов высоты, туссе — гигантское растение с древовидным стеблем, громадный ломария с переплетающимися волокнистыми стеблями, яркие кусты ануерин, распространяющие одуряющий бальзамический аромат, мхи, дикий сельдерей и папоротники — всё это составляло обильную флору острова. Чувствовалось, что вечная весна царит на этом клочке земли.

Путешественники вернулись на яхту только с наступлением ночи.

В окрестностях городка паслись стада быков и баранов; вместе с хлебными и маисовыми полями и огородными растениями, завезёнными сюда сорок лет назад, они составляли всё богатство населения.

Как раз в тот момент, когда Гленарван возвращался на яхту, к ней подъехали и судовые шлюпки. В несколько часов они успели обследовать весь остров и не обнаружили ни малейших следов «Британии». Это «кругосветное» путешествие имело единственный результат: окончательное исключение островов Тристан д’Акунья из программы поисков.

«Дункан» мог тотчас же покинуть эту группу африканских островов и продолжать свой путь на восток. Он не снялся с якоря в тот же вечер только потому, что Гленарван отдал приказ всему экипажу заняться охотой на тюленей, несметные полчища которых наводняли берега Фальмутской бухты. Когда-то здесь водились и киты, но их истребляли в таком количестве, что они почти совсем исчезли. Было решено, что экипаж яхты будет охотиться весь следующий день, чтобы пополнить запас жиров. Таким образом, отплытие «Дункана» было назначено на послезавтра, то есть на 20 ноября.

Во время ужина Паганель сообщил некоторые дополнительные сведения об островах Тристан д’Акунья, заинтересовавшие слушателей. Они узнали, что архипелаг был открыт в 1506 году португальцем Тристан д’Акунья и оставался неисследованным в течение целого века. Эти острова не без основания считались «гнездом бурь» и имели такую же дурную славу, как и Бермудские острова. К ним избегали приближаться, и ни одно судно добровольно не бросало тут якоря, если его не вынуждал к этому внезапно разбушевавшийся ураган.

В 1697 году три голландских судна, принадлежавших Индийской компании, пристали к берегам архипелага. Они определили его координаты, предоставив знаменитому астроному Галлею проверить свои вычисления. В период от 1712 до 1767 года с архипелагом познакомились ещё несколько французских мореплавателей, в частности Лаперуз, которого привели сюда научные изыскания во время его знаменитого путешествия в 1785 году.

Эти острова, почти никем не посещаемые, были совершенно пустынны, пока, наконец, американец Джонатан Ламберт не задумал колонизировать их. Он высадился здесь с двумя товарищами в январе 1811 года, и они мужественно принялись за труд. Английский губернатор мыса Доброй Надежды, узнав, что остров колонизирован, предложил Ламберту перейти под протекторат Англии.

Ламберт согласился и поднял над своей хижиной британский флаг. Казалось, он должен был бы мирно властвовать над своими подданными — одним старым итальянцем и одним португальским мулатом, как вдруг однажды во время объезда берегов своих владений он утонул или был утоплен, что доподлинно неизвестно.

Наступил 1816 год. Наполеон был заключён на острове Св. Елены, и чтобы лучше охранять его, Англия поставила гарнизоны на островах Вознесения и Тристан д’Акунья. Гарнизон Тристан д’Акунья состоял из роты артиллеристов с мыса Доброй Надежды и отряда готтентотов. Гарнизон этот оставался здесь до 1821 года, а после смерти Наполеона был переведён обратно на мыс Доброй Надежды.

— Здесь остался только один европеец, — продолжал свой рассказ Паганель, — капрал, шотландец.

— А! Шотландец! — повторил майор, которого всегда особенно интересовали его соотечественники. — Как его звали?

— Его звали Вильям Гласе, — ответил Паганель. — Он поселился на острове со своей женой и двумя готтентотами. Вскоре к шотландцу присоединились два англичанина, один матрос, один рыбак с Темзы и экс-драгун аргентинской армии. Наконец в 1821 году один из потерпевших крушение на «Блен-дон-Голле» вместе со своей молоденькой женой нашёл пристанище на острове. Итак, в 1821 году население острова состояло уже из шести мужчин и двух женщин. В 1829 году там было уже семь мужчин, шесть женщин и четырнадцать детей. В 1835 году цифра эта поднялась до сорока, а теперь она утроилась.

— Таким образом зарождаются целые нации, — сказал Гленарван.

— Я добавляю, чтобы закончить историю Тристан д’Акунья, — продолжал Паганель, — что этот остров кажется мне вполне достойным, подобно острову Хуан-Фернандец, называться островом Робинзонов. И действительно, если на Хуан-Фернандец забросили одного за другим двух моряков, то такая же участь постигла на Тристан д’Акунья двух учёных. В 1793 году один из моих соотечественников, натуралист Обер Дю-Пети-Туар, увлечённый собиранием гербария, заблудился и нашёл своё судно лишь в тот момент, когда капитан уже давал приказ сняться с якоря. В 1824 году один из ваших соотечественников, дорогой Гленарван, искусный рисовальщик Август Ирль, был покинут там на целых восемь месяцев. Капитан судна, забыв, что он остался на берегу, уехал без него на мыс Доброй Надежды.

— Вот это уж действительно рассеянный капитан, — сказал майор. — Без сомнения, это один из ваших родственников, Паганель?

— Нет, майор, он мне не родня, но вполне достоин этой чести!

Ответ географа положил конец разговору.

Всю ночь шла охота; было убито пятьдесят больших тюленей.

Следующий день был посвящён вытапливанию тюленьего жира и обработке шкур.

В этот второй день стоянки пассажиры предприняли ещё одну экскурсию вглубь острова. Гленарван и майор захватили с собой ружья, чтобы поохотиться.

Во время этой прогулки путешественники спустились к самому подножью горы, где вся земля была усеяна бесформенными обломками скал, шлаком, кусками чёрной пористой лавы и прочими продуктами вулканического извержения. Подножье горы представляло собой хаос шатких камней и обломков. Невозможно было ошибиться в происхождении этого огромного конуса, и английский капитан Кармайкель был, несомненно, прав, говоря, что это потухший вулкан.

Охотники встретили на своём пути несколько диких кабанов. Один из них был убит пулей майора. Гленарван подстрелил несколько куропаток, из которых судовой повар приготовил к обеду отличное жаркое. Множество коз резвилось на высоких горных площадках. Что касается диких кошек, смелых, гордых и сильных животных, которых боится даже собака, то они водились здесь в огромном количестве.

В восемь часов все возвратились на борт, и ночью «Дункан» покинул остров Тристан д’Акунья, чтобы больше к нему не возвращаться.

Джон Мангльс намеревался запастись углём на мысе Доброй Надежды. Поэтому он должен был несколько уклониться от тридцать седьмой параллели и подняться на два градуса к северу. «Дункан» находился ниже зоны пассатов и попал в полосу западных попутных ветров. Меньше чем в шесть дней он покрыл тысячу триста миль, отделяющих Тристан д’Акунья от африканского берега.

24 ноября, в три часа утра, с палубы «Дункана» можно было видеть уже Столовую гору, а немного позже яхта поравнялась с Сигнальной горой, указывающей вход в бухту. «Дункан» вошёл в эту бухту к восьми часам и бросил якорь в Капштадтском порту.

Оконечность Африки впервые увидел в 1486 году португальский адмирал Варфоломей Диац, и только в 1497 году знаменитый Васко де Гама обогнул мыс, впоследствии названный мысом Доброй Надежды.

Мог ли Паганель не знать этого, когда Камоэнс воспел великого мореплавателя в своей «Лузиаде»? По этому поводу географ сделал любопытное замечание: ведь если бы Диац в 1486 году, за шесть лет до первого путешествия Колумба, обогнул этот мыс, Америка ещё долго не была бы открыта, И в самом деле, путь мимо мыса Доброй Надежды был наиболее коротким и прямым путём в восточную Индию. Чего искал великий генуэзский путешественник, углубляясь всё дальше и дальше на запад, как не сокращения пути к «пряным островам»? Итак, если бы мыс обогнули раньше, экспедиция Колумба была бы излишней, и он, без сомнения, не предпринял бы её.

Город Капштадт, расположенный в глубине Капского залива, был заложен в 1652 году голландцем Ван-Риббеком. Это была столица очень значительной колонии, окончательно перешедшей к англичанам по договору 1815 года.

Пассажиры «Дункана» воспользовались стоянкой, чтобы посетить Капштадт. В их распоряжении было всего двенадцать часов, так как капитану Джону нужен был только один день, чтобы возобновить запасы угля, и 26-го утром он собирался двинуться в дальнейший путь.

Впрочем, этого времени было совершенно достаточно, чтобы успеть обежать все клетки шахматной доски, называемой Капштадтом, на которой тридцать тысяч белых и чёрных жителей играли роль королей, королев, башен, слонов, коней, пешек. По крайней мере, таково было мнение Паганеля.

Когда осмотрены замок, возвышающийся в юго-восточной части города, дворец губернатора, биржа, музей, крест из камня, сооружённый Диацем в честь своего открытия, то путешественнику больше ничего не остаётся делать, как отправляться в дальнейший путь.

При-первых лучах рассвета «Дункан» снялся с якоря, поставив кливер, фок и марсель, и несколько часов спустя уже огибал знаменитый мыс Бурь, который Иоанн II, португальский король-оптимист, так неудачно назвал мысом Доброй Надежды.

Две тысячи девятьсот миль, отделяющие мыс Доброй Надежды от Амстердамских островов, при попутном ветре и спокойном море были пройдены в десять дней.

Мореплаватели оказались более счастливыми, чем путешественники по пампасам: они не имели никаких оснований жаловаться на неблагосклонность стихий.

— Ах, море, море! — беспрестанно повторял Паганель. — Что было бы с человечеством, если бы не существовало морей! Корабль — это настоящая колесница цивилизации! Подумайте, друзья мои, если бы земной шар был огромным континентом, то мы и теперь не знали бы и тысячной части его. Посмотрите, что происходит в глубине материков. Человек едва осмеливается проникнуть в сибирскую тайгу, в равнины Центральной Азии, в африканские пески, в американские прерии, в обширные степи Австралии, в ледяные пустыни полюсов… Слабые возвращаются с полпути, отважные погибают. Эти пространства непроходимы. Зной, болезни, дикость туземцев создают непреодолимые препятствия путешественнику. Двадцать миль пустыни больше отделяют людей друг от друга, чем пятьсот миль океана! Люди, живущие на противоположных побережьях, считаются соседями, и они чужды друг другу, если их разделяет какой-нибудь лес! Англия граничит с Австралией, тогда как Египет находится как бы в миллионе лье от Сенегала, а Пекин является антиподом Петербурга!

Паганель говорил с большим жаром, и даже майор не находил ни слова возражения против этого гимна океану. Если бы для поисков Гарри Гранта нужно было пройти вдоль всей тридцать седьмой параллели по суше, не стоило бы предпринимать это путешествие, но, к счастью-, море было к услугам отважных путешественников. 6 декабря первые лучи солнца осветили горы, как бы выходящие из морских волн.

Это были Амстердамские острова, лежащие под 37°47′ южной широты и 24° долготы; высокий конус главного острова группы в ясную погоду виден на расстоянии почти десяти миль.

Очертания острова напоминают путешественникам остров Тенериф.

— Он очень похож и на Тристан д’Акунья, — сказал Гленарван.

— Совершенно справедливое замечание, — отозвался Паганель, — оно целиком вытекает из геометрической теоремы: два острова, подобные третьему, подобны и между собой. Я добавлю ещё, что Амстердамские острова, так же как и Тристан д’Акунья, богаты тюленями и робинзонами.

— Разве и здесь были робинзоны? — спросила Элен.

— По правде сказать, я знаю очень мало островов, где бы не было робинзонад в том или ином виде. И действительность гораздо ранее вашего знаменитого соотечественника Дефо создала его роман.

— Господин Паганель, — сказала Мэри Грант, — позвольте задать вам один вопрос?

— Дюжину, если вам угодно? Я всегда готов отвечать.

— Благодарю, — ответила молодая девушка, — я хотела только опросить, очень бы вы испугались, если бы вдруг оказались на необитаемом острове?

— Я? — вскричал Паганель.

— Милый друг, — оказал майор, — не пытайтесь уверить нас, что это ваша заветная мечта!

— Я не собираюсь ни в чём вас убеждать, но всё же должен сказать, что подобное приключение не очень пугает меня. Я начал бы новую жизнь. Я ходил бы на охоту, занимался бы рыбной ловлей, я устроил бы себе жилища: зимнее — в пещере, а летом — на дереве, я сделал бы склады для запасов, одним словом, я колонизировал бы весь остров.

— В полном одиночестве?

— Да, если бы так случилось. Впрочем, разве на земле бывает полное одиночество? Разве нельзя найти себе друзей среди животных, приручить молодого козлёнка, какого-нибудь красноречивого попугая, любезную обезьянку? А если случай пошлёт вам друга, вроде Пятницы, ничего более и не надо. Два друга на одинокой скале — вот истинное счастье! Вообразите себе: я и майор…

— Благодарю вас, — ответил майор, — у меня нет ни малейших способностей для роли Робинзона, и я слишком плохо сыграл бы её.

— Милый Паганель, — сказала Элен, — снова ваше воображение уносит вас в область фантазии. Но я думаю, что действительность очень отличается от мечты. Подумайте о том, что всех этих вымышленных робинзонов судьба предусмотрительно забрасывает на превосходно выбранные острова, где роскошная природа превращает их в каких-то избалованных детей! Вы видите только лицевую сторону медали.

— Как? Вы не верите, что можно быть счастливым на необитаемом острове?

— Нет, не верю. Человек создан для общества, и полное одиночество способно породить в нём одно лишь отчаяние. Это только вопрос времени. Вначале он поглощён повседневными нуждами и заботами, которые отнимают всё время несчастного, едва спасшегося от морских волн; мысль о настоящем удаляет от него угрозу будущего. Но впоследствии, когда он осознаёт своё одиночество, вдали от себе подобных, без всяких надежд увидеть свою страну и близких ему людей, — что он должен переживать, какие страдания! Его островок — это весь мир для него. Всё человечество — это он один, и когда придёт смерть, он будет чувствовать себя, как последний человек в последний день существования мира. Поверьте мне, Паганель, это очень тяжело — быть на месте такого человека!

Паганель не без сожаления согласился с доводами Элен, и разговор о достоинствах и недостатках одиночества продолжался до тех пор, пока «Дункан» не очутился в миле расстояния от Амстердамских островов. Этот уединённый архипелаг Индийского океана состоит из двух островов, находящихся в тридцати трёх милях расстояния друг от друга, как раз на меридиане Индийского полуострова; на севере расположен остров Амстердам, или Св. Петра, на юге — остров Св. Павла. Но следует отметить, что часто мореплаватели и даже географы путают их названия.

Эти острова были открыты в декабре 1796 года голландцем Фламингом; затем их посетил д’Антркасто, командир экспедиции, направленной на поиски без вести пропавшего исследователя Лаперуза. С этого времени и начинается путаница в обозначении островов. Барроу, Ботан-Бопре в атласе д’Антркасто, затем Горсбург, Пинкертон и другие географы, описывая остров Св. Петра, называют его островом Св. Павла и наоборот. Зато офицеры австрийского фрегата «Наварра», посетившего эти острова во время своего кругосветного плавания в 1859 году, не повторили этой ошибки, которую Паганель непременно хотел исправить.

Остров Св. Павла — южный в группе — это необитаемый клочок земли, образованный высокой горой, видимо бывшим вулканом. Остров Амстердам, или Св. Петра, к которому шлюпка «Дункана» подвезла пассажиров, имеет не менее двенадцати миль в окружности. Его населяют несколько добровольных изгнанников, привыкших уже к своей невесёлой жизни. Это сторожа рыбных промыслов, принадлежащих некоему Отовану — французскому купцу с острова Реюньон. Этот не признанный великими державами властелин получает семьдесят пять — восемьдесят тысяч франков в год от ловли, засолки и экспорта трески.

Остров Амстердам, в сущности говоря, должен принадлежать Франции. Первым поселился на нём француз Кармен из Сен-Дени; впоследствии он переуступил этот остров одному поляку, который стал возделывать его при помощи рабов-мадагаскарцев. Затем остров перешёл в руки Отована.

В день прихода «Дункана», то есть 6 декабря 1864 года, население острова составляли три человека: один француз и два мулата; все трое были служащими Отована. Паганель, таким образом, мот пожать руку соотечественнику, почтенному господину Вио. Этот дряхлый старик оказался чрезвычайно гостеприимным; он был бесконечно рад приезду европейцев, да к тому ещё образованных людей: остров Амстердам обычно посещают только охотники за тюленями и, реже, китоловы, все люди грубые и некультурные.

Вио представил путешественникам своих подчинённых — обоих мулатов. Если не считать нескольких кабанов, водящихся в лесу, и многих тысяч пингвинов на берегу, это было всё население острова.

Маленький домик, в котором жили три отшельника, был расположен в глубине естественной бухты, образованной обвалом горы.

Остров Амстердам послужил убежищем для потерпевших кораблекрушение задолго до начала «царствования» Отована I. Паганель рассказал об этом своим друзьям, озаглавив свой рассказ так: «История двух шотландцев, попавших на остров Амстердам».

Дело было в 1827 году. Мимо острова проходил английский корабль «Пальмира». С корабля заметили дым костра. Капитан приблизился к берегу и увидел двух человек, подававших сигналы бедствия. Он послал за ними шлюпку. Спасённые назвали себя: один — Робертом Прудфутом, другой — Джеком Пейком. Несчастные почти потеряли человеческий облик.

Восемнадцать месяцев подряд они отчаянно бедствовали, лишённые самого необходимого, почти не имея пресной воды, поддерживая свои силы только ракушками и рыбами, изредка попадавшимися на крючок из согнутого гвоздя. Случалось, что они не ели ничего по трое суток, охраняя, как весталки, костёр, разожжённый при помощи последнего куска трута. Они не давали никогда угаснуть этому костру. Так провели они долгих полтора года.

Пейка и Прудфута ссадила на берег острова шхуна, охотившаяся за тюленями. Они должны были прожить на нём один месяц и сделать запас тюленьих шкур и жира в ожидании возвращения шхуны. Но шхуна не возвратилась. Через пять месяцев к острову Амстердам пристало судно «Хопп», направлявшееся на землю Ван-Димена. Но капитан «Хоппа» проявил совершенно непонятную жестокость и отказался принять несчастных робинзонов на борт. Мало того, уходя, он не оставил им ни одного сухаря, ни одного грамма муки. Вне всякого сомнения, страдальцы умерли бы от нужды и лишений, если бы проходившая мимо «Пальмира» не подобрала их.

Второе приключение, записанное в истории острова Амстердам, если только такой клочок земли может иметь историю, — это приключение одного француза — капитана Перона. Эта история началась так же, как и предыдущая, и так же закончилась: добровольная остановка на острове, свой корабль, который не возвращается, и чужой корабль, подбирающий робинзона после сорока месяцев бедствий. Но пребывание капитана Перона на острове ознаменовалось ещё кровавой драмой, странно похожей на те события, которые произошли с героем романа Дефо.

Капитан Перон приказал ссадить себя на остров с четырьмя матросами: двумя англичанами и двумя французами. Он намеревался посвятить пятнадцать месяцев охоте на тюленей. Но когда пятнадцать месяцев истекли, запасы провизии подошли к концу, а корабль не возвратился, «международные отношения» на острове значительно осложнились. Оба англичанина восстали против капитана Перона, и он неминуемо погиб бы, если бы матросы-соотечественники не пришли к нему на помощь. С этого времени обе враждующие стороны были обречены на жалкое существование, следя друг за другом день и ночь, не расставаясь даже во сне с оружием. И побеждённые и победители испытывали невероятные лишения и мучения. Не приходится сомневаться, что рано или поздно один лагерь уничтожил бы другой, если бы случайно проходивший мимо английский корабль не подобрал этих несчастных и не доставил на родину.

Такова история этого острова. Дважды он служил убежищем забытым и покинутым существам. Но ни одно судно не потерпело аварии у его берегов. Если бы невдалеке произошло крушение, волны выкинули бы на берег какие-нибудь обломки его, шлюпки с потерпевшими достигли бы промыслов Вио. Между тем старик за все долгие годы своего пребывания на острове ни разу не имел случая оказать помощь потерпевшим крушение. Он ничего не слыхал ни о «Британии», ни о капитане Гранте.

Гленарвана не удивило и не огорчило это сообщение. Останавливаясь на океанических островах, пассажиры «Дункана» искали не столько капитана Гранта, сколько уверенности, что его здесь нет.

Отплытие яхты было назначено на следующий день.

До вечера путешественники оставались на острове, внешний вид которого очень приятен. Но фауна и флора его не могут надолго приковать внимание естествоиспытателя.

Здесь водились только дикие кабаны, альбатросы, пингвины и тюлени. Горячие ключи и железистые источники били в разных местах острова из-под почерневшей лавы, и пары их, не рассеиваясь, клубились в воздухе над вулканической почвой. Вода некоторых источников обладала очень высокой температурой. Термометр, опущенный Джоном Мангльсом, показал 80° Цельсия.

Рыбу, пойманную в море в нескольких шагах от источника и опущенную в его почти кипящую воду, можно было есть в варёном виде через несколько минут. Это убедило Паганеля, что в источнике не стоит купаться.

После хорошей прогулки, вечером, Гленарван и его спутники попрощались со стариком Вио. Все пожелали одиноким островитянам всяческого счастья. Со своей стороны, старик пожелал полного успеха экспедиции. Затем шлюпка доставила пассажиров обратно на борт «Дункана».

В три часа утра 7 декабря «Дункан» стоял уже под парами. Матросы пустили в ход лебёдку, якорь оторвался от песчаного дна маленького порта и лёг обратно в своё гнездо на борту. Лопасти винта стали бить воду, и яхта тронулась в путь.

Когда пассажиры в восемь часов утра вышли на палубу, Амстердамские острова уже чуть виднелись на горизонте. Это был последний клочок суши на пути яхты вдоль тридцать седьмой параллели до самой Австралии. Теперь предстоял переход в три тысячи миль без единой остановки. При попутном ветре и спокойном море «Дункан» за двенадцать дней должен был достигнуть своей цели.

Мэри и Роберт Грант не могли без волнения смотреть на воды, которые «Британия» бороздила за несколько дней до крушения. Быть может, капитан Грант боролся здесь со страшными ураганами Индийского моря, с непреодолимой силой увлекавшими его корабль к пустынным и опасным берегам. Джон Мангльс показал Мэри Грант на карте господствующие в этих местах течения и сообщил, что они постоянно сохраняют своё направление. Одно течение, пересекающее Индийский океан, идёт к берегам Австралии. Оно ощущается не только в Тихом, но даже и в Атлантическом океане. Если «Британия», потеряв во время урагана мачты и руль, попала в полосу этого течения, то её неминуемо должно было отнести к берегам Австралии и там бросить на рифы.

Однако тут возникло сомнение: последнее известие о капитане Гранте исходило из Кальяо и было датировано 30 мая 1862 года. Каким же образом 7 июня, то есть только через восемь дней после отплытия от берегов Перу, «Британия» очутилась в Индийском море? Паганель, которому был задан этот вопрос, дал на него настолько ясный и вразумительный ответ, что удовлетворил даже майора.

Дело было вечером 12 декабря, на шестой день плавания. Гленарван, Элен, Роберт, Мэри, капитан Джон, Паганель и майор беседовали, сидя на палубе. По обыкновению, разговор шёл о «Британии» — единственной властительнице дум на борту яхты.

Сомнение внезапно зародилось у Гленарвана и тотчас же посеяло тревогу в умах и сердцах всех остальных участников экспедиции.

Паганель, к которому Гленарван обратился с вопросом, живо поднял голову. Потом, не отвечая, пошёл к себе в каюту за документом. Возвратившись обратно, он пожал плечами, как человек, недовольный тем, что позволил себе взволноваться из-за такого пустяка.

— Всё-таки, дорогой друг, — сказал ему Гленарван, — удостойте нас более внятным ответом.

— Нет, я вам не отвечу, — сказал учёный. — Я ограничусь тем, что задам вопрос капитану Джону.

— Я вас слушаю, господин Паганель, — ответил молодой капитан.

— Может ли быстроходный корабль за один месяц переплыть расстояние, отделяющее Южную Америку от Австралии?

— Может, если он будет делать в среднем миль по двести в сутки.

— А это из ряда вон выходящая скорость?

— Нисколько. Это средняя быстрота хода. Парусные клиперы обычно при попутном ветре идут значительно быстрей.

— В таком случае, — продолжал Паганель, — допустите, что море стёрло одну цифру из документа, и вместо «7 июня» читайте «17» или «27» июня! Тогда всё объяснится.

— В самом деле, — сказала Элен, — от 31 мая до 27 июня…

— Капитан Грант легко мог пересечь весь Тихий океан! — торжествующе воскликнул Паганель.

Победа учёного была встречена всеобщим удовлетворением.

— Итак, стало ясным ещё одно загадочное обстоятельство! — сказал Гленарван. — И снова мы обязаны этим Паганелю! Теперь нам остаётся только достигнуть берегов Австралии и на её западном берегу найти следы крушения «Британии».

— Почему на западном? — спросил майор. — Ведь крушение могло случиться и на восточном берегу.

— Вы правы, Мак-Набс. Действительно, в документе нет на этот счёт ни малейшего указания. Поэтому нам придётся произвести поиски и на восточном и на западном берегах в тех местах, где они пересекаются тридцать седьмой параллелью.

— Значит, вы не уверены в… — начала Мэри Грант.

— О нет, мисс Мэри, — поспешил прервать девушку Джон Мангльс. — Мистер Гленарван хотел сказать, что нам, возможно, придётся только несколько расширить район поисков. Правда, если капитан Грант высадился на восточном берегу Австралии, то он должен был сразу встретить соотечественников, которые оказали бы ему помощь. Всё это побережье колонизировано англичанами и довольно густо заселено.

— Правильно, капитан, — сказал Паганель. — Я присоединяюсь к вашему мнению. На восточном побережье — в бухте Туфольда или в городе Эдем — Гарри Грант нашёл бы в английской колонии не только убежище, но и возможность вернуться на родину.

— Но, очевидно, потерпевшие крушение не могли найти того же в западной части, куда нас сейчас везёт «Дункан»? — спросила Элен.

— Нет, — ответил Паганель. — Эта часть материка пустынна. Оттуда нет никаких дорог в Мельбурн или Аделаиду. Если «Британия» разбилась о скалы, тянущиеся вдоль этих берегов, то ей неоткуда было ждать помощи, точно так же, как если бы это случилось в дикой Центральной Африке.

— Какая же судьба в таком случае ожидала моего отца? — спросила Мэри Грант.

— Дорогая Мэри, — ответил Паганель. — Ведь вы не сомневаетесь, что капитан Грант после крушения добрался до австралийского материка?

— Не сомневаюсь, господин Паганель.

— Давайте разберём все возможности, представляющиеся в этом случае, тем более, что их немного — всего три. Либо Гарри Грант и его спутники добрались до английской колонии — это первая гипотеза; либо они попали в плен к туземцам — это вторая; наконец третья — они затерялись в безграничных пустынных пространствах Австралии.

Паганель умолк и взглянул на своих спутников, ожидая одобрения.

— Продолжайте, Паганель, — сказал Гленарван.

— Охотно, — ответил Паганель. — Я отвергаю первое предположение потому, что если бы Гарри Гранту удалось добраться до английской колонии, то он давным-давно вернулся бы обратно в свой добрый город Денди, в объятия любимых детей.

— Бедный отец! — прошептала Мэри. — Вот уж два года, как мы тебя не видели!

— Не мешай господину Паганелю, Мэри, — сказал Роберт. — Он скажет нам, где находится отец!

— Увы, нет, дружок! Этого я и сам не знаю. Я предполагаю только, что он находится в плену у австралийских дикарей или…

Элен поспешно перебила учёного:

— Эти дикари не опасные люди?

— Успокойтесь, — ответил учёный, понявший опасения Элен, — это люди, стоящие на самой низшей ступени развития, но кроткие и не кровожадные, как их ближайшие соседи — новозеландцы. Если капитан Грант попал в руки туземцев, его жизни не грозит опасность. Все исследователи Австралии единодушно утверждают, что тамошние дикари ненавидят кровопролитие. Часто эти путешественники прибегали к помощи дикарей, чтобы отразить нападение значительно более опасных и кровожадных банд беглых каторжников.

— Вы слышите, что говорит Паганель! — обратилась Элен к Мэри Грант. — Если ваш отец находится в плену у австралийцев, мы найдём его здравым и невредимым!

— А если он заблудился в этой необитаемой стране? — спросила Мэри, впиваясь глазами в Паганеля.

— Тогда мы его разыщем! Не правда ли, друзья?

— Разумеется, — ответил Гленарван, который охотно переменил бы тему разговора. — Но я не верю в то, что капитан мог заблудиться…

— Я тоже, — сказал Паганель.

— Велика ли Австралия? — спросил Роберт.

— Площадь её равна семистам семидесяти пяти миллионам гектаров, то есть примерно четырём пятым площади Европы.

— Ого! — сказал майор.

— Да, Мак-Набс, это так. Понимаете ли вы теперь, что эта страна вправе претендовать на звание континента?

— Конечно, Паганель.

— Я добавлю, что история почти не знает случаев, когда путешественники пропадали бы без вести в этой стране. Кажется, неизвестна участь только одного Лейхарда. Да и то незадолго до моего отъезда Географическое общество получило извещение, что Мак-Интри как будто бы наткнулся на его следы.

— Разве не все области Австралии исследованы? — спросила Элен.

— Нет, — ответил Паганель. — До этого ещё далеко. Австралийский континент исследован не больше, чем, скажем, внутренние области Африки, несмотря на то, что, казалось бы, не было недостатка в предприимчивых путешественниках: с 1606 по 1862 год почти пятьдесят человек занимались исследованием прибрежных и внутренних областей Австралии.

— Неужто пятьдесят? — с видом глубокого недоверия спросил майор.

— Да, Мак-Набс, не меньше пятидесяти. Я говорю только о моряках, с опасностью для жизни изучавших неведомые берега нового материка, и о путешественниках, осмелившихся забраться вглубь его.

— И всё-таки вы меня не убедите, что их было пятьдесят, — ответил майор.

— В таком случае, я докажу вам… — начал Паганель, как всегда подстёгнутый противоречием.

— Докажите, Паганель, если это только возможно.

— Если вы мне не верите, я сейчас перечислю вам пятьдесят имён.

— Ох, эти учёные! — спокойно оказал майор. — Вечно они увлекаются.

— Майор, — предложил Паганель, — согласны ли вы поставить свой карабин Пурдей-Моора против моей подзорной трубы работы Секретана?

— Почему бы нет, Паганель, если это доставит вам удовольствие, — ответил Мак-Набс.

— Отлично, майор, — вскричал учёный, — вам не придётся больше бить лисиц из этого карабина, разве что вы попросите меня одолжить его, что я всегда охотно сделаю.

— Паганель, — невозмутимо ответил майор, — если вам когда-нибудь понадобится моя подзорная труба, она к вашим услугам.

— Покорно благодарю! — ответил учёный. — Друзья мои, вы будете судьями в этом споре. Ты, Роберт, веди счёт!

Эдуард и Элен Гленарван, Мэри и Роберт, майор и Джон Мангльс, заинтересованные исходом спора, приготовились слушать географа. Ведь речь должна была идти об Австралии, в которую их вёз «Дункан», и каждый из них рад был возможности узнать историю этой страны.

Судьи и слушатели попросили Паганеля, не откладывая, тут же приступить к рассказу.

— Мнемозина! — с пафосом начал учёный. — Богиня памяти, праматерь муз! Вдохнови твоего верного и ревностного почитателя! — И обычным голосом он продолжал: — Двести пятьдесят восемь лет назад[52] Австралия не была ещё открыта. Правда, учёные подозревали, что в южных морях находится большой материк: две карты 1550 года, хранящиеся в вашем, дорогой Гленарван, Британском музее, указывают, что южнее Азии есть большая земля, которая называется «Великой Явой португальцев». Но эти карты, возможно, были составлены значительно позже, чем в 1550 году, поэтому я не останавливаюсь на них и перехожу прямо к XVII столетию. В 1606 году испанский мореплаватель Квирос открыл неизвестную землю и назвал её «Australia de Espiritus Santu», то-есть «Южная земля святого духа». Некоторые авторы, впрочем, утверждают, что Квирос открыл группу Новогебридских островов, а не материк нынешней Австралии. Я не стану входить в обсуждение этого вопроса. Засчитай-ка мне Квироса, Роберт, и перейдём к следующим.

— Один, — сказал Роберт.

— В том же году Луиз Ваз де Торрес, младший командир экспедиции Квироса, продолжал к югу исследование вновь открытых земель. Но честь великого открытия принадлежит не ему, а голландцу Теодорику Гертогу, который пристал к западному берегу Австралии под двадцать пятым градусом широты и дал новой земле имя «Эндрахт» в честь своего корабля. После Гертога мореплаватели следуют один за другим. В 1618 году Цихен на северной стороне открывает земли Арнгейма и Ван-Димена. В 1619 году Жан Эдельс исследует западный берег и части его даёт своё имя. В 1622 году Лёван спускается до мыса, носящего теперь его имя. В 1627 году де Нуитц и Витт, один на западе, другой на юге, дополняют открытия своих предшественников. За ними следует капитан Карпентер, проникающий со своими судами в большой залив, именующийся теперь заливом Карпентария. Наконец в 1642 году знаменитый мореплаватель Тасман огибает остров Ван-Димена, который он считает полуостровом, и называет его именем генерал-губернатора Батавии. Но история справедливо пожелала переменить это название на Тасманию. Таким образом, путешественники объехали вокруг всего австралийского материка и установили, что он окружён водами Индийского и Тихого океанов; в 1665 году всему огромному южному острову было дано название Новой Голландии, как раз в ту эпоху, когда голландские мореплаватели сходили со сцены. Но остров недолго носил это название… Скольких я уже насчитал, Роберт?

— Десять, — ответил мальчик.

— Отлично, — продолжал Паганель, — перейдём к англичанам. В 1686 году Вильям Дальнье, знаменитый флибустьер[53] и пират южных, морей, член «Берегового братства», после ряда всевозможных приключений — весёлых и печальных — причалил на своём корабле «Лебедь» к северо-западному берегу Новой Голландии под 16°50′ широты. Он вступил в сношение с туземцами и составил подробное описание их внешности, нравов и обычаев. В 1699 году он вернулся в тот самый залив, где высадился Гертог, но уже не в качестве флибустьера, а в качестве командира «Ребука», корабля, входящего в состав английского королевского флота. До этого времени открытие Новой Голландии оставалось только чисто географическим событием и не вызывало общественного интереса. О колонизации новой земли никто не думал, и в течение трёх четвертей столетия, с 1699 по 1770 год, ни один мореплаватель не посетил её. Но тут на сцену выступает самый знаменитый моряк всех времён и народов, капитан Кук, и новый континент начинает быстро колонизироваться европейскими эмигрантами. Джемс Кук во время своих путешествий трижды посещал Новую Голландию и в первый раз 31 марта 1770 года. После удачного наблюдения на Таити прохождения Венеры через солнечный диск Кук направил свой маленький корабль в западную часть Тихого океана. Открыв Новую Зеландию, он поплыл к берегам Новой Голландии и бросил якорь в заливе, настолько богатом разнообразной растительностью, что он назвал его Ботаническим заливом. Это современный Ботани-Бэй. Не буду рассказывать о сношениях Кука со стоящими на низшей ступени развития туземцами — не это занимает нас. Из Ботани-Бэя он поднялся к северу и под 16° широты, недалеко от мыса Окорби, его судно «Попытка» наткнулось на коралловый риф в тридцати километрах от побережья. Волны неминуемо должны были разбить корабль. Но Кук распорядился выбросить за борт все орудия и припасы, и на следующий день облегчённое судно было снято с рифов приливом. Оно не затонуло сразу только благодаря тому, что в пробоине застрял обломок кораллового рифа, преграждавший доступ воде. Куку удалось довести судно до берега и поставить его в спокойную бухту. В течение тех трёх месяцев, какие понадобились для исправления повреждений судна, англичане пытались завязать отношения с туземцами, но безуспешно. Заделав пробоину, «Попытка» поплыла дальше на север. Кук хотел узнать, не существует ли между Новой Гвинеей и Новой Голландией пролива. После ряда приключений, во время которых отважным мореплавателям двадцать раз грозила гибель, он увидел на юго-западе широкий простор океана: пролив существовал! «Попытка» прошла через него. Кук причалил к маленькому островку и, объявив все открытые им земли английской территорией, дал им типично английское название: Новый Южный Уэллс. Три года спустя отважный моряк командовал уже экспедицией из двух судов — «Приключение» и «Решение»; по его приказанию, капитан Фюрно на «Приключении» отправился исследовать землю Ван-Димена и, вернувшись, высказал предположение, что это часть Новой Голландии. Только в 1777 году, во время своего третьего путешествия, Кук сам посетил землю Ван-Димена на кораблях «Решение» и «Открытие». Оттуда он отплыл на Сандвичевы острова, где его ждала жестокая смерть.

— Это был великий человек, — сказал Гленарван.

— Величайший из всех мореплавателей на земле! Бенкс, один из его спутников, подал английскому правительству мысль основать колонию в Ботани-Бэе. После Кука к новому материку устремились моряки всех стран. В последнем полученном от Лаперуза письме, отправленном из Ботани-Бэя 7 февраля 1787 года, несчастный исследователь извещает о своём намерении посетить залив Карпентария и всё побережье Новой Голландии до самой земли Ван-Димена. Лаперуз привёл в исполнение свой план и не вернулся. В 1788 году капитан Филипп основывает в Порт-Джексоне первую английскую колонию. В 1791 году Ванкувер публикует описание южных берегов нового материка. В 1792 году д’Антркасто, посланный на поиски Лаперуза, совершает путешествие вокруг Новой Голландии и открывает по пути ряд новых островов.

В 1795 и 1797 годах двое молодых людей, Флиндерс и Басе, мужественно исследуют южный берег в лодчонке длиной в восемь футов. В 1797 году тот же Басе проходит между землёй Ван-Димена и Новой Голландией проливом, носящим теперь его имя. В том же году Фламинг, открывший Амстердамские острова, находит на восточном побережье реку Сван-Ривер, где водились замечательные чёрные лебеди. Что касается Флиндерса, то в 1801 году он возобновил свои интересные исследования и под 138°58′ долготы и 35°40′ широты встретился в бухте Свидания с «Географом» и «Натуралистом», двумя французскими кораблями, которыми командовали капитаны Боден и Гамелен.

— Ага, капитан Боден! — оказал майор.

— Да. Почему это вас удивило, майор? — спросил Паганель.

— Ничего. Продолжайте, дорогой Паганель. Я слушаю вас с неослабевающим интересом!

— Продолжаю. К этим именам нужно ещё добавить капитана Кинга, который с 1817 по 1822 год занимался исследованием субтропических зон Новой Голландии.

— Уже двадцать четыре исследователя, — заметил Роберт.

— Отлично, — сказал Паганель. — Половина майорского карабина уже моя. Теперь я покончил с моряками и перехожу к сухопутным исследователям.

— Браво, Паганель! — воскликнула Элен. — У вас изумительная память!

— Это особенно неожиданно, — добавил Гленарван, — у такого…

— Рассеянного человека, хотите вы сказать? — прервал его Паганель. — Увы, у меня память хранит только даты и факты!

— Двадцать четыре! — повторил Роберт. — Продолжайте, господин Паганель.

— Хорошо. Двадцать пятым был лейтенант Даус. Это происходило в 1789 году, через год после основания колонии в Порт-Джексоне. Уже было совершено плавание вокруг нового материка, но никто не мог сказать, что находится в середине его. Длинная цепь гор, параллельная восточному побережью, казалось, преграждала доступ внутрь материка. Лейтенант Даус, после девяти дней безуспешных попыток найти перевал через горы, вынужден был вернуться в Порт-Джексон. В том же году и столь же безуспешно эту попытку предпринимал капитан Тенч. Неудачи Дауса и Тенча оттолкнули других исследователей от этой трудной задачи. Только через три года, в 1792 году, полковник Петерсон, смелый исследователь Центральной Африки, решил повторить попытку, но и его также постигла неудача. Зато в следующем году простой боцман английского флота, Гаукинс, забрался вглубь страны на двадцать миль дальше, чем все его предшественники. В продолжение следующих восемнадцати лет можно отметить только две новые попытки совершить этот подвиг — знаменитого Басса и инженера Барелье. Однако и они окончились неудачей. Наконец в 1813 году проход был найден к западу от Сиднея. Губернатор Макари воспользовался им в 1815 году и основал город Батхорст по ту сторону Голубых гор. С этого времени ознакомление с новым материком идёт быстрыми шагами. Гросби и Окслей, забравшиеся на триста миль вглубь страны, Говель и Гун, отправившиеся как раз из бухты Туфольда, где проходит тридцать седьмая параллель, и капитан Штурт, исследовавший в 1829 году течения рек Дарлинг и Мёррей, — вся эта плеяда исследователей обогатила географию новыми сведениями и помогла процветанию колонии.

— Тридцать шесть! — сказал Роберт.

— Великолепно, — ответил Паганель. — Я выиграю пари! Упомяну об Эйре и Лейхарде, которые странствовали по Австралии в 1840 и 1841 годах; о Штурте, вторично посетившем её в 1845 году; о братьях Грегори и Гельпмане, путешествовавших по Западной Австралии в 1846 году; о Кеннеди, исследователе реки Виктории в Северной Австралии в 1848 году; о путешествии Грегори в 1852 году, Аустина в 1854 году; снова братьев Грегори с 1855 по 1858 год — они обследовали северо-запад континента; о Бебедже, прошедшем от озера Торреса до озера Эйра, и, наконец, о прославленном в австралийских летописях Стюарте, трижды отважно пересекшем континент. Его первая экспедиция вглубь страны состоялась в 1860 году. Позже, если захотите, я расскажу вам, как Австралия была четырежды пересечена с юга на север, а сейчас ограничусь тем, что закончу этот длинный перечень именами смелых бойцов за науку — братьев Демистер, Кларксона и Харпера, Бёрка и Уильса, Нейльеона, Уокера, Ленсборо, Мак-Кинлея, Говита…

— Уже пятьдесят шесть! — вскричал Роберт.

— Видите, майор, — сказал Паганель, — я щажу вас, так как не упоминаю ни о Дюперэ, ни о Бугенвиле, ни о Фиц-Рое, ни о Виклюеме, ни о Штоке…

— Довольно, — взмолился майор, подавленный количеством имён.

— Ни о Перу, ни о Куайе, — продолжал Паганель, не обращая внимания на его слова, — ни о Бенне, ни о Кенингеме, ни о Тьере…

— Пощадите!

— Ни о Диксоне, ни о Стрелецком, ни о Рейде, ни о Митчеле…

— Остановитесь, Паганель, — сказал Гленарван, хохотавший от души, — не добивайте бедного Мак-Набса. Будьте великодушным. Ведь он признал себя побеждённым!

— А его карабин? — торжествующе спросил учёный.

— Он ваш, Паганель, — поспешно оказал майор. — Мне очень жалко отдавать его вам, но не могу не признать, что с такой памятью, как у вас, можно выиграть не только карабин, но целый артиллерийский музей!

— Действительно, немыслимо лучше знать историю Австралии, — заметила Элен. — От Паганеля не ускользнуло ни одно имя, ни один, даже малейший, факт…

— О, насчёт фактов… — майор сомнительно покачал головой.

— Как! Вы снова за своё, Мак-Набс? — вскричал географ.

— Я хочу только сказать, что, вероятно, вам известны не все подробности открытия Австралии, — скромно ответил майор.

— Этого не может быть! — гордо оказал Паганель.

— А если я вам расскажу неизвестную вам подробность, вы отдадите мне карабин?

— В ту же минуту, майор!

— По рукам?

— По рукам.

— Хорошо. Знаете ли вы, Паганель, почему Австралия не принадлежит Франции?

— Но мне кажется…

— Или, вернее, что говорят об этом англичане?

— Не знаю, — сконфуженно ответил географ.

— Так вот. Знайте же, что Австралия только потому не принадлежит Франции, что капитан Боден, который, кстати сказать, не был трусом, в 1802 году так испугался кваканья австралийских лягушек, что поспешил поднять якорь и бежал, чтобы никогда не возвращаться!

— Как! — вскричал учёный. — Англичане осмеливаются это утверждать? Но ведь это возмутительная клевета!

— Действительно, это злая шутка, — согласился майор, — но тем не менее всякий англичанин знает её.

— Это ни на что не похоже! — волновался Паганель. — И неужели в Англии верят этой чепухе?

— К сожалению, да, дорогой Паганель, — подтвердил Гленарван среди общего хохота. — Неужели вы ничего не слыхали об этом?

— Ничего решительно! Но я протестую! Сами англичане зовут нас «лягушатниками», как же можно обвинять нас в том, что мы испугались лягушек, которых едим?

— Тем не менее это так, Паганель, — ответил майор со скромной улыбкой.

Таким образом великолепный карабин работы Пурдей-Моора всё-таки остался во владении майора Мак-Набса.

Через два дня после этого разговора Джон Мангльс, сделав в полдень наблюдения, объявил, что «Дункан» находится под 113°37′ долготы и 37°01′ широты. Справившись по карте, пассажиры с радостью констатировали, что яхта отстоит едва в пяти градусах от мыса Бернуили. Яхта плыла теперь по той части Индийского океана, которая омывает австралийский материк. Можно было, таким образом, надеяться, что через три-четыре дня на горизонте покажется мыс Бернуили.

До этого времени попутный западный ветер благоприятствовал плаванию. Но за последние, дни он начал мало-помалу стихать, пока не упал совсем 13 декабря. Паруса бессильно повисли вдоль мачт, и если бы не паровая машина, «Дункан» должен был бы остановиться, скованный штилем. Такая погода могла стоять неопределённо долгое время. Вечером 13 декабря Гленарван заговорил об этом с Джоном Мангльсом. Молодой капитан, видя, с какой быстротой опорожняются угольные ямы, был очень огорчён этим штилем.

Он велел поднять на яхте все паруса, чтобы использовать малейшее дуновение ветра, но, как говорят матросы, ветра не хватало, чтобы наполнить даже шляпу.

— Как бы там ни было, — сказал Гленарван, — но особенно жаловаться не приходится: лучше полное безветрие, чем встречный ветер.

— Вы правы, сэр, — ответил Джон Мангльс, — но как раз такие внезапные штили предвещают резкую перемену погоды. Поэтому-то я и недоволен. Ведь мы находимся на границе зоны муссонов[54], которые с октября по апрель дуют в северо-восточном направлении. Стоит муссону взять это направление, и наше плавание будет значительно замедлено…

— Что поделаешь, Джон. Придётся примириться. Ведь в конце концов это небольшая задержка.

— Конечно, если только не вмешается буря.

— Разве вы ожидаете бури? — спросил Гленарван, поднимая глаза к совершенно безоблачному небу.

— Да, сэр. Я говорю это вам, — поспешил добавить молодой капитан, — но не стоит пугать миссис Гленарван и мисс Грант.

— Правильно. Но почему вы так думаете?

— Есть верные признаки приближения бури. Не следует утешаться видом безоблачного неба. Это очень обманчивый признак. Вот уже два дня, как барометр понижается. Сегодня падение его уже начинает внушать серьёзную тревогу: он остановился на семьсот тридцать одном миллиметре, вместо нормальных семисот шестидесяти. Это грозное предупреждение. Не следует пренебрегать им, особенно в южных морях, где я уже имел случай познакомиться с неистовыми бурями. Конденсация водяных паров над огромными пространствами приполярных льдов создаёт здесь сильные воздушные течения. Отсюда борьба полярных ветров с экваториальными, рождающая циклоны, торнадо, бури, далеко не безопасные для кораблей.

— Джон, — ответил Гленарван, — «Дункан» — крепкое судно, а его капитан — искусный моряк. Пусть налетает ураган, мы сумеем защитить себя.

Сначала только инстинкт моряка подсказывал Джону Мангльсу приближение непогоды. Убедившись по падению барометра в основательности своих опасений, молодой капитан сделал все необходимые приготовления к встрече с бурей. Барометр предсказывал ему, что яхту ожидает серьёзное испытание, и он слепо верил непогрешимому прибору, хотя вид безоблачного неба и противоречил показаниям барометра.

Воздушные потоки стремятся из мест с высоким атмосферным давлением в места, где атмосферное давление ниже. Чем ближе друг к другу эти места, тем больше скорость ветра.

Джон Мангльс провёл всю эту ночь на мостике. Около одиннадцати часов небо на юге затянулось тучами. Джон Мангльс вызвал всех наверх и приказал убрать все паруса, кроме фока, стакселя и марселя. В полночь поднялся свежий ветер, который стал быстро крепчать, и скорость перемещения частиц воздуха достигала двенадцати метров в секунду. Ничего не подозревающие пассажиры были разбужены воем ветра, скрипением мачт, сухим хлопанием парусов, жалобным треском внутренних переборок. Паганель, Гленарван, майор и Роберт вышли на палубу, кто из любопытства, кто с целью предложить капитану свои услуги.

Небо, безоблачное и звёздное ещё накануне вечером, было затянуто тёмными тучами.

— Ураган? — просто спросил Гленарван у Джона Мангльса.

— Ещё нет, но скоро начнётся, — ответил тот.

И капитан покинул владельца яхты, чтобы отдать приказ взять первый риф на марсели. Матросы, борясь с порывами ветра, не без труда уменьшили подставленную ветру площадь паруса, подтянув его линьками к рее. Джон Мангльс хотел сохранить максимум возможной парусности, чтобы сделать яхту более устойчивой и уменьшить качку.

Когда этот манёвр был выполнен, он позвал Тома Аусти-на и боцмана и приказал им приготовиться к урагану, который с минуты на минуту должен был разыграться. Матросы крепче принайтовили шлюпки, защитили фальшбортом орудие на носу, вытянули штаги, задраили все люки. Джон ни на секунду не покидал своего боевого поста на капитанском мостике и, вглядываясь в небо, словно старался вырвать у него тщательно оберегаемый секрет.

В эту минуту барометр упал до семисот двадцати девяти миллиметров, что уже само по себе могло вселить страх в робкую душу, и шторм-гласс[55] предсказывал бурю.

Было около часа ночи. Элен и Мэри, которых разбудила качка, рискнули подняться на палубу. Ветер теперь нёсся со скоростью двадцати восьми метров в секунду; он свистел и выл в снастях. Металлические канаты звенели, как струны, по которым ударил гигантский смычок; паруса хлопали от порывов ветра, словно пушечные выстрелы; огромные валы, поднятые ураганом, набегали на яхту, стремясь залить её. Но выдержат ли они… Правда, они были сделаны из лучшей шотландской парусины, но какая ткань могла сопротивляться напору такого урагана?

Яхта подставляла теперь ударам волн свои самые прочные части. Кроме того, этот манёвр Джона Мангльса имел то преимущество, что при нём яхта меньше всего уклонялась от своего курса. Однако дрейф был и небезопасен, так как яхта могла попасть в пропасть между двумя гигантскими волнами и больше не всплыть. Но у Джона Мангльса не было выбора, и он решил дрейфовать до тех пор, пока держат мачты и паруса. Весь экипаж яхты находился на палубе, готовый броситься исполнять каждое приказание своего молодого капитана.

В таком положении прошёл остаток ночи. Все надеялись, что с наступлением дня буря утихнет. Напрасная надежда!

К восьми часам утра ветер ещё усилился. Теперь он дул уже со скоростью тридцати пяти метров в секунду. Это был ураган.

Джон ничего не говорил, но внутренне дрожал за судно и за пассажиров. «Дункан» отчаянно валяло с борта на борт, так что весь корпус жалобно скрипел. Иногда верхушки мачт касались гребней волн. Было одно мгновение, когда весь экипаж думал, что накренившаяся яхта не выпрямится. Матросы с топорами в руках уже кинулись рубить мачты, когда вдруг паруса с треском, подобным залпу из многих орудий, сорвались с мачт и улетели, как гигантские альбатросы.

«Дункан» выпрямился. Но яхту, лишённую той опоры управления, какую давали паруса, волны так бросали во все стороны, что мачты грозили каждую минуту рухнуть. Никакое судно не могло долго выдержать такой качки, расшатывающей швы, ослабляющей крепления.

Казалось, вот-вот сквозь трещины в бортах судна в трюм хлынет вода.

Джону Мангльсу оставалось сделать только одно: установить фор-стенги-стаксель и идти по ветру. Но это было не так-то просто. Двадцать раз ветер заставлял начинать снова уже почти законченную работу, и только к трём часам пополудни парус был закреплён на штанге фок-мачты и наполнился ветром. «Дункан» сразу понёсся вперёд с невероятной скоростью, подгоняемый дующим в корму ветром. Буря несла яхту на северо-восток. Джон Мангльс следил за тем, чтобы она не теряла скорости, так как только от быстроты бега зависело спасение. Иногда, опережая волны, которые ветер гнал в ту же сторону, «Дункан» разрезал их своим острым носом и зарывался в воду, как гигантский кит. Но порой случалось, что скорость его бега равнялась скорости движения волн; тогда руль переставал действовать, и яхта начинала беспомощно метаться из стороны в сторону, грозя повернуться бортом к волнам.

Наконец случалось и так, что волны неслись быстрее яхты; тогда они обрушивались на судно и свободно перекатывались по нему от кормы до носа.

Положение «Дункана» оставалось угрожающим весь этот день, 15 декабря, и следующую ночь. Надежда уступала место отчаянию, а отчаяние снова сменялось надеждой. Джон Мангльс ни на секунду не покидал своего поста; он ничего не ел за это время. Великолепно владеющий собой, внешне совершенно спокойный, молодой капитан в действительности испытывал мучительную тревогу. Он напряжённо вглядывался в море, пытаясь пронизать взглядом затянутый тучами северный горизонт.

В самом деле, капитан имел все основания тревожиться: «Дункан», относимый ветром в сторону от своего пути, мчался к австралийскому берегу с огромной скоростью. Джон Мангльс инстинктивно чувствовал, что его яхту увлекает какое-то неизвестное течение. Каждую секунду яхта могла налететь на риф и разбиться на тысячу кусков. По расчётам капитана, берег находился не более как в двенадцати — милях под ветром. Близость суши грозила судну гибелью, крушением: в такую бурю нечего было и думать пристать к берегу. В сто раз лучше было бы находиться в открытом океане, где корабль может защищаться от ударов волн, уступая им. Но когда буря бросает его на берег, он безвозвратно гибнет…

Джон Мангльс вызвал к себе Гленарвана и, ничего не скрывая, объяснил ему, какая опасность угрожает судну. Он предупредил Гленарвана, что, быть может, придётся выбросить «Дункан» на берег.

— Я пожертвую судном, — закончил он, — чтобы спасти пассажиров и команду, если это окажется возможным.

— Хорошо, Джон, — ответил Гленарван.

— А миссис Гленарван, а мисс Грант?

— Я предупрежу их только в самую последнюю минуту, когда не будет больше никакой надежды спасти яхту. Вы известите меня.

— Хорошо, сэр, я извещу вас.

Гленарван вернулся к пассажирам, не представлявшим себе точно размеров опасности, но догадывавшимся о ней. Элен и Мэри вели себя так же храбро, как и их спутники-мужчины. Паганель разглагольствовал на тему о направлении воздушных течений; он рассказывал Роберту, внимательно слушавшему его, интересные подробности о ветрах, сравнивая циклоны с торнадо и ураганами. Майор ожидал конца со спокойствием фаталиста-мусульманина.

Около одиннадцати часов утра 16 декабря ураган как будто ослабел, мокрый туман рассеялся, и в просвете Джон Мангльс увидел в шести милях под ветром низменный берег. Яхта полным ходом неслась прямо к нему. Огромные валы, высотой до пятидесяти футов, перекатывались по морю. Джон Мангльс подумал, что волны не достигали бы такой высоты, если бы не находили опоры на дне.

— Здесь, очевидно, песчаные отмели, — сказал он Тому Аустину.

— И я так думаю, — ответил помощник.

— Плохо дело, — снова заговорил Джон. — Если мы на найдём прохода между ними, «Дункан» погиб…

— Сейчас высокий прилив, капитан; может быть, мы сможем пройти над отмелями?

— Что вы, Аустин! Поглядите на эти волны. Они мгновенно разобьют нас в щепки, если мы хоть на секунду задержимся на мели.

Между тем «Дункан» продолжал со страшной быстротой нестись к берегу под фор-стенги-стакселем. Вскоре он приблизился к отмелям на расстояние двух миль. Клочья поднимающегося тумана ежесекундно скрывали от глаз землю. Однако Джону Мангльсу показалось, что за линией пены от прибоя находится более спокойный бассейн. Если бы «Дункану» удалось проникнуть туда, он был бы в относительной безопасности.

Но как пройти в, бассейн?

Джон вызвал пассажиров на палубу. Он не хотел, чтобы крушение застигло их в каюте.

Пассажиры с тревогой смотрели на бушующее море. Мэри Грант побледнела.

— Джон, — тихо сказал Гленарван молодому капитану, — я постараюсь спасти свою жену или (погибну вместе с ней. Позаботьтесь о Мэри Грант…

— Есть, сэр, — ответил тот, поднося руку к козырьку фуражки.

«Дункан» был уже едва в нескольких кабельтовах от отмелей. Высокая вода: прилива, несомненно, позволила бы яхте пройти над этим опасным местам, не задев его килем, Но огромные волны, поднимающие судно на большую высоту, а потом швыряющие его в глубокую пропасть, неминуемо должны были ударить его о дно. О, если бы можно было на секунду успокоить море!

Джона Мангльса вдруг осенила идея.

— Жир! — вскричал он. — Жир, ребята! Тащите сюда бочки с тюленьим жиром.

Команда сразу поняла мысль капитана. Он хотел применить средство, иногда дающее отличные результаты: можно умерить ярость волн, вылив на них слой жидкого жира; этот слой всплывает на поверхность и ослабляет волны. Жир успокаивает волны мгновенно, но действие его кратковременно. Когда корабль проскальзывает по этой искусственной гладкой поверхности, море освобождается от неё и начинает бушевать с удвоенной яростью. Горе кораблю, который осмелится плыть во вторую очередь по тому же пути![56]

Команда, силы которой удесятерила опасность, мгновенно выкатила на палубу бочки с тюленьим жиром. Из них вышибли днища и подняли их над перилами бакборта и штирборта.

— Не лить! Ждать моей команды! — крикнул Джон Мангльс, выжидавший подходящего момента.

Через двадцать секунд яхта очутилась у самой границы отмели, где яростно кипела и бурлила вода. Момент настал.

— Лей! — крикнул капитан.

Бочки мгновенно были опрокинуты, и в море полились струи жира. В ту же секунду жирная пелена сковала бушующие волны, и «Дункан», скользнув по гладкой поверхности воды, вошёл в тихий бассейн. Освободившийся от пут океан заревел за его кормой с удесятерённой силой.

Первым долгом Джон Мангльс поспешил отдать оба якоря. Дно состояло из плотно слежавшегося гравия и отлично держало якори. Таким образом, судну не грозила опасность сорваться с места. После стольких невзгод и опасностей «Дункан», наконец, нашёл спокойный приют в бухточке, защищённой от океанских ветров дугообразно расположенными холмами.

Гленарван крепко пожал руку молодому капитану.

— Спасибо, Джон, — сказал он.

И Джон почувствовал себя вознаграждённым за все труды этими двумя словами. Гленарван ни словом не обмолвился о пережитой тревоге, и ни Элен, ни Мэри Грант, ни Роберт даже и не заподозрили, какой страшной опасности они избежали.

Теперь нужно было выяснить одно важное обстоятельство: в какое место австралийского побережья забросила «Дункан» буря? Как далеко она отнесла судно от тридцать седьмой параллели? На каком расстоянии находится мыс Бернуили? Эти вопросы были предложены Джону Мангльсу. Воспользовавшись на минуту проглянувшим солнцем, тот сделал наблюдения и отметил результат их на карте.

В общем «Дункан» не слишком уклонился от своего пути — едва на два градуса. Он очутился под 136°12′ долготы и 35°07′ широты, у мыса Катастроф.

Этот мыс с таким зловещим названием расположен против мыса Борда на выступающей в море косе острова Кенгуру. Между этими двумя мысами находится пролив Исследователей, ведущий к двум глубоким заливам: на севере — к заливу Спенсера, на юге — к заливу Св. Винцента. На восточном берегу этого последнего расположен порт Аделаида, столица провинции Южная Австралия.

Город Аделаида, основанный в 1836 году, насчитывает сорок тысяч жителей. Это богатый, вполне современный город, но обитатели его больше занимаются земледелием, чем промышленностью. Поэтому-то в городе намного больше агрономов, чем инженеров, а торговля и индустрия там не в почёте.

Сможет ли «Дункан» починить в Аделаиде повреждения, полученные во время урагана? Это трудно было сказать. Джон Мангльс приказал водолазу исследовать характер повреждений. Тот доложил, что лопасти винтов погнулись и задевают ахтерштевень, вследствие чего винты не могут вращаться. Это была серьёзная авария, настолько серьёзная, что трудно было рассчитывать исправить её в Аделаиде.

После долгого обсуждения Гленарван и капитан Джон приняли следующее решение. «Дункан» пойдёт под парусами вдоль берегов Австралии, попутно ища следы крушения «Британии». У мыса Бернуили он сделает остановку. Там можно будет навести справки у местных жителей о всех случившихся крушениях. Отсюда яхта пойдёт в Мельбурн на ремонт в сухой док. Когда все повреждения будут исправлены, яхта снова выйдет в море и будет продолжать поиски «Британии» на восточном берегу.

Это решение было единогласно одобрено всеми. Джон Мангльс решил сняться с якоря, воспользовавшись первым попутным ветром. Ему не пришлось долго ждать. К вечеру море совершенно успокоилось, и лёгкий бриз сменил недавно свирепствовавший ураган. Яхта стала готовиться к отплытию. Изорванные паруса были заменены новыми. В четыре часа утра матросы подняли якори, поставили паруса, и, плавно покачиваясь на небольших волнах, «Дункан» поплыл вдоль берега Австралии.

Два часа спустя мыс Катастроф уже скрылся из виду, и яхта очутилась на траверсе пролива Исследователей. К вечеру она обогнула мыс Борда и прошла вдоль острова Кенгуру, главного из Малых Австралийских островов. С моря вид острова очарователен. Густая зелень покрывает его берега. Бесчисленные стада кенгуру водятся в его лесах.

На следующий день Гленарван распорядился выслать шлюпки для осмотра берегов острова. Остров Кенгуру был расположен под 36° широты, а Гленарван не хотел оставить необследованным ни одного клочка земли между 36° и 38° широты.

Днём 18 декабря «Дункан», плывший под всеми парусами, как настоящий парусник, прошёл вблизи берегов бухты Свидания.

Сюда попал в 1828 году путешественник Штурт после открытия Мёррея, самой большой реки в Южной Австралии. Но берега этой бухты ничем не напоминали покрытых буйной растительностью берегов острова Кенгуру. Здесь, наоборот, всё было голо, пусто, серо.

Во время этого плавания тяжёлая работа выпала на долю шлюпок «Дункана». Но моряки не жаловались. Почти всегда в поездках вдоль берега участвовали Гленарван, его неразлучный друг Паганель и Роберт. Они хотели лично участвовать в поисках следов крушения «Британии». Но, несмотря на самые тщательные розыски, ничего не удалось обнаружить. Берега Австралии были так же немы, как и побережье Патагонии. Однако путешественники не падали духом, так как они не добрались ещё до места, точно обозначенного в документе. Эти же поиски производились для очистки совести, чтобы потом не в чем было себя упрекать. Ночью «Дункан» становился на якорь или ложился в дрейф так, чтобы по возможности не отдаляться от того места, где его застигали сумерки, а поутру побережье самым тщательным образом осматривалось.

Подвигаясь таким образом понемногу вперёд, яхта только 20 декабря добралась до мыса Бернуили, не обнаружив по пути никаких признаков крушения «Британии». Впрочем, безуспешность поисков решительно надето не доказывала. Ведь со времени катастрофы прошло больше двух лет, и море могло уничтожить всякие следы крушения трёхмачтового корабля, даже если он прочно сидел вначале на рифах. Что же касается Гарри Гранта и двух его спутников, то они, вне всякого сомнения, были захвачены в плен в тот момент, когда добрались до берега, и затем были уведены вглубь страны.

Однако это предположение ставило под сомнение одну из остроумнейших гипотез Жака Паганеля. Покамест речь шла об аргентинской территории, учёный вправе был утверждать, что широта, отмеченная в документе, относится не к месту постоянного пребывания пленных. И действительно, большие реки, протекающие в пампасах, и их многочисленные притоки позволяли где угодно бросить бутылку с документами в расчёте на то, что течение отнесёт её в море. Между тем в этой части Австралии реки, протекающие вблизи тридцать седьмой параллели, весьма немногочисленны; кроме того, в Америке Рио-Колорадо и Рио-Негро текут к океану по пустынным прериям, вдали от людских поселений; здесь же главные реки Австралии — Мёррей, Яра, Торренс, Дарлинг — либо впадают одна в другую, либо изливаются в океан через устья, где расположились оживлённые торговые порты с множеством кораблей.

Трудно было предположить, что хрупкая бутылка могла беспрепятственно проскользнуть по этим водам, где проходят сотни судов, и попасть в Индийский океан.

Это соображение не ускользнуло от острого ума Гленарвана. Гипотеза Паганеля, вполне оправданная в условиях аргентинских провинций, была неприменима в Австралии. Паганель сам признал это в споре с Мак-Набсом, который первым поднял этот вопрос. Отсюда следовало, что градусы широты, указанные в документе, могли обозначать только самое место крушения и что бутылка была брошена в море на западном побережье Австралии тотчас же после катастрофы с «Британией».

Однако, как справедливо заметил Гленарван, это бесспорное толкование документа не исключало возможности, что капитан Грант находится в плену у туземцев. Напротив, сам он указывал на неизбежность этого фразой: «где они попадут в плен к жестоким туземцам». Логический вывод из этого был такой, что теперь было столько же оснований искать капитана Гранта на тридцать седьмой параллели, как и на любой другой…

После долгого обсуждения путешественники пришли к следующему окончательному решению: если и на мысе Бернуили не удастся разыскать никаких следов крушения «Британии», Гленарвану останется только вернуться в Европу. Экспедиция, правда, закончится безуспешно, но долг свой она выполнит добросовестно и до конца.

Решение это, правильность которого была неоспорима, тем не менее повергло в уныние всех пассажиров яхты и особенно Мэри и Роберта Грант. Отправляясь на берег вместе с Гленарваном, Мак-Набсом, Джоном Мангльсом и Паганелем, бедные дети говорили себе, что сейчас окончательно решится судьба их отца. И действительно, если и здесь не окажется следов «Британии», дальнейшие поиски будут напрасны: ведь Паганель доказал ещё раньше, что на восточном берегу крушения не могло быть, так как в этом случае капитан Грант и его спутники уже давно нашли бы способ вернуться на родину.

— Не теряйте надежды, милая Мэри! — ласково говорила Элен молодой девушке, отправляясь вместе с ней на берег.

Берег был на расстоянии не больше одного кабельтова. Оконечность мыса, вдававшаяся на две мили в море, полого саускалась к воде. Шлюпка причалила к берегу в маленькой бухточке, образованной растущими коралловыми отмелями, которые с течением времени возведут пояс из рифов вокруг южной части Австралии. Но и сейчас уже коралловые сооружения у этого берега были достаточно высокими, чтобы потопить «Британию».

Пассажиры и капитан «Дункана» без труда высадились на совершенно пустынный берег, вдоль которого тянулась полоса утёсов высотой от шестидесяти до восьмидесяти футов. Это естественное укрепление было бы трудно одолеть без лестницы или верёвок с крюками, но, к счастью, Джон Мангльс ещё с моря заметил брешь в стене, образовавшуюся вследствие частичного обвала. Несомненно, во время сильных бурь периода равноденствия волны достигали до этого барьера из рыхлого туфа и своими ударами вызывали обвалы верхних его частей.

Гленарван и его спутники вошли в пролом и по довольно крутому подъёму взобрались на вершину утёса. Роберт, как кошка, вскарабкался по почти отвесному склону и первым очутился на вершине, опередив Паганеля. Географ никак не мог помириться с мыслью, что его длинные сорокалетние ноги были побеждены маленькими двенадцатилетними ножками. Он вознаградил себя тем, что немного опередил майора, но тому это было решительно безразлично.

Путешественники с интересом осматривали долину, расстилавшуюся перед ними.

Это была обширная невозделанная степь, скупо поросшая травами и кустарниками. Гленарвану она напомнила бесплодные низменности Шотландии, а Паганелю — солончаковые ланды Бретани. Но если прибрежная часть этой равнины казалась необитаемой, то несколько построек, видневшихся в глубине её, несомненно, были воздвигнуты цивилизованными людьми.

— Мельница! — воскликнул Роберт.

В самом деле, в трёх милях от берега ветер вращал крылья мельницы.

— Да, это мельница! — подтвердил Паганель, направив свою подзорную трубу в указанное Робертом направление.

— Идём туда! — сказал Гленарван.

Все тронулись в путь. После получасовой ходьбы путники дошли до границ возделанной земли. Переход от бесплодной степи к культурным полям был очень резким. Дикорастущий кустарник вдруг сменился живой изгородью, насаженной вокруг только что расчищенного участка. Несколько быков и полдюжины лошадей паслись на густой траве прерии под сенью высоких акаций. Затем показались посевы злаков, стога сена, поднимавшиеся точно гигантские ульи, плодовый сад за зелёной изгородью, амбары и всяческие другие хозяйственные сооружения и, наконец, уютный жилой дом, за которым весело возвышался острый шпиль мельницы. В этот момент из дому вышел, вызванный лаем четырёх собак, человек лет пятидесяти с открытым, приятным лицом.

Пять рослых и красивых парней, очевидно его сыновья, и высокая полная женщина следовали за ним. Достаточно было бросить взгляд на эту мужественную семью, чтобы узнать ирландцев-колонистов.

Не успели Гленарван и его спутники подойти, как хозяин дома, не спрашивая ни их имён, ни званий, сердечно приветствовал их:

— Чужестранцы, добро пожаловать в дом Падди О’Мура!

— Вы ирландец? — спросил Гленарван, пожимая протянутую ему хозяином руку.

— О, я был им когда-то, — ответил тот. — Теперь я австралиец. Входите, чужестранцы, и, кем бы вы ни были, располагайтесь здесь, как в своём доме!

Оставалось только принять это сердечное приглашение. Элен и Мэри Грант последовали за миссис О’Мур, в то время как сыновья колониста помогали гостям снять оружие.

Обстановку светлой, просторной комнаты в первом этаже жилого дома составляли несколько скамеек, расставленных вдоль блещущих свежей окраской стен, десяток табуреток, две полки с белой фаянсовой посудой и сверкающими чистотой кастрюлями и, наконец, широкий и длинный стол, за который свободно могли усесться двадцать человек. Меблировка как нельзя более гармонировала с обликом прочного сооружения и его рослыми, здоровыми хозяевами.

В полдень был подан обед. Миска с супом дымилась на столе между блюдами с ростбифом и жареной бараниной, окружёнными тарелками с маслинами, виноградом и апельсинами. Вид накрытого стола говорил о полном довольстве. Хозяин и хозяйка были так радушны, у блюд был такой аппетитный вид, что невозможно было отклонить приглашение. Слуги и рабочие фермы уже заняли свои места за одним столом с хозяином. Падди О’Мур жестом указал гостям на оставленные им места.

— Я вас ждал, — просто сказал он Гленарвану.

— Нас? — удивился тот.

— Я всегда жду гостей, — ответил ирландец.

Путешественники и домочадцы воздали должное обеду. За столом завязался оживлённый разговор. От шотландца до ирландца только один шаг. Река Твид[57], шириной в несколько саженей, вырыла более глубокую пропасть между Шотландией и Англией, чем восемьдесят километров Ирландского пролива, разделяющих Старую Каледонию и зелёный Эрин.

Падди О’Мур рассказал свою историю. Это была история всех эмигрантов, которых голод заставил покинуть родину.

Закончив свой рассказ, он не стал ни о чем расспрашивать гостей, но Гленарван сам был заинтересован в том, чтобы колонист узнал всё о «Дункане», о цели его приезда к мысу Бернукли, о розысках, которые производила яхта по всему свету. Он сначала спросил Падди О’Мура, не слыхал ли тот чего-нибудь о крушении «Британии». Ирландец дал отрицательный ответ. Он никогда не слышал об этом корабле. За последние два года ни одно судно не терпело крушения ни у самого мыса Бернуили, ни в его окрестностях. А так как катастрофа с «Британией» произошла всего два года тому назад, то он с полной уверенностью заявил, что разыскиваемых Гленарваном людей нет и не было в этой части побережья.

— А теперь позвольте узнать, сэр, почему вы предлагаете мне этот вопрос? — спросил он.

Тогда Гленарван рассказал колонисту о находке документов в бутылке, о снаряжении экспедиции на «Дункане» и о всех предпринятых ею попытках разыскать капитана Гранта. Он не скрыл от ирландца, что его категорическое утверждение разбивало последнюю надежду найти несчастных моряков. Эти слова не могли не произвести угнетающего впечатления на слушателей Гленарвана. У Роберта и Мэри глаза были полны слёз. Даже Паганель не находил для них слов утешения. Джон Мангльс страдал вдвойне: за Мэри и за себя. Отчаяние переполняло сердца этих великодушных людей, напрасно приехавших к таким далёким берегам, и вдруг в напряжённой тишине, господствовавшей в комнате, раздался уверенный голос:

— Не отчаивайтесь, сэр, если капитан Грант жив, он находится в Австралии!

Трудно описать изумление, которое вызвали эти слова. Гленарван мгновенно вскочил на ноги так, что его табурет покатился по полу.

— Кто это сказал? — вскричал он.

— Я, — ответил один из работников Падди О’Мура, сидевший за противоположным концом стола.

— Это ты сказал, Айртон? — воскликнул колонист, удивлённый не меньше, чем сам Гленарван.

— Я! — взволнованно, но твёрдо ответил Айртон. — Я такой же шотландец, как и вы, сэр, и я — один из потерпевших крушение на «Британии»!

Это заявление произвело потрясающее впечатление. Мэри Грант, задыхаясь от волнения, в полуобмороке склонилась на грудь Элен. Джон Мангльс, Роберт, Паганель, повскакав со своих мест, кинулись к работнику, которого Падди О’Мур только что назвал Айртоном.

Это был человек лет сорока пяти, суровый на вид, с живыми глазами, глубоко запрятанными в глазные впадины и прикрытыми очень густыми бровями. Несмотря на худобу, было видно, что он необычайно силён. Его тело состояло как будто из одних костей и мускулов. Он был невысокого роста, широкоплечий, с уверенными, энергичными движениями. Умное лицо его носило следы недавно перенесённых лишений. Сразу было видно, что человек этот много страдал.

Гленарван и его друзья поняли это с первого взгляда. Внешность Айргона внушала доверие. Гленарван осыпал Айргона вопросами. Тот охотно отвечал. Встреча с путешественниками, разыскивающими потерпевших крушение, видимо, произвела на него глубокое впечатление.

— Вы — один из потерпевших крушение на «Британии»? — спросил его Гленарван.

— Да, сэр. Я служил боцманом у капитана Гранта.

— Вы спаслись вместе с ним?

— Нет, сэр, нет. В эту страшную минуту волна смыла меня с палубы и понесла на берег.

— Значит, вы не один из тех двух матросов, о которых говорится в документе?

— Нет, я ничего не знаю об этом документе. Вероятно, капитан бросил его в море, когда меня уже не было на судне.

— Но капитан?..

— Я думал, что он погиб вместе со всем экипажем «Британии». Мне казалось, что я один спасся после крушения.

— Но ведь вы только что сказали, что капитан Грант жив?

— Нет, я оказал: «если он жив».

— И прибавили: «то он в Австралии».

— Да, он не может быть нигде в ином месте.

— Значит, вам неизвестно, где он находится?

— Нет, сэр. Повторяю: я ведь считал, что он утонул или разбился о скалы. Только от вас я услышал, что он, может быть, ещё жив.

— Но что же вам известно в таком случае?

— Только то, что я уже сказал: если капитан Грант ещё жив, он находится в Австралии!

— Где произошло крушение? — спросил майор.

Этот вопрос следовало, конечно, задать первым. Но взволнованный Гленарван, спеша узнать, жив ли ещё капитан Грант, не догадался сразу задать его. С той минуты, как вмешался майор, допрос Айртона, нестройный, часто сбивчивый и нелогичный, задевавший все вопросы, не углубляя ни одного, принял более спокойный характер, и вскоре перед слушателями предстали все подробности этой истории в связном и последовательном порядке.

Айртон ответил на вопрос майора следующими словами:

— Когда волна смыла меня с реи, где я брал риф на фоке, «Британия» неслась прямо на берег Австралии. Это случилось не больше как в двух кабельтовах от берега. Следовательно, крушение должно было произойти в этом самом месте.

— На тридцать седьмом градусе широты? — спросил Джон Мангльс.

— Да, — ответил Айртон.

— На западном берегу Австралии?

— О нет! — живо ответил боцман. — На восточном!

— Когда?

— В ночь на 27 июня 1862 года.

— Так и есть! Так оно и есть! — вскричал Гленарван.

— Теперь вы видите, сэр, — добавил Айртон, — что я вправе был сказать: «Если капитан Грант ещё жив, его надо искать только на австралийском материке, и нигде в другом месте!»

— И мы будем искать и разыщем его! — воскликнул Паганель. — О, драгоценный документ, — добавил он наивно, — какое счастье, что ты попал в руки проницательных людей!

Никто не заметил этого самохвальства Паганеля. Гленарван и Элен, Мэри и Роберт сгрудились вокруг Айртона. Они пожимали ему руки, как будто встреча с этим человеком служила залогом спасения Гарри Гранта. Да и в самом деле, если боцман вышел целым и невредимым из ужасной катастрофы, почему не мог также уцелеть и капитан?

Айртон беспрерывно повторял, что капитан Грант должен остаться в живых. Где он находится, этого Айртон не знал, — но не сомневался, что на материке Австралии.

Бывший боцман, осыпаемый тысячью вопросов, отвечал на них охотно, умно и с замечательной точностью. Мэри не выпускала его руки из своих ручек всё время, пока он говорил. Ведь это был спутник, товарищ её отца, матрос с «Британии»! Он жил рядом с Гарри Грантом, дышал одним воздухом с ним, делил с ним труды и опасности! Мэри не могла оторвать глаз от мужественного лица Айртона и плакала от счастья.

Никому из путешественников до сих пор не пришло в голову усомниться в правдивости сообщений человека, выдававшего себя за боцмана с «Британии». Может быть, только, майор, недоверчивый и осторожный от природы, спрашивал себя, заслуживают ли полного доверия слова Айртона. Неожиданность этой встречи действительно могла возбудить подозрения. Правда, Айртон называл даты и некоторые факты абсолютно правильно. Но как бы ни были правдоподобны приводимые им подробности, они не давали оснований к слепому доверию. Чаще всего ложь, выдаваемая за правду, опирается именно на правдоподобные подробности. Но Мак-Набс затаил сомнения в душе и никому не высказывал их.

Что касается Джона Мангльса, то зародившееся было у него сомнение рассеялось тотчас же после того, как Айртон заговорил с Мэри Грант об её отце. Айртон отлично знал Роберта и Мэри. Он видел их в Глазго в день отплытия «Британии». Он напомнил Мэри, что она присутствовала на завтраке, который капитан дал своим друзьям на борту «Британии». В числе их был шериф Мак-Интиф. Наблюдение за Робертом, которому в то время было едва десять лет, было поручено боцману Дику Турнеру, но мальчик вырвался от него и вскарабкался на рею.

— Правда, правда! Я помню! — говорил Роберт. Айртон напомнил множество мелких фактов, видимо не придавая им никакого значения. Но для Джона Мангльса этого было достаточно: он убедился, что Айртон действительно то лицо, за которое себя выдаёт. Когда бывший боцман умолкал, Мэри умоляюще восклицала:

— Пожалуйста, господин Айртон, расскажите ещё что-нибудь об отце!

И боцман снова принимался рассказывать. Гленарван не перебивал его, хотя у него в голове теснились важные вопросы к Айртону. Но когда, не выдержав, он хотел прервать рассказ Айртона, Элен удержала его, взглядом указав на счастливое лицо Мэри.

Отвечая на расспросы Мэри, Айртон рассказал всю историю плавания «Британии» по Тихому океану. Часть этой истории была известна Мэри, так как последнее письмо капитана Гранта было помечено маем 1862 года. За время плавания «Британия» посетила главнейшие острова Океании. Она заходила на Новогебридские острова, на Новую Гвинею, Новую Зеландию и Новую Каледонию. Но все посещённые капитаном Грантом острова оказывались уже захваченными кем-нибудь, часто без всяких прав. Английские власти чинили капитану Гранту всяческие препятствия, будучи предупреждены министерством колоний о цели, преследуемой им. Тем не менее он нашёл подходящий во всех отношениях пункт к западу от Новой Гвинеи. Он не сомневался, что открытый им остров безусловно годен для колонизации и что процветание обеспечено тем из его соотечественников, кто согласится переселиться сюда. И действительно, великолепная естественная гавань на пути между Молуккскими островами и Филиппинами должна была привлекать множество судов после того, как прорытие Суэцкого канала упразднит старый морской путь в Индию вокруг мыса Доброй Надежды.

После посещения Новой Гвинеи «Британия» поплыла в Кальяо, чтобы пополнить припасы. Она покинула этот порт 30 мая 1862 года, направляясь в Европу через Индийский океан вокруг мыса Доброй Надежды. Через три недели после отплытия из Кальяо поднялась страшная буря. Корабль так кренило на левый борт, что пришлось обрубить мачты. В трюме открылась течь. Заделать её оказалось невозможным. Экипаж вскоре окончательно выбился из сил. Помпы не успевали выкачивать воду из трюма. В течение восьми дней «Британию», как игрушку, швырял ураган. Вода в трюме поднялась до шести футов. Корабль постепенно погружался. Шлюпки снесло ещё в первый день урагана. Всеобщая гибель, казалось, была неотвратима, когда в ночь на 27 июня неожиданно показался восточный берег Австралии. Скоро, слишком скоро, «Британию» принесло к самому берегу. Раздался страшный треск. В эту минуту волна смыла Айртона с палубы и бросила на рифы. Когда он пришёл в сознание, он был уже в плену у туземцев, которые увлекли его вглубь континента. С тех пор он ничего не слышал о «Британии» и был уверен, что корабль и весь его экипаж погибли на страшных рифах бухты Туфольда.

Этим кончилась первая часть рассказа Айртона, связанная с капитаном Грантом.

Горестные восклицания слушателей всё время прерывали рассказчика. Даже майору не пришло в голову усомниться в его правдивости!

Вторая часть рассказа — о злоключениях самого Айртона — представляла для слушателей ещё больший интерес. В самом деле, не приходилось сомневаться в том, что, кроме Айртона, после крушения спаслись капитан Грант и два матроса. Об этом свидетельствовали найденные документы. Следовательно, по рассказу Айртона можно было составить себе представление о дальнейшей судьбе остальных спасённых. Все настоятельно просили бывшего боцмана «Британии» продолжать свой рассказ. Он оказался очень кратким и несложным.

Туземцы увлекли пленного Айртона вглубь страны, в места, орошаемые рекой Дарлинг, то есть приблизительно на четыреста миль к северу от тридцать седьмой параллели. Жизнь пленника была тяжёлой, но не потому, что с ним плохо обращались, а потому, что сами туземцы влачили жалкое существование. Два года продолжался этот томительный плен. Однако надежда на освобождение никогда не покидала Айртона. Он подстерегал малейшую возможность побега, хотя знал, что бегство поставит его лицом к лицу с бесчисленными опасностями.

Тёмной октябрьской ночью 1864 года, наконец, настал удобный момент. Обманув бдительность дикарей, он бежал и скрылся в чаще девственного леса. Больше месяца он питался только съедобными кореньями, блуждая по бесконечным лесам и пустынным степям. Изнемогая от усталости, страдая от недоедания, часто впадая в отчаяние, он всё-таки шёл и шёл, днём ориентируясь по солнцу, ночью — по звёздам. Так странствовал он по рекам, болотам, горам и лесам этой необитаемой части материка, которую посетили до него только несколько смельчаков-исследователей. Наконец, совершенно обессилевший, умирающий и одичавший, он добрался до гостеприимного дома Падди О’Мура. Добрый фермер принял его на работу, и вскоре Айртон стал своим человеком на ферме.

— Я должен воздать Айртону должное, — сказал ирландский колонист, когда тот закончил свой рассказ: — Айртон умный и смелый человек и отличный работник. Дом Падди О’Мура будет его домом так долго, как он этого сам захочет!

Айртон кивком головы поблагодарил ирландца и умолк, ожидая новых вопросов. Хотя что ещё он мог добавить к своему рассказу? Гленарван хотел было приступить уже к обсуждению нового плана поисков, основанного на полученных от Айртона сведениях, как вдруг майор обратился к матросу со следующим вопросом:

— Вы говорите, что служили боцманом на «Британии»?

— Да, — ответил Айртон.

И, сообразив, что вопрос майора мог быть продиктован недоверием или сомнением, он добавил:

— Впрочем, у меня уцелела после крушения матросская книжка.

Он поспешно вышел из комнаты, чтобы принести этот официальный документ. Его отсутствие длилось не больше одной минуты, но Падди О’Мур успел за это время сказать Гленарвану:

— Айртон — честный человек, сэр. За те два месяца, что он служит у меня, мне ни разу не пришлось ни в чём упрекнуть его. Я и раньше слыхал от него о крушении и жизни в плену у дикарей. Это прямой человек, достойный доверия.

Гленарван только хотел ответить ирландцу, что он и не сомневается в правдивости Айртона, как тот возвратился, держа в руках свою матросскую книжку. Последняя страница её была подписана владельцами «Британии» и капитаном Грантом, подпись которого Мэри тотчас же узнала. В записи говорилось, что матрос первого класса Том Айртон принят боцманом на трёхмачтовый корабль «Британия» из Глазго. Таким образом, последняя тень сомнения насчёт Айртона рассеялась.

Действительно, нелепо было бы подозревать его в том, что эта книжка похищена им у кого-нибудь другого, после всех подробностей, которые он рассказал о «Британии» и об её капитане.

— Теперь, друзья мои, — сказал Гленарван, — я приглашаю всех вас принять участие в выработке нового плана кампании. Ваше мнение, Айртон, будет особенно ценным для нас, и я буду очень признателен, если вы выскажете его.

Айртон подумал немного и сказал:

— Благодарю вас за доверие, сэр. Постараюсь оправдать его. Я немного знаю эту страну, нравы и обычаи её диких обитателей. Если я чем-нибудь могу быть полезным вам…

— Разумеется! — перебил его Гленарван.

— Я не сомневаюсь теперь в том, что капитан Грант и два матроса спаслись от крушения, — продолжал Айртон. — А так как они не добрались до английских колоний и вообще исчезли без следа, я убеждён, что их постигла та же участь, что и меня, то есть что и они попали в плен к туземцам.

— Вы повторяете мои слова, Айртон, — сказал Паганель. — Конечно, потерпевшие крушение попали в плен к дикарям. Они предвидели это и написали в документе. Но значит ли это, что их, как и вас, туземцы увели к северу от тридцать седьмой параллели?

— Это вполне возможно, — ответил Айртон. — Незамирённые племена избегают появляться вблизи английских колоний.

— Это очень усложнит наши поиски, — огорченно заметил Гленарван. — Каким образом мы найдём следы трёх пленников на таком огромном континенте?

Глубокое молчание воцарилось в комнате. Элен пытливо всматривалась в лица своих спутников, но не находила на них ответа. Даже Паганель, против своего обыкновения, молчал. В этом случае был бессилен и его изощрённый ум. Джон Мангльс шагал большими шагами по комнате, точно это был капитанский мостик его корабля.

— А вы, Айртон, — обратилась, наконец, Элен к матросу, — что вы посоветуете?

— Я, сударыня, — живо ответил тот, — вернулся бы на «Дункан» и поехал бы прямо к месту катастрофы, а там действовал бы в зависимости от обстоятельств и обнаруженных следов.

— Правильно, — сказал Гленарван. — Но с этим придётся подождать, пока «Дункан» не выйдет из ремонта.

— Разве у вас была авария? — спросил Айртон.

— Да, — ответил Джон Мангльс.

— Серьёзная?

— Не особенно. Но исправление её требует приспособлений, которых нет на борту яхты. Лопасти винтов погнулись, починить их можно только в Мельбурне. — А разве нельзя плыть под парусами?

— Можно, но если ветер будет встречным, «Дункану» потребуется много времени, чтобы достигнуть бухты Туфольда. Кроме того, в Мельбурн всё равно придётся зайти.

— Так пусть «Дункан» идёт в Мельбурн, — воскликнул Паганель, — а мы отправимся к бухте Туфольда по суше!

— Как? — опросил Джон Мангльс.

— Мы пересечём Австралию так же, как уже пересекли Америку, следуя вдоль тридцать седьмой параллели.

— А «Дункан»? — спросил Айртон с какой-то странной интонацией в голосе.

— «Дункан» найдёт нас или мы найдём его, в зависимости от обстоятельств. Если мы разыщем капитана Гранта внутри материка, мы вместе направимся в Мельбурн. Если, напротив, нам придётся продлить поиски до самого восточного побережья, «Дункан» отправится туда навстречу нам. Кто имеет возражения против этого плана? Вероятно, вы, майор?

— Нет, — ответил Мак-Набс, — если только переход через австралийский материк возможен.

— Настолько возможен, — сказал Паганель, — что я предлагаю миссис Элен и мисс Мэри сопровождать нас.

— Вы серьёзно говорите это, Паганель? — спросил Гленарван.

— Как нельзя более серьёзно, дорогой сэр. Это всего-навсего переход в триста пятьдесят миль, не больше! Делая по двенадцати миль в день, мы совершим его за один месяц, как раз к тому времени, когда кончится ремонт «Дункана». Вот если бы нужно было пересечь австралийский материк под более низкой широтой, если бы пришлось переходить его в самом широком месте, через огромные пустыни, где летом царит нестерпимый зной, — словом, если бы речь шла о таком путешествии, перед которым до сих пор отступали самые смелые исследователи, тогда я не внёс бы такого предложения. Но тридцать седьмая параллель пересекает провинцию Виктория, колонизированную англичанами, имеющую шоссейные и даже железные дороги, обитаемую почти во всех своих частях. Это путешествие можно сделать в коляске. Оно не более опасно, чем поездка из Лондона в Эдинбург!

— А дикие звери? — спросил Гленарван, желавший отдать себе отчёт о всех условиях этого перехода.

— В Австралии нет хищников.

— А дикари?

— Под этой широтой нет дикарей. Да если бы они и встретились, это не кровожадные новозеландцы.

— А беглые каторжники?

— В южных провинциях Австралии не бывает беглых каторжников — они находят себе приют на восточном берегу. В провинции Виктория действует чрезвычайно суровый закон, направленный не только против беглых, но и против отбывших срок наказания каторжников. Больше того, правительство провинции пригрозило в этом году «Индо-австралийской пароходной компании» лишить её субсидии, если суда этой компании будут продолжать грузиться углём в портах Западной Австралии, где каторжники не преследуются. Неужели вы не знаете этого, вы, англичанин?

— Прежде всего я не англичанин, а шотландец, — возразил Гленарван.

— Господин Паганель совершенно прав, — заметил Падди О’Мур. — Не только в провинции Виктория, но и во всей Южной Австралии, в Квинсленде и даже в Тасмании действуют исключительные законы против каторжников. С тех пор как я живу на этой ферме, я не слыхал ни про одного каторжника.

— А я не встречал ни одного, — добавил Айртон.

— Вот видите, друзья мои, — торжествующе закончил Паганель, — очень мало дикарей, совсем нет хищных зверей, нет разбойников. Многие ли европейские страны могут похвастаться такой безопасностью? Итак, решено?

— Как ваше мнение, Элен? — спросил Гленарван.

— Наше общее мнение, — ответила молодая женщина, обводя взглядом своих спутников: — в путь! в путь!

Приняв какое-нибудь решение, Гленарван обычно тут же, не теряя времени, приводил его в исполнение. Как только план Паганеля был принят, Гленарван тотчас же приказал в самый короткий срок сделать все необходимые приготовления и назначил отъезд на послезавтра, то есть на 22 декабря.

Что можно было ждать от этого путешествия? С тех пор как пребывание Гарри Гранта на австралийском материке стало непреложным фактом, экспедиция могла рассчитывать на полную успешность своих поисков или, по крайней мере, на получение исчерпывающих сведений о местопребывании потерпевших крушение. Никто не надеялся найти капитана Гранта на самой тридцать седьмой параллели, вдоль которой был проложен маршрут экспедиции, но можно было рассчитывать встретить какие-нибудь следы его пребывания, и уж во всяком случае, она приводила к самому месту крушения. «Британии». А это было главное.

Кроме того, Айртон согласился принять участие в экспедиции в качестве проводника по провинции Виктория. И это также служило залогом успеха.

Гленарван, считая участие бывшего спутника Гарри Гранта чрезвычайно полезным для экспедиции, спросил Падди О’Мура, не разрешит ли он Айртону принять участие в походе.

Ирландский колонист согласился, хотя ему и не хотелось расставаться с отличным работником.

— Пойдёте ли вы с нами на поиски вашего бывшего капитана, Айртон? — спросил тогда Гленарван.

Айртон не сразу ответил на этот вопрос. Он как будто колебался некоторое время, что-то обдумывая. Наконец он сказал:

— Хорошо, сэр. Я пойду с вами. Если мне и не удастся навести вас на следы капитана Гранта, то, во всяком случае, я смогу указать вам точное место крушения его корабля.

— Спасибо, Айртон, — ответил Гленарван.

— Разрешите задать вам один вопрос, сэр?

— Пожалуйста, мой друг.

— Где вы встретитесь с «Дунканом»?

— Если мы найдём капитана Гранта во внутренних областях Австралии, то в Мельбурне. В противном случае — на восточном побережье, у бухты Туфольда.

— В таком случае, капитан «Дункана»…

— Будет ждать моих распоряжений в Мельбурне.

— Хорошо, сэр. Можете положиться на меня.

— Я и полагаюсь на вас, Айртон, — ответил Гленарван.

Пассажиры «Дункана» от души благодарили боцмана «Британии». Дети его бывшего капитана осыпали Айртона ласками и знаками внимания.

Все были счастливы, что он согласился сопровождать их, кроме ирландца, терявшего преданного и расторопного помощника. Но Падди О’Мур понимал, какое значение имело для экспедиции Гленарвана участие в ней Айртона, и скрепя сердце примирился со своей потерей.

Гленарван попросил ирландца продать ему средства передвижения для переезда через Австралию, и, быстро заключив сделку, пассажиры «Дункана» отправились обратно на борт яхты, условившись предварительно с Айртоном о месте встречи.

Обратный путь был весёлым. Всё изменилось за этот день. Все сомнения исчезли. Смелые путешественники не должны больше брести ощупью вдоль тридцать седьмой параллели. Теперь стало точно известным, что Гарри Грант находился в Австралии, и все сердца были переполнены той радостью, которую даёт внезапный переход к уверенности после долгого периода мучительных сомнений.

Если обстоятельства сложатся удачно, не позже как через два месяца «Дункан» доставит в Шотландию капитана Гранта!

Когда Джон Мангльс одобрил проект переезда по суше через Австралию, он не сомневался, что на этот раз и он примет участие в экспедиции. Он говорил о своей преданности семейству Гленареанов, о необходимости его услуг в качестве организатора каравана и о полной бесполезности его пребывания на борту «Дункана» во время ремонта. Словом, молодой капитан привёл тысячу доводов, кроме главного, но, к счастью, Гленарван и без него знал этот довод.

— Один вопрос, Джон, — ответил он ему. — Вполне ли вы уверены в своём помощнике?

— Вполне уверен, сэр, — сказал Джон. — Том Аустин — старый моряк. Он доведёт «Дункан» до места назначения, отремонтирует его и приведёт на место свидания с нами точно в назначенный срок. Том — раб своего долга и дисциплины. Он никогда не осмелится не выполнить приказ или отсрочить его исполнение. Вы можете положиться на него в такой же мере, как на меня, сэр.

— Хорошо, Джон, — ответил Гленарван, — вы можете сопровождать нас. Вам надо быть с нами, — добавил он улыбаясь, — в тот момент, когда мы разыщем отца Мэри Грант…

— О, сэр… — пробормотал Джон Мангльс.

Он больше ничего не мог выговорить и с благодарностью, пожал протянутую ему Гленарваном руку.

На следующий день Джон Мангльс вернулся на ферму ирландца в сопровождении корабельного плотника и матросов, которые принесли запасы провианта. Вместе с Падди О’Муром он должен был заняться снаряжением каравана.

Вся семья ирландца помогала ему в этом деле. Айртон, со своей стороны, принимал участие в работе и, исходя из личного опыта, дал много полезных советов.

Падди О’Мур и бывший боцман советовали женщинам ехать в фургоне, а мужчинам — верхом.

Фургон представлял собой повозку длиной в двадцать футов с брезентовым верхом. Его четыре колеса не имели ни спиц, ни шин, ни даже железных обручей. Это были простые деревянные диски. Передняя ось, прикреплённая к днищу фургона самым первобытным способом, не могла делать крутых поворотов. Дышло, выступавшее из этой оси, имело тридцать пять футов в длину. В него можно было впрячь три пары быков. Требовалось большое искусство, чтобы управлять этим длинным, узким, неустойчивым фургоном при помощи одной только остроконечной палки. Но Айртон обучился этому на ферме, и Падди О’Мур заверил путешественников, что Айртон отлично справится с обязанностями кучера.

Безрессорный фургон трудно назвать комфортабельным экипажем. Но выбора не было. Зато Джон Мангльс сделал всё что мог, чтобы получше оборудовать его. Он приказал разделить фургон на две части дощатой перегородкой. В задней должны были уместиться запасы провизии, багаж и походная кухня мистера Ольбинета; передняя целиком отводилась путешественницам. Искусная рука корабельного плотника быстро превратила это отделение в уютную комнатку с полом, покрытым толстым ковром, с туалетным столиком и двумя койками для Элен Гленарван и для Мэри Грант. Кожаная занавесь заменяла наружную стену и представляла достаточную защиту от ветра и ночной прохлады. В случае необходимости фургон мог вместить и защитить от дождя и весь мужской состав экспедиции, но в хорошую погоду мужчины должны были спать в просторной парусиновой палатке. Джон Мангльс ухитрился на маленькой площади дамского отделения фургона поместить всё то, что могло понадобиться путешественницам в дороге. Элен и Мэри в этой подвижной комнатке должны были пользоваться таким же уютом, как и на «Дункане».

Снарядить в путь мужчин было значительно проще: семь крепких австралийских лошадок были приобретены для Гленарвана, Роберта, Паганеля, Джона Мангльса, Мак-Набса, Вильсона и Мюльреди, которые должны были сопровождать Гленарвана и в этой экспедиции. Айртон помещался на облучке фургона, а мистер Ольбинет, никогда не бывший поклонником верховой езды, заявил, что предпочитает устроиться в багажном отделении фургона.

Проданные Падди О’Муром быки и лошади паслись в прерии, возле самого дома, и их можно было в любую минуту собрать.

Отдав все распоряжения и убедившись, что они правильно поняты, Джон Мангльс вернулся на «Дункан» вместе с семьёй ирландцев, пожелавших отдать визит Гленарвану. Айртон попросил позволения присоединиться к ним, и около четырёх часов пополудни Джон и его спутники поднялись по трапу на «Дункан».

Их встретили там с распростёртыми объятиями. Гленарван, не желая остаться в долгу у ирландцев, пригласил всех обедать. Гости охотно приняли это приглашение. Падди О’Мур был восхищён. Меблировка кают, салонов, ковры, картины, красное дерево — всё это вызывало у него восторженные возгласы. Напротив, Айртон был очень сдержан и не восторгался этой излишней, по его мнению, роскошью пассажирских помещений.

Зато бывший боцман «Британии» произвёл, так сказать, генеральный осмотр яхты, побывав и в глубине трюма, и в винтовом отсеке, и в машинном отделении. Здесь он справился о количестве потребляемого машиной топлива, о её мощности. Затем он осмотрел угольные ямы, кладовые, крюйт-камеру. Особенно он заинтересовался складом оружия и пушкой, стоящей на носу «Дункана». Гленарван убедился, что Айртон действительно знаток морского дела. Об этом можно было судить хотя бы по вопросам, которые он задавал. Айртон закончил осмотр проверкой оснастки мачт и такелажа.

— Красавица яхта! — сказал он в заключение.

— И отличный ходок, — ответил Гленарван.

— Какое у неё водоизмещение?

— Двести десять тонн.

— Думаю, что я не очень ошибусь, если скажу, что «Дункан» должен делать узлов пятнадцать, — сказал Айртон.

— Считайте все семнадцать, — заметил молодой капитан. — Тогда не будет ошибки!

— Семнадцать! — воскликнул бывший боцман. — Но, в таком случае, ни один военный корабль не сможет угнаться за «Дунканом»?

— Конечно, — ответил Джон Мангльс. — «Дункан» — настоящая гоночная яхта. И я не знаю судна, которое могло бы соперничать с ним в скорости хода.

— Даже под парусами? — спросил Айртон.

— Даже под парусами.

— В таком случае, примите мои поздравления, сэр, и вы, капитан, — это поздравления моряка, понимающего толк в судах!

— Спасибо, Айртон, — ответил Гленарван. — Оставайтесь с нами, и этот корабль станет вашим.

— Я подумаю об этом, сэр, — просто ответил боцман.

В эту минуту мистер Ольбинет доложил, что кушать подано. Гленарван пригласил гостей в кают-компанию.

— Айртон — умный человек, — тихо сказал Паганель майору.

— Слишком умный, — пробормотал Мак-Набс, которому, без всяких, впрочем, оснований, не нравились поведение и речи бывшего боцмана «Британии».

За обедом Айртон рассказывал интересные подробности об австралийском материке, который он превосходно знал. Между прочим, он справился, сколько матросов Гленарван берёт с собой в экспедицию, и, узнав, что всего двух, удивился. Он посоветовал Гленарвану включить в состав экспедиции ещё несколько лучших матросов. На этом Айртон настаивал с такой горячностью, которая должна была бы изгладить у майора всякое подозрение.

— Но ведь путешествие по Южной Австралии совершенно безопасно? — возразил Гленарван.

— Вполне безопасно, — поспешил подтвердить Айртон.

— В таком случае оставим на «Дункане» как можно больше людей. Они понадобятся и во время парусного плавания и во время ремонта. Нам прежде всего важно обеспечить «Дункану» возможность прибыть к месту свидания точно в назначенный срок. Поэтому оставим на яхте весь её экипаж.

Айртона как будто убедил этот довод, и он не стал спорить.

С наступлением вечера ирландцы попрощались с шотландцами. Айртон и семья О’Мур вернулись восвояси. Фургон, лошади и быки должны были быть готовы к путешествию на заре. Отправление было назначено на восемь часов утра.

Элен и Мэри Грант собрали багаж в дорогу. Эти последние приготовления женщин были недолги и, уж во всяком случае, менее сложны, чем приготовления Жака Паганеля, который добрую часть ночи провозился со своей подзорной трубой, развинчивая, прочищая и снова свинчивая её части. Поэтому учёный ещё спал, когда все уже были на ногах, и майору пришлось долго его будить.

Багаж экспедиции ещё накануне был отправлен на ферму Джоном Мангльсом. Шлюпка дожидалась путешественников у трапа, и они не замедлили занять в ней места. Молодой капитан отдавал последние распоряжения Тому Аустину.

На прощание он ещё раз предложил своему помощнику ждать письменного приказа Гленарвана в Мельбурне и по получении приказа точно его выполнить, каков бы он ни был.

Старый моряк заверил Джона Мангльса, что тот может на него положиться. От имени всей команды он пожелал отъезжающим счастливого пути. Шлюпка отчалила от борта «Дункана», сопровождаемая пушечным выстрелом и громовым криком «ура». За десять минут она достигла берега. Ещё через пятнадцать минут путешественники вошли в ворота фермы О’Мура.

Всё было готово к отъезду. Элен была в восторге от устройства комнатки в фургоне, да и сама огромная колымага со своими деревянными сплошными колёсами и массивными осями очень ей понравилась. Шесть быков, мирно дожёвывавших жвачку, стоя в упряжке, придавали этому ковчегу патриархальный вид. Айртон, держа в руках остроконечную палку, уже сидел на облучке и ждал приказаний своего нового хозяина.

— Чёрт возьми! — воскликнул Паганель. — Вот это замечательный экипаж, лучше всяких европейских дилижансов. По-моему, нет на свете более приятного способа путешествовать, чем этот. Подумайте: дом, который катится по дороге и останавливается где угодно! Что может быть лучше? Сарматы в древности отлично понимали это и путешествовали только таким способом.

— Господин Паганель, — сказала Элен, — я надеюсь, что вы почтите как-нибудь своим присутствием мой салон?

— Разумеется, сударыня, — галантно ответил учёный, — почту за особую честь! Вы уже назначили свой журфикс?[58]

— Для друзей я всегда дома, — смеясь, ответила Элен, — а вы…

— Самый преданный из ваших друзей, — подхватил Паганель.

Этот обмен любезностями был прерван появлением одного из сыновей О’Мура, гнавшего перед собой семь взнузданных и осёдланных лошадей. Гленарван расплатился с ирландцем и добавил несколько благодарственных слов, которые-пришлись ирландцу по душе не меньше, чем гинеи[59].

Затем Гленарван подал сигнал к отъезду. Элен и Мэри заняли места в своём отделении. Айртон на облучке, Ольбинет в багажном отделении фургона. Гленарван, майор, Паганель, Роберт, Джон Мангльс, Вильсон и Мюльреди, все вооружённые карабинами и револьверами, вскочили в седла. Падди О’Мур и его семья пожелали всем счастливого пути. Айртон особенным образом крикнул и уколол палкой ближайшую пару быков. Фургон тронулся, его оси заскрипели, колёса затрещали, и скоро гостеприимный дом честного ирландца скрылся за поворотом дороги.

Наступило 23 декабря 1864 года. Декабрь — холодный, сырой, угрюмый месяц в северном полушарии — здесь должен бы называться июнем. Астрономическое лето наступило в южном полушарии два дня тому назад: 21 декабря солнце достигло тропика Козерога, и с этого момента дни уже начали убывать.

Таким образом, экспедиции Гленарвана предстояло путешествовать в самое жаркое время года, почти под тропическими лучами солнца.

Совокупность английских владений в этой части Тихого океана именуется Австралазией. Сюда входят: Новая Голландия, Тасмания, Новая Зеландия и ряд других островов. Сам австралийский континент в административном отношении поделён на несколько колоний, различных как по размерам своей площади, так и по своему значению. Всякому рассматривающему современные карты Австралии, составленные Петерманом или Прешелем, сразу бросается в глаза прямолинейность границ этих делений. Английские географы по линейке провели условные черты, отделяющие одну провинцию от другой. При этом не принимались в расчёт ни водные системы, ни рельеф местностей, ни климатические особенности, ни различие рас. Колонии примыкают одна к другой правильными прямоугольниками, как куски паркета. В этих прямых линиях и углах видна рука геометра, а не географа. Только берега материка своими извилинами, бухтами, заливами, мысами и выступами отстаивают права природы на свободную, ничем не стеснённую красоту.

Эти шахматные клетки всегда до слёз смешили Паганеля. «Если бы Австралия принадлежала Франции, — говорил он, — французские географы не позволили бы линейке и рейсфедеру завести себя так далеко».

Таким способом Австралия была поделена на шесть провинций: Новый Южный Уэллс — столица Сидней; Квинсленд — столица Брисбэн; Виктория — столица Мельбурн; Южная Австралия — столица Аделаида; Западная Австралия — столица Перт; наконец Северная Австралия, ещё не имеющая столицы. Колонисты расселились только вдоль побережья. Редко-редко можно встретить более или менее значительное поселение, забравшееся на двести миль вглубь страны. Вся центральная часть материка, то есть площадь, равная двум третям площади Европы, почти не исследована. К счастью, тридцать седьмая параллель проходит в стороне от этих громадных, малодоступных пустынь, ради которых наука принесла уже немало жертв. Нашим путешественникам предстояла более лёгкая задача: они должны были совершить переход через узкую полоску провинции Южная Австралия, через всю ширину провинции Виктория и, наконец, через вершину опрокинутого треугольника прозинции Новый Южный Уэллс.

От мыса Бернуили до границ Виктории всего шестьдесят две мили, то есть не больше двух дней пути. Поэтому Айртон предложил на следующий вечер заночевать в городе Эппли, самом западном городе провинции Виктория.

Обычно в начале каждого путешествия наблюдаются большой подъём у всадников и горячность у лошадей. Против первого возражать не приходилось, но вторую надо было сдерживать: кто хочет ехать далеко, тот должен беречь свою лошадь. Поэтому было решено ограничивать дневные переходы расстоянием в двадцать пять миль в среднем.

Кроме того, быстроту бега лошадей нужно было соразмерять с движением бычьей упряжки из настоящих живых механизмов, теряющих в скорости столько же, сколько они выигрывали в силе. Фургон с пассажирами, запасами съестных припасов и оружия был ядром экспедиции, её движущейся крепостью. Всадники могли гарцевать на своих быстрых лошадках сколько их душе угодно, но ни в каком случае не удаляться от фургона.

Так как нужды в каком-нибудь определённом походном строе не было, каждый участник экспедиции чувствовал себя в известных границах совершенно свободным. Охотники рыскали по ближним полям в поисках дичи, галантные люди болтали с обитательницами фургона, философы философствовали. Паганель, который был и охотником, и кавалером, и философом одновременно, разрывался на части, но всюду поспевал.

Переход через Южную Австралию не представлял ничего интересного. Ряды невысоких пыльных холмов, нескончаемые пространства голых равнин, называемых здесь «бушами», наконец редкие прерии, поросшие невысоким кустарником с солёными колючими листьями, любимой пищей овец, чередовались между собой на протяжении многих миль. Часто встречались стада pigs-faces — овец особой, свойственной только Австралии породы, со свиными рылами.

Вдоль всей дороги тянулись столбы телеграфной линии, недавно соединившей Южную Австралию с побережьем океана.

До сих пор местность мало чем отличалась от однообразных равнин аргентинских пампасов. Почва была такая же травянистая и гладкая, горизонт такой же далёкий и резко очерченный. Мак-Набс утверждал, что Австралия, как две капли воды, походила на Америку, но Паганель уверял всех, что скоро пейзаж изменится и они увидят настоящие чудеса. Учёному верили и нетерпеливо ждали обещанных чудес.

Около трёх часов пополудни отряд пересёк широкую равнину, на которой не росло ни кустика; долина носила название «Долина москитов», — и вполне заслуженно. Путешественники и животные сильно пострадали от укусов этих двукрылых. Укрыться от них не было возможности; чтобы смягчить боль от укусов, путешественники натирались нашатырным спиртом из походной аптечки.

Паганель ругался и посылал ко всем чертям жестоких насекомых, безжалостно искусавших всё его длинное, нескладное тело.

К вечеру вид равнины оживился; попадались чащи акаций, несколько групп белых камедных деревьев и отдельные деревья европейского происхождения: оливки, лимоны и зелёные дубы. Наконец вдали показались высокие частоколы. К восьми часам вечера отряд прибыл на станцию Рэд Гум.

Станциями в Австралии называют скотоводческие хозяйства, где выращивается молодняк. Скот, как известно, составляет главное богатство Австралии. Скотоводы здесь называются «скваттерами» — «сидящими на корточках» — от английского глагола to squat — садиться на корточки. И в самом деле, эту позу охотно принимает всякий колонист, уставший от странствований по бесконечным просторам.

Станция Рэд Гум была маленькой и незначительной. Тем не менее отряд Гленарвана был встречен там самым радушным образом. В этих одиноко стоящих домах стол всегда накрыт для путников, и всякого из них колонист-австралиец встречает, как дорогого гостя.

На следующий день Айртон запряг быков, едва только забрезжил день. Он хотел к вечеру добраться до границ Виктории. В этот день рельеф местности был уже не таким плоским, как накануне. Земля горбилась рядом невысоких холмов, усеянных красным песком. Издали казалось, что на землю упал огромный красный флаг, складки которого вздулись кверху от ветра. Несколько маллей, местных сосен, с прямым и гладким стволом, расстилали свои зелёные ветви а над густыми травами прерий, где резвились весёлые стайки сумчатых тушканчиков. Позже стали попадаться обширные пространства, покрытые кустарниками и молодыми камедными деревьями. Наконец отдельные группы зелени слились в один массив, кустарники уступили место деревьям, и путешественники ознакомились с первым образчиком австралийских лесов.

По мере приближения к границам провинции Виктория пейзаж всё больше изменялся. Путешественники ступали теперь по девственной земле. Они неуклонно шли по прямой линии, не отступая ни перед горами, ни перед лесами и твёрдо помня первую аксиому геометрии: прямая есть кратчайшее расстояние между двумя точками. Ни усталость, ни трудности пути не останавливали их.

Караван подвигался вперёд, соразмеряя свой шаг с медленной поступью быков, которые не могут ходить скоро, но я зато никогда на ходу не останавливаются.

Пройдя таким образом за два дня шестьдесят миль, вечером 23 декабря караван прибыл в Эпили, первый город провинции Виктория, в округе Виммера, под сто сорок первым градусом долготы.

Фургон был поставлен во дворе трактира, носившего пышное название «Отель короны».

На ужин путешественникам предложили только баранину, но зато приготовленную во всех видах. Несмотря на скромность меню, все ели с большим аппетитом и разговаривали, за столом ещё больше, чем ели. Все путешественники желали узнать побольше сведений об особенностях австралийского материка и засыпали вопросами учёного-географа.

Паганель не заставлял дважды просить себя и охотно делился всем, что знал о провинции Виктория, называемой, также «Счастливой Австралией».

— Это неверное название, — заметил географ. — Правильней было бы назвать эту провинцию «Богатой Австралией», так как со странами происходит то же, что и с людьми: богатство не даёт им счастья. Богатые золотые россыпи Австралии послужили приманкой для полчищ жестоких и равнодушных ко всему, кроме золота, авантюристов. Вы убедитесь в этом сами, когда мы проедем по золотоносным районам.

— Давно ли образована провинция Виктория? — спросила Элен.

— Нет, совсем недавно, не больше тридцати лет тому назад. Это происходило 6 июня 1835 года, во вторник…

— В семь часов сорок пять с половиной минут вечера, — подхватил майор Мак-Набс, всегда дразнивший Паганеля, делая вид, что не верит в точность приводимых им дат.

— Нет, в семь часов десять минут, — совершенно серьёзно ответил учёный. — Именно в эту минуту Бэтман и Фалькнер положили основание селению Порт-Филипп на берегу той самой бухты, где теперь находится большой город Мельбурн. В продолжение следующих пятнадцати лет эта колония входила в состав провинции Новый Южный Уэллс, но в 1851 году она была выделена в самостоятельную административную единицу и получила название провинции Виктория.

— И с тех пор началось её процветание? — спросил Гленарван.

— Судите об этом сами, дорогой друг, — ответил Паганель. — Я сейчас приведу вам последние статистические данные по этому вопросу, и, что бы там ни говорил Мак-Набс, я не знаю ничего более красноречивого, чем эти цифры.

— Давайте, давайте, Паганель, — поощрительно сказал майор.

— Извольте. В 1836 году колония Порт-Филипп насчитывала двести сорок четыре жителя. Сегодня в провинции Виктория пятьсот пятьдесят тысяч обитателей. Семь миллионов квадратных футов виноградников приносят ежегодно сто двадцать одну тысячу галлонов вина. Сто три тысячи лошадей пасутся на беспредельных пастбищах провинции вместе с шестьюстами семьюдесятью пятью тысячами двумястами семьюдесятью двумя головами рогатого скота.

— Я слыхал, что здесь развито также и свиноводство? — сказал майор.

— Да, майор, с вашего позволения, здесь семьдесят девять тысяч шестьсот двадцать пять свиней.

— А сколько тут баранов, Паганель?

— Семь миллионов сто пятнадцать тысяч девятьсот сорок три, дорогой Мак-Набс.

— Включая и того, которого мы сейчас едим, Паганель?

— Нет. Этого барана считать нельзя, потому что он уже на три четверти съеден.

— Браво, Паганель! — захлопала в ладоши Элен, смеясь остроте учёного. — Нельзя не признать, что у вас необычайно широкие познания в географии, и сколько бы кузен Мак-Набс ни старался, ему не удастся поймать вас на удочку.

— Но ведь знать всё — это моя профессия, дорогая миссис Элен. Поэтому вы должны мне верить, когда я говорю вам, что эта изумительная страна готовит нам немало сюрпризов.

— Однако до сих пор… — начал майор, продолжая дразнить географа, чтобы подзадорить его к дальнейшим рассказам.

— Да подождите же, нетерпеливый вы человек! — вскричал Паганель. — Вы только второй день находитесь на этой территории и уже хотите всё видеть. Поверьте мне, — говорю это с полной ответственностью за свои слова, — что эта страна самая любопытная на всём земном шаре. Её возникновение, природа, продукция, климат — всё изумляло, изумляет и ещё будет изумлять учёных всего мира. Представьте себе, друзья мои, материк, который поднялся со дна морского, окружённый своеобразным гигантским кольцом возвышенностей по своим краям. По краям, заметьте это, а не в центре! Материк, в центре которого находилось, вероятно, полувысохшее море, материк, реки которого пересыхают день ото дня всё больше и больше. Материк, не знающий, что такое сырость; где деревья ежегодно теряют свою кору, а не листья; где листья растут ребром к солнцу и не дают тени, где дерево часто несгораемо, где массивные камни растворяются, тают под дождём; где леса низкорослые, а трава достигает гигантской высоты; где, как в сказке, четвероногие имеют клюв, что заставило натуралистов придумать для них специальный класс клоачных, или однопроходных[60]; где у кенгуру неодинаковой длины передние и задние лапы; где у овец свиные морды; где лисы прыгают с дерева на дерево; где лебеди черны; где крысы вьют гнёзда; материк, где птицы поражают наблюдателя разнообразием оперения и голосов: одна птица щёлкает, как кнут кучера почтовой кареты, другая тикает, отбивая секунды, как маятник стенных часов, третья смеётся по утрам, когда солнце всходит, четвёртая плачет по вечерам, когда оно заходит. О, это действительно любопытная страна, где всё устроено наизнанку, где природа как будто восстаёт сама против себя. Недаром учёный Гримар в своём известном труде «О растении» сказал про неё: «Австралия — это страна пародий на мировые законы, это страна-вызов, брошенный всему остальному свету»!..

Паганель выпалил эту тираду со скоростью курьерского поезда, пущенного без тормоза. Красноречивый секретарь Географического общества больше не владел собой. Он говорил, говорил, говорил, отчаянно жестикулируя и размахивая вилкой так, что его соседям пришлось отодвинуться по-дальше, чтобы не лишиться глаз. Но в конце речи голос его покрыли восторженные крики: «Браво!», и он вынужден был умолкнуть.

После этого блестящего перечня особенностей австралийского материка, казалось, уже не о чем было расспрашивать Паганеля. Однако майор не удержался и обычным своим спокойным голосом спросил:

— Это всё, Паганель? Больше вам нечего прибавить?

— Нет, не всё! — возразил учёный, снова загораясь.

— Как? — удивлённо спросила Элен. — Австралийские чудеса ещё не кончились?

— Нет. Остаётся ещё климат, странности которого оставляют далеко позади всё, что я вам сказал.

— Не может быть! — крикнули Паганелю со всех сторон.

— Я не стану говорить о гигиенических свойствах австралийского воздуха, в котором много кислорода и мало азота. Но здесь не бывает влажных ветров, потому что муссоны дуют параллельно побережью, и большинство болезней, от которых страдают другие части света, здесь вовсе неизвестны, начиная от тифа и кончая оспой.

— Ого, это уже само по себе немалое преимущество, — сказал Гленарван.

— Разумеется, — ответил Паганель. — Но не об этом речь. У здешнего климата есть одна… неправдоподобная особенность.

— Какая? — спросил Джон Мангльс.

— Вы мне ни за что не поверите.

— Поверим, поверим! — закричали заинтересованные слушатели.

— Так вот. Этот климат… — учёный умолк.

— Что?..

— Этот климат… обладает свойствами нравственного воздействия.

— Нравственного воздействия?

— Да, — сказал учёный. — Здесь металлы не ржавеют на воздухе и люди тоже. Здесь чистый сухой воздух быстро белит не только бельё, но и души. И Англия недаром посылает сюда своих нравственно дефективных граждан. Англичане просто заметили это свойство австралийского климата.

— Вы издеваетесь над нами, Паганель? — сказал майор.

— Ничуть. Влияние климата распространяется здесь на животных так же, как и на людей. Вы обратите внимание на то, как кротки и послушны здесь лошади.

— Не может быть!

— Вот посмотрите сами. Злоумышленники, приговорённые к каторжным работам, в несколько лет возрождаются здесь, становятся честными людьми. Все филантропы знают это. В Австралии все характеры улучшаются.

— Так что ваш добрый характер, Паганель, — начала Элен, — в этой обетованной земле…

— Станет ангельским, сударыня, — ответил учёный, — просто ангельским!

Назавтра, 24 декабря, караван тронулся в путь на рассвете. Жара была уже довольно сильной, но тем не менее терпимой, дорога гладкой и проезжей. К вечеру маленький отряд прошёл двадцать пять миль и сделал привал у берегов Белого озера, вода которого была солоноватой и негодной для питья.

Жак Паганель должен был признать, что это озеро заслужило название «белого» не больше, чем Чёрное море — «чёрного», Красное море — «красного», Жёлтая река — «жёлтой» и, наконец, Синие горы — «синих».

Он пытался защищать это название, отстаивая честь своего коллеги-географа, так неудачно окрестившего озеро, но был разбит в споре.

Мистер Ольбинет приготовил ужин с обычной пунктуальностью; после ужина путешественники улеглись спать, кто в фургоне, кто в палатке. Сон их был крепок, несмотря на непрекращающийся вой динго, этих австралийских шакалов.

По ту сторону Белого озера расстилалась чудная долина, вся усеянная хризантемами. Проснувшись на рассвете, Гленарван и его спутники не могли сдержать восторженных восклицаний при виде этого прекрасного пейзажа.

В отдалении на юге земля горбилась невысокими холмами, но путь каравана пролегал по совершенно гладкой долине, блещущей яркими красками весеннего расцвета. Многочисленные щ разновидности папоротников оживляли эту зелень, и даже солончаковые, участки земли исчезали под густым покровом лебеды. Паганель называл растения своим спутникам и, отдавая дань своей всегдашней склонности всё подкреплять цифрами, не преминул заметить, что австралийская флора состоит из четырёх тысяч двухсот различных растений, принадлежащих к ста двадцати семействам.

Несколько позже, после того как быстро промелькнул десяток миль, фургон въехал в чащу акаций, мимоз и белых камедных деревьев.

Растительное царство в этой долине, орошаемой множеством источников, сторицей воздавало солнцу за его обильные лучи.

Животное царство было представлено значительно более скупо. По долине бродило несколько эму, но приблизиться к ним на расстояние выстрела не удалось. Зато майор удачным выстрелом подбил очень редкое пернатое, быстро исчезающее с лица земли, — ябиру, гигантского журавля. Это была птица пяти футов ростом, с чёрным широким клювом, заостряющимся к концу. Природа не пожалела красок на оперение ябиру: у него пурпурно-фиолетовая голова, зелёная шея, ослепительно белая грудь и ярко-красные ноги.

Путешественники восхищались этой красивой птицей, в майор остался бы героем дня, если бы не Роберт Грант, который вскоре после него уложил на месте метким выстрелом странное животное, — не то ежа, не то муравьеда. Из его раскрытой пасти вывалился длинный липкий язык, с помощью которого это животное охотится на муравьёв.

— Это ехидна, — сказал Паганель. — Видели ли вы когда-нибудь в Европе что-либо подобное?

— Она отвратительна! — ответил Гленарван.

— Отвратительна, согласен, но зато и крайне любопытна! Кроме того, она водится только в Австралии и больше ни в одной части света, — заметил Паганель.

Естественно, Паганелю захотелось сохранить экземпляр ехидны. Он отнёс его к фургону, чтобы спрятать в багажном отделении, но мистер Ольбинет восстал против этого с таким негодованием, что учёный поспешно отступил и отказался от мысли привезти в Париж образчик австралийских однопроходных.

Путешественники достигли 141°30′ долготы. До сих пор навстречу им не попадались ни землепашцы-колонисты, ни скваттеры-скотоводы. Местность казалась совершенно пустынной. Туземцев не было и следа: бродячие племена дикарей кочуют значительно северней, в безграничных степях, орошаемых притоками Дарлинга и Мёррея.

В этот день Гленарвану и его спутникам удалось увидеть одно из тех грандиозных стад, которые жадные спекулянты перегоняют из восточных гор в провинции Виктория и Южная Австралия.

Около четырёх часов пополудни Джон Мангльс указал своим товарищам на огромный столб пыли, показавшийся на горизонте. Чем было вызвано это странное явление? Воздух был безветренным. Паганель высказал предположение, что это смерч, и стал подыскивать правдоподобные объяснения этому феномену, но Айртон быстро вывел его из дебрей догадок, сказав, что пыль эта поднята идущим стадом.

Боцман не ошибся; столб пыли приближался, и вскоре путешественники услышали оглушительный хор из ржущих, блеющих и мычащих голосов, к которому примешивались отдельные человеческие выкрики и резкие свистки.

Из хаоса показался, наконец, человек. Это был главный вожатый армии четвероногих. Гленарван приблизился к нему и завязал разговор. Вожатый оказался хозяином всего стада. Его звали Сэмом Митчелем; он шёл из восточных провинций и направлялся теперь в бухту Портланд.

Стадо Сэма Митчеля насчитывало двенадцать тысяч семьдесят пять голов: тысячу быков, одиннадцать тысяч баранов и семьдесят пять лошадей. Все эти животные были куплены жалкими и тощими у подножья Синих гор, и теперь они должны были разжиреть на тучных пастбищах Южной Австралии. Это было выгодное дело. Но сколько требовалось терпения, сколько энергии, чтобы переправить на такое большое расстояние этих норовистых животных! Успех давался тяжёлой ценой…

Сэм Митчель рассказал в кратких словах свою историю, в то время как стадо продолжало продвигаться между кустами мимоз. Элен и Мэри вышли из фургона, все всадники сошли с лошадей и, усевшись в тени развесистого камедного дерева, слушали рассказ.

Сэм Митчель был в пути уже семь месяцев. Он делал в среднем не больше десяти миль в день, и это утомительное странствование должно было продолжаться ещё целых три месяца. Его помощниками в работе были двадцать собак и тридцать человек, в том числе пять туземцев, специально занятых поисками отстававших от стада животных. За этой армией ехали шесть повозок. Проводники, вооружённые бичами с рукоятками длиною в восемнадцать дюймов и девятифутовым кнутом, ездили по рядам, восстанавливая часто нарушаемый порядок. Им помогали собаки, носившиеся, как на крыльях, вокруг стада.

Путешественники восхищались дисциплиной, установленной в стаде. Различные породы животных шествовали порознь, так как быки и бараны плохо ладили между собой. Быки ни за что не соглашались пастись там, где уже прошли бараны. Это вызывало необходимость ставить быков во главе стада. Разделённые на два батальона, они гордо шествовали впереди. За ними следовали полки баранов под командой двадцати проводников. Взвод собак составлял арьергард.

Сэм Митчель обратил внимание своих слушателей на то, что ни проводники, ни собаки не были настоящими вожаками этой армии: ими являлись быки. Они важно выступали в первом ряду, выбирая лучшую дорогу. Они были полными хозяевами стада, и стадо подчинялось им без всякого протеста. Если быки останавливались, все следовали их примеру; никакие усилия погонщиков не могли заставить животных двинуться вперёд, пока быки не давали сигнала к отправлению.

Некоторые подробности, добавленные Сэмом Митчелем, были достойны пера Ксенофонта[61].

Пока стадо двигалось по долине, всё было хорошо. Никаких забот и почти никакой усталости. Животные спокойно шли по дороге, утоляя жажду и голод на пастбищах, ночью спали, днём послушно собирались по зову и снова выступали в путь. Но в дремучих лесах материка, в зарослях эвкалиптовых деревьев и мимоз начинались мучения. Взводы, батальоны и полки то смешивались в одну кучу, то удалялись друг от друга на большое расстояние, и требовалось очень много времени, чтобы восстановить должный порядок. Если, по несчастью, пропадал один из вожаков, надо было найти его любой ценой; в противном случае могло произойти беспорядочное бегство всего стада. Чёрные погонщики-туземцы часто тратили по нескольку дней на эти трудные поиски. Когда начинались частые дожди, ленивые животные отказывались продолжать путь, а в сильные грозы паника охватывала стадо, животные от страха вели себя, как безумные.

Однако энергия и бдительность погонщиков преодолевали все эти бесконечно повторяющиеся затруднения, и стадо шло вперёд миля за милей, оставляя позади долины, леса и горы. Но были случаи, когда погонщикам приходилось ко всем своим качествам добавлять ещё одно, самое высшее — терпение, терпение, которое должно было всё превозмочь, терпение, которое нужно было сохранять не часы и дни, но целые недели, — так бывало при переходе через реки. Здесь погонщики сталкивались с препятствием, которое если и удавалось всё же преодолеть, то, во всяком случае, с большим трудом. Препятствием этим служило то обстоятельство, что главари стада отказывались переходить через реку. Быки, едва коснувшись воды, возвращались по своим собственным следам. Бараны разбегались в разные стороны, едва завидя воду. Надо было дожидаться ночи, чтобы привести стадо к реке, но и это не помогало. Бросали баранов в воду — овцы не решались следовать за ними. Пробовали действовать на упрямых животных тем, что по нескольку дней не давали им пить. Стадо страдало от жажды и всё-таки не двигалось с места. Переправляли ягнят на противоположный берег в надежде, что матки приплывут на их блеяние. Ягнята блеяли, а овцы и не думали пошевелиться.

Так продолжалось иногда по целому месяцу. Погонщики приходили в отчаяние, не зная, что им делать с этой блеющей, ржущей, ревущей армией. И вдруг в один прекрасный день, неизвестно по какому капризу, весь передовой отряд устремляется в реку, и возникало новое затруднение: теперь надо было удерживать стадо, чтобы избежать беспорядка. Смятение охватывало ряды, и множество животных гибло в давке.

Таковы были трудности профессии скотоводов. За то время, что Сэм Митчель рассказывал, большая часть стада продефилировала перед путешественниками в полном порядке.

Наступило время Сэму Митчелю стать во главе своей армии, чтобы выбрать лучшее место для пастбища. Он простился с Гленарваном, вскочил на прекрасную туземную лошадь, которую один из его слуг вёл под уздцы, и, сердечно пожав руки всем присутствующим, через несколько мгновений исчез в облаках пыли.

Караван снова продолжал свой прерванный путь и уже более не останавливался до самого подножья горы Тальбот.

Первый день путешествия по территории провинции Виктория, по предложению Паганеля, был отпразднован торжественным ужином.

Надо сказать, что на этот раз Ольбинет превзошёл самого себя. Из своих запасов он состряпал целый ряд европейских кушаний, которые странно было видеть в сердце австралийской пустыни. Окорок ветчины, ломтики солонины, свинина, пудинг, сладкие пирожки из ячменной и овсяной муки, отличный чай, виски, несколько бутылок портвейна — вот из чего состоял этот замечательный ужин. Можно было вообразить, что находишься в столовой Малькольм-Кэстля, в глубине горной Шотландии.

Хотя меню ужина и без того было достаточно обильным, Паганель счёл нужным присоединить к нему ещё «дикие апельсины», растущие на склонах холмов.

Это были довольно безвкусные плоды, но их зёрнышки при раскусывании обжигали рот, подобно кайенскому перцу. Упрямый географ из любви к науке ел их с таким упорством, что совершенно сжёг себе нёбо и не мог отвечать на ехидные вопросы майора.

На другой день, 26 декабря, не случилось ничего примечательного. Путешественники добрались до источников Нортон-Крика и вскоре достигли полувысохшей реки Мекензи. Погода стояла хорошая, жара была вполне терпимой. Ветер дул с юга и навевал прохладу так же, как северный ветер в северном полушарии.

Паганель обратил на это внимание своего друга Роберта Гранта.

— Нам повезло, — сказал он, — потому что, вообще говоря, средняя температура южного полушария выше, чем северного.

— Почему? — спросил мальчик.

— Ты спрашиваешь почему, Роберт? — ответил Паганель. — Разве ты никогда не слышал, что земля зимой ближе всего к солнцу?

— Это я знаю.

— И что зимой холод вызывается тем, что солнечные лучи падают на землю косо?

— Конечно.

— Отлично, мой мальчик. По этой самой причине в южном полушарии теплее, чем в северном.

— Я не понимаю, — ответил Роберт, широко открыв глаза.

— Подумай хорошенько, — сказал Паганель. — Когда в Европе зима, какое время года здесь, в Австралии, на другом полушарии?

— Лето, — ответил Роберт.

— Так вот, благодаря тому, что как раз в это время земля находится ближе всего к солнцу… Теперь понимаешь?

— Понимаю.

— …лето в южном полушарии жарче, чем лето в северном.

— Ясно, господин Паганель.

— Итак, когда говорят, что земля ближе всего к солнцу зимой, это верно только в отношении нас, жителей северного полушария.

— Вот об этом-то я не подумал! — воскликнул Роберт.

— Не забывай же этого, мой мальчик.

Роберт получил, таким образом, маленький урок космографии и в заключение узнал, что средняя годовая температура в провинции Виктория равняется 23° по Цельсию.

Вечером отряд остановился лагерем в пяти милях от озера Лоне-Дэль, между горой Друмонда, подымавшейся на севере, и горой Дройден, невысокая вершина которой вырисовывалась на южном горизонте.

На другой день повозка была уже у берегов реки Вимерры, на 143° долготы.

Река шириною в полмили катила свои спокойные прозрачные воды между двумя рядами высоких камедных деревьев и акаций.

Там и тут великолепные миртовые деревья простирали на высоте пятнадцати футов над землёй свои длинные гибкие ветви, украшенные красными цветами. Тысячи птиц — иволги, зяблики, голуби с золотистым оперением, не говоря уже о болтливых попугаях, — летали в зелёных речных зарослях. На гладкой поверхности вод плескалась пара чёрных лебедей, пугливых и неприступных. Эти редкие обитатели австралийских вод, завидев путешественников, тотчас же исчезли в излучинах реки, капризно извивающейся по этой очаровательной долине. Фургон остановился на ковре из густых зелёных трав, доходившем до самой реки и, как бахромой, окаймлявшем её воды. Нигде не было видно признаков моста или парома.

И всё же нужно было перейти на другой берег.

Айртон занялся поисками брода. В четверти мили вверх по течению река показалась ему менее глубокой, и он решил совершить переход на другой берег в этом месте.

Промер показал, что глубина здесь не превышала трёх футов.

Фургон мог проехать здесь, не подвергаясь риску.

— Нет никакого другого способа перебраться через реку? — спросил Гленарван у боцмана.

— Нет, сэр, — ответил Айртон, — но этот переход кажется мне безопасным.

— Не лучше ли женщинам выйти из фургона?

— Ни в коем случае.

— Хорошо, Айртон, я полагаюсь на вас, — сказал Гленарван.

Всадники окружили тяжёлую колымагу и смело вступили в воду. Обыкновенно, когда переправляют повозки вброд, их окружают цепью пустых бочек, которые поддерживают их на поверхности. Но здесь этот плавательный пояс отсутствовал. Оставалось довериться инстинкту быков и осторожности Айртона.

Этот последний с высоты своего сиденья управлял колымагой; майор и два матроса ехали впереди; Гленарван и Джон Мангльс держались по обе стороны фургона, готовые каждую минуту прийти на помощь путешественницам; Паганель и Роберт замыкали шествие.

Всё шло хорошо до середины реки. Тут глубина увеличилась, и вода поднялась выше осей фургона. Быки, потеряв почву под ногами, бросились в сторону от брода, увлекая за собой фургон. Но Айртон соскочил в воду и, схватив быков за рога, заставил их вернуться на правильный путь.

В этот момент произошёл непредвиденный толчок, раздался треск, фургон наклонился набок, вода залила ноги путешественниц, и течение стало уносить фургон, несмотря на все старания Джона и Гленарвана удержать его. Это был очень опасный момент. К счастью, вся упряжка быков с силой рванулась вперёд и вытащила фургон на более мелкое место. Вскоре и быки и лошади ощутили под своими ногами подъём, ведущий к берегу, и через короткое время люди и животные были уже по ту сторону реки.

Естественным последствием переправы было то, что передняя часть фургона расшаталась, а лошадь Гленарвана потеряла подкову. Надо было немедленно исправить эти повреждения. Но в пустыне это было не таким уж простым делом. Спас положение Айртон, предложивший отправиться на станцию Блек-Пойнт, расположенную в двадцати милях к северу, и привезти оттуда кузнеца.

— Ступайте, голубчик Айртон, — сказал ему Гленарван. — Сколько вам понадобится времени, чтобы съездить туда и вернуться?

— Пятнадцать часов, — ответил Айртон. — Не больше.

— Тогда в путь. В ожидании вашего возвращения мы остановимся лагерем на Вимерре.

Бывший боцман тотчас же вскочил на лошадь Вильсона и исчез в густых зарослях мимоз.

Остаток дня был посвящён отдыху. Путешественники прогуливались по берегу Вимерры, беседуя и восхищаясь окружающей природой.

Пепельно-серые журавли с резким криком подымались в воздух при их приближении. Иволги, чеканы-каменщики порхали между стеблями лилий, чайки бросали рыбную ловлю и улетали, и только синеголовые попугаи, сверкающие всеми цветами радуги, маленькие рошилы, с пурпурной головкой и жёлтым горлышком и лори с красно-синим оперением продолжали свою оглушительную болтовню на верхушках камедных деревьев.

То лёжа на траве у тихо журчавшей воды, то блуждая наудачу в зарослях мимоз, путешественники наслаждались природой до самого захода солнца.

Внезапно наступившая ночь застала их в полумиле от места стоянки. Они вернулись к палаткам, руководясь не Полярной звездой, невидимой в южном полушарии, но созвездием Южного Креста, сверкавшим на горизонте.

Ольбинет приготовил ужин в палатке. Все уселись за стол. Особенным успехом в этот вечер пользовалось рагу из попугаев, подстреленных Вильсоном.

Ужин затянулся, и это послужило предлогом для того, чтобы подольше побыть вместе в такую чудную ночь. Элен попросила Паганеля рассказать давно обещанную историю о знаменитых австралийских путешественниках.

Паганель не заставил себя долго просить и с радостью согласился.

Его слушатели уселись у подножья великолепной банксия; в воздухе забелели кольца сигарного дыма; они подымались вверх и исчезали в густой древесной листве. Географ, помолчав немного, начал рассказ:

— Вы, конечно, не могли забыть, друзья мои, и особенно вы, майор, перечень путешественников, который я сообщил вам на борту «Дункана». Из всех, кто пытался проникнуть вглубь материка, только четверым удалось пересечь его с юга на север и с севера на юг. Это были: Бёрк в 1860 и 1861 годах, Мак Кинлей в 1861 и 1862 годах, Ленсборо в 1862 году и Стюарт также в 1862 году.

О Мак Кинлее и Ленсборо я могу сообщить вам очень мало сведений.

Первый прошёл от Аделаиды до залива Карпентария, второй — от залива Карпентария до Мельбурна; оба они были посланы Австралийским комитетом на поиски Бёрка, который больше не появлялся, да и не мог появиться…

Бёрк и Стюарт — вот имена двух самых отважных исследователей, о которых я собираюсь рассказать вам без долгих предисловий.

20 августа 1860 года Королевское мельбурнское общество снарядило экспедицию под начальством бывшего ирландского офицера Роберта О’Гара Бёрк. Его сопровождали одиннадцать человек: молодой астроном Вильям-Джон Уильс, доктор Бэклер, ботаники Грей и Кинг, молодой офицер индийской армии Ландельс, Браге и несколько сипаев[62].

Двадцать пять лошадей и двадцать пять верблюдов несли на себе путешественников, их багаж и съестные припасы на восемнадцать месяцев пути. Экспедиция направлялась к заливу Карпентария, на его северный берег, и должна была пройти сперва по реке Купера. Без всяких затруднений экспедиция пересекла земли, прилегающие к Мёррею и Дарлингу, и прибыла на станцию Мениндие, расположенную на границе колонии. Там стало очевидным, что громоздкий багаж чрезвычайно обременителен. Это обстоятельство и излишняя порой твёрдость характера Бёрка вызвали разлад между членами экспедиции. Ландельс с несколькими погонщиками-сипаями отделился от экспедиции и вернулся к Дарлингу.

Бёрк продолжал продвигаться вперёд. Идя то по роскошным, обильно орошённым долинам, то по каменистым тропинкам, совершенно лишённым влаги, он дошёл до Купер-Крика. 20 ноября, то есть через три месяца после отъезда, он впервые пополнил запасы провизии на берегу реки.

Здесь путешественники оставались некоторое время, разведывая удобную дорогу на север, где легче было найти воду. С большими трудностями они добрались до места, названного ими фортом Уильса. Они устроили здесь пост и окружили его заборами из кольев; пост этот находился на полдороге между Мельбурном и заливом Карпентария. Здесь Бёрк разделил свой отряд на две группы. Первая, под начальством Браге, должна была оставаться в форте Уильса в течение трёх месяцев и больше, если хватит съестных припасов, и ожидать возвращения другой. Другая группа должна была продолжать путь. Эта группа состояла только из четырёх человек: Бёрка, Грея, Кинга и Уильса. Они взяли с собой шесть верблюдов и необходимое пропитание на три месяца: три квинтала муки, пятьдесят фунтов риса, пятьдесят фунтов овсянки, квинтал сушёного лошадиного мяса, сто фунтов солёного свиного мяса, тридцать фунтов сухарей — всё, что нужно для путешествия в шестьсот лье.

Итак, эти четыре человека пустились в путь. После трудного перехода через каменистую пустыню они пришли к берегам реки Эйре, конечному пункту маршрута Штурта в 1845 году, и оттуда направились к северу, по возможности строго придерживаясь сто сорокового градуса долготы.

7 января они пересекли тропик при нестерпимо палящем зное; часто их обманывали миражи, ещё чаще мучила жестокая жажда, утолить которую удавалось только в дни больших гроз. Изредка они встречали на своём пути становища бродячих туземцев; исследователи не имели оснований жаловаться на них. В общем дорога, проходившая в стороне от естественных препятствий — гор, озёр и рек, — была не слишком трудной.

12 января вдали показались песчаные холмы, в том числе гора Форбса, а за ними цепь гранитных гор. Отсюда дорога стала трудной и утомительной. Экспедиция плелась вперёд с величайшим напряжением. Вьючные животные упрямились и не хотели идти.

«Мы всё ещё в области гранитных гор, — писал Бёрк в путевом дневнике. — Верблюды потеют от страха». Ценой огромного напряжения сил путешественники добрались до берегов реки Тернера, а затем и до верхнего течения реки Флиндерс, где до них в 1841 году побывал Шток. Река эта течёт среди двух рядов пальм и эвкалиптов и впадает в залив Карпентария. Близость океана сказывалась обилием заболоченных местностей. Один из верблюдов погиб в болоте, остальные отказались следовать дальше. Кингу и Грею пришлось остаться с ними. Бёрк и Уильс продолжали свой путь на север и, преодолев ряд трудностей, — об этом глухо говорится в их дневниках, — добрались до болотистого места, которое заливалось морским приливом. Тем не менее океана они не увидели. Это произошло 11 февраля 1861 года.

— Значит, — сказала Элен, — эти путешественники не могли продолжать своё исследование?

— Да, это так. Зыбкая почва болот грозила им гибелью на каждом шагу. Пришлось отступить и вернуться к оставленным в форте Уильса товарищам. Это было грустное возвращение. Слабые, измождённые, еле передвигая ноги, Бёрк и его спутник добрались до стоянки Кинга и Грея. Затем воссоединённый отряд направился на юг, к Купер-Крику, по уже пройденной дороге.

Мы не знаем точно всех опасностей и страданий, перенесённых путешественниками во время этого пути, так как в их дневниках за эти дни почти нет записей. Но мы вправе предпола гать, что эти испытания были крайне тяжёлыми.

И действительно, в долину Купер-Крика в апреле прибыли уже только трое путешественников. Грей умер дорогой от лишений. Четыре верблюда пали. Если бы Бёрку и его товарищам удалось добраться до форта Уильса, где их поджидал Браге с запасами продовольствия, они были бы спасены. Напрягая все усилия, они тащились вперёд ещё в течение нескольких дней и, наконец, 21 апреля добрались до ограды форта и вошли в него. Форт был пуст. Накануне Браге покинул его после пятимесячного напрасного ожидания.

— Покинул? — воскликнул Роберт.

— Да, покинул, и как раз накануне! — подтвердил Паганель. — Оставленная им записка свидетельствовала, что ещё семь часов тому назад он был в форте. Бёрк не мог и мечтать о том, чтобы его догнать. Несчастные путешественники немногой подкрепились оставшейся на складе провизией, но средств передвижения у них не было, а до Дарлинга оставалось ещё свыше шестисот километров.

Тогда Бёрк, вопреки мнению Уильса, решает направиться к австралийской колонии, расположенной у подножья горы Гопелес, в двухстах сорока километрах от форта Уильса. Трое несчастных пускаются в путь. Из двух уцелевших верблюдов один гибнет в водовороте притока Купер-Крика, а второй настолько ослабевает, что не может сделать и шагу. Пришлось его убить и съесть. Скоро приходят к концу последние запасы провизии. Несчастные вынуждены питаться только нарду — водяным растением с съедобными листьями. Они не смеют удаляться от берегов Купер-Крика, так как в окрестностях нет ни капли воды. Пожар уничтожает их лагерь. Сгорают постельные принадлежности. Теперь они бесповоротно обречены на гибель. Им остаётся только умереть.

Бёрк подзывает к себе Кинга. «Мне осталось жить несколько часов, — говорит он. — Вот мои часы и путевой дневник. Я прошу вас после смерти вложить мне пистолет в правую руку и оставить меня лежать, не зарывая в землю». Это были последние слова Бёрка. У него началась агония, и назавтра в восемь часов утра он умер.

Растерявшийся, сражённый горем Кинг бросился на поиски какого-нибудь туземного племени. Когда он вернулся, Уильс также был мёртв.

Кинг нашёл себе приют у туземцев, и в сентябре его разыскала экспедиция Говита, посланная на поиски Бёрка. Таким образом, из четырёх путешественников, пересёкших австралийский материк, в живых остался только один…

Рассказ Паганеля произвёл глубокое впечатление на слушателей. Каждый думал о капитане Гранте, которому, быть может, так же, как и Бёрку, пришлось скитаться по этому опасному материку. Избежали ли потерпевшие крушение страданий, которые выпали на долю несчастных исследователей? Эта параллель между Бёрком и Грантом была так естественна, что у Мэри глаза наполнились слезами.

— Отец, бедный отец! — прошептала она.

— Не огорчайтесь, мисс Мэри! — сказал Джон Мангльс. — Эти опасности подстерегают путешественников только в глубине континента. Капитан же Грант, как и Кинг, попал в руки туземцев, и так же, как Кинг, он будет спасён. Он не мог очутиться в таком скверном положении, как Бёрк!

— Безусловно, нет, — подтвердил Паганель. — Повторяю вам, дорогая мисс Мэри, австралийские дикари — гостеприимные и кроткие люди!

— О, если бы это было так! — вздохнула Мэри.

— А Стюарт? — спросил Гленарван, чтобы переменить тему разговора.

— Стюарт? — переспросил Паганель. — О, Стюарт оказался более удачливым. Джон-Мак-Дуаль Стюарт, ваш соотечесвенник, друзья мои, ещё в 1858 году предпринял своё первое путешествие по Австралии, сопровождая Штурта. В 1860 году с двумя спутниками он вторично пытался проникнуть вглубь континента, но попытка эта не увенчалась успехом. Однако Стюарта не так-то легко было обескуражить. 1 января 1861 года он снова вышел из Чемберс-Крика во главе отряда, состоявшего из одиннадцати решительных людей.

Отряд этот остановился всего в двухстах пятидесяти километрах от залива Карпентария. Но тут из-за недостатка пищи, ему пришлось повернуть в Аделаиду, отказавшись от перехода через неприступный континент.

Стюарт, не считая себя побитым, организовал третью экспедицию, чтобы на этот раз добиться цели любой ценой.

Парламент Южной Австралии взял под своё покровительство эту новую экспедицию и выдал Стюарту на её организацию субсидию в две тысячи фунтов стерлингов. Стюарт тщательно готовился к новому походу. В нём приняли участие его друзья: натуралист Уотергоуз, Фринг, Кэкуик, товарищи по прежним экспедициям, Вудфорд, Олд и другие — всего десять человек.

Стюарт взял в дорогу двадцать кожаных мехов для воды вместимостью по семь галлонов каждый, и 5 апреля 1862 года участники экспедиции уже достигли бассейна Ньюкестль-Уотер, перейдя восемнадцатую параллель в том самом месте, где в прошлую экспедицию Стюарт должен был повернуть назад. Маршрут новой экспедиции был проложен приблизительно вдоль сто тридцать первого меридиана, то есть в семи градуса к западу от маршрута Бёрка.

Бассейн Ньюкестль-Уотер стал базой для дальнейших исследований экспедиции Стюарта. Густые леса помешали ему пробиться на север и северо-восток. Так же безуспешны были попытки прорваться на запад, к реке Виктории. Непроходимые леса преграждали все пути.

Стюарт решил тогда перенести лагерь, и ему удалось разбить его несколько северней, у Говеровых болот. Отсюда на восток шла травянистая степь. Идя этим путём, Стюарт наткнулся на ручеёк Дэйли и прошёл вверх по его течению миль тридцать. Окружающая местность была необычайно красива. Её пустынные пастбища осчастливили бы любого скваттера. Эвкалипты поднимали здесь свои верхушки на огромную высоту. Восхищённый Стюарт продолжал идти вперёд: он достиг берегов рек Стангуэй и Ропер-Крик, открытых Лейхардтом. Русла этих рек пролегали среди великолепных пальмовых рощ. Здесь экспедиция встретила туземные племена, оказавшие ей хороший приём.

Отсюда Стюарт взял направление на северо-северо-запад, разыскивая истоки реки Аделаиды, впадающей в — залив Ван-Димена. Путь экспедиции проходил через землю Арнгейма, среди зарослей капустных полей, бамбуков, сосен и панданусов. Русло Аделаиды расширялось, берега её стали болотистыми. Океан был близок.

Во вторник, 22 июля, Стюарт сделал привал у болота Фриш-Уотер; в течение дня экспедиция только и делала, что переходила вброд бесчисленные ручьи, пересекавшие дорогу. Стюарт послал на поиски более удобного пути трёх из своих спутников. На следующий день, то идя в обход глубоких водоёмов, то увязая в топких трясинах, он выбрался, наконец, на плоскогорье, поросшее зелёной травой, группами камедных деревьев и каких-то деревьев с волокнистой корой; в воздухе носились стаи уток и пугливых водяных птиц. Туземцев здесь не было, но вдали на горизонте виднелись дымки костров.

24 июля, спустя девять месяцев после отправления из Аделаиды, Стюарт рано утром выступил в дальнейший путь на север. Он хотел в тот же день достигнуть берега океана. Дорога всё время шла отлого в гору. Почва была усеяна кусками железной руды и скалами вулканического происхождения. Деревья стали ниже и меньше. Перед путешественниками вдруг предстала широкая наносная долина, окаймлённая кустарником. Стюарт ясно услышал шум океанского прибоя, но ничего не сказал своим спутникам. Они проникли в чащу кустарника, пробираясь сквозь заросли дикого винограда.

Ещё несколько шагов — и они на берегу Индийского океана.

«Море, море!» — кричит удивлённый Фринг.

Остальные подбегают, и троекратное «ура» приветствует океан.

Материк Австралии в четвёртый раз был пройден из конца в конец! Стюарт вымыл лицо, руки и ноги в воде Индийского океана. Затем он вернулся в долину и вырезал на одном из деревьев свои инициалы: «Д. М. Д. С.». Только после этого был разбит лагерь на берегу впадающего в океан ручейка с быстрым течением.

На следующий день Фринг отправился на разведку. Он должен был выяснить, проходима ли дорога на юго-запад, к устью реки Аделаиды. Но почва была слишком топкой, и лошади не смогли бы идти по ней. Пришлось отказаться от этого плана.

Тогда Стюарт, выбрав высокое дерево, обрубил его нижние ветви и на верхушке поднял австралийский флаг. На коре дерева он вырезал следующие, слова: «Рой землю с южной стороны, на расстоянии фута».

И если когда-нибудь путешественник разроет землю в указанном месте, он найдёт там жестяную коробку с документом, содержание которого неизгладимо врезалось в мою память, вот оно:

Далее следовали подписи Стюарта и его товарищей. Так было запечатлено это важное событие, нашедшее отклик во всём мире.

— Надеюсь, эти мужественные люди благополучно вернулись к своим друзьям на юге? — спросила Элен.

— Да, — ответил Паганель, — но не без труда и лишений. Больше всего испытаний выпало на долю самого Стюарта. Его здоровье было уже сильно расшатано цингой, когда исследователи пустились в обратный путь. В начале сентября болезнь зашла так далеко, что он больше не надеялся добраться живым до населённых мест. Стюарт не мог сидеть в седле, и его везли на носилках, подвешенных между двумя лошадьми. В конце октября у него началось кровохарканье. Положение его казалось безнадёжным. Спутники убили лошадь, чтобы сварить ему бульон. 28 октября он почувствовал, что умирает. Но это был спасительный кризис, и 10 декабря маленький отряд в полном составе добрался до первого населённого места. 17 декабря Стюарт совершил въезд в Аделаиду, встреченный восторженными приветствиями всего народа. Но здоровье его было основательно подорвано, и немедленно после получения Большой золотой медали от Австралийского географического общества он поехал на родину, в свою любимую Шотландию, где мы его увидим по возвращении из Австралии[64].

— Этот человек, — заметил Гленарван, — был наделён необычайной нравственной силой, которая больше необходима для совершения подобных подвигов, чем физическая выносливость. Шотландия вправе им гордиться!

— А после экспедиции Стюарта? — спросила Элен. — Пытались ли и другие путешественники совершить этот переход?

— Пытались, — ответил Паганель. — Я уже говорил вам о Лейхардте. Этот путешественник ещё в 1844 году совершил замечательную поездку по Австралии. В 1848 году он предпринял второе путешествие в северо-восточные области, из которого не возвратился. Прошло уже семнадцать лет, но до сих пор не найден даже его след. В прошлом году известный ботаник, доктор Мюллер из Мельбурна, предпринял сбор пожертвований для снаряжения экспедиции на поиски Лейхардта. Пожертвования стекались со всех сторон, и необходимая сумма была быстро собрана. Отряд отважных скваттеров под начальством умного и дельного Мак Интира 24 июня 1864 года отправился из Парао на поиски Лейхардта. В эту минуту, вероятно, отряд Мак Интира находится в самом центре австралийского материка. Пожелаем же ему успеха в поисках и пожелаем самим себе поскорее найти тех, кто нам дорог!

Этими словами географ закончил своё повествование. Час был поздний. Все поблагодарили Паганеля за интересный рассказ и отправились спать. Через несколько минут все спокойно спали, и только птица-часы, укрывшись в листве камедного дерева, отсчитывала секунды в ночной тишине.

Майор с неудовольствием узнал, что Айртон покидает лагерь, чтобы отправиться за кузнецом на станцию Блэк-Пойнт. Но он никому ни словом не обмолвился о своём недоверии к бывшему боцману и довольствовался тем, что решил не спать ночь и сторожить лагерь. Однако ночь прошла без всяких приключений; восход солнца застал всех участников экспедиции уже на ногах.

Что касается Гленарвана, то он опасался только одного: как бы Айртон не вернулся один из Блэк-Пойнта. Если ему не удастся найти там кузнеца, фургон не сможет продолжать путь. Это задержало бы экспедицию на много дней, а Гленарван, который жадно стремился к цели, не мирился даже с малейшей задержкой.

К счастью, Айртон не напрасно поехал в Блэк-Пойнт. Вскоре после восхода солнца он вернулся в сопровождении человека, назвавшегося кузнецом станции. Это был здоровенный детина с широкими плечами, но с низким лбом и отталкивающим выражением лица, в котором было что-то зверское. Впрочем, это не имело значения, если только он действительно знал своё ремесло. Кузнец был молчалив и не тратил времени на праздную болтовню.

— Хороший ли он работник? — спросил Джон Мангльс у Айртона.

— Я знаю его не больше, чем вы, капитан, — ответил Айртон. — Посмотрим.

По тому, как кузнец принялся за работу, сразу можно было увидеть, что это мастер своего дела. Работа кипела у него в руках, и он проявлял в ней незаурядные силу и ловкость. Майор заметил, что кожа на его запястьях воспалена и охвачена, как браслетом, полоской кровоподтёков, видимо ещё свежих. Засученные рукава дешёвой шерстяной рубашки не скрывали их. Майор Мак-Набс спросил у кузнеца, где он нажил эти, очевидно очень болезненные, раны. Но тот ничего не ответил и продолжал работать. Через два часа фургон был починен.

С лошадью Гленарвана дело было ещё проще. Кузнец догадался захватить с собою готовые подковы. Майор обратил внимание на то, что эти подковы помечены грубо сделанным знаком трилистника с наружной стороны, и показал их Айртону.

— Это клеймо станции Блэк-Пойнт, — ответил боцман. — Благодаря ему скваттеры легко разыскивают по следам заблудившихся лошадей.

Кузнец быстро подковал лошадь и, получив плату за свой труд, удалился, сказав за всё время не больше четырёх слов.

Через полчаса экспедиция тронулась в путь. По ту сторону зарослей тянулось широкое открытое поле. В высокой траве и возле изгородей, внутри которых паслись многочисленные стада, местами валялись куски кварца и глыбы магнитного железняка.

Несколькими милями дальше фургон попал на заболоченный участок, на котором колёса его оставляли глубокие следы. Здесь журчали ручейки, прикрытые, словно пологом, зарослями гигантских тростников. Далее дорога проходила мимо обширных лагун, быстро высыхающих под прямыми лучами солнца. Поездка пока что была неутомительной и, надо добавить, не скучной.

Элен поочерёдно приглашала к себе всадников: её «салон» был слишком тесен, чтобы вместить всех сразу. Здесь мужчины не только отдыхали от верховой езды, но и наслаждались беседой с двумя любезными и милыми хозяйками «салона». Разумеется, Элен не забывала ежедневно приглашать Джона Мангльса, и нельзя сказать, что его несколько серьёзные речи не нравились обитательницам фургона. Напротив.

Тем временем экспедиция пересекла почтовую дорогу из Кроулэнда в Хорсгэм. Дорога эта была очень пыльной, и пешеходы избегали её.

Пройдя вдоль подножья группы холмов на границе графства Тальбот, к вечеру отряд остановился в трёх милях от Мэриборо. Шёл мелкий дождь, и в других странах земля размякла бы, но здесь сухой воздух поглощал и впитывал в себя сырость, и в лагере нисколько не страдали от неё.

На следующий день, 29 декабря, ряд невысоких холмов, уменьшенное подобие Швейцарии, несколько задержал экспедицию. Всё время приходилось то взбираться на гору, то спускаться под гору, причём фургон трясло и качало самым немилосердным образом. В конце концов путешественницы предпочли идти пешком. Прогулка показалась им после тряски особенно приятной.

Около одиннадцати часов утра показался довольно значительный город Карлсбрук. Айртон предложил обогнуть город, не останавливаясь, чтобы выиграть время. Гленарван согласился с ним, но всегда жадный к новым впечатлениям Паганель заявил, что он непременно должен заехать в Карлсбрук. Ему предоставили эту возможность, а фургон медленно поехал в обход.

Паганель со своим всегдашним спутником Робертом, пришпорив лошадей, помчались в город. Даже кратковременный и поверхностный осмотр Карлсбрука позволял составить представление об австралийских городах вообще.

В Карлсбруке был банк, здание суда, рынок, одна школа, одна церковь и около сотни совершенно одинаковых кирпичных домов. Все эти здания разместились правильным четырёхугольником и были прорезаны сеткой параллельных улиц. Трудно представить себе что-либо более монотонное и унылое. Когда город разрастается, его улицы удлиняются, но тоскливая симметрия этим нисколько не нарушается.

В Карлсбруке царило большое оживление — обычное явление во всех новорождённых городах. В Австралии города растут, как деревья. Их словно вызывают к жизни солнечные лучи. Озабоченные люди торопливо шагали по улицам городка. Торговцы золотом толпились у подъездов приисковых контор в ожидании прибытия эскортируемых туземной полицией транспортов драгоценного металла с заводов Бендиго и горы Александра. Казалось, жажда наживы обуяла всё население городка, и приезд чужестранцев не привлёк ничьего внимания.

Покружив час по Карлсбруку, Паганель и Роберт выехали за его пределы, и помчались вдоль тщательно возделанных полей на соединение с остальным караваном.

Теперь экспедиция Гленарвана ехала по прерии, где паслись бесчисленные стада баранов. Прерия окончилась с внезапностью, свойственной австралийской природе, и сразу вслед а ней началась пустыня. Холмы Симпсона и гора Торангувер отмечали здесь южную границу округа Лоддо, на сто четырнадцатом градусе долготы.

До сих пор экспедиция ещё ни разу не встречала туземных племён, ведущих первобытный образ жизни. Гленарван начинал тревожиться, что в Австралии они встретят так же мало австралийцев, как в Патагонии патагонцев. Но Паганель успокоил его, сообщив, что дикари живут в сотне миль к востоку от этих мест, в долине Мёррея.

— Мы приближаемся к золотоносным районам, — сказал он. — Дня через два мы будем возле богатейших россыпей горы Александра. Искатели золота хлынули туда потоком в 1852 году, заставив туземцев спешно отступить в пустыни внутренней Австралии. Хотя это и не бросается в глаза, но мы сейчас идём по «цивилизованным» местам и ещё до конца дня пересечём полотно железной дороги, соединяющей долину Мёррея с берегом океана. Удивительная вещь, друзья мои, железная дорога в Австралии!

— Что же тут удивительного, Паганель? — спросил Гленарван.

— Как, неужели вы не видите тут кричащего противоречия? О, я отлично знаю, что вы — англичане — привыкли колонизировать свои отдалённые владения, что вы устраиваете электрический телеграф и всемирные выставки в Новой Зеландии и считаете это самым обыденным делом. Но мой французский мозг не может мириться с этим. Это путает все мои представления о «дикой» Австралии!

— Потому что вы думаете о прошлом страны, а не о её настоящем и будущем, — ответил учёному Джон Мангльс.

— Согласен, — сказал Паганель. — Всякий человек разинул бы рот от удивления при виде паровоза, мчащегося по пустыне, клубов пара, оседающих на ветвях мимоз и эвкалиптов, при виде ехидн и казуаров, удирающих от скорых поездов, при виде дикарей, покупающих билет на трёхчасовой экспресс из Мельбурна в Кэстльмен. Поэзия бежит из пустыни, когда там появляется железная дорога.

— Что же, это не беда, если на смену ей приходит прогресс, — заметил майор.

Резкий свисток паровоза остановил готовившийся разгореться спор.

Путешественники находились не больше как в одной миле от полотна железной дороги. Паровоз, пришедший с юга, остановился как раз у переезда через железнодорожное полотно, к которому направлялся фургон. Как сказал Паганель, эта железная дорога соединяет приморскую столицу провинции Викатория с долиной Мёррея, величайшей реки Австралии. Эта река, открытая Штуртом в 1828 году, вытекает из Австралийских Альп и, впитав в себя воды притоков Лахлан и Дарлинг, гигантской змеёй тянется вдоль северной границы провинции Виктория до бухты Свидания, возле Аделаиды. Река протекает по богатейшим землям Австралии, мимо бесчисленных скотоводческих хозяйств, выросших в этих местах благодаря близости их к железной дороге и удобству сообщения с Мельбурном.

В то время эта линия железной дороги эксплуатировалась на протяжении ста пяти миль, от Мельбурна до Сэндхорста, через Кинтом и Кэстльмен. Строящийся участок дороги длиной в семьдесят миль должен был соединить Сэндхорст с Эхукой, основанной в этом году на берегу Мёррея.

Тридцать седьмая параллель пересекала железную дорогу в нескольких милях к югу от Кэстльмена, в Кэмден-Бридже, у моста через Люттон, один из многочисленных притоков Мёррея.

Айртон вёл фургон именно к этому месту. Вдруг, опережая фургон, несколько всадников галопом помчались к Кэмден-Бриджу: их заинтересовала большая толпа, собравшаяся у железнодорожного моста. Обитатели близлежащих станций, покинув свои дома, скваттеры, бросив стада, — все устремились к этому месту.

По прерии нёсся клич:

— К железной дороге! К железной дороге!

Очевидно, это всеобщее возбуждение было вызвано каким-то важным событием. Гленарван и его спутники пришпорили лошадей и в несколько минут доскакали до Кэмден-Бриджа. Там они сразу поняли причину скопления людей.

Произошла ужасная катастрофа: поезд сошёл с рельсов и упал под откос. Это крушение напоминало столь частые на американских дорогах несчастные случаи с поездами.

Река вблизи железнодорожного моста была загромождена обломками вагонов и паровоза. Из-за неисправности моста или рельсов в реку Люттон свалились паровоз и пять из шести вагонов состава. Только последний, шестой вагон, чудесным образом уцелевший, стоял в полуфуте расстояния от пропасти. Внизу был невероятный хаос: обгоревшие и почерневшие доски, погнувшиеся оси с колёсами, сломанные ящики, куски рельсов. Из этого нагромождения бесформенных обломков вырывались ещё языки пламени, клубы чёрного дыма и спирали пара. Повсюду были видны лужи крови, оторванные конечности, обуглившиеся трупы, и никто не решался подсчитать, сколько жертв унесла эта страшная катастрофа.

Гленарван, Паганель, майор Мак-Набс, Джон Мангльс, смешавшись с толпой, помогали высвобождать из-под обломков крушения раненых и прислушивались к тому, что говорилось вокруг. Каждый старался по-своему объяснить причины катастрофы.

— Мост подломился, — говорил один.

— Как же он подломился, — возражали ему со всех сторон, — когда он и сейчас цел? Просто забыли свести его перед проходом поезда.

В самом деле, это был разводной мост, открывавший проход для речных судов. Неужели сторож по непростительной рассеянности забыл свести мост и мчавшийся на всех парах экспресс внезапно свалился в пропасть? Эта гипотеза казалась вполне правдоподобной, так как только половина моста была повреждена крушением, а вторая половина висела на цепях на противоположном берегу реки совершенно невредимая. Итак, не было никаких сомнений: крушение произошло по вине сторожа.

Катастрофа постигла экспресс № 37, отошедший из Мельбурна в одиннадцать часов сорок пять минут ночи. Через двадцать пять минут после выхода со станции Кэстльмен, то есть около четверти четвёртого часа, экспресс потерпел крушение у Кэмден-Бриджа.

Оставшиеся невредимыми пассажиры последнего вагона тотчас же попытались организовать помощь пострадавшим. Они хотели дать знать о несчастии в Кэстльмен по телеграфу, но столбы его были повалены и проволока оборвана. Таким образом, власти прибыли к месту крушения только через три часа. Скваттеры и их работники первые занялись тушением огня, пожиравшего обломки вагонов с поразительной быстротой. Несколько обезображенных до неузнаваемости трупов были положены рядом на откосе полотна. Нечего было и думать, что хотя бы один человек ещё остался в живых в этой раскалённой топке. Огонь быстро довершил своё разрушительное дело. Из числа пассажиров и прислуги поезда уцелели только десять человек, ехавшие в последнем вагоне. Точного количества жертв никто не знал. Железнодорожная администрация прислала спасательный состав, чтобы доставили в Кэстльмен уцелевших пассажиров.

Гленарван представился прибывшему главному инспектору дороги и полицейскому офицеру и завёл с ними разговор. Полицейский офицер оказался поразительно хладнокровным человеком; казалось, его совершенно не тронуло это несчастье. Когда Гленарван обратился к инспектору со словами: «Какое ужасное несчастье!» — полицейский спокойно ответил:

— Хуже того, сэр.

— Как хуже того? — воскликнул Гленарван, смущённым этим непонятным ответом. — Что может быть хуже таком несчастья?

— Преступление, — так же спокойно ответил полицейский.

Гленарван, не вступая в пререкания по поводу этой фразы поднял глаза на главного инспектора, спрашивая его взглядом.

— Да, сэр, — ответил тот, — произведённое расследование внушило нам уверенность, что эта катастрофа — следствие преступления. Багажный вагон ограблен. На пассажиров уцелевшего вагона напала шайка злоумышленников. Мост не был сведён не по оплошности сторожа, а намеренно. Если к тому же принять во внимание, что сторож скрылся, то можно не сомневаться, что этот негодяй был сообщником преступников.

Полицейский отрицательно покачал головой при этих словах инспектора.

— Вы не согласны с моим мнением?

— Я не верю в сообщничество сторожа.

— Но это преступление могло быть совершено только дикарями, кочующими по долине Мёррея. Если бы не помощь сторожа, дикари не могли бы развести мост. Они не управились бы сами с его механизмом.

— Совершенно верно, — сказал полицейский.

— А между тем, — продолжал инспектор, — капитан судна, прошедшего под мостом Кэмден-Бридж в десять часов сорок минут вечера, заявил, что после его прохода мост немедленно был сведён сторожем.

— Так.

— По-моему, эти факты неопровержимо устанавливают виновность сторожа.

Полицейский снова покачал головой.

— Значит, вы не считаете дикарей виновниками крушения? — обратился к нему Гленарван.

— Ни в коем случае.

— Кто же виноват?

В это время в полумиле расстояния вверх по течению реки собралась кучка людей, которая вскоре выросла в целую толпу.

Через несколько минут толпа подошла к мосту. Она окружала двух человек, нёсших третьего. Это был уже похолодевший труп сторожа. Он был убит ударом кинжала в сердце. Оттащив его тело подальше от Кэмден-Бриджа, убийцы, очевидно, хотели хотя бы на первых порах толкнуть следственные власти на ложный путь. Находка трупа полностью подтверждала предположения полицейского офицера: дикари были неповинны в преступлении.

— Виновники катастрофы, — сказал он, — хорошо знакомы с этими штучками.

И полицейский показал пару ручных кандалов — двойное железное кольцо на запирающейся замком цепочке.

— Я надеюсь, — продолжал он, — что в недалёком будущем сумею сделать преступникам этот подарок.

— Кого же вы подозреваете?

— Лиц, получивших «бесплатный проезд» в Австралию.

— Как, каторжников? — воскликнул Паганель, знавший эту употребительную в австралийских колониях метафору.

— Мне казалось, — заметил Гленарван, — что каторжникам запрещено пребывание на территории провинции Виктория.

— Экая важность! — возразил полицейский. — Они сами себе предоставили это право. Каторжники иногда ухитряются бежать из места заключения, и вряд ли я ошибусь, если скажу, что эти молодчики прибыли сюда прямо с Пертской каторги. Что ж, не беспокойтесь, мы сумеем водворить их обратно.

Инспектор кивнул головой в знак согласия. В эту минуту фургон подъехал к переезду через полотно железной дороги. Гленарван решил уберечь пассажирок от ужасного зрелища последствий кэмденбриджской катастрофы и потому, поспешно распрощавшись с чиновниками, поскакал к фургону, знаком предложив спутникам следовать за ним.

— Это не основание, чтобы прерывать путешествие, — сказал он. — Здесь и без нас достаточно народу.

Подъехав к фургону, он рассказал Элен и Мэри только о железнодорожной катастрофе, ни слова не обмолвившись о том, что она явилась следствием преступления. Он умолчал также и о том, что где-то в окрестностях бродит шайка беглых каторжников, решив как-нибудь позже предупредить об этом только Айртона.

Маленький отряд перешёл реку вброд в нескольких десятках футов ниже моста и продолжал свой путь на восток.

Несколько холмов вырисовывались на фоне ясного неба и замыкали долину Люттона в двух милях от железной дороги. Фургон въехал в узкое извилистое ущелье. По выходе из него путешественники очутились в очаровательной долине, где росли высокие деревья с тропически пышной листвой. Самыми замечательными среди них были казуарины с мощным стволом, благоухающими стручками и густой выносливой листвой.

Под их раскидистыми ветвями приютились очаровательные стройные банксии. Большие кусты с падающими вниз ветвями производили впечатление полных чаш, струящих потоки зелёной воды. Глаза разбегались среди этих чудес природы.

Маленький отряд остановился на минуту. Айртон, по приказу Элен, придержал упряжку быков. Толстые ободья деревянных колёс перестали скрипеть по песчанику. Густой зелёный ковёр расстилался в тени деревьев, разделённый насыпями. Паганель с первого взгляда узнал в этих поэтических зелёных квадратах места вечного успокоения.

— Это австралийское кладбище, — сказал он.

И в самом деле, перед глазами путешественников лежало туземное кладбище, но такое зелёное, такое свежее и с такими красивыми группами тенистых деревьев, где весело щебетали птицы, что оно не производило грустного впечатления. Кладбище можно было принять за обыкновенный сад. Могилы, за которыми обычно благоговейно ухаживают туземцы, заросли уже густой травой. Нашествие захватчиков-европейцев заставило коренное население бросить могилы своих предков и бежать вглубь страны, а растущая колонизация края превратила эти цветущие долины смерти в пастбища для скота. Поэтому с каждым днём всё реже встречаются нетронутые туземные кладбища.

Паганель и Роберт, опередив караван, углубились в тенистые аллеи между рядами могильных холмов.

Но не успели они отъехать и четверти мили, как Гленарван увидел, что они остановили коней, склонились к земле, а затем спешились. Судя по их оживлённой жестикуляции, они наткнулись на что-то интересное.

Айртон уколол быков железом, и скоро фургон догнал двух друзей. Причина их остановки и удивления была, тотчас же выяснена. Это был туземный мальчик, лет восьми, не больше, одетый в европейское платье; он мирно спал в тени великолепной банксии. Трудно было бы не признать в нём туземца: курчавые волосы, почти чёрная кожа, плоский нос, толстые губы и необычайно длинные руки — всё это вместе взятое сразу обличало в нём уроженца внутренних областей Австралии. Вместе с тем платье и смышлёное лицо свидетельствовали о том, что этот мальчик приобщился к европейскому образованиию.

Элен очень заинтересовал маленький туземец, и она вышла из фургона.

Вскоре весь отряд сгрудился вокруг крепко спящего мальчика.

— Бедный ребёнок! — сказала Мэри Грант. — Он, верно, заблудился в пустыне…

— А я думаю, — возразила Элен, — что он пришёл сюда издалека, чтобы поклониться родным могилам. Наверное, здесь погребены его близкие.

— Не нужно покидать его! — воскликнул Роберт. — Он такой одинокий…

Роберт вдруг оборвал свою речь: маленький туземец, не просыпаясь, перевернулся на другой бок, и все увидели у него на спине плакатик с следующей надписью:

— Вот это вполне достойно англичан! — воскликнул Паганель. — Они отправляют детей по почте, как обыкновенные посылки. Мне давно уже говорили об этом, но я отказывался верить. Теперь я убедился…

— Бедный мальчик! — сказала Элен. — Наверное, он ехал в том поезде, который потерпел крушение у Кэмден-Бриджа Быть может, его родные погибли и он остался сиротой…

— Не думаю, — ответил Джон Мангльс. — Судя по этому плакату, он ехал один.

— Он просыпается, — сказала Мэри Грант.

И действительно, мальчик просыпался. Он открыл глаза, но тотчас же, ослеплённый светом, закрыл их… Элен взяла его за руку, и он поднялся, удивлённо оглядывая столпившихся вокруг него путешественников. Мимолётное выражение страха отразилось на его личике, но, взглянув на Элен, он успокоился.

— Понимаешь ли ты по-английски, дружок? — спросила Элен.

— Понимаю и говорю, — ответил ребёнок на родном языке путешественников, но с сильным акцентом.

Можно было подумать, что это француз заговорил по-английски.

— Как тебя зовут? — продолжала Элен.

— Толине, — ответил маленький туземец.

— Ага, Толине! — воскликнул Паганель. — Если я не ошибаюсь, это имя по-австралийски значит «древесная кора»?

Мальчик утвердительно кивнул головой и снова внимательно посмотрел на путешественников.

— Откуда ты, мой мальчик? — спросила Элен.

— Из Мельбурна. Я ехал в сэндхорстском экспрессе.

— Ты был в том поезде, который потерпел крушение У Кэмден-Бриджа? — спросил Гленарван.

— Да, сэр, но я счастливо спасся.

— Ты ехал один?

— Один: учитель Пакстон поручил меня кондуктору Джефри Смиту. Но он погиб при крушении.

— А кроме него, ты никого не знал в поезде?

— Никого.

— Что же ты делаешь в этой пустыне? Почему ты убежал из Кэмден-Бриджа? — продолжала допрос Элен.

— Я возвращаюсь к своему племени, в Лахлан, — ответил мальчик, — хочу повидать свою мать.

— Твои родители австралийцы?

— Да, австралийцы из Лахлана, — ответил Толине.

— У тебя есть и отец и мать? — спросил Роберт.

— Да, мой брат, — ответил Толине, протягивая руку молодому Гранту.

Того растрогало это слово «брат», и он сердечно расцеловал маленького туземца. Этого было достаточно, чтобы сделать двух мальчиков друзьями.

Между тем путешественники, крайне заинтересованные ответами мальчика, уселись кружком и с любопытством слушали его. Солнце уже склонялось за верхушки деревьев. Так как это место вполне подходило для ночлега и не было особенной нужды спешить, Гленарван приказал тут же разбить лагерь. Айртон распряг быков, стреножил их при помощи Мюльреди и Вильсона и отвёл на пастбище.

Затем была поставлена палатка, и Ольбинет приготовили ужин. Толине согласился принять в нём участие только после долгих церемоний и отнекиваний, хоть он и был очень голоден. В конце концов все уселись за стол. Мальчики сели рядом. Роберт предлагал своему новому товарищу лучшие куски, а тот принимал их с застенчивостью, полной грации.

Между тем беседа за столом не умолкала. Всех заинтересовал этот необыкновенный ребёнок, и каждый стремился узнать его историю. Она была очень несложной. Его прошлое было прошлым всех туземных детей, с младенческих лет отданных на воспитание благотворительным обществам. Австралийцы вообще отличаются кротким нравом. Они не относятся к захватчикам-англичанам с той непримиримой ненавистью, которая характерна для новозеландцев. Они охотно бывают в больших городах — Аделаиде, Сиднее, Мельбурне. Там часто можно встретить на улицах прогуливающихся туземцев. Они продают на тамошних рынках изделия своих кустарных промыслов: охотничьи и рыболовные принадлежности, оружие. Некоторые племена охотно посылают своих ребят учиться в английские школы.

Так поступили и родные Толине, дикари из Лахлана — обширной местности, расположенной к северу от реки Мёррей.

За пять лет своего пребывания в Мельбурне мальчик ни разу не видел никого из родных. И тем не менее любовь к ним жила в его сердце. При первой же возможности он поспешил на свиданье со своей семьёй, быть может уже погибшей, к своему племени, возможно уже рассеявшемуся по всему материку Австралии.

— Значит, ты собираешься вернуться в Мельбурн после того, как повидаешь родных? — спросила Элен.

— Да, сударыня, — ответил Толине.

— А кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Я хочу вырвать своих братьев из когтей нищеты и невежества. Я хочу научить их всему. Я буду учителем!

Эти напыщенные слова в устах восьмилетнего ребёнка рассмешили бы, вероятно, легкомысленного и поверхностного человека. Но серьёзные шотландцы поняли мальчика и не увидели ничего смешного в его готовности служить своему народу. Паганель был растроган до глубины души и чувствовал, что волна горячей симпатии к Толине заливает его сердце.

Нужно ли говорить, что до сих пор этот маленький дикарь в европейской одежде не нравился ему? Географ не для того приехал в Австралию, чтобы смотреть на одетых в пиджаки дикарей. Он хотел видеть их в привычной «одежде» из татуировки. Европейское платье сбивало его с толку. Однако после горячей речи Толине он изменил своё отношение к мальчику и стал восхищаться им. Но конец беседы с Толине должен был превратить географа в лучшего друга маленького австралийца. Отвечая на вопрос Элен, Толине сказал, что он учится в нормальной школе в Мельбурне.

— А чему учат в вашей школе? — спросила Элен.

— Мы учим ветхий завет, математику, географию.

— А, географию! — вскричал Паганель, интересовавшийся всем, что касалось его любимого предмета.

— Да, сударь, — ответил Толине, — я даже получил первую награду по географии перед январскими каникулами.

— Ах, вот как… Ты получил награду, мой мальчик?

— Вот она, сударь, — сказал Толине, вытаскивая книжку из кармана.

Это была красивая книжка с картинками; на первой странице красовалась надпись: «Нормальная школа в Мельбурне. Первая награда за отличные знания по географии ученику Толине из Лахлана».

Паганель был восхищён. Маленький австралиец, получивший первую награду за изучение географии! Это было очаровательно. Он расцеловал Толине в обе щеки. Он гордился этим учеником, вероятно, не менее, чем сам мистер Пакстон, его учитель, в день раздачи наград.

Впрочем, Паганель должен был бы знать, что подобные случаи не редки в австралийских школах. Молодые дикари легко усваисают географию, чего никак нельзя сказать о математике: эта наука даётся им с величайшим трудом.

Так или иначе, но Толине был очень удивлён этим внезапным приступом нежности. Элен объяснила ему, что Паганель — знаменитый географ, профессор географии.

— Профессор географии? — вскричал Толине. — Ах, сударь, проэкзаменуйте меня, пожалуйста!

— Проэкзаменовать тебя? С радостью, мой мальчик. Я собирался сделать это и без твоей просьбы. Мне очень хочется знать, как учат географии в нормальной школе Мельбурна.

— А что, если Толине знает географию лучше вас, Паганель? — оказал Мак-Набс.

— Лучше секретаря Французского географического общества? — вскричал Паганель.

И, водрузив на переносицу очки, он принял строгий вид и начал экзамен, как заправский профессор.

— Ученик Толине, встаньте! — сказал он.

Толине, который и без того стоял, принял более почтительную позу.

— Ученик Толине, — повторил Паганель, — назовите мне пять частей света.

— Австралия, Азия, Америка, Европа, Африка, — ответил Толине.

— Отлично. Поговорим сначала об Австралии, ибо именно в этой части света мы находимся в данный момент. На какие главные части она разделяется?

— Она разделяется на Полинезию, Меланезию и Микронезию. Это самые большие острова Австралии; они принадлежат Англии; Новая Зеландия тоже принадлежит Англии, и Тасмания, и острова Четем, Окленд, Макари, Кермадек, Макин, Мараки и прочие — все они также принадлежат Англии.

— Отлично, — сказал Паганель, — ну, а Новая Каледония, Маркизские острова, острова Паумоту?

— Эти острова находятся под покровительством Великобритании.

— Как?! Под покровительством Великобритании? — вскричал Паганель. — Мне кажется, напротив, — Франции…

— Франции? — удивлённо переопросил мальчуган.

— Вот оно что! — протянул Паганель. — Так вот как учат в мельбурнской нормальной школе!

— Да, господин профессор, а разве это плохо?

— Превосходно, — ответил Паганель. — Итак, вся Океания принадлежит Англии. Это обычная история. Но пойдём дальше.

У Паганеля был полуобиженный, полуудивленный вид. Майор был в восторге. Экзамен продолжался.

— Перейдём к Азии, — сказал географ.

— Азия, — сказал Толине, — это огромная страна. Её столица — Калькутта. Главные города: Бомбей, Мадрас, Сингапур, Коломбо; острова: Лакадивские и Маледивские и так далее. Принадлежат Англии.

— Отлично, ученик Толине. А Африка?

— Африка состоит из двух главных колоний. На юге — мыс Доброй Надежды со столицей Капштадтом, на востоке также английские владения, главный город Сиерра-Лионе.

— Прекрасный ответ, — сказал Паганель, которого начинала забавлять эта англо-фантастическая география. — Исключительная точность знаний! Ну, а Марокко, Алжир, Египет — они пропущены в британском атласе? Но оставим их, поговорим лучше об Америке.

— Америка, — подхватил Толине, — делится на Северную и Южную. В первой Англии принадлежат: Канада, Новый Брунсвик, Новая Шотландия и Соединённые штаты под управлением губернатора Джонсона.

— Губернатор Джонсон? — вскричал Паганель. — Преемник великого Линкольна[65], павшего жертвой безумного фанатика-рабовладельца! Превосходно! Лучше не может быть! А что касается Южной Америки с её Гвианой, Фолклендскими островами, Новошотландским архипелагом, Ямайкой, Тринидадом и так далее — она тоже принадлежит Англии? Я, конечно, не стану спорить об этом. Но скажи мне, Толине, каково твоё мнение относительно Европы или, вернее, каково мнение твоих учителей об этой части света?

— Европа? — повторил Толине, не понимая, что привело в такое волнение его экзаменатора.

— Да, Европа. Кому принадлежит Европа?

— Европа принадлежит Англии, — уверенным тоном ответил мальчуган.

— Я не сомневался в твоём ответе. Но что именно входит в состав владений Англии в Европе?

— Англия, Шотландия, Ирландия, Мальта, острова Джерсей, Гебридские острова…

— Хорошо, Толине, а другие государства? Ты забыл их перечислить, мой мальчик.

— Какие, сударь? — спросил ребёнок удивлённо.

— Испания, Россия, Австрия, Германия, Франция…

— Это провинции, а не государства, — возразил Толине.

— Провинции?! — Паганель сорвал с носа очки.

— Да, провинции. Например, столица Испании — Гибралтар.

— Изумительно! Прелестно!! Неподражаемо!!! Ну, а Франция? Я француз и не прочь бы знать, кому я принадлежу?

— Франция, — спокойно ответил Толине, — Франция это английская колония. Главный город ее — Калэ.

— Калэ? Как, ты думаешь, что Калэ до сих пор прина лежит Англии?

— Ну конечно, сударь.

— А что такое столица Франции?

— Столица Франции? Это место, где живет губернатор лорд Наполеон.

Паганель разразился смехом. Толине не знал, что и думать. Его спрашивали, а он старался отвечать как можно лучше. Нелепость его ответов нельзя было вменять ему в ошибку. Об этой нелепости он даже не подозревал. Поэтому он нисколько не смутился и в полном сознании своей правоты ожидал дальнейших вопросов.

— Вы видите теперь, я был прав, говоря, что Толине лучше вас знает географию, — смеясь, сказал Мак-Набс.

— Вы правы, как всегда, милый майор. Вот как обучают географии в Мельбурне! Профессора нормальной школы, видно, веселые люди! Европа, Азия, Африка, Америка, Австралия, целый свет — все принадлежит Англии. Англичане искусно воспитывают туземцев! Теперь я нисколько не удивляюсь, что туземцы беспрекословно подчиняются им. Ах да, Толине еще один вопрос: как обстоит дело с луной? Kaк, по-твоему, мой мальчик, луна тоже принадлежит Англии?

— Она будет принадлежать ей, — отвечал с достоинством маленький дикарь.

При этих словах Паганель поднялся и убежал. Он не мог больше оставаться на месте. Он убежал на добрую четверть мили от лагеря, и оттуда доносились громовые раскаты его хохота.

Гленарван, порывшись в своей дорожной библиотеке, разыскал в ней сочинение Самуэля Ричардсона «Учебник географии». Эта книга очень популярна в Англии и дает несколько более точные сведения о географии мира, чем мельбурнские профессора.

— Возьми эту книгу, мальчик, — сказал он Толине, — возьми ее и береги. У тебя не совсем верные представления о географии, их необходимо исправить. Я дарю тебе эту книгу на память о нашей встрече.

Толине молча взял книгу; он внимательно рассматривал ее, недоверчиво качая головой и не решаясь спрятать в карман.

Тем временем наступила ночь. Было уже десять часов вечера. Пора было подумать об отдыхе. Роберт предложил Толине половину своего ложа. Маленький туземец принял это предложение.

Через несколько минут Элен и Мэри уже лежали на своих постелях в фургоне, мужчины расположились в палатке, и только Паганель никак не мог угомониться. Ещё долго был слышен его смех, заглушавший бормотание австралийских сорок.

На другой день, в шесть часов утра, когда первые лучи солнца разбудили спящих, все прежде всего вспомнили о маленьком австралийце.

Толине бесследно исчез. Может быть, он хотел наверстать потерянное время? Или его обидели насмешки Паганеля? Этого никто не знал. Но Элен, проснувшись, нашла у себя на подушке свежий букет мимоз, а Гленарван в своём кармане — «Географию» Самуэля Ричардсона.

В 1814 году сэр Годерик Мерчисон, действительный президент Королевского географического общества в Лондоне, после долгого изучения вопроса пришёл к выводу, что в очертаниях Уральского горного хребта и хребта, тянущегося с севера на юг вдоль южного берега Австралии, есть значительное сходство.

Известно, что Уральский хребет изобилует золотоносными жилами. Учёный-геолог предположил, что драгоценный металл может содержаться и в Австралийских Кордильерах. Он не ошибся.

Два года спустя ему были присланы образчики золотой руды, найденной в Новом Южном Уэллсе, и тотчас же толпы корнуэльских рабочих устремились в поисках золота в Новую Голландию. Среди них были Франциск Дютон, нашедший первые золотые самородки в Южной Австралии, и Фарб и Смит, открывшие первые золотоносные россыпи в Новом Южном Уэллсе.

Первый успех опьянил всех; приток золотоискателей со всего света рос с каждым днём. Люди приезжали в Австралию из Англии, Америки, Италии, Франции, Германии, Китая.

Но действительно богатые залежи золота были найдены лишь 3 апреля 1851 года. Они были открыты золотоискателем Харгревсом, и он предложил губернатору Сиднейской колонии Фитц-Рою купить их за более чем умеренную сумму: за пятьсот фунтов стерлингов.

Его предложение не было принято, но слух об открытии золотоносной жилы быстро распространился по всем окрестностям. Новый поток золотоискателей устремился в Соммерхилл и Ленис-Понд. Таким образом основался город Офир. С этого времени провинция Виктория отошла на задний план, хотя именно она должна была стоять на первом месте по богатству своих залежей.

Но несколькими месяцами позднее, в августе 1851 года, в Виктории были найдены первые самородки, и вскоре в четырёх округах уже производилась регулярная эксплуатация россыпей. Этими четырьмя округами были: Балларат, Овенс, Бендиго и гора Александра. Все эти округи были очень богаты золотом, но на реке Овенс производство работ чрезвычайно затруднялось избытком воды; в Балларате разбросанность залежей мешала развить добычу; в Бендиго каменистая почва препятствовала ведению разработок; и только на горе Александра были налицо все необходимые условия для успешного развёртывания работ. Именно сюда, к месту, где так часто пускались на ветер целые состояния и рушились безумные надежды, привела тридцать седьмая параллель кучку людей, искавших капитана Гранта.

После целого дня пути по ужасным дорогам, измучившим и быков и лошадей, путешественники увидели, наконец, закруглённую вершину горы Александра. Лагерь был разбит в узком ущелье, пролегавшем среди невысоких предгорий, и вскоре стреноженные животные уже паслись на дне ущелья между глыбами кварца. Но это ещё не был район золотых приисков. Только на следующий день, в первый день 1865 года, колёса фургона покатились по золотоносной почве. Жак Паганель и его товарищи были в восхищении оттого, что увидели эту знаменитую гору.

Сюда устремилась орда авантюристов, воров и много честных людей. При первом известии о важном открытии в 1851 году моряки, рабочие и хлебопашцы покинули поля города и корабли. Золотая лихорадка стала эпидемическим явлением. Она была так же заразительна, как чума, и сколько людей погибло в тот момент, когда им казалось, что они держат счастье в руках! Говорили, что благодетельная природа посеяла миллионы в этой изумительной стране. Настал день жатвы, и жнецы собрались, чтобы снять урожай.

Ремесло диггера — землекопа — преобладало над всеми другими; большинство золотоискателей гибло, сломленное непосильной работой, но были люди, становившиеся богачами при первом ударе заступа. Тысячи разорялись, и об этом никто не говорил, зато каждый успех раздувался молвой, и слух о нём достигал самых отдалённых местностей. О каждом подарке судьбы становилось известно во всех пяти частях света.

Вскоре потоки людей, алчущих золота, наводнили берег Австралии. Только за четыре последних месяца 1852 года сюда приехали пятьдесят четыре тысячи эмигрантов — целая армия. Но армия без руководителя, без дисциплины, армия мародёров — одним словом, пятьдесят четыре тысячи хищников самого отталкивающего пошиба.

За тринадцать лет рудники были уже исчерпаны почти до дна. Да и как могли не исчерпаться залежи драгоценного металла, когда только с 1852 по 1858 год золотоискатели добыли из глубин викторианских рудников золота на 3 107 478 фунтов стерлингов! Приток эмигрантов значительно уменьшился. Они бросились на поиски счастья в ещё не изведанные области. И открытые вскоре «Золотые поля» в Оттаго и близ Мальборо в Новой Зеландии наводнились тысячами двуногих муравьёв.

В одиннадцать часов путешественники находились уже в самом центре рудных разработок. Здесь вырос настоящий город, с заводами, банками, церковью, казармами и редакцией газеты. Гостиницы, фермы, виллы — здесь было всё, чему полагается быть в настоящем городе, до театра включительно. В театре с большим успехом шла пьеса под названием «Франциск Обадиа, или счастливый рудокоп». Развязка её такова: герой, уже совершенно отчаявшийся, при последнем ударе заступа наталкивается на небывалой величины самородок.

Гленарван хотел осмотреть золотые прииски горы Александра. Он отправил фургон вперёд под присмотром Айртона и Мюльреди и пообещал нагнать их несколькими часами позднее.

Паганель пришёл в восторг от этого распоряжения и, по обыкновению, принял на себя обязанности проводника и переводчика.

По его совету, путешественники прежде всего отправились к банку. Широкие мощёные улицы городка тщательно поливались. То здесь, то там в глаза бросались огромные объявления всевозможных коммерческих предприятий.

Повсюду слышен был шум машин, промывающих золотоносный песок. За чертой городских построек начинались россыпи. Это были обширные пустоши, где велись разработки. Здесь копошились рудокопы, нанятые различными компаниями. Железо лопат блестело на солнце, и над землёй стоял немолчный гул.

Среди рудокопов можно было встретить представителей самых различных национальностей. Они не ссорились между собой: ведь они все получали только жалованье за свой труд.

— Не следует думать, однако, — сказал Паганель, — что на австралийской земле перевелась порода азартных золотоискателей, занимающихся поисками золота за свой страх и риск, конечно, большинство нанимается на работу к компаниям. Золотоискателям ничего иного не остаётся делать, так как все золотоносные земли проданы или принадлежат правительству. Но тем, у кого ничего нет, кто не может ни купить, ни нанять, тем остаётся один-единственный шанс разбогатеть.

— Какой? — спросила Элен.

— Удача при джемпинге, — ответил Паганель. — Даже мы с вами, не имеющие никакого права на эти россыпи, можем сделаться богачами, если случай улыбнётся нам.

— Но каким образом? — спросил майор.

— По праву джемпинга, как я уже имел честь вам доложить.

— Что же такое джемпинг? — снова спросил майор.

— Это соглашение между рудокопами и владельцами рудников. Результатом этого соглашения часто бывают насилия и беспорядки, но власти бессильны отменить его.

— Объясните же толком, Паганель, — нетерпеливо прервал майор, — не толките воду в ступе.

— Извольте. Здесь существует такое правило, что если на каком-нибудь участке в эксплуатируемой местности не производятся разработки в течение двадцати четырёх часов подряд, за исключением больших праздников, то такой участок становится общественным достоянием. Первый, кто завладеет им, вправе разработать его и разбогатеть, если счастье ему улыбнётся. Итак, Роберт, мой мальчик, попытайся исследовать одну из этих заброшенных ям — она твоя.

— Господин Паганель, — прервала его Мэри Грант, — не внушайте моему брату подобных мыслей.

— Но ведь я шучу, дорогая мисс, и Роберт это отлично понимает. Стать золотоискателем? Ему? Никогда! Отрадно вскопать землю, обработать её и потом собрать плоды своих трудов. Но рыть её, подобно слепым кротам, чтобы извлечь несколько жалких крупинок золота, — это печальное ремесло! Надо быть последним из последних, чтобы заниматься им!

Посетив главные рудники и пройдя по участкам, почва которых состояла по большей части из кварца, глинистого сланца и песков, образовавшихся в процессе выветривания скал, путешественники направились, наконец, к банку.

Это было солидное здание, на фронтоне которого красовался английский флаг.

Здесь Гленарван был с почётом принят главным инспектором.

В банке хранится золото, добытое рудокопами на россыпях, принадлежащих большим компаниям.

Инспектор банка показал посетителям любопытные образчики золотоносных пород и самородков и рассказал о различных способах добычи золота. Месторождения золота в природе бывают двух видов — коренные, или жильные, и россыпи. В коренных месторождениях золотинки включены в жильную породу, главным образом в кварц. Россыпи образовались от разрушения жил. От характера месторождения зависит техника добычи золота. Коренное, или жильное, золото извлекается из породы путём дробления её в дробилках и дальнейшего измельчения в толчеях, после чего золотинки амальгамируются (соединяются с ртутью). Россыпное золото добывается путём промывки, при которой золото, как более тяжёлое, оседает на дно, а размытая порода уносится водой. В горе Александра содержалось россыпное золото, и встречалось оно в виде так называемых «карманов» — небольших участков, содержащих значительное количество этого драгоценного металла. Находка такого «кармана» могла принести огромное богатство удачливому рудокопу.

Путешественники осмотрели минералогический музей банка, где за стеклянными витринами были собраны все образцы ископаемых Австралии. Золото не было единственным богатством этой страны. За стеклом витрин, снабжённые этикетками с указанием места, где они были найдены, сверкали белые топазы, соперничающие по красоте с бразильскими, гранаты, изумруды, рубины, синие сапфиры и, наконец, небольшой алмаз, найденный на берегу Терона.

Это была полная коллекция драгоценных камней, а за золотом для оправы не нужно было далеко ходить — оно лежало тут же, рядом.

Гленарван поблагодарил инспектора банка за объяснения и попрощался с ним. Затем путешественники отправились осматривать залежи на горе Александра.

Как Паганель ни был равнодушен к земным богатствам, он нет-нет, а бросал испытующий взгляд на землю. Это было сильнее его, и он не мог заставить себя не шарить глазами по земле, несмотря на насмешки своих спутников. Он ежеминутно нагибался и подбирал то камешки, то осколки кварца. Поднеся их к близоруким глазам, он тотчас же недовольно отбрасывал в сторону.

— Что с вами, Паганель? — с невинным видом спросил майор. — Вы потеряли что-нибудь?

— Конечно, — ответил учёный, — мы все вправе считать потерянным не найденное нами богатство в этой стране золота и драгоценных камней. Не знаю почему, но чувствую, что мне приятно было бы унести отсюда какой-нибудь камешек с золотом или даже самородок фунтиков этак в двадцать весом…

— А что бы вы сделали с ним, дорогой Паганель? — спросил Гленарван.

— О, я знал бы, как им распорядиться, — ответил учёный. — Я преподнёс бы его Французскому банку…

— На память?

— Конечно. С тем, чтобы мне там открыли текущий счёт.

Все посмеялись над тем, как Паганель собирался облагодетельствовать свою родину, а Элен пожелала ему найти самый большой самородок в мире.

Со смехом и шутками путешественники продолжали прогулку по золотому прииску.

Повсюду работали рудокопы, исправно, прилежно, но без всякого увлечения.

После двухчасовой прогулки Паганель заметил вполне приличного вида трактир и предложил своим спутникам зайти туда и отдохнуть перед возвращением в караван. Элен согласилась, а так как неудобно было сидеть в трактире, ничего не заказывая, то Паганель приказал подать какой-нибудь из местных напитков.

Трактирщик поспешил подать каждому по кружке ноблера. Ноблер по своим составным частям ничем не отличается от английского грога, и разница между ними лишь в способе приготовления: в то время как в Британии грог готовят, наливая небольшую рюмку спирта в большой стакан с водой, здесь небольшую рюмку воды наливают в большой стакан со спиртом. Это был чисто австралийский напиток, но, к великому удивлению трактирщика, гости потребовали большой графин воды и испортили ноблер, низведя его до обыкновенного английского грога.

Разговор шёл о рудниках и рудокопах. Паганель был очень доволен всем виденным, но утверждал, что зрелище, несомненно, было более любопытным в ту пору, когда гору Александре только ещё начинали разрабатывать одиночки-золотоискатели.

— Земля, — рассказывал он, — была изрыта ямами и усеяна людьми, словно полчищами муравьёв. Все эмигранты-рудокопы трудились, как настоящие муравьи, но, увы, не проявляли муравьиной предусмотрительности. Добытое днём золото ночью расточалась в кутежах. Его пропивали, его проигрывали в карты. Трактир, где мы сейчас сидим, был «сущим адом», как говорили в то время. Игра в карты или кости часто кончалась поножовщиной. Полиция была бессильна на бороться с этим разгулом, и не раз губернатору колонии приходилось вызывать войска для усмирения разбушевавшихся золотоискателей. Однако в конце концов он сумел утихомирить их: обязал каждого выбирать свидетельство на право разработки приисков и платить за него, так что в общем здесь было даже меньше беспорядков, чем на приисках Калифорнии.

— Всякому ли под силу стать рудокопом? — спросила Элен.

— Да. Для этого не нужно кончать университет. Достаточно обладать крепкими мускулами. Авантюристы всех стран съехались сюда — богатые с киркой, бедные с ножом. Они работали как одержимые: можно с уверенностью сказать, что никакой другой труд не исполнялся с такой охотой и таким усердием, как этот. Странный вид имела тогда Австралия! Земля была усеяна палатками, брезентами, шалашами, хижинами — земляными, дощатыми, из ветвей. В центре временного посёлка возвышалась нарядная палатка губернатора, над которой развевался британский флаг. Её окружали синие тиковые палатки чиновников управления, палатки менял, торговцев золотом, спиртоносов, спекулянтов, слетевшихся сюда со всего мира, чтобы поживиться за счёт этой невообразимой смеси нищеты и богатства. Все эти хищники били наверняка: им-то богатство было обеспечено, во всяком случае, за счёт обросших бородами рудокопов, живших в грязи и сырости. Кругом стоял неумолкающий гул от ударов кирок о землю. В воздухе носился удушливый запах разложившихся трупов животных, которых никто не убирал. Густая пыль оседала на лёгкие этих несчастных людей при каждом вдохе, и неудивительно, что смертность среди них достигала очень высокого процента. Будь климат Австралии менее здоровым, эпидемия тифа пожала бы здесь обильную жатву. Все эти страдания забылись бы, если бы каждый рудокоп добился успеха. Но в том-то и дело, что на одного преуспевшего, обогатившегося золотоискателя приходилась сотня, две сотни, может быть даже тысяча рудокопов, умерших в нищете и отчаянии.

— Не знаете ли вы, Паганель, каким способом они извлекали золото из земли? — спросил Гленарван.

— Охотно вам отвечу, — сказал учёный. — Первые золотоискатели промывали золото так, как это ещё сейчас делается в Севеннах, во Франции. Они рыли ямы, извлекали из них породу, которую считали золотоносной, и промывали её водой, чтобы отделить тяжёлый металл от более лёгких песков. Промывание они производили в особой посуде, заимствованной из Америки: в «люльке». Это коробка длиной в пять-шесть футов, нечто вроде открытого гроба, разделённого поперечной перегородкой на два отделения. В первом помещается одно под другим ряд решёт с последовательно убывающим диаметром отверстий. Второе отделение сужено в нижней своей части. Порода насыпается на верхнее решето первого отделения, поливается водой, и всю коробку встряхивают, вернее, покачивают, как люльку. Камни оседают на первом решете, золотой песок проскальзывают на следующие; вымытая порода уносится водой во второе отделение и оттуда выплёскивается на землю — вот и всё тогдашнее оборудование разработок.

— Да ещё, вероятно, не у всякого была и такая люлька, — заметил Джон Мангльс.

— Золотоискатели покупали их у своих разорившихся или разбогатевших товарищей, — ответил Паганель, — или вовсе обходились без них.

— Чем же они заменяли её? — спросила Мэри.

— Обыкновенным тазом, мисс Грант, самым простым жестяным тазом. Они веяли золото так, как крестьяне веют хлеб; только вместо зёрен пшеницы при удаче в тазу оставались зёрна золота. В течение первого года немало рудокопов нажили состояние при помощи такого таза. Знаете, друзья мои, это всё-таки было замечательное время, хоть пара сапог стоила полтораста франков, а за стакан лимонада платили по десять шиллингов. Первые пришельцы всегда добиваются успеха. Золото повсюду было в изобилии. Самородки лежали прямо на земле. Реки текли по металлическому руслу. Золото валялось даже на улицах Мельбурна, им чуть ли не мостили дороги. С 26 января по 24 февраля 1852 года с горы Александра в Мельбурн было доставлено правительственной охраной восемь миллионов двести тридцать восемь тысяч семьсот пятьдесят франков. Это составляет среднюю дневную добычу в сто шестьдесят четыре тысячи семьсот двадцать пять франков.

— Известны ли случаи внезапного обогащения? — спросила Элен.

— Да, бывали.

— Расскажите, Паганель.

— Пожалуйста. В 1852 году в округе Балларат был найден самородок, весивший семнадцать килограммов. В Джисленде был найден другой — весом в двадцать три килограмма; там же в 1861 году попался самородок в двадцать шесть килограммов. Наконец всё в том же Балларате один рудокоп нашёл самородок весом в шестьдесят пять килограммов, то есть целое состояние в двести двадцать три тысячи восемьсот шестьдесят франков.

— Не знаете ли, на сколько возросла мировая добыча золота после открытия австралийских россыпей? — спросил Джон Мангльс.

— Добыча за это столетие возросла неимоверно. В начале века все страны мира добывали вместе только на сорок семь миллионов франков золота в год. Теперь же — около девятисот миллионов. Почти миллиард.

— Значит, господин Паганель, — сказал Роберт, — возможно, что на этом самом месте, где мы сейчас находимся, в земле много золота?

— Да, мой мальчик. Тут лежат целые миллионы. Мы топчем их. И если мы не нагибаемся, чтобы поднять их, то только потому, что мы презираем золото.

— Австралия, как видно, счастливая страна, — сказал Роберт.

— Нет, Роберт, ты ошибаешься, — ответил географ. — Богатые золотом страны никогда не были счастливы. Их население состоит из тунеядцев и лодырей. Вспомни Мексику, Бразилию, Калифорнию, — во что превратились эти страны в девятнадцатом столетии? Счастливые страны, мой мальчик, не те, что богаты золотом, а те, что богаты железом!

2 января на рассвете путешественники миновали границу золотоносных районов и округа Тальбот. Теперь фургон катился по пыльной почве округа Дальхоуз. В полдень пришлось переправиться вброд через Кальбоан и Кемпейс-Рввер под 144°35′ и 144°45′ долготы.

Экспедиция прошла уже полдороги. Ещё пятнадцать дней столь же благополучного путешествия, и маленький отряд достигнет берегов бухты Туфольда.

Все участники экспедиции чувствовали себя превосходно. Обещания Паганеля насчёт здорового климата сбывались. Никакой сырости, вполне терпимая жара. Лошади и быки также были в отличном состоянии.

Начиная от Кэмден-Бриджа, походный строй каравана несколько изменился. После того как Айртон узнал о причинах крушения поезда, он настоял на принятии некоторых мер предосторожности, которые до тех пор считал излишними.

Всадники не должны были ни в каком случае терять из виду фургон. Во время привалов постоянно кто-нибудь должен был стоять на карауле. Каждое утро и каждый вечер оружие перезаряжалось. Не было сомнения, что в провинции орудовала шайка бандитов, и хотя непосредственной угрозы каравану не было, надо было быть готовыми ко всяким неожиданностям.

Нечего и говорить, что все эти меры предосторожности были приняты без ведома Элен и Мэри Грант, которых Гленарван не хотел пугать.

Путешественники, конечно, поступали вполне разумно, готовясь таким образом ко всяким случайностям. За неосторожность и беспечность можно было заплатить слишком дорогой ценой.

Впрочем, не одного только Гленарвана беспокоило появление шайки. В уединённых селениях, на станциях скваттеры и обыватели также принимали меры для защиты от внезапного нападения. Дома наглухо запирались на ночь, и собаки спускались с цепи. Пастухи, пригоняющие на ночь в загородки стада скота, были все вооружены карабинами. Весть о преступлении под Кэмден-Бриджем заставила не одного колониста, до тех пор спавшего с широко раскрытыми окнами и дверями, тщательно проверять все запоры с наступлением сумерек.

Зашевелились и колониальные власти. В районы были отправлены отряды туземной жандармерии. Телеграф на всём своём протяжении охранялся воинскими частями. Прежде почтовые кареты двигались по пустынным дорогам без всякой охраны. Но в этот день, когда отряд Гленарвана пересекал шоссейную дорогу из Кильмора в Хиткот, мимо промчалась в облаках пыли почтовая карета, и внутри неё Гленарван разглядел вооружённых карабинами полицейских. Можно было подумать, что вернулись те печальные времена, когда открытие первых золотых приисков, как магнитом, притянуло в Австралию всю муть и отбросы европейского общества.

В миле расстояния от кильморского шоссе фургон въехал под сень гигантских деревьев. Впервые за всё время путешествия от мыса Бернуили отряд Гленарвана увидел опушку одного из тех австралийских лесов, которые покрывают площадь во много сот квадратных километров.

У всех вырвался из груди крик восторга при виде эвкалиптов, достигающих двухсот футов в высоту, с губчатой корой толщиной в пять дюймов. Их гладкие стволы в двадцать футов в обхвате поднимались на сто пятьдесят футов вверх, причём ни сучок, ни ветка не нарушали их идеальной прямизны. Они не были бы глаже, если бы их обтачивали на токарном станке. Чаща эвкалиптов представлялась глазу бесконечным рядом одинаковых колонн, уходящих вдаль. На огромной высоте колонны эти увенчивались капителью из ветвей, на концах которых росли листья. У оснований листьев кое-где виднелись одинокие цветы, формой своей напоминающие опрокинутые урны.

Ветер свободно разгуливал под этим вечнозелёным сводом. Непрерывные токи воздуха не давали влаге скопляться в почве. Кони, стада быков, телеги свободно могли передвигатьс между широко расставленными деревьями. Здесь не было нй I непроходимых чащ, ни девственных зарослей с валявшимися на земле стволами и густым переплётом ползучих растений, в которых только огонь и железо могут пробить путнику дорогу.

Зелёный ковёр у подножья деревьев, зелёные зонты вверху, далекая перспектива высоких прямых стволов, почти полное отсутствие тени и прохлады, странное освещение, точно лучи света проходили через редкую ткань, — всё это вместе взятое придавало необычайный вид этому лесу, ни в чём не похожему на леса Старого и Нового Света.

Эвкалипт, «тара», как его называют туземцы, принадлежит к семейству миртовых. Отсутствие тени под густыми ветвями эвкалиптов объясняется странной особенностью в расположении листьев: они обращены к солнцу не своей поверхностью, а ребром. Глаз видит эту необычайную листву только в профиль. Поэтому-то солнечные лучи и проскальзывают сквозь листву, как сквозь поднятую решётку жалюзи.

Все путешественники обратили внимание на эту особенность леса и очень удивились, не зная, чем объяснить это необычайное явление. Естественно, что этот вопрос был предложен не кому иному, как Паганелю. Учёный нисколько не смутился и с готовностью ответил:

— Меня удивляют здесь, — сказал он, — не эти странности природы. Природа знает, что и зачем она делает. Природа не совершила ошибки, придав такое странное положение этим листьям. Меня удивляют натуралисты, которые почему-то назвали эти деревья «эвкалиптами».

— А что значит это слово? — спросила Мэри Грант.

— По-гречески оно значит: «я хорошо покрываю». Натуралисты попытались скрыть свою ошибку за греческими словами, чтобы она не бросалась в глаза, но тем не менее факт остаётся фактом — эвкалипт, несомненно, «плохо покрывает».

— Согласен с вами, дорогой Паганель, — сказал Гленарван, — но всё-таки скажите, почему листья стоят ребром к солнцу?

— По очень простой причине, — ответил Паганель, — и вы легко поймёте её, друзья мои. В этой стране, где воздух сух, где дожди редки, где почва иссушена, деревья не нуждаются ни в прямых лучах солнца, ни в ветре. Из-за недостатка влаги деревья бедны соками. Поэтому листья, защищаясь от излишнего испарения, обращают к солнечным лучам ребро своей поверхности. Эти листья ведут себя очень умно.

— Но в то же время и очень эгоистично, — возразил майор. — Они думают только о себе и совершенно не заботятся о путешественниках.

Все в душе согласились с мнением майора, исключая Паганеля, который, вытирая со лба обильный пот, всё-таки поздравлял себя с тем, что увидел деревья, не дающие тени. Но подобное расположение листьев — сущее несчастье для путешественников. Эвкалиптовые леса тянутся на огромные пространства, и ничто в них не защищает от палящего зноя.

В течение всего дня фургон катился между бесконечными рядами эвкалиптов. Караван не встретил за этот день ни одной живой души, даже ни одного четвероногого. Только какаду сидели на верхушках деревьев, но на такой высоте, что их едва можно было разглядеть, и щебетанье их доносилось к подножью деревьев чуть слышным шёпотом. Редко-редко между стволами в отдалении пролетала стайка попугаев, сверкая разноцветным оперением.

Глубокая тишина, царившая в этом зелёном храме, нарушалась только скрипом колёс фургона, стуком лошадиных копыт, редкими словами, которыми перебрасывались путешественники, да криком Айртона, подгонявшего свою ленивую упряжку.

С наступлением ночи путники устроили привал у подножия эвкалипта, где на земле сохранились ещё явственные следы костра. Дерево походило на фабричную трубу, так как огонь прожёг весь ствол насквозь снизу доверху. Однако, несмотря на то, что от ствола уцелела только кора, дерево не умирало.

По совету Паганеля, Ольбинет развёл костёр в одном из таких искусственных дупел. Тяга оказалась отличной, и весь дым уносило к верхушке, где он терялся в тёмном своде листвы.

Перед тем как улечься спать, путешественники распределили между собой дежурства, и Айртон, Мюльреди, Вильсон и Джон Мангльс, сменяя друг друга, караулили лагерь до рассвета.

Весь следующий день, 3 января, дорога оставалась прежней. Казалось, лесу никогда не будет конца. Однако к вечеру деревья поредели, и в нескольких милях впереди, посреди небольшой равнины, показалась кучка расположенных правильными рядами строений.

— Сеймур, — сказал Паганель. — Это последний город провинции Виктория, через который мы проедем.

— Это большой город? — спросила Элен.

— Нет, это простое селение, но оно быстро растёт и скоро станет настоящим городом.

— Как вы думаете, мы найдём там гостиницу? — спросил Гленарван.

— Надеюсь, — ответил географ.

— В таком случае, скорей в Сеймур! Наши терпеливые спутницы, вероятно, не прочь будут провести хоть одну ночь в настоящих постелях.

— Мэри и я, конечно, ничего не имеем против этого, если только заезд в Сеймур не вызовет ни хлопот, ни задержки.

— Ни в какой мере, — ответил Гленарван. — Упряжка быков устала, да и кони нуждаются в отдыхе. К тому же мы снова тронемся в путь завтра на рассвете.

Было около девяти часов вечера. Луна склонялась уже к горизонту, когда караван вступил на широкие улицы Сеймура. Паганель шёл во главе отряда с уверенным видом человека, великолепно знающего город, хотя в Сеймуре он очутился впервые в жизни. Но, видно, им руководил верный инстинкт так как учёный привёл караван прямо к воротам «Северобританской гостиницы».

Фургон быстро был распряжён, лошади и быки отведены на конюшню. Путешественники разместились в удобных комнатах. В десять часов вечера они уселись за стол, накрытый по указаниям мистера Ольбинета. Паганель и Роберт пришли последними к столу — они возвратились с прогулки по городу. Вопреки обыкновению географ был скуп на описания. Но это объяснялось очень просто: он ничего не увидел в темноте.

Между тем менее рассеянный наблюдатель, несомненно заметил бы необычайное для такого позднего времени движение на улицах Сеймура: повсюду собирались небольшие группы обывателей, двери домов оставались открытыми, и хозяева переговаривались, стоя на пороге; люди о чем-то тревожно расспрашивали друг друга, читали вслух утренние газеты и подробно комментировали прочитанное. Конечно, всё это непременно обратило бы на себя внимание более наблюдательного человека, чем Паганель.

Майор, не выходя из здания гостиницы, почувствовал, что жители маленького городка чем-то не на шутку взволнованы. Десятиминутного разговора с болтливым метрдотелем Диксоном было достаточно, чтобы понять всё происходящее. Но майор ни слова не сказал об этом за ужином. Только после того как Элен и Мэри Грант покинули столовую и удалились в свои комнаты, майор задержал своих товарищей и сказал им:

— Обнаружены виновники преступления на Сэндхорстской железной дороге.

— Они арестованы? — живо спросил Айртон.

— Нет, — ответил майор, как будто не замечая поспешности, с какой бывший боцман задал этот вопрос.

Впрочем, эта поспешность вполне оправдывалась обстоятельствами.

— Жаль! — сказал Айртон.

— Кто же виновник? — спросил Гленарван.

— Читайте, — сказал майор, протягивая Гленарвану выпуск «Австралийской и новозеландской газеты», — и вы увидите, что полицейский офицер не ошибся в своих предположениях.

Гленарван прочёл вслух следующую заметку:

Когда Гленарван окончил чтение, Мак-Набс повернулся к географу и сказал:

— Вот видите, Паганель, оказывается, и в Австралии водятся каторжники!

— Да это же беглые! — ответил Паганель. — А я говорил о ссыльных. Им пребывание здесь категорически воспрещено.

— Не важно — беглые они или ссыльные, — заметил Гленарван, — а важно то, что они есть! Впрочем, по-моему, этот прискорбный факт никак не должен отразиться на нашем путешествии. Какого вы мнения на этот счёт, Джон?

Молодой капитан ответил не сразу. Он колебался: с одной стороны, он не хотел огорчить детей капитана Гранта предложением на время приостановить розыски их отца, а с другой — боялся подвергнуть экспедицию серьёзному риску.

— Если бы с нами не было миссис Гленарван и мисс Грант, — сказал он наконец, — меня мало беспокоило бы появление этих негодяев.

Гленарван понял молодого человека и добавил:

— Само собой разумеется, что не может быть и речи о полном отказе от поисков, — сказал он. — Нужно лишь обсудить, не лучше ли, памятуя о наших спутницах, отправиться в Мельбурн, сесть там на «Дункан» и морем проехать на восточное побережье, к месту крушения «Британии». Как ваше мнение, Мак-Набс?

— Я бы хотел, чтобы сначала высказался Айртон, — ответил майор.

Бывший боцман, взглядом испросив разрешение Гленарвана, заговорил:

— Моё мнение, — сказал он, — таково: мы находимся в двухстах милях от Мельбурна, и опасность, если она существует одинакова как на пути к югу, так и на пути к востоку. Обе эти дороги пустынны, и одна стоит другой. Кроме того, по-моему, тридцать злоумышленников не могут испугать восемь великолепно вооружённых и решительных людей. Итак, если не будет предложено ничего лучшего, я высказываюсь за продолжение пути.

— Правильно, Айртон, — сказал Паганель. — Продолжая путешествие на восток, мы можем наткнуться на следы капитана Гранта. Направившись к северу, мы, напротив, теряем эту возможность. Я согласен с Айртоном и считаю, что беглые каторжники не страшны честным людям.

Гленарван поставил на голосование предложение не менять маршрута путешествия, и оно единогласно было принято.

— Одно замечание, сэр, — сказал Айртон в ту минуту, когда все собирались разойтись по своим комнатам.

— Пожалуйста, Айртон.

— Не пора ли отдать «Дункану» распоряжение отправиться на восточный берег?

Гленарван взглянул на капитана яхты.

— Не стоит, — ответил тот. — Это не поздно будет сделать и тогда, когда мы прибудем в бухту Туфольда. Наоборот, если какие-нибудь непредвиденные обстоятельства заставят нас направиться в Мельбурн, будет очень печально, если мы не застанем там «Дункана». Кроме того, яхта, вероятно, ещё стоит в ремонте. Поэтому я считаю несвоевременным посылать Аустину такое распоряжение.

— Хорошо, — ответил Айртон, не настаивая на своём предложении.

На следующее утро маленький отряд пополнил запасы вооружения и, готовый ко всяким неожиданностям, выступил в путь.

Через полчаса после того как исчезли из виду последние дома Сеймура, отряд снова вошёл в эвкалиптовый лес, тянущийся далеко на восток.

Гленарван, по правде, предпочёл бы, чтобы дорога проходила по голой равнине: на равнине труднее устроить засаду, чем в лесу. Но выбора не было, и фургон целый день пробирался среди однообразных высоких стволов. К вечеру караван пересёк сто сорок шестой меридиан и остановился на ночь на рубеже округа Мёррей.

На следующий день, 5 января, путешественники вступили на обширную территорию округа Мёррей. Этот пустынный малонаселённый округ тянется до самого высокого барьера Австралийских Альп. Цивилизация не успела разделить его на графства с резко очерченными границами. Это самая глухая и редко посещаемая часть провинции. Когда-нибудь покрывающие её густые леса упадут под топором дровосека, а прерии заполнятся многочисленными стадами рогатого скота, овец и баранов. Но пока что почва округа столь же девственна, как в тот день, когда эта часть суши впервые поднялась над поверхностью Индийского океана. Здесь — пустыня.

Эта область на английских картах отмечалась следующими характерными словами: «Reserve for Blacks» — «Заповедник для чёрных людей». Сюда англичане грубо оттеснили туземцев. Им предоставили в отдалённых степях, среди непроходимых лесов, несколько участков земли, где мало-помалу должна вымереть австралийская раса. Всякий белокожий, будь то колонист, эмигрант, дровосек или скотовод, может перейти границы этого заповедника. Но чёрное население не имеет права шага ступить за его черту.

Паганель, волнуясь, рассуждал на эту тему. По его мнению, британская колониальная политика обрекала на постепенное вымирание туземные племена. Эта жестокость британских колонистов сказывается во всех английских колониях, а особенно отчётливо — в Австралии.

В первое время колонизации этой части света ссыльные, да и сами колонисты смотрели на туземцев, как на диких зверей. Они охотились за ними, устраивали на них облавы, громили их селения. Юристы колонии стремились доказать, что австралийские туземцы не люди, и потому убийство их не является преступлением. Сиднейские газеты проповедовали радикальное средство избавления от племён, живущих вокруг озера Гунтер: отравить воды этого озера!..

Англичане, как видно, на первых порах считали массовые убийства туземцев вернейшим приёмом колонизации. Они проявляли чудовищную жестокость. Они вели себя в Австралии так же, как в Индии, заплатившей пятью миллионами жизней за честь стать британской колонией, как в Капской колонии, где от миллионного готтентотского населения теперь осталось меньше ста тысяч. Поэтому туземное население Австралии, потерявшее право на существование, спаиваемое пришельцами, устилает трупами дорогу для победного шествия цивилизации и становится на путь полного вымирания. Правда, отдельные губернаторы издавали указы против кровожадности колонистов. Они даже наказывали несколькими ударами плети белых, которые… отрезали чёрным носы или уши или отрубали им мизинцы, чтобы сделать себе лопаточку для набивания трубки. Но что значили эти слабые отдельные голоса?

Волна убийств разлилась так широко, что целые племена исчезали с лица земли. Достаточно упомянуть хотя бы только одну землю Ван-Димена, туземное население которой в начале столетия состояло из пяти тысяч человек, а в 1863 году из… семи человек.

Достаточно прочитать заметку в одном из выпусков «Меркурия» о приезде в Гобарттоун последнего из тасманийцев!

Ни Гленарван, ни майор, ни Джон Мангльс не возражал Паганелю. Если бы они были англичанами, они все равно не выступили бы на защиту своих соотечественников — слишком точны и непререкаемы были факты, приведённые учёными.

— Лет пятьдесят тому назад, — добавил Паганель, — мы встретили бы на своём пути много туземных племён. Теперь же мы не видели ещё туземцев. Через сто лет на австралийском материке не останется ни одного представителя туземной расы. И в самом деле, заповедник казался совершенно безлюдным. Нигде ни следа стоянок, ни хижины. Пустынные равнины чередовались с девственными лесами.

Мало-помалу облик местности становился всё более диким. Путешественники готовы были подумать, что ни одно живое существо, ни человек, ни животное, никогда не посещает эти заброшенные участки, как вдруг Роберт, остановившись перед группой эвкалиптов, воскликнул:

— Глядите, обезьяна!

И он указал на большое чёрное существо, перескакивавшая с ветки на ветку и с дерева на дерево с непостижимой ловкостью. Можно было подумать, что у него есть крылья. Неужели в этой удивительной стране, где всё так непривычно и ново, природа наделила обезьян крыльями?

Фургон остановился, и все следили за существом, быстро удалявшимся в чащу леса. Вскоре оно опустилось вниз и, с быстротой молнии пробежав несколько метров по земле, ухватилось своими длинными руками за совершенно гладкий толстый ствол камедного дерева. Путешественники не преедставляли себе, как можно подняться вверх по этому скользком стволу, который нельзя даже обнять руками, как вдруг странное существо вытащило нечто вроде топорика и, делая небольшие зарубки на стволе, быстро вскарабкалось по нему до самой верхушки дерева.

— Какая оригинальная обезьяна! — воскликнул майор. — Как она называется?

— Это не обезьяна. Это — чистокровный австралиец, — ответил Паганель.

Спутники географа не успели даже пожать плечами при этих нелепых словах, как вдруг откуда-то донеслись гортанные крики, которые только примерно можно передать нашими звуками: «Коо-эх! Коо-эх!» Кричали где-то поблизости. Айртон уколол жезлом свою упряжку, и, проехав сотню шагов, путешественники неожиданно наткнулись на стоянку туземцев.

Какое грустное зрелище! Штук десять палаток, сшитых из древесной коры, стояли на голой земле.

Туземцы, видно, впали в отчаянную нужду. Тут было человек тридцать мужчин, женщин и детей, одетых в лохмотья шкур кенгуру. При виде фургона первым их движением было вскочить и убежать. Но несколько слов, произнесённых Айртоном на каком-то непонятном диалекте, успокоили их.

Туземцы были ростом от пяти футов четырёх дюймов до пяти футов семи дюймов. Цветом кожи они напоминали сажу, у них были курчавые волосы, длинные руки и выпяченные вперёд животы; их тела были разукрашены татуировкой и зарубцевавшимися надрезами, сделанными во время погребальных церемоний. Трудно представить себе лица, менее отвечающие европейскому идеалу красоты: огромный рот, плоский нос, вдавленные щеки и выступающая вперёд нижняя челюсть, с блестящими белыми зубами.

Элен и Мэри Грант вышли из фургона и приблизились к туземцам. Они ласкали детей и протягивали пищу изголодавшимся мужчинам и женщинам, которые с жадностью поглощали её. Особенную жалость у путешественниц вызывали женщины-туземки. Нет на свете более тяжкой участи, чем участь австралийки: природа-мачеха отказала ей в малейшей доле привлекательности; это раба, которую будущий муж умыкает силой, и вместо свадебного подарка она получает только палочные удары от своего нового властелина. Главная тяжесть забот кочевой жизни падает на неё: она всюду таскает за собой детей, завернув их в тростниковую циновку; она переносит с места на место охотничьи и рыболовные принадлежности и запасы растения phormium tenax, из которого она плетёт сети; она должна прокормить всю семью; она охотится на ящериц, мелких зверьков и змей; она собирает валежник для костра, она сдирает кору для шалаша; бедное вьючное животное, она не знает никогда покоя; она ест после своего властелина, доедая остатки, которыми он побрезгал. Неудивительно, что при такой жизни старость — преждевременная, ужасная — настигает австралийку в первые же годы после замужества.

Некоторые из этих несчастных, очевидно уже давно лишённые пищи, в эту минуту пытались поймать птиц, подманивая их зёрнами. Они лежали на раскалённой земле, словно мёртвые, по целым часам выжидая, пока обманутая их неподвижностью птица не сядет сама к ним на руку. Других способов ловли птиц они не знали, и надо быть австралийской птицей, чтобы попасться в такую нехитрую западню.

Между тем успокоенные мирным и доброжелательными отношением путешественников, австралийцы со всех сторон окружили фургон, и теперь приходилось оберегать запасы от расхищения. Речь дикарей была полна шипящих звуков и прищёлкивания языком. Она напоминала крики птиц. Слово «ноки, ноки» слышалось всё чаще и сопровождалось такими выразительными жестами, что путешественники, наконец, поняли его значение: «дай, дай». Это «дай, дай» относилось буквально ко всему, что попадалось на глаза беднякам. Мистеру Ольбинету пришлось всё время быть настороже, чтобы уберечь багаж и особенно запасы провизии.

По просьбе Элен, Гленарван приказал Ольбинету раздать немного пищи туземцам. Они, очевидно, поняли смысл его приказания, и благодарность их была так велика, что тронула бы самого чёрствого человека.

Мистер Ольбинет, будучи человеком воспитанным, хотел сначала накормить женщин. Но эти несчастные создание не осмелились прикоснуться к пище прежде, чем не насытятся их свирепые мужья. Мужчины набросились на сухари и сушёное мясо, как звери на добычу.

Мэри Грант подумала, что её отец, может быть, находится в плену у столь же диких туземцев, и слёзы навернулись на её глаза. Она живо представила себе страдания, которые должен был испытать такой человек, как Гарри Грант, став рабом кочевого племени.

Джон Мангльс, не спускавший с неё глаз, угадал её мысли и обратился к бывшему боцману «Британии»:

— Айртон, вы были в плену у таких же дикарей?

— Да, капитан, — ответил тот, — все племена внутренней Австралии схожи между собой. Только вы видите перед собой ничтожную кучку людей, тогда как на берегах Дарлинга живут многолюдные племена, предводительствуемые могущественными и сильными вождями.

— Что может делать европеец у таких дикарей? — спросил Джон Мангльс. — Зачем он им нужен?

— Европеец охотится и удит рыбу вместе с дикарями, как это делал я, — ответил Айртон, — принимает участие в сражениях. Я уже говорил вам, что отношение к нему зависит от услуг, которые он оказывает племени, и если это храбрый, умный человек, то он пользуется большим авторитетом среди туземцев.

— Но остаётся пленником? — сказала Мэри Грант.

— Да. За ним бдительно следят, не спуская глаз ни днём, ни ночью, — ответил Айртон.

— Однако вам-то, Айртон, ведь удалось бежать? — вмешался в разговор майор Мак-Набс.

— Только благодаря тому, что племя, взявшее меня в плен, было занято сражением с соседним племенем. Побег мне удался. И я не раскаиваюсь в том, что бежал. Но если бы мне предложили повторить всё сначала, право, я, кажется, предпочёл бы вечное рабство тем пыткам, которые я перенёс, странствуя по пустыням внутренней Австралии. От всей души надеюсь, что капитан Грант не решился на этот безумный шаг!

— Вы видите сами, мисс Мэри, — сказал капитан, — что мы должны быть только рады, если капитан Грант находится в плену у туземцев. Ведь в этом случае нам легче будет разыскать его следы, чем если бы он бежал и скитался по лесам материка.

— Вы надеетесь ещё на то, что мы его разыщем? — спросила молодая девушка.

— Я надеюсь, мисс Мэри, что скоро настанет день, когда я увижу вас счастливой.

Влажные глаза Мэри кинули благодарный взгляд на молодого капитана.

Между тем туземцев охватило какое-то непонятное возбуждение. Они издавали громкие крики, разбегались в разные стороны, хватали оружие и, казалось, готовы были прийти в наступление. Гленарван никак не мог понять, что с ними происходит.

Майор, также заинтересовавшийся странным поведением дикарей, обратился к Айртону:

— Вы провели столько времени среди австралийцев, — быть может, вы объясните нам, какая муха их укусила?

— Я не знаю их языка, потому что здесь столько же наречий, сколько племён, но всё-таки попробую.

Подозвав знаком одного из туземцев, Айртон вступил с ним в разговор. Потом, обернувшись к путешественникам, он сказал:

— Если не ошибаюсь, они хотят в благодарность за пищу разыграть перед вами примерный бой.

И в самом деле, Айртон правильно понял намерения дикарей. Туземцы напали друг на друга с великолепно разыгранной яростью, и если бы не предупреждение Айртона, путешественники подумали бы, что присутствуют при настоящем сражении. Австралийцы вообще — по свидетельству многих путешественников — прирождённые актёры, и эта маленькая сценка как нельзя лучше подтвердила правильность этого мнения.

Орудиями нападения и защиты у них были толстые дубинки, которые в умелых руках могут раздробить самый крепкий череп, и томагавк — расщеплённая палка, в развилке которой укреплён при помощи растительного клея острый крепкий камень. Это, страшное оружие на войне и в то же время полезное орудие в быту. Оно с одинаковым успехом рубит ветки деревьев и головы врагов.

Сражающиеся налетели друг на друга, с дикими криками, потрясая оружием. Одни падали на землю, притворяясь мёртвыми, другие издавали пронзительные крики победителей.

Женщины, преимущественно старухи, подстрекали бойцов, набрасывались на мнимые трупы и делали вид, что терзают их.

Элен всё время боялась, как бы представление не перешло в настоящее сражение, тем более, что дети, принимавшие участие в спектакле, уже тузили друг друга с неподдельным жаром и отнюдь не только для видимости. При этом особенно увлекались дракой девочки.

Примерное сражение длилось уже минут десять, как вдруг бойцы остановились. Оружие выпало из их рук. Глубокая тишина сменила многоголосый крик. Туземцы внезапно замерли и, глядя на неподвижную группу, можно было подумать, что они окаменели.

Что послужило причиной неожиданного перемирия? Почему бойцы превратились в статуи? Путешественники скоро получили ответ на эти вопросы.

На верхушку камедного дерева опустилась стая какаду. Появление, этих птиц и побудило туземцев прекратить «сражение».

После шуточной австралийской войны путешественникам предстояло увидеть настоящую австралийскую охоту.

Один из туземцев схватил какое-то странной формы оружие, выкрашенное в красный цвет, и, отделившись от группы своих товарищей, направился к дереву, на котором сидела стая. Он подвигался вперёд бесшумно, как тень; ни один камешек не шелохнулся на его пути, ни одна сухая ветвь не хрустнула.

Подойдя к дереву, дикарь бросил красный предмет прямо вперёд. Странное оружие пролетело горизонтально футов сорок, затем внезапно, не касаясь земли, взлетело вверх под прямым углом, поднялось на сто футов, описало параболу и, перебив около дюжины птиц, упало к ногам охотника.

Гленарван и его спутники были поражены. Они не верили своим глазам.

— Это бумеранг, — сказал Айртон.

— Бумеранг! — вскричал Паганель. — Австралийский бумеранг!

И, как ребёнок, он кинулся к замечательному оружию, чтобы «посмотреть, что у него внутри».

И в самом деле, можно было подумать, что внутри бумеранга скрывается какой-нибудь механизм или пружина, внезапное распрямление которой заставляет оружие изменять направление своего движения. Но ничего подобного не было в действительности.

Бумеранг состоял из загнутого у одного края цельного куска твёрдого дерева длиной в тридцать-сорок дюймов. Его толщина посредине равнялась трём дюймам, а края заострялись. Вогнутый с одной стороны на полдюйма, он имел два ребра на выпуклой стороне. Всё оружие в целом было таким же простым, каким непостижимым было его действие.

— Так вот каков этот знаменитый бумеранг! — сказал Паганель, осматривая странное оружие. — Простой кусок дерева, и ничего больше! Но почему, летя по горизонтали, он в известный момент вдруг взлетает вверх и потом падает к ногам хозяина? Ни учёные, ни путешественники никак не могли объяснить себе этого.

— Не похоже ли это на возвратное движение обруча, брошенного известным образом? — спросил Джон Мангльс.

— Или, скорей, — добавил Гленарван, — на возвратное движение бильярдного шара, который катится назад, если его ударить в определённую точку?

— Нет, это не то, — ответил Паганель. — В обоих случаях, о которых вы говорите, есть опорная точка, которая и обусловливает возвратное движение: это земля для обруча и сукно бильярда для шара. Но у бумеранга нет никакой точки опоры, он не касается земли и всё же меняет направление полета.

— В таком случае, чем же вы объясняете это поразитльное явление, господин Паганель? — спросила Мэри.

— Я не пытаюсь дать объяснения, я ограничиваюсь тем, что констатирую факт. По-видимому, тут все дело в форме бумеранга и в том, как его бросают. Но и то и другое — секрет австралийцев.

Между тем время шло, и Гленарван уже начал подумывать об отправлении в путь, так как эта остановка была совершенно непредвиденной. Он только что хотел предложить путешественникам занять свои места в сёдлах и фургоне, как вдруг на полянку выбежал запыхавшийся дикарь и что-то возбуждённо крикнул.

— Ага, — сказал Айртон, — он выследил эму.

— Значит, опять будет охота? — спросил Гленарван.

— Необходимо остаться и посмотреть! — воскликнул Паганель. — Может быть, они опять пустят в дело бумеранг, очень любопытно.

— Как ваше мнение, Айртон? — спросил Гленарван.

— Это ненадолго задержит нас, — ответил тот.

Туземцы не теряли ни секунды. Охота на эму — очень важное для них дело: убитая птица служит им пищей на несколько дней. Поэтому охотники прилагают все усилия, чтобы не выпустить такой великолепной добычи. Но как они могут без ружей и без собак настигнуть и убить быстрое и ловкое пернатое?

Эму с каждым годом все реже встречается в австралийских равнинах. Это крупная птица, ростом со страуса, с белым вкусным мясом, напоминающим мясо индейки. Эму, как и все страусовые птицы, не летает. Но если он не может летать, то бегает он быстрее всякой лошади. Таким образом, захватить его можно только хитростью, да и то с большим трудом.

По знаку прибежавшего дикаря человек десять его товарищей быстро рассыпались цепью, как взвод стрелков. Эму показались на великолепной равнине, синей от бурного цветения индиго. Путешественники, укрывшись за деревьями опушки, с величайшим интересом следили за охотой.

При приближении охотников штук шесть эму сорвались с места и отбежали примерно на милю. Загонщик племени, руководивший этой охотой, знаком приказал своим товарищам остановиться. Все они тотчас же растянулись на земле. Загонщик вынул из плетеной сетки две отлично сшитые шкуры эму и быстро облачился в них. Правую руку, просунутую в шейку шкуры, загонщик поднял над головой и удачно стал подражать походке эму, ищущего пищу. Фальшивый эму медленно приближался к стаду. Он часто останавливался, делая вид, что подбирает на земле зерна, или, начиная скрести когтями землю, поднимал вокруг себя целую тучу пыли. Дикарь так верно копировал повадки настоящих эму, подражал их крику с таким поразительным совершенством, что эму беспрепятственно позволили ему приблизиться. Скоро охотник очутился посреди стада ничего не подозревающих животных. Тогда он выхватил вдруг из-под шкуры дубинку и пять из шести эму упали замертво на землю.

Охота кончилась.

Гленарван, путешественницы и весь маленький отряд расстались с туземцами.

После спокойно проведённой ночи путешественники наутро вновь пустились в путь. Они двигались всё время на восток, и следы каравана тянулись на равнине идеально прямой линией. Дважды в течение этого дня пересекали они тропинки, проложенные стадами, которые скваттеры перегоняли с юга на север; следы, оставляемые отрядом, смешались бы с этими следами, если бы подкова лошади Гленарвана не оставляла на пыльной дороге отпечаток клейма Блэк-Пойнтской станции — два грубых трилистника.

По равнине местами струились извилистые ручейки. Они рождались на склонах. Буфало-Рэнгс, видневшихся на горизонте. Берега их поросли кустами.

Путешественники решили непременно добраться к вечеру до подножья этого горного хребта. Айртон беспрерывно подгонял быков, и в этот день отряд совершил переход в тридцать пять миль. К месту ночлега все прибыли уставшими. Палатку разбили под большим деревом, и, наспех поужинав, — после такого трудного перехода больше хотелось спать, чем есть, — все заснули.

Не спал лишь один Паганель, который должен был нести караул в первую смену. Вскинув карабин на плечо, учёный зашагал вокруг лагеря, иначе он тоже мог бы заснуть.

Несмотря на то, что ночь была безлунной, кругом было чти светло — так ярко светили южные созвездия. Учёный с упоением наблюдал раскрытую перед ним книгу природы, всегда исполненную интереса для тех, кто умеет её читать.

Глубокое молчание ночи нарушалось только звоном железных пут на ногах лошадей.

Паганель весь отдался своим астрономическим грёзам, забывая о земле ради неба, как вдруг какая-то мелодия, доносившаяся издалека, привлекла его внимание. Учёный очнулся. К своему величайшему удивлению, он распознал звуки рояля. Чья-то уверенная и сильная рука извлекала из клавиш звучные аккорды. Ошибки не могло быть.

— Рояль в пустыне! — сказал себе Паганель. — Этому нельзя поверить.

И это действительно было настолько неправдоподобно, что учёный считал более вероятным предположение, что это какая-то неизвестная птица так же удачно подражает звукам Эрара или Плейеля[66], как другие австралийские птицы подражают тиканью часов или хлопанью бича.

Но в эту минуту к звукам рояля присоединилось пение. Чей-то приятный голос исполнял арию из «Дон-Жуана». Учёный заслушался, не отдавая себе отчёта в том, что он машинально отбивает такт рукой.

— Чёрт побери! — вдруг вскричал он. — Как бы необычайны ни были австралийские птицы, как бы музыкальны не были попугаи, не могут же они, в самом деле, знать произведения Моцарта!

И он снова умолк, чтобы дослушать до конца мелодию, рождённую гениальным вдохновением. Трудно передать эффект этого концерта в тишине австралийской ночи.

Паганель долго стоял как зачарованный. Окончив арию, голос умолк, и снова воцарилось молчание.

Когда Вильсон пришёл сменить Паганеля, он застал ученого погружённым в глубокое раздумье. Паганель ничего не сказав матросу. Решив известить утром Гленарвана об этой странной музыке, он забрался в палатку и мгновенно уснул.

На следующее утро весь отряд был разбужен громким лаем собак. Гленарван тотчас же вскочил на ноги. Два огромный пойнтера, великолепные образчики английских породистые собак, резвились на опушке леса. Приближение путешественников заставило их отступить в лес и залаять с удвоенной силой.

— Очевидно, где-то поблизости находится скотоводческая станция, — сказал Гленарван. — Тут в пустыне живут охотники, потому что пойнтеры — охотничьи собаки.

Паганель открыл уже рот, чтобы рассказать о вчерашнем ночном концерте, как вдруг из лесу выехали два молодых человека верхом на поразительно красивых конях — чистокровных английских гунтерах.

Молодые люди в безукоризненных охотничьих костюмах остановили лошадей при виде маленького отряда. Казалось, они спрашивали себя, что нужно здесь этим вооружённым людям.

Но, заметив путешественниц, выходивших из фургона, они тотчас же спешились и, сняв шляпы, направились к молодым женщинам.

Гленарван, в свою очередь, снял шляпу и в качестве приезжего первым представился молодым людям.

Они вежливо поклонились ему, и старший сказал:

— Не согласитесь ли вы и ваши спутники, сэр, отдохнуть в нашем доме?

— С кем имею честь говорить? — спросил Гленарван.

— Майкель и Сэнди Паттерсон, владельцы Готемской станции, — в свою очередь, представились молодые люди. — Вы уже находитесь на территории станции, и до нашего дома не больше четверти мили.

— Я не хочу злоупотреблять вашей любезностью… — начал Гленарван.

— Помилуйте, вы бесконечно обяжете бедных изгнанников, если согласитесь посетить нас в этой пустыне.

Гленарван поклонился в знак благодарности.

— Не будет ли нескромностью, если я спрошу вас… — начал Паганель, обращаясь к Майкелю Паттерсону.

— Пожалуйста, — предупредительно ответил молодой человек.

— Не вы ли пели вчера дивную мелодию Моцарта?

— Да, сударь, я пел, а мой кузен Сэнди аккомпанировал мне.

— Позвольте в таком случае французу — любителю музыки — выразить своё восхищение.

И Паганель протянул молодому человеку руку, которую тот сердечно пожал. Затем Майкель Паттерсон предложил путешественникам спешиться и оставить лошадей на попечении Айртона и матросов. Все последовали его приглашению и пешком отправились в сопровождении обоих молодых людей в жилой дом Готемской станции.

Станция содержалась в образцовом порядке и напоминала скорее английский парк, чем промышленное предприятие.

Обнесённые загородками зелёные поля тянулись во все стороны, сколько видел глаз. Там паслись тысячи голов рогатого скота и миллионы овец. Множество пастухов и огромное количество собак охраняло эту шумную четвероногую армию. К мычанию и рёву скота присоединялись лай собак и щёлканье чей пастухов. Всё это заполняло воздух немолчным гулом.

На востоке горизонт заслоняла опушка камедного леса, за которым вздымался на семь с половиной тысяч футов величественный контур горы Готем. Длинные аллеи, обсаженные по бокам вечнозелёными деревьями, разбегались во все стороны. Здесь и там виднелись густые заросли грэстри, десятифутового кустарника, очень похожего на карликовые пальмы, но с густыми, длинными и узкими листьями. Воздух был напоён ароматом лавров и мяты.

К ласкающим глаз группам туземных растений дальше присоединились деревья, завезённые из европейских стран. Тут были персиковые и грушевые деревья, яблони, фиговые, апельсиновые, лимонные деревья и даже дубы, встреченные восторженными криками «ура» всех путешественников. Радуясь свежей тени, отбрасываемой деревьями их родины, они в то же время не переставали восхищаться птицами. В особенности поразила их красота менуры — птицы-лиры, которую они видели впервые. Хвостовое оперение этой грациозной птицы удивительно похоже на сладкогласный инструмент Орфея[67]. Когда эти птицы разбежались между кустами, задевая лирой за ветви, казалось, что вот-вот зазвучат гармоничные аккорды.

В конце длинной аллеи находился дом братьев Паттерсон. Это был очаровательный охотничий домик с каменным первым и деревянным вторым этажом, стоявший среди изумительно красивого цветника.

Дом был окружён со всех сторон крытой верандой, с потолка которой свисали китайские фонари. Окна его были защищены от солнца разноцветными маркизами, издали казавшимися изгородью из цветов. Трудно представить себе более приятное на вид и в то же время более комфортабельное и уютное жилище. На клумбах цветника и в чаще окружающих домик деревьев стояли бронзовые колонны, увенчаинные красивыми фонарями. С наступлением темноты в этих фонарях загорались белые языки светильного газа, вырабатываемого на маленьком газовом заводе, укрытом в чаще. Огни среди зелени давали поразительный эффект.

Все службы — конюшни, амбары, кладовые — были расположены на расстоянии четверти мили от главного дома; это был целый посёлок из двадцати построек. Электрический телеграф соединял дом со службами, обеспечивая мгновенную передачу приказаний. Жилище молодых владельцев станции благодаря этому было изолировано от всякого шума и казалось затерянным в чаще экзотических растений.

Путешественники дошли до конца аллеи и очутились перед изящным мостиком, перекинутым через журчащий ручеёк. По ту сторону моста их встретил благообразный управляющий имением и широко распахнул перед ними двери этого скромного на вид домика.

Роскошь, даваемая богатством, сочеталась здесь с изяществом, доступным лишь тонкому, артистическому вкусу. Передняя украшенная охотничьими трофеями и оружием, вела большой зал о пяти окнах. Здесь стояли заваленный старинными и современными партитурами рояль, мольберты с недоконченными картинами, консоли с мраморными статуями; несколько картин, принадлежащих кисти фламандских мастеров, висело на стенах, обитых гобеленами. Прекрасные персидские ковры устилали пол, совершенно заглушая звук шагов; старинная люстра свешивалась с потолка; драгоценный фарфор, множество изящных безделушек, подобранных с величайшим вкусом, были расставлены по всему залу. Трудно было себе представить, что находишься не в каком-нибудь княжеском дворце во (Франции или Англии, а в сердце глухой австралийской пустыни…

Пять окон, завешенных прозрачными тканями, пропускали в комнату мягкий полусвет. Элен была совершенно заворожена открывшимся из окон видом.

Окна выходили на обширную равнину, тянущуюся до подножья гор. Чередование полей и лесов, замыкающихся на горизонте грациозной волнистой линией холмов, придавало этому пейзажу несказанную прелесть. Ни один уголок земного шара не мог сравниться по красоте с этой долиной, даже знаменитая Райская долина в Телемаркене в Норвегии. Грандиозная панорама, расстилавшаяся перед окнами зала, ежечасно меняла свой вид, по мере того как подымающееся к зениту солнце меняло расположение светотени на земле.

Между тем, по приказанию Сэнди Паттерсона, метрдотель приготовил завтрак, и через четверть часа путешественники уже сидели за роскошно накрытым столом. Качество кушаний и вин было выше всяких похвал, и проголодавшиеся гости воздали им должное.

Молодые хозяева, узнав о цели экспедиции Гленарвана, приняли живейшее участие в обсуждении её планов.

— Ясно, что Гарри Грант попал в плен к туземцам, — сказал Майкель Паттерсон, — иначе он, безусловно, добрался бы до какого-нибудь посёлка на побережье. Судя по брошенному в воду документу, он отлично знал своё местонахождение, и если такой опытный человек, как капитан Грант, при этих условиях не нашёл приюта в ближайшей английской колонии, то это значит, что в первые же часы после высадки на землю его захватили в плен туземцы.

— Точно такая же история приключилась с его боцманом Айртоном, — сказал Джон Мангльс.

— Кстати, мистер Паттерсон, не слышали ли вы о катастрофе с «Британией»? — спросила Элен.

— Нет, ничего не слышал, — ответил Сэнди. — А что, по-вашему, ожидает капитана Гранта в плену у австралийцев?

— Австралийцы не жестокий народ, — ответил молодой человек. — Мисс Грант может быть совершенно спокойна на этот счёт. Многие европейцы, подолгу жившие среди дикарей, утверждают, что им не приходилось страдать от дурного обращения.

— В частности, это говорил и Кинг, единственный оставшийся в живых участник экспедиции Бёрка, — сказал Паганель.

— И не только этот смелый исследователь, — ответил Сэнди Паттерсон, — но и английский солдат Буклей, который дезертировал в 1803 году и провёл тридцать три года среди туземцев.

— Последний номер «Австралазии», — добавил Майкель Паттерсон, — как раз рассказывает о некоем Мориле, вернувшемся на родину после шестнадцатилетнего плена. Судьба капитана Гранта поразительно напоминает его судьбу. Мориль был взят в плен на берегу, в том самом месте, где его корабль «Перувианка» потерпел крушение в 1846 году. Туземцы тотчас же увлекли его вглубь страны и там держали под строгой охраной. Я убеждён, что вы вправе надеяться на благополучный исход экспедиции.

Эти слова молодых скваттеров бесконечно обрадовали путешественников, так как вполне совпадали с утверждениями Айртона и Паганеля. После завтрака, когда дамы вышли из-за стола[68], разговор зашёл о каторжниках. Скваттеры читали о кэмден-бриджском преступлении, но появление шайки бандитов нимало не смутило их. Да и трудно было ожидать, что ничтожная кучка злоумышленников осмелится напасть на станцию, персонал которой состоял из ста человек. Кроме того, мало вероятия было и в том, что банда забредёт в эту глухую пустыню, где, собственно говоря, нечем поживиться, или направится в сторону Нового Южного Уэллса, дороги которого бдительно охраняются военной силой. Таково, по крайней мере, было мнение Айртона.

Гленарван, уступая просьбам любезных хозяев, согласился провести на станции весь день. Эти двенадцать часов запоздания должны были превратиться в двенадцать часов отдыха и не только для путешественников, но и для лошадей и быков отлично разместившихся в просторных конюшнях станции. Добившись согласия Гленарвана, молодые люди представили на усмотрение своих гостей целую программу развлечений, которая была с энтузиазмом принята.

В полдень семь породистых лошадей уже ждали путешественников у подъезда дома. Для дам был предназначен элегантный экипаж. Всадники, вооружённые великолепными охотничьими ружьями, скакали у дверок экипажа. Стая пойнтеров неслась рядом с ними, оглашая воздух радостным лаем.

В продолжение четырёх часов кавалькада галопировала по аллеям и полям станции, превосходившей своими размерами некоторые из германских государств. Если в ней было меньше жителей, чем в немецких княжествах, то овец, во всяком случае, было значительно больше. Что касается дичи, то целая армия загонщиков в Европе не согнала бы такого количества, какое попалось здесь на глаза охотникам. Неудивительно поэтому, что ружейные выстрелы не утихали, к увеличивавшейся тревоге мирных четвероногих обитателей лесов и равнин.

Роберт, ехавший рядом с Мак-Набсом, творил чудеса. Смелый мальчик, вопреки просьбам сестры, всё время мчался впереди всех и всегда стрелял первым. Но Джон Мангльс обещал следить за ним, и Мэри Грант не тревожилась.

Во время облавы охотники подстрелили несколько местных животных, которых, даже Паганель знал только по названию. В числе прочих были убиты вомбат и бандикут.

Вомбат — довольно крупное травоядное животное, размером, пожалуй, с овцу, но на коротких ногах и с очень вкусным мясом.

Бандикут — сумчатый барсук. Он некрасив, почти уродлив. Такого уродца, длиной почти в полтора фута, убил Паганель. Охотничий азарт заставил учёного провозгласить бандикута красавцем.

— Какой очаровательный зверёк! — повторял он.

Роберт в числе других своих трофеев мог гордиться ловко подстреленной дазиурой — сумчатой куницей с чёрным густым мехом, усеянным белыми пятнами. Кроме того, он убил пару кузу — небольших сумчатых зверьков, скрывавшихся в густой листве небольшого дерева.

Однако наибольший интерес представляла охота на кенгуру. Около четырёх часов пополудни собаки вспугнули стаю этих любопытных сумчатых животных. Детёныши поспешно залезли в материнские сумки, и вся стая, вытянувшись цепочкой, понеслась прочь от охотников. Нет ничего более замечательного, чем бег этих животных, подвигающихся вперёд огромными скачками.

Впереди стада скакал самец ростом без малого в два метра. Это был великолепный экземпляр исполинского кенгуру.

Преследование продолжалось на протяжении четырёх-пяти миль. Кенгуру не проявляли никаких признаков усталости, а собаки, не без основания опасавшиеся их сильных лап, вооружённых острым когтем, не смели напасть на них. Но в конце концов утомлённые животные остановились, и вожак стаи, прислонившись спиной к стволу дерева, приготовился к защите. Один из пойнтеров с разбегу налетел на него. Через секунду несчастная собака перекувырнулась в воздухе и упала на землю с распоротым животом. Ясно было, что даже всей своре собак не справиться с такими сильными животными. Только пули могли уложить этого огромного зверя.

В эту минуту Роберт чуть не стал жертвой собственной неосторожности. Желая получше прицелиться, он так близко подошёл к вожаку, что разъярённое животное одним прыжком налетело на него и опрокинуло на землю. Мэри Грант испустила страшный крик и в отчаянии протянула к брату дрожащие руки. Никто из охотников не смел стрелять в животное, боясь попасть в мальчика.

Джон Мангльс, выхватив из-за пояса нож, рискуя собственной жизнью, бросился на кенгуру и нанёс ему страшный удар в сердце. Животное упало мёртвым. Роберт поднялся на ноги невредимый, без единой царапины. Через секунду он был уже в объятиях сестры.

— Спасибо, Джон! Спасибо! — воскликнула Мэри, протягивая руку молодому капитану.

— Я поручился за него перед вами, — ответил Джон Мангльс, пожимая дрожащую руку Мэри Грант.

Это происшествие послужило сигналом к окончанию охоты. Стадо сумчатых животных рассеялось во все стороны после гибели своего вожака, тушу которого загонщики отнесли на кухню.

Было уже около шести часов вечера. Охотников ожидал великолепный обед. В числе прочих кушаний на стол был подан бульон из хвоста кенгуру, приготовленный по-австралийски.

После мороженого и шербета, поданных на десерт, все перешли в зал. Вечер был посвящён музыке. Отличная пианистка, Элен предложила аккомпанировать молодым скваттерам. Майкель и Сэнди исполнили с большим чувством несколько отрывков из произведений Гуно, Виктора Массэ, Фелисьена Давида и даже кое-что из партитур Рихарда Вагнера.

В одиннадцать часов был подан чай; сервировка и приготовление его отличались особой английской добротностью. Но Паганель пожелал попробовать австралийский чай, и ему подали чёрную, как чернила, бурду — литр воды, в которой четыре часа варилось полфунта чаю. Паганель, удерживая гримасу отвращения, объявил этот напиток превосходным.

В полночь гости разошлись по отведённым им комнатам и, нежась на свежем бельё, вспоминали об испытанных удовольствиях.

На заре следующего дня они самым сердечным образом попрощались с двумя молодыми скваттерами, взяв с них обещание посетить Малькольм-Кэстль в первый же свой приезд в Европу.

Фургон тронулся в путь, обогнул подножье горы Готем, и скоро уютный домик, как мимолётное видение, скрылся из глаз. Но владения станции тянулись ещё целых пять миль, и только к девяти часам утра путешественники выехали за последнюю ограду и углубились в почти неисследованную область провинции Виктория.

Огромный барьер преграждал дорогу на юго-восток. Это была цепь Австралийских Альп — горный хребет, тянувшийся с севера на юг на полторы тысячи миль; его вершины задерживают движение облаков на высоте четырёх тысяч футов.

Облака умеряли зной летнего дня; погода благоприятствовала путешественникам. Однако дорога была трудной из-за капризного рельефа местности, усеянной холмами. Чем дальше на восток, тем более пересечённой становилась местность, пока холмы не собрались в сплошной барьер предгорий Австралийских Альп. Отсюда дорога всё время шла в гору. Это можно было заметить по усилиям быков, тащивших тяжёлый фургон кряхтя и напрягаясь. Примитивная колымага скрипела и гремела при неожиданных ухабах и толчках, которых Айртон не мог избежать, несмотря на всё своё искусство. Но путешественницы весело относились к своим невзгодам.

Джон Мангльс и двое матросов ехали на несколько сот метров впереди отряда, выискивая дорогу; сии находили проходы, чтобы не сказать щели, между холмами, в которые тотчас же сворачивал фургон. Эта поездка напоминала плавание по бурному морю.

Дорога была трудной для людей и животных, а местами и просто опасной. Не раз Вильсону и Мюльреди приходилось топорами прокладывать просеки в густых зарослях кустарника. Ноги скользили по влажной глинистой почве. Дорогу удлиняли бесчисленные обходы препятствий — громадных гранитных глыб, оврагов, подозрительных болот. Неудивительно поэтому, что за целый день пути экспедиция не прошла и полградуса.

Караван остановился на ночлег у подножья главного хребта Альп, на берегу ручья Кобонгра, поросшем кустами вышиной в четыре фута.

— Нелегко будет миновать эти горы, — сказал Гленарван, глядя на горную цепь, уже окутанную мраком. — Шутка сказать — Альпы! Одно название уже заставляет задуматься!

— Не волнуйтесь напрасно, дорогой друг, — сказал Паганель, — и не думайте, пожалуйста, что Австралийские Альпы — то же самое, что Швейцарские. В Австралии есть Пиренеи, Альпы, Синие горы, как в Европе и Америке, но всё это — в миниатюре. Это свидетельствует только о скудости воображения географов или о бедности словаря собственных имён.

— Значит, эти Австралийские Альпы… — начала Элен.

— Не больше, как игрушечные горы, — ответил Паганель. — Мы переберёмся через них, даже не заметив этого.

— Говорите только о себе, Паганель, — сказал майор. — Надо быть очень рассеянным человеком, чтобы перевалить через горный хребет и даже не заметить его.

— Это я-то рассеянный? — вскричал Паганель. — Ничего подобного, я давно уже перестал быть рассеянным. Наши спутницы могут подтвердить, что с тех пор как я вступил на этот материк, я ни в чём ещё не провинился. Что вы можете поставить мне в вину? Говорите!

— Ничего, господин Паганель, — сказала Мэри Грант. — Вы стали за последнее время совершенством.

— Я нахожу даже, что вы чересчур совершенны, — смеясь, сказала Элен, — рассеянность была очень к лицу вам.

— Не правда ли? — подхватил Паганель. — Если у меня не будет никаких пороков, я стану банальным[69] человеком. Надеюсь, что в ближайшее время я совершу какой-нибудь промах, над которым вы долго будете потешаться. Знаете, когда я ни в чём не ошибаюсь, мне начинает казаться, что я изменяю своему призванию!

Назавтра, 9 января, вопреки утверждениям простодушного географа, маленький отряд испытал немало трудностей, забравшись в горы. Дороги никакой не было, приходилось идти наудачу, углубляясь в узкие ущелья, которые могли завести в тупик.

Айртон, по всей вероятности, был бы весьма затруднён своей ролью проводника, если бы за одним из поворотов дороги перед глазами путешественников не предстала внезапно харчевня, или постоялый двор, необычайно убогого вида.

— Владелец этого предприятия навряд ли когда-нибудь разбогатеет! — воскликнул Паганель. — Кому тут нужна эта харчевня?

— Нам, — ответил Гленарван. — Здесь мы получим указания насчёт дальнейшей дороги.

И он вошёл в дверь харчевни, сопровождаемый Айртоном. Владелец харчевни оказался здоровенным мужчиной с отталкивающей физиономией. Его красный нос свидетельствовал о том, что он сам был главным потребителем джина, брэнда и виски[70], находившихся в его харчевне. Остальными его клиентами являлись путешествующие скваттеры.

Этот человек очень неохотно отвечал на задаваемые ему вопросы. Там не менее Айртон разузнал всё, что было нужно, насчёт дальнейшего пути.

Гленарван отблагодарил хозяина харчевни «за труды» несколькими монетами и собирался уже покинуть неприветливый дом, как вдруг его внимание приковал прибитый к стене плакат.

Это было объявление колониальной полиции. В нём говорилось о бегстве нескольких каторжников из Пертской тюрьмы и предлагалась награда в сто фунтов стерлингов всякому, кто представит в полицию Бена Джойса.

— Очевидно, это закоренелый преступник, — сказал Гленарван Айртону, — его ждёт виселица.

— Для этого нужно сначала поймать его, — ответил Айртон. — Сто фунтов стерлингов! Да ведь это целый капитал! Он не стоит этих денег.

— Сдаётся мне, что хозяин харчевни, хоть он и вывесил полицейский плакат, сам не заслуживает никакого доверия, — оказал Гленарван.

— И я того же мнения, — ответил Айртон.

С этими словами Гленарван и бывший боцман вернулись к фургону. Караван тронулся в путь по направлению к Люкноускому перевалу.

Отряд стал медленно подниматься в гору. Подъём был очень трудным. Путешественникам и путешественницам не раз приходилось слезать с коней и выходить из фургона. То нужно было прийти на помощь быкам, подтолкнуть плечом тяжёлую колымагу, грозящую откатиться назад, то сдерживать её, чтобы она не свалилась в пропасть, то, наконец, приходилось выпрягать быков и впрягаться самим вместо них на крутых поворотах, где длинное дышло не позволяло быкам тянуть фургон. Несколько раз Айртон требовал, чтобы к упряжке быков были припряжены и все лошади, хотя они и без того устали от подъёма.

В этот день пала одна из лошадей. Неизвестно, было ли это следствием усталости или какой-нибудь другой причины. Произошло это совершенно неожиданно. Лошади шли, как, всегда. Вдруг лошадь Мюльреди упала набок; матрос хотела помочь ей встать на ноги, но увидел, что она издохла.

Айртон подошёл к лежащему на земле животному, осмотрел его внимательно, но решительно ничего не мог сказать о причинах его гибели.

— По-видимому, лошадь надорвалась, — сказал Гленарван.

— Наверное, — ответил Айртон.

— Возьмите мою, Мюльреди, — сказал Гленарван. — Я сяду в фургон к жене.

Мюльреди повиновался, и маленький отряд, оставив дохлую лошадь на съедение коршунам, продолжал утомительный, и трудный подъём в гору.

Цепь Австралийских Альп имеет довольно узкое основание: ширина подножья хребта не превышает восьми миль. Следовательно, если выбранный Айртоном путь действительно вёл к восточному склону, можно было рассчитывать, самое большее, в сорок восемь часов достигнуть равнины по ту сторону гор. А там уже до самого берега океана тянулась гладкая дорога.

Днём 11 января путешественники достигли самой высокой точки перевала, находящейся на две тысячи футов выше уровня моря. Это была ровная площадка, с которой открывался широкий горизонт. На севере блестела зеркальная гладь спокойных вод озера Омео, над которым носились тучи водяных птиц. На юге расстилалась зелёная скатерть Джинслендских лугов, золотоносные ручьи, дремучие леса. Это были девственные области, куда почти не ступал человек. Там природа была единственной властительницей лесов, не тронутых ещё рукой человека. Казалось, что цепь гор делила страну на две части, из которых одна сохраняла ещё всю свою первобытную дикость.

Солнце близилось к закату, и косые лучи его бросали красноватые отблески на долину Мёррея. Напротив, Джинсленд, защищённый от солнца экраном гор, уже был объят полумраком.

Привал был устроен тут же, на площадке, а на следующее утро начался спуск с горы. На полдороге путешественники попали под град. Огромной величины градины заставили их искать убежище под скалами. Собственно говоря, это были не градины, а целые куски льда, размером с добрый кулак, падавшие из тёмной тучи. Они били, как из пращи. Несколько основательных шишек внушили Паганелю и Роберту уважение к этому явлению природы и отбили охоту выходить из-под прикрытия скал. Крыша фургона оказалась пробитой во многих местах. В этом не было ничего удивительного. Не всякая городская, даже крытая железом, крыша устояла бы против этих острых льдинок, которые глубоко врезались в стволы деревьев. Волей-неволей путешественникам пришлось дожидаться конца градобития. Это отняло около часа, а затем отряд снова начал ползти вниз по скалам, скользким от растаявших градин.

К вечеру фургон, расшатанный, скрипящий, но всё ещё крепко держащийся на деревянных дисках своих колёс, одолел последний спуск с Альп и очутился в долине Джинсленда среди высоких сосен. Альпы остались позади.

12 января на рассвете путешественники с неугасающим рвением снова тронулись в путь. Всем не терпелось поскорее добраться до цели — до того пункта побережья, где «Британия» разбилась о скалы. Только там можно было надеяться напасть на след капитана Гранта.

Айртон уговаривал Гленарвана немедля отправить «Дункану» приказ прибыть к месту крушения. Он говорил, что для посылки гонца в Мельбурн нужно использовать близость Люкноуской дороги и что чем дальше они продвинутся к побережью, тем труднее будет добраться до Мельбурна.

Советы бывшего боцмана были разумными, и Паганель считал, что нужно принять предложение Айртона. Учёный сказал Гленарвану, что яхта значительно облегчит поиски — и, кроме того, послать гонца в Мельбурн можно только по Люкноуской дороге.

Гленарван колебался и, вероятно, всё-таки отправил бы с Айртоном в Мельбурн приказ, на котором так настаивал Паганель, если бы майор не воспротивился этому с неожиданной горячностью. Он доказывал, что Айртон должен остаться в отряде, что он хорошо знает побережье, что если случай натолкнёт экспедицию на следы Гарри Гранта, Айртон лучше всякого другого сможет повести их по этим следам и, наконец, что только один он может указать место крушения «Британии».

Исходя из этих соображений, Мак-Набс настаивал на том, чтобы отряд продолжал путь, ничего не меняя в первоначальном плане. Джон Мангльс разделял мнение майора. Молодой капитан считал также, что значительно проще послать приказ Тому Аустину из Туфольдской бухты, чем отсюда, где гонцу пришлось бы пройти свыше двухсот миль по совершенно пустынной и дикой местности.

Майор и капитан одержали верх: решено было ничего не предпринимать до прихода в бухту Туфольда. Майор наблюдал за Айртоном во время этой дискуссии, и тот показался ему чем-то разочарованным. Но, по своему обыкновению, Мак-Набс никому об этом не сказал, сохранив про себя свои наблюдения.

Равнина, лежавшая у подножья Австралийских Альп, имела лёгкий наклон на восток. Монотонность её пейзажа нарушалась рощами камедных деревьев и эвкалиптов; мимозы gastrolobium grandiflorum образовали местами целые заросли, усеянные ярко-красными цветами. Несколько раз дорогу преграждали небольшие ручейки, берега которых густо поросли кустарником. Путешественники переходили эти потоки вброд. Их приближение вспугивало целые стаи эму и кустовых кур. Вдали можно было рассмотреть стада кенгуру, вприпрыжку перебегавших по степи и похожих на пружинных паяцев.

Стояла удушающая жара; атмосфера была насыщена электричеством. Люди и животные ощущали это в одинаковой мере. Отряд молча продвигался вперёд, и царящее на равнине молчание нарушалось только скрипом колёс да возгласами Айртона, подгонявшего усталых быков.

Около двух часов пополудни путешественники въехали в заросль огромных папоротников, вид которых восхитил бы их, если бы они не чувствовали себя такими утомлёнными. Эти древовидные растения достигали тридцати и более футов высоты. Всадники свободно проезжали, не склоняя головы, под их мощными побегами. В тени папоротников царила приятная прохлада, и все облегчённо вздохнули.

Экспансивный Жак Паганель так бурно проявлял свою радость, что вспугнул целую стаю попугаев, поднявших оглушительную трескотню.

Географ продолжал восторженно кричать, как вдруг его спутники увидели, что он пошатнулся и, как мешок, шлёпнулся на землю вместе с лошадью. Неужели он упал в обморок от жары, или, того хуже, не случился ли с ним солнечный удар? Все устремились к нему.

— Паганель, что с вами? — вскричал Гленарван.

— Подо мной упала лошадь, — ответил учёный, высвобождая ноги из стремян.

— Как, и ваша лошадь?

— Выбыла из строя, как и лошадь Мюльреди.

Гленарван, Джон Мангльс и Вильсон подбежали к неподвижному животному.

— Как это странно! — сказал Джон Мангльс.

— Да, очень странно, — прошептал майор.

Гленарван был чрезвычайно озабочен этим непонятным происшествием. В этой пустыне негде было пополнить убыль в конском составе экспедиции, и, если все лошади падут от неизвестной эпидемии, продолжать путь будет очень трудно.

Между тем ещё до вечера предположению об эпидемии суждено было превратиться в уверенность. Третья лошадь — лошадь Вильсона — пала так же внезапно, и, что ещё хуже, пал один из быков. Таким образом, к вечеру этого дня средства передвижения экспедиции свелись к пяти быкам и четырём лошадям.

Положение становилось угрожающим. Правда, всадники, лишившиеся лошадей, с успехом могли продолжать путь пешком. Немало скваттеров только таким образом и путешествует по равнинам. Но что будет с путешественницами, если все быки падут и придётся бросить фургон? В силах ли они будут пройти пешком сто двадцать миль, отделяющих экспедицию от бухты Туфольда?

Обеспокоенные Джон Мангльс и Гленарван осмотрели уцелевших лошадей. Но тщательнейшее исследование не обнаружило в них никаких признаков болезни. Лошади были совершенно здоровы и отлично переносили тяготы путешествия.

Гленарван высказал надежду, что странная эпидемия пощадила этих животных.

Таково же было мнение Айртона, который никак не мог понять причины внезапной гибели животных.

Отряд снова тронулся в путь. Пешеходы поочерёдно отдыхали в фургоне. Пройдя за день всего десять миль, отряд остановился на ночлег под сенью высоких папоротников. Ночь прошла без происшествий, и тишину её нарушал только полёт огромных летучих мышей, называемых летающими лисицами, хотя они питаются исключительно растительной пищей, преимущественно плодами.

Следующий день, 13 января, обещал быть погожим. «Салон» Элан и Мэри всё время был переполнен гостями. Мистер Ольбинет беспрерывно был занят приготовлением освежающих напитков, так как тридцатиградусная жара сильно повысила на них спрос. Полбочки эля было уже выпито, та же участь, грозила и второй половине. Путешественники единогласно признали, что пивовары Барклей и К° — величайшие из английских граждан и что Веллингтон[71], никогда не готовивший такого вкусного пива, должен уступить им место на пьедестале своего памятника. Жак Паганель пил много, но говорил ещё больше.

Удачно начавшийся день обещал так же удачно кончиться. Отряд прошёл пятнадцать миль по пересечённой местности, имевшей красноватый оттенок, и были все основания надеяться ещё до наступления темноты добраться до берегов Сноуи, полноводной реки, впадающей в Тихий океан на юге провинции Виктория. Вскоре колёса фургона покатились по черноватой наносной почве, покрытой густой травой и зарослями gastrolobium. Перед заходом солнца полоса тумана на горизонте явственно обозначила местонахождение реки. Путешественники напрягали все силы и проехали ещё несколько миль. Высокие деревья неожиданно возникли за поворотом дороги, когда караван обогнул невысокий холм. Айртон ловко маневрировал среди стволов и уже благополучно достиг опушки леса в полумиле от реки, как вдруг фургон завяз в почве до самых осей.

— Берегитесь! — крикнул Айртон следовавшим сзади.

— Что случилось? — спросил Гленарван.

— Мы завязли, — ответил Айртон.

Он криками и уколами жезла пытался заставить быков тронуться с места, но бедные животные, погрузившиеся по колена в топкую почву, не могли сделать ни шага.

— Придётся, видно, здесь переночевать, — сказал Джон Мангльс.

— Ничего другого не остаётся, — ответил Айртон. — Ночью из этой трясины нам не выбраться. Подождём до утра.

— Стоп! — скомандовал Гленарван.

Ночь наступила внезапно, почти без сумерек. Но жара не спала с наступлением темноты. Воздух был насыщен удушливыми испарениями. Зарницы — сверкающие отблески далёкой грозы — полосовали небо. Путешественники разбили лагерь возле увязшего фургона. Палатку они поставили под сводом огромного дерева. Ночь обещала быть спокойной, если только не пойдёт дождь.

Айртон не без труда высвободил быков из трясины, куда они погрузились уже по брюхо. Бывший боцман отвёл их и лошадей на пастбище, которое сам тщательно выбрал. Поиски корма для животных лежали на его обязанности, но в этот вечер он выбирал пастбище с такой заботливостью, что Гленарван тепло поблагодарил его. Действительно, ведь благополучие всей экспедиции зависело теперь от выносливости животных.

Тем временем путешественники скромно поужинали. Усталость и нестерпимая духота убивали аппетит, и все нуждались не столько в пище, сколько в отдыхе.

Элен и Мэри, пожелав всем спокойной ночи, удалились в своё отделение в фургоне. Мужчины же улеглись кто в палатке, кто прямо на густой траве под сенью деревьев. В сухом климате Австралии это не представляло никакой опасности для здоровья.

Мало-помалу все уснули тяжёлым сном. Безлунная ночь была беспросветно тёмной; чёрные тучи густо обложили небо. Воздух был совершенно неподвижен — ни дыхания ветерка. Тишину нарушало только улюлюканье морпука, заменяющее здесь кукование европейской кукушки.

Около одиннадцати часов вечера майор очнулся от тяжёлого сна. Его разбудил какой-то неопределённый свет, мерцавший среди деревьев, нечто вроде зарева. Мак-Набс сперва подумал, что где-то поблизости горит лес.

Он поспешно поднялся на ноги и отошёл от лагеря. К своему глубокому удивлению, он увидел, что источником зарева был не пожар, а фосфоресценция огромного поля грибов. Светящиеся споры этих тайнобрачных растений излучали довольно яркий свет.

Майор, не будучи эгоистом, хотел было пойти за Паганелем, чтобы и учёный мог полюбоваться этим редким явлением, но вдруг остановился как вкопанный.

Фосфоресцирующие грибы освещали лес примерно на полмили, и при этом блёклом свете Мак-Набс различил какие-то тени, быстро перебегавшие по опушке. Неужели он ошибся? Может быть, у него была галлюцинация?

Мак-Набс лёг на землю и стал пристально всматриваться, вскоре он ясно различил нескольких человек, которые, то нагибаясь, то снова выпрямляясь, как будто разыскивали на земле какие-то следы.

Майор решил узнать, чего добивались эти люди.

Не раздумывая долго и не будя своих спутников, он пополз по земле, как дикарь, и скоро скрылся в густой траве.

Ночь была поистине ужасной. В два часа пополуночи пошёл ливень, не утихавший до самого утра. Палатка оказалась недостаточным прикрытием. Гленарвани его спутники перебрались в фургон.

Никто не мог уснуть. Разговор переходил с предмета на предмет. Только один майор, короткой отлучки которого никто не заметил, молчал и слушал. Ливень не прекращался, и путешественники боялись, как бы река Сноуи не вышла из берегов. В этом случае положение фургона, завязшего в липкой грязи, стало бы критическим. Поэтому Джон Мангльс, Мюльреди и Айртон поминутно выбегали к реке, чтобы проверить её уровень. Они возвращались в фургон промокшими с головы до ног. Наконец настал день. Дождь утих, но лучи солнца не могли пробить густой завесы облаков. Земля была покрыта большими лужами грязной воды. Тёплые испарения этих луж насыщали атмосферу нездоровой сыростью.

Гленарван прежде всего занялся фургоном, — это было самое главное. Тяжёлая телега глубоко увязла в болоте из жёлтой вязкой глины. Передок почти целиком ушёл в землю, до самого облучка. Было ясно, что вытащить эту махину удастся разве только соединёнными усилиями всех животных и людей.

— Надо торопиться, — заметил Джон Мангльс. — Когда глина высохнет, будет ещё трудней вытащить фургон.

— Вы правы, — сказал Айртон, — это надо сделать не откладывая.

Гленарван, оба матроса, Джон Мангльс и Айртон пошли на лесное пастбище, где животные провели ночь. Лес состоял из камедных деревьев мрачного вида. Здесь были только мёртвые деревья с ободранной корой. В двухстах футах над землёй торчали их чахлые, обнажённые ветви. Ни одна птица не гнездилась на этих деревянных скелетах; ни один лист не колыхался на сухих ветвях, стучавших, как кости, при малейшем дыхании ветерка. Чем вызывается этот довольно частый в Австралии феномен: гибель целых лесов? Какая эпидемия губит деревья? Это неизвестно. Ни старики туземцы, ни их предки никогда не видели этих листьев зелёными. Спокон веку стоят эти древесные кладбища.

Гленарван, идя лесом, часто поднимал глаза к обложенному тучами небу, на фоне которого резко вырисовывались сухие ветви. Айртон удивился, не найдя лошадей и быков на том месте, где он накануне их оставил. Но стреноженные животные не могли забрести далеко, и путешественники стали искать их поблизости.

Айртон время от времени оглашал воздух хорошо известным быкам криком. Но никто не отвечал на этот крик. Бывший боцман казался очень обеспокоенным. Его спутники тревожно переглядывались. Напрасные поиски продолжались уже около часа, и Гленарван собирался вернуться к фургону, как вдруг откуда-то издалека донеслось лошадиное ржанье. Почти немедленно вслед за ним послышалось мычание.

— Они там! — воскликнул Джон Мангльс и кинулся в чащу gastrolobium, за высокой стеной которых могло укрыться от глаз целое стадо.

Гленарван, Мюльреди и Айртон побежали вслед за ним. Что же они увидали?

Четыре быка и три лошади лежали на земле, сражённые неизвестной болезнью. Их трупы уже похолодели, и коршуны выклевали им глаза.

Гленарван и его спутники переглянулись. Мюльреди не мог сдержать крепкого матросского проклятия.

— Это не поможет нам, Мюльреди! — сказал Гленарван, с трудом сохраняя спокойствие. — Айртон, — добавил он, — ведите к лагерю уцелевшего быка и лошадь. Придётся им потрудиться за остальных!

— Если бы фургон не увяз, — сказал Джон Мангльс, — эта пара смогла бы потихоньку, делая короткие переходы, дотянуть его до побережья. Надо во что бы то ни стало вытащить эту чёртову телегу!

— Попытаемся это сделать, Джон, — ответил Гленарван. — Идём скорее в лагерь. Там, верно, уже встревожены нашим долгим отсутствием.

Айртон снял путы с быка, Мюльреди — с лошади, и все пошли к лагерю вдоль берега реки.

Через полчаса Паганель, Мак-Набс и обе путешественницы уже были в курсе дела.

— Очень досадно, — заметил майор, — что вы, Айртон, не приказали перековать всех быков и лошадей этому блэк-пойнтскому кузнецу.

— Почему, господин майор? — спросил Айртон.

— Потому, что из всех наших лошадей уцелела только та, которую перековал этот кузнец.

— Правда, — сказал Джон Мангльс. — Как странно!

— Это простая случайность, — ответил бывший боцман, — пристально глядя на майора.

Мак-Набс поджал губы, как бы удерживая слова, уже готовые сорваться с языка. Гленарван, Джон Мангльс, Элен ждали, что он пояснит свою мысль, но майор, ничего не говоря, пошёл к фургону вслед за Айртоном.

— Что он хотел сказать? — спросил Гленарван у молодого капитана.

— Не знаю, — ответил тот. — Только майор не стал бы говорить так, не имея серьёзных оснований.

— Вы правы, Джон, — оказала Элен. — Очевидно, Мак Набс в чём-то подозревает Айртона.

— В чём? — сказал Паганель, пожимая плечами.

— В чём? — повторил Гленарван. — Неужели он считает Айртона виновником гибели быков и лошадей? Но зачем бы ему это делать?

— Я с вами согласна, дорогой Эдуард, — сказала Элен. И добавлю, что с самого начала путешествия Айртон неоднократно доказывал нам свою преданность.

— Верно, — ответил Джон Мангльс, — но что же, в таком случае, хотел оказать майор? Я не успокоюсь, пока не выясню этого.

— Неужели он считает Айртона сообщником каторжников? — неосторожно выпалил Паганель.

— Каких каторжников? — спросила Мэри Грант.

— Паганель обмолвился, — живо оказал Джон Мангльс. — Он отлично знает, что никаких каторжников нет в провинции Виктория.

— Правда, правда! — сказал Паганель, стараясь загладить свою ошибку. — Где была моя голова? Каторжники! Ха-ха! Да ведь о них никто и не слыхал в Австралии. Кроме того, едва высадившись на берег, они уже становятся порядочными людьми — такой здесь климат! Помните, мисс Мэри, я вам говорил об этом?

Бедный учёный, пытаясь исправить свой промах, поступал как фургон, — он всё глубже увязал! Элен не спускала с не глаз, и это окончательно лишило его хладнокровия. Не желая насильно выпытывать признание, Элен взяла Мэри под руку и отвела её к палатке, где мистер Ольбинет накрывал стол к завтраку по всем правилам искусства.

— Чёрт меня побери! Я, кажется, сам заслужил ссылку и каторгу! — огорчённо пробормотал Паганель.

— Не спорю, — ответил сухо Гленарван.

И, окинув уничтожающим взором незадачливого учёного, он пошёл к фургону вместе с Джоном Мангльсом.

Айртон и оба матроса тем временем пытались вытащить тяжёлую колымагу из трясины. Лошадь и бык, впряжённые бок о бок, напрягая все силы, тянули её из ямы. Их мускулы вздулись так, что казалось, вот-вот лопнут. Вильсон и Мюльреди подталкивали колёса, тогда как Айртон голосом и жезлом подстёгивал животных. Но тяжёлый фургон не трогался с места. Подсохшая уже глина замуровала его крепче, чем цемент.

Джон Мангльс велел полить глину водой, чтобы она размякла. Но это не привело ни к чему. Фургон по-прежнему не трогался с места. После долгих усилий люди и животные прекратили напрасный труд. Нужно было либо разобрать фургон на части, либо отказаться от мысли вытащить его. Но разобрать его можно было только с помощью инструментов, а их не было.

Между тем Айртон, желая во что бы то ни стало добиться успеха, хотел предпринять новую попытку, но Гленарван удержал его:

— Довольно, Айртон. Надо поберечь животных. Они нам ещё пригодятся, когда мы пустимся в путь: бык понесёт багаж, а лошадь повезёт женщин.

— Слушаюсь, сэр, — ответил бывший боцман и стал отпрягать изнемогающих животных.

— А теперь, друзья, — сказал Гленарван, — вернёмся в лагерь, обсудим наше положение и установим план действий на будущее.

Подкрепив силы плотным завтраком, путешественники стали совещаться.

Гленарван предложил всем высказаться.

Прежде всего следовало совершенно точно определить местонахождение лагеря. Это было поручено Паганелю, который вскоре доложил совещанию результаты своих наблюдений. Экспедиция, по его словам, находилась на 37° широты и 147°53′ долготы, у берега Сноуи-Ривер.

— Под каким градусом долготы находится бухта Туфольда? — спросил Гленарван.

— Под сто пятидесятым, — ответил Паганель.

— Значит, в двух градусах семи минутах, или в…

— Или в семидесяти пяти милях отсюда.

— А Мельбурн?

— По меньшей мере в двухстах милях.

— Хорошо. Мы знаем, где мы находимся, — оказал Гленарван, — теперь остаётся решить, куда мы направимся.

Ответ был единодушный: не откладывая, идти к побережью океана. Элен и Мэри заявили, что они без труда могут делать по пяти миль в сутки. Смелых женщин не пугала перспектива пройти пешком всё расстояние, отделяющее Сноуи-Ривер от бухты Туфольда.

— Но найдём ли мы на побережье всё то, в чём нуждаемся? — спросил Гленарван.

— Несомненно, — ответил Паганель. — Эдем — городок, насчитывающий уже много лет существования. Его порт должен быть связан регулярными рейсами с Мельбурном. Я даже думаю, что в тридцати пяти милях отсюда, в городке Делегейте, на границе Нового Южного Уэллса, мы сможем приобрести лошадей.

— А как с «Дунканом», сэр? — спросил Айртон. — Не считаете ли вы, что пришла пора вызвать его в бухту Туфольда?

— Что скажете об этом, Джон? — спросил Гленарван.

— Я думаю, что с этим нечего спешить, — ответил молодой капитан после недолгого размышления. — Никогда не поздно будет послать Тому Аустину приказ выйти в бухту Туфольда.

— Ясно, — подтвердил Паганель.

— Заметьте, — добавил Джон Мангльс, — что через четыре-пять дней мы уже будем в Эдеме.

— Через четыре-пять дней, капитан? — сказал Айртон, покачав головой. — Скажите лучше, через пятнадцать-двадцать, если вы не хотите впоследствии раскаиваться в просчёте.

— Двадцать дней на семьдесят пять миль! — воскликнул Гленарван.

— Не меньше, сэр. Нам придётся сейчас идти, прокладывая себе дорогу в густых зарослях, по самой дикой части провинции Виктория, где не могли обосноваться даже неприхотливые скваттеры. Каждый шаг придётся отвоёвывать у кустам ников с топором в руках. Поверьте мне, в этих условиях и трёхмильный переход потребует огромного труда.

Айртон говорил уверенным голосом. Паганель, к которому естественно, обернулись все взоры, кивнул головой, подтверждая его слова.

— Допускаю, что он прав, — сказал Джон Мангльс. — Ну что ж, в таком случае, сэр, вы пошлёте приказ моему помощнику не через пять, а через пятнадцать дней.

— Я хочу ещё сказать, — добавил Айртон, — что главная задержка не в том, что впереди плохая дорога, а в том, что перед нами река. Нам придётся ждать здесь, покамест вода в Сноуи-Ривер не спадёт, чтобы переправиться на тот берег.

— Ждать, пока спадёт вода? — воскликнул капитан Мангльс. — А почему не переправиться вброд?

— Потому, что нет брода. Утром я уже искал его, но безуспешно. Редко можно встретить здесь в эту пору года такую полноводную реку, но раз уж встретили — тут ничего не поделаешь.

— А разве река такая широкая? — спросила Элен.

— И широкая и глубокая, — ответил бывший боцман. Около мили в ширину и к тому же ещё с сильным течением. Даже хороший пловец с трудом мог бы через неё переплыть.

— Что ж, — воскликнул Роберт, — мы построим пирогу! Срубим дерево, выдолбим его — и пирога готова! Вот и всё.

— Вот это настоящий сын моряка! — сказал Паганель.

— Мальчик прав, — ответил Джон Мангльс. — Нам так и придётся поступить. Предлагаю не тратить времени на пустые споры и приняться за постройку пироги.

— Ваше мнение, Айртон? — спросил Гленарван.

— Я думаю, сэр, что если не придёт откуда-нибудь помощь, — ответил Айртон, — то мы и через месяц всё ещё будем по сю сторону Сноуи.

Джон Мангльс потерял терпение.

— У вас имеется более удачный план? — вскричал он. — Если есть, говорите!

— Есть. Надо привести «Дункан» в бухту Туфольда!

— Опять «Дункан»! А чем нам поможет его присутствие в бухте?

Айртон подумал несколько мгновений, прежде чем ответить, и, наконец, уклончиво произнёс:

— Я не настаиваю на своём мнении. Я готов пуститься в путь, как только вы прикажете, сэр.

И он спокойно скрестил руки на груди.

— Это не ответ, Айртон, — сказал Гленарван. — Посвятите нас в ваши планы, и мы обсудим их. Что же вы предлагаете?

И Айртон уверенным голосом пояснил свою мысль:

— Я предлагаю не предпринимать трудной и опасной переправы через Сноуи в том беспомощном положении, в каком мы находимся сейчас. Именно здесь, на этом берегу, мы должны дождаться помощи, а эта помощь может прийти только с «Дункана». Разобьём лагерь здесь, где есть всё необходимое для жизни, и один из нас пусть передаст Тому Аустину приказание бросить якорь в бухте Туфольда.

Все были чрезвычайно удивлены этим неожиданным предложением, а Джон Мангльс не мог скрыть своего неудовольствия.

— За это время, — продолжал Айртон, — воды Сноуи спадут, мы легко найдём удобный брод или переправимся через реку в лодке. У нас будет достаточно времени, чтобы построить её. Вот мой план, сэр.

— Отлично, Айртон, — сказал Гленарван, — ваше предложение заслуживает того, чтобы к нему отнеслись серьёзно, но его надо тщательно обсудить. Главный недостаток его заключается в промедлении, но зато мы избежим напрасного утомления и многих опасностей. Что вы думаете об этом, друзья мои?

— Говорите вы, милый Мак-Набс, — сказала Элен. — Вы не произнесли ещё ни одного слова. Не будьте так скупы на слова.

— Вы спрашиваете моё мнение? — ответил майор. — Я охотно выскажу его. По-моему, Айртон рассуждает очень разумно. Я присоединяюсь к его предложению.

Никто не ожидал подобного ответа, так как обычно майор оспаривал все предложения Айртона. Сам Айртон был, видимо, удивлён; он украдкой бросил быстрый взгляд на майора. Паганель, Элен и матросы были и без того склонны принять предложение бывшего боцмана. Последние колебания исчезли, когда выяснилось, что и Мак-Набс согласен с Айртоном.

Гленарван объявил, что принимает план Айртона.

— Вы должны согласиться, Джон, — добавил он, обращаясь к капитану, — что осторожность диктует нам этот способ действия и что самым благоразумным будет расположиться лагерем на берегу реки в ожидании, пока не спадёт разлив.

— Да, — ответил Джон Мангльс, — если только наш гонец сделает то, чего не можем сделать мы сами, — переправится через Сноуи.

И он посмотрел на бывшего боцмана, который не смог сдержать торжествующей улыбки.

— Нашему гонцу незачем переправляться через реку, — сказал Айртон.

Джон Мангльс удивлённо поднял брови.

— Он пойдёт по дороге на Люкноу, которая прямиком ведёт в Мельбурн.

— Двести пятьдесят миль пешком! — вскричал молодой капитан.

— Нет, верхом, — ответил Айртон. — Гонец поедет на лошади, и весь путь отнимет у него не больше четырёх дней. Прибавьте к этому два дня для того, чтобы привести «Дункан» к бухте Туфольда, и двадцать четыре часа, чтобы достигнуть лагеря. Одним словом, нужна всего только одна неделя, чтобы посланный вернулся сюда с подмогой.

Майор кивал головой, как бы одобряя каждое слово говорившего.

Это чрезвычайно удивляло Джона Мангльса. Но предложение Айртона встречено было общим одобрением. Ничего иного не оставалось, как согласиться с этим действительно отлично придуманным планом.

— Теперь, друзья мои, — продолжал Гленарван, — остаётся выбрать нашего вестника. Ему предстоит тяжёлое и опасное путешествие, я не собираюсь скрывать этого. Кто готов подвергнуться риску, чтобы передать наши инструкции в Мельбурн?

Вильсон, Мюльреди, Джон Мангльс, Паганель, Роберт в один голос предложили свои услуги. Джон Мангльс особенно настаивал, чтобы это поручение было возложено на него. Но тут Айртон, до этой минуты хранивший молчание, заговорил.

— Если вам угодно, сэр, — обратился он к Гленарвану, — то я возьму это на себя. Много раз я совершал более трудные переходы. Я выберусь из такого места, где другой застрянет наверняка. Я предлагаю отправить в Мельбурн меня. Поверьте, сэр, я предлагаю это в ваших же интересах! Уполномочьте меня передать то, что вы считаете нужным, вашему помощнику, и через шесть дней «Дункан» бросит якорь в бухте Туфольда.

— Отлично сказано, — одобрил его слова Гленарван. — Вы находчивый и смелый человек, Айртон. Я уверен, что вы благополучно доберётесь до Мельбурна.

Было совершенно очевидно, что бывший боцман лучше, чем кто-либо другой, способен выполнить эту трудную миссию.

Каждый понимал это и не настаивал на своей кандидатуре. Джон Мангльс сделал последнее возражение, указав, что присутствие Айртона необходимо, чтобы разыскать следы «Британии» и капитана Гранта. Но майор ответил, что участники экспедиции останутся на берегу Сноуи до возвращения Айртона и что не может быть и речи о том, чтобы начать без него такие ответственные поиски. Таким образом, временная отлучка Айртона не нанесёт ни малейшего ущерба интересам капитана Гранта.

— В таком случае в путь, Айртон! Не мешкайте и поскорее возвращайтесь к нам, — заключил Гленарван.

В глазах бывшего боцмана блеснул какой-то странный огонёк. Он сейчас же опустил их, но, как ни мимолётен был этот торжествующий блеск глаз, всё же он не ускользнул от взора Джона Мангльса. Недоверие, которое Джон инстинктивно питал к бывшему боцману «Британии», получило новую пищу.

Айртон стал спешно готовиться к отъезду. Один из матросов занялся снаряжением лошади, другой наполнил съестными припасами чересседельную сумку.

В это время Гленарван заканчивал письмо к Тому Аустину. Он приказывал в нём помощнику капитана немедленно отправиться в бухту Туфольда. Он рекомендовал ему Айртона как человека, которому можно вполне довериться. Том Аустин должен был по прибытии «Дункана» на место предоставить отряд матросов в полное распоряжение Айртона.

Гленарван дошёл до этого места в письме, как вдруг майор, не спускавший глаз с руки Гленарвана, выводившей строчку за строчкой, спросил, как он пишет имя «Айртон».

— Так, как оно произносится, — ответил удивлённо Гленарван.

— Это ошибка, — спокойно возразил ему майор. — Оно произносится «Айртон», но пишется «Бен Джойс»!

Эти слова подействовали на Айртона, как ружейный выстрел. Он стремительно вскочил, рука его потянулась к револьверу. Раздался выстрел. Гленарван упал. В лесу также послышались выстрелы.

Джон Мангльс и матросы, растерявшиеся в первое мгновение от неожиданности, бросились на Бена Джойса. Но ловкий преступник вырвался из их рук и убежал к своей шайке, поджидавшей его на опушке камедного леса.

Палатка не представляла собой достаточной защиты от пуль. Пришлось отступить. Гленарван, легко раненный, поднялся с земли.

— К фургону, к фургону! — кричал Джон Мангльс, увлекая за собой Элен и Мэри, и через несколько секунд обе они уже находились в безопасности под прикрытием плотных ставен.

Джон, майор, Паганель и матросы схватили свои карабины и приготовились отбить нападение бандитов. Гленарван, Роберт и Ольбинет, вооружившись, также стали в ряды защитников.

Всё это произошло в продолжение нескольких секунд. Джон Мангльс тщательно обследовал лесную опушку. Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась. Полная тишина сменила трескотню ружейных выстрелов. Лёгким дымок ещё вился в воздухе, подымаясь к верхушкам камедным деревьев. Заросли gastrolobium снова стали неподвижны. Нападающие бесследно скрылись. Майор и Джон Мангльс предприняли разведку в чащу леса, но не нашли там ни малейших признаков чьего-либо присутствия. На земле видны были следы ног, да кое-где валялись ещё дымящиеся пыжи. Осторожный майор затоптал их: он понимал, что одной искры достаточно, чтобы зажечь страшный пожар в этом лесу из сухих деревьев.

— Каторжники исчезли, — сказал Джон Мангльс.

— Да, — ответил майор, — но это исчезновение меня беспокоит. Я предпочёл бы встретиться с ними лицом к лицу. Тигр в пустыне менее опасен, чем змея в траве. Придётся вырубить кустарник вокруг фургона.

Майор и Джон обыскали все окрестности, но от опушки леса до берегов Сноуи они не встретили ни одного каторжника. Банда, казалось, улетучилась, как стая хищных птиц.

Это исчезновение было слишком странным, чтобы можно было чувствовать себя в безопасности. Поэтому путешественники решили держаться настороже. Фургон был превращён в настоящую маленькую крепость. Вокруг него разбили лагерь, и два человека стали на страже.

Первой заботой Элен и Мэри было перевязать рану Гленарвана. Пуля, попав в плечо, разорвала кожу, не нанеся, однако, серьёзных повреждений. Рана сильно кровоточила, но Гленарван свободно шевелил суставами и уверял своих друзей, что выстрел не причинил ему ни малейшего вреда. Ему сделали перевязку, и он просил больше о нём не беспокоиться.

Путешественники, за исключением Мюльреди и Вильсона, стоявших на страже, расположились в фургоне. Майора попросили рассказать всё, что он знает об Айртоне. Но, прежде чем перейти к объяснению событии, случившихся в этот день, майор рассказал Элен всё то, чего она не знала: о побеге кучки каторжников из Пертской тюрьмы, об их появлении в провинции Виктория и о вызванной ими железнодорожной катастрофе. Он показал ей номер «Австралийской новозеландском газеты», купленный в Сеймуре, и прибавил, что полиция назначила премию за голову Бена Джойса, атамана шайки, успевшего стяжать себе мрачную славу.

Но каким образом Мак-Набс узнал Бена Джойса в боцмане Айртоне? Это была загадка, занимавшая всех, и майор объяснил, на чём основывались его подозрения.

С первого дня знакомства Мак-Набс инстинктивно не доверял Айртону. Два-три беглых взгляда, которыми обменялись Айртон и кузнец на берегу Вимерры, постоянное стремление, Айртона миновать города и сёла, его настойчивое желание вызвать «Дункан» из Мельбурна, загадочная смерть порученных его заботам животных, наконец какая-то фальшь во всех его словах и поступках — всё это вместе взятое возбуждало недоверие майора. И, однако, он не мог предъявить бывшему боцману никакого определённого обвинения.

Но прошлой ночью произошли неожиданные события. Мак-Набс заметил в полумиле от лагеря какие-то странные тени, сразу возбудившие его подозрение. Фосфоресцирующие грибы чуть светились в темноте. Три человека рассматривали следы на земле. Среди них Мак-Набс узнал кузнеца из Блэк-Пойнта. «Это они», — сказал один. «Да, след идёт от самой Вимерры», — ответил второй. «Все лошади околели, за ядом недалеко ходить. Яду тут хватит, чтобы отравить целый кавалерийский отряд, — заметил третий. — Что за полезное растение gastrolobium!»

Голоса смолкли, и шаги стали удаляться. Мак-Набс, ещё ничего не понимая, пошёл вслед за ними. Вскоре разговор возобновился. «Ловкий человек Бен Джойс, — сказал кузнец. Знатный из него вышел боцман Айртон. А его выдумка насчёт кораблекрушения! Если его план удастся, вот будет нам лафа!»

— Это были последние услышанные мною слова, — закончил майор. — Каторжники выбрались из леса и скрылись. Таким образом я узнал всё, что хотел узнать, и вернулся в лагерь, твёрдо убеждённый в том, что каторжники в Австралии не так уж легко вступают на путь истинный, как это кажется Паганель.

Майор умолк. Его товарищи, тоже молча, размышляли.

— Итак, — произнёс, наконец, Гленарван, и его лицо побледнело от гнева, — Айртон затащил нас сюда, чтобы ограбить и убить?

— Да, — ответил майор.

— И, начиная с Вимерры, вся его банда следует по нашим стопам выжидая удобного момента для нападения?

— Да.

— Но, значит, негодяй никогда не был матросом на «Британии»? Значит, он присвоил себе имя Айртона, украв матросскую книжку?

Все взгляды обратились к Мак-Набсу.

— По-моему, достоверно во всей этой тёмной истории следующее, — сказал он своим обычным, спокойным голосом. — Человека этого действительно зовут Айртон. Бен Джойс — его разбойничья кличка. Не подлежит никакому сомнению, что он знал Гарри Гранта и что он был боцманом на борту «Британии». Эти факты доказаны теми подробностями, которые Айртон рассказал нам о своём знакомстве с Гарри Грантом. Не стоит увлекаться сомнительными гипотезами. Нам достаточно знать, что Айртон и Бен Джойс — одно и то же лицо и что бывший боцман «Британии» стал главарём банды каторжников.

Эти объяснения были приняты без возражений.

— Теперь, — сказал Гленарван, — объясните мне, каким образом бывший боцман Гарри Гранта очутился в Австралии?

— Этого я не знаю, — ответил Мак-Набс. — Да и полиция осведомлена не больше моего. Это загадка, которую только будущее может разъяснить.

— Полиция даже не подозревает, что Бен Джойс и Айртон — одно и то же лицо, — сказал Джон Мангльс.

— Вы правы, Джон, — ответил майор, — а между тем это значительно облегчило бы ей поиски.

— Значит, — сказала Элен, — Айртон поступил на ферму О’Мура с каким-нибудь преступным намерением?

— Это не подлежит сомнению, — ответил Мак-Набс. — Он готовил какое-то покушение на ирландца. Но тут ему подвернулось более выгодное дело. Случай столкнул его с нами. Он услышал рассказ Гленарвана, историю кораблекрушения и, будучи смелым и находчивым человеком, тут же решил воспользоваться представляющимся случаем. Мы попались на удочку — экспедиция вглубь Австралии была решена. У Вимерры Айртон вступил в контакт со своей шайкой, он привёл своего сообщника под видом блэк-пойнтского кузнеца. Тот подковал лошадь Гленарвана подковой с трилистником, так что шайке очень легко было идти по нашим следам. Он отравил одного за другим ядовитым растением gastrolobium наших быков и коней. Затем, когда настала подходящая минута, он завёл нас в болото Сноуи и там выдал своей шайке.

Майор восстановил по догадкам всю историю Бена Джойса. Под личиной скромного и преданного кучера экспедиции все увидали закоренелого, изобретательного и смелого преступника. Разоблачение его замыслов обязывало экспедицию Гленарвана к большой бдительности. К счастью, разоблачённый разбойник был менее опасен, чем тайный предатель.

Однако из сообщения майора вытекал ещё один важный вывод, о котором до сих пор никто не подумал. Только Мэри Грант, не вмешиваясь в спор о прошлом, думала о будущем. Джон Мангльс вдруг заметил, как побледнело её личико и глаза наполнились слезами. Только тогда он понял, что происходит в её душе.

— Не плачьте, мисс Мэри! — воскликнул он. — Не плачьте!

— Вы плачете, милая девочка! Отчего? — спросила Элен.

— Мой отец! Мой отец! — прошептала молодая девушка, подавляя рыдание.

Она не могла больше произнести ни слова. Но и сказанного было достаточно, чтобы одна и та же мысль молнией мелькнула в сознании присутствующих. Всем стали понятны и слёзы Мэри и причина, вызвавшая их.

Разоблачение предательства Айртона убивало всякую надежду найти капитана Гранта. Каторжник выдумал крушение, чтобы заманить Гленарвана, — об этом совершенно ясно говорили члены его шайки, разговор которых подслушал Мак-Набс. «Британия» никогда не терпела крушения на рифах бухты Туфольда! Гарри Грант не ступал ногой на австралийский материк!

Второй раз произвольное толкование документа толкнули экспедицию на ложный путь. Отдав себе отчёт в создавшемся положении и видя горе детей капитана Гранта, все умолкли. Никто не находил для них слов утешения. Роберт и Мэри рыдали, обнявшись.

Паганель растерянно бормотал:

— О, злосчастный документ! Ты снова обманул нас! Те снова подверг опасности жизнь смелых и честных людей!

И достойный географ, негодуя на самого себя, так яростно колотил себя кулаком по лбу, точно хотел размозжить себя череп.

Между тем Гленарван вышел из фургона и присоединился к Мюльреди и Вильсону, стоявшим в карауле. Тёмные, густые облака низко нависли над землёй. Среди этой скованной природы малейший звук был бы слышен на большом расстоянии Но кругом царила мёртвая тишина. Очевидно, банда ушла. Такая догадка косвенно подтверждалась и поведением птиц, безмятежно порхавших по нижним ветвям деревьев; если бы поблизости прятались люди, птицы вели бы себя иначе.

— За этот час, что вы стоите на карауле, ничего не случилось? — спросил Гленарван у матросов.

— Мы не заметили ничего подозрительного, — ответил Вильсон. — Каторжников, по-видимому, нет вблизи.

— Вероятно, ещё не вся шайка собралась, и они не решаются напасть на нас, — добавил Мюльреди. — А может быть, Бен Джойс решил завербовать в свою шайку новых отверженцев, которые бродят у подножья Альп.

— Возможно, Мюльреди, — ответил Гленарван. — Негодяи всегда трусливы. А они знают, что мы вооружены, и неплохо вооружены. Но, может быть, они ждут ночи, чтобы повторить атаку? Придётся удвоить бдительность после захода солнца. Да, если бы мы могли выбраться из болота!.. Но, увы, подъём воды в реке задерживает нас! Чего бы я только не дал за плот, на котором можно было бы перебраться на тот берег реки!

— Почему же вы не прикажете нам выстроить плот? — спросил Вильсон. — Ведь в дереве здесь нет недостатка?

— Нет, Вильсон. Ничего не выйдет. Сноуи не спокойная река, а стремительный поток.

В эту минуту к Гленарвану подошли Джон Мангльс, географ и майор. Они как раз возвращались с берега Сноуи. Уровень воды в реке поднялся за ночь ещё на один фут, и течение было настолько быстрым, что нечего было и думать о благополучной переправе на сколоченном наспех плоту.

— Переправа сейчас невозможна, — сказал Джон Мангльс. — Однако не следует сидеть здесь сложа руки. То, на что мы решились перед разоблачением Айртона, нужно выполнить не откладывая.

— О чём вы говорите, Джон? — спросил Гленарван.

— Я говорю, что мы нуждаемся в помощи, и поскольку мы не можем попасть в бухту Туфольда, надо поскорее известить Мельбурн. У нас осталась одна лошадь. Дайте мне её, сэр, и я поеду в Мельбурн.

— Нет, Джон, это опасное предприятие, — возразил Гленарван. — Не говоря уже о том, что само по себе двухсотмильное путешествие по дикой стране — трудная задача: шайка Айртона, вероятно, охраняет все тропинки, чтобы помешать этой попытке.

— Я и сам так думаю, сэр. Но оставаться здесь немыслимо. Айртон брался в семь дней привести к берегу Сноуи наших товарищей с «Дункана». Я обязуюсь сделать то же в шесть дней. Итак, остановка только за вашим согласием!

— Прежде чем Гленарван скажет своё слово, — вмешался Паганель, — я должен сделать одно замечание. В Мельбурн ехать надо, но только не Джону Мангльсу. Он капитан «Дункана» и не вправе рисковать собой. Я поеду вместо него.

— Правильно, Паганель! — оказал майор. — Но почему вы?

— А мы-то на что? — воскликнули Вильсон и Мюльреди.

— Неужели вы думаете, что меня может смутить перспектива проехать двести миль на лошади? — спросил майор.

— Хорошо, друзья мои, — сказал Гленарван, — раз уж мы решили, что ехать в Мельбурн необходимо, пусть жребий решит, кому отправиться. Паганель, напишите наши имена.

— Только не ваше, сэр! — воскликнул Джон Мангльс.

— Почему? — спросил Гленарван.

— Вы не можете покинуть вашу супругу — это раз, ваша рана ещё не зарубцевалась — это два.

— Гленарван, — подхватил Паганель, — вы не имеете права покинуть экспедицию.

— Да, Эдуард, — добавил майор, — ваше место здесь.

— Я не согласен с вами, друзья! Это не увеселительная поездка. Едущий подвергается большой опасности, и я не уступлю своего места никому. Напишите и моё имя, и пусть жребий решает.

Пришлось подчиниться его требованию. Имя Гленарвана было написано вместе со всеми остальными. Бумажки были смешаны в кучу, и первой была вытащена бумажка с именем Мюльреди. Бравый матрос даже подпрыгнул от радости.

— Я готов, сэр! — оказал он.

Гленарван крепко пожал ему руку. Затем он вернулся в фургон, оставив Джона Мангльса и майора на карауле.

Элен, узнав о принятом решении, одобрила его. Она обратилась к Мюльреди со словами, которые до глубины души растрогали смелого моряка. Надо признаться, что случай выбрал действительно удачного гонца: Мюльреди был храбр, силён, умён, находчив и неутомим. Отъезд его был назначен на восемь часов вечера. В это время уже было темно. Вильсону пришла в голову удачная мысль заменить предательскую подкову с трилистником обыкновенной подковой, снятой с копыта одной из павших лошадей.

Таким образом, каторжники не смогут ни распознать следов Мюльреди, ни преследовать его, так как лошадей у них не было.

В то время как Вильсон занимался перековкой лошади, Гленарван обдумал приказ Тому Аустину и попросил Паганеля написать письмо под диктовку, так как раненая рука не позволяла ему самому держать перо. Учёный, поглощённый какой-то идеей, казалось, не замечал ничего происходящего вокруг. Надо сказать, что Паганель уже успел забыть все неприятные происшествия этого дня и мысли его целиком были заняты новым анализом злосчастного документа. Он на все лады повторял его содержание, стараясь извлечь из него новый смысл.

Поэтому он не сразу понял просьбу Гленарвана, и тому пришлось повторить её.

— Ага, ага… — ответил, наконец, учёный. — Я готов.

И он машинально теребил в руках свою записную книжку. Затем, вырвав из неё белый листок бумаги и вооружившись карандашом, он приготовился писать.

Гленарван стал диктовать:

— «Предлагаю Тому Аустину немедленно выйти в море и отвести “Дункан”…»

Дописывая это слово, Паганель случайно посмотрел на номер «Австралийской и новозеландской газеты», лежавший на земле. Газета была сложена таким образом, что виднелось только слово «зеландская». Карандаш Паганеля повис в воздухе, и сам учёный как будто забыл и про Гленарвана, и про письмо, и про все окружающее.

— В чём дело, Паганель? — нетерпеливо спросил Гленарван.

— Ах! — вдруг вскричал географ.

— Что с вами? — спросил майор.

— Ничего, ничего! — ответил учёный. И он прошептал:

— Зеланд… Ланд… ландия, ландия!

Он вскочил на ноги, схватил газету, скомкал её, видимо с трудом удерживая поток слов.

Элен, Мэри, Роберт, Ольбинет, Гленарван смотрели на учёного с глубоким недоумением, не понимая причин его волнения.

Паганель казался объятым внезапным припадком безумия. Но его возбуждение быстро прошло; радость, блиставшая в его глазах, потускнела, и, снова усевшись на своё место, он спокойным голосом сказал:

— Продолжайте, Гленарван, я готов писать.

Гленарван возобновил диктовку:

— «… и отвести “Дункан” к восточному побережью Австралии…»

— Австралии? — переспросил Паганель. И сам же себе ответил: — Ну, конечно, Австралии!

— «…к тридцать седьмому градусу широты», — продолжал Гленарван.

Паганель дописал записку и передал её на подпись. Гленарван, морщась от боли, кое-как подписался. Паганель сложил записку, спрятал её в конверт, запечатал его и рукой, дрожащей от волнения, надписал адрес:

Затем он выбежал из фургона, размахивая руками и бормоча:

— Ландия! Ландия! Зеландия!

Конец дня прошёл без происшествий. Мюльреди кончил сборы в дорогу. Этот славный человек был рад возможности доказать свою преданность Гленарвану.

Паганель снова стал спокойным. По его виду, правда, можно было догадаться, что он о чём-то беспрерывно думает, но он решил скрывать свою заботу. Надо полагать, что у него были серьёзные основания поступить так, ибо майор подслушал, как он бормотал себе под нос:

— Нет, нет! Они мне всё равно не поверят! Вдобавок, это не приведёт ни к чему! Слишком поздно!

И, тряхнув головой, как человек, одержавший над собой победу, Паганель объяснил Мюльреди, какой дорогой тот должен ехать. Он нанёс на карту маршрут до Мельбурна и не от пустил от себя матроса до тех пор, пока не убедился, что тот прочно усвоил его. Все тропинки в степи выходили на Люкноуский тракт. Этот тракт шёл на юг, к берегу моря, и там круто поворачивал к Мельбурну. Паганель требовал от Мюльреди, чтобы тот отнюдь не покидал Люкноуского тракта и ни в каком случае не пытался ехать напрямик по незнакомой пустынной местности. Таким образом, ничего не могло быть проще этого маршрута, и Мюльреди не мог заблудиться.

Опасности грозили посланцу только в непосредственной близости к лагерю: шайка Айртона, вероятно, охраняла все тропинки. Но, благополучно миновав эту заставу, Мюльреди мог уже ничего не опасаться.

В шесть часов путешественники пообедали. Снова лил проливной дождь. Палатка протекала, поэтому все укрылись в фургоне, где к тому же было безопасней. Глина крепко держала его на месте, и он походил на маленький форт. Арсенал состоял из семи карабинов и семи револьверов. Таким образом, импровизированный форт мог выдержать даже долгую осаду, так как ни в порохе, ни в пулях, ни в съестных припасах недостатка не было. Между тем не позже как через шесть дней «Дункан» мог прибыть в бухту Туфольда, и ещё через сутки экипаж «Дункана» должен был появиться на противоположном берегу Сноуи. Даже если путешественники не смогут сразу переправиться через вздувшуюся реку, шайка Бена Джойса всё равно должна будет отступить перед силой. Но для всего этого необходимо было, чтобы Мюльреди успешно завершил свою опасную миссию.

В восемь часов ночь была уже непроглядно тёмной. Настала пора отправляться в путь. Вильсон привёл лошадь. Копыта её были обёрнуты тряпками, чтобы заглушить стук копыт. Дивотное казалось усталым, а между тем от крепости его ног зависела участь всей экспедиции. Майор посоветовал Мюльреди беречь лошадь, как только он минует разбойников. Лучше опоздать на день, но зато ехать без всяких приключений.

Джон Мангльс передал моряку револьвер, который он сам зарядил с величайшей тщательностью. Это было опасное оружие в твёрдой руке: шесть выстрелов из него могли расчистить дорогу среди любого количества нападающих. Мюльреди вскочил в седло.

— Передайте это письмо Тому Аустину, — сказал ему Гленарван. — Пусть он, не теряя ни минуты, ведёт «Дункан» в бухту Туфольда и, если не найдёт нас там, пусть сам выходит нам навстречу. А теперь в путь, мой друг! Желаю удачи!

Гленарван и все путешественники по очереди крепко пожали руку матросу. У человека, менее мужественного, чем Мюльреди, сердце дрогнуло бы при мысли о необходимости пуститься в путь в эту грозовую ночь, при мысли, что смерть караулит за каждым деревом, за каждой извилиной тропы. Но Мюльреди был совершенно спокоен.

— До свидания, — сказал он просто и исчез бесшумно, как тень, растворившись в темноте.

В эту минуту буря забушевала с удвоенной силой. Сухие ветви эвкалиптов стучали в темноте, как кости скелета. Слышались треск сломанных ветром ветвей и шум их падения. Немало гигантских деревьев, до сих пор устойчиво стоявших, было повалено на землю разыгравшимся не на шутку ветром. Буря завывала с такой силой, что заглушала и треск деревьев и рёв бушующей реки. Тучи, нёсшиеся к востоку, нависали над самой землёй и, задевая за верхушки деревьев, разрывались в клочья. Беспросветная мгла делала эту ночь ещё более ужасной.

После отъезда Мюльреди все путешественники забились в фургон. Элен, Мэри Грант, Гленарван поместились в дамском отделении, наглухо закрытом. Во втором, багажном, находились Паганель, Ольбинет, Роберт и Вильсон. Майор и Джон Мангльс несли караул снаружи — это была необходимая мера предосторожности, так как с минуты на минуту можно было ожидать нападения каторжников.

Двое верных сторожей бдительно охраняли лагерь и с философским терпением переносили жестокие наскоки ветра и холодный ливень. Так как среди шума бури, завываний ветра, треска ветвей, грохота обваливающихся деревьев и рёва бешеного потока нечего было и думать что-либо расслышать, они стремились пронизать взглядом ночную тьму, в которой таилась угроза. Тем не менее среди этого хаоса звуков наступали короткие мгновения затишья. Ветер умолкал ненадолго, как будто собираясь с силами, и только река, непрерывно ворча, катила большие волны за частоколом из мёртвых камедных деревьев. В такие мгновения тишина казалась особенно глубокой.

В одно из таких мгновений караульные услышали резкий свист.

Джон Мангльс быстро подошёл к майору.

— Слышали? — спросил он.

— Да, — ответил тот. — Это человек или животное?

— Человек! — сказал капитан.

И они снова стали вслушиваться. Свист повторился, и ему ответил какой-то глухой звук, похожий на выстрел. В эту секунду буря забушевала с новой яростью.

Мак-Набс и Джон Мангльс отошли обратно к фургону. Кожаная занавесь откинулась, и Гленарван вышел к ним. Так же, как и они, он слышал зловещий свист и что-то похожее на выстрел.

— Откуда донёсся свист? — спросил он.

— Оттуда, — ответил Джон Мангльс, указывая пальцем направление, взятое Мюльреди.

— С какого расстояния?

— Вероятно, милях в трёх отсюда, — ответил майор.

— Идём, — сказал Гленарван, вскидывая карабин на плечо.

— Останемся, — ответил майор, — это ловушка. Нас хотят отвлечь от фургона.

— А если Мюльреди убит негодяями? — воскликнул Гленарван.

— Мы узнаем это завтра, — холодно ответил майор, твёрдо решивший помешать Гленарвану совершить опрометчивый поступок.

— Нет, я должен знать сейчас! — оказал Гленарван. — Оставайтесь, я пойду на разведку.

— Вы не имеете права оставить лагерь, сэр, — сказал Джон. — Пойду я.

— Ни в каком случае! — энергично запротестовал майор. — Вы хотите, чтобы нас перестреляли поодиночке? Распылить наши силы и отдаться на милость негодяев? Если Мюльреди убит, — это несчастье, но не повод для того, чтобы принести каторжникам вторую жертву! Мюльреди был выбран случаем; если бы жребий пал на меня вместо него, я не ждал бы и не просил бы ничьей помощи!

Майор был безусловно прав, удерживая Гленарвана и Джона Мангльса. Было бы чистым безумием пускаться на поиски Мюльреди такой тёмной ночью на дорогах, ведущих прямо в логово каторжников. Маленький отряд Гленарвана не должен был так безрассудно рисковать жизнью своих бойцов.

Однако Гленарван не хотел признать справедливость доводов майора. Он взволнованно шагал вокруг фургона, прислушиваясь к каждому звуку и стремясь проникнуть взглядом в зловещую тьму. Его жгла и мучила мысль, что, быть может, Мюльреди лежит убитый предательской пулей или раненый и нуждающийся в помощи, быть может, он напрасно кличет тех, ради кого пожертвовал своей жизнью.

Мак-Набс потерял надежду удержать Гленарвана и боялся, как бы тот не бросился один под удары шайки Бена Джойса.

— Эдуард, — сказал он. — успокойтесь. Выслушайте меня! Подумайте об Элен, о Мэри Грант, о всех, кто остался. Куда вы хотите пойти? Как вы найдёте Мюльреди в этой кромешной тьме? На него напали, может быть, в двух-трёх милях отсюда, а мы не знаем даже, какой тропинкой он ехал!

В эту минуту невдалеке послышался жалобный крик.

— Слушайте! — воскликнул Гленарван.

И, оттолкнув Мак-Набса, он решительно углубился в лес. Когда он отошёл шагов на триста от фургона, снова послышался голос:

— Помогите! Помогите!

В голосе слышны были боль и отчаяние.

Теперь уже и Джон Мангльс и майор, не колеблясь, бросились вперёд.

После недолгих поисков они заметили на тропинке ползущего человека, который испускал стоны при каждом движении.

Это был Мюльреди. Он был ранен. Подняв его с земли, Джон Мангльс и майор почувствовали, что их руки мокры от крови.

Дождь лил с неослабевающей силой; ветер завывал с прежней яростью.

Под аккомпанемент воя разбушевавшихся стихий майор, Джон Мангльс и Гленарван понесли к фургону своего потерявшего сознание товарища.

Паганель, Вильсон, Роберт и Ольбинет вышли из фургона, а Элен уступила свою койку бедному Мюльреди.

Мак-Набс сделал ему перевязку. Он не мог пока что ничего сказать о положении пострадавшего. Из раны вытекло много крови, а бледность и обморочное состояние Мюльреди заставляли предполагать, что он ранен серьёзно. Майор промыл рану свежей водой, прикрыл её тампоном из корпии и перевязал бинтом. Таким образом удалось удержать кровотечение. Мюльреди повернули на здоровый бок, подложили ему подушки под голову и под бок, и Элен напоила его водой.

Через четверть часа раненый, лежавший всё время неподвижно, пошевелил рукой и приоткрыл глаза. Его губы шевелились, силясь что-то произнести. Майор, приблизив ухо к самым его губам, услышал, как он повторяет:

— Письмо… письмо… Бен Джойс…

Майор повторил вслух эти слова и посмотрел на своих спутников. Что хотел сказать матрос? Бен Джойс напал на него, это было ясно. Но ради чего? Разве его единственная цель состояла не в том, чтобы воспрепятствовать сообщению с «Дунканом», откуда могла прийти помощь экспедиции Гленарвана? Или…

Гленарван кинулся к одежде Мюльреди и обыскал её карманы. Письма, адресованного Тому Аустину, там не оказалось!

Ночь прошла тревожно. Путешественники всё время опасались за жизнь Мюльреди. У него был сильный жар. Элен и Мэри Грант безотлучно дежурили у его постели. Никогда ещё сиделки не заботились так усердно о больном.

Наступил рассвет. Дождь перестал лить, но тёмные тучи ещё неслись по небу. Глинистая почва, усеянная сломанными ветвями, размокла. Подступ к фургону стал ещё труднее.

Воспользовавшись первыми лучами света, Джон Мангльс, Паганель и Гленарван отправились на разведку вокруг фургона. Они пошли по тропинке, ещё хранившей следы крови Мюльреди. Не заметив никаких признаков близости Бена Джойса и его шайки, они дошли до того места, где каторжники напали на Мюльреди. Там валялись два трупа. То были трупы подстреленных Мюльреди бандитов. В одном из них путешественники узнали блэк-пойнтского кузнеца. Смертный оскал его лица внушал ужас.

Гленарван предложил не ходить дальше. Было бы неосторожным оставлять надолго фургон без защиты. Разведчики понуро вернулись в лагерь, озабоченные своим тяжёлым положением.

— Нечего и думать о посылке второго гонца в Мельбурн, — сказал Гленарван.

— Однако это необходимо сделать, сэр, — возразил Джон Мангльс. — Я попытаюсь добиться успеха там, где Мюльреди потерпел неудачу.

— Нет, Джон. Вы не поедете. Вы забываете, что у нас не осталось ни одной лошади.

В самом деле, лошадь Мюльреди, единственная уцелевшая от «эпидемии», исчезла. Потеряв всадника, она заблудилась в этой пустыне. Или, быть может, ею завладели бандиты?

— Как бы там ни было, но мы не должны разлучаться. Мы будем ждать, пока Сноуи не войдёт в свои берега, сколько бы времени ни пришлось потратить на ожидание. Тогда мы переберёмся на другой берег, в несколько коротких переходов дойдём до бухты Туфольда и уже оттуда пошлём «Дункану» приказ приехать за нами.

— Да, ничего другого нам не остаётся делать, — сказал Паганель.

— Итак, друзья мои, решено! Мы не станем дробить свои силы! Слишком опасно было бы одному человеку пробираться пешком по пустыне, где бесчинствуют бандиты.

Гленарван был дважды прав, предлагая отказаться от новых попыток послать гонца в Мельбурн. Экспедиция находилась едва в тридцати пяти милях от Делегейта, первого пограничного города в Новом Южном Уэллсе. Там можно найти средства передвижения к бухте Туфольда и, больше того, оттуда можно передать по телеграфу в Мельбурн приказ о выходе «Дункана».

Это были разумные, но, к сожалению, запоздалые мероприятия. Если бы Гленарван не послал Мюльреди на Люкноуский тракт, экспедиция избежала бы многих бед, не говоря уже о том, что матрос не получил бы раны.

Вернувшись в лагерь, разведчики застали своих товарищей менее удручёнными. Казалось, у них возродилась надежда.

— Ему лучше, ему лучше! — крикнул Роберт, кидаясь навстречу Гленарвану.

— Мюльреди?

— Да, Эдуард, — сказала Элен. — У него был кризис. Майор говорит, что он скоро начнёт поправляться.

— Где Мак-Набс? — спросил Гленарван.

— У постели раненого. Мюльреди хотел что-то сказать ему. Не надо его тревожить.

В самом деле, больной очнулся от забытья. Температура у него упала. Как только Мюльреди пришёл в себя, он позвал Гленарвана. Узнав, что тот отлучился, он потребовал к себе майора. Видя, что раненый очень слаб, Мак-Набс хотел запретить ему говорить, но Мюльреди запротестовал так энергично, что майору пришлось уступить.

Беседа у них тянулась уже несколько минут, когда пришёл Гленарван. Оставалось только ждать доклада майора.

Вскоре кожаная занавесь фургона отодвинулась и показался майор. Он подошёл к своим друзьям, сидевшим у подножья камедного дерева, рядом с палаткой. Его обычно спокойное лицо на этот раз отражало тяжёлое раздумье. Он грустно посмотрел на Элен и Мэри.

Гленарван стал расспрашивать его, и вот что ему ответил майор:

— Мюльреди, покидая лагерь, поехал по тропинке, указанной ему Паганелем. Он ехал со всей быстротой, какую позволяли тёмная ночь и отвратительная погода. По его расчёту, он проехал не менее двух миль, когда несколько человек — как будто бы пять — внезапно преградили ему дорогу. Лошадь встала на дыбы. Мюльреди выхватил револьвер и начал стрелять. Ему показалось, что двое из нападающих упали. При вспышках выстрелов он узнал Бена Джойса, но не успел до конца разрядить револьвер. Сильный удар в бок свалил его с седла. Он не потерял сознания, хотя убийцы считали его, мёртвым. Он почувствовал, что они обшаривают его карманы, и услышал голос одного из каторжников: «Вот письмо». — «Давай сюда, — ответил ему Бен Джойс. — “Дункан” в наших руках!»

В этом месте рассказа Мак-Набса Гленарван не мог удержать возгласа.

Мак-Набс продолжал:

— «А теперь, — сказал Бен Джойс, — ловите лошадь! Через четыре дня я буду на борту “Дункана”, ещё через два — в бухте Туфольда. Там — место свидания. Отряд Гленарвана всё ещё будет барахтаться в болотах Сноуи. Перейдите реку по Кэмпльпирскому мосту и спешите к океану. По прибытии на место дожидайтесь прихода яхты; я уж как-нибудь найду способ ввести вас на борт. А завладев таким замечательным судном, как “Дункан”, мы станем безраздельными хозяевами Индийского океана!» — «Ура Бену Джойсу! Трижды ура!» — вскричали каторжники. Один из них привёл лошадь Мюльреди, и Бен Джойс ускакал в направлении к Люкноускому тракту, а шайка его двинулась на юго-восток, к реке Сноуи. Мюльреди, несмотря на тяжёлую рану, пополз к лагерю, время от времени призывая нас на помощь, пока в трёхстах шагах от фургона мы не наткнулись на него. Вот, — закончил Мак-Набс, — вся история Мюльреди. Теперь вы понимаете, почему он так настаивал на разговоре со мной!

Сообщение Мюльреди повергло в ужас Гленарвана и его спутников.

— Пираты! Пираты! — воскликнул Гленарван. — Они перебьют экипаж! Они захватят «Дункан»!

— Да, — сказал майор, — шайка Бена Джойса застигнет экипаж «Дункана» врасплох, и тогда…

— В таком случае мы должны во что бы то ни стало прибыть в Туфольдскую бухту раньше, чем эти негодяи!

— Но как перебраться через Сноуи? — спросил Вильсон.

— Тем же путём, что и каторжники, — ответил Гленарван. — Они прошли по мосту Кэмпльпира, значит и мы пройдём по этому мосту.

— А как быть с Мюльреди? — спросила Элен.

— Мы понесём его на носилках! Не могу же я позволить каторжникам перерезать весь экипаж.

Мысль о переходе Сноуи по Кэмпльпирскому мосту была осуществимой, но опасной. Каторжники могли охранять мост, а их было по меньшей мере тридцать человек против семи. Однако бывают минуты, когда надо идти вперёд, не оглядываясь и не думая об опасности.

— Сэр, — сказал Джон Мангльс, — по-моему, прежде чем перейти мост, надо осмотреть его. Мы слишком много ставим на карту, чтобы действовать очертя голову. С вашего разрешения я пойду на разведку.

— Я пойду с вами, Джон, — сказал Паганель.

Это предложение было принято, и Джон Мангльс с Паганелем немедленно собрались в путь. Они решили следовать вдоль течения реки до тех пор, пока не натолкнутся на мост, о котором говорил Бен Джойс. При встрече с каторжниками они должны были немедленно вернуться обратно.

Перезарядив карабины, мужественные разведчики попрощались с друзьями и вскоре исчезли в чаще прибрежных зарослей.

В течение всего дня остальные путешественники не находили места от нетерпения. Наступил вечер, а разведчики всё ещё не возвращались. Нетерпение сменилось тревогой. Наконец около одиннадцати часов ночи разведчики вернулись.

Паганель и Джон Мангльс изнемогали от усталости — они прошли больше десяти миль.

— Как мост? — крикнул Гленарван, бросаясь к ним навстречу.

— Это мост из лиан, — ответил Джон Мангльс. — Каторжники переправились по нему, но…

— Но?.. — повторил Гленарван, предчувствуя новую беду.

— Но они сожгли его за собой, — ответил Паганель.

Не время было предаваться отчаянию. Надо было действовать. Кэмпльпирский мост уже не существовал, надо было найти другой способ переправы через Сноуи, но перебраться во что бы то ни стало и добраться до бухты Туфольда раньше шайки каторжников. Поэтому, как только настала заря следующего дня, 16 января, Джон Мангльс и Гленарван, не теряя времени, отправились на берег реки, чтобы на месте решить, как организовать переправу.

Вздувшаяся от дождей река продолжала бурлить, катя большие мутные валы. Нечего было и думать о переправе. Это значило идти на верную смерть.

Гленарван, скрестив руки и понурив голову, неподвижно стоял на берегу.

— Хотите, я переберусь на ту сторону вплавь? — предложил Джон Мангльс.

— Нет, Джон, — ответил Гленарван, удерживая храброго молодого человека. — Подождём.

И они возвратились в лагерь.

День прошёл в тоскливом ожидании. Гленарван не менее десяти раз возвращался на берег, ломая себе голову над всяческими способами переправы. Но напрасно. Если бы вместо реки здесь протекал поток раскалённой лавы, он не был бы более непроходимым.

Элен, руководствуясь указаниями майора, тем временем неотступно дежурила у постели Мюльреди, окружая его величайшей заботой. Матрос чувствовал, как быстро возвращается к нему жизнь. Мак-Набс был уверен, что пуля не задела ни одного важного органа и что слабость раненого была вызвана только большой потерей крови. Но теперь, когда кровотечение было остановлено и рана перевязана, полное выздоровление Мюльреди было только вопросом времени.

Элен настояла на том, чтобы раненый остался в её отделении в фургоне. Мюльреди чувствовал себя крайне неловко. Его больше всего тревожило то, что его рана могла задержать экспедицию. Пришлось пообещать ему, что в том случае, если переправа через Сноуи окажется возможной, его оставят в лагере на попечении Вильсона и экспедиция тронется в дальнейший путь без него.

К несчастью, ни в этот день, ни в следующий нечего было и думать о переправе. Гленарван впал в отчаяние от этой задержки. Напрасно Элен и майор Мак-Набс уговаривали его успокоиться и запастись терпением. Шутка сказать — успокоиться, когда, быть может, в эту самую минуту Бен Джойс вступает на борт его яхты, когда «Дункан», отдав концы и подняв якорь, на всех парах несётся в бухту Туфольда, где его ожидает гибель!

Джон Мангльс вместе с Гленарваном переживал тяжёлые часы. Желая во что бы то ни стало победить препятствие, он занялся сооружением пироги: сшив лианами широкие полосы древесной коры, он натянул их на древесный каркас. Получилась хрупкая лодчонка.

Однако капитан Мангльс и Вильсон не побоялись испытать эту пирогу. 18 января они спустили её на воду. Всё, что могли сделать храбрость, ловкость, сила и искусство, было сделано.

Но как только они отчалили от берега, течение подхватило пирогу, и отважные моряки чуть не заплатили жизнью за свою смелость. Хрупкое судёнышко мгновенно пошло ко дну, не проплыв и десяти саженей по разлившемуся на целую милю.

Дни 19 и 20 января прошли в том же томительном бездействии. Майор и Гленарван обследовали берег Сноуи на пять миль вверх и вниз по течению, но не нашли брода. Повсюду река была такой же глубоководной и бурной. Вода со всего южного склона Австралийских Альп стекала в русло этой реки.

Пришлось отказаться от надежды спасти «Дункан». Прошло уже пять дней со времени отъезда Бена Джойса. Яхта должна была прийти в бухту Туфольда и, может быть, уже попала в руки бандитов.

Но такое положение не могло длиться бесконечно. Случайные разливы рек обычно быстро спадают, и тем быстрее, чем сильнее разлив. И в самом деле, утром 21 января Паганель заметил, что за ночь уровень воды несколько понизился. Он сообщил Гленарвану результат своих наблюдений.

— Что из этого! — ответил тот. — Теперь уже поздно.

— Это не резон, чтобы бесконечно торчать здесь, — возразил майор.

— Правда, — сказал Джон Мангльс. — Может быть, уже завтра удастся переправиться через реку.

— Но чем это поможет моему несчастному экипажу? — вскричал Гленарван.

— Выслушайте меня, сэр, — начал Джон Мангльс. — Я знаю Тома Аустина. Следуя вашему приказу, он должен был выйти из Мельбурна при первой же возможности. Но откуда мы знаем, что «Дункан» был готов к выходу уже в тот момент, когда Айртон прибыл в Мельбурн? Может быть ремонт яхты требовал ещё одного-двух дней пребывания в доке?

— Вы правы, Джон, — ответил Гленарван. — Нужно поскорее добраться до бухты Туфольда. Мы ведь находимся всего в тридцати пяти милях от города Делегейта.

— Верно, — подтвердил Паганель, — и в этом городе мы, несомненно, найдём средства передвижения. Кто знает, может быть, нам удастся поспеть вовремя, чтобы предотвратить несчастие!

— В путь! — воскликнул Гленарван.

Джон Мангльс и Вильсон приступили к постройке плота. Опыт показал, что пирога из коры не выдерживала яростного натиска реки. Поэтому моряки срубили несколько высоких деревьев и связали из них грубый, но прочный плот. Работа подвигалась довольно медленно и к вечеру ещё не была закончена. Только на следующий день плот был готов.

За ночь уровень воды в Сноуи ещё понизился. Воды катились уже не с прежней стремительностью, но всё же довольно быстро. Тем не менее Джон Мангльс не сомневался в успешности переправы.

В полдень путешественники погрузили на плот провизию для двухдневного перехода, оставив все остальные запасы вместе с фургоном и палаткой по эту сторону реки. Мюльреди чувствовал себя настолько хорошо, что можно было, не опасаясь за его здоровье, нести его на носилках. Он быстро поправлялся.

В час пополудни все заняли места на плоту, привязанном верёвкой к берегу. Джон Мангльс установил на корме нечто вроде рулевого весла и доверил его Вильсону. При помощи этого кормила можно было направлять плот поперёк течения.

Сам Джон Мангльс стал на нос и вооружился шестом. Элен, Мэри и Мюльреди разместились посредине плота. Гленарван, майор, Роберт и Паганель окружили их, готовые прийти к ним на помощь, если понадобится.

— Всё готово, Вильсон? — спросил Джон Мангльс.

— Всё, капитан, — ответил матрос, кладя руку на кормовое весло.

— Внимание! Держи против течения. Отправляемся!

Джон Мангльс отвязал плот и сильным ударом оттолкнул его от берега. Первые несколько десятков саженей всё шло благополучно, но вскоре волны стали захлёстывать плот и закружили его вокруг собственной оси так, что ни веслом, ни шестом не удавалось удержать его. Несмотря на все усилия Джона Мангльса и Вильсона, плот повернуло задом наперёд, так что нельзя было пользоваться кормовым веслом.

Пришлось смириться. Ничем нельзя было остановить вращательное движение плота. Он кружился с огромной быстротой, несясь в то же время вниз по течению. Джон Мангльс, стиснув зубы, смотрел на бушующий поток.

Между тем течение вынесло плот на середину реки. Он находился теперь в полумиле расстояния от места отправления.

Здесь вращение прекратилось, и плот снова обрёл некоторую устойчивость.

Джон Мангльс и Вильсон опять взялись один за шест, другой за весло и направили плот наискось к противоположному берегу. Плот повиновался манёвру и быстро стал приближаться к левому берегу. Но в пятидесяти саженях от земли весло Вильсона вдруг переломилось пополам. Не сдерживаемый ничем, плот снова понёсся по течению.

Джон Мангльс попытался задержать его, рискуя сломать шест. Вильсон, не обращая внимания на свои окровавленные руки, бросился к нему на помощь. После долгих усилий им удалось вдвоём остановить вращение плота и подвести его к берегу. Толчок о землю был так силён, что верёвки, связывавшие брёвна, лопнули и плот распался на части. Путешественники только-только успели уцепиться за ветви прибрежный кустов, как вода залила плот. Они вытащили первым делом из воды Мюльреди и женщин. Все спаслись, но значительную часть провизии и всё оружие, кроме карабина майора, унесло течением вместе с обломками плота. Тем не менее переправа удалась.

Она отняла не более получаса.

Маленький отряд очутился на другом берегу реки почти без всяких ресурсов, в тридцати пяти милях от ближайшего населённого места, среди глухой австралийской пустыни. Нечего было и надеяться встретить здесь скваттера или колониста — эта местность была необитаема.

Майор посоветовал тотчас же тронуться в путь. Мюльреди понял, что он будет служить помехой. Он предложил, чтобы его оставили на месте и прислали за ним кого-нибудь из Делегейта.

Но Гленарван не хотел и слышать об этом: до Делегейта экспедиция могла добраться в три дня, до берега океана не раньше, чем через пять дней, то есть 26 января. Между тем «Дункан» получил приказ выйти из Мельбурна 16 января. Какое значение имели теперь несколько лишних часов опоздания?

— Нет, друг мой, — ответил он. — Мы никого не оставим здесь. Сделаем носилки и понесём вас по очереди.

Носилки были сделаны из ветвей эвкалиптов и устланы охапками травы. Волей-неволей Мюльреди пришлось лечь. Гленарван захотел первым нести носилки. Он стал впереди, Вильсон — позади, и они понесли Мюльреди.

Какое грустное зрелище представлял теперь этот отряд, пустившийся в путь при столь благоприятных обстоятельствах! Путешественники больше не задавались целью искать капитана Гранта. Этот континент, куда он никогда не ступал ногой, грозил стать местом гибели тех, кто посвятил себя его поискам. И если мужественным путешественникам и удастся добраться до берега океана, они не найдут там своего судна… Первый день пути прошёл в грустном молчании. Дорога была трудной. Каждые десять минут носильщики сменялись. Но никто из товарищей матроса не жаловался на усталость, хотя нестерпимый зной делал их подвиг ещё более трудным. Пройдя за день пять миль, путники с наступлением темноты сделали привал на опушке леса из камедных деревьев. Остатки провизии, спасённые при крушении плота, были съедены за ужином. Вся надежда была на карабин майора.

Ночь была ужасной. Всё время лил проливной дождь. Казалось, день никогда не наступит. На рассвете отряд снова пустился в путь, не позавтракав, так как майору не удалось ничего убить. Это была не пустыня, а какое-то проклятое место, которого избегали даже животные.

К счастью, Роберт нашёл гнездо дроф и в нём дюжину крупных яиц. Ольбинет испёк их в горячей золе. Эти яйца вместе с несколькими пучками портулака составили всё дневное пропитание экспедиции.

Час от часу дорога становилась всё труднее. Песчаная равнина была усеяна зарослями колючей травы, раздиравшей в клочки одежду и обувь. Но храбрые путешественницы, невзирая на окровавленные ноги, мужественно шли вперёд, подавая пример мужчинам и находя ещё в себе достаточно силы, чтобы время от времени сказать каждому несколько ласковых и ободряющих слов.

К вечеру отряд остановился у подножья горы Булла-Булла, на берегу ручья Юнгала. Ужин был бы постным, если бы Мак-Набсу не удалось убить крупную земляную крысу. Ольбинет изжарил её на костре, и путешественники жалели только о том, что эти крысы не достигают размеров барана. Скромное жаркое было уничтожено в несколько секунд.

23 января утром усталые, но не потерявшие бодрости путешественники выступили в поход. Обогнув подножье горы, они вышли на обширную равнину; трава здесь была похожа на китовый ус. Поле напоминало собой кладбище штыков, закопанных остриями кверху, и дорогу приходилось прорубать топором или расчищать огнём.

Утром путешественники не завтракали. Трудно себе пред ставить более бесплодный уголок, чем эта равнина, усеянная обломками кварца. Люди страдали не только от голода, но и от жажды. Палящее солнце делало эти муки нестерпимыми. Отряд при всём напряжении мог проходить не более полумили в час.

К счастью, Паганель нашёл, кусты цефалота, цветы которого, имеющие ферму чаши, содержали приятный на вкус освежающий сок.

Все с жадностью набросились на них и почувствовали, что жизнь возвращается к ним с каждым глотком.

Путешественникам пришлось довольствоваться той пищей, которая спасает от смерти туземцев, когда они не могут поймать ни дичи, ни насекомых, ни змей: Паганель нашёл в высохшем русле какого-то ручья растение, о прекрасных питательных свойствах которого ему неоднократно говорили его коллеги по Географическому обществу.

Это было нарду, тайнобрачное растение, то самое, которое спасло Бёрка и Кинга от голодной смерти в пустыне внутренней Австралии. Под его листьями, похожими на листья трилистника, росли сухие споры размером в горошину. Будучи растёртыми между двумя плоскими камнями, эти споры дают нечто вроде муки. Ольбинет испёк из муки нарду лепешки, которые несколько заглушили голод. Нарду росло в изобилии в этом месте. Путешественники сделали большой запас муки и таким образом обеспечили себе пропитание на много дней. На следующий день, 24 января, Мюльреди прошёл часть пути пешком. Его рана совсем зарубцевалась. До города Делегейта оставалось не больше десяти миль, и к вечеру путешественники заночевали на самой границе Нового Южного Уэллса, под 149° долготы.

Мелкий пронизывающий дождь лил много часов подряд. Путешественники вымокли бы насквозь, если бы, по счастью, Джон Мангльс не обнаружил хижины дровосеков, заброшенной владельцами.

Вильсон хотел развести костёр, чтобы испечь лепёшки муки нарду, и пошёл собирать валежник, в изобилии валявшийся на земле. Но разжечь костёр ему не удалось. Значительное содержание квасцовых веществ в дереве мешали костру гореть. Это были те самые «несгораемые дрова», о которых говорил Паганель, перечисляя странности австралийского материка.

Путешественникам, таким образом, пришлось отказаться от огня, а следовательно, и от хлеба, и лечь спать в мокрой одежде. Птицы-пересмешники, укрывшиеся в листве деревьев, казалось, издевались над их невзгодами.

Однако страдания экспедиции Гленарвана близились к концу. Давно пора! Бедные женщины делали героические усилия, но их силы истощались. С каждым часом они всё больше ослабевали. Они уже не шли, а еле-еле плелись.

Назавтра экспедиция выступила на рассвете. К одиннадцати часам утра вдали показался Делегейт, главный город графства Уэлслей, расположенный в пятидесяти милях от бухты Туфольда.

По мере приближения к берегу океана надежда возрождалась в душе Гленарвана. Быть может, «Дункан» задержался в Мельбурне, и экспедиция приедет в бухту Туфольда раньше яхты? Через двадцать четыре часа они будут на месте и всё узнают!

В полдень, плотно пообедав, путешественники покинули Делегейт в почтовой карете, запряжённой пятёркой сильных лошадей.

Почтальоны, предвидя щедрые чаевые, во весь опор гнали лошадей по отличной дороге и с молниеносной быстротой перепрягали их на подставах, расположенных через каждые десять миль. Можно было подумать, что Гленарваы заразил их сжигавшим его нетерпением.

Весь день и всю ночь продолжалась эта бешеная скачка. На следующее утро на рассвете глухой рокот уведомил путешественников о близости Индийского океана. Пришлось проехать вдоль бухты, чтобы достигнуть тридцать седьмой параллели, то есть места, где Том Аустин должен был встретиться с ними.

Когда из-за поворота дороги показался океан, все взоры устремились к нему. Может быть, чудом спасённый «Дункан» дрейфует невдалеке от берега, как месяц тому назад дрейфовал у мыса Корриентес?

Но море было пустынно. Ни один парус не оживлял его. Вода и небо сливались на горизонте.

Оставалась ещё одна надежда: может быть, Том Аустин решил бросить якорь в самой бухте Туфольда, так как эти берега были опасны для судов при такой дурной погоде.

— В Эдем! — приказал Гленарван.

Почтовая карета помчалась по дороге, проложенной вдоль берега, к маленькому городку Эдему, отстоявшему в пяти милях от этого места.

Гленарван остановил экипаж, как только показался маяк порта Эдема. Несколько кораблей стояли там на якоре, но «Дункана» среди них не было.

Гленарван, Джон Мангльс и Паганель побежали в портовое управление, где просмотрели списки прибывших и выбывших за последние дни судов и расспросили служащих. Оказалось, что ни одно судно не покидало порта в течение истекших десяти дней.

— Может быть, Аустин ещё не вышел из Мельбурна! — Я воскликнул Гленарван, легко переходя от огорчения к надежде. — Может быть, мы опередили его!

Джон Мангльс покачал головой. Он знал Тома Аустина. Его помощник не мог на десять дней задержать выполнение приказания.

— Я хочу удостовериться в этом, — сказал Гленарван. — Истина, даже самая горькая, лучше неуверенности.

Через четверть часа синдику (начальнику) Мельбурнского порта была отправлена телеграмма. Затем путешественники пошли в гостиницу «Виктория».

В два часа пополудни рассыльный принёс Гленарвану ответную телеграмму. Вот её содержание:

Телеграмма выпала из рук Гленарвана. Сомнениям не было места. Честная шотландская яхта попала в руки шайки Бена Джойса и стала пиратским кораблём!

Так закончился переход через австралийский континент, начавшийся при столь благоприятных условиях. Следы капитана Гранта были теперь окончательно утеряны. Неудача экспедиции стоила жизни всему экипажу «Дункана». Гленарван был побеждён в борьбе. Смелый человек, которого не могли остановить разъярённые стихии в аргентинских пампасах, оказался здесь, в Австралии, жертвой человеческой подлости

В какой части света надо было теперь искать капитана Гранта? Казалось, следы его затерялись навсегда… Как продолжать поиски? Ведь «Дункан» был в руках пиратов.

Предпринятая группой великодушных и смелых людей экспедиция окончилась трагической неудачей.

Все надежды рухнули…

Гленарван должен был признать невозможность дальнейших поисков.

Мэри Грант при этих обстоятельствах нашла в себе мужество больше не упоминать имени своего отца. Она забывала о своём личном горе, думая о несчастной участи экипажа «Дункана». Она первая заговорила о возвращении в Шотландию. Джон Мангльс преклонялся перед самоотверженностью и выдержкой молодой девушки. Он хотел было предложить продолжать поиски капитана Гранта, но умолк, остановленный её твёрдым взглядом. Позже она сказала ему:

— Нет, мистер Джон, я не имею права на это. Вспомните, сколько жертв нам стоили уже поиски. Мистер Гленарван должен вернуться в Европу.

— Вы правы, мисс Мэри, — ответил Джон. — Мы должны немедленно уведомить английское адмиралтейство о судьбе «Дункана». Но не теряйте надежды. Если нужно будет, я один займусь поисками капитана Гранта. И я найду его или погибну!

Джон Мангльс брал на себя тяжёлые обязательства. Мэри Грант протянула ему руку, как бы скрепляя договор. Джон обещал ей вечную преданность, а она ему — вечную благодарность.

В этот день было принято решение возвратиться в Европу. Для этого нужно было, не откладывая, выехать в Мельбурн. Наутро Джон Мангльс пошёл в порт справиться, когда пойдёт корабль на Мельбурн. Он не сомневался, что между Эдемом и столицей провинции Виктория поддерживается регулярное сообщение.

Но молодой капитан ошибся в своих ожиданиях. Регулярных рейсов в Мельбурн не было. В порту находились всего три-четыре корабля, и ни один из них не собирался ни в Мельбурн, ни в Сидней. Между тем только в этих двух портах Гленарван мог найти суда, отправляющиеся в Англию.

Что оставалось делать в таком положении? Ждать судна в Эдеме? Это ожидание могло длиться бесконечно долго, там как корабли не часто заходят в бухту Туфольда.

После долгих споров Гленарван решил было уже отправиться в Сидней сухим путём, когда Паганель сделал предложение, явившееся полной неожиданностью для всех.

Географ, независимо от Джона Мангльса, также ходил в порт. Зная, что регулярных рейсов между Эдемом и Мельбурном нет, он поинтересовался, куда направляются три корабля, стоящие в Эдемском порту. Оказалось, что один из них идёт в Окленд, на Ика-на-Маори, северном из Новозеландских островов. Паганель предложил своим друзьям зафрахтовали это судно и поехать в Окленд, который связан с Европой регулярными рейсами.

Предложение Паганеля заслуживало серьёзного обсуждения. Против обыкновения учёный не произносил длинных речей в защиту своего мнения. Он ограничился тем, что сообщил об этом факте, и добавил, что переезд в Окленд отнимет дней пять-шесть. И в самом деле, от Новой Зеландии до Австралии расстояние не больше тысячи миль.

По странному совпадению, Окленд находится как раз на той тридцать седьмой параллели, вдоль которой путешественники неотступно следовали от самых берегов Араукании.

Несомненно, географ в прежнее время не преминул бы использовать это обстоятельство в качестве довода в пользу своего предложения: это позволяло без труда исследовать берега Новой Зеландии. Но Паганель почему-то даже не сказал об этом обстоятельстве. После двух поражений он, очевидно, не хотел выдвигать третьего варианта в истолковании документов. Да кроме того, о каком новом толковании могла идти речь, когда в документах ясно говорилось, что капитан Грант и его спутники нашли убежище на континенте, а не на острове? А ведь Новая Зеландия — это остров. По этой ли причине или по какой-нибудь другой, но Паганель ни словом не упомянул о том, что поездка в Окленд может быть связана с продолжением поисков.

Джон Мангльс поддержал предложение Паганеля. Он советовал принять его, так как нельзя бесконечно ждать судна в Туфольдской бухте, а сухопутный путь в Мельбурн утомителен, долог и не лишён опасностей.

Однако прежде чем принять окончательное решение, он предложил посетить судно, отправляющееся в Окленд. Гленарван, майор, Роберт, Паганель и молодой капитан взяли лодку и подъехали к кораблю, стоявшему на якоре в двух кабельтовых от пристани.

Это был двухсоттонный бриг, носивший название «Макари». Он совершал рейсы между портами Австралии и Новой Зеландии. Капитан «Макари» довольно неласково встретил посетителей. Они сразу увидели, что имеют дело с дурно воспитанным человеком. Капитан был здоровенным мужчиной с красным лицом, грубыми руками, плоским носом, узкими глазками и нижней губой, отвисшей от тяжести трубки, которую он не выпускал изо рта. Капитана Билля Галлея никак нельзя было назвать приятным человеком. Но это не имело никакого значения для переезда в пять-шесть дней, да к тому же и выбора не было.

— Какого чёрта вам здесь нужно? — любезно приветствовал Билль Галлей путешественников, поднимавшихся по трапу его корабля.

— Капитана, — ответил Джон Мангльс.

— Это я. Ещё что?

— «Макари» идёт в Окленд?

— Да. Ещё что?

— С каким грузом?

— Он везёт всё, что продаётся и покупается. Ещё что?

— Когда он уходит?

— Завтра с полуденным отливом. Ещё что?

— Пассажиров возьмёте?

— Смотря каких, и если они согласятся лопать то, что мы лопаем.

— Они возьмут свою провизию.

— Ещё что?

— Что ещё?

— Да. Сколько их?

— Девять, в том числе две женщины.

— У меня нет кают.

— Обойдутся.

— Ещё что?

— Согласны? — спросил Джон Мангльс, не обращая никакого внимания на грубость капитана.

— Посмотрим, — ответил владелец «Макари». Билль Галлей прошёлся по палубе, топая ножищами в подбитых железом сапогах, и затем внезапно остановился перед Джоном Мангльсом.

— Сколько заплатите? — спросил он.

— А сколько вы хотите? — ответил тот.

— Пятьдесят фунтов.

Гленарван кивнул головой в знак согласия.

— Есть пятьдесят фунтов, — сказал Джон Мангльс.

— Только за переезд, — добавил Галлей.

— Без питания.

— Идёт. Ещё что? — сказал владелец «Макари», протягивая руку.

— Что ещё? — спросил Джон Мангльс, не протягивая своей.

— Задаток!

— Вот половина. Двадцать пять фунтов.

Билль Галлей пересчитал деньги и спрятал в карман, даже не поблагодарив.

— Завтра приезжайте с утра. Ровно в полдень я снимусь с якоря, будете вы тут или нет — безразлично.

После этого Гленарван, майор, Роберт, Паганель и Джон Мангльс покинули корабль, причём капитан даже не поднял руки к козырьку засаленного блина, покрывавшего его рыжую гриву.

— А мне он нравится, — заметил Паганель. — Настоящий морской волк.

— Медведь, а не волк, — возразил майор.

— Не сомневаюсь, что этот медведь занимался раньше работорговлей, — сказал Джон Мангльс.

— Нам-то что до этого? — ответил Гленарван. — Для нас важно только то, что он командует «Макари» и что «Макари» идёт в Новую Зеландию. Мы мало будем видеть его во время переезда от Эдема до Окленда, а после приезда в Окленд и совсем не будем встречаться.

Элен и Мэри Грант были очень довольны, узнав, что отъезд назначен на завтра. Гленарван предупредил их, что «Макари» в отношении комфорта нисколько не похож на «Дункан». Но смелым женщинам, вынесшим столько испытаний, это было безразлично. Ольбинету предложили заготовить на дорогу провизию. Бедный человек ходил с опухшими от слёз глазами с тех пор, как выяснилось, что «Дункан» захвачен каторжниками. На борту яхты оставалась его жена, и она, несомненно, разделила печальную участь экипажа. Несмотря на это, он с обычной тщательностью и добросовестностью выполнил свои обязанности повара, и собственные запасы продовольствия, на которых так настаивал капитан Билль Галлей, обеспечивали путешественникам питание, о котором, вероятно, и не мечтала команда «Макари». Эти запасы были приобретены в несколько часов.

Тем временем Гленарван получил деньги по чекам на Союзный банк в Мельбурне; майор купил оружие и боевые припасы для всех участников экспедиции, а Паганель приобрёл великолепную карту Новой Зеландии, составленную Джонстоном.

Мюльреди быстро поправлялся. Он уже начал забывать о ране, которая несколько дней назад чуть не свела его в могилу. Путешествие по морю должно было окончательно восстановить его здоровье.

Вильсон занялся оборудованием помещения для пассажиров на борту «Макари». При помощи метлы и ведра с водой он совершенно преобразил внешний вид отведённого Гленарвану кубрика. Билль Галлей, пожав плечами, предоставил Вильсону наводить «глупую чистоту». Его совершенно не интересовали будущие пассажиры «Макари». Он даже не спросил, кто они такие. Для него они представляли собой добавочный груз, приносящий пятьдесят фунтов прибыли, но, конечно, стоящий много меньше, чем те двести тонн кожи, которые были сложены в трюме. «Сперва кожа, потом люди», — так рассуждал этот коммерсант. Однако Билль Галлей был неплохим моряком и отлично знал эти моря, плавание в которых опасно из-за многочисленных подводных рифов.

Гленарван хотел использовать последние часы пребывания в Австралии, чтобы ещё раз побывать в том месте, где тридцать седьмая параллель пересекает побережье. К этому у него были две побудительные причины.

Прежде всего он хотел побывать на предполагаемом месте крушения. Айртон, несомненно, был раньше боцманом на «Британии», и не было ничего невозможного в том, что этот корабль действительно потерпел крушение на восточном берегу Австралии. Поэтому было бы непростительным легкомыслием покинуть австралийский материк, не обследовав тщательно это место. Вторая причина была та, что здесь был захвачен каторжниками «Дункан». Может быть, там происходила борьба и прибрежная полоса хранит какие-нибудь следы сопротивления застигнутых врасплох матросов «Дункана»? Если экипаж яхты погиб, море могло выбросить на берег трупы.

Гленарван отправился на разведку вместе с Джоном Мангльсом. Владелец гостиницы предоставил им пару верховых лошадей, и они снова поехали по северной дороге, проложенной вдоль берега Туфольдской бухты. Это была грустная поездка. Гленарван и Джон Мангльс не обменялись за всю дорогу ни одним словом. Но они понимали один другого и без слов. Одна и та же мысль терзала обоих, причиняя огромную боль.

Они осмотрели каждый уголок и закоулок побережья, каждую пядь высокого берега, куда океанские волны могли забросить обломки крушения, но не нашли ни малейших признаков борьбы, или катастрофы.

Ни «Британия», ни «Дункан» не оставили здесь никакая следов. Побережье океана было пустынно.

Невдалеке от берега Джон Мангльс заметил следы недавно покинутого лагеря: угасшие костры, измятую траву, обломанные ветви деревьев. Может быть, какое-нибудь туземное племя провело тут несколько дней? Но нет. Гленарван вдруг увидел неопровержимое доказательство того, что здесь стояла лагерем шайка каторжников. Этим доказательством была старая, рваная фуфайка, забытая у подножья дерева. Она состояла из двух кусков ткани — серого и жёлтого, и на ней большими цифрами был написан номер… Это была фуфайка каторжника, форменная одежда Пертской тюрьмы.

— Видите, Джон, — сказал Гленарван, — каторжники были тут. Бедные матросы «Дункана»…

— Да, — глухим голосом сказал Джон, — ясно, что их не высадили на берег. Они погибли все до одного.

— Негодяи! — вскричал Гленарван. — О, если бы они попались мне в руки! Я бы отомстил им за экипаж «Дункана».

Горе придало чертам лица Гленарвана выражение необычайной суровости. Он отвернулся от Джона и в течение нескольких минут пристально глядел на море, точно высматривая в его беспредельной дали свою милую яхту. Но потом взор его погас. Он провёл рукой по лбу. Не говоря ни слова, он подошёл к лошади и, сопутствуемый Джоном Мангльсом вернулся в Эдем.

Оставалось выполнить только, одну формальность: сообщить властям о происшедшем. Гленарван сделал это в тот же вечер.

Городской голова, с трудом сдерживая проявления радости, записывал заявление Гленарвана в протокол: он был счастлив, что банда Бена Джойса покинула пределы провинции. Весь город разделял его радость. Важное показание Гленарвана было немедленно передано по телеграфу в Мельбурн и Сидней.

Подписав протокол, Гленарван вернулся в гостиницу «Виктория». Последний вечер в Австралии прошёл грустно. Все думали о несчастьях, постигших экспедицию на этом континенте, о своих обманутых надеждах.

Паганель был весь во власти какого-то лихорадочного возбуждения. Джон Мангльс, наблюдавший исподтишка за ним со времени происшествия у реки Сноуи, видел, что географ жаждет что-то сказать и не решается. Он много раз допрашивал его, но учёный уклонялся от ответа.

В этот вечер, провожая Паганеля в его комнату, Джон еше раз спросил, почему он так нервничает.

— Ошибаетесь, друг мой, — ответил Паганель, — я нервничаю сейчас не больше, чем обычно.

— Паганель, вы говорите неправду! У вас есть какой-то секрет, который душит вас.

— Раз уж вы догадались, я вам признаюсь… это сильней меня!..

— Что сильнее вас?

— Моя радость, с одной стороны, отчаяние — с другой.

— Вы одновременно и счастливы и несчастны?

— Да, я и счастлив и бесконечно несчастен, что еду в Новую Зеландию.

— Вы узнали что-нибудь новое? — живо спросил Джон Мангльс. — Вы напали на утерянный след Гранта?

— Нет, Джон. Из Новой Зеландии не возвращаются. И тем не менее… Вы знаете человеческую природу: пока дышишь — надеешься… Вот я и избрал себе самый лучший девиз на свете: «Дышу — значит, надеюсь».

На следующий день, 27 января, путешественники с утра явились на борт «Макари» и разместились в его узком кубрике. Биллю Галлею не пришло в голову уступить свою каюту пассажиркам. Впрочем, жалеть об этом не стоило, потому что берлога была под стать медведю.

В полдень, с наступлением отлива, бриг поднял якорь. Дул умеренный бриз с юго-запада. Экипаж корабля медленно поставил паруса: пяти человек команды было недостаточно для быстрого исполнения манёвров. Вильсон хотел помочь матросам, но Билль Галлей грубо предложил ему не вмешиваться: он привык сам выкручиваться из всяких положений и терпеть не может, когда чужие суют свой нос в его дела!

Эта последняя фраза явно адресовалась Джону Мангльсу, который не мог сдержать улыбки при виде медлительности и неловкости команды брига.

Джон Мангльс решил впредь не подавать виду, что его интересует управление кораблём, но подумал, что с согласия капитана или без него он не останется равнодушным зрителем, если неловкость экипажа будет угрожать безопасности пассажиров.

Между тем подстёгиваемые бранью капитана матросы в конце концов поставили паруса, и «Макари» поплыл под фоком, брамселем, стакселем и лиселем.

Несмотря на большую парусность, бриг еле-еле полз по океану. Широкая передняя часть, низкая осадка, тяжёлая корма — всё это вместе взятое ухудшало мореходные качества брига, превращало его в то, что моряки презрительно называют «лоханками».

Однако с этим нужно было мириться, и каким бы плохими ходокам ни был «Макари», но в пять, максимум шесть днём он всё-таки доползёт до Окленда.

В семь часов вечера берег Австралии скрылся за горизонтом, а ещё через несколько минут исчез из виду и Эдемским маяк. Море было неспокойным, и бриг изрядно качало. Он тяжело падал в провалы между волнами. При всяком таком падении пассажиров отчаянно встряхивало. Они чуветвовали себя очень неуютно в тесном кубрике. Но на палубе хлестал сильный дождь, и волей-неволей приходилось довольствоваться кубриком.

Обстановка навевала грустные мысли. Путешественники почти не разговаривали. Редко-редко Элен перекидывалась несколькими словами с Мэри Грант. Гленарван не мог усидеть на месте. Он нервно шагал по кубрику. Майор сидел неподвижно. Джон Мангльс и Роберт время от времени поднимались на палубу, чтобы посмотреть на море. Паранель забрался в самый тёмный угол и что-то бормотал себе под нос.

О чём думал почтенный учёный? О Новой Зеландии, которую ему предстояло увидеть. Он вспомнил историю этом страны, и зловещие образы мелькали перед его умственным взором.

Он старался восстановить в памяти прошлое Новой Зеландии во всех деталях, чтобы ответить себе на вопрос: мог ли современный исследователь или моряк назвать эти острова континентом?

Как видим, Паганель не переставал искать новое толкование документов. Эта мысль преследовала его, как навязчивая идея. Его воображение, подстёгнутое одним словом в английском тексте документа, было целиком поглощено Новой Зеландией. И только одно обстоятельство ограничивало безудержный полёт фантазии-неоконченное слово «contin» из французского документа. Можно ли было считать континентом Новозеландские острова?

— Контин… Контин… — повторял про себя учёный. — Это не может означать ничего иного, кроме континента!

И он снова перебирал в памяти имена исследователей, посетивших эти два больших острова в южном полушарии.

13 декабря 1642 года голландец Тасман, только что открывший Ван-Дименову землю, причалил к берегам неизвестного острова. Он прошёл вдоль его берегов и на четвёртый день, 17 декабря, очутился в узком проливе между двумя островами.

Северный остров был Ика-на-Маори, южный — Таваи-Пуна-Му.

Авель Тасман послал на берег шлюпки, и они возвратились к судну в сопровождении нескольких пирог, в которых сидели туземцы. Дикари были людьми среднего роста, с жёлтой и тёмно-коричневой кожей, грубым голосом, чёрными прямыми волосами, перевязанными на макушке и украшенными белыми перьями.

Эта первая встреча европейцев с туземцами как будто предвещала дружеские отношения. Но на следующий же день, когда одна из шлюпок Тасмана подошла к земле, выискивая более удобную якорную стоянку, на неё напали семь туземных пирог. Шлюпка опрокинулась набок от толчка и пошла ко дну. Боцмана, командовавшего ею, ранили пикой в грудь. Из шести гребцов, четверо были убиты на месте, а двое уцелевших, поддерживая раненого боцмана, вплавь вернулись на судно.

После этого печального происшествия Тасман тотчас же приказал поднять якорь, отомстив туземцам только несколькими мушкетными выстрелами, которые, вероятно, не причинили им никакого вреда. Он вышел из бухты, получившей с тех пор название бухты Разгрома, поднялся к северу и 5 января стал на якорь в виду северной оконечности Ика-на-Маори. Однако сильный прибой, с грохотом разбивавшийся о подводные скалы, с одной стороны, и явная враждебность туземцев — с другой, не позволили ему пополнить запас пресной воды, и он окончательно покинул эти острова, назвав их Землёй Штатов, в честь голландских Генеральных штатов.

Голландский мореплаватель был убеждён, что эти острова смыкаются с островами, обнаруженными к востоку от Огненной Земли, и не сомневался, что открыл «большой континент южных морей».

«Нет, — подумал Паганель, — мореплаватель семнадцатого века мог ошибиться, считая острова континентом. Но такую ошибку не повторит моряк девятнадцатого века. Тут что-то не так!»

Открытие Тасмана в течение целого века оставалось под спудом, и Новая Зеландия как бы не существовала, когда один французский мореплаватель, Сюрвиль, наткнулся на неё под 35°27′ широты. На первых порах ему не пришлось жаловаться на туземцев.

Однажды ранним утром ветер подул с ураганной силой и разыгралась нешуточная буря, во время которой шлюпка, перевозившая больных матросов с корабля Сюрвиля, была выброшена волнами на берег бухты Убежища. Там больных французов встретил один из туземных вождей по имени Наги-Нуи; он хорошо отнёсся к потерпевшим крушение и даже уступил им свою хижину. Всё шло как нельзя лучше до тех пор, пока у Сюрвиля не украли одну шлюпку. Он напрасно требовал у туземных вождей возврата её и, не добившись своего, в отместку сжёг деревню туземцев. Эта несправедливая и страшная месть осталась надолго в памяти у туземцев и послужила причиной дальнейших кровавых событий, разыгравшихся в Новой Зеландии.

6 октября 1769 года к новозеландскому берегу пристав знаменитый Кук. Его корабль «Попытка» бросил якорь в бухте Тауэ-Роа. Кук хотел расположить к себе туземцем добрым отношением. Но чтобы добиться расположения людей, нужно сперва вступить с ними в общение. Ради этого Кук, не колеблясь, захватил в плен двух-трёх дикарей и, насильно облагодетельствовав их, отпустил с подарками восвояси.

Вскоре многие соплеменники этих дикарей, соблазнённые их рассказами, добровольно явились на корабль Кука и повели с ним меновую торговлю. Простояв некоторое время в Тауэ-Роа, Кук переехал в бухту Гаукса, большой залив на северном побережье острова. Там он встретил воинственно настроенных дикарей, которые вели себя настолько вызывающе, что ему пришлось отрезвить их залпами картечи.

20 октября «Попытка» бросила якорь в бухте Токо-Малу, где жило небольшое — всего душ в двести — мирное и добродушное племя. Ботаники, участвовавшие в экспедиции Кука, сделали здесь много наблюдений над местной флорой, причём туземцы доставляли их на берег в своих пирогах. Кук лично посетил две туземные деревни, окружённые оградами, насыпями и рвами, свидетельствовавшими о незаурядных фортификационных знаниях дикарей. Бо́льшая из деревень была расположена на скале, которая в часы прилива была со всех сторон окружена водой, превращаясь в настоящий остров. Вода не только окружала деревню, но и низвергалась со скалы водопадом, делавшим этот форт совершенно неприступным.

31 марта, после пятимесячного пребывания на этих островах, собрав огромную коллекцию растений и всяких диковин, Кук попрощался с Новой Зеландией. Он дал своё имя проливу, разделяющему Ика-на-Маори от Таваи-Пуна-Му. Он твёрдо решил вернуться сюда ещё раз во время следующих своих путешествий.

И действительно, в 1773 году великий мореплаватель снова посетил бухту Гаукса; в этот раз он стал свидетелем сцен людоедства.

Во время своего третьего путешествия Кук снова побывал в Новой Зеландии. Эти места очень интересовали его, и он стремился пополнить гидрографическое описание их. В конце февраля 1777 года он расстался с Новой Зеландией, на этот раз уже навсегда.

В 1791 году Ванкувер провёл двадцать дней в бухте Островов, но без всякой пользы для географии и естественных наук. Д’Антркасто в 1793 году исследовал северный берег Ика-на-Маори на протяжении двадцати пяти миль. Капитаны торгового флота Гаузен и Дальримп, затем Баден, Ричардсон, Мооди, заходили сюда ненадолго. Доктор Севедж провёл тут пять недель, собирая сведения о нравах и обычаях туземцев. В 1805 году племянник вождя Ранги-У, Дуа-Тара, сел на корабль «Арго», которым командовал капитан Баден.

Возможно, настанет день, когда приключения Дуа-Тара будут воспеты каким-нибудь маорийским Гомером. Несчастный дикарь перенёс немало несправедливостей, побоев и издевательств. За услуги ему платили недоверием, ударами, тюремным заключением. Можно себе представить, какое мнение у него сложилось о людях, которые называют себя цивилизованными. Его отвезли в Лондон. На корабле Дуа-Тара дали место матроса последнего разряда. Он служил посмешищем всему экипажу. Если бы не Марсден, он бы умер от лишений и дурного обращения. Но, по счастью, Марсден заинтересовался молодым дикарём. Он увидел, что имеет дело с кротким, мужественным и умным человеком, и взял его под своё покровительство. Марсден добыл для своего протеже несколько мешков с семенами разных европейских злаков и необходимые для хлебопашества орудия, с тем чтобы тот отвёз их на родину. Но всё это украли у Дуа-Тара. Несчастия и страдания продолжали сыпаться на его голову до 1814 года, когда ему удалось, наконец, вернуться к своему племени. Казалось бы, пришла пора пожать плоды стольких страданий. Но как раз тогда, когда он только начал просвещать эту кровожадную Новую Зеландию, его застигла смерть. Ему было всего двадцать восемь лет. Его смерть надолго задержала развитие этой страны, так как среди её обитателей не находилось больше ни одного человека, у которого так удачно сочеталась бы любовь к просвещению с патриотизмом.

До 1816 года о Новой Зеландии как будто забыли. В этом году Томсон, в следующем Никола и в 1819 году Марсден посетили оба острова. В 1820 году Ричард Крюйс, капитан двадцать четвёртого пехотного полка, провёл здесь почти десять месяцев, собрав за это время огромный материале о быте туземцев.

В 1824 году Дюперей, командир судна «Раковина», провёл пятнадцать дней в бухте Островов и не мог нахвалиться поведением туземцев.

Но после него, в 1827 году, английское китоловное судно «Меркурий» подверглось здесь же нападению туземцев и едва спаслось. В том же году капитан Дильсон встретил со стороны дикарей самый дружеский приём во время двух своих стоянок у берегов Новой Зеландии.

В марте 1827 года знаменитый командир «Астролябии» Дюмон-Дюрвиль, одинокий и безоружный, провёл несколько дней с туземцами. Он распевал песни, обменивался подарками, спал под одним кровом с ними и беспрепятственно проводил картографическую засъёмку, результатом которой явилось обогащение науки самыми точными картами.

Напротив, Джон Джонс, капитан английского брига «Гаус», приставший к берегам Восточного мыса в 1828 году, чуть не погиб от предательства вождя Энараро. Многие из его спутников были умерщвлены после жестоких пыток.

Из этих противоречивых данных о кротости и кровожадности новозеландцев можно сделать только один вывод, что жестокость дикарей была не чем иным, как местью. Прием, оказываемый туземцами путешественникам, всецело зависел от поведения самих путешественников: хорошим капитанам оказывали отличный приём, грубым и жадным — дурной. Конечно, бывали отдельные случаи, когда туземцы первыми нападали на ни в чём не повинных европейцев. Но чаще всего они только мстили европейцам за предательские нападение и жестокость. Можно лишь сожалеть о том, что порой месть постигала не тех, кто заслужил её.

После Дюмон-Дюрвиля этнографическое описание Новой Зеландии было дополнено смелым исследователем, двадцать раз объехавшим вокруг земного шара, кочевником, вечным бродягой, цыганом науки, англичанином Ирлем. Он посетил неисследованные места обоих островов. Лично у Ирля не было оснований жаловаться на туземцев, но он неоднократно наблюдал случаи людоедства.

То же самое констатировал и капитан Лаплас, посетивший острова в 1831 году. К этому времени сражения между племенами стали более кровопролитными, так как туземцы овладели европейским оружием и научились пользоваться им с замечательной ловкостью. Поэтому некогда цветущие районы Ика-на-Маори превратились в пустыни. Целые племена исчезли с лица земли, как исчезают стада овец.

По сей день новозеландские племена беспрерывно враждуют между собой. Новозеландцы не похожи на кротких австралийцев, которые без спора уступают европейцам-захватчикам свои земли и удаляются в пустыню. Новозеландцы сопротивляются нашествию, борются, ненавидят своих поработителей — англичан.

Так Паганель, сидя в уголке кубрика, этап за этапам восстановил в памяти всю историю Новой Зеландии. Но ни одна из перевёрнутых им страниц этой истории не давала права называть два южных острова континентом.

И мозг учёного лихорадочно искал новый смысл в документах, писанных рукой капитана Гранта, отбрасывая гипотезу за гипотезой, потому что они не объясняли этого злосчастного сочетания слогов: «contin».

Через четыре дня после отплытия из Эдема «Макари» не прошёл ещё и двух третей расстояния до Окленда. Билль Галлей мало занимался своим судном. Он почти не показывался на капитанском мостике — обстоятельство, кстати сказать, не причинявшее никому огорчения. Ничего нельзя было бы возразить против того, что капитан целые дни проводил взаперти в своей каюте, если бы он не напивался там ежедневно до бесчувствия. Команда «Макари» следовала примеру своего капитана, и, кажется, ни один корабль не отличался большей беспечностью в плавании, чем «Макари» из бухты Туфольда.

Эта непростительная распущенность экипажа заставляла Джона Мавгльса непрерывно следить за управлением судном. Не раз Вильсон и Мюльреди кидались к рулю, чтобы выпрямить корабль, положенный на борт внезапным шквалом. В таких случаях Билль Галлей выскакивал из своей каюты и осыпал честных матросов «Дункана» отчаянными проклятиями. Вильсон и Мюльреди с трудом сдерживались, чтобы не дать воли рукам и не наказать примерно этого пьяницу. Если бы не Джон Мангльс, они давно связали бы Галлея по рукам и ногам и держали бы его в трюме всё время переезда до Окленда. Но Джон Мангльс не без труда уговорил их отложить расправу.

Между тем молодого капитана сильно беспокоило положение судна. Он не делился своими опасениями с Гленарваном, который всё принимал близко к сердцу, но сообщил о них Паганелю и майору.

Мак-Набс дал ему, правда в других выражениях, тот же совет, что Мюльреди и Вильсон.

— Если вы считаете это нужным, Джон, — сказал он, — не колеблясь вступайте в управление кораблём. После того, как мы высадимся в Окленде, мы предоставим этому пьянице полную возможность потопить свой корабль, где ему заблагорассудится.

— Разумеется, Мак-Набс, я поступлю так, если это будет необходимо. Покамест мы находимся в открытом море, достаточно того, что я и мои матросы не покидаем палубы. Но, признаюсь откровенно, я буду в большом затруднении, если Билль Галлей не протрезвится и при приближении к берегу.

— Можете ли вы держать правильный курс? — спросил Паганель.

— Это будет трудно, — ответил Джон. — Хотите — верьте, хотите — нет, но на этой лоханке нет ни одной морской карты!

— Не может быть!

— Честное слово! «Макари» совершает постоянные рейсы между Эдемом и Оклендом, и Билль Галлей так привык к этим местам, что не делает никаких определений.

— Очевидно, он воображает, что корабль сам знает дорогу и бежит в Окленд, как лошадь в конюшню, — заметил майор.

— О! — воскликнул Джон Мангльс. — Я не верю в корабли, которые сами выбирают дорогу. Если Билль Галлей будет пьян, когда мы подойдём к береговым рифам, мне придётся вмешаться.

— Будем надеяться, что близость земли подействует на него отрезвляюще.

— Значит ли это, Джон, что вы не сможете даже в случае нужды доставить судно в Окленд? — спросил майор.

— Без точной морской карты побережья это невозможно. Прибрежные рифы здесь очень опасны. Это цепь небольших фьордов с неправильными очертаниями, как у фьордов Норвегии. У берегов в воде скрыты бесчисленные рифы, и надо превосходно знать этот район, чтобы избежать крушения. Как бы ни был прочно построен корабль, но он немедленно пойдёт ко дну, если наткнётся на один из таких рифов, предательски прячущихся под слоем воды в несколько футов глубиною.

— В таком случае, — оказал майор, — нам не останется другого исхода, как искать спасения на берегу.

— Да, майор, при одном лишь условии: если погода позволит!

— Это довольно неприятная перспектива, — заметил Паганель, — потому что берега Новой Зеландии очень негостеприимны.

— Вы намекаете на маорийцев, Паганель? — спросил Джон Мангльс.

— Да, мой друг. Это не робкие австралийцы, но сильная, умная и кровожадная раса. От них нельзя ждать пощады.

— Следовательно, — сказал майор, — если бы капитан Грант потерпел крушение у берегов Новой Зеландии, вы не посоветовали бы нам разыскивать его?

— На побережье — да, — ответил географ, — там можно было бы рассчитывать найти следы крушения «Британии», но внутри страны — нет. Это было бы бесполезным. Всякий европеец, рискнувший забраться в эти опасные места, должен попасть в лапы маорийцев, а всякий пленник маорийцев обречён на смерть. Я настоял на том, чтобы мои друзья пересекли пампасы и Австралию, но я никогда не позволил бы им даже думать о переходе через Новую Зеландию.

Паганель не преувеличивал опасности. У Новой Зеландии дурная слава — и заслуженно. Каждый новый шаг к её исследованию запятнан кровью.

Перечень людей, погибших при исследовании Новой Зеландии, занял бы много страниц. Первыми в этом перечне стоят имена пяти матросов Авеля Тасмана, убитых и съеденных туземцами. После них та же участь постигла капитана Туклея и всю команду его баркаса. На восток от пролива Фово пять рыбаков шлюпки «Сидней-Ков» кончили свою жизнь на пиршественном столе дикарей. Нужно ещё перечислить четырёх человек с брига «Братья», съеденных в порте Молине, многих солдат из отряда генерала Гейтса, трёх дезертиров с «Матильды», чтобы подойти к печальной истории капитана Мариона дю Френа.

Вскоре после первого путешествия Кука, 11 мая 1772 года, в бухту Островов вошли два французских судна — «Маскарен» под начальством капитана Мариона и «Кастри» под начальством капитана Крозе. Лицемерные новозеландцы самым радушным образом встретили вновь прибывших. Они даже притворились вначале робкими, и пришлось распределить немало подарков и угощений, чтобы заманить их на борт судов.

Вождь туземцев Такури, если верить Дюмон-Дюрвилю, был близким родственником дикаря, предательски захваченного в плен Сюрвилем за два года до прихода капитана Мариона.

В стране, где обычай требует кровавой мести за поруганную честь рода, Такури, конечно, не мог забыть и простить оскорбление, нанесённое Сюрвилем его родичу. Он терпелив ждал прихода какого-нибудь другого европейского корабля, дождался этого, задумал план мести и выполнил его с чудовищным хладнокровием.

Обманув французов притворной робостью, Такури сделал всё необходимое для того, чтобы усыпить их бдительность. Он сам и многие его соплеменники часто оставались ночевать на кораблях. Они приносили в подарок вкусную рыбу. Приводили на борт своих жён и дочерей. Познакомились со всеми офицерами и пригласили их посетить свои деревни. Марион и Крозе, соблазнённые такой любезностью дикарей, обошли весь этот район, в котором жили без малого четыре тысячи человек. Дикари встречали их без оружия и всячески старались внушить к себе полное доверие.

Капитан Марион пристал к берегу Новой Зеландии, чтобы сменить на «Кастри» мачты, сломанные ураганом. Во время своих экскурсий на сушу он нашёл в двух лье от берега великолепный кедровый лес. Обманутый притворным миролюбием туземцев, он приказал спустить две трети экипажа на сушу с заданием прорубить дорогу от леса до берега и перетащив к воде деревья, годные для мачт.

Так как работы по замене мачт требовали много времени, он воспользовался случаем и распорядился больных матросов свезти на берег маленького островка Моту-Аро в центре бухты, а на берегу большого острова, в полутора лье от судов, соорудить кузницу и плотницкую мастерскую. Сильные и ловкие туземцы помогали матросам во всех этих работах.

Несмотря на очевидную дружелюбность туземцев, капитан Марион продолжал всё-таки принимать некоторые меры предосторожности. На корабли допускались только безоружные дикари, а шлюпки отправлялись на берег не иначе, как с хорошо вооружёнными матросами. Но в конце концов безукоризненное поведение дикарей усыпило подозрительность Мариона и самых недоверчивых из его офицеров, и он разрешил матросам отправляться на берег без оружия. Надо отметить, что Крозе пытался уговорить Мариона отменить этот приказ, но не добился успеха.

После этого предупредительность и любезность новозеландцев удвоились. Их вожди близко подружились с офицерами. Такури неоднократно приводил на борт своего сына и оставлял его там ночевать.

8 июня туземцы устроили Мариону торжественный банкет, во время которого его провозгласили «великим вождём» островов и украсили его шляпу четырьмя белыми перьями.

Так прошли тридцать три дня пребывания французских кораблей в бухте Островов. Работа по замене мачт на «Кастри» спешно подвигалась вперёд; запасы пресной воды были обновлены в водоёмах Моту-Аро. Капитан Крозе лично руководил работой плотников. Всё шло более чем благополучно, и ни, кого не было и тени сомнения насчёт длительности этого благополучия.

12 июня был спущен на воду капитанский вельбот. Такури пригласил офицеров на рыбную ловлю в свою деревню. В вельбот сели сам Марион, лейтенанты Водрикуро и Легу, флаг-офицер и тринадцать матросов. Их сопровождали Такури и пять других вождей туземцев. Ничто не позволяло предвидеть катастрофы, которая стоила жизни шестнадцати европейцам из семнадцати, съехавших на берег.

Вельбот отчалил от борта, поплыл к берегу и вскоре скрылся из виду.

Вечером капитан Марион не вернулся на борт. Его отсутствие никого не обеспокоило.

Все решили, что он, должно быть, зашёл в плотницкую мастерскую и остался там ночевать.

На следующее утро, в пять часов, шлюпка «Кастри», по обыкновению, отправилась на Моту-Аро за пресной водой. Она без приключений вернулась вскоре назад.

В десять часов утра вахтенный матрос с «Маскарена» заметал в воде человека, плывущего по направлению к кораблям. Казалось, он выбивался из сил. Тотчас же к нему на помощь была отправлена шлюпка. Это был Турнер, один из гребцов капитанского вельбота. Единственный из семнадцати человек, накануне съехавших на берег, он остался в живых, да и то был ранен пикой в бок и в грудь.

Турнер рассказал все подробности кровавой драмы. Вельбот несчастного Мариона причалил к берегу возле деревни в семь часов утра. Дикари весело приветствовали гостей. Они вынесли из вельбота на плечах офицеров и матросов, чтобы те не замочили ног. Затем французы разбрелись вдоль берега.

Тотчас же после этого дикари — десять на одного — набросились на них с дубинами и кастетами. Турнеру, дважды раненному пикой, удалось уползти в кустарник и спрятаться там от дикарей. Лёжа там, он был очевидцем ужасных сцен.

Турнер выждал время и, когда дикари приступили к пиршеству, бросился в воду, откуда его извлекла шлюпка «Маскарена».

Рассказ Турнера привёл в бешенство экипаж обоих кораблей. Все загорелись жаждой мести. Но прежде чем мстить за мёртвых, надо было спасать живых. На берегу были мастерские, и тысячи каннибалов, разъярённых запахом крови, окружали их.

В отсутствие капитана Крозе, ночевавшего на берегу, начальство взял старший офицер «Кастри» Дюклемер. Он послал тотчас же на берег шлюпку с взводом солдат под командой офицера. Этот отряд должен был оказать помощь находящимся на берегу товарищам. Шлюпка отчалила, поплыла к берегу и пристала в том месте, где ещё стоял на привязи вельбот несчастного Мариона.

Крозе, находившийся на берегу в плотницкой, ничего не подозревал, когда около двух часов пополудни он вдруг увидели взвод солдат морокой пехоты.

Предчувствуя беду, он поспешил навстречу офицеру и узнал о событиях вчерашнего дня. Чтобы не деморализовать матросов, работавших в мастерской, он запретил что бы то ни было говорить им о случившемся несчастье.

Дикари, собравшиеся толпами, заняли все возвышенные места вокруг мастерской. Крозе велел собрать важнейшие инструменты, остальные закопал в землю, сжёг мастерскую и начал отступление во главе отряда в шестьдесят человек.

Дикари следовали за ним по пятам, крича: «Такури мате Марион!»[72]. Они думали напугать матросов, сообщив им о смерти их начальника, но, поняв, в чём дело, матросы разъярились и хотели броситься на дикарей. Капитану Крозе едва удалось удержать их. Пройдя два лье, отступающие дошли до берега и уселись в лодки. Тысяча дикарей, столпившихся на берегу, следила за ними не двигаясь. Но когда лодки отчалили от берега, в них полетела куча камней. Тотчас же четверо матросов, прекрасные стрелки, открыли огонь и перебили вождей племени, к великому удивлению дикарей, незнакомых ещё с огнестрельным оружием.

Капитан Крозе, причалив к «Маскарену», тотчас же послал шлюпку на Моту-Аро.

Взвод солдат остался там на ночь, прикрывая перевозку больных на борт кораблей.

Назавтра на островок был направлен второй взвод: нужно было очистить Моту-Аро от туземцев. Деревня Моту-Аро насчитывала триста жителей. Шесть человек из них были убиты, а остальных опрокинули штыками в воду и деревню подожгли.

Но «Кастри» не мог выйти в море без мачт. Вынужденный отказаться от мысли поставить новые мачты из кедровых стволов, Крозе приказал починить старые.

Так прошёл месяц. Дикари несколько раз пытались отбить у французов островок Моту-Аро, но неудачно. Всякий раз, когда пироги дикарей подходили на расстояние пушечного выстрела к кораблям, судовая артиллерия расстреливала их.

Наконец ремонт мачт был закончен. Оставалось узнать, не выжил ли кто из шестнадцати жертв предательского нападения, и отомстить за убитых. Шлюпка с большим отрядом офицеров и солдат подъехала к деревне. При её приближении предатель Такури, надев на плечи плащ Мариона, бежал, французы тщательно обыскали всю деревню. В доме Такури они нашли человеческий череп, хранивший следы недавней варки. Человеческая ляжка со следами зубов каннибалов была посажена на деревянный вертел. Тут же в хижине валялись окровавленная рубашка Мариона, одежда и пистолеты молодого Водрикура, оружие матросов. В соседней деревне найдены были сваренные человеческие внутренности.

Отряд собрал неопровержимые доказательства людоедства. Найденные останки были с воинскими почестями преданы погребению, а деревни Такури и его сообщника Пики-Оре подожжены со всех концов. 11 июля 1772 года оба корабля покинули новозеландские воды.

Таковы были события, которые должен хранить в памяти всякий путешественник по Новой Зеландии. Неосторожен тот капитан, который не извлечёт предостережения из этого рассказа. Кук убедился в этом во время своего второго путешествия в Новую Зеландию в 1773 году.

Шлюпка одного из его кораблей — «Приключения», которым командовал капитан Фюрно, отправившаяся 17 декабря на берег за травами, не возвратилась. В ней было девять матросов и мичман. Обеспокоенный капитан Фюрно послал лейтенанта Бюрнея на поиски. Причалив к берегу, Бюрней застал «сцену каннибализма и варварства, о которой нельзя вспомнить без содрогания: головы, конечности, внутренности наших товарищей валялись на столах, а собаки тут же грызли их кости».

Чтобы закончить этот кровавый перечень, нужно упомянуть ещё корабль «Братья», атакованный новозеландцами в 1815 году, разгром корабля «Бойд» в 1820 году и, наконец, нападение туземцев на английский бриг «Гаус» 1 марта 1829 года, закончившееся убийством многих матросов, трупы которых тотчас же были съедены.

Таково было население Новозеландских островов, к которым приближался «Макари», управляемый пьяной командой и пьяным капитаном.

Тем временем томительное плавание всё продолжалось. Шёл уже шестой день со времени отплытия из Эдема, а берегов Окленда ещё не было видно, несмотря на то, что всё время дул попутный довольно свежий ветер. Вероятно, встречное течение задерживало корабль, который еле-еле полз вперёд. Высокие волны безжалостно трепали судно, корпус его трещал, и оно тяжело всползало на волну. Плохо вытянутые ванты, штаги и бакштаг слабо держали мачты, сотрясаемые качкой, и они ходили в своих пнездах.

К счастью, Билль Галлей не спешил прибыть в Окленд, и бриг шёл под умеренной парусностью. В противном случае первый же шквал сорвал бы с «Макари» мачты.

Джон Мангльс не боялся за судно, будучи убеждённым что рано или поздно оно доползёт до порта, но его огорчало что путешественницам неудобно в кубрике.

Элен и Мэри Грант не жаловались на неудобства путешествия, хотя беспрерывные дожди заставляли их по целым дням не выходить из кубрика. Редко-редко они ненадолго поднимались на палубу подышать свежим воздухом, но скоро очередной шквал прогонял их, и бедные женщины снова спускались в душное и тесное помещение, более пригодно для перевозки товаров, чем людей. Спутники всячески старались развлечь их. Паганель пытался убить медленно тянущееся время, рассказывая всякие истории, но бедный ученый был не в ударе, и рассказы его не имели успеха.

Впрочем, путешественникам, внутренне переживавших крушение своих планов, было не до веселья. Насколько раньше они живо интересовались лекциями географа о Патагонии и Австралии, настолько же равнодушно они слушали его рассказы о Новой Зеландии — случайном этапе на пути в Европу.

И в самом деле, в эту зловещую страну они ехали не по доброй воле, не с энтузиазмом и надеждой, а только в силу необходимости.

Гленарван страдал больше, чем кто бы то ни было другой из путешественников. Он почти не бывал в кубрике, да вообще не сидел на месте. Его нервная натура не мирилась с сиденьем в четырёх стенах. Целые дни, а часто и целые ночи он проводил на палубе, не обращая внимания на проливной дождь, не замечая солёных брызг, обдававших его с головы до ног. Гленарван то неподвижно стоял, облокотившись о поручни, то часами шагал по палубе в сильном нервном возбуждении. Он подолгу смотрел на море, как будто вопрошая о чём-то пространство. Казалось, он хотел разорвать туманную завесу, скрывавшую горизонт. Он не мог примириться с несчастьем, и на лице его отпечаталась складка горя.

Джон Мангльс старался не оставлять его одного и вместе с ним выносил все прихоти непогоды.

В этот день Гленарван не расставался с биноклем и, как только туман прорывался в каком-нибудь месте, тотчас же с непонятной настойчивостью подносил бинокль к глазам.

— Вы надеетесь увидеть землю, сэр? — спросил Джон Мангльс.

Гленарван отрицательно покачал головой.

— Однако действительно пора было бы уже увидеть сушу. Ещё тридцать шесть часов тому назад мы должны были увидеть огни Окленда.

Гленарван не ответил ему. Он, не отрываясь, смотрел в бинокль.

— Земля должна открыться там, сэр. Смотрите лучше в ту сторону, — сказал Джон Мангльс.

— Почему, Джон? Ведь я же сказал вам, что ищу не землю.

— А что же, сэр?

— Мою яхту. Мой «Дункан»! — горячо сказал Гленарван. — «Дункан», который заставляют служить гнусным целям пиратов, должен быть где-то здесь, Джон! Я предчувствую, что мы встретим его.

— Лучше было бы нам не встречаться, сэр.

— Почему, Джон?

— Вы забываете, в каком мы положении. Что будет с нами, если «Дункан» погонится за бригом? Ведь мы не сможем даже удрать.

— Удрать, Джон?

— Да, сэр. Мы и этого не в состоянии сделать. Негодяи захватят нас в плен… Мы будем в полной их власти… А вы знаете, что Бен Джойс не остановится перед преступлением. О, если мы попадем к нему в лапы, я не дам ломаного гроша за наши жизни. Хорошо, мы будем защищаться до последнего вздоха. Но дальше? Что будет потом? Подумайте о вашей жене, сэр, подумайте о Мэри Грант.

— Бедняжки… — прошептал Гленарван. — Джон, у меня сердце разбито, и временами я чувствую, как отчаяние овладевает мною. Мне кажется, что нас ожидают новые несчастия, что судьба ополчилась против нас. Я боюсь, Джон…

— Вы, сэр?

— Не за себя, Джон, не за себя, но за тех, кого я люблю, за тех, кого и вы любите.

— Не волнуйтесь, сэр, — ответил молодой капитан, — не надо напрасно тревожиться. «Макари» — плохой ходок, но все-таки он идет вперёд. Билль Галлей — тупоголовый пьяница, но я не спускаю с него глаз, и, если вблизи от земли положение покажется мне опасным, я возьму на себя управление судном. Таким образом, с этой стороны нечего опасаться. Но будем надеяться, что мы не встретимся с «Дунканом». На вашем месте я бы осматривал горизонт не для того, чтобы найти «Дункан», а для того, чтобы удостовериться, что вашей бывшей яхты нет поблизости.

Джон Мангльс был прав. Встреча с «Дунканом» была бы гибельной для «Макари». Между тем не было ничего невозможного в том, что пираты крейсируют именно в этих водах, где они могли не опасаться преследований. Однако шестая ночь со времени отплытия из бухты Туфольда настала, а яхта не появлялась.

Но эта ночь таила в себе другую угрозу. Тьма спустилась иа воду внезапно в семь часов вечера. Небо было закрыто иссиня-чёрными тучами. Даже Билль Галлей встревожился. Видно, инстинкт моряка одержал верх над опьянением. Он вышел из своей каюты, протирая глаза и встряхивая густой рыжей гривой. Остановившись у поручней мостика, он вдохнул воздух так, как другой выпил бы стакан воды, затем внимательно оглядел паруса. Ветер свежел. Переменив направление, он дул теперь в сторону новозеландского побережья, Билль Галлей вызвал наверх свой экипаж и с тысячью проклятий приказал убавить парусность. Джон Мангльс в душе одобрил это распоряжение, но ничего не сказал. Он взял за правило без крайней нужды не разговаривать с грубым моряком. Однако ни он, ни Гленарван не ушли с палубы.

Через два часа после захода солнца ветер удвоил свою силу. Билль Галлей приказал взять нижний риф у марселя. Этот маневр представлял бы значительную трудность для малочисленной команды «Макари», если бы не двойные реи американской системы, при наличии которых достаточно было приспустить верхнюю рею, чтобы площадь марселя значительно уменьшилась.

Прошло еще два часа. Волнение всё усиливалось. «Макари» так тяжело падал в провалы между гигантскими волнами, что всякий раз казалось, будто киль его задевает за подводные рифы. Но это было обманчивое ощущение, и в следующий миг корабль начинал медленно ползти на гребень волны.

Волны часто перехлестывали через палубу, заливая судно потоками воды. Одна из шлюпок уже была ими смыта.

Джон Мангльс начинал не на шутку тревожиться.

Всякое другое судно отлично справилось бы с такой непогодой, но «Макари» мог пойти камнем ко дну вследствие того, что заливавшая палубу вода не успевала стекать по узким водостокам и утяжеляла его. Было бы благоразумным прорубить отверстия в фальшборте, чтобы ускорить сток воды. Но Биллю Галлею и в голову не пришло сделать это.

Впрочем, не в этом была главная опасность. Другая, более серьезная беда угрожала «Макари».

Около одиннадцати часов вечера Джон Мангльс и Вильсон, стоявшие рядом на палубе, услышали какой-то неопределенный гул. Инстинкт моряков заставил их мгновенно насторожиться. Джон схватил матроса за руку.

— Это прибой! — воскликнул он.

— Да, — ответил Вильсон. — Волны разбиваются о рифы.

— В двух кабельтовах отсюда, не больше.

— Земля вон там!

Джон перегнулся через поручни, поглядел на темную воду и крикнул:

— Лот, Вильсон, лот!

Билль Галлей, стоявший на мостике, видимо, ничего не подозревал. Вильсон схватил лот и бросил его в воду. Лот-линь заскользил между его пальцами, но на третьем узле свинец остановился.

— Три сажени! — доложил он.

— Капитан! — крикнул Джон Мангльс. — Мы у бурунов!

Видел ли Джон, как недоверчиво пожал плечами Билль Галлей, или нет — это не важно. Но он кинулся к штурвалу и повернул судно круто к ветру, в то время как Вильсон, бросив лот, устремился к марселю и вытянул его, чтобы привести бриг к ветру. Рулевой, отброшенный сильным толчком штурвала, даже не понял, чем вызвано это внезапное нападение.

— На брассы! Трави брассы! — крикнул Джон Мангльс, ведя судно вдоль линии бурунов и постепенно забирая в открытое море.

В четырех метрах за штирбортом, несмотря на тьму, можно было отчетливо разглядеть белую пену прибоя.

Только теперь Билль Галлей понял, какая страшная опасность угрожает судну. Он потерял голову и стал отдавать сбивчивые распоряжения, которых не понимали полупьяные матросы. Они метались по палубе, сталкивались и мешали друг другу, не зная, что делать. Билль Галлей был совершенно ошеломлён. Он считал, что «Макари» находится в тридцати-сорока милях от земли, а земля оказалась тут же, под боком. Течения снесли корабль с курса и едва не сыграли плохой шутки со старым моряком.

Между тем благодаря вмешательству Джона Мангльса «Макари» благополучно избежал крушения и теперь удалял от бурунов. Но Джон Мангльс не знал местонахождения судна. Быть может, оно было в кольце рифов? Ветер нес его восток, и каждую минуту оно могло налететь на подводные камни.

И действительно, вскоре впереди по штирборту снова послышался шум прибоя. Опять пришлось менять курс. Джон снова положил руль под ветер. Буруны окружали бриг со всех сторон, и надо было пойти прямо против ветра, чтобы выбраться из их кольца. Но удастся ли выполнить этот манёвр на неустойчивом судне при малой парусности? Успех сомнителен, но иного выхода не было.

— Лево руля! До отказа! — крикнул Джон Мангльс Вильсону.

«Макари» приближался к новой гряде скал. Море кругом него кипело.

Настал момент величайшего напряжения. Покрытые белой пеной волны светились во тьме. Можно было подумать, что они фосфоресцируют. Море ревело с отчаянной силой. Вильсон и Мюльреди налегли на штурвал всей тяжестью своего тела.

Вдруг раздался толчок. «Макари» задел за риф. Вагерштаги у бушприта сломались, бизань-мачта потеряла устойчивость. Удастся ли повернуть судно без других аварий?

Нет, манёвр не удался, так как ветер внезапно затих и судно по инерции продолжало плыть. Высокая волна подхватила его, понесла прямо на рифы и потом бросила вниз с огромной силой. Бизань-мачта со всей оснасткой полетела за борт. Бриг ударился два раза килем и замер в неподвижности, накренившись на штирборт под углом в 30°.

Стёкла иллюминаторов разбились вдребезги. Пассажиры выбежали на палубу. Но волны перекатывались по ней из конца в конец, и оставаться здесь было небезопасно. Джон Мангльс, видя, что судно крепко сидит на рифе, попросил пассажиров вернуться в кубрик.

— Скажите правду, Джон, нам грозит опасность? — тихо спросил Гленарван.

— Говоря по правде, сэр, — ответил Джон Мангльс, — мы не пойдём ко дну. Возможно, что нас разнесёт в щепы, но это будет не так скоро.

— Сейчас полночь?

— Да, сэр. Надо подождать до утра.

— Нельзя ли спустить шлюпку?

— О нет, при таком волнении и в такой непроглядной темноте это было бы безумием.

— Хорошо, Джон. Дождёмся утра.

Между тем Билль Галлей, как безумный, метался по палубе. Его матросы, оправившись от страха, вышибли дно у бочки с водкой и начали пить. Джон предвидел, что это повальное пьянство будет иметь самые ужасные последствие. Нечего было рассчитывать, что капитан сможет сдержать разбушевавшиеся страсти. Несчастный рвал на себе волосы и ломал руки. Он думал только о грузе, который не был застрахован.

— Я разорён, я погиб! — кричал он, перебегая от правку борта к левому.

Джон Мангльс и не думал его утешать. Он предложи своим товарищам вооружиться и держаться наготове, чтоб в любую минуту можно было дать отпор матросам, находившимся в последней степени опьянения и изрыгавшим проклятья по адресу пассажиров.

— Первого, кто осмелится приблизиться к рубке, — спокойно сказал майор, — я убью, как собаку.

Убедившись, что пассажиры твёрдо решили держать их на почтительном расстоянии, матросы куда-то скрылись. Джон Мангльс, не обращая больше внимания на этих пьяниц, с беспокойством ожидал наступления дня.

Судно было абсолютно неподвижно. Море понемногу успокоилось. Ветер стих. Бриг мог продержаться на поверхности волн ещё несколько часов. Джон стал всматриваться в землю, но ничего не мог рассмотреть. Если высадка на берег окажется возможной, единственный оставшийся на борту ялик должен будет перевезти туда экипаж и пассажиров. Ялику предстояло совершить, по крайней мере, три рейса туда и обратно, так как в нём могли поместиться всего шесть человек. Шлюпка была давно унесена волнами.

Джон Мангльс прислушивался к шуму прибоя. Он спрашивал себя, где, на каком расстоянии находится эта земля, желанная и опасная. Буруны часто отстоят на много миль от твёрдой земли.

Сможет ли хрупкий ялик совершить такой большой переход?

В то время как Джон ломал себе голову над всеми этими вопросами, мечтая о том, чтобы луч света скорее пронзил кромешную тьму, пассажиры отдыхали на своих койках. Бриг был неподвижен, и это обещало им несколько часов спокойного сна. Джон и его товарищи, не слыша более криков мертвецки пьяных матросов, быстро уснули, и в час ночи глубокое спокойствие воцарилось на бриге.

К четырём часам утра на востоке заалели первые лучи зари, и облака изменили свою окраску. Джон поднялся на палубу.

Горизонт был подёрнут дымкой тумана. Какие-то неясные контуры вырисовывались вдали.

Джон выжидал. С каждой минутой становилось светлее. Горизонт окрасился в розоватые тона. Казалось, будто медленно подымается грандиозный занавес, открывая взорам величественные декорации. Из воды уже показались чёрные верхушки рифов, и, наконец, за чертой прибоя показался ослепительно сверкающий диск восходящего солнца. Земля находилась не больше как в девяти милях от брига.

— Земля! — вскричал Джон Мангльс.

Его товарищи, проснувшиеся от этого возгласа, все собрались на палубе и молча разглядывали берег, ясно видимый теперь на горизонте. Гостеприимный или враждебный, он был теперь их единственным убежищем.

— Где Билль Галлей? — спросил Гленарван.

— Я не знаю, сэр, — ответил Джон Мангльс.

— А матросы?

— Не показывались.

— Вероятно, потому, что мертвецки пьяны, — добавил Мак-Набс.

— Надо разыскать их, — сказал Гленарван, — нельзя же оставить их здесь, на этом тонущем судне.

Мюльреди и Вильсон пошли на бак и через две минуты вернулись. Там никого не было. Они обыскали весь корабль и не нашли ни Билля Галлея, ни его экипажа.

— Как? Никого? — сказал Гленарван.

— Может быть, они упали в море? — предположил Паганель.

— Всё возможно, — ответил Мак-Набс, очень встревоженный этим исчезновением.

Страшная догадка мелькнула в уме капитана.

— Скорее к ялику! — позвал он всех присутствующих.

Вильсон и Мюльреди побежали на корму.

Ялик исчез.

Билль Галлей со своим экипажем, воспользовавшись тем, то все пассажиры спали глубоким сном, бежали с брига, захватив единственную уцелевшую лодку. Это не подлежало сомнению. Капитан, которого долг обязывал уйти с корабля последним, покинул его первым!

— Эти негодяи бежали, — сказал Джон Мангльс. — Ну что же, тем лучше для нас. По крайней мере, мы избавлены от необходимости быть свидетелями отвратительных сцен.

— Я того же мнения, — подтвердил его слова Гленарван. — Нам нечего жалеть о них, тем более, что у нас есть свой капитан на борту, а у капитана есть смелые и послушные матросы — все мы, ваши товарищи, Джон. Приказывайте, мы готовы повиноваться.

Майор, Паганель, Роберт, Вильсон, Мюльреди и Ольбинет подтвердили слова Гленарвана. Они выстроились в ряд на палубе, ожидая распоряжений Джона Мангльса.

— Что надо делать? — спросил Гленарван.

Молодой капитан перевёл взгляд с моря на повреждённую оснастку брига и ответил после нескольких минут размышления:

— Из такого положения, сэр, могут быть два выхода: первый — починить бриг и снова сделать его мореходным и второй — быстро соорудить плот и доплыть на нём до берега.

— Если судно можно починить, починим его. Не правда ли, это лучший выход?

— Без сомнения!

— Надо избегать высадки на берег в малонаселённых местах, — сказал Паганель. — Не забывайте, что это Новая Зеландия.

— Тем более, — добавил Джон, — что вследствие беспечности Галлея нас отнесло далеко к югу. В полдень я попытаюсь сделать определение, и, если мои предположения подтвердятся, мы поднимемся к северу, до Окленда, идя вдоль берега.

— Но ведь бриг потерпел серьёзную аварию, — заметила Элен.

— Не думаю, что авария серьёзная, — возразил молодой капитан. — Я поставлю на носу временную мачту вместо снесённой бизани, и мы поплывём хоть медленно, но в нужном нам направлении. Если же, к несчастью, окажется, что корпус брига серьёзно пострадал, тогда мы сколотим плот, высадимся на берег и посуху доберёмся до Окленда.

— Итак, приступим к осмотру повреждений, — сказал майор, — в данную минуту это самое важное.

Гленарван, Джон Мангльс и Мюльреди спустились по трапу в трюм. Там были сложены почти двести тонн дублёных кож. Джон Мангльс распорядился выбросить их за борт, чтобы облегчить корабль. После трёх часов тяжёлой работы показалось дно трюма. На бакборте, на уровне баркоута, зияли две пробоины. Так как «Макари» дал крен на штирборт, эти пробоины выступали над уровнем моря, и вода не могла проникнуть в трюм. Вильсон наложил на пробоины временные, но прочные заплаты.

В трюме было не больше двух футов воды. Легко было выкачать её помпами и тем облегчить нос корабля.

Осмотрев весь корпус, Джон пришёл к заключению, что в общем бриг мало пострадал при аварии. Вильсон нырнул в воду, чтобы осмотреть состояние наружной обшивки корпуса и определить, насколько крепко судно сидит на мели.

Оказалось, что «Макари» сидит на песчаной отмели, круто опускающейся в море. Нижняя часть форштевня и примерно около двух третей киля глубоко врезались в песок. Остальная часть корпуса была на воде, глубина которой под ахтерштевнем достигала пяти саженей. Руль не был повреждён и свободно вращался вокруг своей оси. Это было приятное известие, так как, снявшись с мели, судно приобретало тотчас же хорошую управляемость.

В Тихом океане приливы не достигают большой высоты. Тем не менее Джон Мангльс рассчитывал, что приливная вода поможет «Макари» сняться с мели. Бриг сел на мель примерно за час до наступления отлива. Крен его на штирборт увеличился во время отлива. В шесть часов утра, в момент наибольшего спада воды, крен достиг своего максимума. Следовательно, опасаться усиления крена не приходилось, и не было нужды подпирать штирборт костылями. А это позволяло сохранить реи, которые были нужны для установки фальшивой мачты вместо бизани.

Оставалось только облегчить «Макари», чтобы приливная вода сняла его с мели. Это была трудная и долгая работа. Ясно было, что её не удастся закончить к четверти первого пополудни, когда наступит максимум прилива. На этот раз можно будет только проверить, как ведёт себя бриг во время прилива, а к следующему приливу подготовить всё для того, чтобы снять судно с мели.

— За работу! — скомандовал Джон Мангльс.

Импровизированные матросы послушно стали по местам.

Джон Мангльс сначала приказал убрать все паруса. Майор, Роберт и Паганель под начальством Вильсона взобрались на марс, чтобы убрать грот-марсель. Они кое-как выполнили эту работу и перешли затем на фок. Ловкий и подвижной Роберт справлялся с работой лучше, чем его более сильные, но неумелые взрослые товарищи.

После уборки парусов нужно было завести якори за корму. Эти якори должны были, удерживая на месте корму, передать весь напор прилива в носовую часть судна, зарывшуюся в песок.

Нетрудно завести якори, когда судно располагает шлюпкой. Якорь опускают в неё, отвозят в нужное место и там бросают в воду. Но на «Макари» не было лодок, и нужно было придумать им замену.

Гленарван был достаточно сведущ в морском деле, чтобы понять необходимость заводки якорей.

— Как вы поступите? Ведь у нас нет лодки? — спросил он Джона Мангльса.

— Сделаем плот из пустых бочек и обломков бизань-мачты, — ответил капитан. — Это трудно, но не невозможно, так как якори «Макари» невелики. Если нам удастся завести их и они не сорвутся, я не теряю надежды на успешный исход дела.

— Хорошо, Джон. Давайте приступим к этой работе, не теряя времени.

Все пассажиры были вызваны на палубу. Они срубили топорами обломки бизани, запутавшиеся в снастях и свисавшие за борт, спустили их на воду и привязали к ним пустые бочки.

Получился довольно неуклюжий плот. Джон Мангльс предполагал установить на нём весло, которое должно было заменить руль.

Плот был готов только наполовину, когда солнце приблизилось к зениту. Джон Мангльс поручил Гленарвану руководить начатой работой, а сам занялся определением местонахождения судна. Это было делом исключительной важности. К счастью, в каюте Билля Галлея нашёлся грязный старый секстант, которым всё-таки можно было пользоваться. Там же оказался и ежегодник Гринвичской обсерватории.

Джон вышел на мостик и протёр зеркала секстанта. Этот астрономический прибор состоит из угломерной дуги и двух, зеркал, позволяющих совмещать изображения двух предметов. Направляя зрительную трубу секстанта на истинный горизонт[73], вращают зеркала до тех пор, пока изображения полуденного, то есть находящегося в высшей точке небосклона, солнца и горизонта не совместятся. При вращении зеркала шкала на дуге секстанта показывает угол склонения солнца над горизонтом, то есть широту местности. Но как раз на севере горизонт был заслонён землёй, и, таким образом, Джон не мог «взять» его зрительной трубой секстанта.

В таких случаях истинный горизонт заменяют искусственным, пользуясь тем, что плоскость истинного горизонта совпадает со свободной поверхностью жидкости в сосуде. Обычно искусственным горизонтом служит ртуть, налитая в плоский сосуд и дающая идеальную зеркальную поверхность. Но на борту «Макари» не оказалось ртути, и Джону пришлось заменить её жидким дёгтем, поверхность которого достаточно хорошо отражала солнце.

Джон Мангльс знал долготу местности, так как ему было известно, что корабль находится у западного берега Новой Зеландии. Это было счастьем, потому что на «Макари» не было хронометра, без которого невозможно определить долготу. Таким образом, для установления точного местонахождения корабля достаточно было определить широту. К этой операции и приступил молодой капитан. Шкала на дуге секстанта показала, что угловое расстояние солнца от горизонта равняется 68°30′. Вычитая полученный угол из прямого угла, то есть из 90°, Джон получил угловое расстояние от солнца до заката — 21°30′. В астрономическом ежегоднике он нашёл, что склонение солнца в этот день — 3 февраля, — равнялось 16°30′. Прибавив этот угол к только что найденному, он получил широту местности — 38°.

Итак, «Макари» находился под 171°13′ долготы и 38° широты — с возможным уклонением на одну минуту в ту или иную сторону, обусловливаемым несовершенством приборов.

Справившись по карте, приобретённой Паганелем в Эдеме, Джон увидел, что «Макари» потерпел крушение у входа в бухту Аотеа, невдалеке от мыса Капуа, в провинции Окленд. «Макари», оказывается, снесло на целый градус к югу в сторону от Окленда.

— Нам нужно подняться на один градус к северу, чтобы достигнуть Окленда, — сказал Джон.

— Всего двадцать пять миль, — сказал Гленарван. — Это сущий пустяк.

— Да, если ехать морем, но двадцать пять миль — немалый переход, если путешествовать по суше, — возразил Паганель.

— Поэтому-то мы и сделаем всё, что в человеческих силах, чтобы снять «Макари» с мели.

После определения широты были возобновлены спасательные работы. В четверть первого пополудни прилив достиг своей высшей точки. Джон Мангльс не мог воспользоваться им, так как якори не были ещё завезены. Но он с тревогой следил за поведением «Макари»: всплывёт ли корабль хоть немного? В таком случае можно было надеяться на успешный Исход предпринятых работ. Вопрос должен был решиться в продолжение ближайших пяти минут. Все, затаив дыхание, ждали.

Послышался лёгкий треск: либо судно начинало всплывать, либо вода только основательно приподняла его корпус. Оказалось последнее — бриг остался на месте, но тем не менее Джон счёл такое поведение судна благоприятным предзнаменованием.

Работы продолжались. В два часа пополудни плот был готов. Якори спустили на него при помощи лебёдки. Привязав конец верёвки к корме судна, Джон Мангльс и Вильсон спустились на плот и стали вытравлять канат по мере того, как плот сносило течением за корму «Макари». В полукабельтове от судна они остановили его и промерили глубину. Лот ушёл на десять саженей в воду. Малый якорь прочно зацепился за дно. Вытравив ещё немного канат, Джон Мангльс позволил течению отнести плот дальше и здесь бросил второй якорь.

После этого, подтягиваясь на канате, Джон Мангльс и Вильсон вернулись на борт «Макари».

Якорные канаты были навёрнуты на брашпиль, и теперь оставалось только ждать следующего прилива, который должен был наступить около часа ночи, то есть часов через семь. Джон Мангльс поблагодарил своих «матросов» и дал понять Паганелю, что если он всегда будет проявлять столько же усердия, то ему недолго придётся ждать нашивок боцмана.

Мистер Ольбинет, помогавший «матросам» во всех маневрах, получил разрешение вернуться на кухню. Он быстро приготовил вкусный обед. Голодные труженики воздали ему честь и почувствовали, что силы их полностью восстановились.

После обеда Джон занялся последними приготовлениями. Никакие предосторожности не могут оказаться лишними, когда речь идёт о таком важном деле, как снятие судна с мели. Тут важен каждый сантиметр посадки.

Часто случается, что предприятие не удаётся только потому, что судно недостаточно облегчено и его киль застревает в песке. Ещё утром Джон Мангльс велел бросить за борт груз кож, сложенный в трюме. Теперь он приказал перегрузить на корму ящики с снаряжением, запасные мачты к паруса, несколько тонн чугунных болванок, составлявших балласт, и т. д. Вильсон и Мюльреди перекатили туда несколько бочек и наполнили их морской водой. Нагруженная таким образом корма своей тяжестью должна была способствовать высвобождению увязшего носа.

Пробила полночь, когда последние работы были закончены. Экипаж еле держался на ногах от усталости; между тем успех дела зависел от быстроты и силы, с которой люди будут вращать брашпиль в решительный момент. Это побудило Джона Мангльса принять новое решение.

В это время бриз утих. Ветер чуть-чуть рябил поверхность моря. Посмотрев на облака, Джон увидел, что ветер, по-видимому, собирается переменить направление с юго-западного на северо-западное. Моряк не мог сомневаться в этом, глядя на цвет и расположение гряды облаков. Вильсон и Мюльреди держались того же мнения, что и их капитан.

Поделившись своим наблюдением с Гленарваном, Джон Мангльс предложил ему отложить до завтра съёмку с мели.

— И вот по каким причинам, — сказал он: — прежде всего мы очень устали, тогда как для съёмки нужно будет напрячь все наши силы. Во-вторых, если бы даже и удалось сняться с мели, то как я смогу вести корабль в такой тьме среди многочисленных и опасных рифов? Лучше подождать до света. Наконец есть ещё один довод — ветер как будто собирается прийти к нам на помощь: завтра он будет дуть с северо-запада. Я поставлю все паруса, и ветер поможет нам сняться с мели.

Доводы Джона Мангльса были очень вескими, и Гленарвану с Паганелем — самым нетерпеливым из пассажиров — пришлось согласиться с ними. Операция была отложена до следующего дня.

Мужчины распределили между собой вахты для наблюдения за якорями. Ночь прошла спокойно.

На рассвете следующего дня предсказание Джона Мангльса сбылось: ветер подул с северо-запада. Это была неоценимая подмога в задуманном предприятии. Экипаж был распределён по местам: Роберт, Вильсон и Мюльреди — на грот-мачте; майор, Гленарван и Паганель — на палубе. Всё было рассчитано, и роли распределены так, чтобы можно было мгновенно поставить паруса в нужную минуту. Марс-рея была поднята при помощи блока, а грот и фок взяты на гитовы.

Было около девяти часов утра. Нужно было ждать ещё четыре часа, пока прилив не достигнет своей высшей точки. Джон Мангльс использовал это время, чтобы установить фальшивую мачту на месте сломанной бизани. Это должно было позволить ему быстро удалиться от опасных бурунов, как только судно снимется с мели.

Экипаж приложил все усилия, и незадолго до полудня рея бизани была прочно укреплена в гнезде снесённой мачты.

Элен и Мэри Грант также принимали участие в общей работе: они привязали к рее запасный парус. Женщины были рады внести свою долю работы в дело общего спасения. Оснащённый таким образом, «Макари» был не особенно казист на вид, но, — а это было главное, — мог отлично плавать.

Между тем вода поднималась. Маленькие пенистые волны рябили поверхность моря. Верхушки рифов исчезли одна за другой под водой, как крупные морские животные, прячущиеся в родную стихию.

Приближался решительный миг. Волнение путешественников достигло высшего предела. Все молчали, не спуская глаз с Джона Мангльса и ожидая его распоряжений.

Молодой капитан, перегнувшись через поручни, смотрел на воду. Временами он бросал беспокойные взгляды на якорные канаты. В час дня прилив достиг своего максимума. Уровень моря на секунду стал неподвижным, то есть подъём воды прекратился, а спад ещё не начался. Настал момент действовать.

Джон Мангльс приказал поставить паруса. Грот и марсель быстро были закреплены и наполнились ветром.

— На брашпиль! — крикнул Джон.

Брашпиль был снабжён рукоятками, как пожарный насос. Гленарван, Мюльреди, Роберт с одной стороны, Паганель, майор, Ольбинет — с другой стали поочерёдно нажимать на рукоятки, приводя во вращение барабан брашпиля.

Одновременно Джон Мангльс и Вильсон упёрлись шестами в дно и присоединили свои усилия к усилиям товарищей.

— Навались! Навались! — крикнул молодой капитан. — Дружней!

Якорные канаты натянулись, как струны. Якори отлично держали дно. Успех зависел от быстроты спасательных операций: высокая вода держится на одном уровне только несколько минут, а затем наступает отлив. Путешественники удвоили усилия. Ветер дул с большой силой, и паруса гнули мачты. Корпус судна задрожал. Казалось, ещё одно усилие, и оно всплывёт. Может быть, достаточно было ещё одного усилия, чтобы песчаная мель отдала свою жертву.

— Элен! Мэри! — крикнул Гленарван.

Молодые женщины поспешили присоединиться к своим спутникам у брашпиля. Барабан сделал ещё один полный оборот.

Но бриг не шевельнулся.

Отлив уже начался, и теперь было ясно, что снять судно с мели не удастся.

Первый способ спасения, предложенный Джоном Мангльсом, не оправдал надежд. Нужно было немедля попытать второй. Так как «Макари» не удалось снять с мели, то, очевидно, следовало как можно скорее покинуть его. Ожидать спасения, оставаясь на борту потерпевшего аварию корабля, было бы чистым безумием. В этих местах не было регулярных рейсов кораблей, и можно было рассчитывать только на приход случайного судна. Между тем первая же буря, даже просто первый свежий ветер поднимет большую волну, которая неизбежно разнесёт «Макари» в щепы.

Джон хотел добраться до суши, не дожидаясь этого. Он предложил поэтому построить новый плот, на котором могли бы поместиться все участники экспедиции и необходимый запас провизии. Предложение капитана было принято единогласно. Не время было спорить — нужно было действовать. Тотчас же все принялись за работу и прервали её только с наступлением темноты.

Около восьми часов вечера, после ужина, когда Элен и Мэри прилегли отдохнуть на койках в кубрике, Паганель и его друзья вышли на палубу и, прогуливаясь по ней, стали обсуждать создавшееся положение.

Роберт не отставал от них, слушая с напряжённым вниманием речи взрослых. Смелый мальчик, не задумываясь, бросился бы исполнять любое приказание своих старших товарищей, какой бы опасностью оно ни грозило ему.

Паганель спросил Джона Мангльса, нельзя ли проехать на плоту до Окленда. Джон ответил, что это было бы опасным предприятием, так как плот «сшит на живую нитку» и не выдержит долгого плавания.

— Скажите, Джон, — продолжал Паганель, — а можно ли было совершить этот переезд до Окленда на шлюпке брига?

— Только в случае крайней необходимости, — ответил молодой капитан, — да и то при условии, если плыть только днём, а на ночь приставать к берегу.

— Следовательно, эти предатели, покинувшие нас…

— О, — прервал его Джон Мангльс, — я боюсь, что они заплатили жизнью за своё предательство: ночь была тёмная, а они были мертвецки пьяны.

— Так им и надо, — сказал Паганель. — Жалко только, что вместе с ними погиб ялик, — теперь он бы нам пригодился.

— Не пойму вас, Паганель, — сказал Гленарван. — Ведь и плот отлично доставит нас к земле.

— Вот этого-то как раз я и хотел избежать, — ответил географ.

— Да что с вами сегодня, Паганель? Неужели вас смущают какие-нибудь двадцать пять миль расстояния? Ведь мы только что пересекли пампасы и всю Австралию!

— Друзья мои, — ответил учёный, — я не сомневаюсь ни вашем мужестве, ни в выносливости наших спутниц. Двадцать пять миль! Такое расстояние было бы пустяковым во всякой стране… но не в Новой Зеландии. Надеюсь, вы не заподозрите меня в трусости. Я первый предложил вам забраться вглубь Южной Америки, вглубь Австралии. Но здесь — другое дело. Здесь я готов перенести какие угодно трудности и лишения, чтобы только избежать путешествия по этой предательской стране.

— А я, — ответил Джон Мангльс, — предпочту самую распредательскую сушу верной гибели на море.

— Но почему вы так боитесь Новой Зеландии, Паганель? — спросил Гленарван.

— Из-за дикарей, — ответил учёный.

— Из-за дикарей? — повторил Гленарван. — А нельзя ли избежать встречи с ними, если идти вдоль самого берега? Кроме того, мне кажется, что десяти отлично вооружённым европейцам нечего бояться нападения кучки жалких туземцев.

— Напрасно вы называете туземцев жалкими, — возразил Паганель. — Новозеландцы объединены в сильные племена, они ожесточённо борются с английскими захватчиками, часто побеждают их и всегда… поедают убитых врагов.

— Они людоеды! — вскричал Роберт. — Людоеды…

И он еле слышно прошептал:

— А миссис Гленарван?.. А моя сестра?..

— Не бойся, мой мальчик, — сказал Гленарван, желая успокоить Роберта. — Паганель, по обыкновению, преувеличивает.

— Я ничего не преувеличиваю, — горячо возразил географ. — Роберт доказал уже нам, что он настоящий мужчина, и я говорю при нём, не скрывая, чистую правду.

— Но сейчас не время для дискуссий. Логично или нелогично быть съеденным врагами, но мы не хотим, чтобы нас съели. Скажите, неужели европейской цивилизации не удалось до сих пор побороть этот отвратительный обычай?

— Неужели, Мак-Набс, вы думаете, что все туземцы уже цивилизовались? Только в прошлом году маорийцы зверски убили англичанина Уолькнера. Сначала они повесили его, а затем ему проломили голову и съели его мозг. Это преступление было совершено в 1864 году, в Опотики, в нескольких милях от Окленда, под самым носом у английских властей.

— Чепуха! — сказал майор. — Вымыслы путешественников! Всякому лестно приукрасить небылицами рассказ о путешествии в далёкую страну…

— Допускаю, что здесь не обошлось без преувеличений. Но мы располагаем также свидетельством людей, безусловно заслуживающих доверия. Новозеландцы, когда умирают их вожди, приносят человеческие жертвы. Ими они пытаются отвратить от себя гнев могущественного покойника и заодно уж снабжают его слугами в загробной жизни. Но так как они, принеся жертву, тут же поедают потусторонних слуг, то мы вправе заключить, что в основе этого обычая лежит не столько трепет перед покойным вождём, сколько стремление лишний раз полакомиться.

— Однако, — заметил Джон Мангльс, — я не сомневаюсь, что и суеверие играет тут большую роль. Нравы переменятся, когда эти суеверия будут побеждены цивилизацией.

— Вы затрагиваете, Джон, очень сложный вопрос, — ответил Паганель, — о корнях людоедства. Что порождает его — религиозные верования или голод? Однако для нас этот вопрос, по меньшей мере, праздный. Пусть корни людоедства остаются невыясненными, — для нас важно то, что оно существует, и это единственное, о чём мы должны думать!

Паганель был прав. На Новой Зеландии, так же как на островах Фиджи и у берегов Торресова пролива, людоедство прочно укоренилось. Конечно, суеверия играли в этом значительную роль, но часто каннибализм обусловливался и другими причинами — недостатком пищи и нестерпимым голодом. Дикари начали есть человеческое мясо, чтобы утолить терзающий их голод, а жрецы узаконили и освятили этот отвратительный обычай, придав ему характер религиозного обряда.

В вероучении маорийцев есть даже легенда, что один бог пожрал другого бога. Почему же при этих условиях они должны отказываться от удовольствия съесть своего врага?

Кроме того, новозеландцы верят, что, поедая мозг убитого врага, они наследуют его душевные качества: храбрость, ум, силу и т. д. Поэтому-то человеческий мозг считается самым почётным блюдом на их пиршественном столе.

Однако Паганель подчеркнул, что всё-таки главными причинами людоедства остаются нужда и голод и что это верно не только для новозеландцев и океанских дикарей, но и для дикарей европейских.

— Не забывайте, — добавил он, — что людоедство долго было в ходу у предков самых цивилизованных народов Европы и, в частности, — не обижайтесь, майор, — у шотландцев.

— Правда? — спросил майор.

— Правда, дорогой друг. Прочитайте внимательно историю Древней Шотландии, и вы увидите, какого мнения вы должны держаться насчёт своих предков. Впрочем, не стоит углубляться в древние века: во время царствования Елизаветы, когда Шекспир писал своего Шейлока, шотландский разбойник Сэвней Бек был казнён за людоедство. Что побудило его есть человеческое мясо? Религиозные верования? Нет. Просто голод.

— Голод! — повторил Джон Мангльс.

— Да, и тот же голод побуждает к людоедству современных маорийцев.

— Но почему бы им не есть мяса животных?

— По той простой причине, что здесь почти нет животных, — ответил Паганель. — Это необходимо помнить не для того, чтобы оправдать каннибализм, но для того, чтобы объяснить себе причины его возникновения. Четвероногие и даже птицы редко встречаются в этой стране. Поэтому во все времена маорийцы питались человеческим мясом. У них бывают особые «сезоны человекоедения», как в цивилизованных странах сезоны охоты. Тогда происходят великие войны, то есть попросту облавы на двуногую дичь, и целые племена попадают на стол к победителям.

— Таким образом, — заметил Гленарван, — вы считаете, что людоедство выведется на Новой Зеландии тогда, когда на её лугах появятся стада быков, овец и свиней? Правильно я вас понял, Паганель?

— Вполне правильно.

— А окажите, Паганель, — спросил майор, — в каком виде маорийцы едят человеческое мясо: в сыром или варёном?

— Почему это вас интересует, мистер Мак-Набс? — спросил Роберт.

— Как ты не понимаешь, мой мальчик? — серьёзно ответив майор. — Ясно, что если мне суждено кончить жизнь в желудке людоеда, я предпочитаю предварительно быть сваренным.

— Чтобы не быть съеденным живым!

— Хорошо, майор, — ответил Паганель. — А если вас заживо сварят?

— Да… да… — майор почесал затылок. — Трудно сказать, какая смерть приятнее.

— Как бы там ни было, но знайте, майор, что новозеландцы едят людей только в варёном или копчёном виде. Это хорошо воспитанные люди и к тому же большие гастрономы. Несмотря на это, должен признаться, что мне совершенно не улыбается мысль быть съеденным. Кончить жизнь в желудке дикаря, фу!..

— Из всего этого я делаю один вывод, — сказал Джон Мангльс: — не следует попадаться в лапы к дикарям!

Факты, сообщённые Паганелем, были неоспоримы. Географ ясно доказал, что встреча с туземцами представляет серьёзную опасность. Но если бы эта опасность была во сто крат большей, всё-таки путешественники должны были пренебречь ею и высадиться на берег. Джон Мангльс отчётливо сознавал необходимость как можно скорей покинуть обречённый корабль. Выбор между двумя опасностями — бесспорной и только возможной — был ясен.

Путешественники не могли рассчитывать, что их спасёт какой-нибудь встречный корабль. «Макари» потерпел аварию в стороне от обычного пути идущих в Новую Зеландию кораблей: они проходят либо северней — в Окленд, либо южней — в Нью-Плимут. «Макари» же сидел на мели как раз посредине между этими двумя пунктами, у пустынного берега Ика-на-Маори. Это место пользовалось у моряков дурной репутацией, и они старательно обходили его, а если ветер всё-таки относил в эту сторону, стремились поскорее уйти.

— Когда мы двинемся в путь? — спросил Гленарван.

— Завтра в десять часов утра, — ответил Джон Мангльс, — прилив отнесёт нас к земле.

На следующий день, 5 февраля, около восьми часов утра, постройка плота была закончена. Джон лично наблюдал за его сооружением. Плот, сколоченный для заводки якорей, был слишком мал и неустойчив, чтобы доставить на землю всех пассажиров и запасы продовольствия. Тут нужен был прочный, большой, устойчивый плот, способный управляться и могущий выдержать плавание в девять миль. Материалом для его постройки послужили мачты «Макари».

Вильсон и Мюльреди взялись за дело. Они срубили сначала весь такелаж, а затем принялись и за грот-мачту. После нескольких ударов топора она зашаталась, наклонилась набок и, повисев секунду неподвижно, с грохотом полетела за борт. Палуба «Макари» теперь была гладкой, как плашкот. Основные части плота уже плавали на поверхности воды. Матросы соединили реи и мачты между собой и подвели под них полдюжины пустых бочек, которые должны были сообщить этому сооружению большую пловучесть.

На этот остов Вильсон и Мюльреди настлали вместо палубы решётчатые крышки от люков для того, чтобы вода стекала через отверстия в решётке, если волна зальёт плот. Кроме того, вокруг всего плота были привязаны пустые бочки, создававшие нечто вроде борта; этот борт должен был защищать плот от невысоких волн.

Джон Мангльс велел установить на плоту вместо мачты брам-стеньгу. Её укрепили оттяжками и снабдили неким подобием паруса. Длинное весло с широкой лопатой было установлено на корме. Если ветер сообщит плоту достаточную скорость, это весло с успехом может заменить руль.

В таком виде плот способен был держаться на воде, невзирая даже на довольно сильное волнение. Но будет ли он управляться и достигнет ли берега, если ветер переменит направление? В этом был весь вопрос.

В девять часов утра началась погрузка. Прежде всего на плот погрузили продовольствие в количестве, достаточном для того, чтобы добраться до Окленда. Нечего было и думать пробавляться продуктами этой бесплодной земли.

Из запасов мистера Ольбинета сохранилось только небольшое количество сушёного мяса; вся остальная провизия была съедена во время затянувшегося плавания. Поэтому пришлось позаимствовать в камбузе «Макари». Там нашлись только плохие сухари да два бочонка солёной рыбы. Мистер Ольбинет был очень огорчён этим.

Запасы провизии были сложены в герметически закрывающиеся, непроницаемые для воды ящики и привязаны к подножью мачты. С такой же заботливостью было погружено оружие и боевые припасы, которых, по счастью, у путешественников было вполне достаточно.

На случай, если плоту не удастся в продолжение первого прилива достигнуть берега, Джон Мангльс велел уложить маленький якорь. Это давало ему возможность отстояться на месте в ожидании следующего прилива.

В десять часов прилив стал заметным. Дул слабый северо-западный ветер. Небольшие волны рябили поверхность моря.

— Всё готово? — спросил Джон Мангльс.

— Всё готово, капитан, — ответил Вильсон.

— Садитесь! — скомандовал Джон.

Элен и Мэри Грант спустились на плот по верёвочной лестнице и сели на ящики с продовольствием. Мужчины заняли места вокруг. Вильсон стал у рулевого весла. Джон взялся за снасти паруса, а Мюльреди обрубил канат, привязывавшим плот к «Макари».

Джон поднял парус, и плот поплыл к берегу.

Земля находилась в девяти милях. Это расстояние любая шлюпка прошла бы на вёслах часа за три. Но плот не мог подвигаться с такой скоростью. Если ветер не переменится Джон Мангльс надеялся добраться до берега прежде, чем начнётся отлив. Но в случае, если бриз спадёт или переменит направление, плоту придётся отстаиваться на якоре в ожидании следующего прилива. Эта перспектива была не по душе осторожному Джону Мангльсу.

Однако пока он не терял ещё надежды на успех. Ветер свежел. Прилив начался в десять часов утра, и можно было надеяться, что плот достигнет берега до трёх часов пополудни, то есть до его окончания.

Начало переезда было удачным. Чёрные верхушки рифов постепенно скрылись под водой, так же как и жёлтый песок отмели. Вильсону приходилось всё время быть начеку, чтобы избежать столкновения со скрытыми под водой рифами; да и вообще управление малоподвижным плотом требовало большого искусства и неустанного внимания.

В полдень плот был в пяти милях от берега. Ясное небо позволяло с этого расстояния отчётливо видеть все изгибы побережья. На северо-востоке подымалась к небу гора в две с половиной тысячи футов высотой. Контур её резко вырисовывался на горизонте и походил на запрокинутую голову гримасничающей обезьяны.

Это была гора Пиронгия, расположенная как раз на тридцать восьмой параллели.

В четверть первого Паганель обратил внимание своих спутников на то, что верхушки всех рифов исчезли под высокой водой.

— Кроме одной, — заметила Элен.

— Какой? — спросил учёный.

— Вот той, — оказала Элен, указывая пальцем на чёрную точку, видневшуюся в миле расстояния.

— В самом деле, — сказал Паганель. — Надо запомнить, где этот риф находится, чтобы не наткнуться, — вода, вероятно, сейчас покроет и его.

— Он находится как раз на линии между вершиной горы и этим мысом, — заметил Джон Мангльс. — Вильсон, лево руля!

— Есть, капитан! — ответил матрос, налегая всей своей тяжестью на рулевое весло.

За полчаса плот прошёл ещё полмили. Но, к общему удивлению, чёрная верхушка рифа всё ещё торчала над водой.

Джон Мангльс попросил Паганеля дать подзорную трубу.

— Это не риф, — сказал он после минутного наблюдения. — Эта штука плавает по воде: она поднимается и опускается вместе с волнами.

— Может быть, это обломок мачты «Макари»? — спросила Элен.

— Не думаю, — ответил Гленарван, — вряд ли его отнесло бы за такой короткий срок так далеко от судна.

— Постойте! — воскликнул Джон Мангльс. — Я вижу теперь, что это. Это ялик с «Макари»!

— Ялик с брига? — повторил Гленарван.

— Да, сэр. Он плывёт килем вверх…

— Несчастные! — воскликнула Элен. — Они погибли!

— Иначе и быть не могло, — ответил Джон Мангльс. — Было совершеннейшим безумием тёмной ночью пускаться в плавание по бурному морю среди этих подводных рифов.

В течение нескольких минут путешественники молчали глядя на быстро приближающуюся хрупкую лодчонку. По-видимому, она опрокинулась милях в четырёх от берега, и естественно, что никто из ее пассажиров не спасся.

— Этот ялик может нам пригодиться, — сказал Гленарван.

— В самом деле, — подтвердил Джон Мангльс. — Правь к ялику, Вильсон.

Но ветер вскоре стих, и плот доплыл до ялика только через два часа. Мюльреди зацепил его багром и подтянул к плоту.

— Пуст? — коротко спросил молодой капитан.

— Да, капитан, — ответил Мюльреди. — Ялик никуда не годится — в нем большая пробоина.

— Значит, им нельзя воспользоваться? — спросил Мак- Набс.

— Ни в коем случае, — ответил Джон Мангльс. — Он годен только на дрова.

— Очень жаль, — заметил Паганель. — Я надеялся, что мы доберёмся в этом ялике до самого Окленда.

— Ничего не поделаешь, Паганель, — ответил Джон Мангльс. — Кстати сказать, при таком неспокойном море я предпочитаю наш плот этой хрупкой скорлупке. Достаточно одного толчка, чтобы она дала течь. Итак, едем дальше, нам тут нечего больше делать.

— Правильно, Джон, — сказал Гленарван.

— Держи прямо на берег, Вильсон, — скомандовал молодой капитан.

Прилив продолжался еще около часа. За это время плот прошёл еще около двух миль. Но тут ветер стих. Плот остановился. Вскоре под действием отлива его начало сносить обратно.

Джон Мангльс не колебался.

— Бросай якорь! — крикнул он.

Мюльреди тотчас же выполнил это приказание. Якорь ушёл на пять саженей в воду. Плот вздрогнул и, туго натянув канат, остановился. Парус был спущен, и все приготовились к длительной стоянке среди моря.

Действительно, второй прилив начинался только в девять часов вечера, а так как Джон Мангльс не решался плыть ночью, то путешественники должны были простоять на месте до пяти часов утра. Плот находился в трёх милях от земли.

На море поднялось довольно сильное волнение. Казалось, что волны тянут плот к берегу. Гленарван, узнав, что им придётся стоять тут всю ночь, спросил Джона, почему он не воспользуется этим движением волн, чтобы доплыть до берега.

— Это только кажущееся движение, сэр, — ответил Джон Мангльс. — Вы стали жертвой оптического обмана. Волна, на самом деле, неподвижна. Происходит только беспрерывное движение молекул воды вверх и вниз. Бросьте щепочку на волны, и вы увидите, что она останется на месте до тех пор, пока не начнётся отлив. Нам ничего не остаётся делать, как вооружиться терпением.

— И пообедать, — добавил майор.

Ольбинет достал из ящика несколько кусков сушёного мяса и сухари. Честный буфетчик был смущён невозможностью предложить более вкусную пищу. Но и это скромное угощение было с удовольствием съедено путешественниками, хотя качка не очень-то помогала их аппетиту.

Якорный канат, натягиваясь, резко останавливал плот во время взлёта на гребень волны. Эти толчки были чрезвычайно утомительны. Непрерывная качка на короткой и неправильной волне встряхивала плот с такой силой, как будто он бился о подводный камень. Временами толчки становились такими сильными, что путешественникам начинало казаться, будто плот и впрямь бьётся о дно. Чтобы предохранить канат, Джон Мангльс травил его на сажень через каждые полчаса. Без этой предосторожности канат, несомненно, перетёрся бы и плот унесло бы в открытое море. Можно себе представить, как эта возможность беспокоила Джона Мангльса. Ведь стоило лопнуть канату или сдать якорю — и плот безвозвратно погиб!

Сумерки подступили незаметно. Солнечный диск уже спрятался за горизонт. Освещённая его последними лучами линии воды на горизонте сверкала, как расплавленное серебро. На западе монотонная гладь океана нарушалась только одной чёрной точкой — корпусом «Макари», неподвижно стоявшего на мели.

Сумерки быстро сгустились в ночь, и скоро и земля на востоке и корабль на западе окутались её непроницаемой пеленой.

Положение путешественников на шатком плоту было далеко не завидным. Большинство из них не сомкнуло глаз всю ночь, а тех, кто ухитрился заснуть, мучили кошмары. Наутро и спавшие и не спавшие чувствовали себя одинаково усталыми и разбитыми.

На рассвете, с началом прилива, ветер снова подул к берегу. Было шесть часов утра, когда Джон приказал поднять якорь. Но оказалось, что лапы его так глубоко впились в дно, что без брашпиля их невозможно было оторвать.

Почти полчаса отняла напрасная возня с якорем, пока, наконец, выведенный из терпения Джон приказал перерубить канат. Этим он лишал себя возможности воспрепятствовать сносу плота в открытое море, если по какой-либо причине прилив не доставит плот к берегу. Тем не менее приказание его было выполнено.

Мюльреди поднял парус. Плот медленно приближался к земле, казавшейся тусклой серой массой на фоне неба, освещённого красноватыми лучами восходящего солнца. Вильсон искусно обогнул прибрежные скалы. Но тут ветер снова утих, и плот закачался на месте.

Как трудно было добраться до берега Новой Зеландии, а между тем сколькими опасностями грозил путешественникам этот берег!

В девять часов утра земля была уже на расстоянии не больше одной мили. Берег был очень крутым. Белая пена кипела на бурунах вблизи него. Нужно было отыскать место для причала. Ветер тем временем упал окончательно, и парус бессильно повис на мачте. Джон приказал спустить его. Теперь только течение несло плот к берегу, но пришлось отказаться от попытки управлять его движением. Огромные водоросли задерживали и без того медленный ход плота.

В десять часов плот находился ещё в трёх кабельтовых от берега. Он почти не двигался. Якоря не было. Неужели теперь отлив снесёт его обратно в море? Джон, скрестив руки на груди, мрачно глядел на эту неприступную землю, такую близкую и такую недосягаемую!

К счастью — на этот раз к счастью! — вдруг плот быстро двинулся вперёд: в двадцати пяти саженях от берега он наткнулся на песчаную отмель.

Гленарван, Мюльреди, Роберт и Вильсон бросились в воду и привязали плот канатами к выступам скалы. Путешественниц перенесли на руках, и вскоре все участники экспедиции, их оружие и запасы продовольствия очутились на берегу Новой Зеландии.

Гленарван хотел тронуться в путь в Окленд тотчас же по высадке на берег. Но небо с утра было затянуто густыми облаками, и к одиннадцати часам, когда плот причалил к земле, пошёл сильный дождь. Пришлось отказаться от похода и поискать временное убежище.

К счастью, Вильсон заметил ещё с моря узкий вход в пещеру в базальтовых скалах побережья. Путешественники перенесли туда провизию и оружие и укрылись сами. Пол пещеры был устлан густым слоем сухих водорослей, заброшенных сюда бурями. Водоросли образовали великолепные лежанки, которыми путешественники не замедлили воспользоваться. У входа в пещеру Мюльреди сложил костёр из валежника, и все обсушили одежду.

Джон надеялся, что продолжительность ливня будет обратно пропорциональна его силе. Но молодой капитан ошибся. Проходил час за часом, а дождь всё лил да лил. После полудня поднялся вдобавок сильный ветер.

Отвратительная погода могла вывести из себя самого терпеливого человека. Но делать было нечего: было бы чистым безумием покинуть в эту бурю пещеру. Кроме того, переход в Окленд должен был отнять несколько дней, и лишние двенадцать часов запоздания, в конечном счёте, никак не могли повредить экспедиции Гленарвана.

Разговор в пещере шёл о войне, ареной которой в это время была Новая Зеландия. Для того чтобы понять, в какой сложной обстановке очутились путешественники, нужно знать историю этой борьбы, залившей кровью Ика-на-Маори.

Долгое время после открытия Новой Зеландии Тасманом в 1642 году острова эти, несмотря на частые посещения европейских кораблей, сохраняли свою независимость. Ни одна из европейских держав не думала о захвате этого архипелага, господствующего над южной частью Тихого океана. Но миссионеры, обосновавшиеся в различных пунктах островов, приобщая население к «благам» христианской цивилизации, в то же время неустанно убеждали вождей подставить шею народов Новой Зеландии под английское ярмо. Соблазнённые щедрыми подарками, эти вожди подписали письмо к английской королеве Виктории, в котором просили взять «под высокое покровительство» эти острова. Впрочем, наиболее дальновидные из вождей понимали безумие этого поступка.

Один из них, приложив к письму отпечаток своей татуировки, пророчески сказал:

«Мы потеряли свою страну. Отныне она не принадлежит нам. Скоро придут чужестранцы и обратят нас в рабство!»

И в самом деле, 29 января 1840 года в бухту Островов в северной части Ика-на-Маори прибыл корвет «Герольд».

Капитан корвета Гобсон сошёл на берег в деревне Короро-Река. Обитателям деревни было предложено прийти на собрание, и там им прочли грамоты, данные королевой Викторией капитану Гобсону.

5 января следующего года главные новозеландские вожди были приглашены к английскому резиденту, в деревню Пара. Капитан Гобсон хотел склонить их к признанию державных прав Англии над Новой Зеландией. Заметив вскользь, что королева Виктория собирается послать сюда ещё суда и войска, он заверил вождей, что на их власть никто не посягает, что они сохранят свою свободу. «Однако, — добавил он, — земли должны перейти к королеве, которая щедро одарит вас за это».

Большинству вождей эта сделка показалась невыгодной, и они отказались утвердить её. Но ценные подарки и ещё более щедрые обещания капитана Гобсона соблазнили дикарей, и протекторат Англии над Новой Зеландией был признан вождями. Все события, случившиеся с этого дня до момента выхода «Дункана» из Клайдского залива, были известны Паганелю, и он охотно поделился этими сведениями со своими спутниками.

— Я повторю то, что уже неоднократно говорил вам, — сказал Паганель в ответ на вопросы путешественников. — Новозеландцы — это мужественный народ, и, поддавшись однажды уговорам Гобсона, они потом грудью отстаивали от захватчиков каждую пядь своей земли. Маорийские племена организованы так же, как старые кланы в Шотландии. Это роды, подчиняющиеся вождю, который требует безоговорочного признания своей власти. Мужчины-новозеландцы — гордые и смелые люди. Одни из них — высокого роста, с гладкими длинными волосами, похожие на мальтийцев, другие — невысокого роста, коренастые, похожие на мулатов. Но и те и другие сильны, воинственны и горды. Не приходится удивляться, что на территории Ика-на-Маори идёт беспрерывная война с англичанами, ибо здесь живёт воинственное племя вайкатов, во главе которых стоит Вильям Томпсон.

— Но разве англичане, — спросил майор, — не завладели главными торговыми, населёнными и стратегическими пунктами Новой Зеландии?

— Разумеется, дорогой майор, — ответил географ. — После того как острова отдались под протекторат Англии, капитан Гобсон, ставший губернатором колонии, поделил её территорию на девять провинций. Административное деление островов было произведено не сразу, а постепенно — с 1841 по 1862 год. В настоящее время острова поделены так: Ика-на-Маори — на четыре провинции: Окленд, Таранаки, Веллингтон и Гауксбей; южный остров — на пять провинций: Нельсон, Мальборо, Кентербери, Отаго и Саутленд. Население островов, по данным от 30 июня 1864 года, состоит из ста восьмидесяти тысяч трёхсот сорока шести человек. Повсеместно возникли довольно крупные города. Когда мы попадём в Окленд, вы залюбуетесь этим очаровательным городом, расположенным на узком перешейке, вдающемся в Тихий океан. Окленд, несмотря на своё недавнее происхождение, насчитывает уже двенадцать тысяч жителей. На западе возник город Нью-Плимут; на востоке — Агурири; на юге — Веллингтон. Все это цветущие торговые города с быстро растущим населением. На южном острове выросли города Нельсон, Пиктон, Кристчерч, Инверкаргиль и Дендин, куда стекаются золотоискатели со всех концов света. Заметьте, что это не скопища хижин какого-нибудь дикого племени; всё это настоящие города с портами, банками, доками, церквами, музеями, ботаническими садами, благотворительными обществами, философскими институтами, масонскими ложами, клубами, певческими обществами, театрами и даже дворцом всемирной выставки. Как раз в нынешнем, 1865 году товары и изделия всего света выставлены в этом дворце в стране людоедов.

— Несмотря на то, что тут не утихает война с туземцами? — сказала Элен.

— И эта бесконечная война продолжается и сейчас? — спросил Джон Мангльс.

— Прошло долгих шесть месяцев с тех пор, как мы покинули Европу, — сказал Паганель. — Поэтому я не могу вам сказать точно, что тут происходит. Сведения, которые я почерпнул в сеймурских и мэрибороуских газетах во время переезда через Австралию, носят слишком отрывочный характер. Однако в то время на Ика-на-Маори ещё здорово дрались!

— Когда началась эта война? — спросила Мэри.

— Вы хотите спросить, когда она возобновилась, мисс Мэри? — ответил Паганель. — Ведь первое восстание произошло в 1845 году. Последнее же началось в конце 1863 года. Однако уже задолго до этого маорийцы втайне подготовляли восстание против своих угнетателей — англичан. Местные националисты хотели избрать королём старого маорийского вождя Потатау, а деревушку между реками Вайкато и Вайпой, в которой он жил, сделать столицей нового королевства. Сам Потатау был скорее хитрым, чем смелым стариком, но у него был умный и энергичный первый министр — Вильям Томпсон, из племени Нгатихахуа, владевшего Оклендским перешейком до захвата его англичанами. Томпсон объединил разрозненные силы маорийцев. По его наущению один вождь, из Таранаки, сплотил вокруг себя все племена своего округа; другой вождь, из Вайкато, учредил настоящую «Земельную лигу», которая убеждала туземцев не продавать своих земель англичанам. Как это водится и в цивилизованных странах, туземцы начали с митинга и кончили восстанием. Английские газеты стали печатать тревожные корреспонденции из Новой Зеландии, и правительство серьёзно заинтересовалось деятельностью «Земельной лиги». Короче говоря, мина готова была взорваться, и не хватало только искры — предлога, чтобы прогремел этот взрыв.

— И это столкновение произошло? — спросил Гленарван.

— Оно произошло в 1860 году, в провинции Таранаки, на юго-западном побережье Ика-на-Маори. Одному туземцу принадлежало шестьсот гектаров земли невдалеке от Нью-Плимута. Он продал эту землю английскому правительству. Но когда явились землемеры, чтобы обмерить участок, вождь племени Кинги заявил протест. Он превратил спорный участок земли в настоящую крепость. Но английский полковник Гольд легко взял эту крепость. В этот день прозвучали первые выстрелы колониального восстания.

— Многочисленны ли маорийцы? — спросил Джон Мангльс.

— Маорийское население изрядно убыло за последнее столетие. В 1769 году Кук исчислял его примерно в четыреста тысяч человек. В 1845 году перепись, произведённая колониальной администрацией, уменьшила эту цифру до ста девяти тысяч. Это результат совместного действия карательных экспедиций, болезней и спиртных напитков, завезённых англичанами. В настоящий момент туземное население островов равняется примерно девяноста тысячам человек, в том числе тридцать тысяч воинов, которые ещё долго будут оказывать сопротивление захватчикам.

— И это восстание протекает успешно для туземцев? — опросила Элен.

— Пока что — да, — ответил географ. — Сами англичане неоднократно вынуждены были признавать, что туземцы проявляют удивительную храбрость. Они ведут партизанскую войну, избегая больших сражений, нападают на маленькие отряды, на владения колонистов. Генерал Камерон заявил как-то, что вне фортов он не чувствует себя в безопасности, ибо за каждым кустом может быть засада. В 1863 году, после долгих и кровопролитных боёв, маорийцы укрепились на возвышенности Вайкато, господствующей над огромной территорией. Туземные агитаторы призвали к оружию всё население, обещая, что «ещё одно усилие, и белые захватчики будут навеки изгнаны из наших земель». Генерал Камерон командовал отрядом в три тысячи человек. Англичане не давали больше пощады туземцам с тех пор, как те умертвили капитана Спрента. Бои были упорные и ожесточённые. Некоторые из них длились по двенадцати часов, но, несмотря на то, что европейцы пустили в ход артиллерию, маорийцы не сдались в не уступили ни пяди своих позиций. Ядром туземных войск было свирепое племя вакайто с Вильямом Томпсоном во главе. Этот полководец командовал сначала отрядом в две с половиной тысячи человек, численность которого возросла до восьми тысяч после присоединения вождей Шонги и Хеки. В этой освободительной войне наряду с мужчинами принимали участие и женщины. Но в нашем обществе сила редко бывает на стороне правого. После долгих боёв генерал Камерон усмирил восставший округ Вайкато. Немногие оставшиеся в живых маорийцы поспешно покинули его, и победителю досталась безлюдная страна. История отметила факты высокого героизма туземцев. Четыреста маорийцев были осаждены в крепости Оракан отрядом генерала Карея, насчитывавшим более тысячи бойцов. Несмотря на недостаток пищи и воды, туземцы больше месяца выдерживали осаду, отказываясь сдаться, и в конце концов, прорвав фронт осаждающих, ушли в неприступные болота.

— Значит, с усмирением округа Вайкато война кончилась? — спросил Джон Мангльс.

— Нет, друг мой, — ответил Паганель. — Завладев Вайкато, англичане решили направиться в провинцию Таранаки, где Вильям Томпсон заперся в крепости Матантава. Но я предвижу, что эта победа нелегко им достанется. В день моего отъезда из Парижа пришло известие, что племя таранга покорилось губернатору и «добровольно» уступило Англии три четверти своих земель. В этом сообщении говорилось также, что и Вильям Томпсон ведёт переговоры о сдаче. Но австралийские газеты, которые я недавно прочитал, не только не подтвердили этого, но, наоборот, предсказывали затяжное сопротивление туземцев.

— Следовательно, Паганель, — сказал Гленарван, — военные действия развёртываются в настоящее время в провинциях Окленд и Таранаки?

— Да, я так думаю.

— То есть невдалеке от нас?

— Вероятно. Ведь мы причалили к берегу почти возле самого мыса Кавна, над которым развевается маорийский флаг.

— Думаю, что нам лучше было бы поскорее убраться на север, — сказал Гленарван.

— Согласен с вами, — ответил Паганель. — Новозеландцы невероятно озлоблены против европейцев и особенно против англичан. Было бы весьма неприятно, если бы мы попали к ним в лапы.

— Но, может быть, мы встретим поблизости какой-нибудь английский отряд? — спросила Элен после некоторого молчания.

— Возможно, но надеяться на это не следует, — ответил Паганель. — Маленькие отряды избегают выходить в поле, когда за каждым кустом их может подстерегать засада. Поэтому нам нечего и мечтать заполучить эскорт из солдат. Но вдоль западного берега расположены поместья колонистов, и, переходя от одного к другому, мы легко доберёмся до Окленда. Я подумываю даже о том, не лучше ли нам пойти по пути, которым следовал Гохштеттер, — вниз по течению Вайкато.

— А кто этот Гохштеттер? — спросил Роберт Грант.

— Это известный путешественник, мой мальчик, — ответил Паганель. — Член научной комиссии, участвовавший в кругосветном плавании австрийского фрегата «Наварра» в 1852 году.

— Скажите, господин Паганель, — сказал Роберт, глаза которого загорелись при мысли о путешествиях, — были ли в Новой Зеландии свои великие исследователи, как Бёрк и Стюарт в Австралии?

— Конечно, были, мой мальчик. Например, доктор Гукер, профессор Бризар, натуралист Диффенбах и Юлиус Гаст. Но, несмотря на то, что многие из них поплатились жизнью за свои смелые попытки, они не пользуются такой известностью, как исследователи Австралии или Центральной Африки.

— А вы знаете их историю? — спросил мальчик.

— Конечно, но я вижу, что ты хочешь знать обо всём столько же, сколько и я… Так и быть, расскажу тебе.

— Пожалуйста, господин Паганель, расскажите!

— И мы послушаем вас, Паганель, — сказала Элен. — Уже не в первый раз благодаря дурной погоде мы приобретаем ценные сведения. Рассказывайте! Мы вас просим!

— Повинуюсь. Но только рассказ мой будет недолгим. Здесь не было смелых исследователей, дравшихся один на один с австралийским Минотавром[74]. Новая Зеландия — слишком маленькая страна, и исследование её не представляло особых трудностей. Поэтому-то герои, о которых я вам расскажу, были не путешественники, а обыкновенные туристы, которые стали жертвами дорожных случайностей.

— Кто же они, эти герои? — спросила Мэри Грант.

— Геометр Уиткомб и Чарльтон Говит, тот самый, который разыскал остатки Бёрка, — помните, я вам рассказывал о нём на привале у берегов Вимерры. Уиткомб и Говит стояли во главе двух самостоятельных экспедиций, отправленных для исследования острова Таваи-Пуна-Му. Обе экспедиции выехали из Кристчерча в начале 1863 года, чтобы найти перевалы в горах, тянущихся в северной части провинции Кентербери. Говит, который пересёк горную цепь у северных границ провинции, разбил свой лагерь на берегу озера Брюнера. Уиткомб же нашёл в долине Ракапа проход, ведущий к восточному склону горы Тиндаля. Уиткомба сопровождал некто Яков Лупер, опубликовавший впоследствии в «Литтльтон Таймсе» отчёт об этом путешествии и катастрофе. 22 апреля 1863 года оба исследователя находились у подножья ледника, питающего истоки реки Ракапа. Они взобрались на вершину горы и стали искать удобный перевал. Истомлённые тяжёлым подъёмом, Уиткомб и Лупер заночевали в снегу на высоте в четыре тысячи футов над уровнем моря. В течение следующих семи дней они бродили по горам в поисках удобного перевала, попадали в ущелья, не имеющие выхода, в лощины, оканчивающиеся пропастями, в проходы, преграждённые обвалами. Они не могли развести костёр из-за недостатка топлива, страдали от голода, так как сахар превратился в сироп, а сухари — в мокрое тесто; одежда их промокла насквозь, обувь изорвалась в клочья. В довершение всего их буквально съедали насекомые. Так бродили они до 29 апреля, делая в хорошие дни по три мили, а в плохие едва по десяти ярдов, пока не набрели на хижину маорийца, в которой нашли немного картофеля. Это была последняя трапеза, в которой участвовали два друга. К вечеру они спустились к берегу моря у устья реки Тарамакау. Нужно было перебраться на правый берег её, чтобы направиться к северу, к реке Грея. Тарамакау — широкая и полноводная река. После двухчасовых поисков Лупер нашёл две повреждённые пироги. Он починил их, как мог, и связал их вместе. Перед заходом солнца друзья спустили связанные пироги на воду. Но лодки наполнились водой, прежде чем они доехали до середины реки. Уиткомб бросился в воду и вернулся на левый берег. Лупер, не умевший плавать, уцепился за борт пироги. Это спасло его, но прежде ему суждено было пережить немало волнений. Несчастного отнесло к порогам. Волна швыряла его на дно, следующая вновь вытаскивала его на поверхность. Его бросало на камни. Настала непроглядная темень. Дождь лил потоком. Волны продолжали играть Лупером, — он был уже весь покрыт кровоподтёками. Тем не менее он не выпускал из рук борта лодки. Наконец после долгих мучений волна швырнула лодку на берег. Тут Лупер потерял сознание. На следующее утро, очнувшись, он пополз к воде и тут увидел, что течение отнесло его больше чем на милю в сторону от того места, откуда он начал переправу через реку. Напившись воды, он поднялся и пошёл вдоль берега вверх по течению реки. Вскоре он наткнулся на своего товарища, лежавшего в тине. Уиткомб был мёртв. Лупер голыми руками вырыл в песке яму и предал погребению тело своего друга. Через два дня самого Лупера, умирающего от голода, подобрали сострадательные маорийцы — есть и такие! 4 мая они доставили его в лагерь Чарльтона Говита у озера Брюнера. Лупер не мог, конечно, предвидеть, что и этот исследователь погибнет такой же смертью всего через шесть недель после кончины несчастного Уиткомба…

— Да, — сказал Джон Мангльс, — можно подумать, что путешественники связаны между собой какой-то цепью, и стоит срединному звену её лопнуть, как они погибают один за другим!

— Вы правы, Джон, — сказал Паганель. — Я сам неоднократно подмечал это. Ну, скажите, в силу какого закона солидарности Говит должен был погибнуть почти при одинаковая обстоятельствах с Уиткомбом? Я не могу ответить на этот вопрос.

Чарльтону Говиту колониальное правительство поручило наметить трассу шоссейной дороги от долины Хурунуи до устья Тарамакау. Он выехал 1 января 1863 года в сопровождении пяти человек. Поручение правительства он выполнил блистательно, и по его указаниям была проложена дорога длиной в сорок миль; затем Говит вернулся в Кристчерч и, несмотря на приближение зимы, предложил продолжить работу. Администрация дала на это согласие. Говит пополнил запасы продовольствия и вернулся в свой лагерь, чтобы перезимовать там. Как раз в это время он подобрал Якова Лупера. 27 июня Говит покинул лагерь в сопровождении двух своих товарищей — Роберта Литля и Генри Мюлиса. Они переправились через озеро Брюнера. С тех пор никто никогда не видел их. Их лодка была найдена опрокинутой на берегу. Исчезнувших искали в течение девяти недель, но безуспешно. Тогда стало ясно, что эти несчастные, не умевшие плавать, утонули в озере.

— А почему не предположить, что они живы и взяты в плен каким-нибудь новозеландским племенем? — спросила Элен. — Ведь нет прямых доказательств их смерти.

— Увы, сударыня, со времени их исчезновения прошло больше года, и они не возвратились… А когда человек больше года не возвращается из недр Новой Зеландии, то можно не сомневаться, — шёпотом закончил Паганель, — что он безвозвратно погиб.

7 февраля, в шесть часов утра, Гленарван дал сигнал к отправлению. Дождь прекратился ещё ночью. Небо, затянутое облаками, не пропускало солнечных лучей. Умеренная температура благоприятствовала путешественникам и позволяла без особого утомления совершить дневной переход.

Паганель измерил по карте расстояние между мысом Кахуа и Оклендом. Оно равнялось восьмидесяти сухопутным милям, или восьми дневным переходам, по десяти миль каждый. При составлении маршрута географ отказался от следования вдоль извилистого морского берега и наметил другой, более короткий путь. Этот путь проходил через место слияния рек Вайкато и Вайпы, в тридцати милях севернее пункта, где путешественники высадились. Отсюда маршрут проходил по Оверланскому почтовому тракту, пересекающему весь остров от Напира до Окленда. По пути лежал городок Дрюри, прекрасные гостиницы которого хвалит Гохштеттер.

Погрузив на спину каждый свою долю груза, путешественники пошли вдоль берега бухты Аотеа. Из осторожности они шли тесной кучкой, держа наготове заряженные карабины и пристально всматриваясь в даль, в холмистую равнину, лежавшую на востоке. Паганель не выпускал из рук великолепной карты Джонстона и испытывал радость артиста, убеждаясь в точности её малейших деталей.

На берегу, заливаемом волнами прилива, резвилось несколько морских животных, бестрепетно глядевших на идущих мимо путешественников. Это были тюлени. Их закруглённые морды с широким лбом и выразительными глазами имели добродушное выражение. Тюлени во множестве водятся на берегах Новой Зеландии, и охота на них представляет собой выгодное занятие, так как их жир и кожи пользуются большим спросом.

Среди тюленей Паганель заметил несколько морских слонов. Эти огромные животные, лениво развалившиеся на мягкой подстилке из водорослей, поднимали свои хоботы и, точно гримасничая, шевелили грубым шёлком своих длинных усов, завитых колечками, как борода щёголя.

В десять часов путешественники остановились для завтрака у подножья большой базальтовой скалы на берегу моря. Устричная отмель, расположенная рядом, снабдила их достаточным количеством этих моллюсков. Но сырые устрицы оказались невкусными. Паганель посоветовал тогда Ольбинету испечь их на горячих угольях. В таком виде это блюдо оказалось много вкуснее.

Затем отряд снова пустился в путь вдоль берега бухты. На гребнях скал ютился целый птичий мирок. Тут были фрегаты, чайки, альбатросы, глупыши.

К четырём часам пополудни отряд прошёл уже десять миль. Этот первый переход был лёгким, и никто не устал. Элен и Мэри предложили идти вперёд до наступления ночи. Отряд находился в это время невдалеке от долины реки Вайпы, начинавшейся за холмами.

Долина шла полем, покрытым густой зелёной травой. С первого взгляда путешественники решили, что идти будет легко. Но, вступив на зелёный ковёр, они поняли, что радость их были преждевременна. Трава сменилась зарослью невысоких кустом с белыми цветами, среди которых росли папоротники, в изобилии водящиеся в Новой Зеландии. Приходилось прокладывать себе дорогу топором, отвоёвывая каждый шаг у липких стеблей. Тем не менее к восьми часам вечера маленький отряд миновал первые отроги хребта Хакарихатоа и тут разбил лагерь.

После перехода в четырнадцать миль отдых показался особенно приятным. Так как ни фургона, ни палатки не было, путешественники расположились прямо на земле, под сенью великолепной норфолькской сосны. К счастью, в отряде было достаточное количество одеял, и, разостлав их, все улеглись спать.

Гленарван принял необходимые меры предосторожности. Он сам и его спутники, вооружённые до зубов, должны были по очереди дежурить всю ночь до утра. Они не разводили костра: огненный барьер — отличная защита от диких зверей, но в Новой Зеландии нет ни тигров, ни медведей, ни львов, ни других крупных хищников.

Ночь прошла спокойно, и путешественники могли пожаловаться только на докучливых земляных блох, укус которых довольно чувствителен, да на семью полевых крыс, пытавшихся своими крепкими зубами атаковать мешки с провиантом.

На следующее утро, 8 февраля, Паганель проснулся в хорошем настроении, почти примирённый со страной. Маорийцы, которых он больше всего боялся, не тревожили его даже во сне. Он не преминул сообщить об этом Гленарвану.

— Я начинаю надеяться, — сказал он, — что наша маленькая прогулка закончится благополучно. Сегодня вечером мы доберёмся до места слияния Вайкато и Вайпы и выйдем на почтовый тракт, идущий в Окленд, где встреча с туземцами будет уже маловероятной.

— Какое расстояние нам нужно пройти до тракта? — спросил Гленарван.

— Миль пятнадцать. Этот переход не больше того, который мы совершили за вчерашний день.

— Но мы не пройдём за день пятнадцати миль, если дорога будет по-прежнему пролегать среди зарослей, — возразил Гленарван.

— Нет, — ответил Паганель, — мы пойдём берегом реки Вайпы. Там дорога должна быть лёгкой.

— В путь! В путь! — скомандовал Гленарван, увидев, что путешественницы готовы к походу.

В продолжение первых часов кустарники действительно задерживали отряд. Дорога была непроходимой ни для экипажей, ни для лошадей, поэтому путешественники не жалели о своём австралийском фургоне. До тех пор, пока Новая Зеландия не покроется сетью шоссейных дорог, её тропинки будут доступны только пешеходам. Папоротники, которых здесь растёт бесчисленное множество, защищают родную землю от захватчиков с таким же упорством, как и сами маорийцы.

Отряду пришлось преодолевать тысячи препятствий, пока они шли по равнине, окаймлённой по краям холмами Хакарихатоа. Но около полудня путешественники добрались до Вайпы, и дальнейший путь стал легче.

Долина Вайпы была очаровательно красива. Множество ручейков, впадающих в реку, прихотливо извивалось среди порывающих долину кустарников. По сообщению натуралиста Гукера, в Новой Зеландии произрастают две тысячи различных видов растений, из них пятьсот свойственны только этим островам. Здесь мало цветов, и они не отличаются яркостью красок. Мало также и однолетних растений, но зато папоротников, зонтичных и злаков — великое изобилие.

То тут, то там возвышались отдельные деревья с красными цветами — метросидерос, норфолькские сосны, туи с вертикально растущими ветвями, разновидности кипарисов, называемым здесь «риму», такие же печальные, как их европейские родичи. Стволы этих деревьев были оплетены бесконечно разнообразными папоротниками.

Между ветками деревьев и в кустах порхали и щебетали какаду, зелёные какарики с красным пояском на груди, таупо с великолепными чёрными баками и огромные, с утку величиной, рыжие попугаи с пышным оперением, названные натуралистами «южными несторами».

Майору и Роберту удалось, не отдаляясь от отряда, подстрелить несколько куропаток, резвившихся среди низкорослых кустарников. Чтобы не терять времени на привале, мистер Ольбинет ощипал их дорогой. Паганель интересовался птицами, которые свойственны исключительно Новозеландскому архипелагу.

Любопытство учёного заглушило в нём аппетит путешественника. Он вспомнил, — а известно, что память у Паганеля была превосходная, — одну странную туземную птичку — туи, которую европейские натуралисты называют то пересмешником за её беспрерывный резкий хохот, то монахом за её чёрное, как смола, оперение с белым воротом, напоминающее одежду монаха-доминиканца.

— За зиму эта птичка так жиреет, — рассказывал он майору, — что просто заболевает. Она не может больше летать. Тогда она ранит себя в грудь ударами клюва, чтобы освободиться от лишнего жира. Не правда ли, это странно, Мак-Набс?

— Это настолько странно, — ответил майор, — что я не верю ни одному слову.

Паганель был искренно огорчён, что ему не удалось поймать ни одной туи и доказать майору свою правоту, показав рубцы от заживших ран на её груди.

Но зато ему посчастливилось встретить другую странную птицу, бежавшую в необитаемые местности от человека и прирученных им животных; эта птица, по-видимому, скоро совсем исчезнет из новозеландской фауны. Роберт, рыскавший по кустам, как настоящая ищейка, обнаружил в гнезде из переплетённых корней деревьев пару птиц, похожих на куриц, но бескрылых и бесхвостых, с четырьмя пальцами на лапах, длинным, как у бекаса, клювом и густым буроватым оперением; перья странных птиц скорее походили на волосы.

То были новозеландские киви, или бескрылые «apterix australis», по терминологии натуралистов, питающиеся одинаково охотно и семенами, и червяками, и насекомыми. Киви водится исключительно в Новой Зеландии, и ее с трудом удается акклиматизировать в европейских зоологических садах. Её оригинальный вид и смешные движения всегда привлекали к себе внимание путешественников, и, когда Дюмон-Дюрвиль предпринял свое знаменитое путешествие в Океанию, Академия наук особо поручила ему привезти в Европу представителей этой странной породы птиц. Но, несмотря на обещанные туземцам щедрые подарки, знаменитому путешественнику не удалось заполучить ни одного киви.

Паганель обрадовался находке Роберта. Он бережно связал вместе пару киви и взял их с собой, намереваясь принести в дар зоологическому саду в Париже. Увлекающийся географ уже представлял себе надпись на бронзовой дощечке над самой красивой клеткой в саду:

Между тем маленький отряд без труда продвигался вниз по течению реки Вайпы. Местность была пустынна. Ни одна тропинка не свидетельствовала о близости человека, ни один след не предупреждал о проходе туземцев. Река протекала то среди высоких кустов, то среди открытых песчаных берегов. В таких местах взгляд охватывал всю долину, до самых гор, замыкающих её на востоке. Эти горы, вершины которых были окутаны туманной дымкой, издали производили впечатление каких-то доисторических животных, застигнутых внезапным окаменением. Горы были явно вулканического происхождения. Да и вся Новая Зеландия возникла сравнительно недавно вследствие вулканических процессов. Она по сей день продолжает беспрерывно подниматься из воды. Некоторые части её поверхности за последние двадцать лет поднялись на целую сажень над уровнем моря. Огонь продолжает бушевать в её недрах и прорывается во многих местах на поверхность земли через кратеры вулканов и горловины гейзеров.

К четырём часам пополудни отряд незаметно прошёл девять миль. Паганель, следивший за всеми извилинами пути по карте, сказал, что место слияния Вайкато с Вайпой находится не больше как в пяти милях. Там же проходит Оклендский почтовый тракт. В этом месте путешественники намеревались разбить лагерь на ночь. Оттуда до главного города провинции около пятидесяти миль, то есть три-четыре дня пешего пути, или максимум восемь часов езды, если случайно встретится почтовая карета, дважды в месяц совершающая пробег между Оклендом и бухтой Гаукса.

— Значит, завтра мы всё ещё будем ночевать под открытым небом? — спросил Гленарван.

— Да, — ответил Паганель, — но, я надеюсь, это будет в последний раз.

— Тем лучше, — сказал Гленарван, — всё-таки это тяжёлое испытание для Элен и мисс Мэри.

— Которое они переносят без жалоб, — заметил Джон Мангльс. — Кстати, — добавил он, обращаясь к Паганелю, — вы как будто говорили о какой-то деревне, расположенной вблизи от места слияния рек?

— Правильно, — ответил учёный, — это Нгарнавахия, в двух милях от места слияния.

— Нельзя ли будет там заночевать? Миссис Гленарван и мисс Грант, не задумываясь, согласятся пройти лишние две мили, чтобы провести ночь в человеческих условиях в гостинице.

— В гостинице? — Паганель расхохотался. — В маорийской деревне — гостиница!.. Но ведь это только скопище жалких хижин, где нет не только гостиниц, но даже трактира и постоялого двора. Нет, мой совет обойти подальше эту деревню!

— Опять вы сеете тревогу, Паганель, — сказал Гленарван.

— Дорогой сэр, когда имеешь дело с маорийцами, недоверие лучше доверия. Я не знаю, в каких они сейчас отношениях с англичанами, кончилось ли восстание победой или поражением туземцев. Ведь может быть, это восстание сейчас в самом разгаре. Без ложной скромности можно сказать, что мы представляем собой завидную добычу для туземцев, и мне совершенно не хочется испытать на своей шкуре все прелести новозеландского гостеприимства. Поэтому я предлагаю всячески избегать встреч с туземцами и как можно дальше обойти деревню Нгарнавахия. Вот когда мы подойдём к Дрюри, это будет другое дело — там наши мужественные спутницы смогут отлично отдохнуть от дорожной усталости.

Мнение географа одержало верх. Элен предпочла провести ещё одну ночь под открытым небом, чем подвергать опасности своих спутников. Ни она, ни Мэри Грант не соглашались ещё на остановку, и отряд продолжал путь вдоль берега реки.

Два часа спустя первые тени вечера начали взбираться по склонам гор. Перед закатом сквозь брешь в облаках ненадолго выглянуло солнце и осветило косыми лучами окрестность.

Вершины отдалённых гор вспыхнули багряным цветом. Это походило на прощальный привет путешественникам.

Гленарван и его спутники прибавили шагу. Они знали, как коротки сумерки под этой широтой и с какой быстротой тут наступает ночь. Нужно было непременно пробраться к месту слияния рек до наступления темноты. Но вдруг поднялся густой туман, и дорогу стало трудно различать.

К счастью, слух заменил зрение, бессильное в потёмках. Рокот воды вскоре сообщил путешественникам, что две реки слились в единое русло. Было восемь часов, когда они очутились в месте впадения Вайпы в Вайкато.

— Это Вайкато! — сказал Паганель. — А Оклендский тракт проходит вдоль её правого берега.

— Увидим это завтра, — ответил майор. — Остановимся на ночлег. Мне кажется, что вон там растёт группа деревьев, у подножья которых мы можем разбить лагерь. Давайте поужинаем и ляжем спать!

— Поужинаем, — ответил Паганель, — но только сухарями и холодным мясом. Огня разводить не следует. Мы прибыли сюда инкогнито и так же постараемся уйти отсюда. Как хорошо, что нас скрывает туман!

Отряд остановился у группы деревьев, и, следуя совету географа, путешественники быстро поужинали холодным мясом и улеглись спать.

Вскоре люди, утомлённые переходом в пятнадцать миль, заснули.

На другой день перед восходом солнца над рекой нависла густая пелена тумана.

В месте слияния рек находилась длинная остроконечная коса, покрытая густым кустарником.

Стремительные воды Вайпы не смешивались на протяжении примерно четверти мили с более медленным течением Вайкато; но спокойная и могучая река в конце концов одолевала бурную речку и, умерив её нетерпение, плавно катила волны в Тихий океан.

Когда туман растаял, на реке показалась лодка, поднимавшаяся вверх по течению. Это была пирога длиной в семьдесят, шириной в пять и глубиной в три фута, выдолбленная целиком из ствола ели-кахикатеи. Нос её поднимался кверху, как у венецианской гондолы. Настилка из сухих папоротников покрывала дно пироги.

Пирога быстро скользила по поверхности воды под ударами вёсел восьми гребцов, сидевших на носу. Человек, стоявший на корме, правил судёнышком при помощи короткого весла.

Это был туземец лет сорока пяти, высокий, широкогрудый, мускулистый, вооружённый с головы до ног. Пронзительный взгляд его глубоко запавших глаз, морщинистый высокий лоб, мрачное выражение лица внушали страх.

Это был маорийский вождь, и притом высокого ранга, если судить по татуировке, покрывавшей всё его тело и отличавшейся большой тонкостью работы. От ноздрей его орлиного носа расходились две чёрные спирали, окружавшие глаза и терявшиеся на лбу под великолепной шевелюрой. Его рот, обнажавший два ряда ослепительно белых зубов, был также окружён татуировкой, спускавшейся на подбородок и грудь.

Татуировка — «моко» по-новозеландски — признак высокого звания. Её получает только тот, кто отличился в боях. Рабы и простонародье не имеют на неё права. Татуировка важных вождей отличается от татуировки простых воинов своей сложностыо и тонкостью работы, причём чаще всего она изображает разных животных. Некоторые из вождей раз по пять выносят болезненную операцию татуировки. И чем человек знатней, тем больше он изукрашен.

Дюмон-Дюрвиль сообщает любопытные подробности об этом обычае. Он проводит совершенно правильную параллель между татуировкой и гербами, которыми гордятся европейские аристократические роды. «Однако, — говорит он, — в то время как герб европейской семьи свидетельствует только о том, что основатель рода имел какие-то заслуги и достоинства, которых может быть, совершенно лишены его потомки, моко новозеландца удостоверяет личные качества и храбрость того, кто им украшен».

Кстати сказать, помимо того что татуировка служит знаком отличия, она представляет ещё неоспоримое удобство, сообщая кожным покровам нечувствительность к холоду и укусам москитов.

Что касается вождя, правившего лодкой, то значительность его боевых заслуг не подлежала никакому сомнению: его лицо хранило следы пятикратной татуировки.

Он был закутан в широкий плащ из домотканной шерсти, отделанный собачьим мехом; набедренная повязка, видневшаяся под плащом, ещё хранила следы крови от последнего сражения. В мочки его ушей были вдеты серьги из зелёного нефрита, а на шее висело ожерелье из пунаму — священных камешков, которым суеверные туземцы приписывают чудотворную силу; за плечом у него виднелся ствол винтовки английского образца, а на боку — патупату, оружие, напоминающее двусторонний топор.

Впереди вождя сидели девять воинов низшего ранга, но так же хорошо вооружённых и не менее свирепых на вид. Они хранили полную неподвижность, закутавшись в свои плащи. У их ног лежали три собаки. Восемь гребцов, сидевших на вёслах, были, очевидно, слугами или рабами вождя. Они гребли изо всех сил, и лодка стремительно неслась вверх по течению реки Вайкато. В середине лодки на подстилке из папоротников сидели десять пленных европейцев. Ноги у них были связаны, но руки свободны.

Это были Гленарван, Элен, Мэри и Роберт Грант, Паганель, майор, Джон Мангльс, Ольбинет и оба матроса.

Накануне вечером маленький отряд в тумане забрёл в самую середину большого лагеря туземцев. Ночью новозеландцы заметили спящих европейцев, взяли их в плен и перенесли связанными в пирогу. С ними до сих пор неплохо обращались, но ясно было, что сопротивление напрасно: их оружие и снаряжение попало в руки туземцев, и пули их собственных карабинов быстро пресекли бы всякую попытку к возмущению.

Пленники поняли из отрывочных английских слов, которые вставляли в свою речь туземцы, что английская армия разбила их отряды и что теперь они спасаются бегством в отдалённые области верхнего течения Вайкато.

Вождь маорийцев, после безуспешной попытки оказать сопротивление английским регулярным силам, потеряв убитыми и ранеными значительную часть своих бойцов, решил отступится вглубь страны. Там он рассчитывал навербовать новых воинов и затем пробиться на соединение с непобедимым Вильямом Томпсоном, всё ещё продолжавшим борьбу с захватчиками.

Этого вождя звали Каи-Куму — имя, исполненное грозного значения — «тот, кто пожирает своих врагов». Каи-Куму был беззаветно храбрым и в то же время беспредельно жестоким человеком. От него нечего было ждать пощады. Его имя было отлично известно каждому англичанину, живущему в Новой Зеландии, и английское правительство обещало крупную награду тому, кто доставит его живым или мёртвым.

Это страшное несчастье обрушилось на Гленарвана и его спутников в ту самую минуту, когда они были чуть ли не на пороге Окленда — порта, из которого прямым рейсом можно было вернуться в Европу. Однако, глядя на спокойное лицо Гленарвана, никто бы не подумал, что сердце его сжимается тот нестерпимой боли.

Шотландец в минуты серьёзной опасности великолепно владел собой. Он понимал, что сейчас ему нужно быть опорой и примером для своей жены и товарищей; он был готов умереть в любую минуту, если бы его смерть могла хоть чем-нибудь улучшить их положение.

Спутники Гленарвана были достойны такого начальника. По их спокойным и гордым лицам нельзя было подумать, что они приготовились к ужасной смерти. По совету Гленарвана они решили выказывать полнейшее равнодушие перед туземцами.

Только такое поведение могло произвести впечатление на свирепых дикарей. Следует отметить, что дикари вообще и маорийцы в особенности в большой степени наделены чувством собственного достоинства и уважают это чувство даже у своих врагов. Гленарван знал, что, внушив к себе уважение гордым и бесстрашным видом, участники экспедиции тем самым избавят себя от лишних мучений и дурного обращения.

С тех пор как туземцы оставили лагерь, они едва обменялись несколькими фразами между собой. Однако по немногим произнесённым ими словам Гленарван увидел, что им знаком английский язык. Поэтому он решил спросить вождя, какую участь готовит тот его экспедиции. Обратившись к Каи-Куму, он сказал твёрдым голосом, без тени страха:

— Куда ты везёшь нас, вождь?

Каи-Куму холодно посмотрел на него и ничего не ответил.

— Что ты хочешь сделать с нами?

В глазах Каи-Куму мелькнула молния, и он ответил:

— Обменять вас на наших пленных, если твои соотечественники дорожат вами; убить вас, если они откажутся от обмена.

Гленарван прекратил расспросы. Луч надежды согрел ему сердце. Он понял, что какие-то маорийские вожди попали в плен к англичанам и дикари надеялись вернуть их в свои ряды путём обмена. Следовательно, надежда ещё не потеряна, и положение пленников не так безнадёжно, как ему казалось.

Паганель, которого природная живость постоянно толкала на крайности, от совершенной безнадёжности мгновенно перешёл к полной уверенности в спасении. Он сказал себе, что маорийцы только избавят экспедицию от лишних трудов и забот, доставив всех участников её прямо в распоряжение английских войск, и что, под этим углом зрения, их пленение было не несчастьем, а скорее удачей. Успокоившись на этот счёт, учёный погрузился в созерцание своей карты и следил по ней за всеми изгибами течения реки Вайкато. Элен и Мэри, всеми силами сдерживая свою тревогу, тихо беседовали с Гленарваном, и посторонний наблюдатель никогда не догадался бы, какой ужас сжимает их сердца.

Вайкато — национальная река Новой Зеландии. Маорийцы гордятся ею и любят её, как немцы — Рейн, а славяне — Дунай. Русло этой реки, протяжением в двести миль, орошает самые плодородные области северного острова — от провинции Веллингтон до провинции Окленд. Именем этой реки называются все племена, живущие на её берегах, то есть цвет новозеландской расы, неукротимые и неукрощённые храбрецы, восставшие против тирании захватчиков-англичан.

Река эта почти неизвестна европейцам; по ней плавали и плавают только туземные пироги. Лишь очень немногие туристы осмеливались посетить её нижнее течение. На берега же верхнего Вайкато никогда не ступала нога европейца.

Паганель знал, как благоговейно относятся к этой реке туземцы. Ему было известно, что ни один естествоиспытатель-европеец не проникал дальше места её слияния с Вайпой. Поэтому мучительно хотелось узнать, куда повезёт своих пленников Каи-Куму. Но спрашивать было невозможно, и географ так и не узнал бы ничего, если бы не обратил случайно внимания на то, что слово «Таупо» часто упоминалось в разговорах вождя со своими воинами. Паганель посмотрел на карту и увидел, что этим именем называется большое озеро, расположенное в гористой части острова, в южной оконечности провинции Окленд. Вайкато вытекает из этого озера. Расстояние между озером и местом слияния с Вайпой — около ста двадцати миль.

Паганель по-французски, чтобы не быть понятым туземцами, попросил Джона Мангльса определить скорость движения пироги.

— Около трёх миль в час, — ответил молодой капитан.

— В таком случае, — сказал географ, — если мы будем останавливаться на ночь, путешествие до озера отнимет около четырёх дней.

— А где расположены английские отряды? — спросил Гленарван.

— Это трудно сказать, — ответил Паганель. — Военным действия перенесены теперь в провинцию Таранаки, и, по всей вероятности, английская армия сосредоточена невдалеке от озера Таупо, на противоположном склоне гор, ибо там очаг восстания.

— Будем надеяться, что это так, — сказала Элен.

Гленарван грустно посмотрел на свою жену и на Мэри Грант. «Бедные женщины! — подумал он. — Очутиться во власти свирепых дикарей, в глуши, где нельзя рассчитывать на помощь!»

Но, заметив, что Каи-Куму наблюдает за ним, он с деланым равнодушием перевёл взгляд на берег. Из осторожности он тщательно скрывал, что одна из пленниц — его жена.

В полумиле от места впадения Вайпы пирога прошла, не останавливаясь, мимо бывшей резиденции короля Потатау. Несколько разрушенных хижин, вытянувшихся цепью на берегу реки, свидетельствовали о том, что эта местность недавно была ареной жестоких боёв. Деревня казалась покинутой жителями. Берега реки были пустынны. Грустную тишину, царившую здесь, нарушало только несколько водяных птиц.

Вспугнутая приближением пироги, взвилась в воздух и исчезла за деревьями тапарунга — болотная птица с черными крыльями, белым брюшком и красным клювом. Цапли матуку — разновидность выпи, пепельного цвета, с глупой мордой — и великолепные котуту с белым оперением, чёрными лапами и жёлтым клювом, напротив, спокойно смотрели на проходившую мимо пирогу и не трогались с места. Там, где крутой скат берега говорил о значительной глубине реки, сидели котаре — зимородки, подстерегающие в прозрачной воде добычу — маленьких угрей, которые миллионами водятся в новозеландских водоёмах. В местах, где кустарники подступали к самой воде, можно было рассмотреть величественных удодов и кур-султанок, совершавших свой утренний туалет. Весь этот пернатый мирок наслаждался покоем и безопасностью, которые воцарились здесь после того, как война изгнала отсюда людей.

В этой части течения широкое русло реки Вайкато пролегало среди обширных пустынных равнин. Но по мере приближнения к истокам берега сдвигались, стеснённые холмами и горами, обступавшими реку с обеих сторон. В десяти милях от места впадения Вайпы на карте Паганеля был обозначен приток Кири-Кирироа. Действительно, скоро пирога проехала, не останавливаясь, мимо этого ручья.

Каи-Куму приказал накормить пленников их собственной провизией. Сам он, его воины и гребцы довольствовались съедобными папоротниками, «ptois esculenta» по научной терминологии, испечёнными на угольях, и капана — картофелем, в большом количестве разводимым на обоих островах. Мяса у туземцев не было, а сушёная говядина европейцев, видимо, не возбуждала в них аппетита.

В три часа пополудни на правом берегу реки показались первые отроги горной цепи Покароа Рэндж, похожей на разрушенную зубчатую стену. Местами на неприступных площадках виднелись развалины «па» — старинных крепостей, сооружённых маорийцами. Снизу эти формы казались орлиными гнёздами.

Солнце уже склонялось за горизонт, когда пирога пристала к берегу, заваленному кусками пемзы: Вайкато, стекающая со склонов вулкана, влечёт эту пемзу вдоль своего течения.

В этом месте росло несколько деревьев, под которыми удобно было раскинуть лагерь. Каи-Куму приказал высадить на берег пленников и поместить их в центре лагеря. Мужчинам связали руки, но женщин оставили на свободе.

Ещё прежде, чем Каи-Куму сообщил о своём намерении обменять путешественников на пленных маорийцев, Гленарван и Джон Мангльс обсуждали различные способы бегства. Видя полную невозможность побега из лодки, они решили попытать счастья на земле, во время привала, пользуясь покровом ночной темноты.

Но после разговора Гленарвана с маорийским вождём этот побег терял свой смысл. Нужно было запастись терпением и ждать. Обмен на пленных маорийцев был несравненно лучшим исходом, чем попытка силой вырваться на свободу.

Множество причин могло задержать этот обмен или помешать ему, но всё-таки необходимо было терпеливо дожидаться исхода переговоров. В самом деле, что могли сделать десять безоружных европейцев с тридцатью отлично вооружёнными дикарями? Кроме того, Гленарван был убеждён, что племя Каи-Куму потеряло какого-то важного вождя, которого туземцы любой ценой хотели вырвать из английского плена. И он не ошибался.

На следующий день пирога с прежней скоростью заскользила по водам Вайкато. В десять часов утра она ненадолго остановилась у маленькой речки Похайвена, извилистое русло которой пролегало среди холмов правого берега.

Здесь к пироге Каи-Куму присоединилась ещё одна пирога, в которой сидели десять туземцев. Воины обменялись приветственным возгласом: «Айре маи ра!», означающим в переводе что-то вроде: «Доброго здоровья», и обе пироги вместе тронулись в путь. Вновь прибывшие недавно сражались с англичанами. Это видно было по их разорванным в клочья одеждам, по окровавленному оружию, по ещё свежим кровоточащим ранам на их телах. Воины были мрачны и молчаливы. Со свойственным всем диким племенам безразличием они не обращали никакого внимания на пленных европейцев.

В полдень на западе показались вершины Маунгатотари. Долина Вайкато начала сужаться. Стеснённая узкими берегами, река текла со стремительностью горного потока. Но пирога продолжала подниматься против течения с прежней скоростью, только гребцы сильнее налегали на вёсла, сопровождая свои движения дикой мелодией, ритм которой совпадал со взмахами их вёсел. Миновав быстрину, пироги снова поплыли по спокойным водам Вайкато, часто менявшим направление, следуя крутым изгибам своего русла.

Вечером Каи-Куму приказал причалить к берегу, к которому вплотную примыкали отроги горы. Там уже находилось человек двадцать туземцев, также приплывших на пироге. Они хлопотали у костра, разбивая лагерь. Навстречу Каи-Куму вышел другой вождь, очевидно столь же высокого ранга. Он приветствовал собрата по оружию дружественным «хонгуи», то-есть потёрся носом о нос Каи-Куму. Пленников поместили в середину лагеря и приставили к ним бдительную охрану.

Назавтра пироги снова поплыли по Вайкато. К каравану в течение всего дня присоединялись всё новые и новые пироги. Паганель насчитал уже около восьмидесяти воинов, очевидно участников подавленного англичанами восстания. Они бежали в горы, чтобы залечить раны, отдохнуть и набраться новых сил для борьбы.

Порой из какой-нибудь пироги поднимался голос певца, распевающего национальный гимн маорийцев, зовущий на борьбу с угнетателями. Звучный голос певца будил эхо в горах. После каждой строфы все воины подхватывали припев, ударяя себя кулаками в грудь. В такие минуты гребцы удваивали усилия, и пироги не плыли, а летели по поверхности реки.

В этот день плавание было отмечено одним любопытным явлением.

Около четырёх часов пополудни пирога, управляемая твёрдой рукой вождя, не замедляя бега, вошла в узкое ущелье, где стремительный поток яростно бился о верхушки подводных скал и каменистых островков, загромождавших фарватер. Если бы пирога опрокинулась здесь, все седоки погибли бы, потому что берега реки не представляли никакого убежища. Всякий осмелившийся ступить на кипящую и пузырящуюся тину у берегов неминуемо поплатился бы жизнью за свою дерзкую попытку.

На обоих берегах реки били те горячие ключи, которые издавна привлекали к себе любопытство путешественников. Берега реки были окрашены в буро-красный цвет вследствие большого содержания в почве окиси железа. Воздух был насыщен парами серы. Туземцы, казалось, не замечали вовсе этих ядовитых испарений, выходивших из всех трещин почвы под влиянием давления подземных газов. Пленные европейцы страдали от неприятного запаха, но не могли не любоваться действительно великолепным зрелищем.

Пироги вошли в густое облако белых паров, которые куполом нависали над рекой. На берегах, с обеих сторон, виднелись сотни гейзеров, из которых одни извергали фонтаны кипящей воды, а другие курились высокими столбами белого дыма.

Можно было подумать, что эти каскады и фонтаны искусственно созданы человеком, до такой степени неожиданно и красиво было это зрелище. Брызги воды смешивались с молекулами пара, сверкали в воздухе всеми цветами радуги.

В этом месте дно русла Вайкато непрерывно колеблется под действием подземного огня. Невдалеке отсюда, на берегах озера Роторуа и восточней, бьют горячие ключи и дымящиеся Каскады Ротомахана и Тератата, исследованные отдельными белыми путешественниками. Вся область изобилует гейзерами, кратерами, серными ключами. Через них извергается избыток газов, не находящих исхода в узких жерлах единственных на Новой Зеландии действующих вулканов — Тонгариро и Вакари.

На протяжении двух миль пироги плыли под сводом серного облака, окутанные стелющимися над водой клубами паров. Потом внезапно на смену удушливым испарениям, от которой болела грудь, повеял чистый, свежий воздух. Пироги вышли из области серных источников. До наступления вечера пирога уверенно миновали ещё две быстрины — Гипапатуа и Таматеа. С наступлением темноты Каи-Куму остановился на ночлег в сотне миль от впадения Вайпы в Вайкато. Река, изгибавшаяся широкой петлёй, приближалась здесь к озеру Таупо.

На следующее утро, справившись по карте, Пагавель узнал в высокой вершине, поднимавшейся на три тысячи футов в небо, гору Таубара.

В полдень весь отряд пирог вошёл в воды озера Таупо, и туземцы приветствовали поднятием рук лоскут ткани, развевавшийся над одной из береговых хижин.

Это было национальное знамя.

В доисторические времена сдвиг земной коры в центре северного острова Новозеландской группы образовал бездонную пропасть длиной в двадцать пять и шириной в двадцать миль. Воды, стекавшие со склонов окружающих гор, постепенно заполнили эту пропасть. Она превратилась в озеро. До сих пор ни один лот не мог измерить его глубины.

Таково это странное озеро Таупо, возвышающееся на тысячу двести пятьдесят футов над уровнем моря и окружённое кольцом гор высотою в две с половиной тысячи футов. На западе — голые вершины, отвесно уходящие в небо; на севере, в отдалении — несколько вершин, покрытых лесом; на востоке — широкая равнина, по которой змеится дорога, обсаженная по сторонам кустами; на юге — за полосой леса — величественные вулканические конусы, замыкающие эту обширную водную площадь, иногда потрясаемую бурями, не уступающими в ярости океанским циклонам.

Вся эта область кипит и бурлит, как огромный котёл. Земля содрогается от толчков волнующейся внутри лавы. Горячие ключи вырываются во многих местах на её поверхность. Земная кора трескается, как корка перестоявшегося в печи хлеба, и, без сомнения, вся эта местность в один прекрасный день взлетела бы на воздух, если бы скованные внутри земли газы не находили выхода через кратер Тонгариро.

Этот вулкан высился, окутанный столбами пламени и дыма, среди ряда менее высоких огнедышащих холмов. Тонгариро является только одним звеном в горной цепи, проходящей через эту часть острова. За ним виднеется одиноко стоящая на равнине гора Руапау, вершина которой, окутанная облаками, поднимается на девять тысяч футов выше уровня моря. Ни один смертный не ступал на эту вершину; человеческий глаз не исследовал глубин её кратера, хотя на протяжении последних двадцати лет трое исследователей побывало на верхушке Тонгариро: Бидвиль, Диссон и последним — Гохштеттер.

С этими вулканами связан ряд легенд, и при других обстоятельствах Паганель, конечно, не преминул бы рассказать своим спутникам, например, поэтическое сказание о ссоре между Тонгариро и Танараки, некогда бывших близкими соседями и друзьями. Тонгариро, у которого была, как у всякого вулкана, горячая голова, поссорился однажды с Танараки и побил его. Избитый и униженный, Танараки обратился в бегство и, потеряв по дороге вершину, спрятался на берегу океана. Там он стоит и сейчас, одинокий и грустный, и зовут теперь его — гора Эгмонт.

Но у Паганеля не было настроения рассказывать сказки, а у его друзей — слушать их. Они молча рассматривали северо-восточный берег Таупо, куда их закинула злая доля.

Выйдя из Вайкато, пирога Каи-Куму, обогнула косу, вдающуюся далеко в озеро, и причалила к восточному берегу. Здесь были расположены заросли драгоценного новозеландского льна. В этом высокополезном растении ни одна часть не пропадает даром: цветок даёт превосходный мёд; стебель — смолистое вещество, заменяющее воск; из свежих листьев делают бумагу; из высушенных — отличный трут; разрезанные вдоль стебли идут на плетение верёвок, канатов, сетей: подвергнутые трепанию, они превращаются в одеяла, плащи и циновки.

Заросли этого драгоценного льна можно встретить повсеместно на обоих новозеландских островах — на берегах океана так же, как и вдоль течения рек и озёр. Дикие кусты новозеландского льна покрывают целые поля; сладкий сок его тёмно-красных цветов, выглядывающих из пышного венца длинных листьев, привлекает множество птиц.

На поверхности озера плавали стаи приручённых уток, чёрное оперение которых испещрено зелёными и серыми пятнами.

В четверти мили от берега, на крутом откосе горы, виднелся па — неприступный маорийский форт.

Воины поодиночке высадили пленных европейцев из пироги и, развязав им ноги, повели в па. Тропинка, ведущая в форт, вилась среди зарослей льна. Крупные голуби с оперением металлического цвета и скворцы с красными хохлами взвивались в воздух при приближении туземцев.

После долгой ходьбы по вьющейся вокруг горы тропинке Гленарван и его спутники, наконец, вошли в па.

Эта крепость была обнесена тремя оградами. Наружная представляла собой крепкий частокол вышиной в пятнадцать футов. За ней следовал второй ряд кольев и, наконец, третий — бревенчатая ограда, в которой было проделано много бойниц. Внутри этой третьей ограды на довольно обширной площадке симметрично разместилось около сорока маорийских хижин.

На пленников произвёл ужасное впечатление вид отрубленных голов, «украшавших» частокол второй, внутренней ограды.

Элен и Мэри закрыли глаза и отвернули головы, не столько из страха, сколько от отвращения. Головы принадлежали вождям враждебных племён, побеждённых на войне. Географ догадался об этом по глазным впадинам, лишённым глаз. Тела убитых послужили пищей победителям.

Головы препарируются так: сначала из них удаляют мозги, носы укрепляют дощечками, ноздри набивают льном для того, чтобы они сохранили форму, рты и веки сшивают, и затем всё подвергают копчению в течение тридцати часов. Приготовленные таким образом головы сохраняются бесконечно долго, не портясь, и представляют собой ценные трофеи.

Часто маорийцы таким же образом консервируют и головы собственных вождей, но в таких случаях глаза сохраняются в орбите и веки не сшиваются. Новозеландцы гордятся этими трофеями. Они учат молодых воинов восхищаться ими и устраивают в честь их торжественные обряды.

Но в форте Каи-Куму хранились только головы врагов, и, вероятно, среди них находилось немало английских голов с пустыми глазницами.

Хижина Каи-Куму отличалась от соседних большими размерами. Дверь её выходила на ровную площадку; это была бревенчатая постройка в двадцать футов в длину, пятнадцать в ширину и десять в высоту. Для вождя новозеландцев это было вполне достаточное помещение.

Окон в хижине не было; единственный вход был завешан льняной циновкой. Такими же циновками был устлан земляной пол. Крыша из ветвей, перекрытых толстым слоем травы, опиралась на столбы, украшенные причудливой резьбой. Резные чудовища и различные символические знаки представили бы значительный интерес для искусствоведа. Глинобитный пол хижины поднимался на полфута над почвой.

Постелями служили охапки сухих папоротников, покрытых циновками из тифы — растения с длинными и гибкими стеблями. Несколько плоских камней, сложенных посредине пола, заменяли очаг, а дыра в центре крыши — вытяжную трубу. Когда дым очага сгущался в хижине, он начинал медленно просачиваться наружу через это отверстие; неудивительно поэтому, что вся внутренность хижины была покрыта густым слоем копоти.

Рядом с хижиной вождя находились кладовые, в которых хранились запасы картофеля, таро, съедобных папоротников и урожай льна. Тут же были и очаги, на раскалённых камнях которых печётся незатейливая пища дикарей. В глубине форта помещался хлев, в котором содержались свиньи и козы — потомки завезённых капитаном Куком в Новую Зеландию домашних животных. По площадке сновали голодные собаки, ждавшие скудной подачки.

Гленарван и его спутники одним взглядом окинули весь форт. Они стояли у входа в пустую хижину, ожидая распоряжений вождя. Толпа старых дикарок обступила их со всех сторон и, угрожающе размахивая руками, что-то кричала.

По отдельным английским выкрикам путешественники поняли, что старухи требуют немедленной расправы с пленниками.

Элен, сохраняя внешне полное спокойствие, внутренне содрогалась, слушая эти завывания и проклятия разъярённых, женщин. Она делала поистине героические усилия, чтобы не проявить своего страха и не терзать Гленарвана, сердце которого и без того обливалось кровью при мысли об её страданиях. Бедная Мэри Грант, более слабая, едва не лишилась чувств. Джон Мангльс поддерживал её, готовый каждую секунду пожертвовать собой ради её защиты. Мужчины по-разному относились к этому граду угроз и оскорблений. Одни, как майор, равнодушно смотрели на беснующихся ведьм; другие, как Паганель, едва сдерживались, чтобы не накинуться на них с кулаками.

Гленарван, видя, что ещё минута и отвратительные мегеры набросятся на Элен и Мэри, направился твёрдыми шагами к Каи-Куму и, указывая на завывающую орду, сказал:

— Прогони их!

Вождь маорийцев пристально посмотрел на своего пленника. Потом, повернувшись к старухам, жестом приказал им замолчать. Гленарван наклонил голову в знак благодарности и тем же твёрдым шагом вернулся к своим друзьям.

На площадке форта в это время собралось около сотни дикарей: стариков, зрелых мужей и юношей. Одни из них были угрюмы, но спокойны, другие предавались горю. Первые ждали распоряжений вождя, вторые пришли оплакивать родных и друзей, погибших в последних сражениях.

Из всех новозеландских вождей, восставших по призыву Вильяма Томпсона, один Каи-Куму живым вернулся в родную деревню. Он первый принёс грустную весть о поражении, нанесённом повстанцам в долинах нижнего течения Вайкато. Из двухсот воинов, отправившихся под его начальством защищать родную землю, сто пятьдесят не вернулись с поля сражения.

В этом была разгадка мрачного уныния, овладевшего деревней по возвращении Каи-Куму. Слухи о последнем поражении ещё не успели дойти сюда, и грустное известие оглушило туземцев, как удар дубиной.

Родные и друзья павших воинов раздирали на себе одежды, били себя кулаками в грудь, царапали себе лица и плечи острыми ракушками. Струйки крови, смешанной со слезами, стекали по их щекам. Чем глубже было горе, тем больней они истязали себя. На несчастных новозеландок, обезумевших от горя, истерзанных и окровавленных, больно было смотреть.

Отчаяние туземцев было так велико потому, что они оплакивали не только смерть близких, но и невозможность предать их кости погребению в семейных усыпальницах. Между тем, по маорийским верованиям, только тот покойник будет счастлив в загробной жизни, чьи кости благоговейно хранятся родственниками. Не тело, а именно кости. Их тщательно собирают, моют, чистят, даже полируют и потом торжественно водворяют в удупу, то есть в «дом славы». Эти усыпальницы украшены изваяниями, в точности воспроизводящими татуировку покойника.

Но теперь усыпальницы останутся пустыми, религиозные церемонии нельзя будет совершить, и кости будут без погребения валяться на поле брани.

При этой мысли вспыхнул новый взрыв отчаяния. Теперь уж не только женщины, но и мужчины угрожающе обступили пленных европейцев. Снова толпа проклинала их и грозила сжатыми кулаками.

Но теперь уж она не довольствовалась одними угрозами и готовилась к действиям.

Каи-Куму, боясь, что разъярённые подданные невзирая на его запрещение растерзают пленников, приказал отвести их в храм, расположенный на противоположном конце форта, на краю скалы, отвесно спускающейся на сотню футов вниз.

В просторном с прочными запорами помещении храма было сложено много свежей и вкусной пищи, которую поглощает — в лице своих жрецов — Мауи-Ранга-Ранги, новозеландский бог.

Пленники, на время избавленные от ярости туземцев, растянулись на циновках, устилающих пол храма. Элен, чувствуя, что силы и мужество оставляют её, упала на грудь Гленарвана.

Ласково гладя её по голове, тот не уставал повторять:

— Мужайтесь, Элен, мужайтесь! Всё будет хорошо!

Как только за пленниками заперли дверь, Роберт, взобравшись на плечи к Вильсону, заглянул в щель между крышей, опирающейся на столбы, и стенами храма. Оттуда ему была видна вся внутренность форта, до самой хижины Каи-Куму.

— Они собрались вокруг вождя, — тихо сказал Роберт. — Машут руками… рычат… Каи-Куму хочет говорить, но ему не дают…

Мальчик умолк и продолжал смотреть.

— Каи-Куму говорит… Дикари успокаиваются… Теперь они слушают его…

— Ясно, что вождь заинтересован в том, чтобы спасти нас, — сказал майор. — Верно, кто-нибудь из его близких попал в плен и он хочет обменять нас на него. Но согласятся ли его воины?

— Да… они слушают… — снова заговорил Роберт. — Они расходятся… Возле Каи-Куму остались только воины, приехавшие с нами в пироге…

— Уверен ли ты в этом? — живо спросил майор.

— Да, господин Мак-Набс! — ответил мальчик. — Я узнаю их. Вот один из них отделился и направляется к нашему дому.

— Слезай, Роберт, — приказал Гленарван.

В это мгновение Элен приподнялась и схватила за руку своего мужа.

— Эдуард, — сказала она, — ни я, ни Мэри Грант не должны живыми попасть в лапы дикарей.

С этими словами она протянула Гленарвану заряженный револьвер.

— Оружие! — радостно вскричал тот, и глаза его сверкнули.

— Да. Маорийцы не обыскивали нас. Но помните, Эдуард, этот револьвер — для нас!

— Гленарван! — быстро сказал Мак-Набс. — Спрячьте оружие. Сейчас не время.

Тот послушно спрятал револьвер в карман, и в ту же секунду дверь отворилась, и в храм вошёл туземец.

Он знаком предложил пленникам следовать за ним. Гленарван и его спутники повиновались и, пройдя через площадку форта, остановились перед Каи-Куму.

Вокруг вождя собрались виднейшие воины племени, в том числе тот маориец, пирога которого присоединилась к пироге Каи-Куму у притока Вайкато — Похайвена. Это был человек лет сорока, широкоплечий и сильный, с жестоким, угрюмым лицом. Его звали Кара-Тете, что по-новозеландски значив «вспыльчивый». По тонкости украшавшей его татуировки можно было понять, что он занимает высокое положение в своём племени. Каи-Куму был с ним обходителен и любезен. Однако внимательный наблюдатель без труда понял бы, что эти вожди втайне соперничают между собой и ненавидят друг друга. Майор сразу сообразил, что популярность Кара-Тете не нравится Каи-Куму. Оба они были вождями крупных племён на Вайкато и обладали равными правами. Неудивительно поэтому, что во время разговора взгляд Каи-Куму выражал глубокую ненависть, хотя рот его продолжал улыбаться.

Каи-Куму обратился с вопросом к Гленарвану:

— Ты англичанин?

— Да, — не задумываясь, ответил тот, понимая, что принадлежность к этой национальности облегчит операцию обмена.

— А твои спутники?

— Такие же англичане, как я. Мы путешественники, потерпевшие крушение. Знай, что мы не участвовали в войне.

— Это безразлично! — грубо прервал его Кара-Тете. — Все англичане — наши враги. Твои соотечественники предательски захватили наш остров. Они жгут наши деревни и уничтожают наши посевы.

— Они не правы, — спокойно ответил Гленарван. — Я это говорю потому, что таково моё мнение, а не потому, что я у тебя в плену.

— Слушай, — начал Каи-Куму, — Тогонга, великий жрец Нуи-Атуа, попал в плен к твоим братьям. Наш бог велит нам выкупить его из рук пакеков[75]. Я бы хотел вырвать из твоей груди сердце и на веки вечные воткнуть твою голову и головы твоих спутников на частокол па. Но Нуи-Атуа сказал своё слово.

Каи-Куму, до сих пор великолепно владевший собой, при этих словах потемнел от гнева, и голос его задрожал от волнения.

Умолкнув на минуту, чтобы справиться со своими чувствами, он продолжал более спокойным голосом:

— Как ты думаешь, согласятся ли англичане обменять на тебя нашего Тогонгу?

Гленарван, не отвечая, внимательно посмотрел на новозеландца.

— Не знаю, — ответил он после недолгого молчания.

— Отвечай, — продолжал Каи-Куму, — стоит ли твоя жизнь жизни нашего Тогонга?

— Нет, — ответил Гленарван. — Я не вождь и не жрец среди своих.

Паганель, поражённый этим ответом, посмотрел на Гленарвана с глубоким удивлением.

Каи-Куму также казался озадаченным.

— Значит, ты сомневаешься? — спросил он.

— Я не знаю, — повторил Гленарван.

— И твои братья не примут тебя в обмен на нашего Тогонгу?

— Меня одного — нет, — ответил Гленарван. — Нас всех — может быть.

— У маорийцев принято менять голову на голову, — возразил Каи-Куму.

— В таком случае, предложи сначала обменять этих женщин на твоего жреца, — сказал Гленарван, указывая на Элен и Мэри.

Элен хотела броситься к своему мужу, но майор удержал её.

— Эти две женщины, — сказал Гленарван, почтительно кланяясь Элен и Мэри, — занимают высокое положение в моей стране.

Вождь холодно посмотрел на пленника. Злая улыбка скривила его рот. Но он тотчас же подавил её и, еле удерживая гнев, заговорил:

— Неужели ты думаешь обмануть Каи-Куму лживыми словами, проклятый европеец? Тебе не удастся это: глаза Каи-Куму умеют читать в сердцах людей.

И, указывая пальцем на Элен, он добавил:

— Это твоя жена!

— Нет, моя! — вскричал Кара-Тете.

И, растолкав пленников, дикарь опустил тяжёлую руку на плечо Элен.

Бедная женщина смертельно побледнела.

— Эдуард! — отчаянно вскрикнула она.

Гленарван, не говоря ни слова, поднял руку. Раздался выстрел. Кара-Тете пал мёртвым.

При звуке выстрела толпа туземцев высыпала из хижин. Площадка мгновенно заполнилась рычащей толпой. Сотня рук поднялась над головами несчастных пленников. У Гленарвана выхватили револьвер.

Каи-Куму бросил странный взгляд на Гленарвана. Затем, прикрыв его своим телом, он простёр руки над толпой, готовой броситься на европейцев и растерзать их, и произнёс громовым голосом одно слово:

— Табу!

При этом слове вся толпа замерла как вкопанная, точно дикарей поразила какая-то незримая сила.

Через несколько минут пленников отвели обратно в храм, служивший им тюрьмой.

Но Роберта Гранта и Жака Паганеля не оказалось среди них.

Каи-Куму, как это часто бывает в Новой Зеландии, одновременно был вождём и жрецом своего племени. В качестве жреца он имел право налагать табу — запрет на людей и вещи.

Табу — это прежде всего запрещение прикасаться к определённым вещам, людям, местам и т. д. Этот религиозный закон свято чтится всеми полинезийскими племенами. По маорийским верованиям, разгневанное божество карает немедленно смертью человека, святотатственно нарушившего наложенное на кого-нибудь или на что-нибудь табу. И маорийцы хорошо знают, что если бы бог замедлил опустить на голову ослушника свою карающую длань, ему на помощь поспешат прийти жрецы. Табу налагается иногда вождями из политических соображений, но чаще связывается с бытовым укладом частной жизни. Туземец объявляется табу, когда он стрижёт себе волосы, когда он только что подвергся татуировке, когда он сколачивает себе пирогу или строит дом, когда он опасно заболевает и, наконец, после смерти. Когда неумеренная ловля рыбы грозит опустошить реку, на неё накладывается табу. Если вождь или жрец любят только молодой картофель, на молодые побеги растения распространяется охранительное табу. Вождю хочется уединяться в своём доме — он объявляет его табу; вождю выгодно иметь монополию в сношениях с прибывшим иностранным кораблём — этот корабль становится табу; нужно изолировать европейца-продавца, чем-нибудь не угодившего вождю, — снова на сцену появляется табу. В этих случаях табу дикарей напоминает старинное вето королей.

Есть ещё одна разновидность табу, накладываемая не на предмет или животное, а на человека. Мстительный жрец, недовольный каким-нибудь дикарём, может наложить на его пищу табу. К табу, как известно, нельзя прикасаться безнаказанно руками. Если несчастный богат, он может заставить своих слуг класть ему в рот пищу, к которой не должны прикасаться его руки. Если он беден, ему остаётся ползать по земле, как пресмыкающемуся, захватывая пищу ртом. Табу делает его животным.

Этот своеобразный обычай регулирует и вмешивается во всё, даже мельчайшие, проявления жизни. Табу обладает силой закона.

Больше того, табу — это целый свод законов, незыблемых и неоспоримых, опекающих каждое движение дикаря.

Табу, наложенное на пленников-европейцев, было произвольным. Но тем не менее несколько дикарей из нападающих мгновенно превратились в защитников пленных, как только Каи-Куму произнёс заветное слово.

Однако Гленарван не обольщал себя надеждами насчёт дальнейшей своей судьбы. Он понимал, что поплатится жизныо за убийство вождя. Но смерть, с точки зрения дикарей, только преждевременный конец пытки. Поэтому Гленарван готовился к мучительному искуплению своей вины перед дикарями. Но он ни на секунду не пожалел о том, что убил Кара-Тете. Кроме того, он надеялся, что гнев Каи-Куму обрушится только на него одного.

Можно себе представить, какую ночь провели заключённые европейцы! Никакие слова не могут описать их страдания и тоску. Бедные Роберт и Паганель исчезли. Участь их не внушала сомнений. Они сделались первыми жертвами ярости туземцев. Никто из пленников не верил в то, что они спаслись, даже Мак-Набс, самый спокойный из всех. Джон Мангльс видел безутешное горе разлучённой с братом Мэри Грант и сходил с ума от сознания своего бессилия. Гленарван не переставал думать о просьбе Элен не отдавать её живой в руки дикарей. Хватит ли у него мужества исполнить эту страшную просьбу?

О том же думал и Джон Мангльс, и сердце его обливалось кровью.

«Какое право я имею лишить жизни Мэри?» — беспрестанно спрашивал он себя.

О побеге нечего было и думать. Десять вооружённых до зубов воинов стояли на карауле у двери храма.

Наступило утро 13 февраля. Туземцы не пытались вступить в общение с европейцами, на которых было наложено табу. В храме лежали запасы пищи, но несчастные почти не прикоснулись к ней. Горе убивало голод. День прошёл, не принёсши ни малейшей перемены. Очевидно, час погребения убитого вождя должен был стать часом начала пыток.

Гленарван понимал, что ни о каком обмене пленными теперь не может быть и речи. Но майор хранил ещё на этот счёт слабую надежду.

— Как знать, — говорил он Гленарвану. — Может быть Каи-Куму не только не гневается на вас за убийство своего соперника, но даже благодарен вам в душе.

Но эти слова Мак-Набса не убеждали Гленарвана, и он не обольщал себя несбыточными надеждами. Следующий день, 14 февраля, прошёл также без перемен.

Отсрочка казни пленников имела своё объяснение.

Маорийиы веруют в то, что душа не покидает тела мертвеца первые трое суток после смерти. Поэтому в течение этого времени, тело не предаётся погребению. Этот обычай был соблюден и в отношении Кара-Тете. До 15 февраля площадка форта оставалась пустынной. Джон Мангльс часто взбирался на плечи к Вильсону и наблюдал за тем, что творится в форте. Туземцы не выходили из своих хижин, и только часовые, бдительно охранявшие пленных, сменялись у ворот храма.

Но на третий день на площадку па из всех хижин высыпали люди. Мужчины, женщины, дети — много сотен угрюмых и молчаливых маорийцев собралось перед хижиной вождя.

Каи-Куму, окружённый виднейшими воинами племени, проследовал к небольшому возвышению в центре площадки. Толпа туземцев окружила это возвышение плотным кольцом. Все хранили сосредоточенное молчание.

По знаку Каи-Куму один воин отделился от толпы и направился к храму.

— Помни! — сказала Элен мужу.

Гленарван прижал её к сердцу. В эту минуту Мэри Грант подошла к Джону Мангльсу.

— Мистер и миссис Гленарван, — сказала она, — считают, что если муж может убить свою жену, чтобы спасти её от мук и позора, то жених может оказать ту же услугу своей невесте. Джон, в эту роковую минуту я смело спрашиваю вас: разве вы не называете меня в душе своей невестой? Могу ли я надеяться, дорогой Джон, что вы сделаете для меня то же, что Гленарван сделает для Элен?

— Мэри! — отчаянно вскрикнул молодой человек. — Дорогая Мэри…

Он не смог ответить ей. Дверь храма открылась, и воин знаком приказал пленникам следовать за собой. Женщины были покорны судьбе. Мужчины скрывали свой ужас и сверхъестественным усилием воли придали себе бодрый вид.

Пленников подвели к возвышению, на котором стоял Каи-Куму.

Суд начался.

— Ты убил Кара-Тете! — сказал новозеландский вождь Гленарвану.

— Да, я убил его, — спокойно ответил тот.

— Завтра на рассвете ты умрёшь!

— Я один? — спросил Гленарван, сердце которого радостно забилось.

— Ах, если бы Тогонга не был в плену! — вздохнул Каи-Куму, свирепо глядя на европейцев.

В это время какое-то движение произошло в рядах дикарей. Гленарван оглянулся. Толпа расступилась, и из неё выступил воин в полном вооружении. Он был весь покрыт пылью. С лица его стекали крупные капли пота.

Каи-Куму, завидев его, тотчас же обратился к нему с вопросом по-английски, очевидно желая быть понятым пленниками.

— Ты пришёл из стана пакеков?

— Да, — ответил маориец.

— Ты видел Тогонгу?

— Видел.

— Он жив?

— Он умер! Англичане расстреляли его.

Судьба спутников Гленарвана была решена. Каи-Куму вскричал:

— Вы все умрёте завтра на рассвете!

Итак, одинаковая участь ожидала всех несчастных путешественников. После того как был объявлен приговор, пленников не отвели в храм. Они должны были присутствовать при погребении вождя и при всех кровавых обрядах, сопровождающих это погребение. Караул из нескольких воинов отвёл их к подножью огромного дерева и там остановился, не спуска с них глаз. Остальные маорийцы, разыгрывая обрядовую печаль, казалось, забыли об их существовании.

Прошло трое суток после смерти Кара-Тете. Душа покойника уже окончательно рассталась с земной оболочкой. Погре бальный обряд начался.

Тело Кара-Тете было принесено на носилках и уложено на возвышение посреди площади. Умерший вождь был облачён в великолепные одежды и укутан в широкий плащ. Голову его украшал венок из зелёных листьев, в которые был воткнут роскошный плюмаж. Лицо, руки и грудь его лоснились от жира. На них не было заметно никаких следов тления.

Друзья и родные подошли к возвышению и обступили его тесным кольцом. Вдруг, словно по сигналу дирижёра, воздух огласился отчаянным криком, стенаниями, воплями и рыданиями. Весь этот шум подчинялся, однако, какому-то ритму, жалобному и замедленному. Близкие покойника ударяли себя в грудь и голову. Родственницы царапали себе лица и проливали больше крови, чем слёз. Несчастные женщины добросовестно выполняли обряд, но этих внешних проявлений горя было недостаточно, чтобы умиротворить душу покойника. Чтобы отвести гнев мертвеца от живых соплеменников, чтобы он не жалел на том свете о благах, покинутых на этом, одного плача было недостаточно. Супруга вождя должна была разделить с ним ложе в могиле. Несчастная всё равно не согласилась бы пережить своего мужа. Таков был обычай, и новозеландская история полна примеров таких жертв.

Вдова вождя подошла к возвышению. Это была совсем ещё молодая женщина. Её волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Её крики и вопли поднимались к небу. Жалобы, сетования, перечисления заслуг покойника прерывались рыданиями. Вдруг, в пароксизме горя, она бросилась на землю и заколотилась головой о подножье возвышения.

В эту минуту Каи-Куму приблизился к ней. Несчастная вдова вскочила на ноги, но тут же, сражённая страшным ударом дубины, упала мёртвая на землю.

Дикие крики огласили воздух. Сотни рук угрожающе протянулись к пленникам, потрясённым этим страшным зрелищем. Но никто из дикарей не тронулся с места, потому что погребальный обряд ещё не кончился.

Жена Кара-Тете соединилась снова со своим мужем. Оба трупа лежали теперь рядом на возвышении. Но для загробной жизни усопшему недостаточно было одной супруги. Кто станет прислуживать ему в небесах, если рабы останутся на земле?

Шесть рабов приблизились к трупам своих властелинов. Это были воины чужих племён, которых безжалостный закон войны вверг в рабство. Пока был жив Кара-Тете, они испытывали жесточайшие страдания от дурного обращения, кормились объедками, работали сверх сил без отдыха и срока. Теперь, по верованиям маорийцев, они были обречены вечно влачить то же рабское существование в небесах.

Эти несчастные, казалось, примирились со своей участью. Их руки не были связаны, значит никто не сомневался, что они примут смерть, не пытаясь сопротивляться. Впрочем, эта смерть была лёгкой: они были избавлены от мучений. Пытки готовились другим жертвам — виновникам гибели вождя, стоявшим в двадцати шагах от покойника. Чтобы не видеть этих ужасных сцен, пленники старались смотреть в сторону.

Шесть ударов дубинами, нанесённые шестью сильными воинами, покончили счёты шести рабов с жизнью. Обливаясь кровью, они мёртвыми свалились на землю.

Это послужило сигналом к началу отвратительной сцены людоедства. Трупы рабов не защищены табу, как трупы вождей. Они — общественное достояние. Поэтому, как только жертва была принесена, вся толпа туземцев — вожди и старики, воины и женщины, дети и жрецы — со звериной яростью накинулись на ещё тёплые тела рабов. Затем двадцать костров вспыхнули в различных местах площади, и запах горелого мяса заполнил воздух.

Гленарван и его спутники, едва дыша от ужаса, старались скрыть от глаз двух несчастных женщин эту отвратительную сцену. Они знали теперь, какая участь ожидала их, и понимали, что смерть покажется желанным избавлением от ужасных пыток.

Между тем на площади начались танцы. Дикари напились сока растения «piper excelsum» и стали неистовствовать. В них не оставалось теперь ничего человеческого. Казалось, ещё минута, и, забывая про табу вождя, они накинутся на пленников и разорвут их на части.

Но Каи-Куму сохранял трезвость среди всеобщего опьянения. Он строго следил за тем, чтобы кровавая оргия не перешла известных границ, и по истечении часа прекратил беснования дикарей, приказав приступить к последним погребальным обрядам.

Воины перенесли трупы Кара-Тете и его жены на широкие носилки; согласно новозеландскому обычаю трупы не положили, а усадили на носилки с подобранными к животу коленями. Погребение не было ещё окончательным — покойников закапывали в землю только для того, чтобы земля уничтожила плоть, сохранив кости.

Удупа, то есть могила, была выкопана за чертой ограды, примерно в двух милях от форта, на вершине невысокого холма Маунгаиаму.

Четверо воинов подняли носилки с трупами Кара-Тете и его жены и под звуки траурных песнопений всего племени медленно перенесли их к месту последнего успокоения.

Пленники, по-прежнему бдительно охраняемые, провожали глазами погребальную процессию, пока она не вышла за пределы форта. Звуки пения и крики постепенно замирали в отдалении. В продолжение получаса процессия не была видна — она шла по ущелью в горах. Но затем она снова показалась, медленно взбираясь по тропинке, которая змеевидно поднималась к вершине холма. На расстоянии волнообразные движения длинной колонны людей производили фантастическое впечатление.

Процессия остановилась на вершине Маунганаму, где была вырыта могила. Простой маориец после смерти закапывается в обыкновенную яму, на которую наваливается груда камней. Но для могущественного вождя племя приготовило могилу, достойную его роли на земле.

Удупу окружал частокол. Возле могилы были расставлены изваяния богов, окрашенные охрой. Родные не забыли, что вандуа — душа умершего — так же нуждается в пище, как и бренное тело живого вождя. Поэтому внутри частокола были сложены пища, оружие и одежда покойника. Таким образом, полный комфорт должен был окружать усопшего вождя.

Трупы опустили в могилу; затем при новом взрыве рыданий и воплей дикарей могилу засыпали землёй и прикрыли дёрном.

После этого кортеж, храня суровое молчание, тронулся в обратный путь. Отныне никто не смел ступить на Маунганаму. Гора становилась табу, как Тонгариро, где покоятся останки вождя, погибшего в 1846 году во время землетрясения.

В тот момент, когда солнце опустилось за вершины гор, пленных европейцев отвели обратно в их тюрьму. Они должны были оставаться там до тех пор, пока вершины Ваихити-Рэндж не озарятся первыми лучами солнца.

Пленникам осталась только одна ночь, чтобы приготовиться к смерти. Несмотря на угнетённое состояние, несмотря на ужас, который они переживали, они сели вместе ужинать.

— Нам понадобятся все наши силы, — сказал Гленарван, — чтобы смотреть смерти в лицо.

После ужина Мэри и Элен удалились в отведённый им угол храма и там улеглись на циновки. Благодетельный сон, во время которого забываются все страдания, смежил их веки. Они заснули, обнявшись, сломленные усталостью и долгой бессонницей.

Тогда Гленарван отвёл мужчин в дальний угол храма и тихо сказал:

— Дорогие друзья! Завтра, вероятно, нам суждено умереть. Я уверен, что все вы встретите смерть, как настоящие мужчины, не дрогнув… Но смерть от руки дикарей — это не просто смерть, это ещё пытка, а может быть, и бесчестье… С нами две женщины…

Здесь голос Гленарвана дрогнул. Он умолк, чтобы совладать с волнением.

После минутного молчания он продолжал.

— Джон, — обратился он к молодому капитану, — вы обещали Мэри то, что я обещал Элен?

— Да, обещал и клянусь выполнить это обещание, — ответил Джон Мангльс.

— Но ведь у нас нет оружия, Джон…

— Вот оно! — ответил молодой человек, вытаскивая из кармана кинжал. — Я вырвал его из рук Кара-Тете, когда дикарь упал к вашим ногам. Тот из нас, кто переживёт другого, избавит от мучений вашу жену и Мэри Грант.

Глубокое молчание воцарилось в храме после этих слов. Наконец его нарушит майор.

— Друзья мои, — сказал он, — не спешите приводить в исполнение это страшное решение. Я не сторонник непоправимых поступков.

— О, я и не думал о самоубийстве! — воскликнул Гленарван. — Какой бы мучительной ни была наша смерть, мы сумеем смотреть ей прямо в глаза. Ах, если бы с нами не было женщин, я бы уже давно крикнул вам: «Друзья! Попробуем прорваться силой! Нападём на этих кровожадных дикарей! Нам нечего терять!» Но Элен… Но Мэри…

Джон Мангльс, взобравшись на плечи Вильсону, выглянул наружу. Храм охраняли человек двадцать туземцев. Они разожгли большой костёр, бросавший зловещие отблески нас неровную поверхность почвы форта. Часть дикарей лежала у костра, часть расхаживала возле дверей, и силуэты их чёрными пятнами выделялись на красном фоне пламени. Но все они поминутно поднимали глаза на доверенный их попечению храм.

Говорят, что у пленника всегда больше шансов бежать, чем у тюремщика воспрепятствовать этому побегу. В самом деле, если количество шансов определяется степенью заинтересованности, то перевес на стороне пленника. Тюремщик может забыть, что он стережёт пленника, но пленник не может забыть, что его стерегут, что он не свободен. И поэтому пленник чаще думает о бегстве, чем тюремщик о том, как помешать побегу.

Но Гленарвана и его спутников стерегли не наёмные равнодушные тюремщики, а люди, исполненные ненависти и жажды мщения. Если они не связали своих пленников по рукам и ногам, то это объяснялось только совершенной безнадёжностью всякой попытки к бегству на глазах у двадцати сторожей.

Доступ к храму, служившему тюрьмой путешественникам, был возможен только с одной стороны — со стороны площади форта. Задняя стена храма прислонялась к совершенно отвесно вздымавшейся скале. Две другие стены стояли над глубокой пропастью, опускавшейся вниз не меньше, чем на сто футов. Спуститься по склону пропасти было немыслимо. Так же невозможен был побег и вверх по отвесной скале. Единственным выходом и входом служила узкая полоска земли перед дверью, соединявшая, как мост, площадку, на которой стоял храм, с площадью форта. Но этот мост бдительно охранялся вооружёнными туземцами. При этих условиях нечего было я думать о побеге.

Гленарван убедился в этом, двадцать раз исследовав стены храма.

Между тем эта томительная ночь уходила час за часом. Густой мрак покрыл гору. Тяжёлые облака скрывали месяц и звёзды.

Ветер порывами налетал на форт. Бревенчатые стены храма скрипели. Костёр туземцев вспыхивал ярким пламенем, и отсветы его освещали красноватыми бликами группу погружённых в мрачные мысли пленников. Мёртвое молчание царило в храме.

Должно быть, было около четырёх часов утра, когда внимание майора привлёк лёгкий шум, исходивший как будто от стены храма, упиравшейся в скалу. Мак-Набс сначала не придал значения этому шуму. Но, видя, что он не умолкает, насторожился. Затем он тихонько подполз к стене и приложился к ней ухом. Ему показалось, что кто-то скребёт снаружи.

Удостоверившись, что слух не обманул его, майор подозвал Гленарвана и Джона Мангльса.

— Слушайте, — шепнул он, делая им знак наклониться.

Теперь совершенно отчётливо было слышно, как роют землю снаружи. Камешки скрипели от прикосновения какого-то острого орудия и осыпались вниз.

— Это какое-нибудь животное роет себе нору, — еле слышно сказал Джон Мангльс.

Гленарван покачал головой.

— А может быть, это человек? — сказал он.

— Сейчас мы узнаем, человек это или животное, — ответил майор.

Вильсон и Ольбинет присоединились к Гленарвану, майору и Джону Мангльсу, и все пятеро стали рыть землю под стеной. Джон копал кинжалом, остальные — первыми попавшимися под руку камнями. Пока они работали, Мюльреди караулил каждое движение туземцев. Но дикари не подозревали ничего и спокойно сидели вокруг костра.

Почва состояла из рыхлого туфа. Благодаря этому подкоп быстро подвигался вперёд, несмотря на то, что его рыли самыми примитивными инструментами. Вскоре стало очевидным, что человек или, быть может, несколько человек рыли землю у подножья храма. С какой целью? Знали ли они про то, что в храме находятся пленники?

Заключённые удвоили усилия. Их ободранные руки кровоточили, но они продолжали рыть. После получасовой работы, глубина подкопа со стороны храма дошла до полусажени.

По стуку, доносившемуся снаружи, можно было понять, что только тонкая земляная перегородка разделяет встречные подкопы.

Так прошло ещё несколько минут, как вдруг майора ударило в руку какое-то острое орудие. Он едва удержал крик боли.

Джон Мангльс, удачно избегнув лезвия ножа, просунувшегося снаружи, схватил державшую его руку.

Это была рука женщины или ребёнка, но несомненно рука европейца.

Ни та, ни другая сторона не издали ни звука. Очевидно было, что и той и этой стороне выгодно было молчать.

— Не Роберт ли это? — прошептал Гленарван.

Но как ни тихо произнёс он эти слова, Мэри Грант услышала их сквозь дремоту.

Скользнув неслышно к Гленарвану, она нашла в темноте запачканную землёй руку и осыпала её поцелуями.

— Это ты, Роберт? — радостно шептала молодая девушка. — Это ты, дорогой мальчик?

— Это я, сестрёнка, — ответил Роберт. — Я пришёл, чтобы спасти вас всех. Но тише!

— Какой герой! — сказал Гленарван.

— Следите за дикарями! — приказал Роберт.

Мюльреди, отвлечённый на минуту появлением мальчика, вернулся к своему наблюдательному посту.

— Всё в порядке, — сказал он. — Только четверо туземцев дежурят, остальные спят.

— Смелее! — сказал Вильсон.

Отверстие было расширено в одну минуту, и Роберт, проскользнув в храм, из объятий Мэри перешёл в объятия Элен. Вокруг тела мальчика была обёрнута длинная пеньковая верёвка.

— Мальчик мой, дорогой мой, ты жив! — шептала Мэри. — Как же ты спасся?

— В сутолоке, начавшейся после убийства Кара-Тете, я вдруг заметил, что меня вытолкнули за ряд охранников! Я незаметно подкрался к крепостной ограде и перелез через неё. Два дня я прятался в кустарниках. По ночам я пробирался в форт. Я хотел повидать вас. В то время как всё племя хоронило вождя, я осмотрел скалу, на которой построена наша тюрьма. Я увидел, что смогу добраться до вас. Тогда я украл в пустой хижине этот нож и верёвку. Я вскарабкался по скале, цепляясь за траву, за ветки кустов. Оказалось, что как раз под самым храмом в земле находится доволыно глубокая выемка. Мне оставалось прорыть только несколько футов. И вот я здесь!

Двадцать нежных поцелуев были единственным ответом на речь мальчика.

— Бежим! — решительно сказал он.

— Паганель ждёт внизу? — спросил Гленарван.

— Паганель? — переспросил мальчик, удивлённый вопросом.

— Да. Он ждёт нас?

— Нет… Разве он не с вами?

— Нет, он исчез, Роберт, — ответила Мэри.

— Как, разве он не бежал вместе с тобой? — спросил Гленарван.

— Нет, сэр, — ответил Роберт, страшно огорчённый исчезновением своего взрослого друга.

— Бежим! — сказал майор. — Нельзя терять ни секунды. Где бы ни находился сейчас Паганель, он не может быть в более опасном положении, чем мы здесь. Бежим!

И в самом деле, каждая секунда была на счету. Нужно было немедленно бежать. Побег не представлял особых трудностей. Только первые двадцать футов спуска были почти вертикальными. Дальше склон был уже не таким крутым. Очутившись у подножья скалы, пленники могли направиться прямо в долины, лежащие за горами; между тем маорийцам, если они заметят их бегство, придётся гнаться за ними обходным путём вдоль подножья горы.

Пленники по одному пролезли в узкое отверстие подкопа и очутились в выемке. Джон Мангльс, последним покинувший храм, тщательно прикрыл отверстие циновками, чтобы оно не выдало сразу преследователям путь беглецов.

Теперь оставалось спуститься по отвесной стене до того места, где склон становился менее крутым. Не захвати Роберт верёвки, этот спуск был бы невозможным.

Верёвку распустили и один конец её привязали к выступу скалы, а второй сбросили вниз. Прежде чем доверить верёвке жизнь своих друзей, Джон Мангльс испытал прочность её волокон. С огорчением он увидел, что особенно полагаться на неё нельзя, а между тем разрыв верёвки грозил беглецам смертью.

— Эта верёвка может выдержать не более двух человек одновременно, — сказал он. — Поэтому придётся спускаться по очереди. Пусть мистер Гленарван спустится первым с миссис Элен. Когда они очутятся на земле, пусть трижды дёрнут верёвку — это послужит сигналом для спуска следующей пары.

— Позвольте мне спуститься первым, — сказал Роберт. — Я нашёл там небольшую выемку, где спустившиеся первыми смогут ждать остальных.

— Спускайся, Роберт, — сказал Гленарван, пожимая руку мальчику.

Роберт исчез во тьме. Через минуту три подёргивания верёвки дали знать, что он благополучно достиг уступа.

Тотчас же Гленарван и Элен скользнули вниз. Ночь всё ещё была тёмной, но уже начинали вырисовываться на горизонта контуры горных вершин.

Предрассветный холодок ободрил молодую женщину.

Она смело спустилась вниз вслед за своим мужем; оба быстро достигли того места, где отвесная стена встречалась с уступом горы.

Здесь они отпустили верёвку и начали сползать по крутому склону, цепляясь руками за землю. Гленарван поддерживал Элен. Нащупав ногой кочку, он сначала испытывал её прочность, а потом указывал на неё Элен. Разбуженные птички, щебеча, взлетели над их головами. Беглецы дрожали, когда под тяжестью их ног отрывался камешек и с шумом скатывался к подножью горы.

Так прошли они почти до половины склона, когда вдруг сверху донёсся испуганный шёпот Джона Мангльса:

— Стойте!

Гленарван, уцепившись одной рукой за пучок травы, а другой поддерживая Элен, замер на месте, чуть дыша.

Тревогу поднял Вильсон. Он услышал какое-то подозрительное движение среди караульных и, забравшись снова в храм, посмотрел в щёлку. По данному им знаку, Джон Мангльс остановил Гленарвана.

Действительно, один из караульных, очевидно услышав возню в храме, отделился от костра и подошёл к дверям. Остановившись тут и склонив голову набок, он в течение минуты напряжённо вслушивался. Не обнаружив, очевидно, ничего подозрительного, он отошёл обратно на своё место и подсыпал сухих ветвей в костёр. Вспыхнувшее пламя осветило его спокойное, не омрачённое никакой заботой лицо. Окинув взглядом начинавший уже бледнеть горизонт, он растянулся подле костра и заснул.

— Всё в порядке! — шёпотом сказал Вильсон.

Джон также шёпотом предложил Гленарвану продолжать спуск. Тот повиновался, и ещё через минуту Элен и он очутились у подножья горы.

Тем временем Джон Мангльс и Мэри, в свою очередь взявшись за верёвку, начали опасный спуск. Вторая пара также благополучно достигла подножья горы и присоединилась к первой в выемке, указанной Робертом.

Через пять минут все пленники, так счастливо бежавшие из тюрьмы, вышли из своего временного убежища и пошли в сторону от форта. Куда они шли? Этого они сами не знали. Но они были свободны!

Около пяти часов утра занялась заря. Облака окрасились в розоватые гона.

Вершины гор окутались утренним туманом. Дневное светило должно было скоро засиять на небосклоне и, осветив пустую тюрьму, обнаружить бегство приговорённых к казни.

Нужно было спешить, чтобы оставить как можно большее расстояние между собой и фортом. Нужно было спешить, чтобы сбить преследователей со следа. Но беглецы не могли ходить быстро, потому что тропинки были крутыми. Элен и Мэри шагали по ним с помощью Гленарвана и Джона Мангльса. Впереди шёл Роберт, гордый своей удачей и бесконечно счастливый. Матросы замыкали шествие.

До восхода солнца оставалось теперь не больше получаса.

Эти полчаса беглецы шли наугад. С ними не было Паганеля, который мог бы повести их по правильному пути. Исчезновение учёного омрачало радость нежданного спасения.

Беглецы держались направления на восток, идя навстречу великолепной заре. Вскоре они поднялись на пятьсот футов над уровнем озера Таупо, и утренний холодок, усиливавшийся по мере подъёма в гору, начал основательно донимать их. Они шли без дороги, среди лабиринта гор и холмов. Но Гленарван не боялся заблудиться. Он не сомневался, что сумеет выбраться на правильный путь.

Наконец поднялось солнце и осветило своими, первыми лучами беглецов.

Внезапно издали донёсся дикий крик сотен голосов. Кричали в форте, местонахождение которого Гленарван представлял себе очень смутно из-за большого количества поворотов тропинки и тумана, скрывавшего его от глаз.

Ясно было, что дикари обнаружили бегство пленных. Удастся ли им скрыться от преследования? Заметили ли их из форта? В эту минуту туман поднялся над долиной и беглецы увидели в трёхстах футах под собою у подножья горы толпу взбешённых дикарей. Новый взрыв криков свидетельствовал о том, что их местопребывание было открыто. Убедившись в невозможности взять гору прямой атакой, дикари бросились преследовать беглецов по обходным тропинкам.

До вершины горы оставалось ещё сотня футов. Беглецы стремились к ней, надеясь найти на противоположном склоне какую-нибудь тропинку, по которой можно будет перебраться на соседние горы. Как им не хватало теперь Паганеля! Он один мог разобраться в этом хаосе гор и выбрать самый надёжный путь отступления.

Подстёгиваемые рёвом приближающихся преследователей, беглецы ускорили шаг. Но и дикари не отставали: их голоса раздавались уже у подножья горы.

— Смелей, смелей, друзья! — крикнул Гленарван, голосом и жестом ободряя своих спутников.

В пять минут они добрались до вершины. Там они остановились, чтобы осмотреться и решить, куда идти.

С этой высоты видно было всё озеро Таупо, живописные берега которого, окружённые горами, сколько видел глаз, тянулись вдаль. На севере вздымалась к небу вершина Пиронгии; на юге — объятый пламенем кратер Тонгариро. На востоке горизонт закрывала горная цепь, примыкающая к Ваихити-Рэндж — хребту, который пересекает весь Ика-на-Маори, от пролива Кука до восточного залива. Это был единственно возможный путь отступления.

Гленарван тревожно огляделся вокруг. Туман окончательн рассеялся под жаркими лучами солнца, и каждая расселина в горах была отчётливо видна.

Туземцы находились теперь на расстоянии едва пятисот футов. Они достигли уже подножья вершины, давшей приют беглецам. Оставаться здесь дольше было опасно. Несмотря на сильное утомление, следовало немедленно пускаться в дальнейший путь, так как в противном случае туземцы могли окружить гору со всех сторон, отрезая всякую возможность бегства.

— В дорогу! В дорогу! — крикнул Гленарван. — Не то нас окружат.

Но в ту минуту, когда бедные женщины с большим трудом поднялись на ноги, Мак-Набс сказал Гленарвану:

— Это бесполезно, Гленарван. Глядите сами.

Все увидели, что за последние минуты в рядах дикарей произошло что-то необъяснимое.

Преследование беглецов внезапно было прекращено, словно по чьему-то властному приказу. Лавина туземцев докатилась до подножья горы и разбилась, как волна, налетевшая на несокрушимую скалу.

Жаждущие мести дикари, сгрудившись у первых уступов горы, размахивали топорами и ружьями, вопили, рычали, но не продвигались вперёд ни на шаг. Их собаки отчаянно лаяли, но хозяева не спускали их с привязи.

Что произошло? Какая невидимая сила удерживала дикарей? Беглецы со страхом ждали, что эта сила так же внезапно снимет запрет с горы и подданные Каи-Куму бросятся на них. Внезапно возглас Джона Мангльса заставил всех его спутников обернуться. Молодой капитан указывал пальцем на небольшую загородку воздвигнутую на самой вершине горы.

— Это могила Кара-Тете! — вскричал Роберт.

— Ты не ошибаешься, Роберт? — спросил Гленарван.

— Нет, сэр, — ответил мальчик, — это и есть могила. Я её хорошо разглядел, когда сюда направлялась погребальная процессия.

Роберт действительно не ошибался. В пятидесяти футах от беглецов стоял свежеокрашенный частокол, ограждающий небольшой участок земли. Подойдя ближе, Гленарван убедился, что перед ними действительно находилась усыпальница новозеландского вождя. Случай привёл их на вершину Маунганаму.

Гленарван, сопровождаемый всеми остальными беглецами, подошёл ко входу в усыпальницу. Он был завешен циновкой. Гленарван отогнул циновку и собирался было войти внутрь загородки, как вдруг живо отскочил обратно.

— Там дикарь! — сказал он.

— Один дикарь? — спросил Мак-Набс.

— Да, — ответил Гленарван.

— В таком случае чего ж нам бояться? Войдём!

Гленарван, Роберт, майор и Джон Мангльс ворвались в удупу. Там находился маориец, облачённый в широкий плащ. Он сидел в тени спиной к европейцам и очень спокойно завтракал. Гленарван только что хотел обратиться к нему с вопросом, как вдруг туземец обернулся и на чистейшем английском языке произнёс:

— Добро пожаловать, дорогой сэр! Завтрак ждёт вас.

Это был Паганель. Услышав его голос, все бросились в удупу и сжали в объятиях этого замечательного человека. Паганель нашёлся! Это было залогом общего спасения. Майор хотел расспросить его, как он попал на вершину Маунганаму, но Гленарван пресёк это несвоевременное любопытство.

— Дикари! — сказал он.

— Ну и что же? — пожал плечами Паганель. — Какое нам дело до дикарей!

— Но они…

— Они нам не опасны! Пойдёмте, посмотрим на них.

Все последовали за Паганелем и вышли из удупы. Новозеландцы оставались на прежнем месте, у подножья горы, и при виде европейцев подняли нестройный вопль.

— Кричите! Рычите! — ответил им Паганель. — Надрывайте себе глотки! Всё равно вам не подняться на эту гору!

— Почему? — спросил Гленарван.

— Потому, что здесь похоронен их вождь. Потому, что его могила охраняет нас. Потому, что эта гора стала табу!

— Табу?

— Да, друзья мои. И вот почему я укрылся на её вершине!

И в самом деле, гора стала табу, и суеверные дикари не смели вступить на неё.

Это ещё не означало, что беглецы спасены, но, во всяком случае, они получили передышку, которую можно было использовать для организации спасения. Гленарван от волнения не мог произнести ни слова. Даже майор кивал головой в такт словам Паганеля с выражением величайшего удовлетворения на лице.

— А если эти людоеды вздумают взять нас измором, они горько ошибутся! — сказал Паганель. — Не пройдёт и двух дней, как мы выберемся отсюда в такое место, где они нам будут не страшны!

— Но как же мы сможем выбраться отсюда? — спросил Гленарван.

— Не знаю как, — ответил Паганель, — но ручаюсь, что выберемся.

Тут все наперебой стали расспрашивать Паганеля о его приключениях. Как это ни странно, но из обычно болтливого географа каждое слово приходилось вытягивать буквально клещами. Этот прирождённый рассказчик скупо ронял теперь слова и уклончиво отвечал на настоятельные расспросы друзей.

«Паганеля подменили», — подумал Мак-Набс.

И в самом деле, даже: лицо достойного учёного как будто изменилось. Он кутался в свой новозеландский плащ и избегал любопытных взглядов. Все заметили, с какой он неохотой говорил о себе, и из деликатности сделали вид, что не замечают его смущения.

Впрочем, когда Паганеля не допрашивали о том, как он провёл эти дни, его сдержанность исчезала, и он снова была прежним Паганелем.

Вот что он счёл нужным рассказать друзьям, усевшимся вокруг него внутри частокола удупы.

Воспользовавшись общим замешательством после убийства Кара-Тете, Паганель, как и Роберт, незаметно отделился от толпы и бросился за ограду форта. Но учёному не повезло: в конце дня он совершенно неожиданно наткнулся в горах на лагерь другого маорийского племени. Вождём этого племени был рослый маориец с умным лицом, отлично говоривший по-английски. Он ласково принял географа и в знак дружбы потёрся носом о его нос.

Паганель сначала не знал, должен ли он считать себя пленником или нет. Но вскоре он понял, какого мнения следует держаться на этот счёт, видя, что вождь не отстаёт от него ни на шаг, куда бы он ни шёл.

Этот вождь, по имени Хихи, что значит по-маорийски «луч солнца», был в общем не злым человеком. Очки и особенно подзорная труба, очевидно, ставили Паганеля на недосягаемую высоту в его глазах, и чтобы привязать его к себе, он не жалел ни ласковых слов, ни крепких верёвок. Особенно по ночам.

Так прошло трое суток. Как обращались с Паганелем в это время: хорошо или плохо? «И хорошо и плохо», — уклончиво ответил учёный, не вдаваясь в подробности. В общем он был настоящим пленником, и, если не считать того, что непосредственная угроза пыток не висела над ним, его положение было не лучше положения его друзей, пленников Каи-Куму.

К счастью, на четвёртую ночь Паганелю удалось перегрызть верёвки и бежать. Он издали присутствовал при погребении Кара-Тете, видел, как его похоронили на Маунганаму, и понял, что гора стала теперь табу. Он решил искать на ней убежище, не желая покинуть страну без своих друзей. Ему удалось привести в исполнение свой замысел. Накануне ночью он добрался до удупы и здесь решил ждать случая освободить своих друзей.

Вот всё, что рассказал Паганель. По-видимому, он намеренно упускал какие-то события, приключившиеся с ним в плену у дикарей. Такое, по крайней мере, впечатление осталось у путешественников. Но как бы там ни было, все от души поздравляли географа с чудесным спасением и, отдав таким образом дань прошлому, вернулись к заботам настоящего.

Положение по-прежнему оставалось угрожающим. Дикари со всех сторон осадили вершину Маунганаму и, не имея возможности взять её приступом, видимо, собирались добиться своего измором. Рано или поздно, но путешественники должны были спуститься вниз за пищей и водой, а дикарям спешить не было надобности.

Гленарван не скрывал от себя опасности этого положения, но решил выждать удобного случая, чтобы бежать отсюда, или создать этот случай, если он не представится сам.

Прежде всего он предложил произвести тщательную разведку горы Маунганаму, не для того, чтобы выяснить возможность защиты её, — он не опасался нападения со стороны дикарей, — а для того, чтобы поискать наивыгоднейшее направление побега. Майор, Роберт, Паганель и Джон Мангльс сняли точный план горы. Они проследили направление всех тропинок, их крутизну, их извилины. Горный хребет, соединяющий Маунганаму с цепью Ваихити, полого опускался к долине. Узкая и извилистая тропинка, проходящая вдоль ребра этого хребта, представляла единственный возможный путь побега. Если бы под покровом ночи беглецам удалось незаметно перебраться через него, они могли надеяться, что успеют скрыться в горах, прежде чем дикари заметят их бегство.

В нижней своей части тропинка была доступна обстрелу дикарей. Расположившись на склонах соседних холмов, они могли создать заслан из пуль, через который нельзя будет безнаказанно прорваться.

Когда разведчики, осматривая гору, показались на ближайшем к осаждающим склоне, их встретил целый град пуль, но, по счастью, ни одна не задела их.

Несколько пыжей, принесённых ветром, упало около них. Пыжи были сделаны из печатной бумаги. Паганель из любопытства развернул её и с трудом прочёл текст.

— Знаете ли вы, друзья мои, — сказал он, — чем эти дикари забивают ружейные заряды?

— Нет, — ответил Гленарван.

— Текстами из библии! О, я жалею миссионеров, они, по-видимому, даром потратили здесь своё время.

Поднимаясь в гору, разведчики с удивлением заметили, что время от времени почва под их ногами вздрагивает. Это не было землетрясение, скорее это напоминало дрожание стенок парового котла, находящегося под давлением. Очевидно, в недрах горы скопилось большое количество паров и газоз, рождённых подземным огнём. Это обстоятельство не могло удивить людей, только что наблюдавших горячие гейзеры Вайкато. Они знали, что центральная часть Ика-на-Маори представляете собой вулканическую местность.

Паганель, ещё раньше заметивший это явление, обратил на него внимание своих друзей.

— Маунганаму, — сказал он, — одна из многочисленных на этом острове вершин, которым рано или поздно суждения превратиться в действующий вулкан. Достаточно небольшого механического усилия, чтобы в этих склонах из хрупкого туфа образовался кратер.

— Что же, — оказал Гланарван, — мы здесь не в большей опасности, чем над топкой котла «Дункана». Земная кора ведь, не уступает в прочности котельному железу.

— Согласен, — ответил майор, — но как бы прочен ни был паровой котёл, после долгой службы он может взорваться тогда, когда этого меньше всего ждёшь.

— Мак-Набс, — сказал Паганель, — никто из нас не собирается навеки остаться на этой вершине. Укажите нам безопасную дорогу, и мы тотчас же покинем эту гору.

— И подумать только, что в недрах Маунганаму напрасно погибает такая огромная сила! — вздохнул Джон Мангльс. — Миллионной части её было бы достаточно «Дункану», чтобы доставить нас на край света!

Воспоминание о «Дункане» сразу погрузило Гленарвана в грустные мысли. Как ни опасно было его собственное положение, он не мог без ужаса вспоминать о трагической судьбе экипажа своей яхты. В грустном молчании друзья вернулись к удупе.

— Ну что, Эдуард, — спросила Элен, как только они подошли к частоколу, — можем мы надеяться на спасение?

— Надейтесь, Элен, — ответил Гленарван. — Дикари никогда не осмелятся потревожить нас на этой горе, а со временем, мы придумаем какой-нибудь план спасения.

— Идёмте в удупу, — весело сказал Паганель. — Это наша крепость, наш замок, наша столовая и рабочий кабинет. Там никто нам не помешает. Пожалуйте, друзья мои!

Все вошли внутрь частокола за любезным Паганелем.

Дикари, увидев, что беглецы кощунственно вторгаются в это священное место, подняли беспорядочную стрельбу и огласили воздух шумными криками. К счастью, пули не долетали так далеко, как крики. Ещё раз убедившись, что суеверие дикарей сильней их гнева, Элен и Мэри успокоились.

Частокол, окружавший могилу вождя, был выкрашен в красный цвет.

Символические изваяния, настоящая татуировка по дереву свидетельствовали о благородном происхождении и великих заслугах покойного вождя. Чётки из амулетов, ракушек и камешков были протянуты между столбами частокола.

Земля внутри ограды была покрыта густым ковром из зелёных листьев. В центре небольшая насыпь выделяла могилу вождя и его супруги.

На могильном холмике лежало оружие: заряженное ружьё, копьё, великолепный топор и запас пороха и пуль, достаточный для загробной охоты.

— Вот целый арсенал, — сказал Паганель. — Надеюсь, что нам он принесёт больше пользы, чем покойнику. Однако как хорошо, что дикари имеют привычку брать с собой на тот свет оружие!

— Глядите, это ружьё английского изготовления! — воскликнул майор.

— Разумеется, — ответил Гленарван. — Англичане делают глупость, снабжая оружием дикарей, которые тотчас обращают его против самих англичан. И в этом дикари правы. Впрочем, каково бы ни было происхождение этого ружья, оно нам пригодится.

— Ещё больше нам пригодятся запасы пищи и пресной воды, которыми соплеменники снабдили Кара-Тете для загробного путешествия. — сказал Паганель.

И в самом деле, родные и друзья покойника не поскупились на подарки. Обилие съестных припасов свидетельствовало об их уважении к покойнику. Тут были съедобные папоротники, сладкий картофель, несколько корзинок каких-то зелёного цвета лепёшек неизвестного состава, но очень приятных на вкус. Питьевая вода хранилась в больших кувшинах. Таким образом, беглецы, по крайней мере на две недели, были обеспечены пищей и питьём.

Гленарван выбрал на завтрак провизию и поручил Ольбинету приготовить её. Буфетчик «Дункана», неисправимый формалист, огорчённо заявил, что завтрак выйдет скудный. Кроме того, он не знал, как приготовить эти растения без огня. Но Паганель вывел его из затруднения, посоветовав попросту закопать картофель в землю.

В самом деле, температура верхних слоёв почвы была очень высока. Термометр, если бы таковой имелся у беглецов, будучи зарыт в землю, показал бы, наверное, не менее шестидесятая пяти градусов. Ольбинет едва не пострадал при этом странном опыте приготовления пищи: когда он вырыл в земле ямку, чтобы опустить в неё овощи, оттуда вырвался столб пара, поднявшийся на высоту более сажени.

Испуганный буфетчик опрокинулся на спину.

— Закройте кран! — крикнул майор и с помощью обоих матросов закидал ямку землёй.

Паганель, глядя на это, крепко задумался, бормоча сквозь зубы:

— Так, так… А почему бы нет?..

— Вас не обожгло? — спросил Мак-Набс у Ольбинета.

— Нет, господин Мак-Набс, — ответил буфетчик. — Но я растерялся от неожиданности…

— Вот благословенное место! — воскликнул Паганель. — Тут есть всё: вода и пища из запасов Кара-Тете, огонь из земли! Эта гора — настоящий рай. Предлагаю основать колонию, возделать почву и оставаться здесь до конца наших дней. Мы будем Робинзонами Маунганаму. Честное слово, я бы затруднился сказать, чего нам не хватает на этой замечательной вершине.

— Прочности самой вершины, — ответил Джон Мангльс.

— Ба! — возразил Паганель. — Она существует не со вчерашнего дня. Сопротивлялась же она до сих пор действию подземного огня, — выдержит и то недолгое время, которое мы на ней проведём!

— Завтрак готов, — доложил Ольбинет таким же торжественным тоном, как если бы он находился при исполнения служебных обязанностей в Малькольм-Кэстле.

Беглецы не заставили дважды просить себя и уселись за свой первый завтрак в усыпальнице вождя. Печёные картофелины были очень вкусны и всем понравились, но насчёт съедобных папоротников мнения разделились: одни находился их вкусными, другие — отвратительными, слизистыми и жёсткими.

Географ заметил, что Кара-Тете был неплохо снаряжён для загробной жизни.

Когда голод был утолён, Гленарван предложил, не откладывая, обсудить план бегства.

— Как, уже? — огорчённо спросил Паганель. — Неужели вам успел надоесть этот благословенный уголок?

— Паганель, неужели вы хотите, чтобы мы повторили ошибку Ганнибала в Капуе?[76] — возразила Элен.

— Не смею перечить вам, сударыня, — галантно ответил Паганель. — Раз вы настаиваете на обсуждении этого вопроса, я готов.

— Я полагаю, — начал Гленарван, — что мы должны бежать отсюда, прежде чем нас к тому вынудит голод. Мы отдохнули и набрались сил за последние дни. Не нужно понапрасну растрачивать их. Предлагаю ближайшей же ночью пробраться сквозь расположение туземцев на восток.

— Превосходный план, — сказал Паганель, — если только маорийцы позволят нам его выполнить.

— А если они не позволят? — спросил Джон Мангльс.

— Тогда придётся прибегнуть к решительным мерам, — ответил Паганель.

— Следовательно, у вас в запасе имеются и такие? — спросил майор.

— Целый арсенал, — ответил Паганель.

Но учёный не пожелал пока что объяснить своим спутникам, с помощью каких «решительных мер» он предполагает освободить их из плена. Оставалось ждать наступления ночи, чтобы попытаться проскользнуть через кольцо осаждающих.

Дикари, видимо, надолго обосновались у подножья горы.

Казалось, что их ряды не только не поредели, но даже пополнились запоздавшими. Костры, разожжённые ими, опоясывали гору со всех сторон. Когда ночь опустилась на землю, вершина Маунганаму казалась окружённой сплошным огневым кольцом. Крики, возгласы, песни дикарей доносились до вершины горы так отчётливо, славно не шестьсот, а пятьдесят футов разделяли враждующие лагери.

В девять часов, пользуясь покровом густого мрака, Джон Мангльс и Гленарван отправились на разведку.

Они бесшумно спустились вниз и вступили на гребень хребта, проходившего в сорока футах над расположением дикарей.

Сначала всё шло хорошо. Маорийцы, растянувшиеся на земле возле костров, казалось, не замечали двух беглецов, бесшумно кравшихся мимо них. Но вдруг со всех сторон началась пальба из ружей.

— Назад! — крикнул Гленарван. — Эти проклятые дикари видят во тьме не хуже кошек.

Джон Мангльс и Гленарван поспешно отступили и вернулись к своим друзьям, сильно волновавшимся за их участь. Шляпа Гленарвана оказалась простреленной в двух местах.

Итак, нужно было оставить мысль о бегстве по этой опасной дороге, с двух сторон которой сидели в засаде меткие стрелки.

— Отложим это дело до завтра, — сказал Паганель. — Раз вам не удалось обмануть бдительность туземцев, придётся мне угостить их блюдом моего собственного изобретения.

Было довольно прохладно. К счастью, Кара-Тете захватил, с собой в могилу свои лучшие одежды и тёплые одеяла. Беглецы без всякого стеснения воспользовались ими и, охраняемые суеверием туземцев лучше всякой стражи, спокойно заснули на тёплой земле, сотрясаемой бушующим внутри подземным огнём.

На следующее утро, 17 февраля, первые лучи восходящего солнца разбудили беглецов. Маорийцы уже давно проснулись и бродили по своему лагерю у подножья Маунганаму, не спуская глаз с вершины горы. Крики ярости встретили европейцев, когда они показались из-за частокола удупы.

Бросив беглый взгляд на окружающие горные вершины, на ещё окутанные туманом долины и на зеркальную поверхность озера Таупо, все сгрудились вокруг Паганеля, горя желанием поскорее узнать, в чем заключается его проект.

Паганель не заставил долго просить себя.

— У моего плана то достоинство, — сказал он, — что если он, паче чаяния, и не удастся, наше положение не изменится… Но он должен удаться и удастся!

— Но в чём же заключается ваш план? — спросил Мак-Набс.

— Вот он, — ответил Паганель. — Суеверие дикарей превратило эту вершину в надёжное убежище для нас. Надо заставить то же суеверие помочь нам бежать отсюда. Если бы, нам удалось убедить Каи-Куму, что мы стали жертвами собственного кощунства, что громы небесные поразили нас, одним словом, что мы погибли ужасной смертью, — как вы думаете, снимет ли он осаду с горы?

— Разумеется, — ответил за всех Гленарван.

— А какой ужасной смертью вы хотите умертвить нас? — спросила Элен.

— Смертью, достойной святотатцев! — ответил Паганель. — Очищающее пламя у нас под ногами. Откроем же ему дорогу.

— Что? Вы хотите открыть дорогу вулкану?! — вскрикнул Джон Мангльс.

— Искусственному вулкану, друг мой, игрушечному вулкану, которым мы сможем управлять по своему желанию. Здесь огромный напор паров и подземного огня, которые только ждут случая прорваться. Организуем же искусственное извержение и воспользуемся его плодами!

— План хорош, — одобрил майор.

— Вы понимаете, — продолжал географ, — мы сделаем вид, что новозеландский Плутон[77] пожрал нас своими огнями, и скроемся за оградой частокола…

— Где пробудем три, четыре, пять дней, — подхватил майор, — до тех пор, пока дикари не удостоверятся в нашей гибели и не снимут осады.

— Но что, если им придёт в голову проверить, действительно ли нас покарало божество? Что, если они взберутся на вершину горы? — спросила Мэри Грант.

— Нет, дорогая Мэри, этого они никогда не сделают, — ответил Паганель. — На гору и так наложено табу. А если она к тому же сама покарает его нарушителей, табу станет ещё могущественней.

— Ваш план действительно очень остроумен, — оказал Гленарван. — Против него можно выдвинуть только одно соображение: а вдруг дикари не поверят в нашу смерть и не снимут осады до тех пор, пока, по их расчётам, мы не умрём с голоду? Но это, впрочем, мало вероятно, особенно если мы хорошо будем играть свою роль.

— Когда мы приступим к осуществлению вашего плана, Паганель? — спросила Элен.

— Сегодня же вечером, — сказал учёный, — как только стемнеет.

— Идёт, — сказал Мак-Набс. — Паганель — вы настоящий гений! Вы знаете, мне несвойственно увлекаться, но на этот раз я готов головой поручиться за успех вашей затеи. Ага, дурачьё! Вы ждёте чуда? Что ж, мы соорудим вам такое чудо, которое вы не забудете во всю вашу жизнь!

План Паганеля был единодушно одобрен, и, в самом деле, суеверие маорийцев служило залогом его успешности. Оставалось привести план в исполнение. Мысль была хороша, но не случится ли так, что вулкан поглотит смельчаков, создавших ему искусственный кратер? Удастся ли овладеть потоком изверженной лавы, дыма и пламени и направить их в нужную сторону? Не накажет ли природа смельчаков, дерзнувших по своей воле вызвать к жизни такие силы, которыми до сих пор безраздельно распоряжалась она одна?

Но Паганель предвидел все эти опасности и предполагал действовать с величайшей осторожностью, не доводя дело до крайности. Достаточно было создать только видимость извержения, чтобы обмануть маорийцев, и никакой нужды не было вызывать стихийные силы вулкана.

Как бесконечно долго тянулся этот день! Часы проходили с томительной медленностью. Все приготовления к бегству были быстро закончены. Запасы продовольствия, хранившиеся в удупе, были разделены на части и увязаны в небольшие пакеты; вместе с несколькими одеялами и оружием это был весь багаж экспедиции. Само собой разумеется, что все эти приготовления к побегу делались внутри удупы, а не на глазах у дикарей.

В шесть часов вечера мистер, Ольбинет подал сытный обед. Неизвестно было, где и когда придётся есть в следующий раз, и все решили наесться впрок. Главным украшением стола служило жаркое из крыс, пойманных Вильсоном и испечённых в земле Ольбинетом. Элен и Мэри Грант наотрез отказались отведать это блюдо, столь ценимое новозеландцами, но менее брезгливые мужчины ели его с аппетитом. Мясо оказалось нежным на вкус, и шесть грызунов были мгновенно, обгрызены до костей.

Наконец настали вечерние сумерки. Солнце закатилось за гряду грозовых туч на горизонте. Несколько молний сверкнуло на небе, и издалека донёсся гул грома.

Паганель был в восторге от этой грозы. Она должна была только придать ещё большую убедительность затеянному им спектаклю. Суеверные новозеландцы считают гром голосом раздражённого божества Нуи-Атуа, а молнию — сердитым сверканием его глаз. Таким образом, божество самолично явится, чтобы покарать святотатцев.

В восемь часов вечера зловещая тьма окутала вершину Маунганаму. Беспросветная чернота неба служила великолепным фоном для фейерверка, задуманного Паганелем.

Настала пора действовать. Гленарван, Паганель, Мак-Набс, Роберт, Джон Мангльс, Ольбинет и оба матроса дружно взялись за дело.

Для кратера было выбрано место в тридцати шагах от удупы: необходимо было, чтобы могила вождя сохранилась, в неприкосновенности, так как, если бы она погибла, с горы было бы снято табу. В этом месте Паганель заметил огромный камень, из-под которого вырывались клубы пара и дым. Этот камень, очевидно, прикрывал естественный кратер, и своей тяжестью препятствовал извержению. Если бы удалось удалить камень из гнезда, несомненно, пары и лава устремились бы наружу сквозь образовавшееся отверстие.

Смелые землекопы вооружились кольями и с силой навалились на каменную глыбу. Они работали в полном молчании. Вскоре из-под камня с огромной силой вырвался столб пара. Работа становилась опасной. Однако беглецы не испугались и, напрягши все усилия, вытащили глыбу из гнезда. Она повисла на секунду над склоном, потом сорвалась с места и исчезла во мраке.

В ту же секунду тонкий слой почвы, прикрывавший жерло кратера, поддался напору снизу. Огромный столб пламени взлетел к небу с грохотом залпа из многих орудий, вслед за этим из отверстия выплеснулся поток раскалённой добела лавы и покатился по склону горы вниз, прямо на лагерь туземцев.

Гора задрожала, и одну минуту всем казалось, что она сейчас расколется и вершина её свалится в пропасть. Гленарван и его товарищи едва успели отбежать от очага извержения.

Несмотря на всю поспешность, с какой они бежали к удупе, их ошпарили брызги воды, нагретой почти до температуры кипения. Вода эта распространяла довольно сильный запах серы.

Потоки лавы бороздили теперь склон Маунганаму. Соседние горы осветились отблесками извержения. Даже глубокие ущелья были объяты заревом.

Дикари в переполохе вскочили на ноги. Лава подбиралась уже к самому их лагерю. Они разбежались по окружающим холмам и оттуда, наблюдая за тем, как гнев божества карает святотатцев, возглашали:

— Табу! Табу! Табу!

Из искусственного кратера Маунганаму вырывались между тем огромные количества паров, раскалённых камней и лавы. Это не был простой гейзер, как те, что находятся по соседству с вулканом Гекла в Исландии, — это был вулкан, не уступающий самой горе Гекле. Клокочущая лава и сжатые под большим давлением газы, сдерживавшиеся до сих пор конусом горы Маунганаму и довольствовавшиеся для выхода наружу кратером Тонгариро, получив новый выход, устремились в него с большой силой. Вследствие закона равновесия вулканическая деятельность Тонгариро должна была соответственно уменьшиться.

Новый кратер бушевал в продолжение всей ночи при непрерывных раскатах грома и сверкании молнии. Ярость его начала внушать тревогу Гленарвану.

Беглецы, спрятавшиеся за частоколом удупы, следили за извержением.

Настало утро, но вулкан не унимался. Густые клубы желтоватого дыма вырывались теперь из его кратера вместе с языками пламени. Потоки лавы веером спускались по склону Маунганаму.

Гленарван с сильно бьющимся сердцем стал осматривать сквозь щели в частоколе лагерь дикарей.

Маорийцы бежали на соседние холмы, куда не достигали горящие потоки изверженных пород. Несколько обуглившихся трупов застигнутых лавой туземцев лежало у подножья Маунганаму. В отдалении, у входа в форт, лава сожгла целый посёлок в двадцать хижин. Они ещё дымились. Новозеландцы, собравшись в кучки, с благоговейным трепетом взирали на курящуюся вершину Маунганаму.

В это время появился Кэи-Куму, сопровождаемый своими воинами. Гленарван узнал его, несмотря на расстояние. Вождь приблизился к подножью горы с той стороны, где не было лавы, но и он не осмелился сделать даже шага вверх.

Воздев руки к небу, как шаман, он что-то прокричал. Несмотря на то, что расстояние не позволяло разобрать ни слова, беглецы отлично поняли смысл его крика. Паганель правильно предугадал поведение дикарей: Каи-Кум у наложил новое строжайшее табу на гору-мстительницу.

Вслед за этим дикари поспешно покинули склоны близлежащих холмов и возвратились в форт.

— Они уходят! — воскликнул Гленарван. — Они снимают осаду! Наша хитрость удалась! Мы уже понесли кару, друзья, мы погребены разгневанным божеством! Но сегодня вечером мы воскреснем, мы бежим из этой могилы!

Трудно передать словами, какая радость воцарилась в удупе. Снова блеснул луч надежды. Смелые путешественники забыли о прошлом, не думали о будущем и только радовались настоящему.

Им предстояла ещё нелёгкая задача — странствовать по этой дикой и враждебной стране в поисках какого-нибудь европейского поселения. Но радость избавления от Каи-Куму заставляла видеть будущее в розовом свете. Путешественникам казалось, что новозеландские дикари больше им не опасны.

Майор прямо заявил, что он презирает маорийцев, и не скупился на бранные слова для определения их душевных свойств, нравов и обычаев. Впервые за всё время их знакомства Паганель полностью соглашался с майором и в меру своих сил и способностей помогал ему ругать дикарей.

Оставшиеся часы до наступления темноты были посвящены обсуждению планов бегства. К счастью, Паганелю удалось сохранить карту Новой Зеландии.

После долгого обсуждения решено было идти на восток, по направлению к бухте Пленти. Дорога проходила через неисследованные области, и беглецы надеялись, что они окажутся необитаемыми. Они уже привыкли справляться с любыми природными препятствиями и опасались только новой встречи с маорийцами. Направление на восток как будто гарантировало их от этого, а на побережье океана находились европейские колонии.

От озера Таупо до бухты Пленти расстояние не превышает ста миль. Это составляло десять дневных переходов, по десять миль каждый. Дорога была нелёгкой, но смелых путешественников это не останавливало. Они решили добраться до европейских посёлков на восточном берегу и там выжидать удобного случая переправиться в Окленд, который по-прежнему оставался целью их путешествия.

Приняв этот план и обсудив его во всех подробностях, беглецы снова стали следить за поведением туземцев. Но ни один дикарь не осмелился показаться вблизи дважды заклятой горы. Дорога была свободна!

В девять часов вечера, в беспросветной тьме, Гленарван подал сигнал к отправлению. Захватив с собой оружие и съестные припасы с могилы Кара-Тете, десять европейцев осторожно и бесшумно начали спускаться по склонам Маунганаму.

Джон Мангльс и Вильсон шли в авангарде, настороженно прислушиваясь к каждому шороху и шаря глазами в темноте. Если бы оказалось, что маорийцы только для виду сняли осаду с горы, их караулы должны были находиться где-нибудь поблизости. Несмотря на шутки и насмешки Паганеля, Гленарван всё-таки допускал такую возможность и внутренне дрожал во всё время перехода по гребню соединительного хребта. Он понимал, что жизнь его спутников и его собственная поставлены на карту.

Однако ему и в голову не приходила мысль об отступлении. Джон Мангльс ещё меньше думал об этом. Молодой капитан, шествовавший впереди, указывал всем дорогу по острому гребню; он инстинктивно обходил опасные места в полнейшей темноте, замирая в настороженном внимании, когда какой-нибудь камешек вырывался у него из-под ног и с шумом скатывался в пропасть. Если дикари сидели в засаде, этот шум падающего камня должен был разбудить их подозрительность, и тогда путешественники очутились бы поя перекрёстным обстрелом.

Скользя, как змеи, по крутому склону хребта, беглецы, естественно, не могли быстро продвигаться вперёд. Достигнув самой низкой точки склона, они очутились едва в двадцати шагах от того места, где ещё накануне помещался лагерь туземцев. Отсюда хребет снова поднимался круто вверх и на протяжении последней четверти мили был покрыт густым лесом.

Путешественники благополучно миновали низменную часть и молча начали восхождение. Роща ещё не была видна, но они знали, что приближаются к ней. Покровительство табу не распространялось уже на эти места, поэтому следовало опасаться уже не одних ружейных выстрелов, но и рукопашной стычки с дикарями. До рощи оставалось не больше двухсот шагов, как вдруг Джон Мангльс остановился и даже попятился назад. Ему послышался какой-то подозрительный шум. Путешественники замерли на месте.

Молодой капитан стоял неподвижно так долго, что тревога овладела сердцами всех его спутников. Трудно передать словами, какое волнение они переживали. Все с ужасом думали о том, что, быть может, придётся вернуться на вершину Маунганаму.

Но, убедившись, что шум не повторяется, Джон Мангльс снова осторожно двинулся вперёд. Пройдя сотню шагов, он увидел впереди смутно вырисовывающиеся контуры деревьев. Ещё через несколько минут беглецы очутились под покровом густого леса.

Ночь покровительствовала бегству. Нужно было воспользоваться темнотой, чтобы подальше отойти от опасных берегов озера Таупо. Паганель стал во главе маленького отряда, и его поразительное чутьё географа с особенной яркостью проявилось во время этих ночных блужданий по незнакомой дикой местности. Он с непостижимой уверенностью ориентировался в непроницаемой мгле и вёл своих спутников по выбранному направлению, не уклоняясь ни на шаг в сторону. Правда, в этом учёному помотала никталопия; его кошачьи глаза видели во тьме почти так же хорошо, как и днём.

Отряд молча продвигался вперёд по отлогому восточному склону Ваихити-Рэндж, ни на секунду не останавливаясь. Паганель вёл его на юго-восток, по направлению к узкому перевалу между Кайманава и Ваихити, через который проходит дорога из Окленда к бухте Гаукса. Он предполагал, миновав этот перевал, оставить в стороне проезжую дорогу и под прикрытием горной цепи направиться прямо к берегу океана по необитаемой местности.

В девять часов утра, после двенадцати часов беспрерывной ходьбы, беглецы прошли двенадцать миль. Смелые женщины не жаловались на усталость, но видно было, что они выбились из сил и больше не могут сделать ни шага. Путешественники находились в долине, разделяющей два горных хребта. Оклендская дорога осталась направо и шла дальше на юг. Место это вполне подходило для устройства привала.

Паганель, с картой в руках, привёл свой отряд к небольшой площадке у края крутого уступа.

Продовольствие было извлечено из мешков, и все воздали ему честь. Даже Мэри Грант и майор, до сих пор скептически относившиеся к съедобным папоротникам, нашли их питательными и вкусными.

Путешественники отдыхали здесь до двух часов пополудни, затем снова выступили в поход. Следующую остановку они сделали поздно вечером в восьми милях от гор. Все так устали за день, что сейчас же уснули крепким сном.

На следующий день дорога оказалась более трудной. Она проходила мимо вулканических гор, гейзеров и серных источников, расположенных к востоку от Ваихити-Рэндж. Дорога эта была приятна для глаз, но не для ног. Каждые четверть мили приходилось делать крюки, обходы, так что к концу дня путешественники совершенно обессилели.

Но зато какие необычайные зрелища, какое разнообразное проявление сил природы пришлось им наблюдать на этом пути!

Со всех сторон из земли подымались водяные струи, окутанные парами, точно фонтаны в парке. Одни из них лились непрерывной струёй, другие били с перерывами, как бы по капризу самого Плутона. Вздымаясь один над другим по уступам, они образовали огромный амфитеатр.

Их воды, смешанные с парами, падали с уступа на уступ гигантской прозрачной лестницей, вливаясь каскадами в озеро. Вся окрестность была покрыта, точно нарывами, большими буграми — это были полупотухшие кратеры. Из их многочисленных трещин подымались газы. Кристаллическая сера покрывала землю жёлтым ковром.

Атмосфера была пропитана острым и неприятным сернистым запахом.

Здесь почти не было дичи, во всяком случае такой, какую мистер Ольбинет мог бы без смущения предложить в пищу, путникам. Поэтому на завтрак, на обед и на ужин пришлось довольствоваться папоротниками и сладким картофелем, а это было недостаточно для людей, тративших столько усилий на ходьбу по неровной местности.

Но как ни спешили беглецы поскорее покинуть эти неприветливые места, только через четыре дня, 23 февраля, они выбрались на открытое место, поросшее невысоким кустарником. Вдали виднелась опушка большого леса.

Вид этой равнины, отстоящей на пятьдесят миль от Маунганаму, радовал глаз и предвещал более приятную дорогу, при условии, конечно, что растительность не привлекла в эту местность обитателей. До сих пор беглецы не встретили никаких следов дикарей.

Около полудня Роберту и Мак-Набсу посчастливилось убить трёх киви, которые составили главное украшение обеда.

Не стоит описывать во всех подробностях это монотонное и не отмеченное никакими происшествиями путешествие. Каждый день от восхода до захода солнца беглецы шли по лесам и равнинам. Джон определял направление по звёздам и солнцу. Погода была благосклонна к путникам и не томила ни чрезмерной жарой, ни сильными ливнями. Тем не менее усталость людей, перенёсших столь жестокие испытания, с каждым днём возрастала.

Общие разговоры, оживлявшие в былые времена привалы и скрашивавшие однообразие и бедность путевых впечатлений, почти прекратились.

Гленарван большую часть пути шёл один. По мере приближения к берегу океана его всё чаще и чаще осаждали тяжёлые мысли о «Дункане», о погибшем экипаже. Забывая об опасностях, ещё подстерегающих отряд на пути к Окленду, Гленарван всецело отдавался этим грустным мыслям.

О Гарри Гранте в отряде почти не говорили. Да и что было говорить? Ведь ему ничем нельзя было помочь…

Только Мэри и Джон Мантльс изредка беседовали о капитане Гранте.

Джон не напоминал Мэри о том, что ею было сказано в храме накануне бегства на Маунганаму. Скромность не позволяла ему злоупотреблять признанием, вырвавшимся в минуту отчаяния.

В беседах с молодой девушкой он развивал планы будущих поисков капитана Гранта. Он убеждал Мэри, что Гленарван возобновит эти поиски, невзирая на неуспех первой экспедиции. Он говорил, что подлинность документов неоспорима и, следовательно, Гарри Грант находится где-то, живой и невредимый. А раз так — нужно перерыть весь земной шар, но найти его!

Мэри упивалась словами молодого капитана, и между ней и Джоном росла и крепла дружба. Часто в их разговор вмешивалась Элен. Но хотя она более трезво оценивала действительность и не была столь легковерна, всё же старалась не лишать Мэри надежды и не противоречила Джону Мангльсу.

Дорогой Мак-Набс, Роберт, Мюльреди и Вильсон охотились, стараясь не удаляться от маленького отряда, и каждый из них приносил в общий котёл свою долю добычи.

Паганель, неизменно закутанный в свой маорийский плацщ держался особняком и был молчалив и задумчив.

Нужно оговориться, что, вопреки правилу, гласящему, что испытания, беды и лишения портят самые лучшие характеры, все участники экспедиции Гленарвана по-прежнему любили и уважали друг друга, и каждый из них, не задумываясь, пожертвовал бы своею жизнью ради спасения остальных.

25 февраля дорога на восток оказалась преграждённой рекой. Судя по карте Паганеля, это должна была быть река, Вайкари. Беглецы перешли её вброд.

В продолжение следующих двух дней дорога всё время шла по поросшей низкорослым кустарником степи. Половина расстояния между озером Таупо и берегом океана была уже пройдена.

Вскоре они вступили в лес, огромный и нескончаемый, напоминающий австралийские леса. Только место эвкалиптов здесь занимали каури. Хотя путешественники за последние четыре месяца порядком поизрасходовали свою способность восхищаться, они не могли не прийти в восторг при виде этих гигантских деревьев, достойных соперников ливанских кедров и калифорнийских мамонтовых деревьев. Ствол каури достигает ста футов в высоту от подножья до первых ветвей. Каури росли небольшими группами, и лес состоял не из отдельных деревьев, а из множества небольших зелёных групп, поднимающих на двести футов над землёй свою пышную крону.

Некоторые из этих сосен, ещё молодые, не старше ста лет, походили на красные ели европейских лесов. Их тёмные кроны имели форму остроконечного конуса. Напротив, старые деревья, возрастом в пятьсот-шестьсот лет, образовывали гигантские зелёные зонты; эти патриархи новозеландских лесов имели до пятидесяти футов в окружности, и весь отряд, взявшись за руки, едва мог обхватить их ствол.

В течение трёх следующих дней маленький отряд блуждал под аркадами этого леса, впервые видевшего людей. Об этом ясно говорили нетронутые кучи древесной смолы — продукта высоко ценимого туземцами.

Охотники находили тут множество киви, столь редко встречающихся в местностях, где бывают маорийцы. Эти редкие птицы укрылись в девственные леса от преследования туземцев и их собак. Благодаря обилию дичи путешественники имели теперь сытную и вкусную пищу.

1 марта, вечером, маленький отряд выбрался, наконец, из лесу и расположился на ночлег у подножья горы Икаренги, вершина которой поднимается на пять тысяч пятьсот футов над уровнем моря.

Путешественники прошли сто миль от Маунганаму, и не больше тридцати миль отделяли их теперь от берега океана.

Это составляло ещё два длинных перехода, причём от путешественников снова требовался максимум настороженности и бдительности, так как им предстояло идти по местности, которую часто посещают туземцы.

Превозмогая усталость, на заре следующего дня маленький отряд снова тронулся в путь. Особенно утомительным оказался последний участок — между горой Икаренги и горой Гарди. На протяжении десяти миль тут тянулись заросли гибких лиан, справедливо прозванных «лианами-душителями». На каждом шагу эти лианы обвивались вокруг ног путешественников, и, чтобы высвободиться, их приходилось обрубать. Так, не выпуская топора из рук, они продвигались двое суток среди этих тысячеголовых гидр, которые Паганель лишь с величайшей неохотой соглашался признать растениями, а не живыми и к тому же враждебными существами.

В этой местности охота была невозможной, и маленький отряд страдал теперь не только от крайней усталости, но и от голода. В довершение всего не хватало и воды, и жажда беспрерывно томила изнемогающих людей. Кое-как тащась вперёд, повинуясь только инстинкту самосохранения, путешественники с неслыханным трудом добрались, наконец, до мыса Лоттин на берегу Тихого океана.

Здесь они увидели несколько разрушенных и покинутых хижин, заброшенные поля, следы пожара. Видимо, недавно эта деревня была ареной военных действий.

Здесь несчастных путешественников ожидало новое испытание. Они шли вдоль берега океана, когда внезапно в одной миле от них появился отряд туземцев; дикари заметили европейцев и бросились к ним, размахивая оружием.

Путешественникам некуда было бежать. Оставалось собрать последние силы и попробовать защищаться. Гленарван хотел уже отдать соответствующее распоряжение, как вдруг Джон Мангльс крикнул:

— Лодка! Лодка!

И в самом деле, в двадцати шагах на песке стояла пирога с восемью вёслами. Спустить лёгкое судёнышко на воду, сесть в него и отплыть от опасного берега было делом одной минуты. Джон Мангльс, Мак-Набс, Вильсон и Мюльреди сели на вёсла. Гленарван стал за руль. Паганель, Ольбинет, Роберт и обе женщины разместились на корме. В десять минут пирога отъехала на четверть мили. Море было спокойно. Беглецы хранили глубокое молчание.

Но Джон Мангльс не собирался далеко удаляться от берега. Он хотел было предложить Гленарвану править вдоль побережья, как вдруг увидел нечто такое, что заставило его опустить вёсла.

От мыса Лоттин отделились три пирога с преследователями.

— Держите в море! — воскликнул капитан. — В море! Лучше утонуть, чем попасть в руки к людоедам!

Под сильными взмахами вёсел четырёх гребцов пирога быстро понеслась в открытое море. В течение получаса ей удавалось сохранять прежнее расстояние между собой и преследователями, но затем обессиленные гребцы сдали, и пироги туземцев стали быстро приближаться. Они находились теперь меньше чем в двух милях.

Что оставалось делать Гленарвану? Стоя на корме у руля, он обводил горизонт взглядом, словно надеясь найти там спасение. Откуда он ждал помощи? Неужели он предчувствовал то, что должно было произойти?

Вдруг его взгляд загорелся радостью. Он вытянул руку и, указывая на какую-то точку на горизонте, воскликнул:

— Корабль! Там корабль, друзья мои! Гребите! Гребите изо всех сил!

Ни один из четырёх гребцов не обернулся, чтобы взглянуть на этот корабль, так как нельзя было терять ни секунды. Но Паганель выпрямился во весь свой рост и навёл подзорную трубу на корабль.

— Это пароход, — сказал он. — Он идёт к нам под всеми парами! Смелей, друзья!

Гребцы с новой силой налегли на вёсла, и снова в течение получаса пирога удерживала преследователей на прежнем расстоянии. Пароход всё приближался. Уже можно было невооружённым глазом различить две мачты и клубы чёрного дыма, вырывающиеся из трубы. Гленарван передал руль Роберту и схватил трубу географа, чтобы не потерять из виду ни одного манёвра парохода.

Но что должны были подумать Джон Мангльс и остальные гребцы, увидев, как вдруг исказилось лицо Гленарвана? Подзорная труба выпала у него из рук. Одно слово объяснило беглецам этот внезапный приступ отчаяния.

— «Дункан»! — вскричал Гленарван. — «Дункан», а на нём каторжники…

— «Дункан»? — повторил Джон Мангльс, бросив весло и вставая со своего места.

— Да. Смерть с двух сторон! — прошептал Гленарван, ошеломлённый этим новым несчастьем.

И в самом деле, теперь нельзя было сомневаться в том, что это была яхта со своим экипажем из каторжников. Даже невозмутимый майор не мот удержаться, чтобы не послать по адресу бога несколько крепких проклятий.

Тем временем пирога остановилась на месте, предоставленная самой себе. Куда плыть? В какую сторону бежать? Кого предпочесть — дикарей или каторжников?

Раздался выстрел с ближайшей пироги, и пуля разбила весло Вильсона.

Яхта находилась теперь едва в полумиле от несчастных беглецов. Окружённые с двух сторон врагами, они не знали, как поступить. Женщины обливались слезами.

Дикари стреляли беглым огнём, и пули так и свистели вокруг лодки с путешественниками. В эту минуту раздался громкий выстрел, и над головой беглецов пронеслось ядро. Попав между двух огней, они бросили вёсла. Джон Мангльс схватил топор и хотел уже прорубить дно пироги, чтобы утопить её вместе с пассажирами, как вдруг Роберт вскричал:

— Там Том Аустин! Том Аустин! Я его вижу! Он узнал нас! Он машет шляпой!

Топор повис в воздухе. Джон Мангльс окаменел.

В это время второе ядро со свистом пронеслось над его головой и перерезало пополам ближайшую из трёх пирог. Громкое «ура» донеслось с борта «Дункана».

Перепуганные туземцы повернули пироги и что было мочи понеслись к берегу.

— На помощь, Том, на помощь! — крикнул Джон во весь голос.

Несколько минут спустя ничего не понимающие, растерянные и ошеломлённые беглецы были уже в безопасности на борту «Дункана».

Невозможно описать словами переживания Гленарвана и его спутников, когда в их ушах раздались звуки старой шотландской песни. В ту минуту, когда они поднимались по трапу на борт «Дункана», волынки заиграли боевую песню клана Малькольм под аккомпанемент громовых раскатов «ура».

Гленарван, Джон Мангльс, Паганель, Роберт, даже майор обнимались и плакали, смеялись и рыдали. Географ совершенно обезумел. Он скакал по палубе, грозил своей неразлучной подзорной трубой пирогам дикарей, уже подъезжавшим к берегу, и снова принимался плясать.

Но при виде измождённых, страдальческих лиц Гленарвана и его спутников, при виде их превратившихся в лохмотья одежд экипаж яхты прекратил свои радостные излияния. От здоровых, весёлых, полных жизни путешественников, три месяца тому назад пустившихся по следам капитана Гранта, не осталось и помину. На борт «Дункана» вернулись десять привидений, бледных, слабых, еле волочащих ноги.

Забывая о мучительной жажде и голоде, Гленарван первым делом опросил Тома Аустина, каким образом он очутился в этих местах.

Почему «Дункан» крейсировал у восточных берегов Новой Зеландии? Какая счастливая случайность привела его на помощь беглецам? Каким образом он спасся от каторжников Бена Джойса?

«Как? Почему?» — эти вопросы со всех сторон сыпались на ошеломлённого Тома Аустина. Старый моряк не знал, кого слушать, кому первому отвечать. Наконец он решил слушать только Гленарвана и отвечать на его расспросы.

— Что вы сделали с каторжниками? — спрашивает тот.

— С каторжниками? — повторил Том Аустин с видом человека, не понимающего, о чём его опрашивают.

— Да, с теми каторжниками, которые напали на яхту?

— Какую яхту? — Том Аустин окончательно ничего не понимал.

— На «Дункан»! На «Дункан», Том! Каторжники Бена Джойса!

— Не знаю никакого Бена Джойса, — ответил честный помощник. — Никогда о нём не слышал!

— Как никогда?.. — Настала очередь Гленарвана удивляться. — Так почему же «Дункан» вдруг очутился у берегов Новой Зеландии, Том?

Если путешественники никак не могли объяснить удивление старого моряка, то можно себе представить, какое потрясающее впечатление произвёл на них спокойный ответ Тома Аустина:

— Но ведь «Дункан» крейсирует тут по вашему приказанию, сэр!

— По моему приказанию?! — вскричал Гленарван.

— Конечно. Я выполнил в точности ваше распоряжение, содержащееся в письме от 14 января.

— В моём письме?! В моём письме?! — восклицал Гленарван.

В этот момент все десять путешественников окружили Тома Аустина и буквально пожирали его глазами. Значит, письмо, отправленное с берегов Сноуи, всё-таки дошло по назначению?

— Послушайте, Том, — сказал Гленарван, — говорите яснее, потому что мне кажется, что я сошёл с ума. Вы получили моё письмо, Том?

— Точно так, сэр.

— В Мельбурне?

— В Мельбурне, в тот самый день, когда я закончил ремонт.

— И это письмо…

— Оно было написано не вашей рукой, но подписано вами.

— Правильно. Это письмо вам доставил каторжник по имени Бен Джойс?

— Нет, матрос по имени Айртон.

— Верно, Айртон и Бен Джойс — это одно лицо! Что было написано в этом письме?

— В нём содержался приказ немедленно покинуть Мельбурн и направиться к восточному берегу…

— Австралии! — вскричал Гленарван с жаром, смутившим старого моряка.

— Австралии? — повторил он, широко раскрыв глаза. — Да нет же — Новой Зеландии!

— Австралии, Том, Австралии! — хором подхватили все путешественники.

У Тома Аустина закружилась голова. Гленарван говорил с такой уверенностью, что старый моряк испугался: а вдруг он неправильно прочёл приказ? Неужели он, точный и исполнительный моряк, совершил такую ошибку? Он покраснел и смутился.

— Успокойтесь, Том, — сказала сострадательно Элен. — Всё сложилось к лучшему.

— Да нет, сударыня, — возразил старый моряк, — это невозможно! Я не мот ошибиться! Айртон прочёл это письмо вместе со мной и даже уговаривал меня отправиться к австралийскому берегу!

— Айртон? — воскликнул Гленарван.

— Да, Айртон! Он убеждал меня, что в письме ошибка и что вы назначили мне свидание в бухте Туфольда!

— Сохранилось ли у вас это письмо, Том? — спросил майор, в высшей степени заинтересованный этой загадкой.

— Конечно, господин майор, — ответил Аустин. — Я сейчас его вам покажу!

И помощник капитана побежал в свою каюту. После его ухода все недоуменно переглянулись. Майор, скрестив руки на груди, пристально посмотрел на Паганеля и оказал:

— Знаете, Паганель, это уже слишком, даже для вас!

— Что? — вскричал географ, огибая спину и вытягиваясь, как гигантский вопросительный знак.

Аустин возвратился, держа в руках письмо, написанное Паганелем и подписанное Гленарваном.

— Читайте сами, сэр, — сказал старый моряк. Гленарван взял у него из рук письмо и прочёл вслух:

— «Предлагаю Тому Аустину немедленно выйти в море и отвести “Дункан” к тридцать седьмому градусу широты, на восточный берег Новой Зеландии».

— Новой Зеландии! — вскричал Паганель, подпрыгивая на месте.

Он вырвал письмо из рук Гленарвана, протёр глаза, поправил очки на носу и, в свою очередь, прочитал:

— Новой Зеландии! Новой Зеландии!.. — повторил он с непередаваемым выражением растерянности.

Письмо выпало из его рук.

В это время он почувствовал, что чья-то тяжёлая рука опустилась на его плечо. Он вздрогнул, обернулся и увидел майора.

— Ничего, дорогой Паганель, — сказал тот невозмутимо. — Ещё хорошо, что вы не послали «Дункан» в Кохинхину!

Раздался громовой хохот. Смеялись путешественники, смеялась вся команда до последнего матроса.

Паганель заметался по палубе, как безумный; он сжимал голову руками и рвал на себе волосы. Он не понимал, что делает, не видел, куда идёт, и не знал, зачем идёт. Он поднялся по трапу на капитанский мостик, оттуда, шатаясь, опять опустился на палубу, прошёл на нос, споткнулся там о круг каната, чтобы не упасть, схватился за какую-то верёвку.

Вдруг раздался страшный грохот. Пушка выстрелила, изрешетив спокойную поверхность моря градом картечи. Незадачливый Паганель, оказывается, уцепился за спусковую верёвку пушки и потянул её. Несчастный географ от испуга отшатнулся и полетел через открытый люк в кубрик.

Тогда раздался испуганный крик. Все подумали, что с учёным случилось несчастье.

Десять матросов бросились в кубрик и вынесли оттуда скрюченное тело Паганеля.

Учёный был, по-видимому, без сознания.

Его положили на палубу. Спутники славного француза были в отчаянии. Майор исполнявший обязанности врача при всех несчастных случаях, хотел было снять с Паганеля одежду, чтобы перевязать его раны, но едва он коснулся бедного учёного, как тот вскочил, словно пронизанный электрическим током.

— Не прикасайтесь ко мне! — вскричал Паганель, кутая своё тощее тело в дырявый плащ.

— Но, Паганель… — запротестовал майор.

— Нет, говорю я!

— Надо осмотреть вас…

— Вы не будете осматривать меня!

— Вы могли сломать…

— Да, — сказал Паганель, твёрдо становясь на свои длинные ноги, — я сломал… но дело плотника, а не ваше починить сломанное мной!

— Что же вы сломали?

— Я сломал перила трапа!

Новый взрыв хохота встретил эту реплику. Друзья Паганеля перестали тревожиться за жизнь рассеянного учёного. Они поздравили его с благополучным исходом приключения с пушкой.

«Странно, — подумал майор. — До чего стыдлив стал этот географ!..»

Между тем Паганелю предстояло ещё, после всех пережитых волнений, ответить на вопрос, одинаково занимавший всех его спутников.

— А теперь, Паганель, — сказал Гленарван, — ответьте мне откровенно. Я готов признать, что ваша рассеянность оказалась как нельзя более кстати для нас. Нет никакого сомнения, что, если бы не вы, «Дункан» попал бы в руки каторжников, а мы — в плен к маорийцам. Но скажите, чёрт возьми, по какой странной ассоциации мыслей, под влиянием какой навязчивой идеи вы написали в письме «Новая Зеландия», когда надо было написать «Австралия»?

— Это очень просто… — начал Паганель.

Но тут он посмотрел на Роберта и Мэри Грант и внезапно умолк. Помолчав немного, он сказал:

— Делайте со мной, что хотите, Гленарван. Я сумасшедший, неисправимый безумец и, видно, уж таким умру…

— Если только с вас раньше не сдерут кожу, — добавил майор.

— Как так с меня сдерут кожу? — возмущённо вскричал географ. — На что вы намекаете?

— Я ни на что не намекаю, — спокойно ответил майор.

Разговор на этом оборвался. Тайна внезапного появления «Дункана» в новозеландских водах разъяснилась; чудом спасённые путешественники теперь думали о том, чтобы поскорее попасть в свои удобные каюты, а затем позавтракать.

Но когда Элен, Мэри, майор, Паганель и Роберт разошлись по своим каютам, Гленарван и Джон Мангльс снова начали расспрашивать Тома Аустина.

— А теперь, друг мой, окажите, разве вы не удивились, получив приказ отправиться к берегам Новой Зеландии?

— По правде сказать, сэр, я был очень удивлён. Но не в моих привычках рассуждать, когда мне приказывают действовать. Поэтому я повиновался. Мог ли я поступить иначе? Если бы я нарушил ваш приказ и произошло бы какое-нибудь несчастье, разве я не был бы виновником его? Как бы вы поступили на моём месте?

— Так же, как и вы, Том, — ответил Джон Мангльс.

— Но что вы подумали? — настаивал Гленарван.

— Я подумал, сэр, что интересы Гарри Гранта требуют, чтобы «Дункан» поплыл туда, куда вы указали. Я решил, что в силу каких-то соображений вам удобней было, не дожидаясь «Дункана», на другом судне переправиться в Новую Зеландию. Кстати сказать, покидая Мельбурнский порт, я никому не сказал, куда мы едем. И экипаж узнал о цели нашего плавания только в открытом море, когда берег Австралии уже скрылся с глаз. Но тут произошло одно событие, которое очень смутило меня.

— Что именно, Том?

— Я хочу оказать, — ответил Том Аустин, — что когда боцман узнал на следующий день, куда держит курс «Дункан»…

— Как? — вскричал Гленарван. — Значит, Айртон на борту яхты?

— Да, сэр.

— Айртон здесь! — повторил Гленарван, глядя на Джона Мангльса.

— Судьба! — ответил капитан.

В течение одной секунды в мозгу обоих путешественников мелькнуло, как молния, воспоминание о поведении Айртона, о задуманной им измене, о ранении Гленарвана, о покушении на жизнь Мюльреди, о страданиях экспедиции, заведённой в болота Сноуи, — всё прошлое этого преступника пронеслось перед их умственным взором. А теперь по странному стечению обстоятельств, этот негодяй оказался в их власти!

— Где он? — живо спросил Гленарван.

— В каюте на носу, под стражей, — ответил Том Аустин.

— Почему вы его арестовали?

— Потому, что, узнав, что яхта держит курс на Новую Зеландию, Айртон пришёл в бешенство, умолял меня переменить курс, угрожал мне, наконец пытался подбить на бунт моих матросов. Я понял, что это опасный человек, и решил принять свои меры предосторожности…

— И с тех пор?..

— С тех пор он заперт в каюте и не выходит из неё.

— Отлично сделали, Том.

В эту минуту Гленарвана и Джона Мангльса позвали в кают-компанию. Завтрак, о котором они так мечтали на берегу, был подан. Они сели за стол, ничего не сказав своим спутникам об Айртоне.

Но после завтрака, когда все набрались сил, Гленарван сообщил, что бывший боцман находится на судне и что он собирается допросить его.

— Надо ли мне присутствовать при этом допросе? — спросила Элен. — Признаюсь вам, дорогой Эдуард, что мне очень тяжело будет видеть этого несчастного.

— Это будет очная ставка, Элен, — ответил Гленарван. — Я прошу вас остаться. Нужно, чтобы Бен Джойс видел перед собой всех жертв своего предательства!

Элен уступила. Мэри Грант и она сели рядом с Гленарваном. Майор, Паганель, Джон Мангльс, Роберт, Мюльреди, Вильсон и Ольбинет стали возле него. Том Аустин и весь экипаж яхты заняли места в глубине каюты. Не понимая ещё, что происходит, все хранили глубокое молчание.

— Приведите сюда Айртона, — приказал Гленарван.

Айртон вошёл в кают-компанию. Твёрдыми шагами он подошёл к столу. Вид его не был вызывающим, но и ни малейших признаков смущения нельзя было прочесть на его лице. Очутившись перед Гленарваном, он скрестил руки на груди и молча ждал начала допроса.

— Айртон, — сказал Гленарван, — вот мы и встретились снова на борту того самого «Дункана», который вы хотели передать каторжникам из шайки Бена Джойса!

При этих словах губы бывшего боцмана слегка дрогнули. Его невозмутимое лицо слегка покраснело. Это не были угрызения совести — это была краска стыда за неуспех задуманного предприятия. Айртон покраснел оттого, что в качестве пленника стоит на палубе судна, которым надеялся командовать.

Но он ничего не ответил Гленарвану. Тот терпеливо ждал. Айртон упорно хранил молчание.

— Говорите Айртон, — сказал Гленарван. — Что вы можете ответить?

Айртон колебался. Лоб его избороздили морщины. Потом он спокойно ответил:

— Мне нечего сказать вам, сэр. Я был настолько глуп, что позволил арестовать себя. Поступайте со мной, как вам заблагорассудится.

С этими словами бывший боцман повернулся к берегу, видневшемуся на западе, и сделал вид, что ему глубоко безразлично всё происходящее вокруг. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что он совершенно непричастен к важному делу, обсуждавшемуся в кают-компании.

Но Гленарван решил не давать воли гневу. Во что бы то ни стало он должен был выяснить некоторые загадочные обстоятельства из биографии Айртона, особенно относящиеся к тому периоду его жизни, когда он был связан с Гарри Грантом, и «Британией».

Поэтому, подавив раздражение, Гленарван заставил себя говорить совершенно спокойным голосом.

— Я полагаю, Айртон, — продолжал он, — что вы не откажетесь ответить на несколько вопросов, которые я вам предложу. Но прежде всего скажите, как вас следует называть — Айртоном или Беном Джойсом? И были ли вы когда-нибудь в действительности боцманом на «Британии»?

Айртон невозмутимо смотрел на берег, как будто не слышал вопросов.

— Не скажете ли вы мне хотя бы, когда вы расстались с «Британией» и почему вы очутились в Австралии?

То же молчание, тот же безразличный вид.

— Слушайте меня внимательно, Айртон, — продолжал Гленарван. — В ваших интересах отвечать мне. Единственное, что может облегчить вашу участь, — это откровенное признание. В последний раз спрашиваю, будете ли вы отвечать на мои вопросы?

Айртон повернулся лицом к Гленарвану и посмотрел ему прямо в глаза.

— Видите ли, сэр, — сказал он, — мне нечего вам отвечать. Не моё дело обвинять самого себя. Пусть этим займётся суд.

— За доказательствами вашей вины далеко ходить не придётся, — ответил Гленарван.

— Вы говорите, что доказательства будет легко собрать? — ироническим тоном спросил Айртон. — По-моему, вы ошибаетесь, сэр. Я убеждён, что самый проницательный судья станет в тупик, разбирая моё дело. Кто сможет объяснить, как я очутился в Австралии, раз капитана Гранта не будет на суде? Кто докажет, что я и разыскиваемый полицией Бен Джойс — одно лицо, раз полиция никогда не видела меня, а мои сообщники находятся на свободе? Кто, кроме вас, сможет обвинить меня не только в преступлении, но даже в самом невинном проступке? Кто сможет доказать, что я пытался завладеть этим судном и передать его беглым каторжникам? Никто! Слышите вы, никто! Вы подозреваете меня — отлично, но для того, чтобы осудить человека, одних подозрений недостаточно, — нужны доказательства! А доказательств у вас нет, и пока вы их не добудете, я останусь Айртоном, боцманом трёхмачтовика «Британии»!

Айртон, говоривший с большим жаром, снова напустил на себя равнодушный вид, окончив свою тираду.

Он, очевидно, предполагал, что, получив такой ответ, Гленарван прекратит допрос. Но Гленарван снова заговорил:

— Я не судья, Айртон, и не веду следствия. Это не моё дело. Не мешает вам уяснить себе наши точные взаимоотношения. Я не собираюсь выпытывать у вас признания, которые могут вам повредить в дальнейшем. Это, повторяю, дело суда. Но вы знаете, какие поиски я предпринял, и можете одним словом навести меня на утраченный след. Будете ли вы отвечать?

Айртон покачал головой с видом человека, твёрдо решившего молчать.

— Скажете ли вы мне, где находится капитан Грант? — продолжал Гленарван.

— Нет, сэр, — ответил Айртон.

— Скажете ли вы мне, где потерпела крушение «Британия»?

— Нет.

— Айртон, — сказал Гленарван почти умоляющим тоном, — если вы знаете, где находится Гарри Грант, скажите это не мне, но этим бедным детям, которые с мольбой смотрят на вас.

Айртон заколебался. Его лицо исказилось. Но он тихо ответил:

— Я не могу ничего сказать.

И с внезапным жаром, точно упрекая себя за минутную слабость, он вскричал:

— Нет, я ничего не окажу! Можете меня повесить, если хотите.

— Повесить? — крикнул Гленарван, поддаваясь гневу.

Но тут же, овладев собой, он ответил спокойным голосом:

— Здесь нет ни судей, ни палачей, Айртон. На первой же стоянке я передам вас в руки английских властей.

— Я больше ни о чём и не прошу, — ответил бывший боцман.

И тем же размеренным и твёрдым шагом он вернулся в свою каюту. У двери её Джон Мангльс поставил двух часовых со строгим приказом не спускать глаз с заключённого. Свидетели этой сцены разошлись из кают-компании, возмущённые до глубины души и обескураженные.

Гленарван потерпел неудачу, допрашивая Айртона. Что ему оставалось теперь делать? Очевидно, только одно: привести в исполнение план, задуманный ещё в Эдеме, то есть возвратиться в Европу. Впоследствии, возможно, он ещё раз снарядит экспедицию на поиски капитана Гранта. Но сейчас, когда следы «Британии» окончательно затерялись, когда документы не поддавались никакому новому толкованию, когда на тридцать седьмой параллели не было больше неисследованных земель, «Дункану» не оставалось ничего иного, как возвратиться в Европу.

Гленарван обсудил с Джоном Мангльсом вопрос о возможности немедленного возвращения. Молодой капитан обследовал угольные ямы. Оказалось, что запасов угля хватит не больше чем на пятнадцать дней. Следовательно, необходимо было пополнить их в ближайшем порту.

Джон Мангльс предложил Гленарвану взять курс на бухту Талькагуано, где он однажды уже пополнил запасы, перед тем как пуститься в кругосветное плавание. Это был прямой рейс как раз по тридцать седьмой параллели. Из Талькагуано яхта пойдёт на юг, обогнёт мыс Горн и вернётся в Шотландию через Атлантический океан.

Этот план был принят, и механик получил приказ поднять давление пара. Через полчаса яхта взяла курс на Талькагуано и поплыла по океану. В шесть часов вечера горы Новой Зеландии скрылись за горизонтом в туманной дымке.

Так началось обратное плавание. Грустное плавание для этих неутомимых исследователей!.. Экипаж судна, исполненный надежд и уверенности в момент отплытия из родной Шотландии, теперь был грустен и задумчив. Ни один из смелых матросов «Дункана» не радовался близкому свиданию с родиной. Как ни тяжка была разлука с ней, экипаж яхты готов был ещё долго подвергаться всем опасностям дальних плаваний, если бы только была малейшая надежда разыскать капитана Гранта.

Песни и музыка, которыми было встречено возвращение на борт Гленарвана и его спутников, сменились гнетущей тишиной. Пассажиры не собирались больше в кают-компании в дружеской беседе, которая оживляла начало плавания. Все прятались в тишине своих кают, и редко-редко кто показывался на палубе «Дункана».

Паганель, в силу свойств своего характера острее всех на борту переживавший и радость и горе, — Паганель был мрачен и молчалив. Он почти не выходил из своей каюты. Его обычная болтливость, его чисто французская живость исчезли. У Паганеля был теперь удручённый вид, и он редко и неохотно раскрывал рот.

Казалось, что он более безнадёжно смотрел на продолжение поисков, чем все остальные путешественники.

Если Гленарван заговаривал о снаряжении новой экспедиции, Паганель только грустно покачивал головой. Чувствовалось, что он уверен в гибели капитана Гранта и его спутников.

Между тем тут же, на борту «Дункана», находился человек, который знал тайну гибели «Британии», но молчал о ней. Это был Айртон. Никто не сомневался, что каторжник был осведомлён если не о местопребывании капитана Гранта, то хотя бы об обстоятельствах и месте крушения «Британии». Но Айртон понимал, что капитан Грант, если бы его удалось разыскать, свидетельствовал бы против него на суде. Поэтому он упорно хранил молчание.

Это вызвало бешеное озлобление у всех, особенно у матросов, которые не шутя подумывали о расправе с ним.

Гленарван неоднократно возобновлял попытки добиться признаний от Айртона. Но ни обещания, ни угрозы не действовали. Упрямство Айртона было так велико и так необъяснимо, что майор начинал подумывать о том, что, быть может, каторжник ничего не знает. Это мнение майора разделял и географ, у которого были какие-то тайные соображения насчёт участи Гарри Гранта. Но если Айртон ничего не знал, почему он не признавался в этом? Такое признание не могло принести ему вреда. Между тем молчание его не позволяло составить новый план поисков.

Видя безуспешность попыток своего мужа, Элен попросила разрешения, в свою очередь, попытаться сломить упорство бывшего боцмана. «Там, где мужчина потерпел поражение, — говорила она, — женщине, может быть, удастся одержать победу». Не похоже ли это на старую историю об урагане, который тщетно пытался сорвать плащ с плеч путника, и о солнечном луче, сразу добившемся этого?

Гленарван, ценя ум и такт своей жены, охотно разрешил ей свидание с Айртоном.

В течение часа Элен и Мэри Грант оставались наедине с бывшим боцманом, которого привели в каюту Элен, но никто ничего не узнал о содержании их разговора. Они никому не сказали, какие доводы они употребляли, чтобы вырвать у Айртона его тайну, ни что он ответил им. Впрочем, расставшись с преступником, обе женщины были глубоко разочарованы, и на лицах их была написана полная безнадёжность.

Поэтому при проходе боцмана в свою каюту матросы осыпали его градом проклятий и угроз. Он отвечал на это только пожатием плеч, что удваивало бешенство экипажа. Не вмешайся тут Гленарван и Джон Мангльс, команда растерзала бы преступника.

Но Элен не сдалась.

Она решила бороться до конца с этим безжалостным человеком и на следующий день сама отправилась в каюту заключённого.

В течение долгих двух часов добрая и кроткая женщина оставалась с глазу на глаз с атаманом шайки беглых каторжников. Гленарван, весь во власти нервного возбуждения, бродил вокруг каюты Айртона, то сожалея о том, что он разрешил жене вести столь неприятные переговоры, то загораясь внезапной, надеждой, что Элен добьётся успеха там, где он потерпел поражение.

На этот раз, когда Элен вышла на палубу, её лицо сияло от радости. Неужели ей удалось разбудить дремавшие в душе преступника человеческие чувства и вырвать у него тайну?

Мак-Набс, первым увидевший её, не смог сдержать недоверчивого жеста.

Однако по всей яхте пробежал слух, что Элен удалось, наконец, победить упорство бывшего боцмана. Вся команда собралась на палубе скорее, чем по свистку Тома Аустина для аврала.

Гленарван бросился навстречу жене.

— Вы добились признания? — спросил он.

— Нет, — ответила Элен, — но, уступая моим просьбам, Айртон пожелал переговорить с вами.

— Ах, дорогая Элен, неужели вам удалось уговорить его?

— Надеюсь, Эдуард.

— Не пообещали ли вы ему чего-нибудь от моего имени?

— Я обещала только одно: что вы приложите все усилия, чтобы смягчить его участь.

— Хорошо, Элен, я так и сделаю. Приведите ко мне немедленно Айртона, — приказал он матросу.

Элен удалилась в свою каюту, сопровождаемая Мэри Грант, а бывший боцман прошёл в кают-компанию, где его дожидался Гленарван.

Как только боцман очутился перед Гленарваном, конвоиры удалились.

— Вы хотели говорить со мной, Айртон? — сказал Гленарван.

— Да, сэр, — ответил тот.

— Наедине?

— Нет, сэр. Было бы лучше, если бы майор Мак-Набс и господин Паганель присутствовали при нашем разговоре.

— Лучше для кого?

— Для меня.

Айртон говорил совершенно спокойно. Гленарван пристально посмотрел на него и послал за Мак-Набсом и Паганелем, которые немедленно явились на зов.

— Мы слушаем вас, — сказал Гленарван, как только оба его друга уселись.

Несколько мгновений Айртон собирался с мыслями. Наконец он начал.

— Сэр, — сказал он, — существует правило, что при заключении важного договора или соглашения приглашают свидетелей. Вот почему я просил, чтобы господин Паганель и майор Мак-Набс присутствовали при нашем разговоре. Собственно говоря, то, что я хочу вам предложить, есть не что иное, как сделка.

Гленарван, уже знакомый с повадками Айртона, не повёл и бровью, несмотря на то, что мысль о какой-либо сделке между ним и Айртоном казалась ему чудовищной.

— Какая же это сделка? — спросил он.

— А вот какая, — ответил Айртон. — Вы хотели бы получить от меня некоторые сведения, которые могут быть вам полезны. Я же, в свою очередь, желал бы получить кой-какие преимущества, чрезвычайно для меня ценные. Дадим их друг другу, сэр. Согласны?

— Какие сведения? — живо спросил Паганель.

— Нет, — перебил его Гленарван, — какие преимущества?

Айртон кивком головы показал, что он понял, что хотел подчеркнуть Гленарван своими словами.

— Вот, — сказал он, — условие, которое я выставляю со своей стороны: вы собираетесь, сэр, отдать меня в руки английского правосудия?

— Да, Айртон, и это будет только справедливо.

— Я не отрицаю этого, — спокойно ответил бывший боцман. — Следовательно, вы ни в каком случае не намерены отпустить меня на свободу?

Гленарван задумался, прежде чем дать ответ на этот прямо поставленный вопрос. От его ответа зависела, быть может, участь Гарри Гранта. Наконец чувство долга взяло верх, и он ответил:

— Нет, Айртон, я не могу вернуть вам свободу.

— Я и не прошу её у вас, — гордо ответил боцман.

— Тогда чего же вы хотите?

— Промежуточного состояния, сэр, между виселицей, которая меня ждёт, и свободой, которую вы не можете мне дать.

— Это?..

— Высадите меня на один из необитаемых островов Тихого океана и снабдите меня только предметами первой необходимости. Я сам постараюсь выбраться из этого положения. У меня достаточно будет времени для раскаяния.

Гленарван совсем не был подготовлен к такому странному предложению. Он поочерёдно взглянул на своих друзей. Те молчали. Подумав несколько мгновений, он ответил:

— Ну, а если я соглашусь на вашу просьбу, вы расскажете мне всё, что я хочу знать?

— Да, сэр, всё, что я знаю о капитане Гранте и о «Британии».

— Полную правду?

— Полную правду.

— Но кто мне поручится…

— О, я понимаю, что вас беспокоит, сэр! Вы должны поверить моему слову, слову злодея. Но таково положение вещей. Можно только принять моё предложение или отвергнуть его.

— Я доверяю вам, Айртон, — просто сказал Гленарван.

— Хорошо делаете, сэр. Впрочем, если я обману вас, вы всегда успеете наказать меня.

— Каким образом?

— Вы можете приехать за мной на остров, с которого я не могу убежать.

У Айртона был готов ответ на всё. Он предупреждал все могущие возникнуть сомнения, он сам находил аргументы, говорившие против него. Было видно, что он всячески пытается доказать, что он предлагает свою «сделку» с самыми честными намерениями. Но Айртон не ограничился этими доказательствами, он пошёл дальше.

— Мистер Гленарван, — добавил он, — и вы, господа! Я хочу, чтобы вы поверили мне, и кладу карты на стол открытыми. Я не собираюсь обманывать вас и дам вам доказательство своей искренности. Я действую честно, потому что сам рассчитываю на ваше честное отношение к себе.

— Говорите, Айртон, — сказал Гленарван.

— Сэр, вы ещё не дали согласия на моё предложение, и, однако, я не скрою от вас, что могу сообщить очень немногое о капитане Гарри Гранте.

— Немногое?! — воскликнул Гленарван.

— Да, сэр. То, что я могу сообщить, относится целиком ко мне и никоим образом не может помочь найти потерянный след капитана Гранта.

Выражение разочарования появилось на лицах Гленарвана и майора. Они были уверены, что бывший боцман владеет какой-то важной тайной, а тот сознался, что знает лишь нечто маловажное для них.

Что касается Паганеля, то он хранил невозмутимое спокойствие.

Признание Айртона, сделанное в ущерб своей выгоде, тронуло его слушателей.

— Итак, — закончил бывший боцман, — вы предупреждены, сэр, и вы знаете теперь, что сделка менее выгодна для вас, чем для меня.

— Ничего не значит, Айртон, — ответил Гленарван. — Я принимаю ваше предложение. Я даю слово высадить вас на один из пустынных островов Тихого океана.

— Отлично, сэр, — сказал Айртон.

Был ли этот странный человек доволен таким решением? Трудно сказать. Во всяком случае, лицо его не выражало ни малейшего волнения. Казалось, речь шла не о нём, а о ком-то другом.

— Я готов отвечать, — сказал он.

— У нас нет никаких вопросов к вам, — возразил Гленарван. — Расскажите нам всё, что вы знаете. Начните со своей биографии. Кто вы такой?

— Господа, — начал Айртон, — я действительно Том Айртон, боцман трёхмачтовика «Британия». Я покинул Глазго на корабле Гарри Гранта 12 марта 1861 года. Целых четырнадцать месяцев мы бороздили воды Тихого океана в поисках удобного места для основания шотландской колонии. Гарри Грант — человек, созданный для больших дел, но между нами часто возникали серьёзные разногласия. Мы не сошлись характерами. Мой — не из покладистых. Но с Гарри Грантом так: если уж он что-нибудь задумает, все должны ему повиноваться. Это железный человек, и он требует беспрекословного подчинения себе. И однако же я осмелился восстать против него. Мне удалось привлечь на свою сторону почти весь экипаж. Кто из нас был прав, а кто виноват, это не играет сейчас никакой роли. Так или иначе, но 8 апреля 1862 года Гарри Грант высадил меня на западном побережье Австралии.

— Австралии? — перебил рассказ Айртона майор. — Следовательно, вы покинули «Британию» перед тем, как она бросила якорь в Кальяо, откуда были получены последние известия о ней?

— Да, — ответил боцман. — Во время моего пребывания на борту мы не заходили в Кальяо. Если я и говорил вам о Кальяо на ферме Падди О’Мура, то лишь потому, что мне удалось подслушать ваш рассказ об этом.

— Продолжайте, Айртон, — сказал Гленарван.

— Итак, меня высадили на пустынном берегу, в двадцати милях от Перта. Блуждая по берегу, я натолкнулся на шайку каторжников, которые убежали из Пертской тюрьмы и скрывались от полиции. Я присоединился к ним. Вы избавите меня, сэр, от необходимости рассказывать подробно о моей жизни в течение последних двух лет. Вам достаточно знать, что я под именем Бена Джойса стал главарём шайки. В сентябре 1864 года я пришёл на ирландскую ферму. Меня наняли работником, и я назвался своим настоящим именем — Айртоном. Я выжидал случая завладеть каким-нибудь судном. Это было моей главной целью. Два месяца спустя к австралийскому берегу пристал «Дункан». За обедом на ферме Падди О’Мура, сэр, вы рассказали историю капитана Гранта. Таким образом я узнал всё то, чего не знал раньше: о стоянке «Британии» в Кальяо, о последних известиях с неё, датированных июнем 1862 года, то есть двумя месяцами позднее моей высадки на берег. Я узнал об истории с документами, о крушении судна на тридцать седьмой параллели и, наконец, о вашем твёрдом намерении искать Гарри Гранта на австралийском материке. Я не колебался ни минуты. Я решил овладеть «Дунканом» — лучшей из яхт британского флота. Но «Дункан» нуждался в серьёзной починке. Я дал ему спокойно добраться до Мельбурна. Отправившись с вами в качестве проводника к мнимому месту крушения «Британии», я приказал своей шайке неотступно сопровождать вашу экспедицию. Таким образом, я привёл вас, не возбуждая никаких подозрений, к реке Сноуи. Ваши кони и быки пали один за другим, отравленные мною. Я нарочно завёл фургон в вязкое болото Сноуи. По моим настояниям… Но вы знаете остальное, сэр, и вы можете быть уверены, что если бы не рассеянность мистера Паганеля, я командовал бы теперь «Дунканом». Вот и вся моя история. К несчастью, мои разоблачения не помогут вам найти следы Гарри Гранта, и вы видите теперь, что, вступив в соглашение со мной, вы совершили невыгодную сделку.

Айртон умолк и, по своей привычке скрестив руки на груди, спокойно ожидал.

Гленарван и его друзья молчали. Они чувствовали, что всё, что рассказал этот странный злоумышленник, было чистой правдой. Захват «Дункана» не удался по совершенно не зависящим от него обстоятельствам.

Его соучастники прибыли на берег Туфольдской бухты, как это доказывала найденная Гленарваном арестантская фуфайка. Там, послушные приказаниям своего главаря, каторжники подстерегали яхту, и, наконец, устав ждать её, они, без сомнения, вернулись к своему ремеслу грабителей и поджигателей в сёлах Нового Южного Уэллса.

Майор первый приступил к допросу Айртона, желая уточнить даты.

— Итак, — опросил он бывшего боцмана, — капитан Грант высадил вас на западный берег Австралии 8 апреля 1862 года?

— Совершенно верно, — ответил Айртон.

— А вы не знаете, каковы были дальнейшие планы Гарри Гранта?

— Очень смутно.

— Говорите же, Айртон, — сказал Гленарван. — Какое-нибудь ничтожное указание может навести нас на правильный путь.

— Вот всё, что я могу вам сообщить, сэр, — ответил Айртон. — Капитан Грант собирался посетить Новую Зеландию. Эта часть его программы не была выполнена за время моего пребывания на борту «Британии». Нет ничего невозможного в том, что «Британия», покинув Кальяо, отправилась исследовать берега Новой Зеландии. Это вполне согласуется с датой 27 июня 1862 года, обозначенной в документе.

— Совершенно очевидно, — сказал Паганель.

— Но, — возразил Гленарван, — ни один из обрывков слов, сохранившихся в документах, не указывает на Новую Зеландию.

— Об этом я ничего не могу вам сказать, — ответил Айртон.

— Хорошо, Айртон, — сказал тогда Гленарван. — Вы сдержали своё слово, и я сдержу своё. Нам остаётся решить, на какой островок в Тихом океане высадить вас?

— Это мне совершенно безразлично, сэр, — равнодушно ответил Айртон.

— Ступайте в свою каюту, — сказал ему Гленарван, — и ждите нашего решения.

Боцман удалился под конвоем двух матросов.

— Этот негодяй ещё может стать человеком, — сказал майор.

— Да, — ответил Гленарван, — это сильная и предприимчивая натура. Жаль, что его способности были направлены на преступные дела.

— А Гарри Грант?

— Я боюсь, что он погиб. Бедные дети! Кто скажет им, где их отец?!

— Я, — ответил Паганель, — я скажу им!

Надо заметить, что — географ, обычно разговорчивый и нетерпеливый, во время беседы с Айртоном не проронил почти ни одного слова. Он слушал, плотно сжав губы. Но его последние слова необычайно поразили Гленарвана.

— Вы! — вскричал он. — Вы знаете, где находится капитан Грант?

— Да.

— А откуда вы знаете это?

— Всё из того же документа.

— А! — протянул майор тоном величайшего недоверия.

— Послушайте сперва, Мак-Набс. Вы всегда успеете недоверчиво пожать плечами. Я не говорил об этом раньше, так как вы всё равно не поверили бы мне. Это было совершенно бесполезно. Если я решаюсь на это сейчас, то только потому, что слова Айртона вполне подтверждают моё предположение.

— Итак, Новая Зеландия? — спросил Гленарван.

— Послушайте, а потом судите, — ответил Паганель. — Ведь ошибка, спасшая нас, была совершена мною не без при-, чин, вернее, не без причины. В тот момент, когда я писал письмо под диктовку Гленарвана, слово «Зеландия» внезапно пришло мне на ум. И вот почему, вы помните, когда мы все находились в фургоне, Мак-Набс рассказывал миссис Гленарван о преступлениях беглых каторжников. Он показал ей номер «Австралийской и новозеландской газеты», в которой описывалась катастрофа в Кэмден-Бридже. В тот момент, когда я дописывал письмо, газета соскользнула на землю и легла таким образом, что в её заголовке можно было прочитать только последний слог слова «Zealand». Я силился припомнить, что напоминает мне это слово. А ведь это слово являлось как раз тем непонятным словом «land» из английского документа, которое мы никак не могли расшифровать. Оно было не чем иным, как последним слогом слова «Zealand» — Зеландия.

— А ведь это так! — воскликнул Гленарван.

— Да, — снова заговорил Паганель тоном глубокого убеждения. — Но вначале эта догадка ускользнула от меня, и знаете ли, почему? Да потому, что все мои мысли вертелись вокруг документа, написанного по-французски, более содержательного, чем другие, но где не было этого важного слова.

— О, — воскликнул майор. — Вы снова во власти своего воображения, Паганель, вы слишком быстро забыли свои предыдущие догадки.

— Я готов отвечать вам, майор.

— Итак, — начал Мак-Набс, — что обозначает, по-вашему, слово «austral»?

— То же, что оно обозначало раньше. Оно обозначает южные страны.

— Хорошо! А это слово «тот», которое сперва вы считали частью слова «indiens» — индейцы, а потом частью «indigenes» — туземцы?

— В третий и последний раз, — ответил Паганель, — оно будет служить корнем слова «indigence» — нужда.

— А неоконченное слово «contin»… по-прежнему ли означает континент?

— Нет, — ответил Паганель, — ибо Новая Зеландия не что иное, как остров. «Contin» — это часть слова «continuelle» — постоянная!

— Итак? — сказал Гленарван.

— Дорогой сэр, — ответил Паганель, — сейчас я переведу содержание документа согласно моему третьему и последнему толкованию его, и тогда вы будете судить. Я сделаю только два замечания. Первое: забудьте всё, что я вам говорил раньше, и постарайтесь сосредоточить всё своё внимание на том, что я скажу сейчас. И второе: отдельные места покажутся вам, быть может, слишком вольно истолкованными. Возможно, что я неточно расшифровал их, по это не имеет сейчас никакого значения. И последнее; среди других слов там есть слоги «гони» — они терзают меня, но я не могу придать им другого смысла, кроме «агонии». Итак, я начинаю.

И Паганель, делая ударение на каждом слове, прочёл следующее:

— «27 июня 1862 года трёхмачтовик “Британия” из Глазго пошёл ко дну после долгой агонии в южных морях, у берегов Новой Зеландии. Капитану Гранту и двум его матросам удалось — aborder — добраться до берегов» — так я толкую неполное слово «abor». Далее по тексту следует слово «contin» — я читаю его continuelle — постоянную — и «indi», которое, по-моему, значит indigence — нужда. Следовательно, последняя часть документа звучит так: «Там, испытывая постоянную жестокую нужду, они бросили в море этот документ под… долготы и 37°11′ широты. Окажите им помощь или они погибнут».

Паганель замолчал. Подобное толкование документа было вполне возможным. Но именно потому, что оно было столь же убедительным, как и первые два, оно могло оказаться таким же ложным. Гленарван и майор не собирались искать предлога для спора. Поскольку ни в Патагонии, ни в Австралии, в тех местах, где эти страны пересекаются тридцать седьмой параллелью, им не удалось напасть на след «Британии», все преимущества были на стороне третьего толкования документов, то есть Новой Зеландии.

Это замечание, сделанное Паганелем, убедило его друзей.

— Теперь, Паганель, — опросил Гленарван, — не скажете ли вы нам, почему вы почти два месяца держали в тайне от нас своё открытие?

— Потому, что я не хотел напрасно обнадёживать вас. К тому же мы всё равно шли по направлению к Окленду, то есть к пункту, лежащему как раз на указанной в документе широте.

— Но почему вы умолчали об этом и тогда, когда мы вынуждены были свернуть с этого пути?

— Потому, что это последнее толкование, единственно правильное, всё-таки не поможет нам спасти капитана Гранта.

— Почему же, Паганель?

— Да потому, что если со времени крушения «Британии» прошло два года, то капитан Грант либо погиб во время крушения, либо стал жертвой новозеландцев.

— Значит, вы полагаете… — спросил Гленарван.

— Что, быть может, мы и натолкнёмся на какие-нибудь остатки кораблекрушения, но люди, потерпевшие крушение, погибли безвозвратно!

— Не говорите никому ни слова, — сказал Гленарван, — и предоставьте мне выбрать подходящий момент, чтобы сообщить эту печальную новость детям капитана Гранта.

Экипаж «Дункана» вскоре узнал, что разоблачения Айртона не пролили никакого света на таинственное исчезновение капитана Гранта. На борту воцарилось полное уныние, так как все рассчитывали, что бывший боцман владеет этой тайной.

Яхта держалась прежнего курса. Оставалось только выбрать остров, чтобы высадить на него Айртона.

Паганель и Джон Мангльс внимательно изучали корабельные карты. Как раз на тридцать седьмой параллели находился пустынный скалистый островок Мария-Терезия. Островок этот затерян в глубине Тихого океана и отстоит в трёх тысячах пятистах милях от американского берега и в полутора тысячах миль от Новой Зеландии.

К северу от него расположен архипелаг Паумоту, находящийся под протекторатом Франции. К югу нет никаких земель вплоть до приполярной полосы сплошных льдов.

Ни одно судно не приближается к этому уединённому островку. Только буревестники отдыхают на его скалах во время своих дальних перелётов, и на большинстве географических карт этот островок вовсе не отмечается, как будто бы волны Тихого океана никогда не плещутся у его подножья.

Айртону сообщили название этого островка и объяснили его местоположение. Он согласился жить на нём, и курс был взят прямо к Марии-Терезии. В этот момент яхта находилась как раз на прямой линии, соединяющей этот остров с бухтой Талькагуано. Через два дня вахтенный увидел землю на горизонте.

Это была Мария-Терезия — низкий продолговатый остров, едва выступающий из волн и напоминающий своими очертаниями огромного кита.

До земли оставалось всего миль тридцать, а яхта шла со скоростью шестнадцати узлов. Солнце уже склонялось к западу; косые лучи его освещали силуэт острова и верхушки прибрежных скал.

В пять часов Джону Мангльсу показалось, что он видит вьющийся в воздухе лёгкий дымок.

— Не вулкан ли это? — спросил он у Паганеля, рассматривавшего новую землю в подзорную трубу.

— Я не знаю, что вам ответить, — ответил географ. — Мария-Терезия ещё почти не исследована. Однако вполне возможно, что этот остров вулканического происхождения.

— Но если остров возник вследствие извержения, — сказал Гленарван, — не следует ли опасаться, что он таким же путём и исчезнет?

— Едва ли это вероятно. Он существует уже много веков, и это служит достаточной гарантией его существования в дальнейшем. Когда в Средиземном море появился из воды остров Джулия, он недолго простоял на волнах и исчез бесследно через несколько месяцев.

— Как вы полагаете, Джон, — спросил Гленарван, — успеем ли мы подойти к берегу до наступления ночи?

— Нет, сэр, я не могу рисковать ночью подходить к неизвестному мне берегу. Я буду держаться в нескольких милях от него под малыми парами, а утром, едва взойдёт солнце, мы подойдём ближе к берегу.

В восемь часов вечера Мария-Терезия находилась всего в восьми милях под ветром от яхты. «Дункан» медленно приближался к земле.

В девять часов на острове вспыхнул огонь.

— Вот что подтверждает предположение о вулкане, — сказал Паганель, внимательно наблюдавший за вспыхнувшим на острове огнём.

— Однако, — возразил Джон Мангльс, — на таком расстоянии мы должны были бы слышать грохот, неизменно сопутствующий всякому извержению, а ветер не доносит к нам ни малейшего шума.

— Действительно, — подтвердил Паганель, — этот вулкан светит, но безмолвствует. Больше того, он вспыхивает через ровные промежутки времени, совсем как маяк!

— Вы правы, — согласился с ним Джон Мангльс, — и, однако, на этом берегу не может быть маяка. А! — вскричал он. — Ещё один огонь. На этот раз у самого моря! Он колеблется и передвигается с места на место!

Джон не ошибался. Действительно, огонь появлялся в разных местах, то угасая, то вспыхивая вновь.

— Значит, остров обитаем? — сказал Гленарван.

— Очевидно, там живут дикари, — ответил Паганель.

— Но в таком случае мы не можем высадить на него Айртона.

— Ни в коем случае, — подтвердил его слова майор. — Это было бы слишком скверным подарком для бедных дикарей.

— Мы поищем другой пустынный остров, — сказал Гленарван, который не мог не улыбнуться замечанию Мак-Наб-са. — Я обещал Айртону спокойную жизнь, и я хочу сдержать своё обещание.

— Во всяком случае, надо быть осторожным, — сказал Паганель. — Зеландцы так же, как некогда жители Корнуэльских островов, имеют обыкновение обманывать корабли мелькающими огнями. Очень может быть, что туземцам Марии-Терезии тоже известен этот способ.

— Подойди на расстояние четверти мили! — крикнул Джон рулевому. — Завтра, как только взойдёт солнце, мы решим окончательно, как нам поступить.

В одиннадцать часов Джон Мангльс и пассажиры разошлись по своим каютам.

По палубе ходил только вахтенный. На корме остался един рулевой.

В этот момент Мэри Грант и Роберт поднялись на палубу. Дети капитана Гранта, облокотившись на перила, печально глядели на фосфоресцирующее море и сверкающую струю за кормой «Дункана». Мэри думала о будущем Роберта. Роберт думал о будущем своей сестры. Оба они вспоминали своего отца. Жив ли ещё любимый отец? Какова будет их жизнь без него? Что станется с ними без Гленарвана и его жены?

Мальчик, которого горе сделало не по возрасту взрослым, догадывался о том, какие мысли волновали его сестру. Он взял руку Мэри.

— Мэри, — сказал он, — не надо отчаиваться. Вспомни, чему учил нас отец. «Самое главное — это быть мужественным», говорил он. Вооружимся же мужеством, сестрёнка! До сих пор ты работала для меня, теперь настала моя очередь.

— Дорогой Роберт! — нежно произнесла молодая девушка.

— Я хочу сказать тебе кое-что. Ты не будешь сердиться на меня?

— За что же, дитя моё?

— И ты не станешь препятствовать мне?

— Что ты хочешь сказать? — взволнованно спросила Мэри.

— Милая сестра, я хочу быть моряком.

— Ты покинешь меня? — вскричала молодая девушка, сжимая руку брата.

— Да, сестра, я хочу быть моряком, как мой отец, как капитан Джон! Мэри, милая Мэри! Капитан Джон ещё не потерял надежды! Ты знаешь, как он предан нам. Он обещал сделать из меня настоящего моряка, и мы вместе отправимся на поиски нашего отца. Скажи, что ты согласна, сестра!

Мэри Грант прижала Роберта к своему сердцу. Мальчик почувствовал, как слезинка скатилась ему на лоб.

— Мэри, Мэри! — вскричал он. — Я не теряю надежды! Такой человек, как наш отец, не мог умереть, не выполнив своей задачи!

Мэри не в силах была отвечать. Рыдания душили её.

— Значит, капитан Джон ещё не потерял надежды? — спросила она.

— Да, — ответил Роберт. — Он никогда не покинет нас! Я сделаюсь моряком, и мы вместе будем искать нашего отца!

— Но ведь нам придётся расстаться…

— Ты не останешься одна, Мэри. Я знаю это! Мой друг Джон мне всё рассказал. Элен Гленарван не оставит тебя. Ты женщина, ты можешь, ты должна согласиться принять её помощь. Отказаться — значит проявить неблагодарность! Отец говорил мне сто раз о том, что мужчина должен сам ковать свою судьбу!

— Что будет с нашим милым домом в Денди?

— Мы сохраним его, сестрёнка! Всё это уже обдумали Гленарван и Джон. Ты будешь жить в Малькольм-Кэстле, как дочь Гленарвана. Гленарван сказал это Джону, а Джон передал мне. Ты будешь там у себя дома, и тебе будет с кем поговорить об отце в ожидании того момента, когда мы возвратимся домой вместе с ним. Ах, какой это будет счастливый день!

— Дорогой брат, как был бы счастлив отец, если бы он мог слышать тебя! Как ты похож, Роберт, на нашего дорогого отца! Когда ты станешь взрослым, ты будешь таким же, как он.

— О, Мэри!.. — прошептал мальчик, краснея до корней волос.

— Но чем мы можем отплатить Гленарвану и его жене за то, что они сделали для нас? — сказала Мэри.

— О, это совсем не трудно! — вскричал Роберт в порыве юношеского энтузиазма. — Мы будем безгранично любить и уважать их, и, если в этом будет нужда, каждый из нас пожертвует ради них своей жизнью.

— Нет, мы будем жить для них! — воскликнула молодая девушка, осыпая поцелуями своего брата.

Дети капитана Гранта мечтательно устремили взоры в морскую даль, окутанную ночной мглой. Они умолкли. Но мысленно каждый продолжал начатый разговор.

И вдруг, посреди этого полного безмолвия, в которое, казалось, был погружён весь мир, брату и сестре одновременно почудилось, что они слышат чей-то далёкий и жалобный голос. Звук этого голоса заставил их содрогнуться.

— Ко мне, ко мне! — явственно прозвучало в тиши.

— Мэри, — прошептал Роберт, — ты слышишь?

И, перегнувшись через борт, оба, едва дыша, стали вслушиваться и всматриваться во мглу.

Но они не видели ничего. Ночной мрак окружал их со всех сторон.

— Роберт, — сказала Мэри, бледнея от волнения, — мне показалось… мне показалось так же, как и тебе… Нет, мы бредим оба, Роберт!

Но в это время новый призыв донёсся до них. На этот раз иллюзия была так сильна, что оба они вскрикнули:

— Отец! Отец!

Это было уж слишком для Мэри Грант. Её нервы не выдержали, и она без чувств упала на руки брата.

— На помощь! — закричал Роберт. — На помощь к сестре, к отцу!

На этот крик прибежали рулевой и вахтенные матросы. Через несколько секунд Гленарван, Джон Мангльс и Элен были уже на палубе.

— Сестра умирает, отец там!.. — кричал вне себя Роберт, указывая на волны.

Никто не понимал его слов.

— Отец там!.. — повторял он. — Я слышал его голос!.. Мэри тоже слышала!..

В этот момент Мэри пришла в себя.

— Отец! Отец!.. — твердила она, как безумная.

Бедная девушка, шатаясь, наклонилась над бортом, как бы желая броситься в море.

— Мистер Гленарван, Элен! — восклицала она, ломая руки. — Я говорю вам, что слышала голос отца!.. Он подымался из волн и звучал, как последнее «прости»!

Рыдания мешали говорить девушке. Ей снова сделалось дурно. Элен увела её в каюту.

Роберт остался на палубе, беспрестанно повторяя: «Мой отец там… Я в этом убеждён!»

Все свидетели этой горестной сцены не сомневались, что бедные дети стали жертвой галлюцинации. Но как разубедить их, как доказать им, что они ошибаются?

Гленарван первый попытался это сделать. Он взял Роберта за руку и сказал ему:

— Ты действительно слышал голос отца, дружок?

— Да, сэр, он доносился откуда-то издалека. Отец звал: «Ко мне, ко мне!»

— И ты узнал его голос?

— Мог ли я не узнать его? Моя сестра также слышала голос и также узнала его! Как можете вы предполагать, что мы оба ошиблись? Сэр, умоляю вас, скорее на помощь к отцу. Лодку, лодку!

Гленарван видел, что он бессилен разубедить бедного мальчика. Всё же он сделал последнюю попытку. Он позвал рулевого.

— Гаукинс, — спросил он, — вы стояли на вахте в тот момент, когда мисс Грант стало дурно?

— Да, сэр, — ответил Гаукинс.

— И вы ничего не видели, ничего не слышали?

— Ничего, сэр.

— Ну вот видишь, Роберт, — сказал Гленарван.

— Если бы это был отец Гаукинса, — с несокрушимой уверенностью возразил мальчик, — он не говорил бы, что ничего не видел и не слышал. Это был мой отец, сэр! Мой отец, мой отец!..

Рыдания душили Роберта, он страшно побледнел и упал без чувств. Гленарван отнёс его в каюту, уложил на постель, и мальчик, измученный волнениями ночи, погрузился в глубокое забытьё.

— Бедные сироты! — сказал Джон Мангльс. — Какое испытание выпало на их долю!

— Да, — ответил Гленарван, — приступ отчаяния мог вызвать у них одновременно одинаковую галлюцинацию.

— Одновременно у обоих! — прошептал Паганель. — Это более чем странно. Ни один учёный не поверил бы этому…

Перегнувшись через перила и дав знак всем присутствующим хранить молчание, он чутко прислушался. Кругом царило полное безмолвие. Паганель громко крикнул. Никто не ответил ему.

— И всё же это странно, — бормотал географ, спускаясь в свою каюту. — Родства мыслей и чувств всё же недостаточно, чтобы вызвать подобное чудо.

На другой день, 8 марта, в пять часов утра, едва занялась заря, все пассажиры, не говоря уже о Мэри и Роберте, которых нельзя было удержать в постели, собрались на палубе «Дункана». Каждому хотелось поскорее увидеть землю.

Все бинокли жадно устремились по направлению к острову. Яхта находилась на расстоянии одной только мили от земли. Остров был уже на виду. Вдруг раздался крик Роберта. Мальчик уверял, что видит двух людей, которые бегают по берегу, размахивая руками, и третьего, поднимающего флаг.

— Английский флаг! — вскричал Джон Мангльс, схватив подзорную трубу.

— Это правда! — воскликнул, в свою очередь, Паганель, поворачиваясь к Роберту.

— Сэр, — сказал Роберт, дрожа от волнения, — если вы не хотите, чтобы я бросился в море, прикажите спустить шлюпку. Ах, сэр, я на коленях прошу вас, позвольте мие первому ступить на землю!

Никто не мог произнести ни слова от удивления. Как! На этом островке, лежащем на тридцать седьмой параллели, живут три человека, потерпевших крушение? Три англичанина?..

И каждый, вспоминая события прошлой ночи, думал о голосе, который слышали Роберт и Мэри. Может быть, дети и не обманывались. Может быть, они действительно слышали чей-то голос! Но был ли это голос их отца?.. Увы, это было невероятно!

Каждый со страхом думал о том, как переживут бедные дети ещё одно разочарование. Хватит ли у них сил, чтобы примириться с этим последним ударом? Но как удержать их? Гленарван не решался на это.

— Скорее лодку! — произнёс он.

В одно мгновение шлюпка была спущена в воду.

Дети капитана Гранта, Гленарван, Джон Мангльс и Паганель немедленно спустились в неё. Сильные взмахи шести вёсел быстро принесли её к берегу.

В десяти саженях от берега Мэри издала раздирающий душу крик:

— Отец!..

На берегу, рядом с двумя другими, стоял высокий и сильный человек, доброе и мужественное лицо которого было удивительно похоже на лица Мэри и Роберта Грант.

Действительно, это был тот самый человек, которого так часто дети описывали своим друзьям. Предчувствие не обмануло их.

Это был их отец, это был капитан Грант!

Услышав крик Мэри, капитан Грант упал как подкошенный на песок.

От радости не умирают, поэтому отец и дети пришли в себя ещё прежде чем их перевезли на яхту.

Как описать эту сцену? Где найти слова, которые могли бы передать волнение, овладевшее всем экипажем «Дункана» при виде этих трёх людей, слившихся в немом объятии? Путешественники и матросы плакали, глядя на них.

Гарри Грант дрожащим от волнения голосом горячо благодарил Гленарвана и весь экипаж за своё спасение.

За время переезда на яхту дети успели рассказать ему о всех приключениях «Дункана».

В каком неоплатном долгу был капитан Грант у этой мужественной женщины, у её мужа и друзей! Гарри Грант высказал чувства, переполнявшие его сердце, с такой простотой и благородством, его измождённое лицо светилось таким неподдельным, таким чистым волнением, что все почувствовали себя полностью вознаграждёнными за перенесённые страдания.

Невозмутимый майор и тот украдкой вытирал слёзы, которые он не в силах был удержать. Что касается Паганеля, то он и не пытался скрывать своих слёз: он рыдал, как ребёнок.

Гарри Грант не мог оторвать глаз от дочери. Он находил её красивой, очаровательной. Он повторял ей это без конца, призывая Элен в свидетельницы, чтобы убедиться, что отцовские чувства не обманывают его.

Он с восхищением смотрел на сына.

— Как ты вырос! Да ты настоящий мужчина! — восторженно восклицал Гарри Грант.

И он осыпал своих детей поцелуями.

Роберт по очереди представил ему своих друзей, для каждого находя новые похвалы. Все эти люди были одинаково добры к бедным детям. Когда очередь дошла до Джона Мангльса, молодой капитан покрылся краской, так же как и молодая девушка, и его голос дрожал, когда он отвечал отцу Мэри Грант.

Элен во всех подробностях рассказала капитану Гранту историю спасательного путешествия, и сердце отца наполнилось гордостью за своих детей.

Гарри Грант узнал о подвигах своего сына, о том, что он уже уплатил часть отцовского долга.

Потом Джон Мангльс говорил о Мэри в таких выражениях, что Гарри, уже обо всём догадавшийся по нескольким словам Элен, взял мужественную руку молодого капитана, соединил её с рукой своей дочери и обратился к Гленарвану и его жене со словами:

— Друзья мои, поздравьте этих детей!

Когда обо всём уже было переговорено тысячу раз, Гленарван рассказал капитану Гранту об Айртоне. Грант подтвердил всё сказанное Айртоном.

— Это умный и отважный человек, которого страсти толкнули на преступление. Может быть, одиночество и раскаяние вернут его к честной жизни.

Но прежде чем Айртон был перевезён на остров Мария-Терезия, Гарри Грант захотел принять там своих новых друзей. Он пригласил их посетить его деревянную хижину и посидеть за столом океанского Робинзона.

Гленарван и его товарищи охотно приняли приглашение. Роберт и Мэри горели желанием увидеть место, где так долго страдал их отец!

Снова снарядили шлюпку, и отец со своими двумя детьми, Гленарван с женой, майор, Джон Мангльс и Паганель высадились на берег острова.

Достаточно было нескольких часов, чтобы осмотреть все владения Гарри Гранта. Собственно говоря, остров был не чем иным, как базальтовой скалой, образованной вулканическим извержением. В древние геологические эпохи эта гора поднялась из вод Тихого океана под давлением подземных сил. Но с течением веков вулкан стал обыкновенной горой. Затем здесь образовался чернозём, появилась растительность, китоловы оставили тут несколько домашних животных, коз и кабанов, которые расплодились и сделались дикими. Таким образом, все три царства природы: минеральное, растительное и животное — процветали на этом заброшенном среди Тихого океана островке.

Как только там очутились потерпевшие крушение с «Британии», человеческая рука пришла на помощь природе. В два с половиной года Гарри Грант и два матроса совершенно преобразили остров. Отлично обработанная земля стала приносить высокие урожаи.

Гости посетили дом, стоящий под сенью развесистых камедных деревьев. Перед окнами расстилалось безбрежное море, освещённое ослепительными лучами солнца. Гарри Грант велел перенести стол под тенистое дерево, и все уселись вокруг него. Жаркое из барашка, нарду, козье молоко, два-три корня дикого цикория и свежая, чистая вода — вот из чего состоял простой обед, достойный аркадских пастухов.

Паганель был в восторге.

Старые мысли о преимуществах жизни Робинзона снова зашевелились у него в мозгу.

— Ну и повезло же этому мошеннику Анртону! Этот остров — настоящее райское местечко! — сказал он.

— Да, — ответил Гарри Грант, — райское местечко для трёх несчастных, потерпевших крушение, но я жалею, что Мария-Терезия — только крохотный клочок земли, затерянный в безбрежном океане, а не большой плодородный остров с рекою вместо ручья и с портом вместо жалкой, крохотной бухточки.

— Но почему, капитан? — спросил Гленарван.

— Потому, что тогда я мог бы основать здесь шотландскую колонию.

— Ах, капитан Грант, — удивлённо сказал Гленарван, — значит, вы не оставили этой идеи, сделавшей ваше имя таким популярным у нас на родине?

— Нет, сэр, и я надеюсь, что мне удастся воплотить эту идею в жизнь. Надо, чтобы наши бедняки получили, наконец, убежище от нужды и голода где-нибудь на новой земле! Надо, чтобы на земле было местечко, где наши соотечественники получили бы ту независимость, которой им так не хватает в Европе!

— Это отличный план! — воскликнула Элен. — Он вполне достоин благородного сердца. Но этот остров…

— Нет, сударыня, эта скала может прокормить лишь нескольких колонистов, а нам нужна обширная земля.

— Хорошо, капитан! — воскликнул Гленарван. — Будущее в наших руках. Мы будем вместе искать эту землю.

Руки Гарри Гранта и Гленарвана соединились в крепком пожатии, как бы скрепляющем это обещание.

Потом все присутствующие попросили капитана Гранта рассказать его историю, а также историю двух его матросов, потерпевших крушение на «Британии» и заброшенных на два долгих года на этот пустынный остров.

Капитан Грант с удовольствием исполнил их просьбу.

— Наша история, — начал Гарри Грант, — похожа на историю всяких других робинзонов, очутившихся на пустынном острове и понявших, что в борьбе с силами природы им не на кого рассчитывать, кроме как на самих себя.

В ночь с 26-го на 27 июня 1862 года «Британия», разбитая страшной бурей, длившейся шесть дней без перерыва, потерпела крушение на подводных скалах Марии-Терезии. Море яростно бушевало, и весь экипаж погиб в волнах, за исключением меня и двух матросов: Боба Лирса и Джо Белла. Нам удалось выбраться на берег после двадцати бесплодных попыток. Земля, на которой мы очутились, оказалась маленьким пустынным островком в две мили длиною и в пять миль шириной. На острове росло несколько десятков деревьев, были две-три лужайки и источник пресной воды, по счастью, никогда не иссякавший.

Очутившись на краю света, мы, однако, не потеряли бодрости. Мои товарищи по несчастью, Боб и Джо, изо всех сил помогали мне.

Мы начали с того же, с чего начал Робинзон Крузо Даниэля Дефо, то есть принялись вылавливать обломки крушения. Нам удалось спасти кое-что из посуды, немного пороху, оружия, мешок с зерном. Первые дни были очень тяжелы, но вскоре охота и рыбная ловля в изобилии стали снабжать нас всем необходимым для питания. Дикие козы плодились и размножались на сочных зелёных лугах, а на берегу мы находили много морских животных. Мало-помалу наша жизнь наладилась.

С помощью астрономических приборов, которые мне также удалось спасти, я установил местонахождение острова.

Было совершенно очевидно, что наш остров находится в стороне от мореходных путей и что только случай может спасти нас.

Мы работали не покладая рук. Вскоре довольно большой участок земли был засеян семенами, спасёнными с «Британии». Картофель, цикорий, шпинат и другие овощи прибавились к нашему обычному питанию.

Мы приручили нескольких диких коз, у нас появилось молоко и масло. Нарду, в изобилии растущий на дне пересохших ручьёв, давал нам довольно сносный хлеб.

Таким образом, наша жизнь была более или менее обеспечена всем необходимым.

Мы соорудили дом из обломков «Британии» и покрыли его хорошо просмолённой парусиной. Теперь мы без страха ожидали наступления дождливого сезона.

Сначала я лелеял мечту построить лодку из обломков «Британии» и пуститься на ней в плавание; но от ближайшей земли, то есть от архипелага Паумоту, нас отделяла тысяча пятьсот миль. Никакая лодка не могла выдержать такого долгого путешествия. Я отказался от этой мысли, предоставив наше спасение судьбе.

Ах, мои дорогие дети, если бы вы знали, как часто, стоя на вершине скалы, мы мечтали увидеть какой-нибудь корабль! За всё время нашего невольного изгнания всего два или три раза на горизонте промелькнул парус, — промелькнул и скрылся. Так прошло два с половиной года. Мы перестали уже надеяться, но не впадали в отчаяние.

И вот, наконец, вчера я взобрался на вершину скалы и вдруг заметил на западе лёгкий дымок. Он всё приближался и приближался. Вскоре я увидел и самое судно. Остановится ли оно здесь, у этого островка, где нельзя даже бросить якорь?

Ах, какое это было мучительное ожидание! Сердце замирало у меня в груди… Мои товарищи зажгли огонь на двух самых высоких скалах Марии-Терезии. Наступила ночь. Но пассажиры яхты не подавали никаких признаков жизни. Неужели и эта наша последняя надежда рассеется, как дым? Я больше не колебался. Яхта могла за ночь покинуть остров. Я бросился в море и поплыл по направлению к ней. Я рассекал волны с какой-то сверхчеловеческой силой. Я приближался к яхте и был уже в шестидесяти метрах от неё, как вдруг она повернула и поплыла в сторону от острова.

Тогда я стал отчаянно кричать, и эти крики услышали мои дети. Это вовсе не была их галлюцинация.

Я возвратился на берег, обессиленный, измученный волнением и усталостью. Боб Лирс и Джо Белл подобрали меня едва живого! Это была самая ужасная из всех ночей, проведённых нами на острове. Ведь мы думали, что навеки останемся тут…

Но наутро мы увидели, что яхта приближается к нам тихим ходом. Я увидел, как спускают шлюпку… Мы были спасены! Мои дети, мои дорогие дети раскрыли мне объятия!..

Гарри Грант окончил свой рассказ, и Мэри и Роберт горячо обняли его. Только теперь капитан узнал, что своим спасением он обязан был тому самому документу, который через восемь дней после кораблекрушения он вложил в бутылку и пустил по воле волн.

О чём думал Жак Паганель, слушая рассказ капитана? Почтенный географ в тысячный раз восстанавливал в уме каждое слово документа. Он вспоминал одно за другим все три свои толкования, оказавшиеся ложными.

Как же была обозначена Мария-Терезия на этих полуистлевших бумагах? Он не мог больше сдерживаться и воскликнул, схватив капитана Гранта за руку:

— Капитан, откройте же, наконец, что вы написали в этом загадочном документе?

Вопрос географа возбудил общее любопытство. Всем хотелось узнать разгадку тайны, мучившей весь экипаж в течение долгих девяти месяцев.

— Помните ли вы точный текст документа? — спросил Паганель у капитана Гранта.

— Конечно, — ответил Гарри Грант. — Дня не прошло, чтобы я не повторял про себя этих слов, в которых заключалась единственная наша надежда на спасание.

— Что же это были за слова? — спросил Гленарван. — Говорите скорее, наше любопытство задето за живое.

— Я готов удовлетворить его, — ответил Гарри Грант. — Но вы знаете, что, желая умножить наши шансы на спасение, я вложил в бутылку документы, написанные на трёх языках. Какой из них вы хотите знать?

— Разве все три документа не были совершенно одинаковы? — вскричал Паганель.

— За исключением одного слова.

— Прочтите нам документ, написанный по-французски. Море пощадило его больше других, и именно этот документ служил основой для всех наших толкований.

— Сэр, вот он слово в слово, — ответил Гарри Грант: — «27 июня 1862 года трёхмачтовое судно “Британия” из Глазго потерпело крушение в полутора тысячах миль от берегов Патагонии, в южном полушарии. Капитану Гранту и его двум матросам удалось добраться до острова Табор…»

— Как? — воскликнул Паганель.

— «Там, — продолжал капитан Грант, — испытывая постоянную и жестокую нужду, они бросили в море этот документ. Координаты острова — 153° долготы и 37°11′ широты. Окажите им помощь, или они погибнут».

При слове «Табор» Паганель вскочил и, не будучи в силах сдерживаться, закричал:

— Как? Остров Табор! Но ведь это остров Мария-Терезия!

— Вы правы, господин Паганель, — ответил Гарри Грант. — На английских и немецких картах он называется Мария-Терезия, но на французских он значится как остров Табор.

В этот момент тяжёлый кулак опустился на плечо Паганеля, который даже присел от удара. Надо признаться, что удар этот был нанесён майором, в первый раз в жизни вышедшим из рамок приличия.

— Географ! — сказал Мак-Набс тоном величайшего презрения.

Но Паганель даже не почувствовал нанесённого ему удара. Что значил этот удар по сравнению с ударом, нанесённым его самолюбию учёного?

Итак, как теперь выяснилось, он был недалёк от истины. Он почти целиком расшифровал документ. Одна за другой, Патагония, Австралия, Новая Зеландия казались ему бесспорным местонахождением потерпевших крушение.

Слово «contin», которое вначале толковалось «continent» (континент), стало впоследствии «continuelle» (постоянная); «indi», обозначавшее сперва «indiens» (индейцы), затем «indigenes» (туземцы), наконец, приобрело своё настоящее значение — «indigence» (нужда).

И одно единственное полустёртое слово «abor» обмануло проницательного географа. Паганель считал его частью французского глагола «aborder» (приставать, причаливать), тогда как это было название острова Табор, того самого, который служил убежищем потерпевшим крушение. Ошибка эта, впрочем, была вполне простительна, так как на корабельных картах «Дункана» остров этот назывался Мария-Терезия.

— Всё равно! — кричал Паганель, клочьями вырывая на себе волосы. — Я не должен был забывать этого двойного наименования! Это непростительная ошибка — ошибка, недостойная секретаря Географического общества! Я обесчещен!

— Милый Паганель, умерьте же свою печаль! — уговаривала его Элен.

— Нет, сударыня, никогда! Я — осёл!

— И даже не учёный осёл! — произнёс тоном соболезнования майор.

Как только обед был окончен, Гарри Грант привёл своё жилище в порядок.

Он не взял с собой ничего, желая, чтобы преступник получил всё наследство честного человека.

Все вернулись на яхту. Гленарван намеревался в этот же день двинуться в обратный путь и отдал все распоряжения относительно высадки Айртона.

Бывшего боцмана привели на палубу, где он очутился перед Гарри Грантом.

— Здравствуйте, Айртон, — сказал Грант.

— Это вы, капитан? — ответил Айртон, не выразив ни малейшего удивления. — Я очень рад видеть вас живым и невредимым.

— Кажется, Айртон, я сделал ошибку, высадив вас на обитаемую землю?

— По-видимому, так, капитан.

— Теперь вы займёте моё место на этом пустынном острове. Я надеюсь, что вы раскаетесь во всём том зле, которое причинили людям.

— Всё может быть, — спокойно ответил Айртон.

Гленарван обратился к бывшему боцману.

— Вы продолжаете настаивать на том, чтобы вас высадили на необитаемый остров? — спросил он.

— Да, сэр.

— Остров Табор устраивает вас?

— Совершенно.

— Теперь выслушайте мои последние слова, Айртон. Здесь вы будете отрезаны от всего человечества. Чудеса случаются редко, и едва ли вам удастся бежать отсюда. Вы будете здесь совершенно одиноки, с глазу на глаз со своей совестью, но, в отличие от капитана Гранта, вы не будете ни забыты, ни покинуты. Вы недостойны того, чтобы люди помнили о вас, и всё же они будут помнить. Я знаю, где вы находитесь, Айртон, я знаю, как вас найти, и я не забуду об этом.

— Благодарю вас, сэр, — просто ответил Айртон.

Это были последние слова, которыми обменялись Гленарван с бывшим боцманом. Лодка была спущена, Айртон сел в неё.

Джон Мангльс предварительно переправил на остров несколько ящиков консервов, кое-что из посуды и большой запас пороху и пуль.

Айртон мог начать новую, трудовую жизнь; всё необходимое было предоставлено ему, даже книги.

Час разлуки с людьми настал. Экипаж и пассажиры собрались на палубе. У многих сжалось сердце. Мэри Грант и Элен не могли скрыть своего волнения.

— Разве это так необходимо, — говорила дрожащим голосом молодая женщина, — чтобы мы покинули здесь этого несчастного?

— Это необходимо, Элен, — отвечал Гленарвая. — Это искупление.

В этот момент шлюпка по команде Джона Мангльса отчалила от яхты. Айртон, стоя в лодке, снял шляпу и низко поклонился.

Гленарван и весь экипаж обнажили головы, как перед умирающим, и лодка отплыла при гробовом молчании всех присутствующих. Как только она достигла берега, Айртон выпрыгнул на песок.

Лодка повернула к яхте.

Было ещё светло, и находящиеся на палубе пассажиры могли видеть Айртона, стоящего на скале, скрестив руки, неподвижного, как изваяние.

— Мы можем двинуться в путь, сэр? — спросил Джон Мангльс Гленарвана.

— Да, Джон, — ответил тот, пытаясь скрыть своё волнение.

— Полный ход! — крикнул Джон механику.

Пар засвистел в цилиндрах, винт завертелся, и к восьми часам вечера остров Табор исчез из виду.

Через одиннадцать дней после того, как яхта отплыла от острова Табор, она достигла американских берегов. Это было 18 марта. На следующий день «Дункан» уже бросил якорь в бухте Талькагуано.

Яхта возвращалась сюда после девятимесячного путешествия по тридцать седьмой параллели, объехав вокруг света.

Участники экспедиции побывали в пампасах, в Чили, в Аргентинской республике, Атлантическом океане, на островах Тристан д’Акунья, в Индийском океане, на Амстердамских островах, в Австралии, Новой Зеландии, на острове Табор и в Тихом океане. Их усилия увенчались успехом, и они возвращались на родину, имея на своём борту потерпевших крушение моряков с «Британии».

Все отправившиеся на поиски капитана Гранта возвращались целыми и невредимыми на родину.

«Дункан», запасшись всем необходимым в Талькагуано, миновал берега Патагонии, обогнул мыс Горн и поплыл по водам Атлантического океана.

Редкое путешествие протекало так легко и спокойно. Казалось, единственным грузом яхты была безграничная радость, переполнявшая сердца её пассажиров.

Путешественников не тревожили больше никакие неразрешённые проблемы, никакие тайны. Даже любовь Джона Мангльса к Мэри Грант уже перестала быть секретом для окружающих.

И, однако, существовала одна маленькая загадка, чрезвычайно занимавшая Мак-Набса: почему Паганель ходил всегда тщательно укутанным, застёгнутым на все пуговицы, с галстуком, повязанным чуть не у самого носа, и шарфом чуть не до самых ушей?

Майор сгорал от желания узнать причины этого странного поведения. Но надо сказать, что, несмотря на все расспросы и намёки Мак-Набса, Паганель не открывал своей тайны и ещё плотнее обматывал вокруг шеи шарф; даже тогда, когда «Дункан» пересекал экватор и смола плавилась от пятидесятиградусной жары, даже тогда он не снимал его.

— Паганель по рассеянности воображает, что он в Сибири, — говорил Мак-Набс, глядя, как почтенный географ кутается в широкий плащ.

Наконец 9 мая, через пятьдесят два дня после того как яхта вышла из бухты Талькагуано, Джон Мангльс увидел огни мыса Клир. Яхта вошла в канал Св. Георгия, пересекла — Ирландское море и 16 мая уже была в Клайдском заливе. В одиннадцать часов был брошен якорь в Думбартоне, и в два часа ночи пассажиры яхты вернулись в Малькольм-Кэстль при восторженных криках «ура» всех домочадцев.

Итак, в книге судеб было записано, что Гарри Грант и оба его товарища будут спасены, что Мэри Грант станет женой Джона Мангльса, что Роберт сделается таким же славным моряком, как его отец и как Джон Мангльс.

Но было ли там записано, что Паганель должен умереть холостяком? Вряд ли.

Учёный географ стал знаменит своими необыкновенными приключениями. Даже его рассеянность стала необычайно популярной. Его буквально разрывали на части, и он выбивался из сил, отвечая на любезные приглашения.

Как раз в это время одна очень милая тридцатилетняя девица — кузина Мак-Набса, — немного эксцентричная, но добрая и ещё довольно красивая, влюбилась в почтенного географа и предложила ему свою руку.

Самые пылкие чувства переполняли сердце географа, но у него никак не хватило смелости их высказать.

Майор взял на себя роль посредника между этими двумя сердцами, созданными друг для друга.

Он убеждал Паганеля, что брак — это та «последняя рассеянность», которую он может себе позволить.

Как это ни странно, но Паганель почему-то никак не мог решиться произнести заветное слово.

— Разве мисс Арабелла не нравится вам? — приставал к нему Мак-Набс.

— Майор! Она очаровательна, — восклицал Паганель, — невыразимо очаровательна! Признаться, я даже хотел бы, чтобы она обладала хоть каким-нибудь недостатком!

— Будьте покойны, — ответил майор, — недостатки у неё найдутся. Не родилась ещё на свет женщина без недостатков! Итак, Паганель, это дело решённое?

— Я не смею, — печально отвечал Паганель.

— Не понимаю ваших колебаний, мой учёный друг.

— Я недостоин мисс Арабеллы, — неизменно отвечал географ.

И дальше этого он не шёл.

Но однажды неумолимый майор припёр его к стене, и Паганель, взяв с него клятву молчать, доверил ему свою тайну, которая облегчила бы работу полиции, если бы ей вздумалось преследовать учёного.

— Вот оно что! — вскричал майор.

— Увы, это так, — отвечал Паганель.

— Но это не имеет никакого значения, мой достойный друг!

— Вы думаете?

— Уверяю вас, что это только прибавит вам оригинальности! Это как раз то, что понравится мисс Арабелле. Вы именно тот человек, о котором она мечтала всю жизнь.

И майор, сохраняя невозмутимую серьёзность, ушёл, оставив Паганеля терзаться сомнениями в одиночестве.

Майор переговорил с мисс Арабеллой, и через пятнадцать дней в Малькольм-Кэстле была отпразднована пышная свадьба. Паганель был герметически закупорен в чёрный сюртук и имел очень внушительный вид. Мисс Арабелла сияла красотой и счастьем.

Тайна географа осталась бы навеки скрытой от света, если бы майор не поведал её Гленарвану, а тот, в свою очередь, Элен; Элен рассказала её Мэри, и когда секрет достиг ушей миссис Ольбинет, он получил огласку.

Жак Паганель за три дня своего пребывания в плену у маорийцев был подвергнут татуировке. Он был татуирован с ног до шеи, и на груди у него красовалось изображение птицы киви с распростёртыми крыльями, которая клевала его сердце.

Это единственный эпизод из всего путешествия, о котором он вспоминал с ужасом; это единственное, чего он никогда не мог простить новозеландцам. Это послужило единственной причиной его нежелания вернуться на родину, о которой он страшно тосковал. Паганель смертельно боялся, что бульварные журналы и газеты пронюхают о его несчастий. Одна мысль — служить предметом развлечения для господ репортёров — приводила его в трепет.

А как примет Географическое общество своего свежетатуированного секретаря?..

Возвращение капитана Гранта в Шотландию праздновалось как национальное торжество.

Гарри Грант сделался самым популярным человеком в Старой Каледонии. Его сын стал моряком, как он сам, как капитан Джон, и под покровительством Гленарвана Роберт Грант надеется осуществить мечту своего отца: основать шотландскую колонию на одном из островов Тихого океана.