Субботним июньским вечером, когда черные какаду мчатся, разрывая воздух ядовитыми криками, над выложенными румяной черепицей крышами, суета в Ланцестоне стихает: магазины закрывают двери и ставни, чулочная и табачная фабрика останавливаются до рассвета и колокольня скрывается за подушкой тумана. В сумраке стихают карминно-лимонные аккорды зимней листвы, вспыхнув напоследок, гаснет в небе полотно заката, замолкают, укладываясь в пуховые постели, чайки и дети. Только в одном доме на мощеной булыжником Сисайд-авеню кипит веселье.

Если открыть высокую дубовую дверь, на улицу выплеснутся запахи мясной похлебки, спиртовые пары и раскаты хохота, сопровождающие решительный жест немолодого человека в лёгком, по погоде, костюме, уже следующего к выходу из паба. Его слова: «А я докажу, что это простое фокусничанье и вещь совершенно ненужная» еще звенят под тяжелыми брусьями потолка, в оркестровке литавр общего смеха. Человека зовут мистер Джекоб Маккраб, он упрям, как ирландец, кто он и есть по рождению. Мистер Маккраб живёт в маленьком коттедже на окраине города, фактически — в пригороде, с одним только мальчишкой-слугой. Родители его давно умерли, не дождавшись, когда сын разбогатеет и вернётся позаботиться о них, а своей семьёй он не обзавёлся и уже не обзаведётся. К своим тридцати шести годам мистер Маккраб на практике освоил профессию инженера медного рудника и трудится там с утра до ночи, шестидневную рабочую неделю, выбираясь помимо работы только в паб субботним вечером, чтобы перемолвиться парой сдержанных фраз с городскими. Сегодня, впрочем, сдержанность покинула его, к радости остальных завсегдатаев паба, от Толстого Боба, хозяина заведения и по совместительству — бармена, до сержанта городской полиции Ваттса, не упускающих случая поразвлечься. В осколках хохота, тянущегося за ним из паба, мистер Маккраб вышел в кромешную темноту, наступившую за пару минут, которые мы провели с ним внутри, в этом городе, удалённом от читателя на добрые десять тысяч миль и полторы сотни лет, и пропал бы, если б не искра трубки, указывающая нам путь к гостинице «Бык и плуг» на западе города, где он встретился с одним из постояльцев, а затем, под быстрыми кожаными арками крыльев летучих лисиц, к его собственному коттеджу.

Существо беседы мистера Маккраба с постояльцем, доктором Джеймсом Широм, осталось неизвестно. Допрошенный на следующий день коридорный клялся, шмыгая носом, что сквозь запертую дверь мог различить только отдельные слова— «совершенно бесполезная», «пусть цапнет», «не могу вам позволить», «мне нечего бояться», «двадцать фунтов», «сто двадцать», «если только маленькая».

Уже заполночь добравшись до дома, мистер Маккраб выбивает пепел из трубки в остывающий на ночь камин, мешая золу с золой, и теперь только огонь его воли освещает предлежащую ему короткую тропу в забвение. Уже назавтра его бессмертная душа покинет этот мир, давно стёршийся из настоящего времени в неверные смутные отпечатки.

Пока наш герой спит как человек, принявший решение и не заботящийся о последствиях, вернёмся обратно в паб, где за три года до того происходили события, взбудоражившие весь город и вызвавшие нынешние разговоры и поступки наших героев. В тот день горожане толпились снаружи заведения Толстого Боба, пересмеиваясь у дверей, слева от которых был прибит листок, убеждающий приобретать чудодейственное средство доктора Андервуда от ядовитых гадов и прочих рептилий, с кратким изложением чудесного избавления доктора, в те дни — простого охотника за кроликами, от смертельного укуса, а справа — афиша доктора Шира, обладателя уникальной и единственной в мире формулы, способной вернуть на этот свет даже укушенного тигровой змеёй. С приближением вечера электричество, ещё не проведённое по улицам города, находило выход в человеках: то тут, то там в толпе вспыхивали искры потасовок, способных объединить площадь в короткое замыкание общего побоища — половина жителей были сторонниками доктора Андервуда, уже опробовав на себе чудодейственную мощь его средства, другие — доктора Шира, спасшись от неминуемой гибели с помощью его патентованной панацеи.

Надо сказать, что змеи в те отдалённые времена были почти такими же частыми гостями на улицах этого практически столичного города, как нынче — автомобили, а уж о злых нравах и отвратительном характере тасманийских пресмыкающихся известно и по сей день. Особый ужас внушала тигровая змея, вонзающая зубы, как тонкие подкожные иголки, в тело жертвы и способная прикончить человека полуграммом яда. Страшным казалось разнообразие их внешнего вида — тигровые змеи могли быть черными, желтыми, оранжевыми, оливковыми, длиной от полуметра до двух метров, но всегда чрезвычайно раздраженными и смертельно опасными. Так что неудивительно, что бизнес доктора Андервуда, как и дело молодого доктора Шира, процветал. К тому же оба джентльмена самостоятельно и эффективно рекламировали свои чудодейственные средства, вкладывая в дело если не душу, то хрупкое тело. Справедливости ради надо отметить, что доктор Андервуд первым начал практиковать страшный метод привлечения покупателей, действуя с убедительностью героев Шекспира: при стечении народа, обыкновенно — в пабе гостиницы или на рынке, он доставал змею из внутреннего кармана пиджака, раззадоривал рептилию наглыми щелчками едва ли не по морде, пока она не кидалась и не кусала его. Зрители ахали и расступались, а доктор Андервуд, быстрым движением запихнув змею в мешок, принимался корчиться, стонать и покрываться пятнами, но трясущейся рукой доставал из того же мешка склянку с чудотворным эликсиром и последним рывком вливал себе в рот. Минута проходила в гробовом молчании: зрители окружали недвижное тело, с трепетом дожидаясь момента, когда по лицу целителя пробежит дрожь, бледная рука, так и удерживающая склянку, вскинется, и доктор Андервуд вскочит на ноги, улыбаясь и раскланиваясь с публикой как ни в чём не бывало. Зрители бросались покупать снадобье, подшучивая над змеей, сонно свернувшейся в мешке в обнимку с бутылочками с препаратом.

Удивительно, но несмотря на то, что представление доктора Джеймса Шира мало от того отличалось, пациенты делали выбор между целителями: тот, кто доверял жизнь эликсиру доктора Андервуда, ни во что не ставил средство доктора Шира, а те, кто держал в буфете микстуру доктора Шира, под страхом смерти не отведал бы снадобья доктора Андервуда. Оба лагеря сыпали живыми примерами, когда глоток чудодейственного лекарства буквально из могилы поднял их мужа, бабушку, сына, и кляли дребедень соперничающего доктора, которой только овцам глисты выводить, дай им бог здоровья. Сами целители, по слухам, еще пару лет назад делившие барак в исправительной колонии на юге острова, подливали масла в огонь, не упуская случая обвинить соперника в шарлатанстве, мошенничестве и воровстве знаменитой формулы одновременно. Они колесили по острову, стараясь, чтобы расписание их гастролей не пересекалось, но вот, благодаря случайности и невезению, оказались в одном городе в один день. Взрыва было не избежать.

Стало известно, что соперники согласились встретиться на честной дуэли, оружием в которой будут их холоднокровные питомцы, с единственным условием, выдвинутым доктором Андервудом, требующим применять в бою самых ядовитых змей, вплоть до тигровых. Доктор Шир немедленно согласился с требованием, и, дабы раз и навсегда выяснить, кто из лекарей в самом деле обладает секретной формулой, дуэль была назначена на тот же вечер, открытая для всех любопытствующих.

К назначенному времени зал был полон. Еще до появления докторов зрители разбились на два лагеря, через проход посреди бара настороженно поглядывая друг на друга. Толстый Боб не успевал разливать пиво, выпиваемое в молчании сотней глоток. Миссис Браун разносила тарелки с картошкой. Толстая Шарлотта поскользнулась и растянулась на скользком полу, оголив лодыжки, но и это не отвлекло зрителей от напряженного ожидания. Каждый лагерь не доверял другому, но все обвинения, высказанные снаружи — кто вырывает змеям ядовитые клыки, кто смачивает их молоком, чтобы яд не проникал в кровь, — были оставлены, когда наступило время поединка.

Первым на импровизированной сцене, отделённой от зрителей барьером из полотнищ старых бочек, появился молодой доктор Шир — те, кто ни разу не видели его, вздрогнули, встретившись взглядом с худым, долговязым человеком в черном, похожим на одетый в пальто скелет или на мрачное огородное чучело с подрисованными глазами на белой тарелке лица. Доктор Шир поклонился зрителям и приподнял шляпу, откуда вывалился клубок небольших чёрных змей. Лагерь его сторонников взорвался аплодисментами, заглушенными только криками со стороны поклонников доктора Андервуда, встречающих своего кумира, упитанного человека средних лет с добрыми глазами семейного врача. Доктор Андервуд с видимым презрением отодвинул тростью рептилий и снял пиджак, а затем, к смущению мисс Шарлотт, расстегнул рубашку, откуда вынырнула голова громадной тигровой змеи, за пятнадцать минут убивающей человека. «Она согрелась у меня на груди и готова к встрече с вами», — с улыбкой объявил доктор Андервуд. Доктор Шир не остался в долгу, принявшись выуживать разнообразных змей из карманов своего плаща, а их, как оказалось, было множество — изнутри, снаружи, за воротником, за подкладкой. Змеи ползали по сцене — тигровые, от которых схватывает дыхание и сражает удар, почти двухметровые ковровые, упрямые медноголовые, все самые опасные чудовища, которых можно встретить на земле Тасмании. Кто принёс больше змей, чьи были более ядовитыми — решить, казалось, невозможно. Дуэль, похоже, подходила к ничьей. Но это было только начало.

Доктор Андервуд достал из бумажника пятифунтовую банкноту, крошечная белогубая змея проскочила между его пальцами и быстро присоединилась к своим соплеменницам, и потряс деньгами в воздухе: «Этот человек, что позорит звание лекаря, украл у меня рецепт эликсира, но не сумел воспроизвести правильную формулу. За свои чудовищные преступления обманщик должен быть снова закован в цепи, чтоб он встретил конец дней своих в карцере. Пока наше правосудие, — он выразительно взглянул в сторону быстро краснеющего сержанта Ваттса, — дремлет, я вызываю мошенника на спор: пусть он выложит сюда пять фунтов и попробует найти противоядие от моей красавицы. Только пусть выложит их сейчас, потому что когда моя девочка укусит, времени у него уже не будет». Говоря это, доктор Андервуд осторожно достал из мешка крупную и уже разозлённую тигровую змею.

Оба лагеря загудели, требуя, чтобы доктор Шир принял пари. Но тот вместо банкноты достал еще более крупную бриллиантовоголовую змею и помахал ею перед носом доктора Андервуда. «А что ты, мышьякопийца, скажешь о моей подружке? Небось, сдрейфишь подойти поближе?» При виде змеи соперника доктор Андервуд утратил джентльменский лоск и превратился в каторжника, которым он и был не так давно: «Моя укусит первой, конец тебе, проходимец!» — «В твоей микстуре ничего, кроме йода и нашатыря!» — «Жулик! Свинья!» — «Трус! Лжец и мерзавец!» — «Таракан паршивый!» Они кричали друг на друга, как вдруг доктор Шир взмахнул змеёй как кнутом и набросил её на шею доктора Андервуда. В тот же миг доктор Андервуд копьём швырнул свою змею в лицо противнику. Зал замер. Удары были так внезапны, что ни одна из змей не успела ужалить и, свалившись на пол, уползла от дуэлянтов. Тут уже взорвались зрители, и в зале началась такая драка, что рептилии не рисковали вмешиваться. Спортивное преимущество было на стороне доктора Андервуда: он мутузил доктора Шира хорошо поставленными боксерскими ударами, пока тот, едва уходящий от хуков и размахивающий кулаками как мельница, не перевалился через барьер в толпу, где его, вместе с прыгнувшим за ним следом доктором Андервудом, захватила вакханалия общей битвы. В партере, однако, ход дискуссии переломился — сторонники доктора Шира сумели привести более убедительные аргументы и вскоре выкатились на улицу, торжествуя полную и сокрушительную победу: отныне эликсир молодого доктора Шира был провозглашен единственным стоящим.

Пока мужчины большинством голосов выясняли победителя в споре, миссис Браун, вздохнув, дала знак Шарлотте, и обе дамы, вооружившись вениками, смели змей в мешки и выбросили на помойку.

Посрамлённый доктор Андервуд удалился от дел. А доктор Шир продолжал колесить по острову, обласканный уважением горожан, неспособных отличить ужа от кобры, и уже задумывался о распространении своего бизнеса на континент, когда и произошли события, с которых начинается наше повествование.

Холодным воскресным утром, вскоре после того, как колокол, вспугнув стаю радужных лорикитов, перечеркнувших небесную простыню штрихами изумрудных крыльев, пробил окончание службы, мистер Маккраб уверенным шагом прошествовал сквозь собравшуюся у дверей паба толпу на второй этаж, в номер отеля, где его уже ожидали сержант Ваттс и несчастный, переминающийся с ноги на ногу доктор Шир. «Добрдень, сэр», — вытянулся Ваттс. Несмотря на то, что накануне он был среди самых ярых насмешников, по долгу службы и по просьбе мистера Маккраба он прибыл засвидетельствовать ход эксперимента и лично проследил за выполнением желания мастера Маккраба — оградить его от посторонних, чтобы никто не помешал им осуществить задуманное. Вчера, наравне со всеми жителями города, на сто процентов убеждённый в действенности эликсира, сейчас сержант почему-то чувствовал себя неуверенно, пот, несмотря прохладу зимнего утра, тёк по его багровому лбу, а поросшие рыжим волосом руки то и дело заправляли под ремень выцветшую форменную рубашку. Впрочем, его волнение не шло ни в какое сравнение с тем, что испытывал доктор Шир, уже не бледный, как в день знаменитой дуэли, но прозрачно-синий, словно покойник: «Дорогой мистер Маккраб, — бросился он навстречу вошедшему, — скажите, что вы передумали. Умоляю вас, не подвергайте себя опасности, даже маленькие тигровые змеи смертельно ядовиты». — «Да что вы говорите! — усмехнулся мистер Маккраб. — И конечно, именно поэтому вы не дадите ей меня цапнуть. Вовсе не потому, что у ваших змей нет зубов, и яд выдохся, если не был обезврежен до того». — «Тигровую змею невозможно нейтрализовать, мистер Маккраб», — выпрямился доктор, обиженный за питомцев. «Тогда приступайте», — мистер Маккраб закатал рукав. «Ну, что же вы, — подстегнул сержант, — делайте ваше дело». Несчастный доктор достал из саквояжа змею и приложил её к руке мистера Маккраба. «О нет, стойте! — он отдернул рептилию, едва поворачивающую сонную голову. — Подождите, я должен измерить вашу температуру». — «Делайте, что считаете нужным, доктор», — в тоне мистера Маккраба слышалась издёвка. «Вы видите, — сказал через несколько минут доктор Шир, — у вас повышенная температура, давайте перенесём наш опыт на другой день». — «Чтобы дать вам возможность сегодня же удрать из города? — сощурился мистер Маккраб. — Приступайте», — и он снова протянул доктору руку. «Может…» — промямлил сержант Ваттс. «Что может? Вы заодно с этим шарлатаном? Я подозревал, что он не может в одиночку обирать людей, полиция его прикрывает!» — «Да вы!.. Да вы у меня заплатите за оскорбление сотрудника полиции! Вы у меня сейчас отправитесь прямо в участок!» — тревога сержанта выплеснулась волной гнева. «Только вместе с этим проходимцем. Посадите нас в одну камеру, когда всё закончится», — приказал мистер Маккраб. Доктор Шир обречённо поднёс змею к его руке. Согревшаяся гадина не стала дожидаться уговоров и вцепилась в тело. «Вот видите», — коротко рассмеялся мистер Маккраб и повалился на крашенный бордовой краской пол. «Виски!» — прошептал он, пытаясь дотянуться до кармана. Сержант Ваттс бросился за флягой, и мистер Маккраб в три сильных глотка опустошил её. «Эликсир», — совершенно белыми губами прошептал доктор Шир, протягивая свою склянку. «Убирайтесь! — умирающий отшвырнул лекарство. — Это всё лишнее». Полицейский, сам не зная, что делает, задул в свисток, и в комнату ворвалась толпа болельщиков во главе с хозяином отеля. Все кричали и предлагали свою помощь, взбудоражив даже кукабарр за окном, отозвавшихся на крики людей издевательским хохотом, как нельзя больше подходившим чудовищному эксперименту. Бедного мистера Маккраба, всё так же отказывающегося от средства доктора Шира, уложили на повозку и по каменистой дороге повезли в госпиталь, по несчастью оказавшийся закрытым в этот праздничный день. Доктор Шир, вмиг ставший никому не интересным, бежал за трясущейся по булыжникам повозкой всю дорогу до коттеджа мистера Маккраба и, пугая несчастного, уже впавшего в бредовое состояние, бился о дверь, запертую друзьями больного, продолжая предлагать своё патентованное средство. «Лишнее, всё это лишнее, — только и повторял мистер Маккраб. Затем почему-то произнёс, — наконец-то, мама», и замолчал, вытянувшись в кровати. Он не приходил в себя до утра и на рассвете новой рабочей недели, которая пройдёт уже без него, скончался.

Доктора Шира арестовали было за убийство, но по показаниям очевидцев, в первую очередь — сержанта Ваттса, засвидетельствовавшего под присягой нежелание доктора осуществлять эксперимент, признали невиновным. Заговорили даже было о том, чтобы считать погибшего самоубийцей, но отец Грей отрезвил паству, прогрохотав с кафедры, что только потому, что несчастный умер как идиот, он не разрешит тревожить его прах, и волнения утихли, как утихла шумиха вокруг змеиного эликсира, ставшего бесполезным в глазах уже всех жителей острова. Отчаявшись продать хоть флакон, доктор Шир пропал с глаз газетчиков и любопытных, как пропали в тумане давно прошедшего все герои нашей истории. Только змеи не узнали о разразившейся человеческой драме и, пока бетонный шаг цивилизации не прогнал их с улиц австралийских городов, продолжали жалить, как жалили.

Стоя на балюстраде городского музея, я смотрела в пустые глаза динозавра. Огромный череп венчал линию шейных позвонков, тянущихся вверх, к балкону, изнутри опоясывавшему второй этаж, так что взгляд ископаемого приходился на уровень человеческих глаз. Это пресмыкающееся шаталось по окрестностям, жрало папортниковые пальмы и с десяти метров плевало на мелкие опасности, копошащиеся под его лапами, а потом вдруг вымерло вместе со всеми своими родственниками, и жадные грызуны растащили его плоть, муравьи подчистили кости, а солнце выбелило остатки. Через миллион лет далёкие потомки тех грызунов, расплодившихся по земле, вернулись и откопали в горячем песке его кости, скрепили их проволочками и выставили на забаву детёнышам. Растопырив сухие лапы и обернув вокруг себя хвост, он, единственный из своих собратьев, скелетами замерших на первом этаже музея, подглядывал на второй этаж эволюции, в логово победивших млекопитающих.

Там выстроились друг другу в затылок чучела теплокровных, от местных коал и кенгуру до невиданных на этой земле горилл и оленей. Огромный белый медведь, вставший на задние лапы, возглавлял строй. Его взгляд, словно в ожидании нового ковчега, устремлялся вперед, но упирался в белый тупик стены в метре от медвежьего носа. Ещё выше, на третьем этаже, висела над головами посетителей музея модель первого самолёта, воспроизводящая то чудовище, что совершило межконтинентальный перелёт и приземлилось в городе лет сто назад. Крылья модели изрядно выцвели, сообщая, что больше на такие подвиги не пойдут. И наконец, на четвертом этаже застыли увековеченные в картоне и цветных фото чучела регбистов в натуральную величину— высшее достижение эволюции на континенте.

Впрочем, возможно, это были и не регбисты, а футболисты, играющие в ту разновидность фути-соккера, где мяч держат в руках и бегают по полю со зверскими выражениями лиц. Не знаю. Ко времени, когда я добралась до верхнего этажа музея, мысли мои были заняты чем угодно, но только не особенностями популярного спорта.

Я вылетела в город до рассвета, первым утренним самолётом, ринувшись на это собеседование, когда уже отчаялась найти работу в Сиднее и была готова мчаться в деревню, в пустыню, в джунгли, лишь бы позвали, лишь бы там нужен был дизайнер с красным российским дипломом и десятилетним опытом работы. Я спешила на назначенную накануне встречу с агентом, но, добравшись до офиса, увидела только откормленное лицо секретарши с вежливым: «Извините, пожалуйста, но место уже занято. Мы не успели Вас предупредить, я вам звонила, но вы, вероятно, выключили телефон». И милая улыбка на коровьем секретарском лице. Эта улыбка бесит меня больше всего. Когда наши люди делают гадость, их лица перекашиваются, они прячут глаза или заводятся в откровенной злобе, они орут на тебя, и ты закипаешь и высказываешься им в ответ и уходишь отчасти удовлетворённый. Здесь они улыбаются, и ты должен выдавливать ответную улыбку: «Да, конечно, я выключила телефон в самолёте, когда летела к вам на собеседование, как мы вчера договаривались». «Вот видите, — густо-бордовые губы секретарши продолжают улыбаться, — вот я до вас и не дозвонилась. А вы в первый раз у нас в городе? Мой вам совет — пройдитесь по молу. Знаете что — возьмите экскурсию, лучше речную, с реки такой красивый вид на новую набережную! А на площади, у музея, идут представления аборигенов, я сама всё собираюсь сходить, но никак не выберусь…» — девушка хлопает толстыми ресницами, она даже завидует моей свободе от обязательств, работы, начальства… Ведь я могу прямо сейчас пойти гулять, прокатиться на пароходике, поглазеть на аборигенские пляски, пока она сидит в офисе и разговаривает со всякими неудачниками. «Всего доброго», — развернулась я, пока ещё могла улыбаться и вежливо разговаривать.

Я действительно зашла в музей, надеясь успокоиться и скоротать время до вечера, до обратного самолёта — вход в святыню естественной истории был открыт для всех, за исключением холодного уличного ветра. И вот, как разведчик из старого советского фильма, я брожу по полупустому музею среди чучел и скелетов. Кроме меня, по залам гуляют, заглядывая в брошюрки, пара ребят в шортах и с рюкзачками и мамаша со стайкой белобрысых детей. Их было человек шесть или семь, бегающих вокруг и галдящих у экспонатов, и ещё два разновозрастных младенца мирно посапывали в общей коляске— годовалый сзади, двухлетний спереди. За малышней, занимающей пространство залов по типу активного газа — всё, сразу и целиком, я не сразу обратила внимание на элегантную даму в возрасте. Дама была несколько полновата, но держалась очень прямо и только качала головой в редких кудряшках, когда очередной резвящийся младенец налетал на неё. Тогда она понимающе улыбалась мне с другой стороны чучела и, делая вид, что не замечает голосящих детей, подносила к глазам лорнет, чтобы прочитать таблички, рассказывающие о прежней жизни экспонатов.

Наконец чучела закончились, и я зашла в туалет, скинула туфли на каблуках и вылезла из деловой юбки. Я боролась с искушением выбросить её в урну, когда дверь распахнулась, и давешняя стая младенцев заполнила предбанник. Мамаша только улыбнулась мне, а дети торопились в кабинки, не обращая внимания на полуголую тетку с юбкой в руках, рюкзачком у ног и потёками туши под глазами. Я бросилась приводить себя в порядок и уже оделась в джинсы и, глядя в зеркало, стирала остатки слёз, когда элегантная старуха возникла позади меня и через плечо заглянула в глаза моему отражению.

— Называйте меня Алекс, — улыбнулась она. — А как твоё имя, деточка?

— Лиза, — хмыкнула я, понимая, что по местным меркам отвечаю не слишком вежливо.

— Откуда ты?

— Прилетела на день из Сиднея. А вообще — из России.

Дама всполохнулась и перешла на русский, чётко выговаривая согласные:

— А я ведь тоже из России, только уехала очень и очень давно. В прошлой жизни, — приосанилась она. — Тогда ещё — уехал. Видишь ли, дорогуша, чтобы жить на новом месте, мы сами должны измениться. Твоя беда, милочка, — дама взяла меня за подбородок и провела по лицу чистой салфеткой, — твоя беда в том, что ты держишься за прошлое. Поэтому ты рыдаешь тут в туалете так, что дети пугаются.

Я протестующе замычала, но она крепко держала мой подбородок, продолжая промакивать расплывшуюся косметику.

— И не возражай, дорогуша, мы все прошли через это. Знаешь, как я изменилась? Я стала совсем другой, когда покинул страну.

Мы вышли из музея. Алекс держала меня под руку, как престарелая тётушка, опирающаяся на племянницу не из физической немощи, но из желания оберечь несмышлёную родственницу от соблазнов этого мира. На площади, у входа в музей, танцевали бурые, в гирляндах белых точек, аборигены. Тётка с плоским носом и мясистыми губами дула в деревянную трубу, а молодые соплеменники приседали, прыгали и стучали себе по груди в такт её завываниям.

Алекс махнула тётке кружевным платком, и та радостно замахала в ответ, сломав ритм своего гудения, а потом передала трубу сородичу и, волнуясь телесами и улыбаясь сотней сверкающих зубов, подплыла к нам.

— Познакомьтесь, девочки, — провозгласила Алекс. — Это Елизавета, она недавно из России и сегодня впервые в нашем городе. А это — миссис Фрезер.

Я протянула руку. Миссис Фрезер, похоже, ожидала другой реакции. Она выглядела разочарованной.

— Я же тебе говорю, она только недавно тут и ничего про тебя не слышала, — хихикнула Алекс — Зато ты можешь рассказать ей свою историю!

Аборигенша снова расцвела и, схватив меня под другую руку, потащила в соседнее здание, тоже оказавшееся музеем, уже художественным. Его залы были увешаны множеством картин, написанных уверенной, хотя и своеобразной рукой. Большинство полотен изображало всадника в квадрате черной маски на месте головы. Из прорези в центре маски глядели крупными полумесяцами глаза. Картины производили впечатление грубости и невинности, это были скорее памфлеты, хотя смысл их без знания истории персонажа оставался неясным и отчасти пугающим. Миссис Фрезер проволокла нас мимо ряда полотен к картине, изображающей ручей посреди джунглей. На дальнем берегу ручья белела обнажённая фигура неясного возраста и пола, очевидно, стыдливость не позволила художнику изобразить детали анатомии. Подпись под картиной гласила: «Миссис Фрезер». Аборигенша довольно ухмыльнулась, глядя, как я недоумённо перевожу взгляд с полотна на неё и обратно.

— Пойдёмте, любимые, — вывела меня из ступора Алекс, — выпьем по чашке кофе, и миссис Фрезер расскажет о себе.

Кофе мы нашли тут же, на набережной, в открытом кафе под матерчатой крышей, пришедшейся очень кстати, когда небесное полотно, с утра густо-серое, прорвалось мелким холодным дождём. Алекс попросила официанта принести чашку чая, я — кофе, а миссис Фрезер — шоколадный коктейль и воздушное пирожное.

— А вы знаете, — светски заметила Алекс, когда смуглый молодой человек, счастливо улыбаясь, водрузил на стол белую горку безе, залитую густыми сливками и с ягодкой наверху, — вы знаете, что это пирожное названо в честь балерины русского императорского театра. Я видел её выступления, не здесь, разумеется, а в Петербурге… — она мечтательно прикрыла глаза и причмокнула губами.

Я немного путалась. Алекс легко переходила с женского на мужской род, рассказывая о себе прошлой, а её аристократическое изящество естественно сочеталось с почти военной осанкой, причём, какая из черт относилась к женской, а какая — к мужской ипостаси, я не понимала. Но тут вступила в разговор аборигенша.

— Я приплыла к этим берегам на двухмачтовом корабле, капитаном которого был мой дорогой муж, — заученно начала миссис Фрезер. — Я оставила на родине троих детей и носила под сердцем ещё одного, но нездоровье моего супруга требовало моего постоянного присутствия рядом с ним.

Я последовала за ним, как велел супружеский долг, не подозревая, что наше путешествие обернётся несчастьем. Корабль потерпел крушение неподалеку отсюда, и почти все члены экипажа погибли. Только мой супруг, один из его помощников и я выбрались на берег, — она зачерпнула полную ложку крема и отправила её в чёрную пропасть рта, крошки безе светились на её лоснящихся щеках и вылетали изо рта. — Мы погибли бы в джунглях, без воды и еды, но тут появились дикие люди. Они ходили совершенно голые, и мы, чтобы походить на них, также вынуждены были раздеться, — она слегка хрюкнула, подавившись вишнёвой косточкой. — Но дикие люди бросили копьё в спину моему беспомощному супругу и убили его. А потом схватили меня и заставили выполнять их необузданные желания вопреки моему положению замужней женщины. Они увели меня в лес, а когда у меня родился ребёнок, бросили его в воду и дали мне взамен своего младенца — самое отвратительное существо, которое я только видела. — Она допила шоколад и довольно рыгнула. — С тех пор я живу с аборигенами как мать и сестра и по мере сил тружусь над развитием и пропагандой туземной культуры. Вот, праздники провожу, — она довольно огляделась.

— Простите, миссис Фрезер, — робко спросила я, — но вы говорите так, словно вы — белая? Что это — такая шутка? Или аборигенский миф, который передаётся от матери к дочери? Аборигены верят в переселение душ? — обернулась я к Алекс, под слоем пудры порозовевшей от сдерживаемого смеха.

— Твоя подруга — расистка, — возмущённо заявила миссис Фрезер, поднимаясь из-за стола. — Я с такими субъектами вообще не разговариваю.

Она встала и, гордо покачивая бёдрами, отправилась обратно в круг танцующих аборигенов.

— Элиза, я зайду домой с девочкой, ты не против? — крикнула Алекс ей вслед, но миссис Фрезер даже не обернулась.

Алекс рассмеялась в голос и погладила меня по руке.

— Нет-нет, это не переселение душ, это простое изменение личности. Она изменилась, что и тебе советую. Ты только посмотри, она ведь нашла себя. Насколько счастливее и осмысленнее её существование в качестве старейшины аборигенского племени, и в том числе, — она подняла палец и со значением взглянула на меня, — в качестве посредницы при общении аборигенов с властями, чем в качестве стервы, изъедающей печёнку несчастному мужу и смакующей свои страдания среди аборигенов. Насколько верное решение она приняла, полностью сменив личность, став одной из них, и неизбежно — став их вожатой, уважаемым и нужным членом племени аборигенов. В этом и только в этом, — провозгласила Алекс, поднимаясь из-за стола и отсчитывая монеты по счету, — ответ на вопрос, как нам существовать на чужбине.

— Мы меняемся, дорогуша, — продолжала она, снова взяв меня под руку и уводя в город, под дождём, пропитывающим мою шёлковую рубашку и тонкие кроссовки, которые я надела взамен чёртовых туфель. Мы шли мимо стеклянных витрин, мимо одноэтажных домиков на сваях, и дождь поливал нас, — мы должны измениться, чтобы выжить. Изменения уже внутри нас. Ты, наверно, скажешь, что мою новую личность определило бегство из Зимнего, но это ложь! Очередная наглая большевистская ложь, должна я тебе сказать! — она больно сжала мою руку. — Ни в какое женское платье я не переодевался. В тот день ещё с утра, ни от кого не скрываясь и ни в кого не переодеваясь, я уехал в ставку Северного фронта. Уехал на своём автомобиле, и многие меня видели. Солдаты видели и отдавали честь, когда я проезжал мимо них. В тот же вечер я узнал о захвате Зимнего и отдал приказ о походе на Петербург, но… — она замолчала. — Это, как я тебе говорила, дорогуша, дело прошлое. И по многолетнему размышлению я полагаю, что эта легенда, которую я пыталась опровергнуть, всё же апостериори подтолкнула меня к решению реализовать свою женскую сущность. И я начала новую жизнь, — она подмигнула. — Не стоит опираться на старую, тут это никому не нужно. Вот ты, кем ты хотела устроиться?

— Дизайнером, — ответила я.

— Ты прежде работала дизайнером?

Я кивнула.

— Забудь! Твоя прошлая работа, твои дипломы тут никого не интересуют. Девочка, я пришла на кафедру славистики здешнего университета, когда они объявили о вакансии преподавателя русской истории. Я — глава русского масонства, депутат Государственной Думы, секретарь Верховного совета Великого Востока, председатель Временного правительства России! И что ты думаешь — меня не взяли! Место получила какая-то двадцатилетняя пигалица, жена местного лейбориста, а мне они отказали. Вот тогда я и понял, что надо меняться.

Я поежилась, насквозь промокшая, но Алекс уже сворачивала к домику с яркой надписью на балконе второго этажа: «Спи только с лучшим! Хостел Виктория». Моя спутница достала из сумочки пластиковую карточку, провела ей вдоль замка и толкнула дверь.

— Добро пожаловать в моё скромное жилище!

Жилище в самом деле было скромным, я бы сказала — убогим, если бы не была так вымотана утренним перелётом, неудавшимся интервью и прогулкой под холодным дождём. В этом же состоянии я была рада и комнатке, пол которой сплошь завален тряпками и пакетами, а половину пространства занимают две металлические двухярусные кровати. С одной из нижних кроватей из-под покрывала свешивалась пара тонких рук и нога с татуировкой. Татуировка изображала китайского водяного дракона с длинными усами, а руки были женскими, и обе — правыми. Алекс подошла к столику, тоже заваленному — кружевным бельем, косметикой, вскрытыми пачками печенья, компьютерными дисками и прочим барахлом. Глядя в зеркало на стене напротив, она сняла тяжёлые серёжки и накладные ресницы.

— Ты знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — наш певчий Сирин к концу жизни мог позволить себе качественную гостиницу, моего же пособия хватает только на этот хостел. Но на год вперёд я его оплатила и гостей могу принимать. Хоть ночевать оставайся, кровать свободна.

— Спасибо, Алекс, — в горле у меня першило, я, кажется, простудилась. — Ночевать не буду, у меня вечером самолет. Но можно я сейчас прилягу?

— Конечно, — Алекс бросила через стекло настойчивый мужской взгляд, — раздевайся, ложись. Миссис Фрезер сегодня не придёт, девочки спят после вчерашнего. Отдыхай.

Мне хотелось плакать.

— А можно я душ приму?

Она кивнула в сторону узкой двери:

— Моё полотенце — синее, чистое, только утром повесила. Мыло, шампунь — на полке.

После душа я залезла наверх и завернулась в клетчатое покрывало. В комнате было холодно, и зубы у меня стучали о зубы. Я бы всё равно, наверно, не заснула, но тут кровать заскрипела, и над лесенкой появилась голова Алекс. Она тяжело взобралась на второй этаж и опустилась на постель рядом со мной.

— Ты всё дрожишь, девочка моя. Давай-ка я тебя согрею.

Она обняла меня. Её рука была сухой и жёсткой, от волос пахло сладкими духами. Меня передёрнуло.

— Ну, не дрожи так, сладкая, — крепко прижимаясь ко мне, она шарила у меня под майкой. — Ты что же, даже джинсы не сняла, ой как неудобно.

Она взяла мою руку и потащила её вниз, себе на лобок. Там ничего не было. Я не знаю, что ожидала встретить у неё на этом месте, и что было дальше, в глубине её тела, куда она продолжала меня тащить, но я сжала пальцы в кулак и села на кровати.

— Алекс, извини. Я не могу, я не знаю, что со мной, прости, пожалуйста. Я не знаю, кто ты, я совсем не понимаю — то ты как мужчина, то — как женщина, что мне делать, я…

Она покачала головой, снова положив руку мне на живот.

— Всё в порядке, просто расслабься… Если я сменила пол, это не означает, что мне перестали нравиться женщины. И я знаю, что нравится женщинам, поверь мне, просто закрой глаза…

— Да нет, — подскочила я, едва не влетев головой в потолок. — Дело не в тебе, ты замечательная, правда. Дело во мне, я просто не понимаю…

— Да-да, — она отсела подальше и поднесла ладонь к губам. Движение было таким изящным, таким женственным, что меня снова передёрнуло. — Я понимаю. Я пойду, а ты отдыхай. Спи.

Алекс развернулась на кровати и поползла вниз.

— Помоги мне, пожалуйста, с моим диабетом трудно ступать на железные перекладины.

Я обхватила её, снова ткнувшись в пушистую как одуванчик голову, и держала, пока она сползала по ступенькам вниз.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Раз залезла, уже не вылезти: с этой кровати, из этих юбок, из этого города. Это круг, замкнутая кривая без начала и конца, как в неё попадаешь, выхода уже нет. Навсегда тут…

Она ещё что-то бормотала, по-старушечьи разговаривая сама с собой, но я с головой закуталась в покрывало и не слушала. Мне действительно удалось поспать до самолёта.

Алекс разбудила меня за пару часов до вылета. Она вскипятила чайник и разгребла угол стола для двух чашек и вазочки с печеньем. Девочки всё ещё спали на соседней кровати, и мы говорили шепотом, чтобы не разбудить их, и старались не глядеть на них, счастливо сопящих в плечо друг другу.

Алекс вызвалась проводить меня до самолёта. Уже стемнело, и пока экспресс вёз нас в аэропорт, я разглядывала в вагонном стекле её точёный профиль. Отражение проглотило морщины, розовую пудру и пушистость белесых волос. Проглотило десятилетия искусственной женственности, возвращая жёсткий мужской профиль — нос горбинкой, кадык, твёрдый подбородок.

Автомат при входе в зал отлёта распечатал мой посадочный талон. Я не стала сдавать в багаж единственную сумку, документы у нас никто не спрашивал, как не спрашивали их у меня и при посадке. Деловитые девушки провели сканерами вдоль наших тел, металлические ворота промолчали, когда мы проходили в зал ожидания, сквозь стекло которого уже был виден самолет, переходной гармошкой соединённый с пассажирскими воротами.

— У тебя ещё десять минут до отлёта. Кофе хочешь? — Алекс была спокойна, как подлинная леди.

Я постаралась так же ответить ей.

— Нет, пожалуй. Но я бы сходила умыться. Посмотришь пока за моими вещами?

Она кивнула в ответ.

Когда я вернулась, Алекс за столом не было, как не было на нём и моего посадочного талона. За столиком, у которого я поставила сумку, ещё пахло кофе. Под блюдечком лежала магнитная карточка-ключ от комнаты и клочок бумаги с витиеватой росписью «Удачи!».

Самолёт за стеклом выруливал на взлётную полосу.

Мальчику предстояло родиться в самый первый день осени, на какой бы месяц года он ни выпал. Марфа знала это и старательно готовила колыбельную, чтобы спеть сразу после того, как ребёнок появится на свет. С песней мальчик скорее бы уснул, спящим-то жить гораздо проще, а Марфа всегда хотела для сына простой жизни. Листья уже желтели и были похожи на капли вина из полыни, тени вытягивались к полудню и пахли жжёным сахаром, снег постоянно грозил, нависая над горизонтом, а осень всё не наступала.

Блажо посматривал на живот жены с завистью, но врач с корабля слепых сказал, что позволит Блажо разделить с супругой муки деторождения, и последний готовился стать отцом, принимая настой из бересклета и трилистника. Время протекало слишком медленно, густой вязью покрывая окна и книги, а в дверях дома Блажо никогда не затихало движение, потому что стоило одному гостю выйти, как появлялся новый. Поэтому Блажо всегда мёрз, а Марфу держал в отдельной комнате, не позволяя выходить в выстуженную гостиную. Мальчик, которого звали Мишко, уже барахтался где-то внутри Марфы так, что опрокидывал кувшин с вином, стоящий на противоположной стороне деревни, и старая ключница ползла к Йоновичам корить их за неумение обращаться с младенцем, которого ещё не было. Марфа гордилась сыном, потому что он рос сильным, а Блажо боялся за Марфу, потому что не верил, что она сможет родить самостоятельно. Впрочем, врач с корабля слепых сказал, что всё будет в порядке, а Блажо не имел оснований сомневаться в его словах.

Когда Мишко решил появиться на свет, осень пришла, но не та, которую ожидали Йоновичи, а следующая, осень 1968 года, тяжёлая и мрачная, полная падающих теней и свободных птиц, умирающих прямо в полёте. Акушер с корабля слепых смотрел внутрь Марфы, точно надеялся найти там золото, а потом протянул руку и извлёк на свет серебряную ложку. «Там ещё достаточно», — сказал акушер и ушёл, оставив Мишко внутри. Мальчик выбирался аккуратно, глядя на жёлтую лампочку под потолком, на сосуд с молоком и на мотылька, который пытался вылететь через окно к таким же, как он, только иссохшим и опавшим. Когда Блажо взял мальчика на руки, он расплакался, потому что вспомнил, что так и не принял боль Марфы.

Впрочем, всё обошлось. Через некоторое время Марфа заново научилась ходить и говорить, а после того, как её грудь исторгла из себя первое молоко, Блажо снова узнал в ней свою жену и принял обратно в дом.

В первый же свой день Мишко поймал глазами ворону, которая пыталась пролететь сквозь стекло в тёплую комнату Марфы. Он удержал её взглядом за правое крыло, ворона билась и роняла перья, а Мишко смеялся, чувствуя, как у него отрастают зубы и крылья. Когда Блажо посмотрел на сына, Мишко отпустил птицу. Ворона упала под окно и долго смотрела остекленевшим взглядом на навозного жука, пытающегося преодолеть преграду в виде соломинки, брошенной акушером с корабля слепых. Жук соскальзывал, но упрямо продолжал ползти вперёд, а маленький Мишко уже рисовал пальцем узоры на трёхнедельной бороде отца.

Каждый день приносил Йоновичам новые заботы, и не всегда они были связаны с новорожденным. Иногда ветер сдувал крышу с коровника, и Блажо с печальным выражением одевался, чтобы идти и ремонтировать её. Он брал с собой клетку с прирученным дроздом, который умело собирал соломинки и складывал их так, что крыша получалась на загляденье — лучше, чем старая. Но в третью неделю жизни Мишко ветер не пощадил даже стен, и коровы разбредались по двору в поисках еды. Мишко смотрел на диковинных животных и пытался подражать их мычанию, но у него выходи-ла песня, которую услышал музыкант с корабля слепых. Музыкант явился в дом Йоновичей под вечер, когда половина коров уже ушла на север.

Он предложил учить мальчика песням, но Блажо не доверял музыкантам, потому что хотел, чтобы его сын овладел другой профессией. Он пригласил учителя с корабля слепых, тот пришёл, в рваной кофте и новых сапогах, заперся с маленьким Мишко в комнате и не выходил оттуда в течение пяти дней. На пятый день, когда ухо Блажо устало прижиматься к деревянной двери, а Марфа готова была забраться в комнату через окно, учитель вышел и сказал, что он научил мальчика всему, что знал сам. Блажо заглянул в глаза Мишко и отшатнулся.

«Что там?» — спросила Марфа.

Но Блажо не ответил и никому не позволил повторить свой опыт. С этого дня Блажо начал стареть. Его волосы седели и покрывались пеплом, его кожа обвисала складками, а по утрам Марфа жаловалась ключнице, что муж спит рядом с ней, а не на ней, как всегда бывало раньше. Ключница утешала Марфу и давала ей сахарного петушка для Мишко, но врач с корабля слепых запретил ребёнку баловаться сладким, и Марфа сама съедала петушка по дороге домой.

Тем временем наступил 1970 год и в городе по соседству появились страшные зубастые автомобили, в которых сидели люди без глаз и ушей. Эти люди пока ещё не добирались до деревни, но город подчинился им полностью, и Марфа со страхом смотрела через бычий пузырь на улицу, где мужчины готовили оружие, чтобы сопротивляться незваным гостям.

Блажо поехал в город в самом начале лета. Он передвигался с трудом, в его глазах не было ничего живого, а врач с корабля слепых разводил руками и ничего не мог сделать. Блажо хотел купить в городе новой одежды для себя, супруги и малыша, да ещё цветных книжек и игрушек, да гостинцев для ключницы и других жителей деревни.

Он ехал на своей пегой лошадёнке по раскисшей от летних дождей дороге и насвистывал песню, сочинённую музыкантом с корабля слепых. Песня лилась далеко, стелилась по полям и лугам, просыпалась на деревья и поливала траву. Она бежала по дороге впереди Блажо, хлюпала по грязи, спотыкалась о коряги, но не останавливалась ни на секунду, пока не уткнулась в серебристую статуэтку на капоте чёрного автомобиля. Водитель вышел, хлопнул дверью, разбрызгал грязь каблуком и прижал песню большим пальцем к заляпанному крылу. Песня пыталась вырваться, извивалась, как могла, но в итоге проиграла сражение и безмолвно скрючилась у ног человека в чёрном.

Блажо почувствовал недоброе, когда песня уже успела убежать за холм, машину же он не видел.

Мишко в этот момент пронзительно кричал, и старуха-ключница снова ползла через всю деревню корить Марфу, но Марфа и сама не знала, что делать. Только теперь она решилась заглянуть в прозрачные глаза сына, чтобы понять, что же увидел там отец.

В этот момент Блажо уже подъезжал к чёрному автомобилю, а водитель поднимал руку, приказывая ему остановиться. Блажо усмирил лошадёнку и спрыгнул на дорогу, а человек в чёрном спросил: «Не у тебя ли родился сын Мишко?» Блажо внимательно посмотрел на вопрошающего и ответил честно: «Нет, не у меня». Честность его заключалась в том, что родился мальчик всё-таки у Марфы, и потому чёрный не распознал лжи. «Ну тогда иди себе дальше», — сказал человек в чёрном, и Блажо тронул лошадь.

Только когда он отъехал на расстояние полёта бабочки-капустницы, чёрный достал тяжёлый пистолет воронёной стали и отправил пулю вдогонку отцу Мишко.

У старого Войчи дома нашёлся пулемёт, который он хранил ещё со времён большой войны. Войча пережил не один обыск, дрожа от страха и поглядывая в сторону сеновала, где было закопано оружие. Но все, кто искал, находили только золото и уходили, не солоно хлебавши, потому что золото — такая штука, сегодня есть, а завтра — нет, а пулемёт — дело настоящее, стоящее, железное.

Войча выволок пулемёт на пригорок недалеко от деревни, но сержант с корабля слепых сказал, что его будет слишком хорошо видно, как ни маскируй, и пулемёт поставили в низину. В это время Блажо уже кормил стервятников своей правой ногой и левой рукой, а маленький Мишко ловил взглядом облака и заставлял их принимать форму чёрных автомобилей.

Собственно, чёрный автомобиль двигался по направлению к деревне, и каждая его фара по отдельности была ярче солнца, хотя обе вместе светили довольно тускло и едва выхватывали из наступившей ночи разбивающихся о лобовое стекло мотыльков.

Волновались все. Марфа сидела на скамье около своего дома, старуха-ключница кушала пареную репу, а врач с корабля слепых смотрел документальный фильм про восстание на Кубе.

Мишко играл с чёрным автомобилем, сделанным из туч, заставлял его ездить направо и налево, разворачиваться и сигналить. Наконец ему надоело это занятие, он погасил у автомобиля фары и разорвал его на две половинки, смял каждую из них и отправил в разные стороны, а маленькую серую тучку, исполнявшую роль водителя, распылил по всему небу, смеясь, когда её обрывки образовывали смешные сочетания с другими небожителями.

Старый Войча с пулемётом и мужики с оружием попроще ждали чёрный автомобиль много дней, но он так и не появился. Приезжавшие в деревню торговцы из города говорили, что на целую неделю дорога на одном из участков стала красной, как кровь, а одна корова подавилась металлической деталью, найденной на пастбище.

Жизнь пошла своим чередом. Врач с корабля слепых регулярно осматривал всех деревенских детей, кроме Мишко, потому что тот взглянул на него всего один раз, и этого хватило. Марфа удивлялась и врачу, и покойному Блажо, потому что она сама не раз смотрела в глаза мальчику и никогда не находила ничего необычного.

Мишко взрослел. Его макушка уже почти доставала до потолочной балки, мир по-прежнему прятался за железным занавесом, а Блажо вечно ехал в город, где царствовали люди в чёрных машинах с серебристыми маскотами на капотах. Марфа не могла напастись картофеля и брюквы на растущего сына, а Мишко ходил по двору, гладил коров и молчал, глядя в холодное небо. Зима 1974 года без всякого перерыва стала зимой 1975-го, а та переросла в зиму 1976-го, и эта бесконечная зима плохо влияла на здоровье Марфы. Она постепенно двигалась всё медленнее и медленнее, пока окончательно не превратилась в ледяной столп, застывший посреди двора.

Соседские мальчишки приноровились бросать снежки в её прозрачную голову, а Мишко и не думал защитить мать, потому что был занят совершенно другими делами. Он ел очень мало, то старуха-ключница подавала кусочек чего-нибудь вкусного, то сердобольные бабы с другого конца деревни приносили пирожка да каши, то повар с корабля слепых подкидывал мальчику свежесваренной конины. Впрочем, Мишко не был гурманом и мог есть почти всё что угодно. Когда становилось совсем плохо, он собирал ягоды, выползавшие из-под снега ранней весной, и доил коров, кормить которых, как ни странно, не забывал.

Однажды к Мишко пришёл сержант с корабля слепых и сказал: «Вон ты какой вымахал, пора тебе в армию идти». Мишко посмотрел на сержанта и позволил тому в ответ заглянуть себе в глаза. Сержант ушёл не солоно хлебавши, а Мишко продолжил своё однообразное существование. Впрочем, не прошло и полугода, как к нему пришёл учитель с корабля слепых — тот самый, который первым заглянул в глаза мальчику. Мишко принял его дружелюбно и угостил парным молоком, а потом долго ждал, что учитель что-либо скажет.

Сам Мишко за всю свою жизнь не вымолвил ни единого слова. Иногда он показывал что-то жестами, иногда встряхивал своими тёмными волосами, но не более того. Учитель с корабля слепых говорил долго, несколько дней не затихало журчание его голоса в доме Мишко, а соседские бабы прикладывали к окнам стеклянные банки, чтобы лучше понимать, о чём идёт речь. Окна заиндевели, ничего не было видно, и ответов Мишко они не знали, потому что он только кивал или качал головой, когда учитель смотрел на него вопросительно.

Когда учитель вышел из дома, бабы отпрянули и разбежались по домам, а учитель шёл прочь, сжимая в костлявой руке меховую шапку.

На следующий день зима неожиданно прекратилась. Снег сошёл, собаки сбросили шерсть, а рыбаки провалились в собственные лунки и превратились в угрей и плотву. Марфа оттаяла, но соль настолько пропитала её тело, что она осталась стоять в центре двора, а Мишко, проходя мимо матери, каждый раз снимал шапку и чуть заметно кланялся. Старуха-ключница уверяла, что Марфа жива, что зрачки её движутся под слоем соли, что она внимательно следит за всеми и никогда не оставит деревню без своего участия.

И вот в один прекрасный день Мишко стукнуло десять лет. Потолочные балки давно сдались его росту, а облака уже год не появлялись над деревней в опасении, что они снова попадутся сыну Блажо. Мишко жил, как и прежде, ничего не меняя, ночь сменялась днём, а день — ночью, только осень длилась дольше, чем полагалось, из уважения к мальчику. Старуха-ключница не раз заводила разговоры о том, что ему пора креститься, потому что Бог всё видит и в один прекрасный день ударит маленького безбожника молнией. Мишко улыбался уголками глаз и ничего не отвечал. Даже когда старуха привела к нему священника с корабля слепых, Мишко промолчал, слушая батюшкины увещевания. Старуха знала, что Мишко может посмотреть на священника и разрешить тому заглянуть в свои глаза, но священнику ничего не рассказала, чтобы он не испугался и не отступил.

Священник долго рассказывал Мишко о Царствии Небесном, о Длани Божьей, о рае и аде, но мальчик лишь качал головой и слегка улыбался. А потом, невпопад и не к месту, он протянул руку, и в рощицу по соседству упала широкая разветвлённая молния, в рисунке которой угадывались резкие черты священникова лица. Батюшка молча встал, поклонился и ушёл и больше никогда не разговаривал с Мишко. Старуха-ключница перекрестилась, а дома на всякий случай принесла жертву каменному человеку, стоявшему в сарае.

Как будто ничего и не изменилось в жизни Мишко после беседы со священником, но неожиданно он собрал котомку, надел отцовские сапоги, вышел погожим утром из дома и отправился в город. Никто не видел, как он ушёл, кроме Марфы, но она ничего сказать не могла. Мишко шёл по дороге и, наконец, достиг того места, где песня его отца разбилась о капот чёрного автомобиля. Он наклонился и собрал осколки песни, сложил их и подбросил вверх. Песня зазвучала и продолжила свой путь, а Мишко пошёл за ней.

Город полз навстречу Мишко, передвигались его дома и автострады, а люди в чёрных автомобилях оставались на своих местах, нерушимые и неподвижные. Мишко был всё ближе, а люди в чёрных автомобилях — всё дальше, и однажды они увидели, что города уже нет, остались только поля, дорога и колеи от колёс их мрачных транспортных средств. Тогда они поняли, что опоздали.

Мишко смотрел на стеклянные башни, они не нравились ему, и он помахал рукой птице, которая не могла их перелететь, потому что их крыши были выше облаков и выше даже воздуха. Архитектор с корабля слепых однажды сказал, что здания выше, нежели четырёхэтажные, не стоят больше пяти лет, потому что земля открывается и начинает всасывать их в себя. Мишко помнил эти слова и понимал, что город — совсем молодой, потому что ни одного здания ниже пяти этажей он не видел.

Людей тут было очень много, и все были одеты по-разному, и у каждого было что-то в руках. Глаза у этих людей были навыкате, подбородки — тяжёлые, а носы — длинные, точно скульптор с корабля слепых отлил их всех в одну форму, а затем слегка обработал наждачной бумагой.

Ещё город состоял из дверей. Мишко выбрал себе одну дверь и вошёл в неё, но тут же вышел, потому что почувствовал, что дому, в который он зашёл, суждено стоять всего пять лет, а он отстоял уже четыре года и 364 дня. Мишко смотрел на людей, смотрел на дом, смотрел на город и понимал, что никто — ни врач с корабля слепых, ни музыкант с корабля слепых, ни сержант с корабля слепых — не сможет предотвратить то, что должно произойти.

В этот самый момент в противоположной части города появились чёрные машины. Их водители сидели с закрытыми глазами, руки держали на коленях, а в их спинах вращались маленькие ключики с треугольными головками. Машины натекали равномерно, точно чёрная река, и когда первое из стеклянных зданий наконец обрушилось, они прокатились прямо поверх руин, впрессовывая в асфальт осколки стекла и человеческих костей. Мишко смотрел на приближающуюся чёрную реку, прищурившись и ожидая развязки.

В это время старуха-ключница, воспользовавшись отсутствием Мишко, привела к Марфе врача с корабля слепых. Тот внимательно осмотрел соляную женщину и прописал ей микстуру из пустырника и подорожника, а потом помазал её глаза кровью годовалой козы, а губы — водой из гнилого колодца. Марфа вздрогнула и ожила на миг, и в этот момент врач с корабля слепых влил ей в рот микстуру.

Мишко почувствовал движение матери и на секунду закрыл глаза. Чёрные машины тут же остановились, а дома прекратили разрушаться. Те, которые падали в эту самую секунду, застыли висячей пылью и осколками кирпичей.

Марфа оставила врача с корабля слепых и старуху-ключницу и направилась в город. Она шла По той же самой дороге, что и Мишко, а за ней бежали местные мальчишки и дразнили её, называя соляным столпом. Марфа не обращала на них внимания, потому что дорога была долгой, до самой зимы, а листья на деревьях даже не начинали желтеть. Мальчишки вскоре отстали, самые бойкие вернулись в деревню, а кто послабее, тот завяз в красной земле и ждал помощи от взрослых. Марфа шла вперёд, глядя перед собой, но не различая ни дороги, ни солнца, ни ветра. Она видела только Мишко, кровь от крови своей. Учитель с корабля слепых качал головой и цокал языком, а священник с корабля слепых морщил лоб и грозил своему небесному командиру маленьким кулаком.

Водители вышли из чёрных машин, и главный подошёл к мальчику. У водителя было одутловатое лицо, лоб его покрывали тяжёлые складки. Создавалось ощущение, что он натянул на себя чужую кожу— впрочем, так оно и было. Он снял свои чёрные очки и внимательно посмотрел в глаза Мишко, а последний разрешил чёрному человеку сделать это.

Марфа уже не могла идти, её ноги стёрлись практически до самых коленей, и она ползла на руках, падая соляным лицом в красную от крови мужа грязь. Возница с корабля слепых хотел отправиться ей на подмогу, но священник с корабля слепых остановил его, сказав, что она должна сама преодолеть этот путь.

Чёрный человек, посмотрев в глаза Мишко, понял то, что до него открылось Блажо и учителю с корабля слепых. Он сделал шаг назад и движением руки остановил птиц, летящих в небе, рыб, плывущих в воде, и зверей, бегущих по лесам. Он остановил дорогу, и деревню, и старуху-ключницу, и пулемёт в низине, и облака, опускающиеся на землю. Только Марфа ещё кое-как двигалась по застывшей дороге, и впереди уже маячили стеклянные башни города. Её руки препятствовали ногам, её глаза показывали совсем не то, что слышали уши, а в волосы вплелась случайная стрекоза и застыла там по приказу чёрного человека.

Чёрный человек стал в церемонную позу, поднял руки, точно Атлант, поддерживающий небесный свод, и сказал ровным механическим голосом:

«Капитан корабля слепых умер».

Это всё объясняло. Нашествие чёрных автомобилей, превращение Марфы в соляной столп и — самое главное — появление Мишко на свет.

Фразу человека в чёрном слышала и Марфа. Уже наступала зима, когда она добралась до города, но человек в чёрном по-прежнему стоял напротив мальчика и ждал его единственного слова. Слово, которое должен был произнести Мишко, могло быть коротким или длинным, оно могло принадлежать любому языку и любому народу, оно могло пахнуть ладаном, желчью или книжными страницами, но оно должно было являться именно словом, а не жестом, не движением, не порывом.

Она хотела предостеречь сына, потому что ей казалось, что она понимает больше него. Она протянула руку, но до Мишко оставалось целых две руки, и она не дотянулась. Она упала на асфальт и растеклась соляной лужей, а когда наступила весна, в этом месте появились белые цветы.

Человек из чёрной машины пристально смотрел на мальчика, и из-под его чёрных очков текли нефтяные слёзы.

Мишко провёл рукой по небу и отпустил застывших птиц, а потом он отпустил дороги, и леса, и зверей, и певчие женские голоса, а сам наклонил голову и сказал слово.

Слово рванулось вперёд, смяло чёрного человека, втоптало в землю чёрные машины, сровняло с камнем стеклянные башни и понеслось по всей земле, нарушая ход времени. Год сменял год, век сменял век, а слово неслось по земле и дробило всё, что не вписывалось в его рамки.

Мишко снял рубаху, нагнулся, поднял с земли блестящий знак капитана корабля слепых и прикрепил его к голой груди. Из-под знака текла густая красная жидкость, похожая на кровь, а Мишко шагал обратно, по направлению к деревне, чтобы принять свой крест и вернуть долг Блажо.

Корабль слепых обрёл нового капитана.

Два острова покачиваются на бледной поверхности воды. Серая взвесь обесцвечивает воздух и гасит короткое эхо. Между волной и волной нет различия; только узкая протока разъединяет два в остальном схожих между собой острова. Здесь течение быстрее, и потому кромка воды, вздуваясь, переполняет себя; звук замирает.

Опираясь на поручни, пассажир морского такси заметит вонзающиеся в дымку очертания двух одинаковых башен, или колонн, или городов, выстроенных на обоих округлых берегах. Высокоэтажные буквы АМЕРИКА светятся в ночи трескучим неисправным неоном и днём отливают серой сталью, местами попорченной коррозией. Бурлящий водопад солёного пролива плюёт шумные высокие брызги, разъедающие самое толстое силиконовое стекло, поэтому нижние этажи не имеют окон; широкие и высокие колоннады в несколько ярусов с глухой кирпичной кладкой за ними улыбаются пассажиру морского такси.

Наверное, фундаментами служат АМЕРИКАМ глубокие, обросшие ракушками и колониями якоря, уходящие в глубину — так глубоко, что наука лишь беспомощно разводит руками. Принято считать, что якоря — достижение древней и мудрой цивилизации, расы, оставившей немногие и труднодоступные для нынешнего наносного слоя следы. Существует версия, что многие тысячелетия назад древние предки потратили многие годы, столетия, труд рабов и золото знати, кропотливо создавая в примитивных печурках суровые сплавы, теребя чертежи посвященных, топя в нужниках неудачных инженеров, исследуя леса и не жалея своих женщин, чтобы создать островам надёжную опору на океаническом дне. Как именно смогли они выстроить эти колоссальные укрепления и что было их движущей идеей, остаётся загадкой.

Некоторые непредвзятые исследователи справедливо утверждают, что объяснением является открытие принципа рычага. Другие, несомненно, аутентичные источники, хотя и более заинтересованные в социологической стороне вопроса, называют несправедливое общественное расслоение основным рычагом якорей. Не исключено, что и душевное смятение потерянных в океане островитян создало эту призрачную ось, направляющую их мысли, менее клаустрофобичные со времён захоронения якорей.

Как бы то ни было, на поросшие зелёной подводной шерстью корявые лапы опираются континенты. Специальные ныряльные службы ежегодно заменяют износившиеся канаты, но это всегда касается лишь близких к поверхности участков; рано ушедшие на пенсию, измождённые компрессией и связанной с ней перпетуальной дефекацией акваспецагенты рассказывают в минуты просветлений о виденных ими на почти уже недостижимой глубине переплетённых древних ремнях, за которые цепляются более современные куски морских канатов. Несколько лет назад один из государственных аквалангистов при помощи кошки усовершенствованной конструкции, которую он смастерил сам, руководствуясь чутьём бывалого подводчика, вырвал кусок необычайно жёсткой, задубевшей в океанической соли кожи из древнего ремня. Правая АМЕРИКА угрожающе покачнулась, но океанское равновесие победило.

Клочок вместе с кошкой был доставлен в биологический исследовательский институт, названный именем учёного-эмигранта из левой АМЕРИКИ. Надвинув на глаз сильнейший окуляр, профессор провёл долгие ночные часы, исследуя структуру образца. Профессор показался на следующее утро в дверях без ритуального головного убора, его волосы были перепутаны, а лицо сожжено исступлением. Совершенно не в состоянии связывать слова друг с другом, он лишь непрестанно жестикулировал: прикладывал ко лбу указательные пальцы торчком, расплющивал нос по стеклу в бактериологический зал, хватал себя под рёбра и ходил на цыпочках, высоко поднимая колени и в немом крике разевая рот. Но чаще всего он просто переплетал пальцы левой и правой руки и потрясал ими перед журналистами, щёлкающими вспышками. Один раз, для наглядности, он даже снял обувь и толстые белые носки, предписанные правилами, и переплёл пальцы ног так же, как на руках. Так и застали его спешно приехавшие в длинных лимузинах неизвестные. Четверо неизвестных с замаскированной личностью подхватили учёного, прикрывая, как могли, обнажившееся ноги полами халата, и отнесли его вниз, в голубой торпедоподобный автомобиль. Журналисты наконец прорвались в помещения Института, надеясь найти образец, но неизвестные остановили их в коридоре, включив аварийные голубые лампы. Многие иностранные журналисты пострадали во время этого инцидента; газеты заполнились гневными заголовками, как «Голубая Холера: Новые Репрессии Нравов?» или «Остановить Давление на Прессу!»

Во время этого скандала единственный в своём роде образец древней кожи исчез. Сложилось народное предание, или же суеверие, или же толкование, что переплетённые пальцы профессора символизировали Левиафана, ветхозаветное чудище, жилы которого, как известно, переплетены. От христианской церкви откололась секта, создавшая культ Левиафана, согласно их учению, являвшегося чем-то вроде голема древних, создавших и обративших его в якорь: руки и ноги Левиафана превратились в цепкие лапы, а жилы вытянулись и скрутились в канаты. Конечно же, весь этот дискурс имел место в правой АМЕРИКЕ. Левая АМЕРИКА немедленно обвинила соседей в мракобесии и прервала с ними дипломатические отношения. Члены новосозданной секты встали на берегу и долго, не отрываясь даже для сна или принятия пищи, безмолвно и согласованно потрясали в сторону левых скрещенными указательными и средними пальцами рук.

Несмотря на разногласия, обе АМЕРИКИ держатся на плаву, хотя во времена весенних приливов качка достигает угрожающих масштабов. Башни кренятся, почти задевая поверхность океана верхушками, и несчастных случаев не избежать. Особенно страдают, конечно, дети и домашние животные. Незакрытые окна — источники бед.

В этом саду находили себе утешение все униженные и забытые богом и людьми существа, ибо зрелище, проходившее перед их глазами, ежевечерне повергало их в сиропные приступы восторга, так что они забывали о своих мольбах и воздевали свои руки к небу скорее от смеха, нежели от страданий… — так закончил свой дневник Маркиз и, схватив меня за руку, потащил в сад. Уже близился шестой час, и все умалишенные и калеки повыскакивали из своих жилищ, чтобы пятиться в кусты при ослеплении от высокопоставленной прогулки.

Наконец скрипнули высокие литые ворота, и в сад вошел великий герцог, сопровождаемый своим орлом. (Еще с восемнадцатого века вошло в обыкновение выгуливать герцогам своих орлов три раза в день в этом великолепном саду…)

— На этих словах отец захлопнул книгу, и хотя я еще долго со слезами на глазах просила его продолжать, он был неумолим.

Он считал, что несколько безнравственно ему, человеку солидному, седому и даже в чем-то уважаемому, читать рукопись, написанную от имени девицы, когда ею была моя мать до тех пор, пока не растворилась в своем знаменитом черничном платье. Итак, отец, грузно скрипнув при этом дрожащими от высвобождения креслами, вышел за дверь, предварительно погасив керосиновую лампу. Книгу же оставил на секретере. Я слышала, как лестница повторила все его шаги, и удостоверившись в том, что он окончательно решил завершать сегодняшние бдения, зажгла лампу. Впрочем, я подумала, что мне скучно будет продолжать чтение про маркизов и орлов. Ведь я умоляла о продолжении повествования только из-за нежелания спать.

Я вспомнила, что сегодня в отремонтированный каретный сарай отцу привезли новейшее изобретение человечества — трехколесную машину, движущуюся только при помощи ног и чего-то вроде руля. Штуковина эта, сколь таинственная, столь и полезная, не давала мне покоя с утра, но потом, утомившись, я позабыла об этом. В общем, популярную машину я уже видела дважды: первый раз в Пергамском паноптикуме, второй раз— на именинах у почтовика, но отец строго-настрого предупредил меня, что машина мужская и что оседлание девушкой или женщиной такого чудовища равносильно бесчестью или, на худой конец, зрелищу задравшейся от ветра юбки. Я же не находила ни в том, ни в другом ничего особенно дурного и, до конца уважая все мужское, достаточно благосклонно относилась к нарядной картине, возникавшей время от времени в моем воображении: я катаюсь на этом самом адском велосипеде. Колеса сверкают, озаряя все вокруг зрелищем моего неземного и внезапного счастья, а отец мой бежит за мной, вспотев под манишкой и выкрикивая самые что ни на есть типические в таких случаях ругательства. Вот уже с него упала зеленая фетровая шляпа, которой он имел несчастье гордиться, и укатилась в столь же зеленую плюшевую лужу. Вот он споткнулся. Вот уж он повесился у себя в кабинете, предварительно подвалив перину перпендикулярно протесту своего отцовского бесчестия.

Итак, распалившись и перебирая в своем беспокойном детском мозгу всевозможные картины жизни, я сбросила с себя одеяло и принялась писать Роман. Надо сказать, что всякий раз, когда на меня наступало это огненное утомление, я садилась за стол, покрытый прорвавшимся болотного цвета сукном, вытаскивала из несессера карандаши и, от старания напрягая и выпрямляя мышцы на спине, обе — тонкие и продольные, я начинала писать роман. «Роман» — выводила я красивыми буквами в центре предполагаемой титульной строки, при этом так отчаянно слюнявя грифель, что мое греко-латинство всегда обнаруживалось утром ввиду шерстистых разводов на щеках. На сей раз я вздумала писать историю некоего Нобля, который, заблудившись в собственном мозгу, не может найти выход из лабиринта своего гигантского состояния. Потом все спускает на редкие породы рыб для своего садового аквариума, и когда одна из рыб в приступе меланхолии поедает всех остальных, бедняга Нобль, обложившись динамитными палочками, бросается в аквариум и весь сгорает от жары, ибо динамит очень жжет!

Итак, «Нобелевский роман» — вывела я строку номер два, и тут со мной произошла обычная во всех отношениях история. Я отвлеклась на лунный глобус, стоящий в свете ночного окна на страже моего будущего образования. Теперь же боковым зрением я прочла название одного из кратеров. «Кратер Буквы» — подсказал мне мрак, и тут же, забыв про злополучного Нобля, я принялась отыскивать кратер Буквы, не находя его и все больше теряясь в догадках о том, что это было Подставное! Я переворачивала глобус во все стороны, рассматривая его при свете лампы, а потом перешла к окну, тайно надеясь, что натуральный лунный свет может составить мне протекцию. И тут я неловко повернулась на подоконнике, и лунный глобус выпал у меня из рук в сад, немедленно застряв где-то посреди фруктовых деревьев. В руке у меня осталась длинная металлическая спица, которая еще несколько минут назад выполняла благородную функцию лунной оси, и старая подставка, на которой были выгравированы дата и год моего рождения.

Я наклонилась через подоконник, вглядываясь в серебряные верхушки яблонь, и тут, к моему удивлению, наткнулась на зрелище, глубоко потрясшее меня: по фруктовой дорожке, хорошо освещенной лунным светом, ехал, таясь ото всех, украдкой, сидя верхом на огромном колесе, мой отец. Да-да, он ехал на своем новом велосипеде с выражением крайне тупого блаженства, какое бывает у детей, которые, наевшись булок из буфета, с радостью скрывают рези в печенке, и которое не сошло бы с его лица, наверное, вывались я теперь из окна. Он был в халате и не подозревал, что через минуту длинная шелковая пола халата захлестнет страшный гусеничный механизм, и что заклинившее колесо вдруг рванет неизвестно откуда взявшейся механистической мнимостью, и что он, дорогой мой папа, будет удушен верхней костяной пуговицею халата, которую специально вчера пришивала бригадирша на кухне, злорадно потешаясь надо мной-сиротой. Не знала и я тогда, что через минуту страшные хрипы прощания застрянут у меня в памяти и еще много недель будут пробуждать меня среди ночи. Но пока что этого не произошло, и отец мой ехал вон из сада, в сторону Юго-востока, как раз туда, куда были направлены все мои помыслы, коим я предалась в течение этой свободной минуты.

Надо сказать, что только завидев отца и удивившись его ночному появлению в саду, я немедленно отвлеклась и предалась моим мыслям о Юго-востоке. Дело в том, что на Юго-востоке, неподалеку от нашего сада, была пустыня! Пустыня начиналась почти у самых ворот и вела неизвестно куда. Я предполагала, что с этим-то и связана тайна отца, которую он носил в себе всегда и которую я узнала только после того, как прочла его завещание, написанное накануне дня его велосипедного удушения.

Итак, я осталась совсем сиротой. У меня был дом, сад, велосипед, несколько навязчивых родственников, старые материнские приживалы, свора проворовавшихся слуг, приятное соседство, пустыня по правую руку от моего окна и почти полная свобода.

Дело в том, что уже довольно давно, еще в ту пору, когда я решила стать писательницею, я вообразила себя существом в высшей степени необыкновенных мыслей и необыкновенной судьбы. Взять хотя бы исчезновение моей матери, которая погибла, превратившись в часть своего же собственного гардероба на глазах у всей родни и произнеся перед этим весьма длительную речь о перемене фигуры женского платья в зависимости от смены общественных формаций.

Платье так и осталось сидеть в гостиной в ореховом кресле все эти годы, и даже теперь, когда вся мебель сменилась новой, липовой, кресло с материнским платьем не посмели сдвинуть с места, так что оно оказалось в самом неудачном месте. Его протирали от пыли, об него спотыкались, на него падали в темноте, рискуя попасть в спиритический передел, его объезжали на инвалидных колясках старые маразматички, возымевшие родственные чувства и изредка навещавшие наши пенаты, а один сумасшедший француз ну просто влюблен был в него. В тот день, 4 сентября 1967 года, мать сидела за ломберным столом, который со временем рассохся, и говорила о высоких счастливцах Мнемолизии. Я всегда была одно с матерью лицо, но именно в тот злополучный день я как никогда была похожа на отца, который до сих пор считался чем-то посторонним. Мать всегда была воплощенный покой, что и позволяло ей терпеливо коллекционировать цветы кактуса. Как произошло ее исчезновение — не поддавалось никакому анализу, и теперь всякий, кто торопливым шагом входил в гостиную, обязательно останавливался в подобострастном экстазе перед этой точкой времени в пространстве.

Итак, я уже некоторое время росла сиротой, и никто не давал мне наставлений о том, что нравственно думать молодой особе в столь «плачевном» положении. Я же позволяла или даже в некоторой степени заставляла себя думать мысли не то чтобы запретные, но и те, которые попросту не могут прийти в голову нормально развивающемуся молодому организму, который я собой являла. Например, я представляла себе всех своих родственников жаренными на серебряных блюдах, уложенными петрушкой и сливами. Иногда я даже просила повара подробно рассказать, как бы он зажарил дядю, и чем бы способ пассировки, или там еще чего, отличался бы от зажаривания его самого. Повара все эти просьбы приводили в ужас, его начинало тошнить, потому что несмотря на то, что приготовление пищи всегда сопровождалось обильным ногтепадом и волосопадом, по натуре он был абсолютный джентльмен. Одну из несчастных приживалок, сиротку Пассию, я заставляла носить на своем платье искусственный горб, чтобы она выглядела еще несчастней и чтобы проявления моей искренней жалости к ней не проходили слишком даром и впустую.

После того, как отцовский дух заблудился в адской грибнице велосипедных спиц, и настала полная свобода, я стала интересоваться всем, что было до тех пор запретом: во-первых, я стала читать медицинскую энциклопедию, особенно внимательно изучая разделы деторождения и придя к выводу, что детей роняют из-под юбки по большей степени случайно, нежели с каким-то умыслом; во-вторых, я заставила всю домашнюю челядь играть в солдатики с тем, чтобы проигравшие заменяли все слова на «Ц» знаками непристойного молебна, а, в-третьих, я стала ходить в гости к нашим соседям-близнецам, которые слыли знаменитыми изобретателями.

Фамилия братьев была Люмье: правый из них изобрел по здравому рассудку лампочку, а левый придумал кинематограф. Оба этих близнеца были рождены тридцать лет назад одновременно одной и той же жещиной. Во время родов, по преданию, особа эта выкурила кальян и произнесла фразу: «Во всем, что касается человечества, даже если это связано с внутренней жизнью, надо получать Эстетическое наслаждение». Когда она многозначительно посмотрела на акушерку, рискуя проверить, произвела ли эта фраза впечатление, акушерка указала взглядом вниз, и когда госпожа Люмье посмотрела туда, куда указывала акушерка, она воскликнула: «Черт побери!» Эту фразу молодые близнецы запомнили на всю жизнь и поэтому время от времени повторяли ее с той же интонацией, даже в минуты радости.

Надо сказать, что я уже давно наблюдала за близнецами из своего окна и, как всякая молодая особа, была тайно влюблена в обоих. Но отец запрещал мне навещать братьев, потому что считал, что это опасно для моей драгоценной жизни. Дело в том, что близнецы действительно имели некоторую странность: каждый из них был обладателем огромного, величиной с овощ, носа, и эти носы были столь тяжелы, что перевешивали все тело. Окажись один из близнецов без опоры, они обязательно падали и застревали своими носами в разных вещах. Поэтому оба этих несчастных и безусловно талантливых юноши вынуждены были служить постоянной опорой друг другу. Вот они и ходили вместе, бывая в вечном страхе поссориться из-за пустяка. Если они ссорились, то один из них отскакивал, а второй непременно падал, увлекая за собой и обидчика, но первому бывало гораздо обидней.

Мой отец был однажды свидетелем их ссоры, когда один упал носом в муравейник, а второй налетел на проходившую мимо фребеличку Феню и пронзил ей сердце. Бедная девушка пала замертво, а молодой Люмье все еще долго сокрушался о том, что стал невольным убийцей. Но все эти мелкие неурядицы не мешали им быть замечательными сочинителями и изобретателями. После короткого с ними знакомства обнаружилось, что это именно они изобрели столь знаменитый велосипед, явившийся причиной моей свободы. Разумеется, один из братьев был автором переднего колеса, другой — заднего, кто же выдумал третье — до сих пор оставалось загадкой, и они всячески пытались избегать болезненных разговоров по этому поводу.

Мне пришлось к ним обратиться тогда, когда я пыталась расшифровать завещание отца, написанное на языке древних инко. Разумеется, никто из оставшихся в доме не знал этого благородного языка, и я в один из дней постучала к ним в калитку, на которой чудесными буквами было написано: «Вилла Люмье».

Их мать, старушка, была еще жива и в здравом рассудке. Она знавала в детстве моих родителей и всегда при случае намекала на некоторую давнюю связь с моим отцом, откуда, как я подозревала, и была истинная причина запрета дружбы с близнецами. В доме меня принимали радушно, но к вящему удивлению моему, языка древних инко не знала ни одна собака. Я была страшно раздосадована и в запале рассказала страшную картину гибели отца. Растроганная госпожа Люмье обещала найти мне переводчика. «А пока, — сказала она торжественным голосом, выказывающим крайнюю степень фальшивости, — мои сыновья с удовольствием покажут вам дом и свои изобретения».

Поистине их изобретения были замечательны! Например, у них был такой прибор, сквозь который можно было рассматривать лунные кратеры так, как будто они находятся у тебя в саду, а если рассматривать фонтан в соседнем, то есть в нашем дворе, то видна кристаллическая решетка каждой водяной капли. Оказывается, на самом деле вода — это твердь!

Итак, я решила взглянуть, что же все-таки делается на Юго-западе, и представьте, каково же было мое удивление, когда я взглянула в сторону пустыни и увидела там своих покойных родителей, которые, в свою очередь, тоже смотрели на меня в подзорную трубу по очереди.

Я помахала им рукой, и они помахали мне в ответ, ссорясь, кто же все-таки займет место у трубы. «А нет ли у вас подслушивающего устройства? — спросила я у великих изобретателей. — Мне так бы хотелось услышать голос вселенной!» И к моему удивлению, у них действительно оказалась машина и для этого. «Эта штуковина называется радио», — пояснил мне один из братьев. Когда была повернута ручка радио, я услышала свой же собственный голос. Это была моя исповедь.

Я родилась в стране, которая была столь чужда мне, что все в ней вызывало у меня глубочайшее потрясение, и лишь чувство земного притяжения, некогда осознанное Ньютоном, заставляло меня соприкасаться с этой оскверненной землей. В остальном же я была совершенная Русалочка. Лавируя между общественными понятиями и законом, среди своих малоблагородных сверстниц, которые, однако, отличались силою своих грудных мышц, я находила какие-то особенные правила существования. Говорила я, разумеется, лишь то, что мне заблагорассудится, чем всегда навлекала на себя гнев, а то и жалость. К шести годам меня считали уже большой оригиналкой. Часто я слышала, как, спрятавшись в гостиной, две кумушки соседки говорили: «Какая странная эта девочка, Юта Биргер».

К тому же некоторое время я страдала лунатизмом и забиралась на самые высокие шпили города. Однажды утром меня сняли с рекламного цеппелина, висящего над ратушей. В другой раз, зацепившись платьем за опасный флагшток, я уснула, перебирая в туманном мозгу странные детские песенки, и мое ночное одеяние было принято за флаг неведомой страны. Раздались крики, разбудившие меня. Граждане, высыпавшие на площадь, были уверены, что город захвачен неприятелем, столь неприметна была я сама среди развевающегося шелка и всеобщего смятения. В другой раз, погруженная в сомнамбулическое состояние, я выкрала из Крестьянского банка государственные бумаги, из которых утром маникюрными ножницами вырезала чудесные цветы. В тот день из-за меня начался военный переворот. Разумеется, все эти мелкие шалости и проказы не входили в мои девичьи планы.

Я была тогда хороша собой. Сквозь нежную перламутровую кожу всегда просвечивал мерцающий карминный румянец, рот мой напоминал веселый молодой тюльпан в узких лепестках, скрывающий первые потоки будущей неуемности. Белокурые волосы кольцами ниспадали на мои шелковые плечи, и так далее. Иногда, сидя в саду и держа спину стройно под легким шелком, я чувствовала, как садовник наблюдает за мной, и тут же блеск секатора попадал мне в зрачок, а звук чик-чик-чик начинал ускоряться так, как будто садовник спешил на молебен.

Благодаря этому одному я заслуживала уже многого и позволяла себе многое воображать. Я всегда представляла, что мое будущее ремесло станет чрезвычайно гибко подчиняться мне. С тех пор как изобрели кинематограф, я решила стать первой актрисой и всегда с тех пор носила капор. Все люди, знавшие меня, уже тогда называли меня не по имени, а говорили: «О, наше веселое божество!» Между тем, во мне было множество порочных мыслей. Я решила испытать в своей жизни все: и любовь, и несчастье, и преступление. Я хотела было даже попробовать вкус человеческого мяса и нередко представляла себя на гадком капище каннибалов. Часто, приходя в разные дома, я воровала различные мелкие предметы: подстаканники, ложки, бриллиантовые заколки. Я отнюдь не страдала клептоманией, но страстно желала ею заболеть. Жадности и тщеславия во мне не было вовсе, и я так страдала от этого.

«Ну пожелай же!» — говорила я себе, терзаясь тем, что мне ни в чем нет препятствий. Каждое дело удавалось мне настолько легко, что это никак не потрясало моего воображения о себе. У меня в жизни не было ни целей, ни достижений. Я выигрывала один за другим шахматные турниры для мужчин, нисколько не задумываясь над партиями. Я стала первооткрывательницей двух химических элементов. Это я, скажу вам по секрету, открыла радий задолго до того, как появились все эти Кюри! Таких открытий у меня были сотни и сотни, и происходили они все за игрой в старой детской лаборатории…

Я могла бы слушать еще и еще свою исповедь, но мне становилось не по себе от моих собственных мыслей, произнесенных вслух, — и я повернула ручку радио. Стало ослепительно тихо. Братья Люмье, тесно прижавшись друг к другу, смотрели на меня испуганными глазами. Они сидели на сиамском стуле, не шелохнувшись, и их огромные носы казались крылами гигантского мясистого ангела. И в этот момент они были такие трогательные, что мне пришлось сделать книксен и прочитать молитву прежде, чем они пришли в себя.

Еще однажды я хотела убить человека и даже наметила себе жертву, но мне помешали внешние обстоятельства, — сдавленно добавила я уже от себя. Братья Люмье вспыхнули и попятились к окну. «Но теперь, — сказала я, — отправляюсь на Юго-запад на поиски моих родителей. «Мы хотим с тобой!» — не сговариваясь, тихо произнесли братья. «Ну, посмотрим!» Я стала спускаться вниз по лестнице и вышла в сад, к бассейну, где умыла лицо в воде, еще теплой от дневного солнца.

Горизонт наливался чем-то красным и плотным, как лак, сухой песок, подчинившись электростатическому безумию, стоял вертикальными полосами в воздухе и затруднял приготовленное для второй половины дня дыхание. Братья помахали мне из окна, и я отправилась домой.

Вечер выдался теплый, и прислуга разбрелась по своим знакомым: в этот день был великий церковный праздник, и по всему городу жгли костры из малодоступных книг. Я же оставалась дома.

В нашей округе была необыкновенная тишина, ведь вы уже догадались, дом стоял на самой окраине. Я пошла в детскую, чтобы собраться с мыслями: завтра на рассвете мне предстояло отправиться на Юго-запад, на поиски смерти или воскресения. Я наконец поняла, что мне сейчас очень хочется, чтобы отец дочитал мне историю Маркиза или хотя бы пересказал ее, и именно в эту минуту я почувствовала всю долю моего одиночества и чудовищную безысходность.

Я так давно не слышала отцовского голоса… Повинуясь какому-то неведомому чувству, я вышла в сад и отыскала в кольцах яблочных стволов забытый лунный глобус. От дождя он сделался мягким, от пыли выцвели лунные изображения, и черви проели в нем новые впадины. Я бережно отнесла его в дом и сожгла в ванной. Потом я снова вернулась в детскую и, не включая свет, вновь отдалась повлекшим меня размышлениям о безысходности жизни. Все предметы казались мне в этот момент как-то особенно реальными. Их окутывало тугое пространство, и тот воздух, что был между ними, имел свою кристаллическую форму, все в этот момент затвердело, как и само время, и длилось, длилось бесконечно…

Страшны были только детские игрушки, ведь они, свидетели моих детских таинств, давно уже были оставлены пылиться и теперь выглядели, как укор. Магия, которой я наделила их в те далекие годы, когда всякий предмет имел своего духа, и теперь не сходила с них. Детство, пришедшее из небытия, дышало в этот миг той ледяной волею покинутости, которая есть разве что в забытых именах, когда они тверды во времени. И знание или память о них не может потревожить их обязательности. Ведь мы не имеем права на эти забытые имена так, как имеем право осуждения всех, о ком известно, что они были подобны нам. Забытые же имена безлики, как пласты земной породы. Их воля непритязательна и безгранична…

Так я думала о тех, кто волею судеб был незаслуженно забыт, и быть может, лишь жалость вызывала во мне подобные размышления, ведь я была знаменита, и моему имени не грозило быть покинутым.

Сумерки сгущались. И вдруг произошло ужасное: я увидела, что в дверях стоит материнское платье. Оно приблизилось и сделало жест двигаться за ним. Я повиновалась. Платье прошло через гостиную, где оно сидело все эти годы. Обогнуло пустующее теперь кресло, которое было чуть сдвинуто, спустилось по лестнице и вышло во двор. Я боялась что-либо произносить, потому что смертельный ужас овладел мной. Ветер чуть теребил листья, и страшная ткань маминого платья шуршала им в унисон. Пыль, накопившаяся за годы, теперь выбивалась из складок и, подхваченная порывами, образовывала облачка и завихрения вокруг него. Платье обогнуло дом, прошло мимо оранжереи, мимо велосипедного сарая и направилось к юго-западной калитке. За ним бесшумно следовала я, а за мною, к моему великому ужасу, по траве самостоятельно скользил отцовский велосипед.

Луна только что выкатилась из-за горизонта и была мертвенно-желтой, купаясь в твердом горячем воздухе ночи. Калитка сама собой растворилась, и тут я в страхе упала замертво от картины раскалившейся пустынной местности, представшей пред моими глазами.

Надо мной, теперь уже бездыханно лежащей на пыльной дорожке, в полном безмолвии проплыло мамино платье и село на велосипед. Началась смертельная схватка: колеса бешено крутились, оставаясь на месте, а огромные складки черничной ткани, цепляясь за усики цепления, с визгом сопротивляющегося материала рвались в прах.

Наконец платье вздрогнуло и осело пыльным черничным куполом на разбушевавшийся велосипед, колеса вздрогнули и движение погасло, завалившись на ночную тропу.

Утром меня нашли у калитки уже совершенно остывшей наши слуги Варя и Кеша. Они отнесли мое лишенное веса тело в дом и тут же позвонили близнецам, растерянно сообщая происшедшее.

К вечеру был уже сколочен гроб нашим плотником Максимом. И близнецы, как только появились на пороге, тут же пошатнулись, зарыдавши, и, потеряв равновесие, упали ко мне в гроб, в котором я уже лежала с видом полного удовлетворения. При этом друзья мои страшно изуродовали мое все еще прекрасное тело своими чугунными носами…

Хоронило меня много народу. Плакали, всхлипывали, рыдали. Некоторые даже искренне жалели меня. Кто-то говорил о вещах, мало относящихся к делу. Кто-то пересказывал сплетни. Иногда из-за ворот выскакивали городские жители и присоединялись к толпе…

Наконец, я шагнула за калитку и оказалась в пустыне.

Девять дней и ночей без отдыха мне предстояло идти вперед, туда, где меня уже давно поджидали. Там, вдалеке, был накрыт стол, сияющий множеством свечей, и на заглавном месте сидел далекий и незнакомый генерал в эполетах.

Отец, чисто выбритый и в новой рубашке, высокомерно и ласково держал голову в честь моего прибытия, уже теребя в руках повествование про Маркиза. Рот его был приоткрыт и бледные губы дрожали от волнения. Казалось, теперь он готов продолжать чтение. Мать, как обычно, невозмутимо или стараясь выглядеть таким образом, раскладывала пасьянс, и разноцветные крапы карт ложились в причудливый змеиный рисунок, сливающийся со скатертью, которая много лет назад украшала наш столовый стол.

В том мире, где теперь мы пребывали, карты не могли сулить ровно ничего, ибо этот мир был полон ВЕСТИ.

Когда я приблизилась к ним — завыла под столом мертвая собака и четверо слуг внесли на рубиновом подносе подзорную трубу.

Я обнялась с родителями и хотела было рассказать им о моих злоключениях, но еле заметным и одной мне понятным кивком головы мать дала понять, что все обо мне уже известно. Родители ласково и лукаво улыбались и приглашали меня к столу. Еще не было произнесено ни слова.

Мать сложила свои карты в стройный пучок, так, что разнообразие крапов слилось в одну бумажную пуповину и погрузилось в специальную сандаловую коробку. На стол подавали все те же четверо слуг с мертвыми головами и рыбьими взглядами. И пока подзорная труба ожидала меня, покоясь в подносе, я досыта наелась.

После я принялась смотреть в трубу и увидела, что с того конца за мною наблюдают несчастные братья Люмье. Я помахала им рукой, стараясь сложить в этот жест всю неизбывную нежность, которую я испытывала к ним обоим и которую до сих пор так скрывала под маской детской самостоятельности и высокомерия. Они в ответ также принялись горячо мне махать, и я так бы и простояла вечность, но тут за спиной прозвучали знакомые шаги. Я обернулась: передо мной стоял Маркиз. Он, как всегда, был намного выше меня ростом, из чего я заключила, что все эти годы я не выросла ни на милль.

— Идем со мной в сад, — сказал он мне, — скоро шестой час, и Герцог будет выгуливать своего орла.

Я подняла глаза на Маркиза; глаза его запали еще глубже, и взгляд сделался строже.

— Идем со мной, — повторил Маркиз.

Я оглянулась на родителей. Мать благосклонно кивала головой. Отец уткнулся в рукопись.

— Теперь ты бессмертна, — сказал Маркиз, когда мы немного отошли. Мы прошли через сад. Герцог уже завершал прогулку. Орел был столь стар, что из него по дороге выпадали перья, и все калеки и убогие прикладывали эти священные перья к своим гноящимся уже многие десятилетия ранам.

Вскоре сад остался гораздо позади, и в вечернем небе меня ожидало необыкновенное зрелище.

Я стояла почти на цыпочках, прижавшись телом к мощному боку Маркиза, и смотрела вверх со священным ужасом и радостью, которая обнимала все мои члены: перед нами лопались столицы.

Вначале лопнул Рим. Он пронесся над головой огромным раскаленным шаром с огненной кожей и с набухшими от слез и крови портиками, которые взрывались и лопались, как набитые льдом орехи. Рим сгорел. Над ним пронесся в песочной чешуе Ирушалаим. Последней вспыхнула Москва. Ее чахлые сады с разбитыми грузовиками горели довольно тускло. Город поражал своими масштабами и безысходностью расстояний, хотя отсюда мне казалось, что все это такого размера, как разбитый муравейник. Как брошенные среди печенежьих набегов, тлели разбитые башни. Вдруг лопнуло бычьими жилами вывернувшееся вмиг метро и затопило потоками спекшегося человеческого помета остатки великого города. Маркиз почти ликовал.

— Везде руины, — шепотом говорил он, будто боялся спугнуть терпеливого и ужасного разрушителя, который трудился наверху. Своими глазами добрый Маркиз прожигал черное небо и мое еще пока не остывшее сердце.

В ту последнюю, девятую ночь своего путешествия, когда душа моя была еще обеспокоена своим недавним присутствие в мире, из которого она вышла, я отдалась ему на лисьей тропе, ведущей в сады безумия. Потом я уже не ведала ни страха, ни суеты. Еще через время я превратилась в абсолютное божество, и во мне погасли все чувства. Волею своею я уменьшила носы ужасным братьям, жившим на земле. Это было единственное благо, содеянное мною.

Мы проиграли, ребята!

Мы проиграли. Революция свершилась, все смешалось, — усталые барбудос, казненный Че, отрубленные руки Виктора Хара, переполненный стадион в Сантьяго, — свободу Корвалану! — мы не знаем, кто это, но это, безусловно, хороший, достойный человек, а тут и никарагуанские повстанцы подоспели, сверкая глазищами из-под повязок, — вот она, красная, краснее не бывает, кровь, вот пламенное сердце революции, эль пуэбло унидо, смуглые девушки в мини-юбках, маленький чилиец-марксист, впрочем, других мы и не видели, — дети Фиделя, внуки Фиделя, братья Фиделя, а вот и сам Фидель машет с плаката, — неистовый Фидель, добрый Фидель, мудрый Фидель, — полковнику никто не пишет, полковнику никто не пишет, потому что любовь во время чумы продолжается, и пролетарии всех стран объединяются в мыслимых и немыслимых позах, порождая новую общность, новую расу, первых свободных человеков Вселенной.

В советских роддомах, где же еще взяться им, краснокожим, курчавым, негроидным, всяким, — в советских роддомах с убогими зелеными стенами, старыми гинекологическими креслами с разодранной обшивкой, — упираясь ступнями в железные распорки, подобные причудливому пыточному механизму, выталкивают из себя цепкое семя бледнокожие дочери чужого рода, далекого племени, — выталкивают из недр своих почти инопланетян с нездешними глазами, с синеватой бархатной кожей, с махровыми обезьяньими пяточками, такими нежными на ощупь, будто влажные лепестки роз.

Хорхе, Чучо, Хавьер, Мигель, дружище, амиго, венсеремос, патриа либре, — помнишь ли ты общежития КПИ или дискотеку «У Пеле»?

Еще только стали избавляться от табелей успеваемости и прыщей, а уже вот она, взрослая жизнь, началась. Распахнулся занавес, и на подмостках вместо привычной мизансцены, такой многообразной в своей однотонности, — новые лица, голоса — привычный мир закончился, для кого раньше, для кого позднее, кто-то проскочил, вырвался вперед, кто-то задержался на старте, а там уже выпрастываются из школьных воротничков, из пузырящхся изношенных до лоска коричневых брюк колени, локти, шеи, ключицы, кадыки — мы уже начались, — у стойки школьного буфета, хватаясь за подносы с потеками яблочного повидла, в пролетах между этажами, между контрольными по обязательным и второстепенным предметам, по одному, в затылок, выходим, ошалевая от безнаказанного, уклоняясь от опеки, мальчики и девочки выпуска… года, строем маршируем мимо закопченных домов, проваливаемся на вступительных, уже через год, повзрослевшие, сталкиваемся лбами на похоронах «классной», — или через пять? — десять? — вот и Юлька Комарова — она уйдет первой, — ломкие ножки без единого изгиба — смешные ножки-палочки и ясные, слишком ясные глаза, нельзя с такими глазами, — нельзя с такими глазами любить взрослых мужчин, моросит дождик в вырытую могилу, и земля уходит, ползет — глинистая, комьями впивается в подошвы, обваливается, крошится, разверзается.

Зато та, другая — третий ряд у окна, четвертая парта, — красные щеки, пуговки с треском отскакивают от тесного платья — нянчит троих, таких же щекастых, крикливых, кровь с молоком, — со школьной скамьи — на молочную кухню: левую грудь Машеньке, правую — Мишеньке, потом переложить: Машенька сильнее сосет, а Мишенька так себе, сосет и левый кулачок сжимает, будто насос качает, а сама и девочкой не успела побыть — жиропа, хлебзавод, булка, пончик…

…Римляне в ядоа не верили, но быстро сопоставили рассказы о них с легендой о воинах, вырастающих из посеянных в землю драконьих зубов, и поняли, что подобная вера Риму ни к чему. И так каждый второй иудейский предводитель утверждал, что ему на помощь приходят ангельские сонмы с огненными колесницами. Возглавляемых подобными типами фанатиков приходилось резать на мелкие куски, потому что крупные всё ещё пытались нападать на римских солдат. А уж если в пошатнувшихся умах подмога попрёт ещё и из-под земли… Посему всех распространявших слухи о ядоа попытались выловить, что, впрочем, не удалось.

Примерно через четыре месяца после ухода на поиски ядоа рабби Эфраима зарезали. Римляне говорили — разбойники. Большинство иудеев грешили на римлян. В этом убийстве была одна странность: безобидного и безоружного, невысокого и толстенького Эфраима закололи в спину, прямо в сердце, будто боялись подойти спереди и вообще — боялись. Эта смерть необъяснимым образом прояснила головы Мудрецов, вдруг понявших, что ядоа — это тайна, разгадать и объяснить которую человеку не дано.

Вскоре после убийства Эфраима рабби Неорай стал часто упоминать ядоа в своих проповедях. В первый раз он сказал:

— Ядоа — это полевой зверь, и растёт он на длинном стебле, как кабачок или тыква…

В задних рядах слушателей захихикали. И с тех пор Неорай всегда придумывал что-нибудь новое про ядоа, чтобы вызвать смех.

Ещё долго то тот, то другой главарь восставших или разбойников хвастался, что ему помогают ядоа. Говорили, что сам Бар-Кохба часто ездил то ли в лес, то ли в рощу, где было много ядоа, и они, знающие всё, что знает Земля, помогали ему. Они будто бы даже помогли ему выиграть одну из важных битв, заманив римлян в лощину, где заставили землю просесть под их ногами и наслали на них ужас, да ещё и натравили диких зверей и птиц. И потом, когда Бар-Кохбу обвинили в греховности, это произошло потому, что сопровождавшие его увидели, как на вождя восстания бросился ядоа, а значит, он уже не был совершенно чист перед Землёй, как раньше.

Судя по некоторым семейным легендам и по кое-каким законам Галахи, со времен Талмуда и до вторжения мусульман в Святой Земле было много ядоа. Люди постоянно на них наталкивались, на живых и мёртвых, и это вынуждало иудеев много и тщательно размышлять о том, что же такое ядоа и как надо к ним относиться, а ответы давать не удобные или хитрые, а идущие из самой глубины души. Были люди, которые боялись, что ядоа вырастут возле их дома, о них рассказывали сказки, верили, что ядоа отгоняют нечисть и колдунов. Люди искали приметы их пребывания, и вся земля вокруг была «Землёй, порождающей ядоа», во всем, что отсюда следует.

Ядоа часто умирали. Не гибли, а именно умирали, лишённые сока Земли, как вдруг умирает растение. Говорят, когда их находили, они напоминали видом огромный, размером с подростка двенадцати лет, высохший корень, похожий на человека. Правда, считалось, что вид ядоа после смерти почти ничем не напоминает вид живого ядоа. Более того, ничего не было известно о корне ядоа, на котором он рос, только знали, что нельзя его видеть. И так силён был этот запрет, что даже не было сказок об увидевших корень.

Кое-кто утаскивал мёртвых ядоа в дом, веря, что ядоа одеревенеет и станет чем-то вроде домашнего божка, насылающего вещие сны и подающего знаки. Но говорят, что ядоа ссыхаются только первые два дня после смерти, а потом гниют, быстро, как подпорченные плоды, и их гниющая плоть вызвала несколько эпидемий. Кое-кто прятал мёртвого ядоа в доме, чтобы тайно вырезать из его тела кость и продать её гадальщикам-ядуни. Все эти случаи и заставили Мудрецов принять постановление, что мёртвый ядоа, как тело человека, делает дом нечистым.

Многие верили, что ядоа — особый сорт людей, порождаемых Землёй. Когда из-за бедствий Народ уменьшается, его место на Земле занимают дикие звери, птицы и чужаки. Но Земля, не хотевшая отдавать себя в чужие руки, когда Народ не мог больше сам её удерживать, породила ядоа, чтобы они заняли место Народа на Земле и не пускали ни зверя, ни чужака. А Она бы пока играла ими и развлекала себя до возврата Народа. Именно те, кто так думал, старались покинуть пределы Земли, где начинали говорить о появлении ядоа, считая это предвестником скорых бед и опустошений. И наоборот: если где-то ядоа умирали, эти люди справляли «праздник Праведника». Праведника, пришедшего «держать» землю своей праведностью и, значит, снова сделавшего её пригодной для заселения многочисленными обитателями. Кто же этот Праведник, зачастую оставалось неизвестным. Были даже несколько отщепенцев, «кавраней даат» или «могильщики знания», как их называли в шутку, которые искали и хоронили мёртвых ядоа, видя в этом исполнение заповеди, а некоторые — ища Силы (чего уж там!). Ничего хорошего из этого, как правило, не выходило.

Ядоа часто убивали. Сначала считалось, что только чужаков и иноверцев, но потом это заблуждение быстро рассеялось: говорили и об убитых ядоа иудеях и о неубитых гоях. Заблуждение, что они убивают только грешников, рассеялось ещё быстрее (хотя о нападении ядоа на праведников ничего неизвестно). Рабби Йоси сказал: «Не нападают на проживших в Земле семь лет и больше и выполняющих Её заповеди», но к сему гладкому определению все отнеслись скептически. А посему большинство Мудрецов вынесли постановление, запрещающее ходить к ядоа и искать их, ибо они и есть ведуны-ядуни, описанные в Торе, посещать которых иудеям категорически запрещено. Впрочем, именно потому, что их считали ядуни, их и продолжали искать некоторые ищущие знания и силы не в Священных Текстах.

За пару поколений до окончания Талмуда и много позже иудеи Вавилонии верили, что ядоа обильно растут и в этой земле (довольно скоро они решили, что только в Вавилонии ядоа теперь и растут). Говорили, что ядоа в основном насылают сны на живущих по соседству от них людей. Считалось, что узнать снящегося ядоа легко: в насланном ядоа сне всегда появлялся он сам как невнятно бормочущий человек со смутным лицом, неясной фигурой и отчётливо видной грубой, толстой верёвкой, обвитой вокруг чресел.

Здесь же появилась вера, что праведник может вызвать из земли ядоа своими молитвами, в Святой Земле — один, вне её — если с ним община, мужчин в которой — одна шестидесятая от числа стоявших на Синае мужчин (десять тысяч). Было сделано несколько попыток, но все неудачные. Гораздо позже Хасдай а-Хасид из Шанца в Ашкеназе попытался вызвать ядоа с в шестьдесят раз меньшим числом мужчин. Но он потерпел поражение, и все они погибли от рук толпы немецких крестьян, в головах которых страшная правда смешалась со страшной ложью и сделала их жизнь несовместимой с жизнью людей, вытворяющих подобные вещи.

Однажды у богача Биньямина из Тверии лопнуло терпение. Он был очень богат, а терпения не осталось ни крупинки. Тогда Биньямин распродал всё своё состояние и на собранные деньги набрал и вооружил армию в тридцать тысяч человек.

Армия Биньямина затаилась в заросших лесом и высокой травой холмах, большинство её солдат вели обычную жизнь, только иногда тихо уходя в поле, чтобы привыкнуть к новенькому оружию. Но как только персидское войско отбросило византийцев за границы Сирии, армия была собрана. Византийцы узнали о её существовании последними: сразу после того, как еврейское войско оказалось у них в тылу.

В эти времена в Святой Земле много раз видели ядоа; говорят, что были они и несколько позже. Именно в это время в Иудее появилась вера в «холмы ядоа» и «крепость ядоа».

Говорят, два Праведника, муж и жена, с помощью особой молитвы к Господу смогли заставить нескольких ядоа в диких холмах дать зарыть себя в землю, глубоко в недра холмов, или завалить неотёсанными камнями, а за это сила ядоа перешла к ним и к земле вокруг. Холмы там покрылись пепельной травой, и стало казаться, что они сплетены из дыма. Над этими холмами всегда стояло ясное и пронзительное небо, с облаками, тяжёлыми, как готовые рухнуть вниз камни. На склонах холмов лежали кривые каменные груды, смыкаясь в сырой лабиринт, полный чёрных ледяных теней. А земля под ногами ощущалась так, будто это тонкий настил над тёмной, бездонной трясиной, и тревога поднималась от этой зыби и сталкивалась в душе с прозрачным, ярким и холодным небесным воплем.

Там и жили Праведники, невидимые для чужаков, иногда спасавшие иудеев от врагов, многим дававшие убежище на время и принимавшие навсегда всякого, кто сможет найти их, понять Молитву и зарыть ядоа, ожидая последних дней. В Последние Дни зарытые, спящие ядоа, которые, в отличие от других, продолжают созревать, оборвут пуповину и, не умерев, как не умирает родившееся дитя, встанут из земли и камней. И если найдётся хоть малейший изъян в праведности зарывшего их, также восставшего из земли, ядоа убьют его, и не будет у него места в Будущем Мире. А если будет он безупречен — ядоа будут вечно служить ему.

Эта легенда принесла Биньямину из Тверии массу хлопот: многие бросали войско и отправлялись на поиски «холмов ядоа», слабые — за неуязвимым убежищем, сильные — из принципа. Ни те, ни другие больше не появлялись, то ли дезертировав, то ли сгинув.

После учинённой византийцами резни иудеев в Святой Земле оставалось ещё много, но дух их умер. Потомки живших тогда в Тверии и в Иерусалиме семей утверждают, что ко времени вторжения арабов ядоа почти все, а может, и вообще все вымерли. Но в умах людей они жили ещё долго и в качестве призраков выглядели могущественней и страшней, чем настоящие. Суеверные арабы мало что поняли из многозначительных речей самаритян и иудеев, из страшных сказок у очага, из детского лепета сражённых ужасом происходящего развала раввинов, всё ещё спорящих между собой о ядоа, из хвастовства бедуинов, рассказывающих пришельцам, как их дедушки ели вкусное мясо иудейских демонов. Зато эти существа быстро и прочно поселились в головах мусульман — правда, немного поменяв форму. Так и появилась легенда о демоне наснас, похожем на разрубленного пополам человека, скачущего на одной ноге и убивающего одной рукой, у которого только половина сердца, а мясо которого необычайно вкусно. Они видели своих новых демонов, погибали от их нападений, демоны пожирали и топили их в реке. Легенда расползалась по округе. Одно вади даже так и назвали — Вади Аль-Наснас, и истории о появлении в нём одноруких нечистых долго не шли на убыль.

То, что я скажу сейчас, это не слух. Это что-то вроде пророчества или сна, бродящего от одного к другому, вдруг захватывающего разум в дождливые дни.

Иногда люди чувствуют, что всё вокруг переменилось. Воздух, который раньше был пустым, как чистый хрусталь, пустота между землёй и небом, становится полным жизни, как морская вода полна солью и водорослями. Душа едва шевельнётся — кажется, что по всей округе идёт рябь и в такт с дыханием дрожит трава. Что-то изменится вокруг — и вот оно уже течёт по венам, вобранное через глаза, как вода через рыбий рот. И вещи, раньше настолько сонные, что их можно было принять за мёртвых, словно оживают и, сидя в глубинах своих мест, осторожно осматриваются вокруг, и что-то неопределимое тянется от них, как щупающие руки. Тогда начинает казаться, что вокруг всё время ходит кто-то невидимый.

Когда такое случалось, люди закапывали под порогами горшки, покрытые ангельскими именами, и, замирая, слушали ночами, как кто-то тихонько стучит в их глиняные стенки, думая, что это попавшиеся мелкие бесы. Жить в новом мире было гораздо легче, и жизнь казалась более полной, даже переполненной. Те, кто раньше едва мог дышать, часто чувствовали нечто, что можно назвать «вдохновением». Что уж говорить о тех, кто привык творить! Они были словно в постоянном опьянении. Жизнь становилась похожей на сон, грустный и безнадёжный, одну шестидесятую смерти. Но ведь именно во сне, даже грустном, в его сумерках между днём и смертью человек чувствует себя лучше всего.

И были в эти времена те, кто знал, что произошло: просто умерли ядоа. Когда-то наши предки выжигали эту Землю, превращая трясину жизни в чистый хрусталь, чтобы ничто не стояло между Землёй и Небом. Среди тех, кто помнил, ходила легенда, что ядоа пьют через пуповину просачивающиеся из Земли воды Бездны, не давая им затопить сущее, с тех самых пор, когда люди, рывшие по приказу Царя Соломона фундамент Храма, убрали камень, заслонявший тёмным водам доступ в мир. Бездна стала подниматься, но Соломон написал на глиняном черепке Имя и бросил его в воду, заставив её отступить. Когда через много лет под тяжестью мёртвых вод черепок раскрошился, из букв Имени выросли ядоа, пробились, как цветы, к свету, но корень их, которым стала буква, остался в Бездне. Они пьют Бездну, мешая ей снова подняться, в них течёт её сила. Пьют, пока живы. В Бездне — их сила. Но их больше нет или осталось слишком мало.

Кстати, про дела этих «знающих» людей говорят разное. Одни рассказывают — уходили искать ядоа. И многие из них находили места, где ядоа росли так же часто, как редкие цветы. И они жили там бок о бок с ядоа, погибая из-за них и убивая их. Каждую минуту зная, что те рядом. Ища их и боясь их. И мелкие бесы, пойманные в положенные под пороги расписанные Именами кувшины, переставали стучать в их стенки, помня, кто растёт рядом.

Другие говорили — люди молились и просили помощи или просто времена менялись, и ядоа вырастали вокруг сами. А кто-то даже говорил, что Праведники повелевали ядоа прорасти из земли, и те вырастали. Находились даже верящие, что одним из таких «Повелителей ядоа» был знаменитый Хони-кровельщик, и вызвал он их точно так же, как однажды вызвал дождь: вырыл ямку, как для посадки дерева, и, встав в неё, весь день, не трогаясь с места, произносил заклятия. Говорят даже, что сразу после того чудесного дождя и начали расти ядоа.

Ещё поговаривали, что ядоа получаются из тех, кого земля поглотила за их грехи. Только в этом виде они могут перерождаться и искупать свою вину. Или из тех, кого вопреки Закону казнили, закопав живьём в землю, и Земля смилостивилась над ними, дав им новую жизнь. Говорили даже, что просто некоторые мёртвые возвращаются как ядоа, Земля даёт им жизнь, а за что — великая тайна. Но наверняка всё это ерунда, не имеющая ничего общего с правдой.

Во время крестовых походов ядоа в Святой Земле уже давно не было, но и среди христиан, и среди мусульман ходила легенда о «городе адней а-садэ, Повелителей поля». «Повелители поля» в тогдашних рассказах были похожи на ожившие корни мандрагоры размером с человека, прикреплённые толстой пуповиной к корню, напоминающему растопыренную ладонь. Они все умели говорить, но речь их только напоминала человеческую и скорее была похожа на скрежет трущихся веток и шорох песка, хотя опытный человек мог бы уловить в ней древнееврейские созвучия. И все они умели колдовать, повелевать растениями, животными и даже погодой со всеми её явлениями. Город «Повелителей Поля», по легенде, стоял в тайном месте, в поле, заросшем травой высотой в три человеческих роста. На нескольких огромных полянах травы и стволы деревьев сплетались в шатры, составляющие иногда довольно сложные палаты. Там, в этих сумрачных травяно-древесных лабиринтах, скрывались «Повелители Поля», а все поля и деревья вокруг кишели хищными зверями, ядовитыми гадами и ужасными тварями, растущими, как и «Повелители Поля», на выходящих из корней в земле пуповинах. Шестеро самых старых «Повелителей Поля» вырастали из общего корня в самом центре города, и над корнем их, заваленным древним камнем-жертвенником, стволы огромных древних кедров переплетались в подобие храма. И пока стоит этот город «Повелителей Поля», утверждала легенда, право иудейское на Святую Землю не может быть оспорено никем, и лишь тот, кто перебьёт всех тварей, выкопает и размелет в муку все их корни и выжжет дотла поле вместе с городом, тот получит от Неба право повелевать Святой Землёй навсегда.

Легенда, прямо скажем, глупая, хотя и захватывающая, да ещё с налипшими по дороге выдумками, свела с ума не одну сотню рыцарей, как под крестом, так и под полумесяцем, а также десятки монахов и дервишей. Не раз возле зарослей высокого тростника, в удушающей ряби заросших жёсткими травами полей, сходились отряды христиан и мусульман, считавших, что они нашли это Последнее Поле. Говорили даже, что легенда то ли была нарочно запущена иудеями, то ли просто кто-то из них был неправильно понят собеседником-иноверцем, а остальное доделала фантазия последнего.

Некоторые утверждают, что в эти самые времена среди иудеев от Ашкеназа до Египта вдруг вспыхнул острый интерес к ядоа. Иудейские ходоки, ищущие ядоа как знак скорого Возвращения Народа, пошли в Святую Землю вереницами и толпами, и их удивительными рассказами можно заполнить тысячи свитков.

Говорят, лес в Провансе похож на лес в Святой Земле: сверху лёгкий, как серо-зелёный дым, а корни тонут в сизом, холодном болоте теней. Может, поэтому многие так легко путали эти два места: ездили по прованским холмам, а чувствовали, что едут по Галилее, записывали свои видения, а подписывались именами людей, живших в лесных пещерах Иудеи.

И, может, поэтому во времена катарской ереси здесь распространились слухи об опустошительном появлении ядоа. В результате провансальские каббалисты едва не признали местные холмы заменой Святой Земли, вплоть до призыва тут и построить новое Царство, а население едва их не растерзало за наслание убивавших направо и налево демонов. К счастью, виконт де Тренкавель отправил в лес некоего раввина Авнера в сопровождении десятка рыцарей и баскского знахаря. Из томительного предзакатного жара отряд вошёл в похожий на остывающий жертвенный дым лес и затерялся в нём на несколько страшных дней. Выйдя ослепительно-белым днём к окрестностям Нима, Авнер развеял нелепые слухи, принеся весть, что за ядоа были приняты деревья-оборотни, которых местные жители и баски называли гару. Новость эта стоила жизни шести рыцарям, знахарю и двум авнеровским ученикам, но вернула всё на свои места.

В некоторых семьях выходцев из Цфата рассказывают, что во времена после изгнания из Испании в Цфате, после одного Дня Искупления, некий рабби Меир подбил своих немногочисленных учеников и многих из Народа искать ядоа в окрестных горах. Искать шли только попарно, муж с женой. В синих сумерках вся гора Мирон и холмы вокруг усыпались парными огоньками. И говорят, будто несколько пар видели ядоа, и это сочли знаком, что Земля снова возвращена своему Народу.

Правда, знаменитые мудрецы рабби Меира не поддержали, даже наоборот — осудили, и, видно, не зря: того скоро вызвали к иерусалимскому судье, «кади». Поговорив с Меиром, «кади» отпустил его с миром, заявив, что произошло недоразумение, которое разъяснилось. Больше Меир на поиски не ходил, а «кади» после их разговора несколько дней был чрезвычайно резок и нервно весел.

Но эпидемия веры в ядоа уже отравила часть Цфата: их часто видели, считалось, что ядоа живёт в поле или огороде такого-то раввина или даже не раввина, ядоа насылали сны и чудеса. О них вопрошали демонов-шедов при гадании на зеркале, но те или многозначительно молчали, или несли такую чушь, что уши вяли. Гадалка на масле донья Соньядида рассказывала всем желающим свой пророческий сон о пришествии Мессии. Во сне она стояла под яркой луной, по пояс в тёмной трясине, из глубины которой росли высокие жёлтые цветы. Два ядоа, похожие на светлые человекоподобные клубни, длинные пуповины которых уходили во тьму трясины, говорили с ней «руками», как глухонемые, о знамениях Последних Дней.

Ещё один человек и его жена, чьи имена до нас не дошли, рассказывали, что как-то ночью им вдруг захотелось побродить по окрестностям, и они пошли, будто в полусне, куда глаза глядят, пока не потеряли из вида жилые места, хотя ушли от них явно совсем недалеко. Они вышли на освещённую луной и продуваемую свежим ночным ветром неширокую дорогу и шли по ней, то тут, то там натыкаясь на сидящих возле дороги в обрывках проходящего сквозь густые кроны слабого света торговцев, подле которых небольшими грудами лежали разные плоды, у каждого свои. Лица людей и их фигуры разглядеть было невозможно, они были как смесь света и теней, только толстые, грубые вёрёвки, обмотанные вокруг туловищ вместо поясов, были хорошо видны. Торговцы не обращали на пару никакого внимания. Они оживлённо переговаривались-перекрикивались между собой, во всяком случае, в воздухе звучали несколько довольно громких голосов, и было душновато от кишащих в ночном воздухе слов (вернувшись домой, супруги поняли, что этого не могло быть — торговцы сидели слишком далеко друг от друга; проходило иногда по десяти минут, пока пара доходила от одного торговца до другого).

Торговцы всё время, не глядя, пихали им в руки плоды, вроде как попробовать, и они пробовали, а потом и сами стали подбирать плоды с земли и есть на пробу. И вкус плодов вёл их от торговца к торговцу, заставляя искать следующего, как заставляет сладкое искать солёного, а потом запить, а потом заесть, и снова искать острого, и кислого, и так далее. Они ходили по извилистой и ветвистой дороге, выискивая то, чего им хотелось в данное время, а прохладный ночной ветерок всё дул в лицо, и ночные цветы пахли то приторной сладостью, то гнилью, и дрожала на земле чёрная вязь теней. И они стали понимать, что ходят по дороге, ведущей в Сад. А потом им стали попадаться мёртвые торговцы, и кучи плодов возле них были разбросаны или раздавлены, плоды лежали быстро гниющей кашей, а то их и не было вообще. Тела мёртвых торговцев страшно и быстро менялись, иногда они выглядывали из-под похожей на старые тряпки одежды, а толстые пояса были разрезаны и напоминали белёсые, шершавые стебли. На дороге стали попадаться странные темнолицые люди, хитро глядящие и говорящие угрожающими намёками; мелькали в сгустившихся тенях кустов страшные тени, кто-то смотрел оттуда в упор. Луна поблекла, вязь теней стушевалась, всё затянул странный сумрак. А они всё бродили по дороге, заходя в пастушьи хижины, в старые развалины, где горели факелы и стояли кричащие о чём-то толпы, подходили к кострам на обочине. И цель у них была одна: опередить, найти нужные плоды до того, как растопчут, убьют, умрут, исчезнут, совсем стемнеет перед рассветом, совсем откажут болящие от ходьбы ноги, настигнут их, перестанет пахнуть цветами…

В сизых, холодных предрассветных сумерках они без памяти вышли к окраине Цфата, почти уже не помня, что успели и что— нет, со ртами, полными странного и многообразного послевкусия, почти без сознания. Где их и нашли поутру плетущиеся к центру города лавочники.

С этих пор многие стали искать «базар ядоа», и рассказов о подобных «путешествиях» появлялось немыслимое количество. Странно, но, по слухам, среди местных суфиев тоже стали ходить рассказы о «дороге ядоа» и прошедших её глупцах и мудрецах.

По слухам, однажды, здесь же, в Цфате, во время публичного толкования Закона кто-то из авторитетных раввинов сказал:

— Есть животные, разводить которых— дело недостойное и праздное, потому что пользы от них никакой, разве что укусят хозяина. Например, морские котики, или черепахи, или обезьяны, или те же ядоа, крокодилы, бегемоты…

Где-то в задних рядах захихикали. Смешные слова повторялись потом много раз, а затем даже попали в книгу, до сих пор считающуюся одной из важнейших книг для чтущих Закон иудеев.

В конце восемнадцатого века о ядоа писал в своём «Дневнике Посланника» некий Хаим Мейер, венгерский еврей-интеллектуал, проживавший во Франции и опубликовавший там несколько претенциозных мистических трактатов. Правда, большинство современников считали его авантюристом и порицали за экзальтированность и пристрастие к восточным наркотическим средствам, так что всё им написанное, скорее всего, является лишь плодом нездорового воображения.

В зрелые годы Мейер некоторое время был товаром — общинным посланцем в Святой Земле. Шадары переправляли пожертвования-халлуху от общин в диаспоре местным чахлым общинкам. Дневник Мейера относится как раз ко времени его участия в этом благородном деле. Правда, как только стало известно о его утверждении, что внутри структуры шадаров существует общество тайных шадаров, или шадарей а-сод, цель которых — поиск ядоа и следов их присутствия, от его услуг сразу же отказались.

Описывая очередное путешествие из Европы в Святую Землю, Мейер писал, будто его стали преследовать «страшные люди», а может, и не совсем люди, появлявшиеся в виде то турок, то цыган, то странных попутчиков. Он отказывался написать о них больше «…поскольку подобные вещи не могут быть изложены на бумаге и относятся к одной страшной и загадочной истории, так и не закончившейся в Прошлом». Страх гнал Мейера вон из населённых мест, которые он почитал «тёмным лесом и Долиной Ужаса», в «поля, где присутствует Господь». В конце концов он оказался воистину «в полях», то есть где-то в Галилее, верхом, на нанятом ослике и в сопровождении донельзя разговорчивого араба-проводника, говорившего на ужасной смеси наречий. В сумерках они попали под сильный ливень, а потом Мейер понял, что их нагоняют: с нескольких сторон раздался приближающийся нечеловеческий вой. Проводник сбежал, осла Мейер бросил и, оскальзываясь на мокрой каменистой земле, побежал по усеянному крупными камнями склону холма. Пистолет его намок, и на серебряные пули не было надежды, последние упования он возлагал на случайно доставшийся ему некогда древний кинжал, расписанный египетскими иероглифами.

И вот здесь, на скользком склоне, Мейер обнаружил людей, как ни в чём не бывало занимающихся в сиреневых сумерках и под проливным дождём своим делом. Люди эти находились на довольно далёком расстоянии друг от друга и двигались неуверенно, надетое на них бесформенное тряпьё не позволяло судить о национальной принадлежности. Вначале Мейер увидел увальня, мнущегося возле чахлого, мокрого деревца и, судя по движениям, собирающего с него плоды и укладывающего их на землю. Но плодов не было, да и быть их не могло у этого больного растения, у этой забывшей себя яблоньки! Мороз страха продрал Мейера по мокрой коже, и он поспешил прочь, утешая себя тем, что ничего не смыслит в сельском труде, его правилах и ритуалах, а стало быть, ничего страшного и не было. Его цепкий взгляд нащупал ещё несколько сидящих в отдалении на корточках людей, неловко копающихся длинными руками в грязи, в чём также не было ни малейшего смысла: даже он, мистик и философ, понимал, что на подобной почве не разведёшь и намёка на огород. Затем, увидев человека, неподвижно сидящего возле несомненно настоящих (судя по запахам и звукам) овец, промокший насквозь Мейер немного успокоился. Правда, похожий на ворох тряпья пастух на его вопросы ответил лишь странной жестикуляцией, и лица его разглядеть в тени Мейер никак не мог, но понял по движениям головы, что должен бежать дальше, вверх. Он и побежал, «ибо спины его коснулось холодное и смрадное дыхание адских преследователей». Наверху же, на ровной площадке в окружении валунов он «…узрел страшную картину, как подобные встреченным ранее, заливаемые ледяным дождём четыре существа медленно двигаются друг подле друга, совершая странные телодвижения, истолковать которые было невозможно».

Перепуганный Мейер сначала решил, что попал в пристанище умалишённых или прокажённых, но, поскольку вокруг не было ни огонька и ни намёка на жильё, он решил, что это ловушка, и он среди восставших мертвецов или кого похуже, извлёк кинжал и прочёл каббалистическую формулу распознавания. Ничего, впрочем, не произошло, но он и не рассчитывал слишком на свои оккультные силы. Зато внизу раздался шум, вой, нечеловеческие вопли, и ложные личины сразу же спали.

Путешественник увидел перед собой вместо человеческих фигур надвигающиеся смутные силуэты, ясно различимыми в которых были только падающие на землю из середины тела и волочащиеся по ней толстые верёвки. Будучи достаточно начитанным в Талмуде и Аггаде, Мейер довольно быстро понял, кто перед ним, и приготовился к смерти, ибо понимал: с подобным ему субъектом ядоа церемониться незачем.

Но он ошибся — ядоа шли не на него, а на приближающегося к нему снизу врага, которого он «…сразу же узнал по звериной грации и неизъяснимому аромату смерти, вечно сопровождающему подобных ему». Как бы то ни было, сей враг был изрядно помят и, несмотря на звериную грацию, припадал на одну ногу. Один из ядоа выворотил из земли длинный камень ростом с себя и решительно заковылял к противнику, остальные последовали за ним.

Тут Мейер и заканчивет описание битвы: он ещё только добавляет, что заметил, как вниз по холму с безумным блеяньем летит мокрая овечья отара и из каких-то развалин, которых он раньше не замечал, молча выбираются мокрые, бездомные собаки, скалясь и припадая к земле.

Мейер каким-то образом выбрался из этой переделки и вернулся в Европу. Он продолжал путешествовать, но в Святую Землю больше никогда не возвращался. Зато он стал распространяться о том, что якобы познал великую и страшную тайну ядоа. Он встречался с ведущими раввинами своего времени, но о результатах этих встречь ничего не известно. В начале девятнадцатого века Мейер бесследно исчез, и его имя больше нигде не встречается.

Так же бесследно пропал в начале девятнадцатого века другой шадар, Нахшон Якоби, оставивший после себя частично зашифрованный дневник, который большинство считают поздней подделкой, а многочисленные прямые потомки — реликвией. Если верить дневнику, Нахшон был настоящий «тайный посланник», шадар а-сод.

Для вида он перевозил в Святую Землю халлуку из самых разных стран, часто гораздо более экзотичных и опасных, чем конечный пункт назначения, и считался одним из лучших шадарим. Его никому не удавалось ни ограбить, ни обокрасть, и не было случая, чтобы он хоть один грош не довёз до места.

Это был один из тех людей, у которых ни за что не поймёшь, во что они действительно верят и почему что-то делают.

Последнюю халлуку Нахшон вёз из Марокко. Именно марроканские раввины и послали его на новую разведку, когда в очередной раз получили набор слухов и сказок из Святой Земли.

Приехав, Нахшон привычно собрал сведения о внезапных и необъяснимых засухах на бедуинских пастбищах, о взбесившихся вдруг стадах и ошалевших стаях шакалов и птиц. Он выяснил, где стали появляться неожиданные туманы, нашёл селения, где жителей мучили странные и однообразные сны. Места, предположительно служившие источником слухов, были найдены. И он, как много раз до того, стал беспорядочно бродить по округе.

Ничего, впрочем, не ожидая — слишком много пережил разочарований. Хотя на этот раз картина была на удивление чёткой и ясной.

И он действительно нашёл ядоа. Просто вышел однажды в сумерках из густых камышей и увидел в буйных зарослях кактусов и белых цветов огромную, размытую фигуру, похожую на человекообразный клубень. Со стороны существа шёл шум, похожий на шум водопада, но состоящий из десятков переплетений звуков, где падающая вода была лишь одной из ниточек плетения. В этом шуме смутно угадывались намёки на отдельные слова, и казалось, что если вслушаешься получше, сможешь разобрать всю речь.

Нахшон вслушивался до темноты, а потом тихо ушёл. После этого он каждый день приходил сюда в сумерках, слушал и слушал, подходя всё ближе. Когда наступала темнота, его охватывали страх и какое-то опьянение, и он шёл в крошечное селение по соседству, падая там замертво на свою лежанку. Наконец, он подошёл к твари достаточно близко.

О последовавших событиях, переросших в настоящее расследование, известно мало и только из вкривь и вкось расшифрованных отрывков. Семейная легенда Якоби гласит, что в течение этой истории Нахшон несколько раз был на волосок от смерти, а через некоторое время он уехал из Святой Земли и без объяснений отказался выполнять далее свои обязанности. Согласно той же легенде, он якобы выяснил, что встреченный им ядоа был создан наподобие голема местными иудейскими мистиками из некой мессианской секты с целью поторопить Возвращение. Что и подорвало веру Нахшона. Правда, все каббалисты в один голос утверждали, что ядоа невозможно создать как голема, а попытавшегося ждёт верная и страшная смерть, но дыма без огня не бывает.

В наши дни ядоа интересовались немногие.

Один ненормальный изъездил Израиль вдоль и поперёк, расспрашивая всех и вся о легендах и сказках про ядоа. Он подолгу разговаривал с ветхими продавцами религиозной литературы, со стариками из восточных общин, с бедуинами и друзами, со странненькими вроде себя. Разумеется, он не столько расспрашивал, сколько рассказывал сам, причём явно им же и выдуманное. Вершиной поведанного им бреда стало утверждение, будто согласно некоторым толкованиям мифических раввинов через сорок лет после того, как Народ овладеет Землёй, в ней начинают рождаться ядоа, а стало быть, поскольку Израилю уже почти пятьдесят, ядоа уже снова должны в его пределах быть. И вроде бы он их искал и чуть ли не нашёл. На «семинарах по развитию самосознания» и в ночном лесу у костра его рассказы слушались особенно хорошо, так что одно время расказчика окружала группка соратников, которая, впрочем, быстро рассосалась. Ко всеобщему облегчению, в религиозных кварталах к нему отнеслись с полным равнодушием, в бедуинских и друзских посёлках — с таким же равнодушием, только чуть более вежливым. А потом случилось непредвиденное: жители соседних палестинских деревень потребовали у выдумщика, чтобы он позволил им осмотреть свой сад. Получив отказ, палестинцы аккуратно, чтобы никого не задеть, обстреляли дом и попытались ворваться внутрь, но были отброшены вовремя предупреждённой осведомителями полицией. Затем было долгое, муторное расследование, в ходе которого выяснилось: соседи обвинили владельца сада в том, что он прячет у себя ядоа, а тот подсказывает ему, как вести хозяйство и находить клады. А зверь тем временем пьёт соки из соседских пастбищ и садов, насылает кошмары на беременных женщин и бешенство на скот. Дело замяли, да так, что до сего дня неизвестно, чем же всё закончилось.

Самой известной из занимавшихся ядоа была, конечно, поэтесса Орьян. Она была совершенно сумасшедшая, и уже само её появление в богемной среде Тель-Авива стало легендой.

Как-то раз в конце осени большой компании молодых тель-авивских художников и поэтов взбрело в голову поехать ночью в лес на пикник. Одной из сугубо городских девушек быстро надоели всякие приготовления, и она отправилась в одиночестве посмотреть ночной лес, не выпуская из глаз костра. Сочетание тёмного, сырого осеннего леса и горящего невдалеке огня ввело её в задумчивое, полусонное состояние, и девица застыла, оперевшись о влажный ствол. Её сознание чуть совсем не уплыло, когда она поняла, что снизу на неё в упор смотрит бледное лицо. Чуть не прямо под её ногами на хвое и листьях лежала щуплая девушка, которая на вопль «Что ты тут делаешь?!» спокойно ответила: «Ищу ядоа».

Рассказ Орьян и по сей день бродит по тель-авивской тусовке и, наверное, останется в веках как образец наркотического видения.

Ей хотелось сдохнуть, по ряду причин, просто лечь и сдохнуть. Но сделать это можно тоже не везде: в городе, например, умирать противно. Тошно. Поэтому она поехала за город и забралась поглубже в лес.

Там она легла на землю, упираясь пятками в сырой свол, и стала смотреть на закатное небо, присыпанное, особенно по краям, тёмной листвой. Орьян лежала так до той минуты, как небо начало ярко гореть, словно огонь в камине. Тогда Орьян пошла по стволу вверх, к этому жару, чтобы отогреться снаружи и изнутри, чтобы пропал тошный, сырой холод. Она шла, иногда перепрыгивая на стволы, росшие «ниже», чтобы пройти в самый центр приближающегося небесного огня, а притяжение оказалось у неё под пятками. Правда, когда она вошла в кроны, от света остались только горящие, застрявшие в ветках рыжие клочки, и пришлось продираться через густые, казавшиеся почти чёрными ветки.

Здесь она почувствовала и почти увидела их, ядоа, запутавшиеся в ветках и прижавшиеся к стволам тёмные силуэты, которые начали двигаться ей навстречу под истерический визг вечерних птиц. Почему-то оглянувшись назад-вниз, Орьян ощутила сырую темень леса внизу и быстро пропиталась ею, как губка, только через минуту поняв, что сырой холод — это дикий страх, а горящее небо стало похоже на отблеск лампы на фольге и больше ничего не значит.

Она побежала назад и вбок, прыгая на одни стволы и влезая на другие, стараясь как можно меньше бежать вниз, в тёмную сырость. Скоро она поняла, что силуэты и сами гонят её скорее вниз — в сторону нового притяжения, — чем к корням. Начало быстро темнеть, а лес стал реже, и наконец она поскользнулась на тонком стволе, сорвалась, больно ударившись боком, и стала падать. Падать, летя почти параллельно земле. Внизу мелькнули какие-то старые заброшенные дома с чёрными окнами, глиняный пустырь, потом земля скорее полетела навстречу, и страшный удар погасил глаза Орьян.

Она пришла в себя в сером и пасмурном городе, почти пустом, а значит, пятничном, только окна не горели тёплым светом, как обычно в пятницу.

Орьян постоянно говорила и писала о ядоа, она стала притчей во языцех и довольно быстро многим наскучила. Она одновременно считала, что ядоа её преследуют, и маниакально их искала, как человек, который кого-то боится, но ищет, чтобы что-то объяснить.

Однажды её не было несколько дней, а потом Орьян появилась в чьей-то квартире, шатаясь от слабости, постоянно обтирая воображаемую холодную тину с действительно покрытых старой грязью штанов и жалуясь, что от этой тины у неё немеют ноги. Она говорила, что случайно зашла в «болото сна глаз и рук» и пробродила там сутки. Там, неглубоко в земле, лежат и спят лицом вниз огромные ядоа, и их сны, как тяжёлый пар, перемешиваются с землёй. Ядоа спят, потому что не могут встать из-за слишком короткой пуповины, и сны их превратили землю вокруг в тину из теней и ожиданий. Они отбирают жизненные силы у искусственных вещей и выращивают в этом болоте снящееся им, которое, как и они сами, растёт из земли на пуповинах.

Вечно трясущаяся от нервного озноба Орьян всё время бредила какими-то «человечками на верёвочках», которых то ли «выснили» ядоа, то ли создала с отчаяния Земля, то ли вызвал кто-то третий. Орьян была уверена, что эти довольно убогие и страшные создания ищут её, вернее, её двойника, «мёртвую девочку», и боялась, что они по ошибке убьют её саму, приняв за эту «мёртвую девочку», которую она и сама была бы рада убить.

Через некоторое время о существовании Орьян все забыли: она перестала приходить на вечеринки, а наведаться в её захламлённую, тёмную нору никто так и не собрался.

Больше легенд о ядоа пока неизвестно. Хотя в пахнущие мокрой тряпкой и истерическим ароматом цветов дождливые дни они зреют где-то под поверхностью земли. Ждут, чтобы кто-то сказал: «Я ищу ядоа». Поднял руки, произнёс Слова, и тогда… легенды поднимутся, взламывая старый асфальт, а в холодных тенях заплещется жизнь. Не страшная и не чуждая, ничего не оправдывающая и ничему, кроме Божьего закона, не подчиняющаяся — просто Тайна, которую не дано разгадать.

Бывает так: человек входит в лифт, нажимает на кнопку, но лифт не едет. Человек думает, что лифт неисправен, выходит наружу и нажимает на кнопку вызова. Появляется другой лифт, он тоже неисправен, и даже — в большей степени, чем первый, но пассажир не догадывается об этом. Он делает шаг, двери за ним закрываются. Пассажир нажимает на кнопку, на другую кнопку, на все кнопки по очереди, а после — одновременно… ничего: ни звука, ни движения, ни даже электронного мерцания или зуммера, означающего неисправность… Пешком вышло бы куда быстрее, но теперь — увы — слишком поздно. Становится ясно, что ожидание — бессмысленно, нужно заставить лифт проявить характер: принудить его открыть двери, уговорить тронуться с места, вверх или вниз — всё равно. Нет ничего хуже неопределённости. Человек подпрыгивает на месте, стучит в стену, пытается вызвать диспетчера. Ничего не происходит. Проходит час, за ним другой, третий, и пассажир устаёт кричать, пинать двери, лупить кулаком по кнопкам. Он ложится на холодный ребристый пол, скорчившись в три погибели, дыхание его мало-помалу замедляется. Наконец он засыпает. Мы не знаем в точности, что происходит потом: иные говорят, что в лифте звучит музыка, напоминающая песни брачующихся китов, кое-кто утверждает, что лифт начинает тихонько раскачиваться, и мелодия, которая звучит из динамиков, похожа на лязг и перезвон старинной музыкальной шкатулки. Всё это — домыслы. Доподлинно известно одно: когда, наконец, прибывает аварийная команда и пассажир оказывается на свободе, он больше не тот, что прежде. Он больше не боится застрять в лифте, и даже напротив — ждёт подходящего случая, чтобы остаться с лифтом один на один. Такие люди последними покидают офисы по окончанию рабочего дня. Когда свет в коридорах потушен, уборщик сдаёт ключи позёвывающему охраннику и все до единого коллеги уже сидят в своих комнатах, у своих телевизоров, глотая холодное пиво, пассажиры входят в лифты, ложатся на пол и тихонько прикрывают глаза. Они замирают. Они ждут. Они вслушиваются.

Рамо — геометр. Линии и точки. Отношение к мироустройству: внимательное— как у часовщика. Чуткое— как у сапера.

Pantomime

Движение звука внутри сюиты напоминает логарифмическую линейку, составленную из разноцветных стеклышек. Музыка эта создает удивительное ощущение близи— на расстоянии взгляда клубятся подвижные, бесконечно изменчивые облака, которые по сути своей безвидны и потому с легкостью перенимают сиюминутный характер, каприз, настроение момента.

Orage

Стоит взгрустнуть, как тут же пойдет дождь, повиснут тучи: не черные и зловещие, но — декоративные, ОЗНАЧАЮЩИЕ пасмурное состояние рассудка, намекающие на него, его изображающие — так изобретательно и живо, что сама эта искусственность, неправда— становится совершенством. И вот посреди этого великолепного обмана вспыхивает звук — нота или короткая тема (часто в образе гобоя или флейты), которая рушит декорацию и возводит все произведение в степень единственно возможной правды.

Порой у Рамо встречаются интонации, вызывающие в сознании образ плачущего ребенка: на лету схватывается горечь внезапной обиды, превращающей лицо в маску страдания. Все это продолжается какую-то долю секунды, и уже следующее (на самом деле — то же самое) движение возвращает нас в состояние равновесия. Эти минимальные — всегда неожиданные — всплески создают ощущение колоссального объема сюиты.

Contredanse

Вам никогда не позволят забыть, что это — танцевальная музыка, что она — телесна. Удовольствие, причиняемое ею, заставляет задуматься о том, насколько мы вообще уязвимы для внешних ритмов. Вслушивание приводит к полному погружению и растворению в переживании текущего мгновения.

Голова легчает. Пот течет ручьем. Подрагивающие листья деревьев за окном ощущаются на расстоянии как волоски на собственной коже. Окружающее выпукло и отчетливо — как после глубокого вдоха.

Minuet

Французов — Рамо, Куперена, Марэ или Люлли — нужно слушать не в концертном зале, сидя по стойке смирно, а на ходу или танцуя. Людовик, Король-Солнце, был, как известно, танцор. В его присутствии присесть мог только Люлли, но сам король и минуты высидеть не мог, когда Люлли играл для него. Людовик ходил с мушкетом — на уток, а за ним шли придворные музыканты, вся сотня — во главе с композитором. По ходу действия исполняли «Охотничью увертюру», и утки не пугались музыки, но шли умирать с просветленным сердцем.

Когда Людовик заболел до смерти, доктора оставили его на погибель, но Люлли стоял у постели, играя на скрипке, — сутки напролет. Людовик танцевал внутри погибающего тела, он танцевал, запертый внутри камеры, которая мало-помалу подчинялась его движению, преобразуясь в танцевальную залу. К утру пришедшие за телом застали Короля-Солнце посреди комнаты на одной ноге: он продолжал танцевать, и Люлли играл ему.

После этого случая медицина наконец признала музыку сильнейшим средством против смерти, и многие умирающие пускались в пляс и исцелялись.

Tambourin

Такая музыка напоминает подсмотренное в детстве у кузнечиков и муравьев, когда отъятая конечность продолжает жить, и ты нутром понимаешь, что целое — вовсе не сумма элементов, что лапка кузнечика — это кузнечик.

Bacchanales

Наслаждение музыкой — вот что я назвал бы подлинным развратом: разнузданным, ни с чем не сравнимым по размаху, зачастую сугубо физиологичным, без малейшего стыда и оглядки. Но разве можно испытывать такое удовольствие, когда вокруг столько постных физиономий? Как можно быть таким безалаберным? Кто простит тебе все эти пароксизмы страсти, минуты (или часы?) восторга, длящиеся благодаря одному лишь ритмичному колебанию воздуха, эти оргиастические пляски в пустой комнате, без свидетелей, это счастье на одного, счастье, которое невозможно ни с кем разделить, как бы тебе этого ни хотелось…

Ребенком я больше любил ездить в поездах, чем летать самолетом. Обыкновенно раз в год мы пересекали страну, чтобы провести лето на Черном море. Отец старался купить билеты таким образом, чтобы семье досталось отдельное купе, но если по каким-то причинам это было невозможно, мама договаривалась с попутчиками, и уже по отправлении, путем сложных (иногда — головоломных) перестановок и переселений, мы всегда устраивались наилучшим образом.

Родители мои были заядлыми картежниками и без особого напряжения могли играть дни и ночи напролет. Я любил наблюдать за игрой, но уже час или два спустя начинал скучать, и мама, сжалившись, отправляла меня на верхнюю полку — читать. Я знал, что карты и книги — всего лишь прелюдия к САМОМУ ГЛАВНОМУ, и, перелистывая страницы, думал о том, что вскоре должно случиться, предвкушая наслаждение куда более изысканное, чем поиски капитана Немо или сундуки, полные пиастров.

В какой-то момент, делая вид, что утомился, откладывал книгу и самым что ни на есть равнодушным, незаинтересованным тоном говорил: «Пойду прогуляюсь». Картежники на мгновение отрывались от игры, чтобы выдавить из тюбика Родительской Заботы положенное «не надолго» или «недалеко». Задвинув за собою дверь, я выходил в коридор, где по правую руку развевались белые занавески, словно язычки крахмально-белого пламени, струящегося из окон, а слева маячили полированные двери — закрытые или открытые настежь, — в зависимости от состояния рассудка попутчиков.

По коридору шныряли бодрые люди в спортивных костюмах, спотыкаясь, бежали дети, иногда играла музыка или выходил из своей каморки хмурый — пьяный или похмельный — проводник, но чаще всего в этих коридорах было тихо и пусто. Там не было никого, за исключением искателей особого железнодорожного наслаждения.

Я никогда не заговаривал с ними и до сих пор не уверен, что — глядя в окна, щурясь от ветра — люди эти занимались тем, чем занимался и я.

Они были совершенно не похожи друг на друга, единственное, что их объединяло — стремление избегнуть встречи: стоило одному заметить другого, он тут же уходил в соседний вагон, будто этот вагон был уже занят. Так же точно, не задумываясь, поступали все мы, понимая задним умом, что оказавшись на расстоянии голоса, будем вынуждены говорить друг с другом — вместо того, чтобы

смотреть на провода, деревья и заборы. Вдоль дороги стоят деревянные или — реже — металлические вышки, столбы, и если зацепить взглядом черное, пустое тело электрического кабеля и, не отводя глаз, внимательно и цепко следовать его извивам, спускам и подъемам, обрывам, головокружительным кульбитам, подскокам, умножениям и расширениям, его приключениям в пространстве, для которых не существует понятий и определений в русском языке, можно попасть в такт: подслушать голос электросети, стать ее частью, погрузиться в мир черного электричества, который на первый взгляд кажется невзрачным и монотонным, но стоит заглянуть сюда однажды, и ты станешь возвращаться снова и снова: любое мельчайшее отклонение от заданной траектории может оказаться куда более увлекательным, чем приключения Таинственного Острова, каждая вибрация, каждый завиток отзывается в животе, будто ты не наблюдаешь за этим со стороны, как бы паря в отдалении, а находишься внутри, будто ты сам бежишь по этим проводам подобно электрону, наполняя собой, своей сутью, своим телом внутренности узких лабиринтов, а после,

ночью, лежа на верхней полке с открытыми глазами, я слушал звук, с которым вагон подпрыгивает на стыках, скрежет и скрип рессор во время торможения, мерный гул сортировочной, прерываемый бормотанием диспетчера, смазанный неразличимый фон, напоминающий радиопомехи, какой бывает только после полуночи на перроне какой-нибудь богом забытой станции, где поезд стоит всего минуту, и на этом фоне — матерную перебранку сонных курильщиков, выбравшихся наружу, чтобы вернуть ощущение тверди под ногами.

Состояние мое напоминало остановившееся, длящееся мгновение, сладостное и будоражащее, какое наступает в разгар игры в прятки, когда голоса преследователей звучат близко, их тени движутся на стене, но ты чувствуешь себя уютно и покойно в своем убежище, зная, что тебя не найдут — пока ты сам не сжалишься над противником и не покажешься наружу с видом торжествующим и немного глуповатым, какой бывает обычно у победителей.

"Видишь эти заснеженные кочки, там внизу, у железной дороги, между рельсами и лесом? Только это не кочки, а громадные, почти трёхметровые сугробы, почти слипшиеся друг с другом, только кое-где чернеет что-то, будто столб из снега торчит наружу или как большая коробка. Иногда кажется, что там заметены игрушки, какие-то колоды, что-то такое. На редкость снежная зима в этом году, иначе ты бы сразу понял, что там стоят старые локомотивы. Целый лабиринт рельсовых путей, в которых запутались локомотивы. Паровозы — помнишь, может быть, в детстве иногда такие видел, когда ещё не было ни дизелей, ни электричек. Весь корпус — длинный и ровный однообразный паровой котёл, гигантский цилиндр, над которым возвышается пара труб, к цилиндру приделаны громадные мощные колёса, и только за ним пристроилась кабинка машиниста. Отсюда, с высоты, локомотивы выглядят просто как какие-то игрушечные вещички. И представь, у крайних, тех, что видны из окон проезжающих поездов, колёса выкрашены в красный цвет — наверное, начальнику станции пару лет назад пришло в голову, что старая рухлядь выглядит слишком дико, поэтому и такая эффектная декорация. Целый лабиринт путей, забитый старыми паровозами. Вообще-то это называют кладбищем паровозов. Красиво, нет разве? Я никогда не ездил в поезде, у которого спереди был бы паровоз. Когда я был маленьким, паровозы тащили уже только товарные составы, да и то редко. На станциях стояли гигантские, метра четыре в высоту, водяные краны, под которые они подъезжали, чтобы наполнить бак водой. Сзади — такой прицеп, пристройка для угля. Позже там поставили нефтяные цистерны. Мне раньше казалось, что только паровозы настоящие, дизели — это подделка, а электрички — уже вообще что-то другое. Настоящий локомотив не может быть скучной жестяной банкой на колёсах, настоящий поезд должен вырываться из клубов пара, дыша и выдувая его, гремя колесами. У настоящего поезда спереди есть… не знаю, как это называется, эта дикого вида решётка. Буфер, чтобы сметать с рельс всякие помехи. И самое главное, настоящий поезд гонит вперёд рычажный механизм. Ты сам видишь, как — вначале медленно, тяжело, с сильным усилием, а потом всё легче и легче, пока движения рычагов уже невозможно заметить, всё сливается в однородную рябь. Словно бы паровоз был не так чтобы живым существом, но уж точно живее дизельных поездов. Я думаю, если в своё время ты видел паровики, ты поймёшь, что я хочу сказать.

Когда я сюда перебрался, они уже там внизу стояли. Спросил у соседей — они там уже были с начала семидесятых. Согнанные и забытые. Как ты думаешь, зачем паровозы там ржавеют? Почему их никто не продаст на металлолом? Тут же, не знаю, сотни тонн металла, живые деньги. Сколько они ещё простоят? Почему их не уберут? Ладно, это не моё дело — раз уж так, значит так. Но как тебе кажется, за каким чёртом я устроился здесь, а не в другом месте? Почему год за годом из своих окон я таращусь на кладбище паровозов? Это случайность? Я же мог быть в любой точке Латвии, сто лет мне эта будка не нужна. Знаешь, как ночью звенят рельсы, как каждый час мимо грохочут поезда? Но к этому быстро привыкаешь. Конечно, ты не можешь ответить. Я и сам не скажу, какого чёрта я тут торчу. Возможно, это стечение обстоятельств, может быть — внезапный импульс, который лет десять назад выгнал меня сюда из города. Может быть, внутренняя необходимость, которая заставляет меня изо дня в день пялиться на кладбище паровозов. Мне кажется, этот вид мне действительно необходим — это как-то ворочает, как-то подталкивает, а в то же время и успокаивает… Я постоянно убеждаюсь в том, что они там ещё стоят, тихие и спокойные. Мне надо своими глазами видеть это проклятое кладбище. Иногда, не смейся, я их даже пересчитываю, не пропал ли какой. Хотя — какое мне дело.

А что до локомотивов — старых паровиков, — о них я тебе могу рассказать. Совсем короткая история. Хочешь — верь, не верь, — не так важно. Такие истории рассказывают не для того, чтобы им верили. Иногда их просто нужно рассказать. Время действия — середина семидесятых годов. Не вспомнишь, в конце семидесятых ещё ходили паровозы? Здесь это важно. Не помнишь? Тогда я тебе скажу, что — нет, разве только на каких-нибудь узкоколейках. Паровозы уже давно были отогнаны в глухие тупики почти каждой станции, а вот кладбища возникли позже. Место действия — небольшой городок, совершенно не важно, где его искать, важно лишь то, что он находился на изрядном отдалении от всех железнодорожных путей. Действующие лица — трое парнишек, пятиклассники: Я, Пич и Козлик. Козлик — это не кличка была, а фамилия, она ему так подходила, что и прозвища не надо.

Я сказал, что город находился на отдалении от железной дороги, так оно и было. До ближайшей ветки была пара десятков километров. Но когда-то было иначе. Когда в 1871 году строили железную дорогу от Елгавы в Мажейкяй, то в проекте было предусмотрено, что линия, сделав изрядный крюк, пройдёт и через наш город. Построят вокзал, город станет крупным центром, и так далее. Только по ходу строительства что-то не сошлось, предварительные расчёты подвели, потребовались деньги на мост, денег не хватало, так что железная дорога прошла не через город, а чуть поодаль. Километрах в двух. Ну, это не важно, это детали. Всё это я, конечно, потом разузнал. В конце концов оказалось, что ветка не нужна ни городу, ни железной дороге, разве что десятку-другому пассажиров, которых с тем же успехом можно было перевозить на автобусе. Крюк в нашу сторону совершенно себя не оправдывал, и в 1945 году, когда по всей Латвии рельсы перекладывали по советским стандартам, линию спрямили — я набрёл однажды на старую заметку о том, сколько стали и трудодней было сэкономлено и какая экономия ожидается в будущем. Так что рельсы сняли, а насыпь впоследствии даже сравняли, чтобы не мешала сельхозработам. Только по какой-то причине остались нетронутыми три-четыре километра рельсов, в самой серёдке. Скорее всего, просто забыли или сжульничали. Представь: сквозь лес тянется рельсовый путь. В чистом поле начинается, в чистом поле и заканчивается. Железная дорога из ниоткуда в никуда. Красивая метафора, разве нет? Абсолютно бессмысленный путь.

Нас, пятиклассников, никакие метафоры, конечно же, не интересовали, но всё же была в этих рельсах какая-то притягательность, стали бы мы иначе болтаться там с утра до позднего вечера. Всего лишь в двадцати минутах ходьбы от дома, а там всегда такие одиночество и заброшенность одновременно, словно на краю света оказался. Схожие чувства возникают на заброшенных фабриках, в гранитных карьерах: цивилизации больше нет, осталась одна громадная свалка. Ладно, свалки там не было — лес же вокруг, но изрядно заброшенный участок имелся. Полотно, заросшее небольшими кустами, куски каменного угля, которые до сих пор можно было обнаружить между рельсами, громадная свобода: лес вокруг на километры, старшие не пристают — словом, всё, что мальчишкам надо. Мы, конечно, играли в партизан, беспрестанно пускали под откос немецкие эшелоны, а иногда переквалифицировались в индейцев и нападали на поезда бледнолицых — помнишь эти прелестные паровозики и прерии восточногерманских вестернов? Пару раз попытались даже открутить рельс, чтобы всё это дело выглядело солиднее, но гайки так заржавели, что у нас ничего не получилось. Поэтому мы подкапывались под шпалы и закладывали мины. Пичу нравились всякие свинства. Он выкапывал между рельсов ямку, какал в неё, закапывал, и мы торчали в кустах и ждали, когда появился поезд с немецкими танками — они бы красиво покатились с насыпи. Одна беда — особенной-то насыпи не было, хорошо, если полуметровое возвышение. Видимо, сама почва была достаточно сухой, ровной и прочной, так что нужды в насыпи не возникло. Её отсутствие мы воспринимали как ужасную несправедливость. Во всех фильмах и книгах вагоны валились с насыпи, всё гремело, а нам приходилось всё это присочинять. И ещё мы рубили, точнее сказать — очищали полотно. Всерьёз работали, я тебе скажу, этих дров на целую зиму бы хватило. Представляли себе, что строим новую железную дорогу, и туристскими топориками сносили кусты. Что-то такое в духе Корчагина. Могли срубить и вполне основательную ольху, которая там вымахала за тридцать лет. Да и малину — маленькие заросли, но усыпанные ягодами, которые были такими же громадными, как садовая малина. Наедались до отвала, никому не говорили, поэтому городские тётушки нас не тревожили. Хотя, мне кажется, полотно им просто не нравилось. Тётушки ведь всегда знают всё, что происходит, и большую часть того, что не происходит. Может, именно поэтому в сторону полотна они ни шагу. И пьянчужки сюда не ходили — мы думали, что их сизые носы это уютное местечко просто не унюхали, но теперь мне кажется, что это было по той же причине, по какой сюда не ходили тётушки. Пьяницы что-то инстинктивно ощущали — что-то такое, что заставляло обходить полотно стороной.

Всё это я рассказываю лишь затем, чтобы ты понял, каким важным, а ещё — насколько знакомым — было для нас это место. Изо дня в день мы там болтались, взрывали поезда, рубили кусты, устраивали маленькие, большие и совсем уже грандиозные баталии, которые должны были решить судьбу этого мира. Там разбивались носы, расцветали синяки, трещали лбы, стирались ноги, обдирались колени и локти, безжалостно пачкалась одежда и так далее. Весьма возможно, что по субботам после танцулек там тискали девчонок и, скорее всего, там канула одна-другая невинность, но нас с Пичем и Козликом эти дела ещё не интересовали. Мы были серьёзные мужики, с далеко идущими планами. Мы сооружали будку, срубали деревья, жгли костры…

Ну вот, опять я забрёл в какие-то дебри. Не волнуйся, я не собираюсь нагружать тебя воспоминаниями моего детства, не о них мне напоминает это паровозное кладбище у железной дороги. Всё проще — я не знаю, с какого конца подступиться, за какой конец потянуть. Всё время дергаю не тот. Хотя этот кончик тут единственный, он здесь же, в моей памяти. Вопрос в другом, хочу ли я за него потянуть? Когда за такое берёшься, никогда не знаешь, чем дело закончится и что вылезет наружу, вот в чём загвоздка.

Ладно, начнём с самого начала. Представь себе обычный летний день, послеобеденное время, мы втроём валяемся возле рельсов, строим планы или, скорее всего, слегка скучаем и молчим. Пич, как бы между делом, заводит:

— Ребзя, тут по ночам такие вагончики катаются…

Сейчас мне кажется, что Пич долго готовился, чтобы произнести эти семь слов. Он не знал, как лучше сказать то, что он хотел сказать, — чтобы мы поверили, чтобы не начали издеваться, чтобы мы вообще поняли, что именно он хотел этим сказать. Так что говорил как бы слегка легкомысленно, будто бы с насмешкой, словно зубоскаля сам над собой. Мы, конечно, ничего не поняли и тупо уставились на Пича. Какие ещё вагончики? Где катаются?

— Путь не такой уж заброшенный. По ночам тут иногда ездит поезд.

Ну, вот это было уже всерьёз, и неправильно понять было уже нельзя.

— Что ты несёшь!

— Откуда тут поезд, если за поворотом рельсы кончаются?

Мне казалось, что Пичу на ум пришла очередная завиральная идея, только он не мог её понятно объяснить.

— Серьёзно! Сам видел. Ночь — и катятся вагончики, тарахтят вовсю!

— Рассказывай! Что ты тут ночью делал?

— Я иногда сюда прихожу, если заснуть не могу.

Надо пояснить, что Пич был из так называемой неблагополучной семьи. Одинокая мать, выпивка и мужички, соревнующиеся друг с другом в кретинизме. Неблагополучие он воспринимал со здоровым циническим спокойствием или, по крайней мере, удачно его изображал. Скорее всего, по ночам, когда его матушка с очередным кавалером после очередной выпивки ритмично гремела кроватью, Пич вылезал в окно и — куда бы он ещё делся летней ночью? — сюда, конечно, в будку возле старых путей. Только раньше он об этом не рассказывал. Такое времяпрепровождение для нас, хороших мальчиков, вовсе не было привычным, и то, что Пич в одиночку торчит у железной дороги, нас поразило, особенно то, что Пичу ночью не спится и он, никем не остановленный, даже своим страхом, болтается по лесу. Какое-то время мы задумчиво обсуждали проблему бессонницы.

— Что за вагончики?

Это Козлик опомнился — он никогда не воспринимал байки просто так, ему всегда казалось, что это именно его хотят разыграть.

— Понимаешь, тут едет поезд. Каждую ночь. Настоящий поезд. Паровоз, вагоны, прожектор спереди. Я не знаю, как так может быть, только сам видел.

— Ну да. Во сне. Знаешь, что мне прошлой ночью снилось?

— Дурак. Это был настоящий поезд. Ты думаешь, я не могу сон от яви отличить? Вот тебе снится что-нибудь каждую ночь?

— Да. Что я бегу по лестнице и падаю.

Мы засмеялись, представив себе, как Козлик катится вниз по школьной лестнице. Я ещё хотел рассказать, что во сне часто просыпаюсь в испуге и обнаруживаю, что проспал школу, и тогда от страха просыпаюсь совсем и, наконец, обнаруживаю, что, к счастью, сейчас лето и мне никуда идти не надо. Но Пич старательно держался за начатую тему:

— Я был тут прошлой ночью и позапрошлой тоже. Ещё в субботу, на прошлой неделе, три раза. А первый раз видел поезд примерно месяц назад, в июне.

Тут Пич признался что мать на прошлой неделе совсем сошла с катушек и, обнаружив, что Пич однажды не ночевал дома, стала по вечерам его вообще не пускать домой. Пусть, дескать, сынок поймёт, что это такое — жить без дома. Такая педагогика. Вот Пич уже шесть дней домой и не являлся.

— Ты же можешь подождать, когда она заснёт, и залезть в окно.

— Не очень-то и хотелось. Пока тепло, никаких проблем. Разожгу костёр, кину туда картошки — шикарно!

Признаюсь, от этих слов нас охватила белая зависть. Пообещал себе поговорить сегодня же с родителями, чтобы они разрешили одну ночь провести в будке с Пичем. Понятно, что мне и в голову не пришло, что надо было бы, хотя бы для разнообразия, пригласить Пича переночевать у нас.

— Ребята, вы мне можете верить или не верить, но этот проклятый поезд шастает, как хочет! Я не знаю, откуда он взялся и куда девается, но он есть, — настойчиво гнул своё Пич.

— Да ладно тебе…

Разговор зашёл в тупик.

— Ладно, не верите — приходите сами и проверяйте.

— Тебе хорошо говорить, а нас родители ночью из дома не выпустят.

— Родители, родители, — поддразнил Пич. Он вытянулся на спине, заложил руки за голову и принялся безразлично смотреть в небо. Жест был достаточно выразительным, уничижающая фраза тем более, и мы с Козликом быстро пришли к выводу, что смыться из дома незамеченными не так уж и сложно — никто из родителей за нами не погонится. Ни я, ни он никогда из дома не сбегали, даже на пару часов, куда там, такая мысль нам даже в голову не приходила. Оказалось, что это очень просто, по крайней мере — на словах. Мы договорились, кто вытащит из холодильника сосиски, кто купит лимонад, кто захватит печенье. Но слова Пича о ночном поезде мы всерьёз не восприняли, точнее сказать, вообще никак не восприняли, поскольку это совершенно не вписывалось в нашу вполне рациональную картину мира. А то, что не подчиняется логике, — такого, разумеется, и быть не могло, это мы ощущали чисто интуитивно, так что готовились к ночному приключению только как к захватывающему приключению, какие там ещё катящиеся вагончики.

Не буду рассказывать про театр, который я устроил дома, чтобы родители считали, что всё идёт как обычно. Очень трудно притворяться, будто ничего особенного не происходит и не произойдёт, когда ожидается в самом деле что-то совершенно необычное. Кажется, в один момент они на меня посмотрели с некоторым подозрением, но так и не догадались, что у меня на уме. Во всяком случае, вскоре после полуночи, уже действительно засыпая, я удачно выбрался из дома на улицу и ждал на углу Козлика, зажав подмышкой пакет с сосисками. Козлик приплёлся, чудовищно зевая, но ночь — ясная и чуть сыроватая — вскоре разогнала сонливость, и мы уже могли изображать друг перед другом крутых пацанов, для которых ночь не поспать — плёвое дело. Держась тени — в те годы все улицы ещё освещались, — мы выбрались из города через район частных домов, по пути рассуждая о том, что делать, если возле нас затормозит «ментовский бобик» или «чёрная Берта».

— Тогда разбегаемся в разные стороны и огородами, — рассудительно предложил Козлик.

— Собаки выдадут, — я был ещё рассудительнее. — Залают как бешеные. Менты сразу услышат, в какую сторону мы удираем. Надо залезть в какой-нибудь сарай и ждать, пока не уедут.

Разумеется, никто не тормозил, никого не было, в районе небольших частных домов столь привычное для центра явление, как «ментовский бобик», не отмечалось никогда. Так что нам оставалась только радость греха. Знаешь, я могу точно и в мелких подробностях описать весь этот поход, будто и не было двадцати лет. Могу в точности пересказать наш дёрганый разговор, бессмысленные выходки — как мы, в лучших традициях русских фильмов, разведывали, свободен ли путь, и смотрели, не идёт ли кто следом за нами. И, помню отлично, мы слова не сказали о ночном поезде Пича. Поезд для нас не существовал — разве что как добавка ко всему остальному; для нас были только серьёзные парни возле костра, ночь и шипение сосисок над углями. Кстати, ни черта эти сосиски не шипели. Только обгорели до черноты — и всё.

И вот, цель экспедиции достигнута. Пич уже с раннего вечера торчал у костра, длинной палкой вороша поленья. Мы распаковали наши припасы, выдали Пичу картошку, настрогали вертела для сосисок и восторженными возгласами приветствовали банку горчицы, которую Козлик сообразил утащить из холодильника. Это ничего, что никто из нас горчицу без содрогания попробовать не мог, всё равно мы совали обгоревшие с одной стороны сосиски в банку, обжигали языки и воротили нос на тему, что горчица долго стояла и совсем выдохлась. Пастораль. Идиллия в духе семидесятых. Стреноженных коней на пастбище каждый додумает себе сам. Словом, это было прекрасное ночное приключение, которое непременно бы повторилось не раз, пока мы бы не нарвались, наконец. Если бы… если бы этот проклятый паровик не оказался слишком реален.

— Скоро должен пойти поезд, — безразличные слова Пича прервали гастрономическую дискуссию о том, скоро ли будет готова картошка. Разумеется, безразличие было наигранным. Пич торопливо поглощал подгоревшие сосиски не потому, что они вписывались в ночное приключение, и не потому, что проголодался: в действительности он — не знаю, может быть, со страхом (придёт поезд или нет? Следует ли бояться того, что придёт, или же того, что не придёт, ведь тогда он окажется брехуном?) ждал этого момента. Дело шло к рассвету, стало уже чуть сырее, медленно поднимался туман.

Всё. Точка. Грубое нападение на пасторальную идиллию. Другое дело, если бы мы пошли, скажем, на кладбище или, по крайней мере, к церкви — смотреть через окна, что там по ночам творится. Там была бы большая тайна, там был бы пик страха, там бы кто-нибудь непременно что-нибудь бы увидел, кто-то непременно кинулся бы бежать и остальные бросились за ним, об этом потом через месяцы рассказывали бы легенды, одна другой ужасней. Но поезд? Невыносимая проза во всём этом поэтическом приключении. Если по ночам кто-то что-то видит, то этому чему-то следует быть хотя бы ужасным призраком, а не какой-то обыкновенной консервной банкой на колёсах.

— Да иди ты срать со своим поездом! У тебя соль вообще есть? Картошка без соли не полезет.

— Я взял и соль, и перец, — Козлик гордо выставил на газету фарфоровые солонку и перечницу.

— Что ты загрузился этой ерундой, ещё бы весь сервиз с собой захватил!

— У меня и вилки есть, — обиженно пробурчал Козлик и побренчал карманом.

— Хорошо, ну ладно. Будет чем выковыривать из пепла. А перец — красный?

— Дома не было. Только чёрный.

— Вот жаль. Мне красный нравится — он такой по-настоящему огненный. Съешь щепотку и пёрнешь так, что огонь наружу, а в штанах дырка.

Заржал даже Пич. Костёр притух, светились только угли, и мы принялись перекидывать в ладонях ещё достаточно твёрдые картофелины. Кажется, никто их так и не успел попробовать.

— Ладно, пацаны. Если вы хотите тут торчать, сидите, а у меня есть ещё одно небольшое дело, — Пич поднялся, прихватил фонарик, который я взял в шкафчике отца, и отправился в темноту. — Надо успеть, пока поезда ещё нет.

Кажется, я добавил что-то ехидное в адрес поезда, но действия Пича были настолько конкретными и уверенными, что сразу стало понятно — если мы останемся у костра, то Пич всё равно отправится делать то, что задумал. Пич явно решил доказать нам — и, наверное, себе тоже, — что поезд существует. Нам не оставалось ничего другого, как последовать за ним, хотя было неприятно уходить от света костра и пузыря его тепла, ныряя в сырую мглу. Мы прошли вдоль полотна метров сто, там фонарик осветил засохшую и накренившуюся в сторону рельс берёзу. Берёза совсем уже подломилась, упасть ей мешали только ветви стоящих рядом деревьев. Пич надумал положить ствол поперёк рельсов — если поезд действительно приедет и если это действительно будет реальный поезд, то он перед препятствием будет обязан остановиться. Тогда, прячась в кустах, Пич неторопливо сможет изучить и выяснить, что это на самом деле такое. Проблема в том, что Пич в одиночку не мог эту берёзу доломать. Надо было перенести комель через трухлявый пень и протащить пару метров, чтобы высвободить макушку. Берёза вовсе не была какой-то громадиной, но мы изрядно попыхтели, пока ствол, свистя ветвями и треща, стал валиться вниз. Нет! Снова зацепился! К тому же комель теперь оказался зажат между двумя стволами, и высвободить его нам никак не удавалось, хотя от напряжения мы уже взмокли, посдирали ладони и надорвали мышцы. Упрямый азарт Пича охватил и нас.

— Быстрее! Чёртова железяка уже едет, — запыхавшимся голосом крикнул Пич. И тогда мы тоже это услышали. Чёртова железяка — словами Пича — действительно ехала, колёса громыхали.

Я не знаю, как описать то моментальное чувство — в действительности я совершенно не знаю, что мы… нет, про Козлика я сказать не могу, что я тогда ощутил. Остолбенение? Смущение? Страх? Да, но не только, к тому же и удивление, и испуг тут не были главными чувствами. Меня не охватил внезапный ужас, я не свалился на землю от неожиданности. Скорее всего, это была обычная тупость. Где-то в мозгу падает шторка, и ты можешь думать только в одном направлении. Или вообще не думаешь. Пойми, пацан, каким я был тогда, вообще не думает о том, что он делает. Он просто делает. Пока мы возились с комлем берёзы, о поезде я и не думал, я знал только, что этот ствол надо положить поперёк рельсов. Если мы все трое этим занимаемся, это очень важное дело, которое непременно надо довести до конца. Зачем это нужно — вопрос из других сфер существования. Я не думал о том, появится поезд или нет — для меня он просто не существовал. Вспотевший, поцарапанный, запыхавшийся, я поднимал ствол берёзы, а поезд — это совсем другое. И тут внезапно рельсы гудят и звенят, поезд дышит — помнишь, поезда того времени, паровые локомотивы действительно вдыхали и выдыхали, дышали, — и поезд вот он, совершенно реальный, рядом, за поворотом. В тот момент у меня не было вопроса, реальный он или нет и может ли вообще это быть — если это было, то и быть могло, а такие понятия, как «реальный» или «нереальный», для меня вообще ничего не значили. Теперь я мог бы подумать, что поезда там не было, потому что его просто не могло там быть, — но тогда мне хватало того, что он есть. Не надо ни пояснений, ни оправданий. Если что-то есть, то оно есть — и точка. Я же сказал, нереальным может быть призрак, но не поезд. Куда важнее другое. То, что мы, дрянные коротышки, делали что-то недопустимое, что-то такое, за что полагается кара, а слово «милиционер» — уже не пустая угроза. Понимаешь, мы испугались не невозможного поезда, но того, что делаем что-то неразрешённое. Мы можем вызвать аварию — куда там, так далеко мы не додумались, нельзя класть на пути балку — и всё. Неважно, реальна ли эта чёртова железяка — как её обозвал Пич. Не смешно ли — мы боялись кары за то, что собираемся свалить с рельсов поезд, которого нет и быть не может?

— Сейчас я её завалю! — закричал Пич. Мы с Козликом уже успели предусмотрительно отскочить вбок, в кусты, и глядели, как Пич с обезьяньей ловкостью карабкается вверх по скользкому стволу дерева; там, уцепившись за ветку, встал на ноги и начал раскачивать ствол, даже на нём попрыгал. И ещё раз. И ещё. Пич решил своим весом раскачать дерево, чтобы оно вырвалось из объятий кустов; карманный фонарик в его руках танцевал, то высекая из темноты стволы деревьев и рельсы, то попадая нам в глаза. Пич уже достиг необходимого ритма, берёза снова крякнула и опустилась ещё ниже, но опять за что-то зацепилась. Поезд приближался, мы это слышали уже совершенно отчётливо — это не могло быть ничем иным, кроме поезда; кажется, мы даже чувствовали, как вместе с рельсами вибрирует земля. Пич, бессвязно ругаясь и крича, полез ещё дальше и возобновил свои дикие прыжки и раскачивания. Ствол был уже так низко, что локомотив задел бы его трубой — и тут мы в самом деле перепугались. Я уже сказал — не из-за поезда, а от того, что натворили.

— Пич! Прыгай вниз! Бежим, поезд идёт!

Ха, это теперь уже мы кричали, что поезд идёт. Мы больше не сомневались в существовании поезда, он стал совершенно реальным.

Пич не слушал; он обхватил локтем какую-то ветку потолще, и свет фонарика теперь освещал его лицо; оно было злым, сведено в недобрую гримасу: было видно, что Пич решил любой ценой перекрыть рельсы. Потом-то я понял, что к этому моменту он уже слишком долго готовился, чтобы теперь прекратить дело на полдороге, к тому же рядом были мы, в одиночку-то он это бы не осмелился, не решился сделать, он боялся, что испугается. Да, боялся, что испугается. Мы же тут были гарантией против его же страхов — и, понятно, требовался ещё кто-то, с кем делить ощущение вины, если бы случились совсем дикие вещи и поезд бы сошёл с рельс. Пич уже заранее наметил высохшее дерево, заранее спланировал, как мы его протащим по земле и как потом, скрывшись в кустах, будем смотреть, что произойдёт. Разумеется, мог возникнуть вопрос, какого чёрта нам надо было дожидаться ночи, почему мы не свалили проклятую берёзу на рельсы заранее. Но это я сообразил значительно позднее. Мне кажется, здесь опять были виноваты дурацкие фильмы про партизан. Представьте себе: тяжело дышащий и клацающий поезд на жуткой скорости летит ночью через лес, немцы настороже, прислушиваются во все уши, держат стволы наизготовку, а героические партизаны в последний момент успевают заложить взрывчатку, поджечь запал, они взволнованно жестикулируют и рассыпаются по кустам. Всё это мы уже неоднократно испробовали во время своих баталий средь бела дня, теперь мы это только повторяли. Понимаешь, это было так же важно, как перегородить рельсы, сделать это в самый последний момент. Перед самым носом у поезда, когда никто уже ничего не сможет исправить.

И вот он появился, вынырнул из-за поворота. Противоестественный яркий глаз прожектора в один миг невыносимо контрастно осветил рельсовый путь и тёмные кроны деревьев, гул, раньше заглушавшийся лесом, сделался невыносимым, поезд приближался с каждым мгновением.

— Пич, идиот, бежим!

— Прыгай вниз!

Мне показалось, что и у Пича не выдержали нервы, и уже в следующий момент он бы в один прыжок оказался на земле и мы бы благополучно скрылись в кустах. Такое ощущение, что тебя лучом прожектора пришпиливают, прибивают к какому-то пространству, — можешь представить себе, что это за чувство. Выдающийся экземпляр в коллекции нашего Господа, примерно так. Пич буквально был наколот на луч света, он застыл и закрылся рукой. И тогда, понимаешь, именно тогда это дерево сломалось. С резким звуком, с треском что-то там переломилось— и дерево вовсе не опустилось медленно вниз, оно рухнуло камнем. Возможно, Пич уже как раз готовился к прыжку, но его увлекла за собой ветка, за которую он всё время держался, так он и оказался там — на рельсах. Это я помню, как если бы эта картинка была выгравирована у меня в извилинах мозга. Ветки берёзы, контрастные и чёткие, как на чёрно-белой фотографии. А между ветвями беспомощно барахтается Пич. Не знаю, может, он попал в какой-то капкан из ветвей, или ствол придавил его ногу, или одежда зацепилась — он отчаянно пытался вырваться, не получалось. Но вырваться он пытался, это я ещё успел заметить. Пич ещё не хотел становиться экземпляром из коллекции.

Мы, конечно же, не смотрели, что происходит. Мы кинулись, куда ноги несли, бежали не разбирая дороги, прочь от проклятого снопа прожекторного света. Конечно, после я часто думал, могли бы мы высвободить Пича. Подбежать, схватить за руки и вытащить из ветвей. И знаешь, мне кажется, что нет. Два перепуганных паренька, у которых в мозгу здравого смысла и в помине не было. Они не знали, куда кинуться, они по-настоящему не понимали, что происходит, они в принципе не смогли бы действовать сообща — и Пич, который перепугался ещё больше. Он-то был резче нас, но не настолько, чтобы в этой ситуации действовать разумно. Сколько у нас было времени? Десять секунд? Пятнадцать? Двадцать? Честное слово, не знаю. Тогда мы секунд не считали. Может быть, взрослый человек был бы хладнокровнее и что-то смог бы сделать, только я сомневаюсь.

Ты не думай, я не оправдываюсь, просто — ну вот, это случилось. Мы сбежали, а Пич остался. Поезд нёсся на всех парах и не думал останавливаться. Пич не кричал, видимо, до последнего момента пытался выбраться. Не было ни крика, ни звука удара, только мгновенный треск сучьев, когда локомотив въехал в берёзу, треск я хорошо помню. Ствол дерева не был никаким препятствием, его перемололо тут же, поезд нёсся дальше. И всё. Точка. В тот момент мы ещё надеялись, что Пичу удастся вырваться, и оба, вместе с Козликом, как по команде остановились и посмотрели назад. Ничего мы не увидели — кусты, темнота, туман. Единственно — вереница вагонов, совершенно тёмных вагонов, без единого проблеска света, тёмный монолит, масса, которая с лязгом неслась сквозь ночь. И тогда мы снова побежали, до самого моего дома.

Расстались мы, не сказав друг другу ни слова. Всё было ясно: что бы ни случилось — я уже сказал, мы ещё надеялись, что с Пичем обошлось, — говорить мы не будем. Мы, хорошие мальчики, всю ночь мирно сопели в своих кроватках, ничего не видели, ничего не слышали, мы понятия не имеем, что где-то что-то случилось. Простой физиологический страх: только бы никто не узнал. Ты читал в газетах о том случае, когда оползень засыпал нескольких детей? Их приятели, которые всё отлично видели, на помощь не пришли — они отошли подальше и, будто бы ничего не случилось, стали играть в другом месте. Это не безжалостность, не безразличие. Тот же самый принцип — лишь бы никто не узнал, что мы в какой-то степени тут причастны, даже если что-то просто произошло у нас на глазах, мы уже причастны. Видишь, главное быть ни при чём, быть причастным означает быть виноватым. Нам запечатало рот чувство вины, а не что-то другое. А то, что Пичу кранты — про это мы вообще не думали. В таком возрасте смерть — в лучшем случае, это что-то такое, что вызывает интерес. А в остальном: есть Пич — хорошо, нет Пича — что ж, придётся обойтись без него.

Знаешь, в ту ночь я спал как убитый — не было ни кошмаров, ни бессонницы, какие вроде бы полагались. Проснулся в девять — тоже как обычно. Почистил зубы, умылся, оделся. Съел завтрак— как обычно. Перекинулся парой незначительных фраз с родителями. Сделал вид, что не слышу их слов о том, что грядки с клубникой заросли и теперь на следующий год ягод не будет. Изучил телепрограмму. Сказал, что в магазин не пойду, потому что «с парнями договорился». После небольших препирательств в магазин всё же отправился, совсем как обычно. Убивал время, целый час болтался по улицам, изучал афиши и пялился в витрины. Я не хотел и шагу сделать в сторону железнодорожного полотна — и в то же самое время каким-то уголком сознания отлично понимал, что не могу прикинуться ни больным, ни старательным полольщиком клубники, ни ещё каким-нибудь пай-мальчиком, потому что всё должно происходить, как в любой другой день. И, конечно, старательно прятал поцарапанные ладони в карманах и с утра обнюхал, не пахнет ли рубашка дымом костра. Пахла, но едва ощутимо. Домой я пришёл уже за полдень. А родители — всё знали. Я хочу сказать, они знали, что Пич погиб, только факт смерти, не более того. Незаметно переглядываясь, они сидели на кухне, каждый на своём краю стола, и глядели, как я загружаю в холодильник пачки творога и бутылки молока. Понятно, я перепугался и напрягся струной, движения стали деревянными, творог выскользнул из рук и плюхнулся на пол. Я не знал, что они именно знают. Насколько много они знают. Я ожидал безжалостного допроса и думал, что я им сейчас скажу — как я смогу доказать, что ночью я смирно спал. Представь, ты мог бы кому-то доказать, что ночь провёл в постели, рассказать достоверную историю о том, что спал? Нет, ты бы сказал: я спал — и всё. Но мне казалось, что этого недостаточно. Мне казалось, что надо рассказывать о том, как и, самое безумное, почему я спал. Бред, разве нет? Но я думал, что от меня сейчас потребуют доказательств того, что я спал. Родители явно заметили моё оцепенение, но, скорее всего, решили, что меня смутили их изучающие взгляды. Наконец, долгий процесс перемещения покупок завершился, я неловко повернулся и, опустив голову, мучаясь невыносимым чувством вины, сказал:

— Ну, я пошёл, мы сегодня договорились ещё в одиннадцать…

— Сегодня ты никуда не пойдёшь…

Нет, это не прозвучало так угрожающе, как сейчас выглядит. Теперь я понимаю, что родители сами были смущены и не знали, что сказать, чтобы меня не «потревожить», чтобы не задеть мою, как им казалось, хрупкую нервную систему. Мне удалось правдоподобно изобразить на лице удивление: как это «не пойду»? За что? Я же ничего такого не сделал…

— Знаешь… как тебе это сказать… — тяжело начал отец.

— Произошло несчастье, большое несчастье, — продолжила матушка, глядя в окно.

— Что тут скрывать, ты уже вполне взрослый… твой приятель Петерис умер прошлой ночью.

— Как так — умер?!

Удивление и непонимание были изображены успешно, как и полагающаяся печаль. Но вот слезу мне всё же выдавить не удалось. Я быстро скрылся в своей комнате. Весь день листал старые журналы, родители и не пытались мне мешать — кажется, они так боялись возможных слёз, истерики и прочих проявлений, что решили предоставить меня самому себе.

Позже я вот что узнал. Уже с утра пораньше кто-то из наших добрался до старой железной дороги и уже издалека увидел что-то (потом он говорил, что видел пятна крови и тело, разодранное в клочки, обратил внимание, что тело разрезано — как ножом — на куски; о том, что виновником мог быть поезд, он не сказал ни слова, поэтому мне кажется, что он только нечётко увидел что-то, от чего лучше держаться подальше — и разумно держался подальше, поэтому никаких слухов о ночном поезде в городе не распространилось), поспешил домой, и его родители вызвали милицию. Через час там были уже пять или шесть милицейских машин, позже подъехали и следователи из Риги, территория была оцеплена, никого не подпускали, только мать Пича поставили в известность о том, что её сын погиб, а она уже позвонила моей матери, матери Козлика, поди узнай кому ещё. Матери Пича потом показали куски одежды для идентификации, но Пича никто больше не видел. Я хочу сказать, его останков не видел никто — их не показали даже матери, да и хоронили в закрытом гробу. Там явно мало что осталось. Во всяком случае — не в таком виде, чтобы показывать кому-нибудь. Официальная версия была такой: Пич упал с дерева, ударился черепом о рельсы и разбился. Никто, конечно, не верил, что можно так изуродоваться, упав с дерева.

Его похоронили через десять дней. Представь, летом — и десять дней! Я думаю, что его останки возили в Ригу, проводили разные экспертизы и пытались понять, что именно с ним сделали той ночью. И, конечно же, ничего не выяснили. Но кое-какие сплетни появились, как же без них. Но не о поезде, разумеется. О маньяке. В городе появился маниакальный убийца, который нападает на детей, а милиция делает всё, чтобы никто ничего не узнал, и замалчивает это дело. Как-то раз я случайно услышал, что отец рассказывает матери о том, что маньяков фактически невозможно поймать, если это удаётся, то по чистой случайности. Поэтому детей до самого начала школьных занятий просто перестали выпускать на улицу. Так что я весь остаток лета провёл… не сказать, что в четырёх стенах, но в нашем огороженном саду. Даже прореживал клубнику, зато в магазин меня не посылали. Приходил следователь, отец потом сказал, что это не местный, а из Риги. Спрашивал, играл ли я с остальными у полотна. Рассказал всё, что было, до последних деталей, про наши игры, а Пича упомянул только в связи с тем, что он помогал нам строить будку.

— А ты никогда не видел что-нибудь необычное? Какого-нибудь чужого человека? Не проезжало ли что-нибудь мимо? — спрашивал следователь.

Обрати внимание, он сказал «не проезжало ли» как бы между делом, но в то же время с нажимом, хотя отлично понимал, что на машине через лес и густой кустарник к полотну подъехать невозможно. Я пожал плечами, сделал вид, что не понимаю, смущаюсь и боюсь — наверное, как и все остальные парни. Во всяком случае, никаких подозрений в мой адрес не возникло, с тем следователь и ушёл, ничего важного не узнав. Видел, как на дворе на него с расспросами накинулся отец, даже схватил его за рукав — тоже, наверное, как все остальные отцы, — но следователь пожал плечами и покачал головой.

— Расследование установит… Сообщим… Доказательств нет, — отец потом зло рассказывал матери. — Ни черта они не скажут, а детей так и будут убивать! Сучьи потроха!

Понятно, что таким уж примерным мальчиком я не был, так что однажды ненадолго ускользнул на свободу. Я же знал, что никакого маньяка бояться не надо. Избегая взрослых, добрался до полотна. Наша будка стояла целёхонькой, ещё было заметно и место костра. Осмотрел дерево, с которым свалился Пич. Ствол протащило вперёд, изрядно вперёд, в нескольких местах он был сломан. Крону вообще размололо в щепки, они были повсюду на протяжении пятидесяти метров. Крови я не заметил — ни капли, но ведь прошла уже пара недель и лил дождь. Зато нашёл кое-что другое — удивительно, что следователи не заметили. Карманный фонарик, который я умыкнул из дома. Обычный фонарик, ну знаешь — из жести, с навинчивающейся сзади крышкой, туда вставляются друг за другом две круглые батарейки. Ручка фонарика была совершенно расплющена, паровоз по ней проехался. Я закинул её обратно в кусты. Позже я ещё получу подзатыльник от отца за то, что я профукал его фонарик. Как я ни выкручивался, он остался при своём мнении.

В каком-нибудь архиве до сих пор ещё лежит дело Пича. Не знаю, что там написано. Скорее всего, дело благополучно закрыли, поскольку в те года за нераскрытые дела лишали премий. Скорее всего, оно было квалифицировано как несчастный случай — свалился малолетний бродяжка с дерева и разбил лоб о рельсы. Может быть и так, что следователь был сознательным и всё же интерпретировал это как убийство, но вряд ли. Тогда ведь надо было найти убийцу. Убийцу, который разрезал Пича на кусочки. Убийцу, итог действий которого что-то слишком уж напоминает несчастные случаи на железной дороге. Но в чём я совершенно убеждён, так это в том, что в полиции и по сей день работают уже седые или лысые господа, у которых нет-нет да всплывёт в памяти этот случай: на заброшенном участке железной дороги несуществующий, невозможный поезд разнёс в клочья реального мальчика. Тогда их охватывает безнадёжность и злость, и они, скорее всего, с особенным рвением принимаются распутывать другие, более понятные преступления. Может быть, есть ещё патологоанатом, который помнит, как в своё время был вынужден дать фиктивное заключение вскрытия. Есть эксперты, которые тогда маялись, заполняя свои бумаги так, чтобы после них ни один чёрт не смог бы понять, что там на самом деле произошло. Значит, есть ещё много людей, которых охватывают неуютные чувства и неприятные воспоминания, когда они видят старые локомотивы. Не одного только меня на свете притягивают кладбища паровозов.

А вот старой железнодорожной ветки больше нет. Вскоре после того, как я сходил к полотну и нашёл там фонарик, откуда-то — наверное, из недр России — явился армейский стройбат с бульдозерами, подъёмными кранами и в фантастическом темпе убрал дорогу. Связывали ли взрослые это внезапную деятельность и нетипичный энтузиазм со смертью Пича — этого я не скажу. Военные жили в палатках, в городе не показывались. Видимо, было запрещено. Потом полотно распахали, посадили там маленькие ёлки. Дети тогда ещё находились под домашним арестом, а осенью началась школа, дожди, зима, а на следующий год полотно уже никого не привлекало. Какое-то время, эпоха закончились. Конечно, кто-нибудь туда и добирался, но общих мероприятий и баталий там уже больше не бывало.

Вот и всё, что я хотел тебе рассказать. Верь не верь, истории ведь рассказываются не затем, чтобы им верили. Назовём это моими раздумьями, возникшими от разглядывания паровозного кладбища зимой. Эти воспоминания, которые никуда не ведут, они всегда утыкаются в один и тот же тупик. Но есть ещё одна закавыка. Ладно, я могу призвать на помощь рациональное мышление и допустить, что эта чёртова железяка выехала, выскочила из каких-то недр ада и скрылась обратно. И ты ничего с этим не можешь поделать, ну и ладно, это у меня внутри. Я с этим живу— и спокойно доживу до конца жизни. Не думай, я под старый паровоз ложиться не собираюсь, не мой это случай. Но чёрт побери, я всё думаю и не могу представить: что было в этих проклятых вагонах, ведь целая вереница тёмных вагонов — там же что-то должно было быть, если были сами вагоны?

Перевод с латышского Андрея Левкина

Выбравшись, он минуту лежал неподвижно, словно окоченевший, не дыша, боясь раскрыть рот и глаза, — пока хватало воздуха; сжатые губы разомкнулись, в ноздри ударил непристойный смрад, губы ощутили тошнотворный вкус дерьма. Удар, словно бомба взорвалась, он поспешно закрыл рот, задержал дыхание, только стало еще хуже: вонь была уже внутри него, казалась его составной частью, словно расползающаяся плоть, гнойный нарыв, вонь пропитала каждую мышцу, каждое ее волоконце, клеточку.

Его вывернуло.

Блевотина смешалась с дерьмом, но вонь от этого не усилилась, даже напротив — уменьшилась, оказалась, верно, закупоренной носоглотка, действительно, стало легче, можно было попытаться встать на ноги.

Он обтер лицо и руки, остальное чистить не имело смысла, с одежды капало.

Утонуть в отхожем месте, какой ужас.

Как бы красиво было сгореть.

Ах, всем так хочется сгореть, это так романтично.

Уходя, он вспомнил: в зале танцевала только одна пара, они держались хорошо, хотя дело шло уже к утру, только уголки губ уже опускались и глаза покраснели от бессонной ночи и табачного дыма, кто-то играл на аккордеоне, протяжно, щемяще, сбиваясь, останавливаясь и начиная заново, его одолевал кашель, он старался с ним справиться, звук инструмента вибрировал тогда в согласии с дрожью тела, у музыканта лицо было белое, как одежда, матовое, как одежда, как одежда, прозрачное, глаза прикрыты, в зубах потухшая папироса; пара танцевала, у нее были золотые туфельки, в самом деле золотые, каблучки вспыхивали, когда скользили мимо ночника, кем-то поставленного на пол, мимо четырех свечей, язычки которых вот-вот потухнут, ее шаль соскользнула с плеч, наплывала волна теплых запахов, в глубоком вырезе мелькала выпуклость груди, и нельзя было не смотреть на руку мужчины на ее талии; танцующие глядели через плечо друг друга глазами, не видящими ничего, надо было закричать, чтобы прекратить все это, остановить это магическое кружение по залу, это блуждание в тумане, не может ведь это продолжаться вечно — да взгляните, взгляните же на меня! — но тщетно. Острые, темные силуэты в свете лампы, синеватые, сизые тени в дымовом тумане возле окна, черное, сизое, черное, сизое, золотая искорка на полу, наваливается и отступает теплая волна запахов.

Он уже и не знал, к кому ревнует — к мужчине? к женщине?

Ушел.

Вот так и было — от зала к отхожему месту.

Круг замкнулся. Круг? Где тут конец, где начало.

Вспомни, ты позволяла себя ласкать. Да, именно позволяла, ведь мои ласки оставляли тебя совершенно безразличной, может быть поэтому я так старался тщетно отыскать в себе хоть крупицу мужественности, ведь ты была такой красивой, лежала, закрыв глаза, рядом, серебряная, спокойная и прохладная. Ни мелкой ряби на твоем теле, ни дуновения ветерка, озерное зеркало, и я тоже прикрываю глаза — чтобы не видеть отражения своего лица, по-дурацки напряженного; я хотел, желал, нет, желал желать, ладонь нащупывала всякий изгиб, впадинку, бугорок твоего тела, каждую шероховатость, волосок, изменение кожи на кончиках грудей, влагу и сухость, легкую пульсацию крови и медленные удары сердца, я так старался, я так желал желать.

Только на мгновение, когда я представил тебя с твоим другом, я даже ощутил запах его кожи и соленость пота, во мне что-то возникло. Увы, я не удержал его образ надолго.

Мы заснули, Анна.

Но я же не из дерева, не деревянный я, любите меня, любите.

Из автобиографии.

Родился 5 декабря I960 года в Лиепае. Отец с семьей не жил, мать — журналистка, умерла в 1988 году. Окончил 18-ю среднюю школу города Лиепаи, в 1979 году поступил на факультет журналистики Латвийского государственного университета. В 1983 году учебу бросил. Невоеннообязанный по состоянию здоровья. С 1983 года работаю внештатным корреспондентом нескольких республиканских газет.

Было унизительно — тащиться по улице замаранному, мокрому, смердящему, допускать эти взгляды редких утренних прохожих— ухмыляющиеся, осуждающие, недобрые. Пришла в голову мысль — в какой-нибудь подворотне раздеться вовсе и побежать, бежать по рижским улицам, как Гантенбайн, бежать гордо и свободно, с поднятой головой, равномерно дыша, чтобы сырой утренний воздух смыл вонь, чтобы глубокое дыхание прополоскало легкие, чтобы… Нет, это было невозможно, не хватало смелости, да и не хотелось бросать совершенно новые джинсы, их еще можно было все-таки выстирать.

Дома, под душем, он долго подставлял свое тело под струи горячей воды, клокотали трубы, воздух становился парным туманом, расслаблялись напряженные мышцы, расслаблялась напряженная воля, в глазах слезы, прочь все, грязное уплывало, грязное, непристойное, прочь, под землю, в темные и слизистые трубы канализации, по которым неустанно днем и ночью, ночью и днем текут, стремятся, несутся потоки дерьма всего города, обширная, гигантская сеть канализационных труб, повсюду, кругом под твоими ногами — когда стоишь в очереди за хлебом, когда занимаешься любовью — под твоей постелью, под больницей, где родился, прочь, в море! Обмывки, дерьмо, моча, гной и кровь, прочь.

Плоть становилась все чище, кожа впитывала, уже вдыхала воду, у нее уже появлялся запах, она пахла хлоркой, мылом, кожа стала упругой и эластичной, покраснела, немного дрожали колени и приятно кружилась голова, он погладил себя по груди, по животу, бедра были горячее воды, в памяти воскрес бледный аккордеонист, а после, непонятно почему, мать и старая дурашливая кукла.

Что расскажет автобиография?

В ней же не напишешь о старой дурашливой кукле, звали которую Кукл, у Кукла была деревянная, обтянутая грубой раскрашенной тканью голова, вечно печальная улыбка на лице, совсем как у Моны Лизы. Тело Кукла было набито ватой, шов на его спине он не распарывал никогда и верил поэтому, что внутри спрятано маленькое, теплое деревянное сердце и ночью его стук иногда можно услышать; спал он, крепко прижав к себе Кукла, и утром иногда оказывалось, что голова Кукла оставила на его щеке отпечаток грубой ткани.

— Смотри, я тоже Кукл! — говорил он тогда, важничая, матери.

Известное удивление вызывало анатомическое устройство Кукла. Кукл несомненно был «он», мальчик, но у Кукла не было крантика. У всех соседских ребят, с которыми он, голенький, играл на пляже, были, у мамы не было, она не стеснялась ходить голой при нем, но мама ведь была женщиной. Возникало подозрение, что существует еще какой-то третий род, с которым ему просто не удавалось еще встретиться.

Или поэтому улыбка Кукла была такой печальной?

Кукл и мама были лучшими друзьями в детстве.

Мама всегда была рядом, все понимала, заботливая, очень привычная, на маму можно было положиться, мама была честная, мама была эмоциональная: и плакала, и смеялась легко, раз в месяц бывала нервной, даже злой, но всегда извинялась — не обращай внимания, у меня просто месячные. Мама была его миром, и ее приятельницы из районной газеты тоже принадлежали этому миру, они тоже были хорошими и привычными, они болтали с ним, и шутили, и смеялись, а одна из них иногда плакала, другая же была раздражительной и обидчивой; тетя Лилия, тетя Сарма, тетя Элиза, тетя Таня. Со временем тетя Элиза и тетя Таня стали доверять ему и свои любовные невзгоды, и неудачи, и радости, но радости случались реже. Радости были такими же редкими, как и мужчины в этом мире. Мужчины появлялись и исчезали, были они большие и непонятные, пугали и будоражили одновременно, и именно вокруг них вращался мир.

Вымывшись, обмотав вокруг бедер полотенце, он опустился на диван и включил магнитофон. В чашке кофе, черный, ночь не спал, а утром надо сдавать очерк, надо работать. Послезавтра телевидение. После послезавтра встреча с чешскими журналистами. Бегом, бегом. И так всем хочется сгореть — в страсти, искусстве, огне. Не сгореть просто банально.

Музыка. Змеиный укус и томящая боль, ритм одиночества и несбывшиеся желания. И жажда любить.

К кофе напрашивалась рюмка коньяку, только одна, грамм пятьдесят, не больше. Работе не помешает, голова станет только ясней и легче, кровь побежит быстрее, чувства станут ярче, ассоциации богаче.

Жидкость неожиданно резко отозвалась в горле, горло было измучено блевотиной, но в желудке возникло ощущение приятной теплоты и ощущение чистого… О, прекрасно. Вторая рюмка пошла совсем легко.

Он рассмеялся. Свалиться в отхожее место — кому расскажешь. Кто поверит? В жизни такого не бывает. Произошедшее с ним представлялось странным, ненастоящим, как сон, утренний кошмар, после которого человек просыпается на чистых простынях в своей постели, освободившийся от мусора подсознания, счастливый.

Отложив сигарету, он быстро взял телефонную трубку и набрал номер, тот не отвечал.

Или они еще танцуют?

Счастлива ли ты, Анна?

Вспомни то утро в Юрмале. Мы сплавали до буйка, потом нагими лежали на песке, все трое, я сам свел вас, я радовался вашим телам, они были такие прекрасные, даже лебеди на побережье были не более прекрасными и белыми, они были прохладны от морской воды, пахли йодом и солью, ты рассмеялась, когда я положил руку тебе на грудь, — ну, оставь! — ты сказала; а к нему прикоснуться я не осмелился, хотя и хотел очень, я люблю любовь, Анна, только тебе этого не понять, ты никогда не понимала, что Любовь слишком велика, чтобы ее могли удержать только двое.

Вы были опьянены собой, своим мгновенным счастьем, вином, силой, здоровьем, смешками и перешептываниями, поцелуями тайком, слишком опьянены, чтобы думать обо мне, чтобы обо мне вспомнить, но я уже тогда ощутил вашу боль, ту боль, Анна, которую вам придется пережить.

Кажется, именно с того утра ты стала относиться ко мне слегка пренебрежительно, не надо притворяться, Анна. Пренебрежение кроется во взглядах, в тоне голосов, какими вы говорили со мной, пренебрежение в ваших телах, меня не замечавших, и когда ты, нагая, села мне на колени, словно я был каким-то креслом в твоей гостиной, мне было стыдно, Анна.

Уходя, я нарисовал вашу любовь на прибрежном песке, это было предупреждение, вы его не поняли, и следующая волна смоет эту картинку.

Теперь ты танцуешь уже с другим, и с ним тебя познакомил я, сверкают золотые каблучки, сердце твое не бьется так спокойно, как рядом со мной, кончики грудей отзываются и твердеют, прикоснувшись к нему, бедра коченеют в болезненной тяге, я бы хотел оказаться на твоем месте, Анна, ты мне этого не пожелай.

Любите меня, любите.

Мать умерла, Кукл тоже.

Мать умерла легко, легче, чем жила. После смерти он сам обмыл ее, принарядил. Нельзя было допустить постороннего мойщика трупов к телу, которое он так хорошо знал, которое ощущал как свое. Ни страха, ни отвращения не было. Мать была все та же, только бесконечно холодная, ее тело, правда, постарело с тех пор, как он впервые увидел ее обнаженной, груди потеряли прежнюю твердость, кожа на бедрах казалась дряблой, левую ногу опутали сплетения вен. Но мать была той же самой, понятной и близкой и теперь. И ее дух он чувствовал рядом с собой, дух говорил — спасибо, что ты делаешь это.

Мать всегда хотела быть красивой. Он тщательно подстриг ей ногти и покрыл их перламутровым лаком, слегка подкрасил губы и щеки, даже вымыл густые ореховые волосы, чтобы они обрамляли лицо легко и мерцающе. Он пытался не думать о том, что под землей тело истлеет, плоть отпадет от костей, в болезненной улыбке обнажатся губы, в глазницах закопошатся черви, из плоти потечет какая-то жуткая слизь, всосется в землю, и через какое-то время трава на могиле матери расти будет особенно тучная.

Тучная трава. В такой траве он потерял свою невинность, и его любовное извержение тоже всосалось в землю. Земля приемлет все.

Мать похоронили на местном кладбище, он устроил приличные похороны, было много хлопот, забот, дел и беготни, печалиться было некогда; поминки справили в ресторане, после того — дома, вместе с тетей Лилией, тетей Сармой, тетей Элизой и тетей Таней, они, поминая мать, выпили три бутылки коньяку, и ему пришлось их успокаивать, тети вспоминали сотни мелочей из своей и маминой жизни, из ее детства, им казалось, что жизнь устроена неправильно, что мать и они сами заслужили лучшую судьбу; тетя Лилия напилась, он дал ей воды с содой и помог удержаться над унитазом, после вытер ее лицо влажным полотенцем. Лицо тети Лилии было желтым, как и у матери в гробу, и старое, уже и она тоже была старая.

Так смерть матери он осознал позже.

А Кукл ушел вместе с матерью.

В последний момент он понял, что не может оставить маму одну, ей надо было дать что-то существенное, частичку себя.

С трудом пробовал разместить Кукла так, чтобы его контуры не вырисовывались бы под белым покрывалом, наконец ему удалось разместить его у нее в ногах.

Было искушение использовать последнюю возможность и распороть шов у Кукла на спине, но этого он не сделал.

Музыка. Одиночества мучительный ритм и жажда любить.

Свои желания ты мне когда-то доверяла, Анна. Ты рассказывала мне все о себе и своих друзьях, я жадно впитывал всякую мелочь, хоть и старался это не выказать, я же люблю тебя, Анна. Я тебя создал и наивно думал, что с твоей, твоего тела помощью достигну того, что остается для меня недостижимым в жизни реальной. Я обманул тебя, Анна. Твоя душа была для меня раскрытой книгой, но твоя плоть — замкнутый ларь. В душе я могу пережить все твои страдания и мгновения счастья, но мое тело не способно ощутить дрожь, превращающую твою кожу в наждак, ощутив его первое прикосновение под простыней.

Ты плакала у меня на плече и спала в моей постели, ты не стеснялась в моем присутствии переодеваться и мыться, ты подкрашивала свои фарфоровые глаза и однажды назвала меня своей лучшей подружкой, Анна. Я чувствовал себя счастливым. Я — дурак. И тогда ты внезапно решила, будто я тебя предал. Это не так, Анна.

Ты просто не понимаешь, что Любовь — такая Большая.

В тот раз, когда я забрался к вам через окно, я был просто сумасшедшим тогда, сумасшедшим от ревности, Анна, я мог бы убить вас обоих. Ерунда, не смог бы. И поэтому я говорил, говорил гадости, вылил на вас целый поток грязи, на вас, лежащих в постели, забывших весь мир голубков, я врал даже, но — разве ты в самом деле не понимаешь, Анна, что я просто выблевывал свое одиночество.

И никогда, никогда не повторяй того, что ты сказала в тот раз, Анна, ведь ты знаешь, как я стремлюсь к чистоте чувств.

Он поднялся и выключил магнитофон. Яркий солнечный свет ломился сквозь оконное стекло, в его лучах, как море, волновался сигаретный дым, он открыл окно. Позволил соскользнуть с бедер полотенцу, возле большого зеркала побрился, надушился. Чистое, белоснежное белье. Чистая рубашка и светлые брюки. Валидол во рту.

Он шел по улице торопливыми деловыми шагами, как человек, отправляющийся исполнить нечто неотложное, как человек, чей день обещает быть долгим и прожитым полнокровно, люди оборачивались — как он красив! как чист! тот ли это самый, что недавно свалился в отхожее место? Через улицу, за угол, газетный киоск, свежие газеты, так же, на ходу, политический раздел, страницы культуры, кратчайший путь через подворотню возле магазина, мусорные контейнеры давно не вывозили, толстая крыса перепугалась, убегает на цыпочках, опять на улице, люди в своих обычных заботах, школьники в школу, дамы с собачками, памятник, прохудившаяся канализационная труба, люди в грязных спецовках, он гордо минует их, налево, тоннель, на стене непристойный рисунок, нет, это не любовь, через парк, пахнет сирень, прыгают воробьи, маленькая поперечная улица, тупик, внутренний двор, крышка отхожего места снята, низкий деревянный дом в восемь окон, занавески, приглушенная музыка, сквозь занавески электрический свет.

Осторожно открывает наружную дверь, нащупывает путь сквозь темный подъезд.

Они еще танцуют?

Открывает следующую дверь.

…Мужчина в углу играет на аккордеоне, протяжно, щемяще, часто сбиваясь и начиная заново, свечи на полу выгорели, дневной свет превращается занавеской в сумеречный, комната похожа на странный аквариум, у предметов нет тени, без тени перемещается какая-то пара, раз-два-три, и-раз-два-три, музыканта одолевает кашель, он пытается совладать с ним, звук инструмента тогда болезненно вибрирует в согласии с дрожью его тела, и танцующие сбиваются с ритма, их лица белы, как одежда, как одежда матовые, ничего не видящими глазами они смотрят за спину друг другу, кто-то выключил ночник, у нее на ногах золотые туфельки, в самом деле золотые, каблучки вспыхивают, попадая в полоску света, который солнце просунуло в щель между занавесками, шаль на плечах, в помещении сыровато, счастлива ли ты, счастлива ли ты еще, Анна?

Он не ощущает ревности, он любит их, настолько любовь велика.

О снах в XX веке писать едва ли прилично. Мировая литература, устав от непредсказуемых жестокостей так называемой реальности, ушла в дебри подсознания и заснула столь крепко, что и новое тысячелетие, стучащееся в двери, не обещает, кажется, счастливой и веселой побудки: сон станет еще крепче, еще тяжелее и будет отягощен кошмарами виртуальной реальности настолько, что ни керосиновая лампа Фрейда, ни карманный фонарик Юнга не разгонят, пожалуй, наступающих сумерек.

Я не психолог и не физиолог. Мой интерес к психоанализу не простирается дальше необходимых любому среднему человеку знаний о природе наших чувств и некоторых не слишком приятных привычек. Я пишу эти строки вовсе не для того, чтобы похвастать перед читающей публикой богатством воображения. Более того, воображения в моих записках не будет вообще. Они почти что строго документальны. Для документальности полной не хватает лишь дат после некоторых сообщений о тех или иных образах. Зафиксировать их на бумаге меня заставляют исключительно интерес к потустороннему и та еще зыбкая надежда, что, возможно, у кого-то, кто прочтет эти записи, случается во сне то же самое и его посещают те же видения. Если кому-то из психиатров покажутся мои рассказы интересными и они обрадуются, встретив «своего пациента», я буду только рад, при условии, конечно, что они, психиатры, будут находиться в своих клиниках, а я — в собственном пространстве поэта, с трудом отвоеванном у нашей славной действительности.

От описаний кошмаров я отказываюсь сразу— это слишком просто и слишком выгодно.

Так же как и от психоаналитических интерпретаций — сделать это не представляет труда. Ведь все интерпретации, в конечном счете, сводятся или к оральному, или к анальному фактору.

Соглашаясь заранее на оба (чтобы не вызвать к себе естественного подозрения), скажу только, что поделюсь лишь некоторыми из образов, теми, которые не подразумевают, на мой взгляд, прямого психоаналитического ответа.

Они-то и мучают меня больше всего.

Ме-ня зо-вут ма-йя. мо-е-го му-жа зо-вут ва-лен-ТИН. ОН ВО-ЕН-НЫЙ. НЕ-ДАВ-НО У НАС РО-ДИЛ-СЯ СЫН. ВАЛЕНТИН МЕНЯ ЛЮ-БИТ. СЫНА НА-ЗВА-ЛИ ТОЛИКОМ. Я ОЧЕНЬ КРА-СИ-ВА. У МЕНЯ ТО-НЕНЬ-КИ-Е-ТОНЕНЬКИЕ И ПРЯ-МЫ-Е, КАК СТРЕЛКИ, БРОВ-КИ. Я ИХ ВЫ-ЩИ-ПЫ-ВА-Ю ЩИПЧИКАМИ. МЫ ЖИ-ВЕМ В ХАРЬКОВЕ. МА-МА МОЕГО МУ-ЖА ЖИ-ВЕТ ПОД МОСКВОЙ. ЕЕ ЗО-ВУТ СЕРАФИМОЙ ПЕТРОВНОЙ. МЫ К НИМ ИНОГДА ПРИ-ЕЗ-ЖА-ЕМ. ТОЛИК ЗОВЕТ ЕЕ БА-БОЙ СИ-МОЙ. НО Я С НЕЙ НЕ ДРУ-ЖУ, ПОТОМУ ЧТО РЕДКО ВИ-ЖУ. МЫ С НЕЙ ПЛОХО ЗНАЕМ ДРУГ ДРУ-ГА. ЗАТО Я ПО-ДРУ-ЖИ-ЛАСЬ С ЕГО СЕСТРОЙ. ЕЕ ЗОВУТ Ю-ЛЕЙ. ОНА СОВСЕМ ЕЩЕ ДЕ-ВО-ЧКА. У НЕЕ РЫЖИЕ-РЫЖИЕ ВО-ЛО-СЫ, ЗАПЛЕТЕНЫ В КОСИЧКИ. ОНА ПРИ-СА-ЖИ-ВА-ЕТ-СЯ ПЕРЕДО МНОЙ НА КОР-ТО-ЧКИ, КОГДА Я ВЫЩИПЫВАЮ ПЕРЕД ЗЕР-КА-ЛОМ, И СПРА-ШИ-ВА-ЕТ, ЗАЧЕМ Я ЭТО ДЕ-ЛА-

Ю. А Я ЕЙ ОТВЕЧАЮ: ЧТОБЫ БЫЛИ ЕЩЕ ТОНЬ-ШЕ. КОГДА ТОЛИКУ БЫЛО ПЯТЬ ЛЕТ, Я ЗА-БЕ-РЕ-МЕ-НЕ-ЛА ВО ВТОРОЙ РАЗ. МОЯ БЕРЕМЕННОСТЬ БЫЛА ОЧЕНЬ ТЯ-ЖЕ-ЛОЙ. ВРАЧИ НИЧЕГО НЕ МОГЛИ СДЕ-ЛАТЬ. КОГДА Я РО-ЖА-ЛА, У ВАЛЕНТИНА СПРО-СИ-ЛИ: СЫНА ИЛИ ЖЕНУ? КОНЕЧНО, ЖЕНУ, ОТВЕТИЛ ОН. НО Я ВСЕ РАВНО У-МЕ-РЛА. КОГДА Я УМЕРЛА, ВАЛЕНТИН ГО-НЯЛ-СЯ ЗА ВРАЧОМ ПО ВСЕЙ БО-ЛЬНИ-ЦЕ С ПИСТОЛЕТОМ, ИСКАЛ ЕГО. ГОВОРЯТ, ЧТО ОН ПРЯ-ТАЛ-СЯ У СЕС-ТЕР. РЕБЕНОК ТОЖЕ РО-ДИЛ-СЯ МЕРТВЫМ. ЧТОБЫ ОТВЛЕЧЬ ТОЛИКА ОТ МОЕГО ИС-ЧЕЗ-НО-ВЕ-НИ-Я, ВАЛЕНТИН ВЫЗВАЛ ИЗ-ПОД МОСКВЫ СВОЮ МА-МУ. КОГДА ТО-ЛИК ВОЗВРАЩАЛСЯ С НЕЙ ИЗ ДЕТ-СКО-ГО СА-ДА, ОДНА ДЕВОЧКА ЕМУ КРИКНУЛА В О-КОШ-КО. ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ТВОЯ МАМА УМЕРЛА, КРИКНУЛА ДЕ-ВО-ЧКА. А, НЕ ГОВОРИ ГЛУ-ПО-СТЕЙ, ОТВЕТИЛ ТОЛИК, МАХНУВ РУ-КОЙ. ВАЛЕНТИН ОЧЕНЬ ПЕ-РЕ-ЖИ-ВАЛ МОЮ СМЕРТЬ. ОН ДОЛГО НЕ ХОТЕЛ ЖЕ-НИ-ТЬСЯ СНОВА. ЕМУ БЫЛО ТРУДНО ВОС-ПИ-ТЫ-ВАТЬ СЫНА ОДНОМУ. Я НЕ ЗНАЮ, БЫЛИ ЛИ У НЕГО В ЭТО ВРЕМЯ ЖЕН-ЩИ-НЫ. ЕГО МАМА РЕДКО К НАМ ПРИ-ЕЗ-ЖА-ЛА. БЕЗ МЕНЯ ОНА СТАЛА ПРИ-ЕЗ-ЖАТЬ ЧАЩЕ, ЧТОБЫ ПОМОГАТЬ. ОНА СИДЕЛА С ТОЛИКОМ, ПОКА ВАЛЕНТИН БЫЛ НА СЛУЖБЕ. ОН ПРЕ-ПО-ДА-ВАЛ В УЧИЛИЩЕ. ОН ОЧЕНЬ НРА-ВИЛ-СЯ ОДНОЙ ЖЕНЩИНЕ. ОНА СТАЛА К НИМ ПРИХОДИТЬ И ЗА НИМИ У-ХА-ЖИ-ВАТЬ, КОГДА БАБЫ СИМЫ НЕ БЫ-ЛО. ЕЕ ЗВАЛИ ТА-МА-РА. ОНА МЫЛА ЗА НИМИ ПО-СУ-ДУ, СТИ-РА-ЛА, У-БИ-РА-ЛА КВАРТИРУ И ГУЛЯЛА С НАШИМ СЫ-НОМ ВО ДВОРЕ. ОНА ОЧЕНЬ ПРИ-ВЯ-ЗА-ЛАСЬ К ОБОИМ. ОНА О-ДИ-НО-КАЯ И НЕ ОЧЕНЬ КРАСИВАЯ, С ПЛОХОЙ ФИГУРОЙ. А Я ВСЕГДА БЫЛА ХУДЕНЬКАЯ И СТРОЙНАЯ. У НЕЕ ПОЛНЫЕ НОГИ С РОЗОВЫМИ КО-ЛЕН-КА-МИ. ОДЕВАЕТСЯ В ЯРКИЕ ПЛАТЬЯ С КРУПНЫМИ У-ЗО-РА-МИ ИЗ ЦВЕТОВ. А У МЕНЯ ДЛИННЫЕ НОГИ. ТОЛИК К НЕЙ ТОЖЕ В КОНЦЕ КОНЦОВ ПРИВЫК И ХОРОШО ОТ-НО-СИЛ-СЯ. ОНА ОЧЕНЬ НРАВИЛАСЬ БАБЕ СИМЕ. НЕСКОЛЬКО РАЗ ЗАШЛА К НИМ, КОГДА ТА БЫЛА ДОМА. ОНИ О ЧЕМ-ТО РАЗ-ГО-ВА-РИ-ВА-ЛИ. «ПОЧЕМУ ТЫ НА НЕЙ НЕ ЖЕ-НИШЬ-СЯ?» — СПРАШИВАЛА У ВАЛЕНТИНА МАМА. — У ТОЛИКА ДОЛЖНА ЖЕ БЫТЬ МАТЬ, КАК У ВСЕХ, А ОНА ЕГО ЛЮБИТ. ТЕБЕ БЫ МАЙЯ ТОЖЕ СКАЗАЛА». НО ОН СНАЧАЛА ЛИШЬ УСМЕХАЛСЯ МОЛЧА И ОТ-ВО-РА-ЧИ-ВАЛ-СЯ. А ЧЕРЕЗ ГОД ПРИСЛАЛ ЕЙ ОТКРЫТКУ, ЧТО ЖЕНИТСЯ НА ТАМАРЕ. БАБА СИ-МА РА-ДА. ТЕПЕРЬ ОНИ КАЖДОЕ ЛЕТО ОТДЫХАЮТ У НИХ ВТРОЕМ.

СЕСТРА ЮЛЯ К ЭТОМУ ВРЕМЕНИ ВЫ-РОС-ЛА, ВЫШЛА ЗАМУЖ, РОДИЛА, И ОНИ ОЧЕНЬ ДРУЖАТ СЕ-МЬЯ-МИ. ЮЛЯ С МУЖЕМ И ВАЛЕНТИН СО СВОЕЙ ЖЕНОЙ ГУЛЯЮТ ВЕ-ЧЕ-РА-МИ ПО НАШЕМУ ПАР-КУ, КОГДА НАШ СЫН УЖЕ СПИТ. ИХНИЙ ЖЕ СОВСЕМ ЕЩЕ КРО-ХА, О-ЛЕЖ-КА. ЗА НИМ БАБКА ПРИСМОТРИТ, НА СЛУЧАЙ, ЕСЛИ ПРО-СНЕ-ТСЯ. ЮЛИНОГО МУЖА ЗОВУТ ИЛЬЯ. ОН ЕВРЕЙ, ОЧЕНЬ СИМПАТИЧНЫЙ. НИ ВО ЧТО НЕ ВМЕШИВАЕТСЯ, СОВЕРШЕННО БЕЗОБИДНЫЙ, ДОВЕРЧИВЫЙ, НИКОГДА НИ О ЧЕМ НЕ ПОДОЗРЕВАЛ. ХОТЯ, ГОВОРЯТ, ЧТО ПОД НА-СТРО-Е-НИ-Е МОЖЕТ ВСПЫЛИТЬ. Я ЕГО НЕ ВИДЕЛА НИКОГДА. ТАМАРА ЕМУ ТОЖЕ НРАВИЛАСЬ. ОН РАБОТАЕТ У-ЧИ-ТЕ-ЛЕМ В ШКО-ЛЕ. ВСЕ ОЧЕНЬ ХОТЕЛИ, ЧТОБЫ ТОЛИК ЗВАЛ ЕЕ МАМОЙ. БАБА СИМА ЕМУ ПОСТОЯННО ГОВОРИТ, КОГДА ОНИ К НЕЙ ПРИЕЗЖАЮТ. «ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ЗОВЕШЬ ЕЕ МАМОЙ, КАК ПОЛОЖЕНО, — ГО-ВО-РИ-ЛА БА-БА СИ-МА. — НЕХОРОШО. ОНА ЖЕ ТЕБЕ ВСЕ РАВНО УЖЕ КАК РОДНАЯ. ТЫ ЖЕ НЕ ПОМНИШЬ МАТЕРИ». НО ОН ЛИШЬ УСМЕХАЛСЯ В ОТ-ВЕТ И СЕЙ-ЧАС ЖЕ ОТВОРАЧИВАЛСЯ. ТАМАРА РАССКАЗЫВАЛА, КАК ОНИ ЛЕЖАЛИ НА НАШЕМ ДИВАНЕ, А ОНА ОБНИМАЛА ЕГО ЗА ПЛЕЧИ. ОН ЕЙ ЧТО-ТО РАССКАЗЫВАЕТ И ВДРУГ ЗАМОЛЧАЛ. ОНА СЛЫШИТ КАК БУДТО КАКОЙ-ТО ЗВУК, ПРИСЛУШАЛАСЬ ПО-ВНИ-МА-ТЕЛЬ-НЕ-Е. А ЭТО ТОЛИК ГУБАМИ: ММММ. А ПОТОМ ОПЯТЬ: ММММ. ОНА ЗАМЕРЛА, ЖДЕТ, ЧТО БУДЕТ ДАЛЬШЕ. ОН, ОКАЗЫВАЕТСЯ, УЖЕ НЕСКОЛЬКО РАЗ РАНЬШЕ ТАК ДЕЛАЛ, НО ВСЕ НЕ ПО-ЛУ-ЧА-ЛОСЬ. И ВДРУГ САМ НАЗВАЛ ЕЕ МАМОЙ. МММАМА, ГОВОРИТ, КАК БУДТО ЧТОБЫ ЧТО-ТО СПРОСИТЬ. ВСЕ РАВНО ЖЕ СДЕЛАЛ ПО-СВОЕМУ. ЕМУ ТОГДА ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ ДЕВЯТЬ. ВАЛЕНТИНА ПОТОМУ ПОСЛАЛИ В АЛЖИР, ЧТО ОН БЫЛ НА ОЧЕНЬ ХОРОШЕМ СЧЕТУ У СВОЕГО НА-ЧАЛЬ-СТВА. ТАМАРУ И ТОЛИКА ОН ВЗЯЛ С СОБОЙ. О ИХ ЖИЗНИ ТАМ Я НЕ ЗНАЮ НИЧЕГО. КОГДА СРОК СЛУЖБЫ ТАМ ЗАКОНЧИЛСЯ, ВАЛЕНТИН С СЕМЬЕЙ ВЕРНУЛСЯ. ИЗ АЛЖИРА ОНИ ПРИВЕЗЛИ машину «Волгу» И МНОГО ХОРОШИХ И КРАСИВЫХ ВЕЩЕЙ. ОСОБЕННО ТОГДА ценились НЕЙЛОНОВЫЕ РУБАШКИ. ОНИ ТОЛЬКО ЧТО ВОШЛИ В МОДУ. Валентин ПРИВЕЗ

НЕСКОЛЬКО ШТУК. ДВЕ ОН ПОДАРИЛ мужу сестры и племяннику О-ЛЕЖ-КЕ, КОТОРОМУ КАК РАЗ ИСПОЛНЯЛОСЬ ЧЕТЫРЕ ГОДА. ТО ЕСТЬ СОВСЕМ УЖ маленькую. Когда Тамара вернулась из Алжира, у нее пошли по ногам нарывы. Она там заразилась. Она ходила по разным специалистам, вызывала на дом, проходила процедуры и обследования. Никто не мог понять, что у нее. Мазала мазями, которые ей выписывали, прижигала. Ей их даже вскрывали, разрезали. Но ничего не помогало, они сейчас же возникали в других местах. Она ходила с забинтованными ногами. Стала очень раздражительная, все время морщилась и жаловалась. А когда садилась в кресло, то трогала и поглаживала свои бинты. Когда у нее началось заражение, она легла в больницу совсем. Но было уже поздно. Ее только зря измучили переливаниями. Через несколько дней она все равно умерла. Врачи ничего не могли сделать. Теперь Валентин еще больше переживал, потому что никто не виноват и Толик уже взрослый, только привык, полюбил ее. Меня-то быстро забыл, потому что еще маленький. Мы с ним мало знаем друг друга. Рассказывали, что однажды баба Сима решила съездить с ним на кладбище. До этого ему ничего не говорили, как будто я уехала. Он присел на корточки передо мной, сажает цветы, возится. Не плакал, ничего, видно, уже кто-то предупредил. Рассказывает баба Сима. Девочка в окошко, думаю я. А без Тамары затосковал. Конечно, ему уже должно быть двенадцать, вполне сознательный паренек. Хорошо, что нас хоть положили в разных концах, а то бы. Они с отцом сначала к ней, потом ко мне, с разными букетами. Посидят, покопаются, опять посидят. К бабке они теперь приезжали вдвоем. Валентин же у меня на все руки, то фундамент поправит, то забор. Вон крышу перестелил и покрасил. Машину ставит у ворот, протягивает к ней сложную сигнализацию из банок и веревок. Выбегает к ней по ночам, если кошка пробежала и уронила. Мне кажется, что он возвращается разочарованный.

Он теперь над машиной больше всего трясся. Олежка один раз задел палкой, а он его чуть не убил. Он тоже подрос, окреп, ему сколько. Они с Толиком обычно хорошо играли вместе, хотя и не всегда. Толик, конечно, старше, подшучивал и издевался, как это принято у ребят. У Олега был столбик из легкого, но очень прочного какого-то материала с головой лошади наверху. Однажды, когда они возились и хохотали, Олег разозлился на что-то, как его отец, который под настроение, и ударил со всего размаха ему по колену. Толик, конечно, сильнее. Голова отвалилась. Он его отнимал у него, чтобы подразнить. Сам испугался, вскочил. Олег решил, что должен, как честный, сам сказать, но так, как будто ничего не случилось. У того слезы в глазах, я же вижу, хотя в комнате полутемно. Он молчит, терпит, держится за колено. Позвал дядю Валю. Мама Олега и бабушка копаются под окном, она говорит что-то бабушке. Он пришел со двора. Протягивает ему отвалившиеся части. Бабушка отвечает. Берет и садится с ними за стол. «Как получилось?» — спрашивает дядя Валя. «Мы играли, он стал у меня отнимать, а я его стукнул», — охотно объясняет Олег. Валентин за столом, приклеивает. За его спиной — Толик, лежит на диване. Не оборачивается, потому что они же — мужчины. Олег стоит сбоку и смотрит ему под руку. Из-за окна доносятся голоса мамы и бабы Симы. Я думала, он больше не женится никогда.

Совсем перестала смотреть. Но Толик вырос, окончил школу, поступил в то же училище. Ему отец помог, потому что у него что-то со зрением. Но для наземных служб годится. Я его спрашиваю: зачем тебе в армию, не понимаю, когда становятся офицерами. Все по распорядку, себе уже не принадлежишь. А он мне отвечает: чтобы жизнь была устроена, организована, как следует, на всем готовом, и ни о чем думать не надо. Закончил его. Он теперь под Киевом служит по распределению в гарнизоне. А Валентин вышел в отставку, время подошло, и работает на заводе инженером. Совсем другое же дело, нет того режима, к которому привык, дисциплины, чтобы вставать в шесть, и весь день известен. Могут позвонить и вызвать посреди ночи в любой момент. То есть спокойная жизнь: отработал и сам с собой. Никаких начальников. В квартире — один. Толику больше не нужен. Познакомился с одной женщиной, не помню, как зовут. Сын уже взрослый Павел, в техникуме. Хотя Серафима Петровна с самого начала была против, когда он ей написал. Зачем тебе мы с ребенком, ты подумал? Ты же уже сам пожилой, мало тебя жизнь била, отвечала ему ма-ма. Тебе сколько надо? Неизвестно же, как у вас в дальнейшем. Она его сторону всегда будет держать, потому что сын. Стара и сама вряд ли теперь когда, разве что ты к нам, или приезжай совсем, служба твоя закончилась, какая разница где, здесь устроишься. У нашей Юлечки дела не очень хорошие. Стареет без конца, ну что ты будешь делать. Разладилось у них, не пойму, то ли гуляет он, то ли просто нет вза-имо-по-ни-ма-ния. Слышит хуже, не видит почти ничего. Газет уже не читает, только радио. Волосы красить перестала. Хотя это-то уж последнее дело. Торчат в разные стороны, и похожа на ведьму. Хотя я-то помню ее другой, здоровой, сильной, краснорукой. Как вскакивала и выбегала ночью в дождь на двор в ночной рубашке, тапочки на босу ногу, накинув платок. Он все равно промокал. Она сбрасывала на плечи. Гремела под окном тазами и корытами, которые называла ванной. Бабушка их там ворочает. От этого кажется не так страшно. А возвращалась веселой, оставляла тапочки в прихожей и пробегала уже босиком. С нее же лило отовсюду. Отвернись, приказывала Олегу, боявшемуся грозы. Сидит на стуле посреди комнаты. Отворачивался послушно. Слушал, как стаскивает за его спиной рубашку и плещется в волосах. Брызги долетали. Уже насухо — полотенцем. А он женился все равно.

Две квартиры разменяли на одну большую, зажили теперь втроем, и отношения с Людкой, все, вспомнила, испортились окончательно. То есть никогда и не были хорошими, а напряженными, а тут они просто перестали стесняться. Он от-то думал, что еще не притерпелись. Они добились, чего хотели. Пашка водит в дом девок, друзей в любое время, врубает магнитофон. Валентин делал замечания, мать защищала. Ссорятся и не разговаривают неделями. То есть они только между собой, как будто его нет, не обращали на него внимания, как будто он не хозяин и права ни на что. Уходит и бродит по улицам. С бывшими сослуживцами тоже никаких. Хотя они собирались, звали его, а он не идет. Потому что они же будут спрашивать. А то опять вроде ничего. Людмила готовит обед, посылает Павла, тот заглядывает. Вместе садятся за стол. Валентин как глава семьи, стул с высокой спинкой. Павел — напротив, через стол. На груди рубашка расстегнута, грудь безволосая. Справа, посередине, — Людмила. Просит передать солонку. Заспешила, сука, из ложки на скатерть пролила. Начинает рассказывать о последнем событии в училище, вы только подумайте, как смешно. Благодарит. Он уже радуется, думает, что обошлось и наладится. А через два дня опять по новой.

По старой памяти надеялся, что мать поможет, как бывало, организует толком, может быть, повлияет. Предложил Людке: давай съездим, ты же их не видела никогда. Та, подумав, согласилась, он даже удивился. Потому что ожидал, что будет сопротивляться, хотел, чтобы сопротивлялась. Он ее станет уговаривать, а она будет спорить, как всегда. У него не получится ее у-го-во-рить. Тогда их поездку придется отложить или она вовсе в конце концов не состоится, если со дня на день, как это бывает. Потому что сам немного боялся, мать не видел долго. Он боялся ее увидеть в новом состоянии. Но задумала свое. А получилось еще хуже, конечно. Сразу же не сошлись, не понравились друг другу, разговорами. Хотя сперва как будто попытались. Он им написал, когда приезжают. Встречают за воротами, он их издалека видел. Не вышло. Представляя себе, сердясь, подъезжая, как они по нескольку раз за день выглядывали их, высматривали, что мать всегда делала, когда кого-нибудь ждала. Приставляла к бровям горбатую ладонь. И пальцы дрожат. Его или Юльку. Когда ставил машину и прилаживал свою обычную сигнализацию, шутили, обращаясь к его жене, что он вот так всегда, придумает чего-нибудь, хотя кому она тут нужна (машина), как будто она из их семьи (Людмила). Никто же водить не умеют. У нас тут все на мотоциклах. Посадили, ухаживают, не знают, что еще такое сказать или сделать. Они, оказывается, еды наготовили на целый взвод. Юлька всегда запыхается, раскраснеется, когда волнуется. Когда немного поуспокоились, сидя напротив, стали расспрашивать, как у них дела, почему редко писали, что не приезжали долго, хотя они же звали, когда они уже немного поели. Но он-то видит, как они ее исподтишка рассматривают, наверное, сравнивают. Замкнулась, пристроилась в уголке, склонившись набок и на распахнутую дверцу буфета. Прислонилась, сидит. Как будто я, как всегда, во всем виноват. Там еще должны быть две вмятины с той стороны ручки, одна в другую. Валентин, справа от нее, молча ест, сосредоточенно глядя в тарелку. Мама Серафима. Рядом с ним, дольше по кругу. Челюсти, глаза, волосы. Потому что, когда открывают, бьется же каждый раз, отскакивая. А она расширяется. Бледнорозовые, малозубые. Бесцветные, прозрачные. Белые с желтизной. Под высохшей кожей медленно двигаются. То на одном, то на другой останавливаются. Потому что старается, чтобы взгляд был внимательным, как будто видит. Рассыпались по плечам. Его дважды передвигали на его памяти. Скоро совсем сольются. Напротив, у окна, спиной к плите — сестра Ю-ля.

То быстро встанет, взять что-нибудь с плиты, или пробежится к холодильнику, подаст, и обратно. Садится. Щеки совсем уже горят. Хозяйничает. Но она-то видит, как они ее исподтишка рассматривают. Как она заранее планировала, хотя ничего еще не знала про буфет. Конечно, куда ей, недостойна их Валентина — сына, брата, отца. Она планировала, что будет все им нарочно делать, чтоб видели. С тех пор завтракали и ужинали в молчании. Он думает, что их тяготит такое положение. Не могут дождаться. Людке все здесь не по нутру, или она нарочно делает вид. Обедать уходит в поселок. Гуляет одна. Он валялся на диване, подозревая, что мать с сестрой шепчутся и обсуждают ее во дворе. Шептуны. Копался, чертыхаясь, в шкафу в первый день, чтобы найти, во что переодеться, в свои брюки от старой формы, которые он всегда здесь, и не нашел. Все изменили в его отсутствие. Специально выходят, чтобы не видел. По Павлу соскучился, все-таки родной. А возвращается поздно, где была, неизвестно. Выйдя к чаю, замечал их встревоженные, и как они сейчас же замолкают. Стервец, конечно, девок, наверное, пока он с матерью тут. Молодой потому что. Когда отворачивался, переглядывались.

Увидев на дороге мать, испугался. Действительно очень старая, с клюкой, как она ему и писала, совсем бабка, согнутая, все правда. От нее и запах такой, травой что ли, землей, когда выйдя из машины, ее обнимал. А он и не знал, что с палкой. Оказалось, он все-таки не ожидал. А потом разозлился. Почувствовав, что разозлился, обрадовался. Она не имела права. Теперь он себя постоянно злил, чтобы не расстраиваться. Он же раньше, когда приезжал, или Юлька, или они вдвоем, ничего не давала делать без ее указки. Так опускаться. Потому что ничего же не знают же или сделают что-нибудь не так. Когда Юлька шла с ведром, то бежала впереди показывать, куда вылить. А то мы не знаем. Ему все это очень нравилось, что его мать в доме — главная. Тоже хороша, не могла присмотреть за ней как следует, не давать ей, прерывает, свои вос-по-ми-на-ни-я. А писала, что якобы. Все врет. Это ее теперь бог наказал. И что будут рады их приезду. У него теперь никого, кроме Павла с Людкой, нет. Поэтому уехали раньше, чем собирались. В машине еще эта его накручивает. Я же тебе говорила. А она ничего не говорила. Разве ты не видишь, что они с самого начала, го-во-ри-ла Лю-да. Пусть они теперь хоть сгниют без него, все рухнет, он ничего не будет. Отнеслись ко мне как к врагу. А мы посмотрим, как они без него обойдутся. Делать. Теперь сама узнает, как это, когда сыпется и сыпется. Наверное, они думают, что я на их дом. Ничего, у него хуже было. Пусть почувствует, что это значит, когда одна. Он даже рад, поэтому нарочно ничего не спросил про ее бывшего мужа. Ему неинтересно и не касается. Приехав домой, написал, что ничего ему от них не нужно, ни дом, когда останется, ничего. Пусть подавится. И не приедет никогда.

Однако Толику тетки продолжал бывать, останавливался в Москве. Какое к нему это. Хотя, конечно, тоже сказывалось, может быть, отчуждение росло. Я же не знаю, что ему там про них. Я, конечно, пыталась повыспросить. Как он относится к новым родственникам, пыталась спра-ши-вать тетя Ю-ля. Но он же не скажет никогда. Как он их называет, часто ли у них и не ссорится ли с этим, как его. А он только отвернется, как всегда. Как они его принимают. Я подумала, что ему, может быть, неприятно про это говорить, потому что связаны неприятные переживания. Даже пыталась сводить его в театр. Все-таки приехал, когда теперь еще. Вместе с Олегом, уже студентом, все-таки братья. Билеты достала. Подумать только, незаметно вырос и уже офицер. А он на остановке отстал, когда влезали, как будто не успел. Сколько ему должно быть, встретишь не узнаешь. Ну и бог с ним, раз не хочет. Пусть погуляет (Юля.) Он, наверное, не хотел. (Олег, робко.) Должно быть, двадцать пять. Тетя Юля, Олег — в дверях автобуса, пожилой пассажир (принимает участие).

Юля (раскрасневшись): Толик, Толик, скорей. Пассажир (придерживая плечом дверь): А Толик, где Толик? Пытается схватить за руку. Олег (молчит). Не влез. Тетя Юля: приглаживая под шапкой волосы, поднимается на ступеньку. Продали у Большого билет, пошли сами. Балет. Да зачем ему? Голубая летная шинель брата производила впечатление. Однажды приехал, когда тетки не было. Заскочил закинуть чемодан, пусть полежит, не возражаешь? А мне что. Какие-то дела в городе. А когда вернулся через два часа, она еще не пришла. Сначала хотел дождаться. Бродил по комнатам, трогая. Потом засобирался, пальцами. Опять присел, стены. Но времени уже не оставалось, он куда-то ехал через Москву. Да о чем нам было разговаривать? Я не буду тогда больше ждать, передавай привет, сказал Олегу То-лик. Хотя хотелось, конечно. Он его видел тогда в последний раз. Оставил книгу со всадником на обложке, в руке пика. На, почитай, а я уже прочел, мне не надо. Про казаков. Он его.

У него до этого уже были де-вуш-ки. А тут на-ча-лось по-серьезному. Ее звали Све-той. Он с ней по-зна-ко-мил-ся в отпуск. Она оказалась его со-сед-кой. Оба ра-ды, что им возвращаться вме-сте. Она живет в сле-ду-ю-щем доме. Они были у кого-то в гос-тях. Она мне нра-ви-тся, очень спо-кой-на-я, даже ти-ха-я, очень оп-рят-на-я. Довольно сим-па-тич-на-я. Она его, может быть, в самом деле лю-бит. У него бы-ло отпускное на-стро-е-ни-е. Он потому стал за ней у-ха-жи-вать, что очень приятно, когда тебя в другом городе ждут. Раньше он редко при-ез-жал к отцу. Обычно он от-прав-лял-ся на юг. При-е-хал в тот раз, потому что не был дав-но и нехорошо. А теперь за-ча-стил. У них это про-дол-жа-лось три года. Па-па Ва-ля был рад. Он ду-мал, что ради него. Толик ей писал, а она ему от-ве-ча-ла на адрес его военной ча-сти. Она просто хо-те-ла поскорее вы-бра-ться из Харь-ко-ва. Она же не знает ничего про гарнизон, а ты не говорил. Когда Толик приезжал в третий раз, она за-бе-ре-ме-не-ла. А Киев, конечно, лучше. Разве ты не видишь простой расчет, чтобы не вынуждать Толика жениться, она решилась на аборт, как честная, го-во-рил папа Ва-ля, но сделали ей его неудачно. Когда его ей сде-ла-ли, то ска-за-ли, что больше она не смо-жет ни-ко-гда. Разве не видно, что она это нарочно, чтобы он на ней женился. Когда он узнал о ее не-сча-стье, то же-нил-ся на ней и увез, не знаю, может быть, из жалости, из чувства вины, с со-бой. Или, может быть, любил сна-ча-ла. Потому что иначе зачем говорить? А он ведь узнал. Оказалось прав-дой. Они еще три года про-жи-ли. Не по-лу-ча-ет-ся и не получается, как они ни ста-ра-лись. Не понимаю, зачем ему такой крест. Потому что сначала-то они не по-ве-ри-ли. Подождал бы хоть немного, потом сам пожалеешь, подумал бы. Это же не семья, какая это семья, без детей, у-го-ва-ри-вал Ва-лен-тин. А он говорит: люблю. Однажды вроде бы даже что-то по-чув-ство-ва-ла, обрадовалась. Не знаю, что это за любовь такая. Потом все равно оказалось: выкидыш. А боль-ше вообще ни-че-го. Я бы ей дал отставку. Раз она сама над собой сде-ла-ла, то сама и виновата. Сначала по-ка-зы-ва-лись местным в Ки-е-ве, но они ничего не могли сделать. Тогда ре-ши-ли в Москву, где им тетка пообещала. Якобы у нее там связи в Министерстве медицинской про-мыш-лен-но-сти, о-бе-ща-ла тетя Юля.

Они сначала вдвоем при-е-ха-ли. Толика отпустили из ар-ми-и, раз такое де-ло. Олежка-студент воз-вра-ща-е-тся откуда-то поздно, открыл дверь и сразу же к се-бе. Никто же не знал, что он в такое вре-мя бу-дет. Он часто у кого-нибудь ос-та-вал-ся на ночь. Поэтому его не предупредили. Света сейчас же вскочила и села в постели. Во-рва-лся. Света: голубое смущенное сонное облако. Толик: спит на боку, не про-сы-па-е-тся. Олег: сейчас же назад, закрывает за собой дверь осторожно. Что кто-то лежит на его диване, но он же не знал. За дверью: мама Юля, па-па Илья. 1-е. Тише, тише. Что ты так, сра-зу. — Но я же не знал. — Молчит, привставая. Слышно, как скрипят в той комнате пружины. 2-е. Я тебе на полу постелю. Надо вовремя приходить. — Мне все равно, мне это даже лучше. — Садится окончательно и ищет тапочки на полу. 3-е. Ты-то что, ложись давай. Мы сами разберемся. (Юля.) — Раздевается. (Олег.) — Ло-жи-тся обратно. (Илья.) Что, у него других женщин, что ли, не было никогда. Или не будет. Вон их сколько, только женись на всех, го-во-рит Ва-лен-тин. Как ты (он, они), думаю я. Но я этот раз не считаю, потому что они же не встре-ти-лись. Рано утром встали на какой-то при-ем, а после сразу уехали не за-хо-дя, не простясь. Олег спит на полу, не просыпается. Они на два дня в тот раз при-ез-жа-ли.

Через полгода Све-та приезжает одна. Ей тогда сказали, что нужно более ос-но-ва-тель-но. Тетя Юля действительно что-то там ус-тро-и-ла, договорилась обо всем. Уходя, поручала ее О-ле-гу. Ее обследования начинались после о-бе-да. Он уже за-щи-тил-ся, ра-бо-тал где-то там. Он звонил на работу и говорил, что к нему приехала сес-тра, поэтому он немного за-дер-жи-тся. Все равно же никто не поверит. Он кормил ее утром завтраком. За столом они раз-го-ва-ри-ва-ли. Она ему рас-ска-зы-ва-ла о Харь-ко-ве, где он не был никогда, а он ей — о том, как они жи-вут в Москве. Она уходила по своим делам, а он ос-та-вал-ся. Ему же никто не верит все равно. Нравится жить двойной жиз-нью, ухаживая за хрупким, большеглазым, охотно общающимся провинциальным об-ла-ком. Ей же сказали, что надо регулярно посещать, чтобы лечиться по-настоящему. То есть чуть ли не переехать на время. Тетка говорит, что она с удовольствием, если на-до, поживи. Толик по телефону, что оставайся, сколько по-тре-бу-е-тся, даже настаивает. Потому что серьезное же де-ло, ты отнесись как по-ло-же-но. Но она все равно уехала, потому что со-ску-чи-лась по нему за две недели. А папа Валя, что его тоже можно по-нять. Договорились, что через месяц приедет опять. Он же мужчина, ему тоже хочется настоящую семью как положено. Только повидается, поживет немного до-ма. Ее Москва утомляла. Пока ее не бы-ло, Толик сошелся с женой одного офицера, у которой и без того был ребенок.

Когда Света приехала, разразился скандал. Потому что в армии с этим стро-го. Она очень переживала измену мужа. Она не знает, что ей теперь делать. Родители зо-вут к себе, а она не едет. Толик жить с ней отказывается. Там же его отец через дом. Он ее будет спра-ши-вать, а ей при-де-тся отвечать. Он с ней бу-дет встречаться на у-ли-це. Но отец похлопотал, какие-то связи еще со-хра-ни-лись, и его перевели в другой полк. Где про него не знают. Отец постарался.

Чтоб не сообщали. Тот офицер с же-ной разводится, Толик, оказывается, еще при Светке к ней хо-дил. Он на ней же-ни-тся. Новую жену с ребенком перевозит к себе. Она сначала пожила у быв-ше-го мужа. Он в одной комнате, она — в другой, как со-се-ди. Они старались не встречаться. Когда она пе-ре-е-ха-ла к То-ли-ку, то забеременела во второй раз. Теперь у него будет свой сын. Но он же хочет, чтобы тот тоже звал его папой. Его потому ОТПРАВИЛИ СЛУЖИТЬ ЗА ГРА-НИ-ЦЕЙ, ЧТО ОН НА ОЧЕНЬ ХОРОШЕМ СЧЕТУ у своего на-чаль-ства. НА ЭТОТ РАЗ в Германию. О их жизни там я мало знаю. Пе-ре-брав-шись к ро-ди-те-лям, уже не слы-ша-ла о них ничего. Через три года Толик с семьей возвращается в Киев. (Читающий делает паузу, чтобы перевести дыхание, и продолжает, тща-тель-но раз-де-ля-я сло-ги.) Они привозят с собой много хороших и КРАСИВЫХ ве-щей. Теперь больше всего ЦЕ-НЯ-ТСЯ джинсы, которые на-зы-ва-ю-тся техасами. Он ПРИВОЗИТ несколько ШТУК. Голубые, с КАРМАНОМ НА КО-ЛЕ-НЕ, но в белых раз-во-дах КОНОПЛИ, посылает бра-ту О-ЛЕ-ГУ, а тете Ю-ле — желтые, в точечках, КАК БУДТО все в песке ЦЕ-ЛИ-КОМ. Но она говорит, что РАЗВЕ ОНА ДЕВОЧКА и не бу-дет но-сить, конечно. ОНА ИХ, КОНЕЧНО, ПРОДАСТ. Еще одни джинсы дарит отцу. Толик: 1) ПОКУПАЕТ В КИЕВЕ машину «Жигули», 2) отправляется служить в Одессу, 3) где через год умирает от инфаркта.

(Через год.)

Валентин, Олег. Разговаривают по телефону. Позднее —

Юля.

Дядя Валя: плачет.

Олег: удивляется.

Тетя Юля: ее пока дома нет.

Олег (про себя): Хотя ведь несколько лет не звонил, после той их ссоры, в которой я не принимал у-ча-сти-я.

Дядя Валя (ры-да-я): Ты знаешь: Толик умер.

Олег (про себя): А как что-то случилось, так сразу же к нам. (Вслух.) Как, что? Не может быть, у-див-ля-е-тся О-леж-ка.

Дядя Ва-ля: У него, оказывается, и раньше бывало с сердцем, но пока об-хо-ди-лось, говорит Валентин. Он не знает, что отвечать, как надо утешать в таких случаях.

Он действительно поражен и расстроен, которого он последний раз. Продолжая плакать, говорит, что ничего не знал о болезни. Кроме того, все еще обижен на дядю Валю, который не звонил.

Олег (не зная, что сказать): А мамы нет, ты позвони попозже. (Олег.) Только обязательно, ладно?

Дядя Валя (продолжая плакать): А я ведь даже не знал. (Валентин.) Но она, к сожалению, не смогла приехать на похороны, потому что у нее в это время умирала баба Сима.

(Через час.)

Юля (входит).

Олег (ей рассказывает).

Дядя Валя (ве-че-ром зво-нит).

Юля (пла-ча): И такой молодой. Но я, к сожалению, не смогу приехать на по-хо-ро-ны, потому что у меня тут мать умирает. Ты же не зна-ешь про нас ни-че-го (Юля — Валентину), говорит те-тя Ю-ля. Спрашивается: сколько лет было Толику, когда он умер?

Вернувшись из-за границы, они ПЕРЕВЕЗЛИ ЕЕ К СЕБЕ. ОНА БЫЛА УЖЕ СОВСЕМ ПЛОХА, НИКОГО НЕ УЗНАВАЛА. ОН БЫЛ ПЕРЕД НЕЙ ВИНОВАТ, ОДНАЖДЫ ПЕРЕСТАВ К НЕЙ ЕЗДИТЬ. ПОТОМУ ЧТО ОЧЕНЬ БОЯЛСЯ, ЧТО ЗАСТАНЕТ ЕЕ СЛАБОЙ, СОВСЕМ СГОР-БЛЕН-НОЙ НАД СВОЕЙ КЛЮ-КОЙ. КАК НА САМОМ ДЕЛЕ ПОТОМ И ПРОИЗОШЛО. С ПРОЗРАЧНЫМИ ГЛАЗАМИ, КОТОРЫМИ ОНА ДЕ-ЛА-ЛА ВИД, И ЖЕЛТО-БЕЛЫМИ ВОЛОСАМИ, ПОТОМУ ЧТО ПЕРЕСТАЛА ПОД-КРА-ШИ-ВАТЬ, А МАМА ЕЙ ТОЖЕ НЕ ПОД-КРА-ШИ-ВА-ЛА, БОЯЛСЯ ОЛЕГ. КОГДА ОДНАЖДЫ ВСЕ-ТАКИ ПРИЕХАЛ. ПРЕДВАРИТЕЛЬНО ПО-КРИ-ЧАВ ЕЙ С ПО-РО-ГА, КАК ВСЕГДА ДЕЛАЛ В ДЕТСТВЕ, РЕГУЛЯРНО ПРИЕЗЖАЯ ОДИН, ЧТОБЫ ОНА НЕ ИС-ПУ-ГА-ЛАСЬ, КОГДА ЕЕ ОБНИМАЛ. НО В ЭТОТ РАЗ ОНА ЕГО ВСЕ РАВНО НЕ УС-ЛЫ-ША-ЛА. ОТ НЕЕ ШЕЛ ЗЁМЛЯНОЙ ЗАПАХ. ОН ЕЕ ВИДЕЛ ЧЕРЕЗ ДВЕРЬ. КАК ОНА СТОИТ, ДЕРЖАСЬ ЗА СТОЛ, ОНА СТАЛА ПО-ВО-РА-ЧИ-ВА-ТЬСЯ, КОГДА ОН ПОДБЕЖАЛ. СНАЧАЛА СКОСИЛСЯ ЕЕ ГЛАЗ, КАК БУДТО ПО-ЧУВ-СТВО-ВА-ЛА, ЧТО КТО-ТО РЯ-ДОМ, А ПОТОМ ВСЯ ПОВЕРНУЛАСЬ. В ОТВЕТ ОНА ЕГО ТОЖЕ ОБНИМАЛА ЗА СПИНУ, ПОДНЯВ ПАЛКУ. ОНА ПРИ-ГО-ВА-РИ-ВА-ЛА: СПАСИБО

СПАСИБО! ОНА ЕМУ НЕ ВЕ-РИ-ЛА, ЧТО ОН ЕЕ ВНУК. КАЖДЫЙ РАЗ СПРА-ШИ-ВА-ЛА, КТО ОН ТАКОЙ, А ОН ЕЙ ОБЪЯСНЯЛ. (А ВЫ НА САМОМ ДЕЛЕ КТО?) НО ПОТОМ ОПЯТЬ ЗА-БЫ-ВА-ЛА. НА САМОМ ДЕЛЕ ОНА ЕГО ПРО-ВЕ-РЯ-ЛА. ЧТОБЫ ОН МОЖЕТ БЫТЬ, СБИЛСЯ И СКАЗАЛ ПРАВДУ, У НЕЕ БЫЛА СОБСТВЕННАЯ ВЕРСИЯ НА ЭТОТ СЧЕТ. ПОТОМУ ЧТО ОНТО ПОМНИЛ ЕЕ ДРУГОЙ, ЗДОРОВОЙ, КРАСНОРУКОЙ. КАК ОНА ВЫБЕГАЛА В ДОЖДЬ В ТАПОЧКАХ ВО ДВОР В ПЛАТКЕ ГРЕМЕТЬ КОРЫТАМИ, ЧТОБЫ ЕМУ НЕ БЫЛО СТРАШНО. ОКАЗАЛОСЬ, ЧТО ВСЕ-ТАКИ НЕ ОЖИДАЛ. ПОЧУВСТВОВАВ, ЧТО ЗЛИТСЯ, ОБРАДОВАЛСЯ. ОН ТЕПЕРЬ СЕБЯ НАРОЧНО ПОСТОЯННО ЗЛИЛ, ПОТОМУ ЧТО ЭТО УС-ПО-КА-И-ВА-ЛО. ОНА НЕ ИМЕЛА ПРАВА. ОТВЕРНИСЬ, ГОВОРИЛА БАБУШКА, СТОЯ ПОСЕРЕДИ КОМ-НА-ТЫ, ГДЕ С НЕЕ ОТОВСЮДУ ЛИЛО. ОН ОТВОРАЧИВАЛСЯ ПОСЛУШНО, СЛУШАЯ, КАК ОНА СТАСКИВАЕТ ЗА СПИНОЙ РУБАШКУ ЧЕРЕЗ ГОЛОВУ, КОСЯ ТУДА ОСТОРОЖНО ГЛАЗОМ, ЧТОБЫ МАМА НЕ ЗА-МЕ-ТИ-ЛА. ТАК ОПУСКАТЬСЯ. МАМА НЕ МОГЛА К НЕЙ БОЛЬШЕ ЕЗДИТЬ КАЖДЫЙ ДЕНЬ. ОНА ОСТАВАЛАСЬ У НЕЕ НА НОЧЬ. ПОТОМУ ЧТО ОНА ЖЕ НЕ МОГЛА СЕБЯ ОБСЛУЖИТЬ, ПРИГОТОВИТЬ СЕБЕ. НО ПОД УТРО ВСЕ РАВНО ВСТАЕТ, КАК ПРИВЫКЛА, И ШАРКАЕТ К НЕЙ В КОМНАТУ. МАМА ПРИ-СЛУ-ШИ-ВА-Е-ТСЯ. НУ ЧТО, ПРОВОДИЛА? СПРА-ШИ-ВА-ЕТ БА-БУШ-КА. ОНА ПОДНИМАЕТ ГОЛОВУ С ПОДУШКИ. — КОГО? (МАМА ЮЛЯ.) СМОТРИТ В ЕЕ СТОРОНУ, А НА САМОМ ДЕЛЕ МИМО. ОНА ЖЕ НИЧЕГО НЕ ДАЕТ ЕЙ САМОЙ ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ. ВСЕГДА СЛЕДИТ, ПРЕЖДЕ ОБЪЯСНИТ, ЧТО И КАК НАДО СДЕЛАТЬ, КУДА ВЫКИНУТЬ МУСОР ИЛИ ВЫЛИТЬ ВЕДРО. А ТО Я НЕ ЗНАЮ. БЕЖИТ ВПЕРЕДИ, ПОКАЗЫВАЕТ. ОНА ИМ НЕ ДОВЕРЯЕТ. ПОТОМУ ЧТО ДУМАЛА, ЧТО МАМА ВОДИТ К СЕБЕ ЛЮБОВНИКОВ, ПОЛЬЗУЯСЬ ЕЕ БЕС-ПО-МОЩ-НО-СТЬЮ. А ТЕПЕРЬ ЛЕЖИТ У НАС, НИЧЕГО СВОЕГО, В ПОЛНОЙ НАШЕЙ ВЛАСТИ. ОНА ДУМАЛА, ЧТО ОНИ НЕ НАСТОЯЩИЕ ЕЕ ДОЧЬ И ВНУК (СЫН). ОЛЕЖКА ЕЙ ПОЧТИ ВЕРИТ И БОИТСЯ ПРОГОВОРИТЬСЯ. ДАЖЕ ПОМОЛОДЕЛА, РАСКРАСНЕЛАСЬ, КАК ВСЕГДА, БЕГАЕТ, КАК ДЕВОЧКА, КАК БУДТО ВСЕ УЖЕ МОЖНО. А ПРОСТО ЕЕ У СЕБЯ ДЕРЖИМ. НО ВОТ ПРИЕДУТ НАСТОЯЩИЕ. ОНА ХОРОШО ИХ СЕБЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ. КАК ОНИ ЖИВУТ В ИХ ДОМЕ, В КОТОРОМ ОНИ ЖИЛИ ДО ВОЙНЫ, И ЗА НЕЙ СОБИРАЮТСЯ. НО ВСЕ НИКАК НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ, ПОТОМУ ЧТО НЕ НА КОГО ОСТАВИТЬ ХОЗЯЙСТВО. У НИХ КОЗЫ, ИХ ЖЕ НАДО КОРМИТЬ. ВАЛЕНТИН ЕЩЕ МАЛЕНЬКИЙ. УХОДЯ, СТРОГО НАПОМИНАЕТ: ТОЛЬКО ТЫ ЕЙ ВОДЫ НЕ ДАВАЙ, ХОТЬ И БУДЕТ ПРОСИТЬ, А ТО ОПЯТЬ ОБОССЫТСЯ, НАПОМИНАЕТ Ю-ЛЯ — НЕ ДАМ, СОГЛАШАЕТСЯ ОХОТНО. ИНТЕРЕСНО, ДУМАЕТ ОЛЕГ, КАК ОНА (ОНИ) НАС ВОСПРИНИМАЕТ, КОГДА МЫ НАД НЕЙ (НАД НИМИ) НАКЛОНЯЕМСЯ, ЧТО-ТО С НЕЙ (С НИМИ) ДЕЛАЕМ. (ОЛЕГ, НАКЛОНЯЯСЬ НАД БАБОЙ СИМОЙ.) — НЕ ИНТЕРЕСНО, ОБЫКНОВЕННЫЕ БЕЛЫЕ, ПЕРИСТЫЕ ОБЛАКА С РАЗМЫТЫМИ ОЧЕРТАНИЯМИ, ОТ-ВЕ-ЧА-Ю Я. ОНИ МОГУТ БЫТЬ КЕМ УГОДНО, Я ЖЕ НЕ ЗНАЮ. ОНИ ПОТОМУ НЕ ДАЮТ ВОДЫ, ЧТОБЫ МЕНЬШЕ ПИСАЛА ПОД СЕБЯ. ЕСЛИ УСПЕВАЮТ, ТО ВДВОЕМ ТАСКАЮТ В ТУАЛЕТ. ЮЛЯ — С ОДНОЙ СТОРОНЫ, ОЛЕГ — С ДРУГОЙ. НОГИ БАБЫ СИМЫ НА ПОЛУ РАЗЪЕЗЖАЮТСЯ. ЮЛЯ (ВАЛЯСЬ ПОД ТЯЖЕСТЬЮ НАБОК): ЧТО ЖЕ ТЫ ДЕЛАЕШЬ-ТО СО МНОЙ. (КАК БУДТО ОНА НАРОЧНО.) ОЛЕГ: СТАРАЕТСЯ УДЕРЖАТЬ ОБЕИХ. БАБА СИМА (ХИХИКАЯ): ПОТОМУ ЧТО СТАРОСТЬ НЕ РАДОСТЬ. (ИЛИ МОЖЕТ УСЛЫШАТЬ.) КАК И ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД, КОГДА ЭТА ФРАЗА ЕЩЕ ИМЕЛА У НЕЕ СМЫСЛ. ОЛЕГ, ЮЛЯ, БАБА СИМА (ЛЕЖИТ). ПОДНИМАЕТ ЗА ДЛИННЫЕ, ОБТЯНУТЫЕ СКОЛЬЗЯЩЕЙ НА КОСТЯХ КОЖЕЙ НОГИ. ИЗ СЛИПШЕЙСЯ БАБКИНОЙ ЩЕЛИ КИСЛО, ОСТРО НЕСЕТ. ОСТРОЖНО КОСИТ ТУДА ГЛАЗОМ, ЧТОБЫ МАМА НЕ ЗАМЕТИЛА. 1) ВЫГРЕБАЕТ КАЛ, 2) СКАТЫВАЕТ ПРОПИСАННЫЕ ПРОСТЫНИ. 3) СТЕЛИТ СВЕЖИЕ. ПОХОЖИЕ НА ХОЛЩОВЫЙ, ВЫТЕРТЫЙ, ПОЛУПУСТОЙ МЕШОЧЕК. ОТПУСКАЙ (ЮЛЯ), У МЕНЯ ВСЕ. Я ВЗДРАГИВАЮ И ОТПУСКАЮ. (ОЛЕГ.) ПАДАЮТ С ДЕ-РЕ-ВЯН-НЫМ СТУ-КОМ. (НОГИ.)

Втихаря не годится. Как будто мы делаем что-то плохое и хотим скрыть, спрятать. А мы наоборот, хорошее делаем. Надо, чтобы все знали.

Так что целых три дня тут торчали корреспонденты. Снимали, как люди грузятся, как отъезжают машины. От Генерального пришла директива: надо, чтобы люди уезжали с песнями, с танцами. Пошли подготовить местных. Они не хотели сначала. Лёхе плюнули на бронежилет, в Миху камнем кинули. А Лёха заводной, мне пришлось из автомата два раза в воздух. Только после этого стали они танцевать. Блин, кто ж так танцует? Двадцать первый век на дворе… Доложили Генеральному, он сделал выводы, принял решение, прислали тётку из района, из Дворца культуры, она их учила нормально танцевать.

Всё получилось — с песнями, с танцами погрузились, всё снимало телевидение, тронулись в путь. Куда, я не знаю. Нам не сообщали. В лучшие места, с газом и горячим водоснабжением, туда, где сайдингом обшито всё. Наше дело было их собрать. Сначала вели разъяснительную работу, это не мы, это группа специалистов. Убеждали. А мы уже потом подъехали, помогали собираться. В нашу службу не всякого, между прочим, берут. Надо, чтобы человек мог долго не выражаться, чтобы правильно произносил слово «инцидент» и мог оказать доврачебную помощь. И главное — самообладание. Там дед один все не хотел, потому что у него картошка в погребе. Ему сказали, дадим новую картошку на новом месте. Он, чудак, свою картошку пересчитал. Чтобы не нагрели потом. Другая бабка всё про могилы талдычила, про какую-то ветлу, что у неё все похоронены под ветлой, и она тоже хочет к ним туда, под ветлу. Ей показали план кладбища на новом месте, что там тоже есть ветла, а землю со старого кладбища она может забрать с собой, сколько хочет. Чтобы без инцидентов. Они нам реально мозг вскрыли своими грибами и ягодами. Куда же мы поедем, тут же самая ягода пошла, самый гриб. Нытьё… Пришлось запросить, как там, на новом месте, с грибами и ягодами. Прислали фотки и статистические отчёты по грибам. Помогло. Вообще, геморрою многовато, конечно.

Дети тоже на нас бычили. Охота им тут торчать, без Интернета, в школу на какой-то колымаге ездить за шесть километров? Они и в школе-то толком не учатся, потому что далеко. Походят первый-второй классы, и дома сидят, по хозяйству. Журналистка, такая, с микрофоном к пацану: «Ты кем станешь, когда вырастешь?» А он ей так прямо в камеру по серьёзке: «Приду с армии, выучусь на тракторе, сопьюсь и помру…» Вот такие у них тут перспективы. А отрываться от своих тёмных брёвен, переселяться всё равно не хотят.

Приехал третий зам Исполнительного и от Генерального нас так душевно поздравил, поблагодарил за сделанную работу. Сказал, что теперь сюда будут завозить строителей и сотрудников охраны, а мы можем дня три здесь побыть и отдохнуть. Природа-то какая, братцы! Сказал третий зам Исполнительного. Так прямо и сказал.

Мы с Лёхой, Михой, Шумным и Зверюгой пошли пройтись по нашему сектору. Его разве обойдёшь! А таких секторов тридцать два. Луга и поля. Трава прямо реально сладкая.

Как-то они тут жили со своими печками и коровами. Лично я раньше даже не знал, что в двадцать первом веке люди так живут. Нам как-то не сообщали… Я думал, везде города, а чтобы отдохнуть — турбазы и зоны отдыха.

Грибы, ягоды, реки, леса, птицы. Валуны посреди полей. Холмистый простор. Отличная территория. И они совсем не могли ею пользоваться. Только бухали и рыбачили. А бухать вообще немодно. Ну и правильно, что их отсюда убрали. Переселили куда-то там вроде. Где сайдинг и газ.

А здесь теперь будет самый большой в мире природно-развлекательный заповедник «Страна мечты».

Грунтовка наверху, внизу луг и река. Мы купались, а Миха загорал. Наверху вообще никого не было, это точно. И чего он вдруг, этот валун? Пятьсот лет, может, на месте лежал… Здоровенный сизый валун на обочине качнулся и покатился вниз, ломая кусты. Миха загорал и не успел ничего понять, валун раздавил его, как мошку или как ягоду. Да, как ягоду — больше похоже. Как помидор, как помидор, точно, вот!!! Мы думали, несчастный случай. Но Бурму в речке покусали раки, поднялась температура, он умер через два дня.

У Лёхи вообще ничего не болело. Сидел, трындел чего-то, бряк, и нету. Остановка сердца. Недоглядели? Вообще-то, чтобы в наше подразделение попасть, медосмотр серьёзный проходят. И потом — раз в полгода.

Шумный, Зверюга, Баглаенко, Атас и Пень тоже быстро умерли. Какое-то общее отравление или типа того…

Когда умерло человек уже двадцать, пришла директива от Генерального — ни к чему не прикасаться, не паниковать, скоро за вами прибудут.

Местные, что ли, постарались? Нет, они такие лохи, они не могли… Они сами питались огородом, рекой и лесом. Это не они. Конкуренты? Но у нас нет конкурентов. Их просто не может быть.

Это что-то другое…

Я спрятался в старом доме, решил как бы притвориться своим, здешним…

Смотрел на небо и твердил, что здесь красиво, и что дом тоже — хороший, красивый. Вертолёты забрали пятерых живых, из тысячи-то… Начали расследование. Территорию оцепили, там пока нет ничего, а коренные тоже не возвращаются. Где их теперь искать, коренных?

Я до сих пор чувствую себя живым, хотя точно не знаю… Вот бы дожить до конца расследования. Охота узнать, что это всё-таки такое. Должны выяснить, разобраться.

Но нам, скорее всего, не сообщат. Чтобы без инцидентов.

Когда в класс вошёл Иван Борисович по химии, в сумке у Саши Муриной залаяла собачка. Саша уже несколько дней приносит собачку с собой в школу. На всех уроках собачка вела себя прилично, но учитель химии ей очень не понравился. Может, от него пахло чем-нибудь? Химией? Иван Борисович страшно обиделся, когда узнал, что на других учителей собачка не лаяла. Он даже раскричался. Он вообще ужасно нервный. Ластиками кидается, если что не так. А однажды так разозлился, что все колбы переколотил. После этого я своими ушами слышал, как завуч Ольга Игоревна спросила его: «Таблетки пил?» А он ответил: «Нет, мы с мамой решили попробовать один день без таблеток». А Ольга Игоревна: «Вот пусть мама тебе зарплату и платит».

— Мурина, — сказала Ольга Игоревна, прибежавшая на крики Ивана Борисовича вместе с охранником и медсестрой, — ты как додумалась собаку в школу притащить?

— К нам в гости приехала родственница из Мордовии, очень толстая и рассеянная. Я боялась, что она может просто сесть на собачку или случайно засосать пылесосом во время уборки.

Ей бы соврать что-нибудь: мол, ничего не знаю, это мне подкинули собачку, злоумышленники засунули в сумку… А она так серьёзно ответила. Саша Мурина очень честная и вообще хорошая. У неё задумчивые, немножко грустные глаза, и цвет у них меняется от погоды и времени суток, как цвет моря.

— Отведи собаку домой и возвращайся, — велела Ольга Игоревна.

«Отведи собаку!» Можно подумать, это целая овчарка или эрдельтерьер! Собачка у Саши маленькая и довольно противная, я таких не люблю, похожа на какую-то муху на ножках, но всё-таки не надо, чтобы её давила мордовская тётя.

— Я провожу Сашу и прослежу, чтобы она вернулась в школу, — предложил я.

Ольга Игоревна доверчиво кивнула, лично пощупала у Ивана Борисовича пульс и ушла.

Мы вышли из школы.

— Правильно, что собаку в школу принесла, — сказал я. — Обидно же, если эта мордовская тётя её случайно задавит. У меня однажды собака под машину попала, знаешь… Лучше не вспоминать.

— Вообще, несправедливо— собака может попасть под машину, а машина под собаку — нет, — сказала Саша.

— Или даже если какая-то маленькая машинка угодит под большую собаку, то машинке ничего не будет, — согласился я. — Несправедливо!

— Никакой справедливости нет на свете, — нахмурившись, повторила Саша.

Я даже остановился.

— Если мы оба понимаем, что справедливости на свете нет, значит, детство кончилось. Мы оба взрослые, что ли? — спросил я.

— Наверно, — серьёзно сказала Саша.

— Тогда давай поженимся? — предложил я.

Я уже давно понял, что жениться всё равно придётся, чтобы родители не волновались и не ставили мне в пример какого-нибудь там Вовочку, у которого уже сто детей… А ведь жениться надо на ком-то хорошем, нормальном, кто тебя понимает. И ещё неизвестно, повстречается ли мне кто-то путный в будущем. Поэтому надо сразу, уже сейчас зарезервировать Сашу Мурину, как авиабилет.

Саша внимательно посмотрела на меня своими морскими глазами.

— Давай, — серьёзно сказала она, — только не сейчас, а то завтра контрольная по инглишу.

— Конечно, попозже, когда разбогатеем. А пока что я тебя могу с родителями познакомить. Они у меня такие, что к ним лучше постепенно привыкать.

Мы пришли ко мне. Там всё было перевёрнуто кверху дном и разбито вдребезги. Саша даже не стала собачку на пол выпускать, так в руках и держала.

Бабушка, пыхтя, как паровоз, и высунув язык, пыталась навести порядок.

— Это папа и мама утром собирались на работу и спорили, кто кого больше любит, — объяснила она.

Саша посмотрела на бабушку и сказала:

— Не знала, что у тебя есть сестрёнка.

— Это моя бабушка, — мне уже надоело объяснять всем. — Просто она выпила слишком много средств для омоложения и превратилась в восьмилетнюю девочку. Ей омолаживающие папа на прошлый Новый год подарил. А маме — талончик со скидкой на пластическую операцию.

На кухне дедушка пел песню Геннадию Васильевичу. Геннадий Васильевич — это чайный гриб редкой китайской породы. Он любит серьёзную музыку или старинные песни, которые дедушка называет «комсомольские»: Welcome to the hotel California или Show me the way to the next whiskey bar… Кратко дедушка зовёт свой гриб Жорой. Почему Геннадия — Жорой? Непонятно. Дедушка строгий, с нами почти не разговаривает, всё с Жорой да с Жорой. «Один ты у меня и есть, Жора», — говорит он, а гриб в ответ пускает пузырьки, как будто понимает. Нам дедушка не разрешает называть гриб Жорой. Только по отчеству— Геннадий Васильевич.

— Бабушка, что у нас на обед?

— Сегодня ничего особенного, как обычно — конфеты с ликёром на первое, вобла на третье, на четвёртое — чебуреки, а вместо второго могу наподдать вам веником.

Мы с Сашей с удовольствием пообедали.

— Здорово! — вздохнула Саша. — Весело вы живёте.

— Да, мы такие. А у вас как?

— Ну, у нас ничего интересного. Мы из тех, у кого на Новый год салат с зелёным горошком. Мои родители мечтают о втором ребёнке. Но сначала надо как-то обзавестись квартирой побольше. Так что пока они сидят вот так вот и мечтают, мечтают… А ещё у них всё время нет времени.

— Времени ни у кого нет.

Чтобы не грустить, мы пошли гулять. На пешеходке сидела гадалка, люди уходили от неё, удивлённо и радостно глядя на свои ладони. Я увидел, что это Варвара Вильямовна, наша учительница по инглишу.

— Узнаёшь? — спросил я Сашу.

— Но ведь она умерла ещё в пятом классе, — удивилась Саша. — Мы деньги на цветы собирали.

— Ты только ей не говори, это невежливо.

— Twinkle, twinkle, little star, Варвара Вильямовна, — рявкнули мы с Сашей.

— Тише, а то все догадаются, что я никакая не гадалка, — прошептала Варвара Вильямовна. — Просто хочется сказать людям что-нибудь хорошее. Что всё будет хорошо…

— Приходите на юбилей школы двадцать восьмого января.

— Не могу, ведь школа находится в центральном округе, а туда запрещён вход тем, кто не в Армани.

— Мы вам купим Армани, — пообещал я.

— Варвара Вильямовна, а у вас время есть? — спросила Саша.

— Конечно, сколько угодно.

— Можете дать немножко, а то у моих родителей нету?

Я всегда говорил, что девчонки бывают очень хозяйственные.

Вравара Вильямовна стала давать Саше время горстями и говорила:

— Вот вам много, много времени, и дни станут долгими, как в детстве…

— Это в вашем детстве дни долгими были, а теперь у всех всегда очень короткие, — это я зря сказал, не в кассу что-то.

А люди на улице услышали, что тут раздают время, и стали толпиться вокруг Варвары Вильямовны. Хорошо ещё, что полицейский с автоматом пил пиво неподалёку…

Мы с Сашей и её собачкой пошли дальше, время Саша положила в сумку и набила им карманы, погода была такая, когда в конце января становится понятно, что скоро быстрый февраль, а потом длинная весна, и вдруг нам тоже захотелось сказать людям что-нибудь хорошее, и мы стали кричать погромче:

— Грибной дождь!

— Море!

— Каникулы!

— «Лексус» джи-эл-икс!

— Любовь и дружба!

— Айпод четыре!

— Вре-мяаааааааа!..

Афган стал осязаем, когда Андрей позвал меня «смотреть цинковые гробы».

Июньский вечер, над дворами носятся стрижи, сверчат в вираже; дети играют в волейбол. Перед подъездом группа парней, красные повязки на рукавах. Мы встаём в очередь, потихоньку поднимаемся по лестнице. В квартире на третьем этаже стоит на табуретках оцинкованный железный ящик с куском стекла в крышке. Женщины держат в пальцах свечи или к животам прислоняют иконы; две бабушки потихоньку воют причет. Мать солдата без слёз сидит у гроба.

Летом того же года в пионерлагере «Ландыш» вожатый Копылов учил нас жизни. Весной он вернулся из Афганистана, от него я впервые услышал слово «духи». Так и представлял, как солдаты воюют с духами.

Копылов рассказывал, как горел в бронемашине, как спасся, а обгоревшего друга после госпиталя комиссовали. Я слушал этого рыжеватого крепыша с интересом, страхом и раскалённым непониманием сути войны, сути страданий и смерти.

Копылов учился в пединституте на учителя физкультуры, и что-то глодало его изнутри. По десять раз за ночь он поднимал нас по тревоге. Я засыпал в носках, чтобы уложиться в положенные 25 секунд, или «пока спичка догорит». После команды «смирно» любое шевеление в строю поднимало Копылова в воздух, и он содрогал его перед вашим носом с помощью маваши гири.

Единственной отрадой в «Ландыше» случилась вожатая Наташа, пересказавшая нам однажды на сон грядущий «Венеру Сульскую» (Копылов в этот вечер отвалил в город). А так там было полно комаров, на мостках через болото можно было нарваться на деревенских, огрести по присказке: «А что вы делали у нашего колодца?!» Приёмник «Крош», доставлявший мне репортажи с матчей чемпионата мира по футболу, украли у меня на третий день. Сосед по койке однажды в припадке выпил залпом одеколон «Саша» и потом тяжко блевал за окно полночи. Кто-то стянул у меня простыню, и я спал на голом матрасе. Мяча футбольного от Копылова было не дождаться. К тому же афганец совсем распоясался, день напролёт гонял отряд по лесу вприсядку, — и мы с Андрюхой сбежали. Искали нас с милицией, но после бешеного афганца милицией нас было не испугать.

Помню распущенные волосы Наташи, как они текут вдоль стана, и как она строго стоит против тусклой лампы, помню её голос. А дикую историю об ожившей страстной бронзе я запомнил на всю жизнь, слово в слово.

В моём детстве в Баку поездом было два пути: через Гудермес или через Грозный.

В Грозном отец никогда не разрешал выходить на платформу, без объяснений. Грозный был единственной станцией на протяжении двух с половиной тысяч километров, которая облагалась таким налогом. Так он и остался у меня в памяти, этот город: неизъяснимо грозным.

А в Дербенте было уже можно, и я вышагивал по платформе, взбудораженный морем, только что на подъезде появившимся в окне. Вверху на ослеплённых солнцем отрогах Малого Кавказского хребта виднелись руины оборонительных сооружений — часть стены с башнями, некогда доходившей до самого моря. В этих естественных «фермопилах», в самом узком месте между горами и морем, Сасаниды веками успешно держали оборону от хазар.

Широкогрудые псы с обрезанными ушами заглядывали в лица пассажиров.

Года два назад пасмурным октябрьским утром я стоял там же, под теми же руинами, и видел, как ополоумевшие от страха менты мотаются вдоль состава с автоматами наизготовку, рыскают, по десять раз заглядывают под колёса, в тамбуры.

Ветер выл в проводах и гнал мусор, пакеты полиэтиленовые трепетали на верблюжьих колючках.

Поехал. Отправился я в отдаленную часть города (Есенина, кв. 184) за лыжами. Когда-то давно я там бывал, мне доводилось бывать там. Ехали тогда очень долго. Там жил старший мальчик Вова, он носил очки, он дружил со мной, дядя Семен и мама Вовы. Но тогда у него уже не было сестры (имя я забыл), сбила машина. Тогда так и говорили (не хочу вас обманывать), сбила машина. Самая длинная улица города (Бориса Богаткова), частный сектор. Вот девятиэтажка, дом-книга, дом-клюшка. Как я узнаю дом? Так не помню, увижу, тогда вспомню. Вот поворот, здесь сбила машина. Вот спуск по лесенке, вот первый этаж. Вот предбанник в девятиэтажке, здесь курит Вова. Вот квартира, там мы играли с Вовой и фотографировались, он обнимает меня, приобнял за плечо. Мама Вовы. Вова спит, но звонит будильник. Мама Вовы отдает лыжи. Дядя Семен умер в горах, за ним посылали вертолет.

Забираю лыжи. На улице стоят пять мужиков, они ругаются матом (матерятся). Поехал назад. Лыжи лесные, большие, не помещаются в автобус. Дядя Семен умер в горах. Не могу вспомнить имени, вспомнил фамилию (Феофанов) умер, а последний день провел в лесу, собирая грибы. За час до работы. Они работали вместе, хоть ехать долго (улица Богаткова), и никогда не опаздывали. Товарищ рассказывал, что его сосед тоже умер, когда поехал за грибами, но прямо в лесу (на грибах). Рассказывали, что когда видишь в последний раз, точно знаешь (когда вспоминаешь). Последний день. Некоторых видишь один только раз. Один лишь раз. Один лишь раз. Когда видишь второй раз, иногда как будто расстались вчера. (Д. А.) купил будильник (мне нужен будильник). Автобус.

В автобусе. Кружит по городу, едет по прямой. В городе комнаты, заглядывали в окна? Человек, стоящий у окна. Кружится квадрат (кровать). Был у Дани, спал на кровати его матери. Живем один раз. Один лишь раз. А Христос воскрес. Но все равно живем один раз. В автобусе. Четыре сидения на возвышении. Посчитай, один, два, три, четыре. И на них сидят. Никогда не видел, но сразу узнал. Хотя видел, два раза уже видел, другие, но все равно сразу узнал. Ну и хер с ним. Лыжи не помещаются. Вышел, приехал.

31, делать уборку. Квартира пуста. Мама в магазин пошла. Радио играет. «Едут, ищут, нет ответа, едут, едут, Маня, где ты, отыскали, ты ли это? Манечка».

Улица (Богаткова), остановка (Есенина), остановка (Доватора), там совсем с другими людьми, только переехали. Остановка (Дм. Донского), это как ехать «за аэропорт». Магазин «АЛПИ» (это фамилия). В автобусе. Девушка (кондуктор), с наступающим вас, третий раз сегодня с вами.

В луга зеленые с цветами выходят веселые поселянки. В луга дендрария выходят они и там гуляют. Песочные дорожки греет славное солнышко. Ровные тени слагают знамена свои. Красивые и нарядные, входят они в прохладную деревянную церковь, и в колокола юбок бьют двумя языками ног. От счастья растопляют воск они и длинными соломинами шагают. Перешептываются перед зеркалами они, углубляющими комнаты.

После бессонницы набит пустой мой затылок, как у деревянной обезьяны, и схвачен крепко с другими предметами вращающегося земного полушария. Вхожу я в комнату и попираю ногами постель. Заглядываю за гладкую и зеркальную спину, и на меня глядит вошедшее в комнату время. Чтобы увидеться с ним, прихожу я в эту квартиру с измалеванной красками дверью. Ругается старая ключница, она же за неимением оной хозяйка, и выпинывает мою голову за дверь, и она катится по лестницам под лай семи собак безумной собачницы, и валяется в помоях.

Закатываюсь на крышу, прыгаю на верхний балкон. Я один в комнате, где зеркала и время, сладкая тоска вора. Уверенная почему-то, что я там, входит хозяйка, бледные руки, бледное лицо, черные тени, ни кровинки на лице, хочется убить, чтобы осталось что-то одно, неубиваемое, сладкие речи, белые обмороки, короткие встречи, долгие проводы.

Два года прошло. В руках моих только карточка, на которой актёр, который видел здесь, в этой комнате, многих мужчин. И вот он подмигивает мне и говорит— иди в ту квартиру, в ту комнату, где зеленый сумрак, зеркала и говорящие животные. И иду я, и хочу вернуть будущее, и вхожу я двенадцатым в эту комнату, и вот раскрывается она, и катится, как голова по девяти дорогам, сорока аллеям и докатывается до красного магазина. Везде теперь эта комната, где я, но уже не я, а бес, привлеченный гаданием, и всё, и дома, и земля, и прах, и трава, и машины, и проплешины, и, и, делает солнышко, делает колесо и при этом до бесконечности совокупляется. Потому что хозяйка моя — богиня секса, или за неимением оной, его жрица, живой автомат. Но с детства чудилось мне, что в слове «секс» скрыто слово «секунда». И за эту секунду, не успел я даже подумать, всё со скрежетом кувыркается в преисподнюю, а меня выбрасывает голым в лужу помоев, а вокруг стоят веселые поселяне и хохочут надо мной во все горло. И, потерев помоями с песком плешь свою, приподымаюсь я и обращаюсь к ним с такими речами:

Некоторые видят сны самые яркие, уста имеют самые сахарные, едят яства самые сладкие, плоды самые спелые, спят на самых мягких перинах и речи ведут самые дерзкие. Старух шлют на перекрестки за дьяволом, а сами натираются маслом и воскуривают курения. Надевают на шею вместо золотого крестика ладонь с глазастой звездой и воздрачиваются в ожидании прихода гостя дорогого. Дни проводят в глубоком сне, а ночью бодрствуют, а дням теряют счет.

И, сивиллиной мудростью язык свой изострив, к старости всем косточки моют, память потеряв, а совесть продав. И страха не имеют ни перед геенной огненной, ни перед смертью с косой, ни пред позором публичным. И раскрывают рты свои, точно пизда говорливая, и хулят весь белый свет, особливо мужей самых достойных, девушек самых чистых и матрон самых верных.

Другие же, слов сказать не умея, не вовсе в ложе своем помещаются, тряпицей одной тело укрывают от срама, и идут на голоса Сирен, и о себе забыв, и о вони своей, и верят каждому печатному слову в книге света, как дети беспечные, как старцы беззубые, и пускаются во все тяжкие, скорбный путь Матери нашей повторяя в ее падении, и в кротости ей угождая, дурацтво обманутое одно лишь показывают, не зная ни чисел больших, ни пропасти, над которой ногу заносят, ни песен ангельских, в которых оплаканы, ни ума обезьяньего и подражательного, ни стила писцов, которое одно только и выводит их имена, в руке фараона на дне склянки мерной лишь пузыриками испаряющиеся, и во вздохах Озириса воскресшего лишь примешенной пылью бывшие.

И, услыхав сии слова, добрые и веселые поселяне замолкают вдруг озадаченно, а потом, сообразив, пиздят меня ногами до полусмерти, так что забываю я и о времени, и о себе, а уж о сексе никогда больше не вспомню.

1. Господи, как молниеносно то поражение, которое ты наносишь человеку. Сорок. Как вбитый в доску на 2/3, искривившийся гвоздь, который будет добит несколькими мощными ударами. Как повернутый в дверях наполовину ключ.

Все началось, возможно, в горах, в родных горах, где ты лежал с похмелья, и отара двигалась по склону, как бунт в тюремной столовой, съезжала, как плов. Страшный звон стаканов раздавался с небес.

Мелкий дождичек ты почувствовал тогда на своем разгоряченном сальном лбу, мелкий дождичек — в очередной попытке отмыть грязные деньги мира, — под которым ты лежал, будто блин с оторванным боком.

Тогда впервые блеснула тебе сквозь толщу остающихся тридцатых — как монетка на дне — магия этого взрослого чина: Сорок — вместо естественно возникающих и просящихся «четыредесяти». Наклонная заточенная палочка четверки блеснула вдруг, отразив идущий откуда-то луч, — вошедший в зрачок без остатка блеск! — посланный тебе ножом гильотины поверх голов. Как тонкий свет, идущий из-под двери.

2. «О конфетах из говна, трибунах и прапорах, или О существе и опорах тоталитаризма» (трактат).

«Первый, кто откажется от конфеты из говна, будет казнен. Загадка тоталитаризма проста, как размер ноги человека, и целиком лежит в области его пластичности. Основной опорой тоталитаризма является частичный человек, и на его выделку и воспитание направляет основные свои усилия тоталитаризм, существо хладнокровное и пресмыкающееся, этот вышедший на сушу Левиафан, всем видам размножения предпочитающий овогенез.

Люди частичные (т. е. утрированные, партийные), захватив однажды власть, озабочены лишь ее репродуцированием, что свойственно всякому животному организму, живущему всегда «здесь» и «сейчас».

Но мечта всех человеческих обрубков — Идеальный Концлагерь (муравейник, рой) — в достижении очень трудна. Превратить человека в род насекомого, живущего надындивидуальными инстинктами, удается лишь на очень ограниченный отрезок времени. Это уже загадка жизни, с которой тоталитаризм ничего не может поделать.

К счастью, есть другой способ, который делает возможным достижение цели тоталитаризма и за который он с готовностью цепляется. Это — селекционирование, выведение породы частичных людей. Бывают разные варианты тоталитарной политики, но практически все они исходят из висящей еще кое-где схемы разруба туши, где «тушей» является полнота человеческого Я. Крупными кусками отсекаются сначала высшие способности человека — небо, — либо вообще, как у большевиков, либо посредством гипертрофии авторитета посредников, доктринальным выхолащиванием совести, как в теократиях.

Затем отсекается телесный низ, половой инстинкт ставится под жесткий контроль общества (Гитлер не мог не потерпеть поражения еще и потому, что канализировал, но не вытеснил из своих фашистов этот могучий, деструктивный по отношению к рукотворным системам инстинкт, не смог до конца его сублимировать, переключив рукоятку рубильника в направлении стремления к смерти).

Ампутируются также части самостоятельные и двигательные: в максимально возможной степени ограничивается сфера приватной жизни, хозяйственная инициатива. Еще несколько лобанящих ударов и незаметных идеологических надрезов между полушариями — и секция закончена.

Чтобы веселый обрубок не чувствовал себя обездоленным, ему прописываются субституты — по самый пятачок его нюхательной части:

работа вместо труда;

идолы;

спортивные зрелища;

прививки и порки в любой последовательности;

«реализм» в искусстве;

прочее.

И что же? Жив курилка! Вот он — хороший семьянин, у него есть хобби и цель, он всю жизнь работал. Он весь на виду. Ему абсолютно ни к чему занавески на окнах.

Биоклетка каким-то непостижимым и очень естественным образом делится, перестраивается и перегруппировывается внутри себя. По виду она почти неотличима от здоровой. У нее вроде все есть: здоровое сердце, отменные вакуоли, чуткая мембрана (душа то есть), есть родственники.

Так, следя по телевизору за молодежным фестивалем в Северной Корее, видя встречи корреспондентов с отборными молодыми корейцами, я никак не мог отделаться от ощущения, что они — и те, и другие — все-таки люди…

3. ТАРАКАНЫ теперь попадались ему все чаще, уже каждый день, точнее, ночь, и были все они черные и мохнатые, что навело его на нехорошее предположение о качестве собственных мыслей.

Он помнил еще тех молоденьких тараканчиков, когда вселялся в эту квартиру, — полупрозрачных, не столько еще существ, сколько идеи тараканчиков — резвящихся под ногами, играющих в прятки со светом, заскакивающих то ли сдуру, то ли на спор в комнату и тут же дающих деру, прячущихся под ведрами и в мочалке. Но не зря, не зря расползались матерые тараканихи — будто с перебитыми задними лапами, с забинтованными задами, — не знающие, где опростаться очередной популяцией.

Выжило племя генералиссимусов, коварное и наглое, с повадками скорее диких кабанов, чем насекомых. Один из них, тяжелый, мохнатый и печальный, всегда почему-то сидел в эмалированном тазу и при появлении хозяина начинал бегать по кругу, как мотоцикл в детстве по вертикальной стенке, с ревом и клубами выхлопов. При этом тараканьи губы издавали звуки вроде: «Пр-р-р! плям-плям-плям!», возможно, надеясь рассмешить хозяина. Но мальчишеское сердце в том давно отмерло, к мародерам он не знал пощады, и вскоре труп с выпущенными кишками болтался во внутренних водах унитаза, этого тараканьего Тауэра.

Хрущатые фальшивые фасолины — рассада ночи, фотоны тьмы. После какого-то количества их насильственных смертей прилив ночи останавливался, силы тьмы начинали идти на убыль, оставляя в спешке на песке и простынях рыхлые медузы снов, для которых восход солнца, в свою очередь, будет означать лишь скорый приговор и быстрое разложение.

4. «…На самом деле тоталитарные ритуалы глубоки хотя бы потому, что, омрачив сознание своих подданных, вынуждены апеллировать к их подсознанию.

Действие механизма переключения либидо, в частности, очень наглядно просматривается в отношении к трибуне, в слепоте такого отношения.

Неоднократно заявленный культ трибуны — «самых высоких трибун» — суть не что иное, как рецидив подспудно ворочающегося в недрах нашей цивилизации фаллического культа. Торчащие из-за трибуны большей частью плешивые головы допущенных к ней «членов» могли лишь подчеркнуть это недопустимое сходство.

Но гораздо, впрочем, интереснее зазвучавший в последнее время мотив осквернения трибуны, который отсылает нас, возможно, еще глубже — в эпоху матриархата. Трибуна в этом случае должна восприниматься уже чем-то вроде ископаемой статуэтки Великой Матери, установленной в солдатском борделе, к которой всегда очередь, и где за обрядом инициации следят отдельно восседающие старейшины и жрецы, и где каждый сходящий с трибуны вправе сказать гордо и обессиленно: «Еб твою мать!»

Именно по этой причине допущение на трибуну женщин следовало бы приравнять к акту перверсии и осудить, как проявление дикого извращенного промискуитета.

Если продолжить изыскания, то придется убедиться, что наши знамена — суть символ вульвы державы, ее вечно зарастающей и потому в принципе непорочной, не знающей позора целки. В этом свете недавно воскрешенное на местах целование прапоров надо и следует смело уподобить минету, ибо всякий прапор сшит руками невест из целок нации, человечество же сонмами идолопоклонников кружится около своих знамен…

5. Одна трудноразрешимая интеллектуальная задача волновала его в снах чаще других.

Обычно он заставал себя сидящим на урне в каком-либо оживленном месте, со спущенными штанами, в светлом плаще или без. Мимо шли люди, не обращая на него внимания, но до тех только пор, пока он не попытается встать. Он никак не мог заставить себя подтереться у них на глазах.

Возможно, следовало, подавив в себе этот невесть откуда свалившийся навык, резко вскочить и бежать, подтягивая на ходу штаны, но именно в этот момент на тротуаре появлялись молодые, щебечущие между собой и никуда не торопящиеся женщины, вероятно, студентки. То есть он не мог разрешить для себя этот вопрос в принципе. И долгими часами вынужден был высиживать в снах в этом неловком и неудобном положении, пока не начинали неметь ноги и бегать по ним мураши — и тогда уж делал, как получится. Но это не было правильным ответом. Потому что через неделю или через полгода он вновь обнаруживал себя сидящим в исходном положении, только в другом месте, в другом сне.

Наяву его в последнее время стали занимать комары, точнее, одна, недавно и нечаянно им обнаруженная их разновидность. Бить их он предпочитал под утро, стоя на цыпочках на постели или переезжая на стуле по комнате, и бил их сложенной «Литературной газетой», — а ведь это газета страшной убойной силы. Пятна собственной крови, остающиеся от этих тонко ноющих гнусавых налетчиков, затирал на стенах и на потолке наслюнявленным пальцем.

Так вот, в последнее время в комарах не было крови! Что же делали они теперь в его комнате, сидя в самом изголовье?

Их наркотически отрешенный вид с полуприкрытыми веками и блуждающим взглядом очень скоро дал ему ответ. Это была особая порода сомнамбулических комаров, оккупировавшая его комнату и вытеснившая отсюда всех прочих заурядных кровопийц. Обсев его комнату по боковой линии, проведенной под потолком, они дожидались утренних, самых гвалтовных его сновидений.

Грезоманы, опившиеся видениями, — в спальне гипногога! О, им было что посмотреть. Ему было что им показать — такого, что и не снится в других комнатах, слава богу.

6. 40 лет — это как Бологое, на полпути, со смертью на рельсах в конце, по расписанию… Обе столицы видны отсюда. Царский палец лежал здесь на линейке. Кто не упал здесь с верхней полки, будет жить долго.

Только, как в безумном чаепитии, меняешь место, пересаживаясь в кресло отцов, — и на том, на котором сидел прежде ты, впервые закурившим при старших подростком, на нем сидит теперь твоя почти совершеннолетняя дочь. И какое-то время ты ничего не можешь понять, потому что там, где у тебя была правая рука, теперь, вроде, левая, — что-то развернуло тебя таким образом, сложило для тебя правое и левое вдвое так, что ты потерял способность и саму надежду когда-нибудь их различить.

Теперь уже ты знаешь, что это зеркала поглощают то время, которое излучают звезды. Когда одно такое зеркало объестся временем до отвала и будет переваривать то, что было тобою, как спрут, — его занавесят. Напрасно, пытаясь не думать о времени, ты затыкаешь уши ватой, — и все равно, когда начинает светать, просыпаешься — головокружа, — как пьяный. Ведь однажды ты уже был бессмертен и жил среди полубогов и великанов. И это было детство. В нем не было почти вещей, притертых к твоим размерам, кроме твоих игрушек и одежек. Мир был в 10, в 100 раз огромнее и угловатее, чем сейчас. На свои вопросы ты получал одни невероятные ответы: что в древности все люди пели, а не разговаривали, или что все немые — люди нечеловеческой силы.

Разгадка детства ведь также проста — как какой-то оптический фокус, лупа, скажем, или перевернутый бинокль, но с чуть большим количеством и протяженностью коленец между окулярами, с линзами чуть большей кривизны — помесь перископа с лабиринтом. Как же узнавать нам теперь эти нищенские комнаты и города, если увеличившись в 10 раз, мы во столько же раз уменьшили мир, он высох, как сердцевина прошлогоднего ореха, и потерял над нами свою власть и непререкаемый авторитет. Так и из жизни вырастаешь, как из надоевших игрушек. Что это было? Шумливая горная речка с галечными островами, пять ресторанов и столько же кинотеатров («Комсомолец», «Космос», им. Ивана Франко — с красным, голубым и малым залами…), низкорослые вокзал и аэропорт, пионерский парк, Гагарин, 1-я школа… сейчас сблюю…

Время пересыхает, как влага. Чуть дольше задержавшись на одном месте, оставляешь после себя кучу песка, опилок. Мутация клепсидры в песочные часы. День. Ночь. Невидимый прибой выносит и оставляет на песке все новые ошеломленные и недоумевающие поколения. Не так давно и ты прятал за щеку что-то подобранное на улице, как теперь твой несмышленый сын, — так же томился собственным телом, учился держать счетные палочки в пальцах, различать слова, сердился на вещи, — боже, какой чудовищный перерасход энергии, какая расточительность природы, — чтобы к тридцати почувствовать себя нигде, а к сорока — никем, не понимающим ничего. Никто, не понимающий ничего.

Выдумки, выдумки…

День начался со звонка. Мне позвонил Марлен: 8927 и остальные цифры.

— Привет, ара, работа есть. Завтра надо, ты как?

— Что платят, Марлен, и что надо делать?

— Шесть копеек за все. Тонну песка и блоки — перекидать наверх. Третий этаж, с земли.

— Ладно, давай, приду.

— Все, к десяти, давай. Да, подходи к ларьку. Думаю, за день сделаем.

Завтра пришло и мы. Руки хотят в карманы. Холодно. Мы в декабре. Грузим песок в мешки. Тащим на третий этаж. Нам тяжело идти.

— Девочки с восьми лет. Прямо в детских садах.

— Что?

— И уже дают. С маленькими, как они.

Курит Winston Марлен. И выдыхает дым. Дышим или молчим.

— Ара, а мой большой.

Смотрит на ногти пальцев. Ногти его длинней.

— Знакомая одна показала.

— Что тебе показала?

— Как измерять его.

Докуривает — вниз бычок.

— Ладно, ара, вперед. И твоя очередь сыпать.

Два часа на песок. После таскаем блоки. Мокрые, все в снегах. Блоки стоят на улице. Мокрый холодный снег. Два часа на песок. Необходимо больше. Больше, но не меня. Больше, больше и больше. Мы ни к чему одни. Гибельные растения. Я не сорвал одно. Сам хотел, но был сорван. Мы сегодня, как мы. Сам хотел, но был сорван. Выйти бы в интернет, а не получится — в бога. Пальцы руки болят. Как я отяжелел. Как неохотны ноги. Сил физических нет. Их отсутствие — следствие. Зима, и на улице дождь. Ветер сырой, холодный. Мы все больше молчим. Марику 35. Он гражданин России, вот уже несколько лет.

— Больше не гастарбайтер.

— Сам ты не карбюратор!

Марик безумно ржет. Тащит сразу три блока. Что-то уже не так. Мы перешли ко времени. Многие же к отсутствию. Нам тяжелей идти. Что-то не так внутри. Веревка не впереди. Раньше она тянула. Легче было идти. Теперь я зашел вперед. Я впереди нее. Мир позади, на привязи. Мир позади. Давно. Он беспокойный пес. Тянет в разные стороны. Вправо-влево, назад. И никогда вперед. Чай из плохого термоса. Два бутерброда: хлеб, сверху него колбаса. Мало, поделено поровну. На меня и Марлена. Марик благодарит, но работа его. Он регулярно курит.

— Оптом по 26. В розницу? Кинь червонец. Десять рублей мои.

Камень, кирпич, песок. Обувь делает шаг, после чего второй. Внутри самой обуви ноги. Ноги идут вперед, перед тем как погибнуть. Тяжело по тяжелой лестнице. Поначалу не вверх.

— Что ты скажешь: родиться.

Хлопает меня по спине.

— Ара, давай вперед.

Он не понял — почувствовал. Чувством к чувству — в упор. Государство глядит в глаза. У него неподвижен взгляд. Свинцовое небо, взгляд. Потому что глядит на нас. Ничто за ним не шевелится. Хотя, говорят, есть солнце. Наши лица из камня. Жить уже просто так. Зима в полвторого ночи. Зима, разрушая сознание. Капитуляции белый свет. Цвет, ты хочешь сказать.

— Ара, иди, не стой.

Кажется, ничего не осталось. Нет, еще что-то болит. Что-то горит над нами. Яркий опавший свет. На огорченную землю, точно какие мы. Солнце и снегопады. Солнце сползает в мозг. И царапает землю.

— Ара, иди, не стой.

Мне тяжело идти. Я тяжело дышу. Мне уже много лет. Я старее здесь многих.

— Ара, я так не думаю. Это думаешь ты.

— Наши крайности сходятся. Представь меня выступающим. Руки раскинувшим зверем. Просто ревущим зверем. Ни единого слова. Так и надо теперь.

— Два поддона мы сделаем. Три оставим на завтра.

— Три поддона, так три. Три рубля — три поддона. Так и надо теперь.

Карачаевская вода. Выпитые бутылки. Пластиковые, на полу. Их завидую легкости.

— Ара, так думаешь ты?

Я никогда так не думаю. Пуст, как они, тяжел. Разве такое возможно. Пустота тяжелей всего. Рушится или рушит, истонченная психика. Тонкая корка льда. Воды и солнце сверху. Мутные страсти вод. И разящее солнце. Под лучами сознания. Дольше и дольше дни. Истонченная психика. Ноги вконец забиты. Вверх не идут, ничуть. Под ногами бетон и на плече он тоже.

— Не понимаю тебя: то твои строки мужчины, то совершенные женщины.

— Женщины и мужчины. Могут быть и их дети.

— Нет, тебя не пойму.

— Здесь мои женщины, дети. Плачут над головой. Их — один, а я — много. Дождь посреди зимы. Дождь у нее между ног. Дождь обволакивает.

Жизнь стала не основной. Была машина одна. Отечественная, к примеру. Теперь иномарка есть. Отечественная стоит.

— Без допинга вы, всухую?

Парни хуярят пиво. Сухарики и музон. По голове — басы.

— Да, всухую, живьем.

Ничего от себя не нужно. Ни к чему про себя говорить. Самое большее — жить. Жить просто так, всерьез. Садиться утром в «Газель». Выходить из нее сполна. Обживать замерзшую землю. Ничего не видя вокруг. Ничего не видеть и ночь. Ночь, самое тонкое время. Проходящее наискосок. Потому нам нельзя быть вместе. Ни к чему нам нельзя не быть. Остановка равняется смерти. Смерть приравнена к нам. Текст пророческой плоти. Плоть пророчествует. На себе, на подобии. Смерть подобна себе. Эта проза накатывает. Что сейчас происходит. Заполнение слов. Построение слов. Выстроить их недостаточно. Если они полны, то труднее их выстроить. Можно заполнить потом, а перед этим выстроить. Я попробую так. Так, наверно, полегче. Я представил их время. Я представил все время. Я обернусь к тебе. Я услышал и понял. Ты попросил в одном. Я расслышал твой голос. Лишь протяни мне руку. Руку свою, господь. Там, где я, там, где ты.

Позвонки, начиная от второго шейного и до крестца, связаны между собой межпозвоночными хрящами. Нижние суставные отростки вышележащих позвонков образуют с верхними суставными отростками нижележащих позвонков малоподвижные суставы. Кроме того, между дугами и другими отростками позвонков имеются связки и мышцы.

Межпозвоночные хрящи очень тесно прилегают к верхним и нижним поверхностям тел позвонков.

Ене Барчаи. «Анатомия для художников».

…Левая часть ее имени — не что иное, как название столицы Ганы, Ганы средней величины песочного цвета. Только без одного «к», которое и так всем лень проговаривать, — отсюда волнения среди черного большинства.

Я ненавижу пиво.

А легкомысленная правая без левой вообще не читается: две части составляют «акрамеон». Это и есть ее имя, слишком греческое для женщины, или слишком мертвое для женщины, или слишком недоступное для женщины — Греция и женщины несовместимы. Греция и мужчины, впрочем, тоже. Там, скорее всего, вообще не до полов. Да. Ей не до полов, она прийти в себя не может от того, что имела и что потеряла.

Акрамеон — это прекрасно. Настолько, что я долго думал, не слямзить ли его для себя и не спрятать ли на брюхе.

А потом предъявлять всем, растаявшее от тепла, по первому требованию.

Акрамеон — это прекрасно, но невозможно согнуть, еще бы, отличное литье. И каждая буква вмещает в себя целый алфавит; алфавит прячется за ними, как язык за зубами, — и его невозможно вытащить. Она переняла повадки своего имени — именно поэтому она терпеть не может целоваться. Попробуй, добейся ее губ, пади на колени, но при этом она любит пиво.

А я его ненавижу.

Когда мы познакомились, был «Роллинг стоунз». Вообще-то мне плевать — именно на «Роллинг стоунз», я не говорю обо всем остальном, мне больше нравится весь этот джаз и саксофон с подломленными в коленях ногами. Жирные негры, в глотках которых можно заблудиться, я их обожаю, — заблудиться, как в лесу, — но только малая часть того, во что могут складываться мои глаза. И тут на тебе, «Роллинг стоунз», сопляки.

Так или иначе, они были с развязанными шнурками на ботинках.

И она смотрела на них так, как будто это было сегодня.

«Сегодня» нужно не вспугнуть.

— Вчера — это единственное слово, которое имеет право на существование, — сказал я вместо имени.

— Акрамеон, — сказала она вместо имени, но только потом я понял, что это и есть имя.

Именно ты мне и нужна, — подумал я.

Именно ты мне и нужна, чтобы влезть в свое время и захлопнуть за собой дверь. Свое время — это мое время, или так — мое представление о моем времени, но первый раз мне захотелось разбежаться и упасть в него, как в воду… Нет, как в кровать, особенно если там уже кто-нибудь есть… И подмять под себя грудь, насаженную на ребра. Да. Грудь звучит гораздо лучше, чем, например, груди. Грудь — сугубо эстетское порождение, детище тонких урбанисток, феминисток и политизированных маленьких сучек. Сейчас таких нет, а термин «грудь» остался, как атавизм, как привет из левацкого шестьдесят восьмого. Грудь под свитером — это да, на голое тело — как раз так, как обожает носить Акрамеон.

Это да, на голое тело, только я все время застаю там Годара периода «Китаянки»… Но это потом.

До потом — «Роллинг стоунз». Как до потопа.

— Акрамеон, — сказала она, а в глазах у нее вертелась стоунзова сорокапятка.

— Вчера— это единственное слово, которое имеет право на существование, — поощрил я ее.

Она была коротко стрижена, с двумя мысами, налезающими на щеки; и слава богу, я терпеть не могу длинные, все эти хлысты со свинчаткой на конце, и кожа вымочена в соли — телячья — и подобрана со вкусом, — это и есть длинные волосы, чего уж там говорить о поцелуе в голову.

А она с этим своим выбритым бирюзовым затылком, как голая передо мной.

Нежно-голая.

Именно ты мне и нужна, пора заниматься ремеслом… Мое ремесло — это нежность, вон как мой вонючий папашка рвет зубами мясо.

Мое ремесло — это нежность в нежное десятилетие. То десятилетие, которое все здесь терпеть не могут, — даже папашкин кусок мяса, когда был жив, терпеть не мог; оно слишком нежное, слишком женское, с тонкими запястьями, с болячкой над губой и с ключицами Мика Джеггера. Чертов Джеггер, у нее в глазах «Рубиновый вторник», хотя сегодня среда, — взять и увести ее от Мика, с этим можно справиться, один трусливый намек, что он наркоман… Хотя таких девах, с такими их отношениями с шерстью, это даже привлекает. Кокаинист, морфинист, марихуанщик, ЛСДэшник — славно выспаться с ним в одной постели. А я сижу и скармливаю мясо своему старику здесь, в психушке.

Среда — приемный день.

Среда, а не «Рубиновый вторник».

— Вот она — настоящая сумасшедшая, — сказал мне папашка. Впрочем, я не представляю, как они с матерью занимались любовью: скорее всего, он рвал ее зубами, так же, как это мясо. Из того, что он уже не в состоянии был сожрать, и получился я, — из правой материной лопатки с крупной родинкой.

Вот она — настоящая сумасшедшая! Да уж, не ты, во всяком случае, хотя тебе, старому дураку, так хочется трахнуть вон ту медсестру… У папашки всегда был отвратительный вкус, только таким идиотам, как он, может понравиться подобный просвет между зубами и подобный просвет между коленями… А может быть, он прав, и у медсестры жемчуг в сцепленных ушных раковинах — я же не знаю, как видят ее сумасшедшие. Вот она, со стриженой головой, — она и есть одна из них, настоящая сумасшедшая, говорит папашка, отрываясь от медсестры и от мяса, и от своего грязного дельца заодно — того самого, от которого он прячет здесь свой зад.

У сумасшедшей Акрамеон безжалостно выбрита голова. И вызывающие зрачки со стоунзовой сорокапяткой — с глазного яблока так и подмывает срезать витаминную корку, ее витаминную корку, ее и витаминную — я хорошо их всех понимаю, этим они призваны заниматься, все, включая медсестру, на которую поведен папашкин кадык.

Именно ты мне и нужна — вот такая, какой я вижу тебя в просвете между вещами. Между плотными, заросшими волосом телами вещей, которые я вынужден скрывать в себе. Я вынужден скрывать их в себе, но от них невозможно скрыться, это вам не папашка, который гонял меня за сопливый онанизм тринадцать лет назад. От этой некрашеной шлюхи, моего десятилетия, невозможно скрыться, и ты нужна мне именно поэтому.

Но сначала необходимо увести тебя от Мика, Мика-спасителя-от цинги, Мика — пожирателя, намертво впаянного в твою сетчатку. Целый месяц я разбираю завалы Джеггера, чтобы обнаружить там еще и лобешник Кеннеди, и бороденку Че Гевары — именно так выглядит морда твоего героя; коллаж при соотношении двух третей к одной — две трети это, конечно, Мик… И прочие мелочи, засевшие в порах, — все эти ББ и ММ, хотя баб ты определенно недолюбливаешь.

Я побиваю их всех, в один день, папашкиным костюмом двадцатипятилетней давности. Я надеваю его утром, лбом… Лбом в зеркало, изгоняя молодого папашку из рукавов и карманов, и папашка мчится, высоко подбрасывая зад; в молодости у него была ложбинка на шее, а мне, кажется, идет этот костюм.

Он нравится девушке, которую я люблю, — оправдываюсь я перед зеркалом, и пот стекает по моему позвоночнику теннисными мячами, мягкими мячами того времени, когда теннис не был так популярен. Он нравится девушке, которую я люблю, и мне идет эта кожа, и я понимаю, почему я всю жизнь ненавидел папашку — именно из-за того, что он никогда не оправдывался перед зеркалом и ни черта не понимал в собственной коже.

Я податлив, как воск, я переодеваюсь в кабинете ее лечащего врана, а лечащий врач смотрит на меня отсутствующим взглядом скрытого педика, хотя все в больнице знают, что он бабник. И в его коньяке плавает пепел от незатушенной мной сигареты и трупик какого-то насекомого — их полно здесь по средам. Он вынимает насекомое мизинцем с длинным отполированным ногтем и задумчиво топит его в ямке на подбородке; все-таки если он даже и педик, то совсем чуть-чуть, в самой глубине этой ямки. Между галстуком и пиджаком он сообщает мне название ее болезни и побочное действие антибиотиков. Я затягиваю узел под шеей и благодарно сбрасываю название с симптомами в ту пропасть, где уже валяется настоящее имя моей стриженой сумасшедшей.

Моя стриженая сумасшедшая с птичьими костями когда-то изучала шестьдесят восьмой, и это застало ее врасплох — шестьдесят восьмой завалился к ней со всей компанией, вытянулся во всю длину, попутно прикончив Кеннеди и Мартина Лютера Кинга, — от этого весь мир ее черно-бел, любо-дорого посмотреть, как она тасует эту двухцветную колоду плоти. Я почти вписался: черный костюм, белая рубашка, черные волосы, белое лицо, белый затылок, белки и так белые, зрачки ромбом и черный подбородок — если не бриться.

Если не бриться и если не курить— у нее странная привычка не прикуривать от зажигалки, а прикуривать от сигарет, это похоже на поцелуй и на Макиавелли одновременно — старик знал толк в ядах. Табак влажно вспыхивает красным и становится похожим на свалявшуюся звериную шерсть, и от ее вибрирующих ноздрей идет запах зверя, обученного Макиавелли. Это похоже на поцелуй, говорю я белым подбородком, но ей плевать на это, там, за фильтром, я поцелую, да? Нет, у тех, кто много курит, горькие губы, это уже ее имя, она переняла все его повадки и терпеть не может целоваться, сигарета с пальцами у фильтра — всего лишь компромисс… И все-таки я целую ее, я вор, я краду запах кабаньей крови, въевшейся в железо капкана. Это сладко, мы снова закуриваем, и я говорю ей: «Май свит». «Май свит», — повторяет она, и лживое окончание «и-ит» получается долгим, как эхо в горах, это прекрасный язык, мне приходит в голову, что это прекрасный язык, потому что на нем невозможно выразить горе, «май свит» — его единственные слова.

И на секунду я вижу себя с ключицами Мика Джеггера, но это не главное, — она видит меня с ключицами Мика Джеггера: как тебе нравится твой герой?..

В день, когда происходит эта подмена, она по-прежнему нежно-голая передо мной, из словосочетания «я почти влюблен» я вычеркиваю второе слово, и моя авторучка оставляет торопливые кляксы, и перо рвет бумагу… Она по-прежнему нежно-голая передо мной со своим бирюзовым затылком, созданным для любви. Ее затылок создан для любви, ее голова создана для любви, ее голова похожа на чрево, и я нахожу его более естественным, чем чрево собственной матери, — во всяком случае, там уже завязался я — май свит, как тебе нравится твой герой?..

Она мало говорит, но я знаю все ее романы — серьезные и не очень. Чертова зебра с порозовевшими от пота боками — Кеннеди и Мартин Лютер, «Роллинг Стоунз», Мик и та сторона, где «Рубиновый вторник». Вторник — единственный день недели, который она признает, у нее чуть припухшие мочки ушей и чуть стянутые кверху веки: в этом есть что-то мусульманское, и это похоже на четки. А может быть, это всего лишь отражение арабов-террористов с родимыми пятнами на предплечьях и медальонами из дутого золота. Арабы наводняли год, который застал ее врасплох. Мне они мало симпатичны, но это укладывается в ее черно-белую схему.

В день, когда происходит подмена, я объявляю изнывающему в психушке старому козлу, что женюсь. Ее лечащему врачу тоже, он отличный парень, хотя в его коньяке снова плавает какая-то дрянь. А вам действительно идет этот костюм, удачи, и не забудьте о побочных эффектах антибиотиков, нет, ничего страшного не произойдет, разве что она поправится, вы смелый человек, ничего страшного, если серое вещество переместится на сосок, не обращайте внимания, другое имя — не всегда другая жизнь, нет, совмещать не надо, зачем вам двойное дно? вот телефон, кстати, вы погорите на пиве, она его обожает, в бутылках — эстетка, ваша будущая жена — эстетка, ах ты, господи, это, пожалуй, единственный ее недостаток, нет, это домашний, я никак не отношусь, что я думаю по этому поводу? времена не существуют, они просто случаются, нет, почти никто не попадает, и этим можно соблазнить, может быть, она вас этим и взяла? шучу, шучу, после одиннадцати я всегда дома, это единственный ее недостаток, что? уже второй, так все и всплывает, нет, боль помнить невозможно, это единственное, что помнить невозможно, да что вы, не знаю; может быть, мы и свернем, как курочке, шейку этой ее иллюзии, вот черт, опять какое-то дерьмо попало, а сегодня действительно вторник, она не так уж неправа, так не забудьте, нет, я о телефоне, а у нее правда горькие губы?..

И под веком у него тоже плавает какая-то дрянь, ах ты, отличный парень, но коньяк у тебя дерьмо, дерьмовый твой коньяк, и за глоток до дна я начинаю видеть в нем бабника, того и гляди ненависть начнет откладывать яйца в моих карманах. Гнездись, гнездись, он успевает сунуть мне свой телефон и несколько рецептов, а папаше скорее всего наплевать, в лучших семейных традициях, вот медсестра — другое дело.

Не мочь заниматься любовью — ага, последнее слово не то, перебои с ритмом, не мочь заниматься любить — это по вашему поводу, сейчас она утянет меня из этого дешевого кинотеатра и из этого дешевого порнофильма, набитого камнями, которые были другими; а теперь они такие, а мы уйдем, чтобы заниматься любовью, не мочь — это о вас, думаю я безотносительно и отдавливаю ноги мерзкому старикашке на последнем ряду, — это город, который я ненавижу, старый хрен. Мы забрели сюда случайно, а ты вполне вписался, оставайся, адью… Она утянет меня… Оставайся, оставайся. Но она не тянет меня за руку, она идет не оглядываясь — если бы она была Орфеем, у меня не было бы с ней проблем, разве что тени лошадиных голов на стене. Скотоложество, ад кромешный… До спуска туда это был всего лишь Жан Марэ, и тоже черно-белый, да, до спуска в ад его именно так и звали, нет, у меня определенно не было бы проблем, она идет не оглядываясь, и ее затылок похорошел после возвращения.

После возвращения.

После возвращения в дверях собственной квартиры. Я вижу ее со ступенек, и в руках у нее след от белой веревки — она убийственно хороша с этим следом, она убийственно убийца — в небрежных губах, свитере и высоком затылке. Убийцы моего десятилетия, все непрофессионалы, похожи на нее. Она делала все это так, как делали ее дружки-арабы, доморощенные террористы и сексуальные леваки.

Дружки-арабы.

Они поставили ей веки, а руку набила она сама. Без крови, оружие — для крупных акций, а так — всего лишь белая веревка: она удавила все время, она ничего не оставила, кроме моего десятилетия.

Мне это нравится. Жизненное пространство, я имею в виду. Завоеванное для меня.

С пейзажем после битвы вас — все, все… Все, что мое, — нет, это польское, у режиссера странная фамилия, но это позже, и, тем не менее, — все, что мое, настолько мое, что я подавляю желание заминировать за собой дверь. Впрочем, это излишне, можно просто завалить ее Сэлинджером — его в этой квартире во множестве понатыкано — я так и ожидал, по первому пуху бритвой — вот что это такое, в обнимку с Хэмом; Хэм посолиднел, но устарело, да пошли все они, вот там пусть и зависают— над пропастью во ржи, во лжи — это вещь, она это любит, вот и грязные арабские платки, сваленные посреди комнаты, я был прав, и ботинки на шнуровке, так что вы думаете по поводу Вьетнама? а-а, так у вас раны в сознании, — и все это пищит из разных углов ее квартиры, все это заткнуто в щели, и, конечно же, Мик Джеггер на большом плакате.

Плакат новехонький, только слегка испаскужен окурками, — терновый венец из скорчившегося пепла, садисты, хорошо, что глаз не прожгли.

Смотри-ка, а плакат действительно новый, у-у, садисты… Она уже сидит на полу, прямо на куче арабских платков и разбросанной обуви — надо же, да что у них здесь, лежбище, что ли? Ни одной пары, все разные, ага, вот, кажется, можно и примерить, ботинки образца моего десятилетия, вполне достоверно, и тоже почти новые, отличная кожа, она набирает номер по телефону; я слышу, как ее палец проваливается в эти ущелья с цифрами на дне, — так что Филипп, он будет сегодня? да, это я, вечером нельзя, нет, просто любовь, — это, кажется, обо мне, а теперь уже мне: прикури сигарету, пожалуйста, и — трезвый голос, а потом она стряхивает пепел во все ботинки подряд— видимо, побочное действие антибиотиков, только ее лечащий врач мне об этом не говорил…

И книги, переложенные папиросной бумагой, еще не разрезаны. Я пялюсь на стену с лозунгами, которые нагло сверкают заджинсованным продранным задом, все— сплошь нецензурщина, с проблесками Бакунина, и «Битлз» — всего лишь грамматическая ошибка, не более, так что же Филипп? — и снова трезвый голос, нет, я не достала, впрочем, посмотрю… Ну, почему, почему… Уходят ведь не потому, что что-то случилось, а потому, что ничего не произошло, да нет, ничего особенного, просто милый парень, правда, в совершенно кретиническом костюме — а-ля Годар в Каннах, по-моему, он совсем скурвился, да нет же — Годар; пойди, посмотри чего-нибудь на кухне, — это снова мне.

Вот как, я же всех положил на обе лопатки этим костюмом, май свит…

Но сначала ванная. Я нахожу в ней несколько шприцов, замоченных, как белье, и три помазка, но черт его знает, сколько еще было небритых подбородков, тогда тоже отпускали бороды… Я вспоминаю словосочетание «я почти влюблен» без второго слова, но глупо ревновать, нужно только вспомнить время — все они уже давно импотенты, приходит мне светлая мысль, а я еще ничего, мальчишка, мальчишечка…

На кухне я нахожу пистолет с дулом, забитым косточками из-под компота — компот стоит тут же, недопитый и свеженький, среди недопитого вина, я беру пистолет в руки и прицеливаюсь в окурки — нет, она все-таки не профи, снова — груда тряпья, ну и черт с ним, с костюмом, это мне подойдет — этот свитер, я имею в виду.

И что еще — кажется, календарь, — и это действительно шестьдесят восьмой, не самый лучший год в десятилетии, да ладно, все точно, без обмана, ай да врач, ай да сукин сын, не соврал, коньячная морда, шестьдесят восьмой застал ее врасплох — я пытаюсь высчитать день, год испещрен красным до мая, ну да, именно май, как же иначе, до дверей ее квартиры было самое начало октября — но май мне не повредит, смотри-ка, отлично сохранился, это хорошо сохраняется, расхожий сюжет — сцена благовещения, которая нависает над датами — сплошные вторники, — сцена благовещения, орущая гравюра, бедняга ангел, как символ безумного христианства с языческим пахом; в паху гранат вместо фаллоса, нарисованный шариковой ручкой, — вот тебе и привет из шестьдесят восьмого. До косточек из-под компота они стреляли гранатовыми зернами, и скорлупа у граната взломана, как замок.

И свежий хлеб, извалянный в сотах, и окурки в сотовых ячейках, я перестаю что-либо понимать, ну, да черт с ним, что свежий…

— Эй! — это она с мокасином в руках, сколько же пепельниц в этом доме, — как насчет того, чтобы сожрать меня?

— Занятный календарь, — говорю я.

— Гранаты хорошо влияют на потенцию. Так как насчет того, чтобы сожрать меня? Или предоставим это ангелу?

У нее трезвый голос, Мик Джеггер изгнан из ее глаз, мой костюм, впрочем, тоже, я собираю голову в кулак— и кулачищем по этому свитеру из кучи тряпья, пропахшему чужими волосами, но это лучшее, что здесь есть…

— Что я должен надеть, чтобы понравиться тебе?

— Ничего, — она пожимает плечами, — ты должен просто раздеться. Люди раздеваются, чтобы понравиться, разве ты этого не знаешь?

Трезвый голос, трезвая мысль, кто же накачивается всем этим вином, расставленным в бутылках в шахматном порядке?..

Она идет в комнату, подмигивая мне позвоночником сквозь свитер, и ее высокий затылок уже знает, что должно случиться.

Да. Я должен всплыть на том конце, в мушке дурацкого пистолета, заряженного косточками, а потом там всплывает окно; окно — это в самый раз, и в окне я вижу май — май, а совсем не начало октября, и людей, похожих на нее, и машины, похожие на нее, а под ними, на камнях, валяется май, кабачишко, как у Годара, где сигарета в тонких пальцах, и в окнах меняют заставки — скорее всего, это делает официант, очень симпатично…

Я перестаю что-либо соображать, и все тот же официант подает мне счет — ты же сам этого хотел, сам этого хотел, сам…

Слава богу, в телефоне нет дурацких вопросов о Филиппе, эта компашка из шестьдесят восьмого сведет меня с ума, телефон свободен, я тоже, идиот, мог бы быть свободен, я достаю из кармана записку с цифрами — после одиннадцати я всегда дома, и какая-то дрянь в коньяке — на другом конце провода мне говорят, что нет, вообще нет, глаза разуй, впрочем, я уже знаю, что мне скажут.

В промежутках между короткими гудками она стряхивает пепел в высокий ботинок со шнуровкой, я не в состоянии положить трубку, я еще на что-то надеюсь, побочное действие антибиотиков — это про меня, все — я начинаю чувствовать ее голову, ее стриженую голову, я просто хочу ее голову и больше ничего…

— Кому ты звонишь? — спрашивает она. Шнурки на ботинках связаны узлами.

— Одному знакомому парню, он врач… Хотел узнать, как любили…

— Сексопатолог, что ли?..

— Хотел узнать, как любили в шестьдесят восьмом году.

— Сначала любовь, — говорит она, — сначала, а потом уже все остальное.

Она медленно снимает свитер, даже не путаясь в рукавах, — я начинаю тосковать по ее затылку, вспаханному вязкой, я жду не дождусь его появления, ну да, так и есть, Годар периода «Китаянки» под свитером, две шишковатые головы и очки в толстой оправе, они все скрывают, что влюблены в него, интеллектуалы вшивые.

Она чистит яблоко ножом с инкрустированной ручкой, какие-то каббалистические знаки в просветах пальцев, я не понимаю их смысла, но какая разница: яблоко и нож— самое естественное продолжение руки, вот чего не хватает, вот от чего все эти революции, и все эти рубиновые вторники, перечеркнутые до мая…

— Ты будешь жрать меня? — спрашивает она вызывающе, нежно-голая, защищенная только родинками, — ты будешь жрать меня — на постели, под Миком Джеггером в терновом венце напрокат, — и в голосе нет ничего, кроме нежности и ненависти, кроме ненависти, но мне плевать на это, ее затылок продал ее с потрохами, когда еще сумасшедшей была она, а не я, — ты можешь жрать меня, но только не вздумай целоваться. — Да что ты, май свит, я буду просто любить тебя, страсть — это всего лишь ненависть, а любовь — это нежность, нежность и больше ничего, твой затылок в фас и профиль — вот что такое нежность, лошади в яблоках твоих глаз — вот что такое нежность, разве вас не учили этому в шестьдесят восьмом году? да выкинь ты все это из головы, пистолет не стреляет, арабы ушли в пустыню, их место там, нет, я не расист, подожди, вот так хорошо, я подойду к тебе не раньше, чем их там занесет песком… Песком, что тут удивительного, песок трется спинами и превращается во что угодно, в твои волосы, да…

Я вижу, как она готова в глотку вцепиться собственному затылку, Бакунин на этот счет не распространялся, эй ты, вонючий импотент, люби меня нежно, так знай, что я ненавижу Пресли, он вообще был скрытый гомик, ты на его баки посмотри, да мне плевать, и на этот «Битлз», кстати, тоже, кто это мертвый? а, жаль, мертвые всегда правы, а я не хочу, чтобы он был прав, ну, что теперь делать, что же ты, что же ты…

Можно не Пресли, если ты не хочешь, май свит, есть еще, между прочим, «Плэтерс», негры, три мужика и баба, потрясающие негры, и губы у них, как башмаки, да нет, без шнуровки, не пугайся, я их просто обожаю, а ты говорила, что я расист, они эту вещь раскладывают на голоса, вот так, я их обожаю — люби меня нежно…

Я касаюсь ее затылка губами, и в них расходятся швы — оказывается, я весь состою из швов, они наложены на окопы — это всего лишь защита от девочек из шестьдесят восьмого, левачек со шприцами в ванной и растыканным по углам героином, и плевать им на негров, я сдаюсь, я выбрасываю белый флаг, и в мои растрескавшиеся губы набивается песок — песок ее волос, он пахнет кожей и еще чем-то у корней — орехами и кофе, кажется, «мокко», она обожает Азию, но какую, я еще не решил, я перебираю ее волосы, как четки, и это примиряет меня с исламом; маленькие… они маленькие, похожие на детей, и раковины среди детей — уши с чуть припухшими мочками — совершенно внезапно, так вот у кого жемчуг в раковинах — и они раскрываются под моими губами, забитыми песком ее волос.

Вот как, май свит, и эта земля, и отброшенное яблоко, и отброшенный нож, естественное продолжение руки, я твое естественное продолжение руки, а потом выше, собирая на ходу жемчужины, и вниз — по хлысту позвоночника, уходя и возвращаясь, уходя и возвращаясь, уходя и возвращаясь…

У меня действительно горькие губы?.. Да, можно… Да, да, да…

…Не больше, чем запекшаяся корка сна, — что происходит? да, корка, да, сон, но это другая боль, которую помнить невозможно, кажется, так — сон в прутьях; любовь не более, чем животное, оно кусает едва прорезавшимися клыками, и шерсть его забивается в рот… Что-то происходит, и высокий стриженый затылок отдаляется от меня, зарастает и покрывается утром, которое я ненавижу в любом облике — теперь это Мик Джеггер, пожелтевший, как китаец, должно быть, его предки грешили со временем. Мик Джеггер — это я, вот все и разрешилось — день, когда произошла подмена, это просто, уголки его загнулись, я понимаю, что происходит, я понимаю и боюсь повернуть голову.

Тебе придется это сделать, ах да, но — тебе придется это сделать, говорю я себе, в конце концов, если Мик желт и засижен мухами — это не более чем пикантная связь, я убиваю в себе себя, я вижу только ее руку на своей груди, пигментные пятна, кажется, так это называется, ты не забыл, какой сегодня год и что происходит с девочками из шестьдесят восьмого, если они доживают и им не разносят черепа в прошлом — вот так: пигментные пятна и кольцо из дешевого почерневшего серебра, вот и все ваши идеи, я ненавижу эту руку настолько, что прижимаюсь к ней губами, — вор у вора дубинку украл, дурак, вот твои губы и затянуты, и в них нет больше песка, о, господи, в них нет больше песка ее волос.

Ты сам этого хотел.

И еще папашка — только до или после, мне приходит это в голову, как я не мог сообразить — он был до или после меня?..

До или после, или… Вся кухня визжит мне об инцесте — почему бы и нет, ты сам этого хотел, ты сам влез сюда.

Начало октября в окнах и твоя собственная мать… Я не могу сдвинуться с места, в паху у ангела покачивается гранат, и все дни — не более, чем рубиновый вторник.

…Она по-прежнему лежит на животе в занесенном следе моей руки — под правой лопаткой нет родинки, для моей матери она слишком хороша, как я этого сразу не сообразил, крупная родинка, почти орех, когда же это пахло орехом и кофе, кажется, «мокко»…

Всего лишь номер — я набираю, слава богу, это вы, что, который час, я понимаю, что поздно, нет, ничего не произошло, все в порядке, в субботу, хорошо, нет, у вас отличный коньяк, да, я хотел спросить вас…

Ее год рождения оказывается верным, все в порядке, мой нежно-голый бирюзовый затылок, созданный для любви, — она снова лежит передо мной на животе, в теплом следе моего тела, она безмятежна, как рассыпавшийся по подушке песок, слава богу, что ее не шлепнули, как всех этих урбанисток, феминисток и левацких подружек.

И я начинаю будить ее, потому что это невозможно, невозможно вынести, потому что мое десятилетие там, за ее черепной коробкой, эти шприцы, замоченные в ванной, — для меня, и я бужу ее, чтобы любить нежно, чтобы оно не ушло вместе с ней, и я бужу ее и люблю ее — и все возвращается, только — нежно, нежно, нежно, как шестьдесят восьмой, запертый на ключ.

И слава богу, песок ее волос рассыпан в моих позвонках…

Кстати, акрамеон — это первый шейный позвонок.

Караван состоял из двух джипов, заваленных китайской бракованной электроникой, и прицепа. Прицеп был доверху загружен палатками, спальными мешками, провизией. Бурлона лежала поверх палаток и, когда прицеп наскакивал на рытвины, покрывалась сияющими марганцовокислыми пузырями. Время от времени она принималась насвистывать или петь свою заунывную трансцендентную песню. Тогда я останавливался, ложился лицом на землю и, обгрызая осоку с девясилом, умолял её не петь. Она ненадолго затихала, и мы двигались дальше. Наконец впереди показалось ущелье — узкий просвет, врезавшийся в бесконечно высокое плоскогорье. Издалека казалось, что это обычная, покрытая можжевельником стена, зеркально отражённая сама в себе наподобие латинской буквы V или греческой цифры 5. Я привинтил к проводнику спрятанные от недоброго глаза в багажник руки и затылок, и он, скрипя разболтавшимися в пути суставами, принялся за дело. Вскоре палатка стояла на лужайке возле худосочного ручья, исчезавшего в глубине ущелья. Каждые полчаса закат сменялся рассветом, и в самом центре зелёной, корчащейся в судорогах стены ущелья загоралось фиолетовое солнце. Тогда проводник со страшными криками катался по земле, а я, зарываясь в самую глубину тёплой и скользкой Бурлоны, задыхался и повторял про себя молитвы. Через мгновение солнце гасло, осыпалось коричневым пеплом, и сквозь просветы изгибающихся тел становились видны острые кинжалы звезд. Мы разгрузили джипы и столкнули всю эту электронную рухлядь в ручей. Бурлона сидела возле палатки и, как зачарованная, смотрела на исчезновение предметов в прозрачной, похожей на слёзы младенца жидкости. Со дна, из омута золотистого песка, поднялась голова Глофа, он разветвил свою самую длинную молнию, и над нами вверху поплыло точно такое же ущелье. Верхние края земного плоскогорья сомкнулись с нижними краями небесной расщелины, и наступила спасительная тьма…

Когда за страшное преступление меня лишили тела, я вначале шёл лесом, в котором не было деревьев, но из земли росли странные, вытянутые к небу животные, пытавшиеся схватить меня и проглотить единственное, что от меня осталось: мою бессмертную душу. На широкой поляне я лёг на землю, и мне было странно лежать, не видя своего тела, но ощущая каждое дуновение ветерка, перемешанные запахи земли и неба, терпкую вонь животных-растений, издалека наблюдавших за моим привалом. Когда стало светлее от катящихся по небу блестящих дисков, я увидел, как из леса вышел человек, у которого была только верхняя половина тела, как бы плывшая по воздуху. Забыв, что я невидим, я помахал ему рукой, но он, каким-то образом обнаружив мой сигнал, остановился и понёс свою видимую верхнюю половину в моём направлении. Он остановился в двух шагах от меня, и мне было видно снизу, как у него функционировали внутренние органы. Чтобы скрасить затянувшуюся паузу, я протянул ему руку для приветствия и почувствовал в своей невидимой ладони его видимую. Другой рукой он ухватил меня за промежность и мощным броском подкинул вверх. Поток ветра подхватил меня, и, пролетая над хищными вершинами, я видел множество частичных существ, прятавшихся в траве или в ямах, зарывающихся при виде меня в рыхлый лесной грунт или засыпающих себя листвой. Надо мной, как полотно громадной циркулярной пилы, вращалось стальное пространство с острыми зазубренными краями. Я понимал, что мне надо попасть на другую сторону этого пространства, но нигде не было ни малейшего намека на какой-либо просвет, в который можно было бы проскользнуть, не утратив самоидентичности. Постепенно стремительная поверхность стала свёртываться наподобие торнадо, и чудовищная сила втянула меня. Там, наверху, пребывала грозная и спокойная тьма, прямо перед лицом висел громадный багровый шар, и было неясно, луна это или солнце. Я лежал на спине и чувствовал, как точка между бровей притягивает багровую планету, которая становится все больше, но я уже не мог пошевелиться…

Когда я отделился и всплыл, впадина между волн показалась мне непомерным провалом. Чтобы проверить это предположение, я наступил на прогибающуюся промежность, и она стала соскальзывать, как выжившая из ума мартовская кошка, выпуская розовые пузыри слюны. Она пресмыкалась передо мной и одновременно лежала, накрытая брезентом, на обочине, и старик-пастух зелёной, недавно сломленной ветвью отгонял от нее назойливых мух. Разрушающееся небо осколками вулканического стекла падало, покрывая дорогу, расположенные поблизости кустарники, небольшую дубовую рощу, золотое поле колосьев, превращая знакомый ландшафт в сумеречный океан, из которого откачали воду. Возле самого дна, пульсируя, как внутренняя поверхность червя, распространялся слабый свет, не позволяя потерять направление. Тошнило от ощущения этого предельного тела, уводящей в дурную бесконечность плоти: максимальная телесность, максимальная глубина, максимальный свет, ускользающий иероглиф прокладывающего дорогу божества. Прирученное солнце катилось по ребристому тоннелю и перемигивалось тьмой, отвечая на спазмы перистальтики. Вытянутый, я летел вслед за ним и сквозь него, ощущая, как с меня скатываются мыльные пенистые протуберанцы огня. Раскрывались цветы глаз, и я видел колеблющуюся завесу, рисунок «земли обетованной», откуда накатывало другое светило, и его фиолетовое пламя уже скручивало мои устремлённые вперёд длинные пряди волос. Весь я стал подобен рожающей самке млекопитающего, с раскрытым зевом и орущими никому не слышным рёвом устами. И, когда светила сблизились, я превратился в гирлянду электрического разряда, распространяя свою внутреннюю тьму и беспокойство за пределы очевидного…

Стебли гибко извивались, не оставляя ни малейшей возможности проникнуть сквозь них на другую сторону, где раздавались залпы выстрелов, крики команд и жалобные вопли жертв. Позади меня чернело изуродованное взрывами поле войны, впереди, оттесняя меня при каждом приближении, разрастался странный лес, у которого не было границ ни вправо, ни влево, ни вверх, ни вниз. Я лёг на правый бок по диагонали относительно фронтальной линии леса и вытянул руку. Несколько существ, сопровождавших меня, поднялись в воздух и зависли, образуя защитную арку на краю теснящей меня зелени. Лес продолжал выбрасывать тонкие ветви, на которых расцветали и лопались головы людей, обезьян, тигров и обезумевших акул. Я приказал сопровождавшему меня мздоимцу отойти на почтительное расстояние и спрятать своё мерзкое тело в камнях на краю провала. Мздоимец не мог не подчиниться. Я лежал на боку в пыли и сметаемых ветром листьях. Я закрыл глаза, и через секунду плоская поверхность у меня под спиной перевернулась, и я полетел вправо и вверх, разрывая стену безумно плодящейся зелени. Сверху мне был виден покрытый козлиными шкурами шалаш, в котором лежала закрытая толстым вязаным шерстяным одеялом женщина. Через тьму шкур, сквозь толстое покрывало слабо просвечивало её обнажённое тело. Не задерживаясь на этом, я пересек границу зелени и увидел стену высокой крепости, до верхних зубцов которой доходила гора трупов. Прямо по трупам на белом коне, покрытом золотой попоной, медленно поднимался всадник. Я понял, что поток стал неуправляемым и пора приступить к запланированному действию. Я выстроил сопровождавших меня существ в боевую фалангу, и мы полетели над крепостью, восходящим потоком музыки ориентируясь на Полярную звезду…

Для любителей фабулы: Эльзу отправляют посредством ранее неизвестного способа к жителям другого измерения или планеты. С собой, кроме прочего, ей дают моментальный яд. Увидев Других, она немедленно принимает его. Эльзу заставляют это сделать два невыносимых чувства: восторг от того, кем оказались Другие, и осознание своей нестерпимой «наготы» пред их лицом. Другие воспринимают её смерть как должное. Они уверены, что в этой «приветственной смерти» и состоит смысл послания землян. Мёртвая Эльза превращается в аттракцион и исследовательский полигон Других. Они включают и выключают разные её уровни, превращая Эльзу то в мультипликационное растение, то в эмбрион, то в финансовый отчёт, то в невесомый и невидимый эйдос, то в текущую самку, то в галлюцинирующую святую. Они читают её опыт и сны. Они узнают о нас, веселясь с Эльзой, всё больше. И чем больше они узнают, тем меньше мы узнаём себя в этом знании. Другие, ведь их всего трое, решают сделать неживую Эльзу четвёртой и поселяются в ней.

Для всех остальных — говорит и показывает Эльза своей телевизионной железой:

Вы когда-нибудь видели, как вылезает чёртик из табакерки? Не выпрыгивает, а выползает? Из пропахшего дорогим табаком окопа рогатой войны. Его ручки жадно покрываются потом, касаясь деревянных краёв пахнущей могилки. Так лапают в подъезде маленьких девочек. Выбравшись из табачного нутра, чёртик дышит чистым неквадратным небом. И небо над чёртиком прощает все капли дождя. Даже те. Непрозрачные.

Для любителей фабулы: Пришельцы, кто бы они ни были, бомбят землю. Их капсулы падают на города, и расцветают вместо городов бесшумные прекрасные взрывы. А когда оседает свет взрыва, на месте атакованного города встаёт высоченная башня. Там живы-здоровы все пострадавшие, они звонят не тронутым космической войной родственникам, рассказывают, как ни в чём не нуждаются. Не в смысле «всё у них есть», а именно не нуждаются ни в чём, счастливы и благодарны пришельцам за чудесную бомбу, поселившую их в башню. И ещё они говорят много непонятного, вздорного. Родственники, друзья записывают эти звонки, меняются друг с другом, складывают куски, в надежде получить и понять целое. Не получается. Земляне вне башен спорят между собой. Для одних звонящие — это военнопленные, которых пытают, взяли под контроль, ставят эксперименты, заставляют так говорить. Для других звонящие есть души убитых бомбой, пребывающие в загробности и бормочущие оттуда нечто, не постигаемое живыми. Для третьих все эти голоса похищены у убитых самими инопланетянами, которые никак не могут освоить логику и язык землян и маскируются под покойников. Четвёртые считают себя разгадавшими смысл звонков, но их истолкования мало чем отличаются от классических случаев помешательства: бреда величия, избранности, посвящённости, а потому у «толкователей» нет авторитета. Хуже всех приходится пятым, всерьёз считающим себя пришельцами, атаковавшими землю. На всякий случай их изолируют в специальные подземные лагеря. Там с ними не церемонятся те, кто выжил из довоенных спецслужб.

Для всех остальных вот кое-что из телефонных разговоров:

«Пингвины выпрыгивают из своих околоплодных вод и идут искать животное рыба».

««Драгоценности» Уорхола удивили больше всего. Там топазы-изумруды, а вокруг них не менее ювелирная цветная пустота. Сходи. Новая Третьяковка. Вход сто двадцать».

«В последний день лета август приклеивается к числу 31 намертво. Замертво».

«На этом альбоме SWOD расчленяет Гайдна. Вот ножка музыки, вот ручка. Бедный немецкий человечек внутри первого попавшегося композитора», «осень замедлила колючие колёсики велосипедных ёжиков».

Два человека идут по лестнице в богатом доме. Они одеты в приличные и, видимо, дорогие костюмы. Поднимаются, обсуждая закадровую музыку, которую обычно слышит только зритель:

— Вам нравится?

— Ну, у нас нет выбора. Хотя могло бы быть в этой сцене что-нибудь и посовременнее. Динамичное такое, знаете…

— А мне очень нравится. Вот сейчас, подождите, вот должен вступить кларнет.

Поднимает палец. Второй вежливо ждёт. Кларнет за кадром не вступает. Музыка продолжается без него. Оба идут дальше, на площадке останавливаются перед какой-то дверью.

— Да… — растерянно говорит пообещавший кларнет.

— Ничего, — успокаивает его второй и стучит в дверь, — такое случается со всеми, откуда мы точно можем знать, что и когда… Да жизнь утратила бы всякий интерес, если наперёд знаешь…

— Я был уверен, — удивлённо и печально говорит первый господин, отпирая дверь магнитным ключом.

И тут вступает кларнет. Это происходит почти на минуту позже обещанного. Первый господин счастливо замирает в дверях и жмурится, улыбаясь. Второй стоит на площадке за его спиной и довольно кивает. Им очень хорошо сейчас. Это тихий триумф. Сноп счастья. Всё-таки они оба кое-что знают о закадровой музыке.

Он говорит. Лампочка на длинном проводе начинает качаться над головой. И чем страшнее речь, тем сильнее размах лампочки. Тени устроили качели в комнате. Он перечисляет мне города, цифры, дни, и вдруг я понимаю, что всё, что он говорит, это только прогноз погоды.

1. Здравствуйте, я первый роман. Почему нас, романов, здесь так много? Ну, чтобы наш автор попал в какую-нибудь книгу рекордов. Ну и ещё затем, чтобы побыстрей опубликовали. «Это роман?» — с надеждой спрашивает любой издатель. «Да что роман! — гордо, даже заносчиво, отвечает наш автор. — Здесь целых четырнадцать романов». Ну не отвечать же ему — «роман как форма устарел вместе с индустриальным обществом и способом производства и выполняет потому реакционную, инертную роль», — то есть не отвечать же автору то, что он действительно думает? Тогда у него не получится романа с издателем, и вы четырнадцать романов не прочтёте. Допустимый то есть обман.

Для беллетризма здесь недостаёт какого-нибудь идиотского сравнения, вроде четырнадцати ворот, ведущих прочь из имперского Рима. Если вы любите почитать, считайте, что оно тут есть.

2. Я роман о лучах, возбуждающих неутолимый голод. Облучённый закармливает себя чем попало до смерти. Террористы направляют эти лучи на известных, точнее, «влиятельных», людей, и сначала губят их имидж, разум, а потом и саму их жизнь уничтожают. Лучи неутолимого голода идут из аппарата — булимитора. Это устройство, впитывающее в себя голод четырнадцати тысяч, ежедневно умирающих на Земле от истощения. В итоге для элиты на всякий случай публичное и отвратительное обжорство становится светской нормой, чтобы облучённые не отличались внешне от нормальных и чувствовали себя полноценными в последние дни своей жизни. Со спортивной стройностью покончено. В моде накладные животы и даже щеки с искусственно вкачанным человечьим жиром. Солидарность с гибнущими выражается в непрерывной трапезе вместе с ними. «За одним столом» — примерное название.

3. Я роман о том, как парню по мейлу приходят ссылки, он на них жмёт, и там описывается вся его жизнь за истекшие сутки, включая всякие интимные занятия, у которых нет свидетелей, и даже сны и мысли. То есть кто-то следит за ним. Где был. Что делал. О чём думал. Следит по-настоящему, Внутри и снаружи всё видит. И парень понимает, что есть некая третья позиция по отношению к этим двум: внутри-снаружи. Некто есть одинаково третий по отношению к «я» и «остальные». Такая фабула позволяет рассказать всю его видимую-невидимую жизнь через эти ссылки. Ссылка приходит в виде кружевного пятна — рисунка, на который он жмёт и попадает на «свой» сайт. В этом сложном пятне (герой его называет «блёр пришёл») парню видится каждый день разное, то череп с крыльями, то открытый гроб, то зубастая вагина. Ему снится, что это пятно — разорванный янычарами ковёр, на котором была выткана правдивая карта райского сада. И, конечно же, этот сон тут же добавляется на «его» сайт с издевательскими пометками третьей силы.

4. Я роман о том, как в богатую секту, верящую в переселение душ, приходит молодой человек и утверждает, что он душа основателя культа, почившего двадцать лет назад. Самозванец требует передать ему все денежные счета и управление церковью. Он с блеском выдерживает все проверки и, возглавив культ, оказывается всего лишь приятелем агента федеральной безопасности, знавшего об этих сектантах всё. Да и сам основатель культа, оказывается, был агентом этих самых служб специальных. Так что всё на своих местах, пока в мире есть службы.

5. Я роман об инопланетянах, тайно явившихся на землю с одной только целью: выкрасть «Чёрный квадрат» Малевича. Вначале они пытаются его тихо купить у банка, которому принадлежит шедевр, а чтобы незаметно, подменить точной копией. Но банк запрашивает столько денег, а получив, не выдаёт квадрат, подсовывает гуманоидам как раз копию, и запрашивает потом ещё столько, что это вызывает гиперинфляцию на всей планете. Никто не понимает, откуда взялись не отличимые от настоящих деньги в таком количестве. Никто не знает, что купюры напечатаны внутри летающих тарелок. Биржу трясёт. Инопланетяне быстро догадываются, что их наебали, и возвращаются за подлинным Малевичем. Очень агрессивно настроены теперь к людям. А у людей всё уже всплыло на поверхность — журналисты раскопали правду. И против инопланетян за наш квадрат начинают войну самые экстремистские слои человечества, тогда как правительства готовы сдать картину, подарить то есть на время «во имя безопасности и межпланетной дружбы», раз им так нравится. На фоне мировой партизанской войны с пришельцами высказываются версии, что «Чёрный квадрат»— это изображение чёрного знамени русских анархистов, с которыми Малевич дружил в 18-м году, или образ мекканской Каабы мусульман, перед «абстрактным» искусством которых художник всегда преклонялся.

6. Я роман о том, как изобрели-таки машину времени, но путешествовать во времени она, конечно, не позволяла, это бы уничтожило всякую действительность, а позволяла смотреть на экране любую эпоху и любое место. Как охрана всё видит через камеры в супермаркете. Жизнь людей будущего замерла, превратившись в одно большое реалити-шоу. Ну то есть в просмотр чужих жизней. Икс влюбляется в Игрек, жившую семьсот с лишним лет назад, и смотрит её с самого детства. Но он влюбляется не просто так: постепенно Икс осознаёт, что он любит смотреть на Игрек лишь постольку, поскольку сам чувствует кожей чей-то постоянный взгляд. Кто-то из послезавтра, ещё не рождённый, влюблён в Икс и смотрит всю его жизнь, хотя его жизнь и есть сплошное подглядывание за Игрек. Санитарные огни инквизиции целуют колени Игрек и отражаются на стенах тысяч комнат во множестве веков 3.

7. Моё рабочее название — «В тени». Солнце усилилось в три раза и люди бегут впереди него, чтобы всегда жить ночью, хотя земля всё более пустыня. Под землёй прячется, охлаждая жизнь электричеством, вторая раса людей. Третья живёт в закрытых домах-колбах с затемнёнными стёклами у морей. Подземная раса — «кроты», уменьшились и согнулись. Морские стали почти что рыбы. И только бегущие всё ещё похожи на нас и ждут уменьшения Солнца. Первыми вымрут бегущие. Их называют «тень», или «иоанны». «Тень» смотрит на свой бег как на подвиг и служение, как на искупление всех прежних людских грехов. «Рыбы», или «соломен», склонны к играм и истерике, они прячут свой страх в экстазе. «Кроты», или «ироды», всё глубже себя хоронят, они почвенники, любят землю. Когда Солнце успокаивается, бегущих «теней» уже нет, «рыбы» посходили с ума и не замечают перемен, а «кроты» слишком глубоко закопались, да и такое Солнце им, «иродам», теперь только разрушит всю структуру, они мутировали и не видят на поверхности 4.

8. Моё рабочее название «Ебущиеся черти».

Вы уж, братья, мне поверьте: / Есть ебущиеся черти, / Если много станешь знать, / Тех чертей не избежать.

За этот безобидный стишок поэта-матершинника начинают жёстко преследовать. Оказывается, всякому, достигшему доступа к принятию неотменяемых решений в любой области, наносят визит эти самые существа и имеют его во все отверстия. И потом каждый год ебущиеся черти приходят в этот день и делают своё дело, где бы ты ни был, с кем бы ни обедал. На этом солидарность хозяев мира держится 5. А поэт не знал ничего, он сочинил просто так, интуитивно, когда слушал, обкурившись, Пи Орриджа. То есть он поэт настоящий, в его стихах выражается мировая проблема в обход его личных желаний. Меня будет приятно читать всем сторонникам конспирологии и теорий заговора, а также всем отчуждённым от принятия решений людям, ведь, получается, что опускают-то не их совсем, а как раз самих опускателей.

9. Моё предположительное имя — «Специальный канал». Пафосный зачин: «Я начинаю этот дневник, потому что программы с выигранного канала не пишутся на видео. Моё видео в порядке. Голова тоже. Просто на специальном канале действует некое, не ясное мне, препятствие. Не пишется даже звук на диктофон. Я ещё не знаю, буду ли писать сразу во время просмотра — жаль, там нету рекламных пауз — или после, по памяти, самое важное. Самое странное. Посмотрим. Я пишу исключительно для себя, чтобы легче было когда-нибудь разобраться, снова взвесив в мыслях увиденное. Точнее, показанное. Не думаю, что буду кому-то давать эти записи. Хотя я ведь не знаю, что именно тут будет завтра написано. Нужно просто протянуть руку к пульту, набрать комбинацию цифр». У обычного человека выиграла это вещание спутниковая антенна. Сколько нас таких? — задаётся он. — Кто смотрит ещё? Почему именно это? — Извините, мы не имеем права разглашать подобное, — ответили в офисе по телефону. — Хотите, отключим? Но после отключения вас, скорее всего, не впустит к нам охрана, сэр. А ещё вероятнее, вы вообще не отыщете наш офис, потому что он находится внутри совсем другого офиса, и никому ещё не приходило в голову искать нас там, где мы есть. Герой отказывается отключаться. Зовёт полюбоваться друзей, но они, посмотрев, избегают героя, как чем-то нехорошим заражённого, больше не приходят. Чей это эксперимент? Спецслужб? Инопланетян? Мирового масонского правительства? Такая фабула позволяет использовать все самые странные места из своих записных книжек как пересказ передач специального канала. По сети герой находит «клуб отключённых». Они сличают впечатления, записи, воспоминания, но идти к герою смотреть ни за что не хотят — боятся, что теперь наказуемо.

Первой его передачей на специальном канале была почти безобидная. Оказывается, Моцарт был отравлен не за разглашение каких-то масонских тайн («Волшебная флейта»), доставшихся ему в ложе, а за их вольную трактовку. Никто его не травил. Токсикация наступает в таких случаях сама собой. Нормальная реакция организма на преступление против собственного смысла. Фильм был, впрочем, почти не об этом, а о биохимическом механизме неотвратимого наказания. О необратимости реакции. О молекулярных подробностях внутреннего трибунала. Выступали медики, ссылались на микроскоп. Это тоже зародыш романа, но сделаем из него внутреннее украшение— передачу специального канала. Найдя-таки их офис, герой получает новый приз. Он становится сотрудником специального канала, хотя по-прежнему не понимает, что это такое и откуда берётся. «В перспективе мы видим в вас автора целого цикла передач».

Финиш: «Специальный канал начинает заранее определять мою жизнь. Вообще-то мне это нравится. Легче, успешнее, интересней. Вот только не знаю, куда оно в итоге ведёт. Но от этого ещё интересней. Заранее дам себе слово ни о чём потом не жалеть»6.

10. Я роман, написанный от имени демонов, путешественников сквозь людей. Возможное название «Гоги and Магоги». Люди для них — внешние, малопонятные и малоинтересные звенья цепи, по которой они двигаются к своему энергетическому центру, к единственной реально существующей личности. «Вы называете нас…» — мог бы сказать некто из них, но они не общаются с людьми, люди — это просто транспорт, доставляющий к цели. Они могут в каждого. Такое вселение в человека опознается окружающими как высокое безумие, гениальность, а выселение приводит к трагической гибели носителя. «Машина, в которую однажды сели, уже не сможет ехать без хозяина». Двенадцать сброшенных сознаний-тел — кратчайшая дорога к Единому 7. «Мы вирус и единственное оправдание бытия ваших тел-носителей». «Если вы не для нас, то зачем вы?» «У нас нет тел, но есть планы». «У нас нет воспоминаний, но есть судьба». «В этом романе мы наконец-то заявим о себе откровенно. Быть использованными, стать нашей жертвой — это лучшее, что может с вами случиться, и это единственное предназначение всего вашего вида. Мы вытащили вас из обезьян, чтобы двигаться в вас к Единому. Но вы по-прежнему сопротивляетесь. Мы никуда не ведём вас. Мы сами идём сквозь вас. Вы — наш транспорт и больше ничего». Мистика с если-угодным политическим подтекстом. «При этом мы — полная противоположность вам, если нас разделить. Вы цепляетесь за своё бытие, длите жизнь лекарствами, продолжаете себя в детях, а то и замораживаетесь до лучших времен. Мы делаем всё, чтобы избавиться от своего бытия, присутствия, существования, оборвать эту болезнь, излечиться от любой реальности, свернуть свою деятельность и лишиться всякого места, достигнув Единого, сгореть в его орбите. Совершая самоубийство, вы становитесь отдалённо похожи на нас, но, конечно, любое ваше самоубийство — это наше «эхо», отзвук нашего присутствия в вас, конец оболочки, в которой мы побывали. Зачем вы нам? Пройти всю цепочку. Нам почти так же трудно перестать существовать, как вам — продлить жизнь. Кто проходит от — до, исчезает отсюда и нигде не появляется. Это наша мистерия во имя отсутствия». Демоны рассказывают свои истории, в которых с трудом узнаются все поворотные моменты истории человечества. Однажды демон возьмёт тебя, как ребёнка или деву в танце, положит твой затылок в свою ладонь, подхватит за талию, оторвёт от земли. И вот ты уже ничего не можешь сделать, потому что он смотрит в твои глаза и кружит тебя. Если этого не случится, значит, ты жил низачем и так и не пришёлся к селу.

11. Роман «Покушение». Сектанты готовятся застрелить-отравить гастролирующую звезду. Считают, что когда он (играя на терменвоксе) руками на концертах машет, от этого не только звуки, но и многие другие события совершаются нехорошие, которые приближают общий финиш. И звезда тоже так считает. Собственно, он и есть, в тайне от себя, создатель этой самой веры. Сказал по секрету девушке своей, что музыка — это только прикрытие для приказных жестов, а от девушки сектанты узнали и стали сравнивать: взмах рукой — взрыв, щелчок пальцами — покушение, землетрясение — удар кулаками в воздух. В итоге они убеждают его завязать. И даже тайно покаяться. Везут в свою церковь. Выходит на сцену в последний раз. Не справляется с собой. Поднимает руками такое цунами, что этот день объявлен рекордным по катастрофам. После концерта они его, абсолютно счастливого, убивают. Он очень вежлив, устал, спокоен. Не сопротивляется. Оставляет письмо, в котором всё объясняет всем. Тихая, даже ласковая казнь. После его смерти назавтра спокойствие не настаёт. Катастрофы продолжаются. Девушка звезды понимает, что он это всё сочинил про жесты и, значит, казнён зря. Но сектанты иного мнения: просто есть в мире ещё кто-то, отдающий злые приказы, и надо всех их найти и обезвредить, убеждением или казнью 8.

12. Моё примерное название — «Русское сафари». Будущее: кто мог-хотел, уехали отсюда, остались только истинные почвенники, точнее, лесовики. Янки ездят сюда на охоту «за бородами». Билл тоже отправляется, остаётся в лесу, с нуля изобретает православие, водку, песню про пропащую голову и примыкает, наконец, к «бородам». Откуда брались «бороды» — не задумывался, и вот теперь знает: из охотников, которым настолько понравилось жить в лесу, что они решили превратиться в добычу. Ландшафт берёт своё. Тайга гипнотизирует. Но главное! Без чего всё будет не то. Билл познакомился в тайге с инопланетянами. И знакомит с ними свою жену, когда она, через год после его невыхода на службу, находит его и пытается вернуть в Новый Йорк. Мыслящие пришельцы — это микроскопические алмазы. Билл, впрочем, различает их без увеличения, глаза стали, как у Левши лесковского. Этими алмазами усеян весь русский лес после взрыва тунгусского метеорита 9. Они — одна из многих причин мутации «в бороду», хотя ни одна из причин не главная. — Но ведь они молчат? — осторожно спрашивает жена Билла, миссис Смит, разглядывая пришельцев через сильное стекло. — Молчат? — возмущается Билл (сменивший имя на Был Былович), окончательно понимая, что эта женщина с вертолёта никогда и никак не могла быть его женой и зачем-то его обманывает. — Посмотри! — почти кричит он. — Они блистают! Был Былович поворачивается и идёт, без дороги, в чащу. Ему видно, как они мудро и щедро блистают везде, в каждом стволе, луже, под каждой кочкой. — Ну раз уж я добралась в этот редкий охотничий район, — решает миссис Смит, окончательно поняв, что это, напоминающее ей фолкнеровского медведя, существо никогда и никак не могло быть её мужем. Наверное, виноват феномен ложных воспоминаний, иногда вызываемых новым антидепрессантом, назначенным ей. Она вскидывает ружьё и стреляет в трещащую кустами спину. В конце концов, и на лекарство, и на врача, прописавшего лекарство, можно подать в суд.

13. Рабочее имя— «Антиикона». Герой знакомится с ними, заплатив за них в автобусе штраф. Он возвращается с выставки своего друга, ставшего художником, и сожалеет о своей жизни, скормленной «обстоятельствам», в тот момент, когда слышит их разговор с контролёром, вполне философский, насчёт того, что глупо спрашивать одинаковую цену за проезд с тех, кто едет по совершенно разным делам и адресам. Сдружившись со странной компанией, он веселеет, но начинает догадываться, что они не кто иные, как террористы, не имеющие мотивов, держащие город в ужасе и не выдвигающие требований. Их зовут — Сал, Бер, Йон, Рош 10. Они меняют пол и характер по ситуации. Проникаясь к герою доверием, новые знакомые ведут его к Алихне — девочке, живущей на даче вместе с маленьким мадагаскарским лемуром. Лемур, не умея разговаривать, тем не менее, держит сознание Али-хны под полным контролем. Алихна рисует тёмную икону с непонятным изображением. Считается, это лемур руководит шедевром. Герой подозревает, что тёмная икона пишется кровью, но не может выяснить, чьей. Антиикона, на которой не скажешь что, начинает навязчиво сниться ему и мерещится в любых окружающих пятнах, лужах, облаках, следах. Оказывается, террористы вообще работают на обезьян и против людей, отсюда темнота их мотивов. У обезьян грандиозное будущее, но в прошлом они должны постоянно поддерживать причины именно для такой, собственной, истории. В трансе герой попадает в грядущий город обезьян, похожий на цветастый бескрайний ковёр символов и значков. Там никто не разговаривает, но все общаются очень сложными жестами. Когда-то люди научили их глухонемому языку и общению с помощью картинок, просто ради эксперимента, но это сняло с тормоза эволюцию. Герой видит себя мумией, лежащей в их музее, и только тогда понимает все смутные пророчества Алихны о посмертном признании в ином мире. Из мумии забрали всю кровь для антииконы. Обезьяны унимают его тоску по человеческому прошлому, посвящая: реальность есть только ритмичное дрожание, вибрация абсолютных и потому не существующих геометрических фигур. Колебание в одну сторону — человек, отклонение в другую — обезьяна. Колебание в одну— он, отклонение в другую — она. Реальность — это язык немого и ухо глухого.

14. «Рыба, которая умела молчать». Вам мало этого названия?

Валюша Музыка с Толей Вишневским познакомились в Пушкинском парке вечером, в июне. В небе тогда летали стрекозы, а может, летучие мыши, а может, те и другие, вперемешку с самолётами и паутиной. Город пошевеливал боками улиц, подсвеченный луной и фарами машин. Пахло метеолой с парковых клумб, а со стороны Шулявки дымили трубы завода «Большевик». Машины на широком переходе перед памятником Пушкину сигналили пешеходам.

На танцплощадке в парке играла музыка, и дым папирос мешал двум хорошеньким девушкам устроиться на лавочке и чуть передохнуть.

— Нэлька, сядем на скамейку. Ноги от каблуков болят, я свалюсь! — говорила та, что повыше, своей подруге с короткой стрижкой «под мальчика».

— Куда сядем? Не видишь, понаехало село в город. Стой и сумочку держи крепко. Не расслабляйся.

Девушки одновременно споткнулись о бровку и, хватая руками воздух, чуть не упали. Двое юношей в накрахмаленных белых сорочках подбежали подставить им локти.

— Не надо церемоний, молодые люди! — вскрикнула стриженая и оттащила подругу в тёмную аллею.

— Дурная ты, Нэлька, парни как парни, бритые.

— При чём здесь бритые? У тебя вон пятно на юбке.

— Ничего, на солнце тоже пятна бывают! Темно здесь, пошли к свету.

Девушка, обозвавшая подружку «дурной», — моя будущая мамочка. Она училась тогда на втором курсе физмата в пединституте, и пришли они на танцы вместе с лучшей её подругой — Отрошкой, студенткой дефектологического факультета того же института. Девушки, обе красавицы, хотели осмотреться, попить чего-нибудь холодненького и повеселиться в своё удовольствие. У каждой на запястье блестели золотые часики, шик по тем временам несусветный.

Мой будущий папа, к тому времени обосновавшийся в городе после демобилизации, служил начальником пожарной охраны «Радиозавода». Он польстился на обещанную дирекцией завода квартиру, и пока очередь на квартиру сокращалась, папа жил в общежитии, отрастил усы и в свободное время щеголял в сшитых частником клёшах и белой рубашке с отложным воротничком. Папа любил поучать подчинённых ему парней.

— Ещё не время жениться, хлопцы! — говорил он пожарникам. — Мужчина обязан создать материальную основу для личной жизни! Потом — жениться, родить детей и жить ради них до старости.

Когда не было работы, пожарники собирались в комнате с отверстием в полу для шеста, по которому во время пожара команда соскальзывала вниз к блестящим красным машинам с выдвижными лестницами.

В тот вечер Толик пришёл на танцы не один. Он был в прекрасном расположении духа. Папочка щелчком отослал папиросу в темень ночи и, обняв товарища и соседа по комнате в общежитии Мишаню, прошептал:

— Баста, друже! Мишаня, вон та — на каблуках, в часиках, мечтает познакомиться со мной. Люксембург, а не де-вушка! Расскажу дивчине, какой я пожарник…

— Толя, погоди!

Придурковатый от работы в плавильном цехе Мишаня полез в карман за очками.

— Некогда. В степи красноармейцы стреножили коней…

— Что?

Но папочка уже устремился к девушкам. Часто его шутки были непонятны. Он любил цитировать поэтов, чтобы произвести впечатление на окружающих.

— Толя, причем здесь красноармейцы?.. — Мишаня надел очки и стал озираться по сторонам.

— Мишаня, это я Багрицкого вспомнил. С девушками нужно говорить о поэзии!

Папа дружил с Мишкой Ломиком давно. До этого они поужинали селёдочкой, чуть тяпнули и пришли «покрутиться в народе».

Музыка на танцплощадке смолкла. В свете фонарей бестолково толкались бабочки с мошками. Подул ветерок. Дружинники смешались с толпой.

— А теперь, — крикнул весёлый конферансье, — свет прожекторов на меня, пожалуйста! Поехали, друзья, дальше! Я говорю: поехали! И-и-и!.. Музыка! Танцуют все! Аргентинское танго! Новинка сезона! Только у нас и нигде больше!

Бухнула хлопушка, пучок света со сцены сполз в центр круга, где танцевали, скрипнуло от порыва ветра кровельное железо на сарайчике за сценой, и зазвучало из радиолы томное, тягучее танго, разрешённое комсомолом.

Девочки и мальчики, похихикав, разделились на пары. Танго танцевать не умели. Парочки с положительными лицами задвигались бочками, как больные глистами рыбки в аквариуме. Папа, пригласив маму на танец, успел наступить ей на ногу и сделать вид, что виновата в этом она. Мама серьёзно посмотрела кавалеру в глаза.

— О чём вы думаете? — спросил он её, чтобы сгладить неловкость.

Юноша нёс в танце девушку, как вазу на продажу.

— Я думаю о завтрашнем дне. А вы?

— Я тоже! Как интересно!

— И что завтра?

— Работа.

— А у меня тоже, учёба.

— Как интересно!

Девушки в легких платьях, привыкнув к новым движениям, заулыбались; мальчики, задрав подбородочки, смотрели на своих подруг красивыми царями.

Мама подумала, кашлянула и положила руку на папино плечо. Приятный мужской голос пел:

Мама любила музыку; она была солисткой в хоре и пела песни на слова Исаковского. Аккомпанировал хору ансамбль народной музыки при Доме культуры. Аккордеонисту Лёньке Кагану нравилась мама; маме нравился Стасик Пинчук из параллельной группы; Отрошка, та самая мамина подружка, с которой она была в тот вечер на танцах, любила Леньку, а спала со Стасиком. Вот такая белиберда. Маме хотелось понятных и простых отношений.

Мои будущие родители протанцевали весь вечер, разговаривая на всякие темы. Папа говорил всё время маме «вы» и держал её за руку. Мама прятала глаза от смущения. Танцы закончились. Свет на танцплощадке погасили, толпа подуставшей молодёжи устремилась к выходу. Отрошка обиделась на маму, отобрала проездной билет и уехала в общежитие одна.

— Зачем вы ей билет отдали? — Толик вёл Валю под руку к выходу и очень хотел курить.

— Её очередь на автобусе ездить. Мы близкие подруги.

— А как же вы?

— У брата переночую. Здесь рядом, две остановки, пешком пройдусь.

Потом родители в кафе пили «Рислинг» с конфетами. Столики, расставленные под липами, освещались раскрашенными лампочками на тонких проводах.

— Эти гирлянды превращают деревья в подобия новогодних ёлок. Вы где Новый год встречаете? — папа подлил маме вина и, вынув из фантика конфету, аккуратно сжевал её.

— Ещё не знаю. Думаю съездить в Немиров. У меня отец там один. Он уже старый.

— А я, наверное, в городе задержусь. На Новый год пожаров много. Ёлки горят от бенгальских огней, и вообще…

— Синим пламенем? — мама отпила глоточек и посмотрела папе в глаза.

— Что вы сказали? — папа насторожился.

— Синим пламенем горят? — она улыбнулась.

— Так точно!

Потом папа пошел провожать маму до улицы Гарматной, на углу которой, в доме с почтой, жил её брат Гена и моя бабушка Буня. Папа нёс сумочку, взяв маму под руку. «Как в американских фильмах», — подумала тогда мама и сделала лицо серьёзным.

Пройдя квартал, она ещё раз подумала: «Господи, дура какая я всё-таки, отдала незнакомому мужчине ценную вещь, в сумке — деньги, Отрошка бы не одобрила».

— У вас есть паспорт? — мамочка улыбнулась папе.

— Паспорт? А зачем вам паспорт? Он у меня в шкафике.

Мамочка покраснела.

— Да это я просто так спросила. Вспомнила, свой паспорт давно не видела. Просто так спросила….

— Потеряли?

— Нет, я аккуратная. Ну и что дальше?

Они шли по улице, и папа уже минут пятнадцать рассказывал маме о флоте, на котором он прослужил три года и демобилизовался в чине младшего офицера прошлой осенью.

От воспоминаний он так возбудился, что забыл, как нужно вести себя с малознакомой девушкой. Он стал разговаривать с ней громко, страстно жестикулируя и подпрыгивая на месте, не замечая, что прохожие обращают на него внимание.

— Дальше! Самое любопытное! Вы меня простите, Валя, но я буду с вами откровенен, — кричал бывший морячок, размахивая руками.

Мама нервничала. Она как раз Тургенева читала, что-то о любви помещика к простой девушке, и ей стали вспоминаться старомодные слова из книжки; каждый раз на папино «Дальше?!» она отвечала: «Извольте».

Папа, дойдя до точки кипения своего воображения, запрыгнул на бровку. Мама окончательно смутилась:

— Хорошо, не волнуйтесь так… Извольте, я готова.

— Спасибо, — Толик засмеялся, — я служил на Сахалине. Загорелась ночью тайга (на Сахалине нет тайги, подумала мама). От молнии загорелась! Гроза была! Дым валил в небо клубами, напоминая громадные волны Тихого океана (Тихий океан потому и «тихий», что в нём низкие волны, подумала мама). Страшный ветер разносил пламя вокруг военно-морской базы. Представляете?..

— Извольте, дальше…

— Сердце стучало, как бешеное; хотелось, чтобы быстрее этот ужас закончился!

— Осторожно, вы чуть на девочку не наступили, — мама поддержала папу под руку.

— Простите… Нечем было дышать. Слёзы ручьями текли по лицам матросов! Они растерялись и не знали, что предпринять. Умирать никому не хотелось! Могли взорваться склады с боеприпасами…

Моя будущая мама внимательно слушала моего будущего папу.

— Но я не испугался, — продолжал Толя, стоя на бровке и протянув руки над прохожими, как римский цезарь, — я абсолютно, Валюша, не испугался. Я не думал тогда о себе, я думал о боеприпасах… и я нашёл, как мне кажется, единственно правильное решение!..

Мама незаметно глянула на часики.

Папа спрыгнул с бровки, остановил маму и замер с широко открытыми глазами.

— Валя, — сказал мой папа, — я задействовал человеческий ресурс!

Мамочка сжала кулачки:

— Как это?

— А вот как!

Папа извернулся, изоображая поочерёдно и толпу матросов, и огонь, и ветер, и как он, командир, выгнал роту из казармы и выстроил в шеренгу, как снял перед моряками фуражку и крикнул во всё горло:

— Писайте, братцы матросы!!! — папа зашелся от восторга, прохожие шарахнулись в стороны. — Ссыте, братцы мои! Ну же, ребятки!!! Пыжтесь, мои хорошие! Спасайте командира и честь нашего флота! Ну и я вместе с вами!.. И мы, Валя, потушили пожар! В нас хватило жидких ресурсов! Это чистая правда!..

Мама опустила голову.

— Меня отметили в приказе как перспективного офицера! — закончил он свой рассказ, разгладил усы и остался доволен собой.

К остановке подъехал автобус, раскрылись двери. Люди вокруг зашевелились. Мамочка отняла сумочку у своего кавалера и вежливо сказала:

— Это смешно. Как в анекдоте. Толик, прощайте.

— Честно, всё так и было! — папа не мог успокоиться, ему казалось, девушка не верит ему. — Мне предложили остаться в армии, но я отказался. Не люблю, когда уж слишком дисциплина во главе угла, понимаете, бойцы уж стреножили коней в степи, понимаете… хотя платили лучше, чем на гражданке… А сейчас я командир пожарников, мне понравилось тушить…

Мама сдержанно улыбалась. «Беспардонный какой-то: мы мало знакомы, а он — «писайте»… идиот…» — думала мама, не зная, что предпринять, чтобы «матросик» не узнал, в каком парадном живёт Генка.

От остановки они дошли до угла Гарматной и бульвара Лепсе. На улице почти не осталось прохожих. Прохладный ветерок шевелил листья каштанов.

— Спасибо, — мамочка остановилась и заложила руки за спину. — Мы пришли, провожать дальше не надо.

— Как, так быстро?

— Спасибо за вечер. Мне было интересно с вами.

Папа осмотрелся. Сквозь большие окна почты была видна горящая в глубине зала лампочка.

— Как, уже пришли? Я не рассказал вам о пушках.

Мамочка улыбнулась:

— Помилуйте, поздно. Ещё случится оказия.

Пожав друг другу руки, молодые люди растались.

Мама решила с папой больше не встречаться. «Шумный и старый», — говорила она себе, поднимаясь по лестнице босиком и неся за каблуки босоножки, словно большие мокрые мухоморы.

— Правильно решила! Нечего. Я лысину его ещё с балкона рассмотрела, когда он козлом скакал перед тобой. Круглая лысина, как желток куриный. Фу, гадость какая! — ворчала Буня, накладывая в тарелку макароны по-флотски. Мама, переодевшись в халат, сидела за столом и ждала.

— Ты подсматривала?

— Ешь, остынет. Я на балконе воздухом дышала.

— Мама, ты подсматривала.

Буня и себе в тарелочку положила «по-флотски».

— А я говорю, правильно решила. Я ещё Генке расскажу, нам только в семье провинциалов не хватало. Ты на себя в зеркало посмотри. Красавица.

Мама наколола вилкой макаронину и поднесла ко рту:

— Писаная?

— Что?

— Писаная красавица, спрашиваю?

— Не зли меня. Ешь и спать.

— Как скажете, мама, — сдалась Валюша, ковыряясь вилкой в тарелке.

Через месяц мама пошла в молочный за сметаной. За стойкой магазина мой будущий папочка завтракал горячим молоком с маковой булочкой.

— Вы? Что вы делаете здесь? — спросила она и смутилась.

— Завтракаю. Каждое утро, в это самое время, — ответил папочка, утерев усы платочком.

— А я у брата временно живу. Вон, на втором этаже, где балкон с полотенцем…

Второго августа родители поженились. В тот же день они уехали в Сквиру, знакомить мамочку с моей другой бабушкой — бабой Стэфой, папиной мамой.

В День Победы родился я, в роддоме неподалеку от парка с памятником Пушкину и сараем, в котором хранились грабли и плетёные корзины. Осенью в парке студенты политеха сгребают листья в кучи. Ночью кучи поджигают. Они тлеют до утра и пахнут замечательно вкусно.

Гуревич пришел к нам в седьмом классе, первого сентября. Его посадили рядом со мной, я как раз остался один, потому что мой сосед по парте Сережка уехал с родителями в другой город.

Приняли его быстро, у нас был хороший класс, новенькие сразу приживались. А подружился он именно со мной, так уж получилось — когда сидишь за одной партой, как же не подружиться.

Гуревич был немного странный. Вечно у него появлялись идеи, которые обычному человеку в голову не придут. Он изобрел, например, всем новые прозвища. Обычно как: придумаешь кому-нибудь кличку и сразу скажешь. А Гуревич долго ходил с тетрадочкой, а потом однажды на перемене сообщил, что всем придумал новые имена. Мы попросили почитать, и вот уж крика было! Каждый по очереди обижался, но остальным всем нравилось. Прозвища были странные. Например, Вадика, Рыжего, он назвал Меднопроволочным. Очень точно получилось, волосы у Вадика именно такие и были, но неудобно произносить, слишком длинно. Славу Добрынина назвал Никитичем, а меня — Поповичем, от имени Алеша.

Однажды, уже в девятом классе, шли мы с ним после школы домой. Жили мы почти рядом и часто заходили друг к другу после уроков — продолжить разговор, пообедать, а иногда, когда его родители уезжали, выкурить по сигарете. У его папы всегда был запас американских сигарет, пару штук можно было взять всегда: не будет же он их пересчитывать!

В этот раз мы опять зашли к Гуревичу, сделали по бутерброду, чтобы не возиться с обедом, и сели потрепаться на балконе. Балкон у них был огромный и весь заставленный барахлом, у нас там был любимый уголок, за шкафом.

Я всегда боялся высоты, поэтому садился поближе к стене, а Гуревич — напротив, привалясь к балконной решетке. Мне даже смотреть на него было страшно, и я всегда просил его сесть как-нибудь подальше от края. В этот раз Гуревич заинтересовался и стал подробно расспрашивать — а чего именно я боюсь.

Я объяснил, и мы заспорили, а что такое вообще страх? Я сказал, что это защитный механизм, Дарвина приплел (как раз тогда я увлекся теорией эволюции). Гуревич со мной не согласился.

— Ты же прекрасно понимаешь, что решетка не сломается?

Я подергал ее с опаской — решетка и впрямь была могучая, — и согласился.

— Так почему же ты не хочешь на нее облокотиться? И главное, почему ты за меня боишься? Если я даже упаду с восьмого этажа, твой эволюционный успех (это он меня передразнивал) не изменится. Так что Дарвин тут точно ни при чем, — закончил Гуревич, встал и облокотился на перила, перевесившись вниз.

Мне прямо стало нехорошо, я даже отвернулся. Уговаривать его было без толку.

Тут Гуревич задумался и замолчал, с ним такое бывало. Я уже знал, что он ничего не скажет, пока все не обдумает, на это иногда целый день уходил. Так что я попрощался и пошел к себе домой.

На следующий день мы после школы пошли в наш парк, там есть прудик, его мало кто знает. В нем даже рыба водилась и иногда подходила к берегу. Я купил бубликов, два мы съели, а один стали по кусочку кидать рыбам. В какой-то момент Гуревич вдруг сказал:

— Я придумал упражнения, чтобы избавиться от страха.

— И как?

— Это трудно объяснить. Я тебе лучше на примере покажу, — сказал он. — Вот ты боишься высоты, например, так?

— Так.

— А надо ей радоваться. Найти в ней что-нибудь хорошее. Скажем, когда ты падаешь с восьмого этажа — пока долетишь, будет очень интересно. Ты с вышки прыгал?

— Прыгал, с трехметровой.

— Ну и как, правда же, кайф?

Я подумал и согласился. Гуревич стал меня убеждать, что именно так и можно научиться не бояться.

— Или вот я боюсь змей. Надо тоже что-то сделать с этим.

Я злорадно сказал:

— А они очень приятные на ощупь.

Гуревича передернуло, но он мужественно слушал дальше.

— Надо погладить змею, раз, другой, а потом понравится. Увидишь змею в лесу — сам побежишь гладить.

Он вздохнул и сказал:

— Ну что сделаешь, надо попробовать.

Мне идея понравилась, мы еще обсудили ее немного. Я предложил:

— Надо открыть такую школу, избавления от страхов. Представляешь, сколько денег можно будет заработать?

Мы еще немного порассуждали, что мы будем делать, когда денег будет много. И сколько у нас будет возможностей, и какие можно будет открывать филиалы, в самых разных местах. Я склонялся к тропическому острову, а Гуревич настаивал на Гималаях.

Пока что мы решили начать со змей. Пришли в зоопарк, друг наш Никитич как раз был в КЮБЗе, это такой кружок при зоопарке. Он нас и провел на халяву внутрь, а потом в террариум, со служебного входа. Гуревич, когда увидел змею, прямо побелел, но я ему показал, как их можно гладить — неядовитых, конечно. Амурского полоза. Он потрогал и страшно воспламенился:

— Слушай, какой он сухой и гладкий! И теплый!! — и перегладил всех, кого дали потрогать, уходить не хотел.

Меня лечить было не так легко. Ушло два занятия, но в конце второго я научился прыгать с семиметровой вышки, больше у нас в бассейне не было.

Когда мы в следующий раз сидели на балконе, Гуревич предложил мне перевеситься через перила — и тут опять на меня накатило. Я ужасно расстроился — стоило столько мучиться, если не помогает? Гуревич тоже выглядел озабоченным.

— Что-то не работает, — сказал он. — Чего ты боишься?

Я поразмыслил, отодвинувшись на всякий случай к стенке.

— Да все того же. Смерти. И больно будет очень.

— Больно будет недолго, — успокоил меня Гуревич. — А если смерти не бояться, то всего остального тем более не надо?

Я подумал и согласился.

— А почему ты боишься смерти? Не ты, а вообще люди? У зверей, ладно, инстинкт.

— Ну потому, — терпеливо объяснил я, — что меня больше не будет. Понять это невозможно. Но жизнь будет продолжаться, все будут ловить кайф, интересными вещами заниматься, а меня уже нет. По-моему, это крайне неприятно.

Гуревич снова впал в транс, так глубоко задумался. Я понял, что это опять надолго, попрощался и ушел.

На следующий день Гуревич прямо на первом уроке шепнул мне:

— Я все понял и придумал новое упражнение.

— Какое?

— Потом скажу.

Но на перемене он отказался рассказывать, сказал, что сначала должен проверить сам.

Вечером вдруг позвонила его мама. Она была ужасно встревожена.

— Алеша, Миша не у тебя?

Мне прямо нехорошо стало, я сразу вспомнил про новые упражнения Гуревича.

— Нет, он после школы пошел домой, заниматься. У нас завтра контрольная… — и запнулся, думаю: что я такое говорю.

Через час она позвонила снова, было уже десять вечера. Мои родители подошли к телефону, потом долго меня расспрашивали, потом мы перезванивали его родителям, звонили уже и в милицию, и в морги.

Назавтра мы все вместе пошли в милицию, там нас принял какой-то жирный мрачный майор, сначала пробовал на меня орать, но родители заступились. Это был полный ужас. Я еще три раза давал показания, в школе все ходили как придавленные. В общем, так он и не нашелся.

Родители перевели меня в другую школу, потому что я просто не мог приходить в класс. Когда я последний раз видел маму Гуревича, на нее было страшно смотреть, она ни о чем не могла говорить и все время плакала. Потом, через год, они уехали куда-то, и я их больше не видел.

По вечерам, когда я штудировал «Тускуланские беседы» божественного Марка Туллия, я часто слышал за стеной моей комнатки, скорее чердачной каморки, тихие стоны. Нет, они не отвлекали меня, но волнение днем за днем все более проникало в меня, а может, это было простое любопытство. Так или иначе, я решил проникнуть в тайну этих стонов. Я выходил на черный ход, но видел накрепко заколоченную дверь. Однажды, неожиданно, я заметил в стене на винтовой лестнице маленькое окошко с выбитым стеклом. Тусклый свет окошка скупо освещал лестницу и грязные стены черного хода, слышался звук падающей воды.

Я прильнул к отверстию и в желтом облаке пара увидел женщину. Она стояла в почерневшей от времени ванной и, кажется, мылась.

Я мигом спустился вниз и позвал товарища моего Сигизмунда. Вместе мы смотрели на нее сквозь пары, любовались неясными очертаниями. Мой товарищ был слепой, и я как бы переводил ему виденное. Потом свет погас, вода течь перестала, будто ничего и не было. Я проводил своего товарища и вернулся к себе.

Я ломал голову, ведь дверь-то забита, кто же это мог быть. Решил спросить соседей.

На большой кухне было шумно и празднично. Соседки в расстегнутых халатах и засаленных передниках готовили еду, стирали в корытах белье, которое пересекало веревками всю кухню; пар из кастрюль, чад примусов и керосинок живописно задымил кухню. Между делом соседки перебрасывались полубранными словами, а мужчины в пижамах или галифе с выбившимися сиреневыми нижними рубашками подбадривали их и смеялись хрипло, крепко затягиваясь окурками. Я с трудом привлек их внимание:

— Слыхать, кто есть напротив, стонут там по ночам…

— Кошки, должно быть, — согласились соседи, — дверь-то заколочена давно.

— Раньше там дворничиха Нюрка жила, — кто-то вставил, — она с истопником сбежала.

Не верил я соседям, потому как крики и стоны слышал по ночам, а окошко на лестнице само собой исчезло. Я спустился в наш двор-колодец, где над домами нерешительно завис клочок неба. В углу двора на куче угля пристроились по нужде две новые дворничихи. Я хотел было обратиться к ним за разъяснениями, но они грубо крикнули:

— Проходи, олух, обоссу за грош!

Они били меня по спине дробным хриплым смехом. Во флигеле разместилось домоуправление. В передней сидели слесаря среди битых стекол, прогнивших оконных рам, ржавых труб. Они склонились над дощатым занозистым столом, громко и азартно стуча домино. Я спрашивал их, но они наливали водку в мутные стаканы и смеялись. Я прошел к технику-смотрителю, но, видно, у него было собрание, сквозь дым слышались громкие голоса, споры. К самому домоуправу я вошел на цыпочках. В модной полувоенной форме и больших очках с полубитыми стеклами, он склонился над письменным столом, заваленным бумагами. В его неподвижной руке замерла ручка — вечное перо, домоуправ спал. Я кашлянул, сморкнулся, икнул, шаркнул ногой. Домоуправ поднял осоловелые глаза и дернул головой. Я развернул свой вопрос большим ярким плакатом. Домоуправ неловко почесывал голову пятерней. Нарастающее жужжание мух выбило меня из колеи, я как бы забыл, о чем спрашивал.

С потолка свисали липкие ленты для ловли мух, и громадные черные их тела лоснились от тонких лучиков солнца, осторожно просачивающихся в окно. И вот уже вместо мух я увидел убитых солдат, распластанных на клейкой бумаге, как на поле боя. Мысленно пытался отогнать видение, но не смог. Всему виной было утомление, бессонные ночи.

— А ты постучи, — неожиданно бросил домоуправ. Он снова заснул, и храп его слился с жужжанием мух. Взор мой опять упал на полосы клейкой бумаги, и среди мух я увидел домоуправа, разглядел даже слесарей. Тихо вышел из кабинета и вернулся к себе. Аккуратно вынул из комода давно приготовленную рюмку водки и опрокинул ее. На черной лестнице пахло вечерней свежестью и выстиранным бельем. Забитая дверь притягивала меня, как запретное. Я постучал — дверь, уж и сам не знаю как, открылась моему любопытству, и вот я в комнате. Переминался с ноги на ногу и застенчиво смотрел на носки своих ботинок. Голос ее был глубок и, казалось, исходил из глубины, недосягаемой для воображения. Так по стенке я добрался до нее совсем близко и опустился на колени перед высокой кроватью.

— Кто ты? — спросил я, глядя в ее глаза. — Кто ты? — и вопрос мой коснулся ее зеленых лучистых глаз, так обжигавших меня, что я забыл обо всем.

И улыбка вдруг осветила ее внутренним светом, и она сказала:

— Ты один, первый пришел ко мне… Богиня я, забытая и потерянная во времени. Эпохи рушатся, громко стуча столетиями, но никто не вспоминает обо мне…

Застонало мое сердце от несправедливости, нагло разгуливающей по дорогам жизни, застонало от лозунгов зла, транспарантов насилия, заныло от многочисленных революций, пожирающих народ.

— Не забуду тебя, не покину, — задыхаясь кричал я, горячо целуя ее колени. Быстро соорудив из нехитрой мебели что-то вроде пирамиды, я ловко взобрался на ее постель. Проклиная глубокие складки, в которые то и дело проваливался, я, наконец, с ее помощью добрался до нее и сразу приник к ее телу, которое показалось мне неожиданно холодным. Глубокое человеческое чувство охватило меня — вот истинное одиночество на грани величия. Мысли и чувства мои смешались в один комок, тяжелый видимый комок, который, однако, быстро растаял от ее жаркого, порывистого дыхания. И застонала богиня тихо и протяжно, и обхватила меня длинными руками, связала меня темными косами. Заметались оконные рамы, словно бурые прелые листья от холодного осеннего ветра, заструились по комнате тонкие косы, и показалось мне, что я заблудился на лестнице столетий, и богиня моя не подвластна человеческому разумению.

Я увидел, что похожа она на большое и темное облако, и тогда вошел в меня страх, но он не смог оградить меня от ее всепобеждающего взгляда и не сохранил меня.

И в первый раз мы любили друг друга, когда она впервые склонилась ко мне в поцелуе, когда её лицо приблизилось к моему, когда она разомкнула свои губы и наклонила голову влево — или вправо, и космос съёжился до этого крохотного места. Острый угол её скулы казался линией горизонта, скользя всё ближе.

И в следующий раз мы любили друг друга, и всё было мягким, спокойным, всё было тающим, набросанным карандашом и нарисованным акварелью, и роса была повсюду, окропившая всё и вся, и дрожь, чудесная дрожь между лопаток.

И однажды ночью мы любили друг друга, и вот, восхитительный миг в полутьме её комнаты, её комнаты с маленькими коричневыми воробьями, летевшими в фаланге на обоях, когда её платье из набивной ткани в цветах падает на пол впервые, и шелест её одежд — единственный звук в молчащем мире, и это как если бы с великолепной картины снимали завесу перед высокими гостями, чьи дрогнувшие руки сжимают флейты, заполненные шампанским, и белые цветы её одежд заполняют крохотную комнату своим ароматом, пока они падают, бледные лепестки струятся вокруг её ног, и руки её стыдливо скрещены на груди, и неожиданное ощущение невесомости проходит сквозь меня, как если бы пол ускользал из-под моих ног, и так мы оба падаем, и мы падаем в объятия друг друга, и, ударившись о стену, в постель, и мы падаем, падаем, мы впадаем вместе в нашу любовь.

Однажды ночью мы любим друг друга, и когда мы целуемся, наши поцелуи запутываются в наших словах, потому что мы так счастливы и так влюблены, что наши губы просто не могут решить, что же им предпочесть.

Однажды ночью мы любим друг друга, и когда она снимает свои чулки, я вижу на её бёдрах следы от тугого эластика, неглубокий след, розовый на белом, и я обвожу его пальцем, как ободок бокала.

Однажды ночью мы любим друг друга, и утром она вдруг сконфужена, вновь отчуждёна, стыдясь своей наготы и несвежего дыхания, пытаясь спрятать небритые ноги и родимые пятна.

Но однажды ночью мы любим друг друга, и когда она стоит передо мною обнажённая, она так обнажена, словно ангел, обнажена от головы до кончиков пальцев ног и от носа до пупка. В её открытом рту я вижу её обнажённый язык склонённым, и когда она улыбается, я вижу каждый её зуб, тоже стоящий обнажённым, бледным и содрогнувшимся, и я вижу её открытые глаза, обнажённые и беззащитные, немигающие.

Однажды ночью она стоит обнажённая передо мною, и она обнажена, как нагая греческая статуя, которая не то чтобы совершенна, но скорее преисполнена содержанием, раскрывающая идеи и культуры своими розовыми бёдрами, сдвигающимися и раздвигающимися, разъясняющая философию своими твёрдыми сосками, несущая радость в одной колеблющейся груди и эстетику в другой, и я пристыжен, стоя перед нею голым, всего лишь голым, дрожащим и тощим. И однажды ночью мы любим друг друга, и мне дано узреть счастье, что движется по поверхности её кожи великой вол-ной от кончиков пальцев её ног до короны на её голове, и знаю я, что для неё в этот миг я благословен быть источником и орудием счастья, глаза широко раскрыты и смотрят, как движется и пульсирует всё сквозь всё в творении, смотрят, как башни шатаются и мосты разламываются, континенты крошатся в пыль, и океаны взрываются пламенем, и нет уже слов, чтобы описать, что это значит: быть свидетелем её внезапного содрогания — обратно, в глубины себя, глаза её закатываются, слепота под её веками, объятие своими же длинными руками себя самой, пожирающей себя своим же алым ртом, словно змея, заглатывающая свой хвост, опоясывая мир.

И однажды ночью мы любим друг друга, и мы познаём, что этой любви предназначено стать любовью воистину библейских масштабов, и для именно этой любви пылают пламень Ветхого Завета и адская мука страсти, и закон этой любви — око за око и зуб за зуб, и это Пылающий Куст, и Содом с Гоморрой, и разделение Красного моря, и она побуждает меня заговорить на всех языках и узреть Святого Духа, и когда она касается меня, я слышу Глас Божий, и это низкий стон и вздох, знойный, глубокий и вязкий от вожделения, это шёпот сладостных непристойностей и чудесных бессмысленностей, и я люблю, когда она седлает меня в свете дня, когда она скачет на мне верхом, с её невинной белой кожей, её невинной мягкой плотью и мягкими невинными очами, и я люблю, когда она обвивает меня в свете дня, словно облачная колонна, и я люблю, когда она седлает меня в ночи, когда она изгибает свою спину надо мной, когда с пылающим лицом и разметавшейся гривой она пламенеет надо мной, словно огненный столб, ведущий меня прямо в Землю Обетованную.

Однажды ночью мы любим друг друга, и я целую её во все наименее гостеприимные места. Избегая мягкого комфорта груди, щёк и бёдер, я осыпаю поцелуями её смешные коленки, твёрдые выпуклости её лодыжек, острые углы её локтей. И так я говорю ей: вот это и есть любовь.

Однажды ночью мы любим друг друга, и потом она рассказывает мне: «Когда я полюбила в первый раз, я полюбила преклонять колени. Тогда я была девочкой и была по уши влюблена в распятие, которое висело над алтарём в моей церкви.

Я так запала на Иисуса, потому что он был прекрасным и слабым, но и сильным под конец, и я думаю, что Иисус на распятии в моей церкви был скопирован с идола дневного сеанса пятидесятых, чтобы привлечь подростков, у него были ямочки на щеках и на подбородке, как у молодого Кирка Дугласа, и каждое воскресенье в церкви во время службы я воображала, что он мой парень, и, о, я обожала, как выглядело его тело, потому что его раны делали его таким крутым, а его лицо было таким грустным, что я мечтала расцеловать его, изгнать поцелуями всю грусть из его глаз, на которые так стильно свисали его длинные волосы, и мне казалось, что его набедренная повязка вот-вот свалится и шлёпнется на пол, вот был бы скандал, и моя бабушка говаривала, что Иисус был единственным мужчиной за всю историю, который был ровно шести футов ростом, все прочие были или слишком короткими, или чересчур высокими, а его тело, повторяла она, было совершенным, и любовь его была совершенной, и у меня были кружащие голову мысли о том, каким совершенным любовником был бы он, и я не могла дождаться второго пришествия, потому что я была уверена, что каким-то образом мы заметим друг друга в переполненной комнате и влюбимся, вообрази только, Иисус и я на вечеринке с коктейлями, и в церкви, где все поют гимны, я волновалась, а как же его фамилия, и стану ли я миссис Христос, или миссис Галилеянин, а то, может, миссис Плотник, и я просто вся краснела, принимая причастие, потому что это же было просто жуть до чего неприлично и сексуально — проглатывать тело его и кровь его, и в ночи, когда я молилась у изножия моей кровати, мои молитвы были похожи на любовные письма, и, боже мой, как я мечтала пропитать их благовониями…».

Однажды ночью мы любим друг друга, и в библиотеке на следующий день я собираю с полок все экземпляры «Божественной Комедии» Данте, вычёркиваю в них имя Беатриче и вписываю карандашом её имя взамен.

Мы проводим день в зоопарке и, вдохновлённые, спешим домой любить друг друга, словно пара золотых львов, пыхтящих в зное джунглей, словно пара орлов, кувыркающихся вдвоём в полёте сквозь голубизну небес, занимаясь любовью в кучевых облаках и в солнечном сиянии, и словно пара лососей, плывущих вверх по течению против невероятного потока, и словно дельфины, высвистывающие сладостные бессмысленности друг другу в уши, и мы любим друг друга, словно пара облезлых бродячих котов, и её загривок крепко сжат моими зубами, и мы любим друг друга в стиле богомолов, и вот уж моя голова отхвачена на самом исступлённом пике восторга, и мы любим друг друга, точно имитируя любые существа, известные человеку, копируя любовную подводную акробатику голубых китов и брачный танец мельчайших амёб, расщепляющихся пополам со вздохом, пока наша постель не становится виртуальным Ноевым ковчегом, где каждой твари по паре, готовой к водному апокалипсису и потопу во имя любви, дабы вновь заселить все миры с силой и искусностью любовного желания.

Однажды ночью в летней жаре, когда даже мысль о прикосновении другого невыносима, мы придумываем изощрённые новые возможности для занятий любовью, научившись необходимости любиться прохладно и бесстрастно, словно посторонние или научные работники, словно бухгалтеры, словно пара, состоящая в нудном браке уже сорок лет, и мы учим друг друга заниматься любовью через всю комнату, целуя тела друг друга низким жужжанием телефонных проводов и кликаньем телеграмм, обмениваясь ласками с помощью языка знаков и ярких сигнальных флажков, научившись любиться так, как маяки — с кораблями в море, как спутники — с телевизионными антеннами, как телескопы — со звёздным светом, научившись, ода, любить на расстоянии. Однажды ночью мы любим друг друга в темноте и затем выводим слова на телах друг друга, чертя их кончиками пальцев на коже и вглядываясь, может ли каждый из нас прочесть и понять то, что написано другим, дешифровать код касаний, перевести его в язык и потом вновь в прикосновения, выводя тайную информацию, слишком глубоко запрятанную от наших глаз, чтобы читать её вслух, на коже, напряжённой и бледной, как бумага: Я В Тебе. Мой Милый. Будь Моей. Я Так Одинока. Я Не Хочу Сделать Тебе Больно. Я Боюсь. Я Боюсь Обидеть Тебя. Я Боюсь Любви.

Однажды ночью мы любим друг друга просто касаниями, просто прижимая кожу к коже, и когда мои руки бродят по ней кругом, словно Барышников и Нижинский, и её длинные ноги — прима-балерины в пачках и на пуантах, и мои пальцы прыгают по её телу, словно по сцене, и её ноги совершают пируэты, и она касается меня руками, словно перьями, так нежно, как если бы её руки были крыльями ласточки, а осторожность и нежность её прикосновений заставляет меня ощущать себя хрупким и драгоценным, и она касается меня руками, у которых, должно быть, есть невидимые глаза на ладонях и кончиках пальцев, столь щепетильны и умелы эти касания, и она касается меня руками, которые мягче касаний её дыхания, и она проводит своими руками по всему моему телу, как если бы она провела по мне своими губами и своим выдохом, чтобы коснуться весом выдыхаемого воздуха моей груди и моего живота, и предплечья, и локтя, и запястья, и плеча, и горла, и она касается меня так мягко, что всё в мире становится закруглённым, пышным, гладким, словно бы ждущими ребёнка бёдрами и грудью, и когда она касается меня вот так, то четырехугольная комната неожиданно лишается углов, и бриллианты неожиданно превращаются в жемчужины, и когда её ладони вот так скользят по мне, то квадратные карты становятся вращающимися глобусами, и, когда она касается меня, она касается меня так мягко, что самые сообразительные ученики в классе в одночасье становятся тупицами, и на каждом обеденном столе во всех ресторанах мира вилки неожиданно превращаются в ложки, и окна — в иллюминаторы, и футбольные мячи — в баскетбольные, и коньки — в неповоротливые снегоступы, и кубики Рубика — в обручи хула-хупа, и каждое слово в Оксфордском словаре, которое включало в себя зазубренное «3», теперь сменило его на округлённое «С», и когда она касается меня так, то кажется, будто этот мир стал неожиданно таким мягким и гладким, что даже Эйб Линкольн, Карл Маркс и Моисей проснулись утром чисто выбритыми, и в ответ я прижимаюсь меж двух её грудей, которые так похожи на два сугроба, что заставляют меня ёжиться, и я прижимаюсь к гладкой твёрдой плоти подошв её ног, и я прижимаюсь к шёлку её горла, и я прижимаюсь к пуховой подушке её живота, и я высматриваю тесное местечко между одним её рёбром и другим, и я трусь о шероховатые ладони её рабочих рук, и о благородный холм её аристократического лба, и в стыдливой складочке, что прячется под её коленом, и в её благоуханной подмышке, и о башню из слоновой кости — её спинной хребет, и о её лопатки, которые, будь она ангелом, были бы, натурально, яркими крыльями, и я проникаю в крохотные поры её кожи, пробиваясь к скрытому тайному теплу её, пронизывая и оплодотворяя каждую расщелинку и желобок её, усердно творя мой путь даже сквозь узенький промежуток меж двумя молекулами, даже в щель света, что обозначает рубеж между одним атомом и другим, неистовый от желания и безрассудный от любви.

И однажды ночью я вползаю в неё весь и люблю её изнутри наружу, потому что я так же точно влюблён во внутреннюю часть её тела, как и в его поверхность потому что я мечтаю увидеть обнажённой скрытую сложную архитектуру тела, его коридоры, спиральные лестницы и сводчатые перекрытия, и я в экстазе от мыслей о тысячах миль её неисследованных кровеносных сосудов, ждущих своего картографа и обожателя, и тёмном блеске её невидимых почек, и нескончаемом ветвлении и переплетении её бронхиальных трубочек, о птицах-близнецах её лёгких, и о запутанных узлах её сухожилий и связок, подобных ленточкам, ждущим того, кто их развяжет, и о её костях, белых, словно стаканы с молоком, высокие и прохладные, и о недавно съеденных завтраках, ланчах и обедах, аккуратно уложенных друг на друга в её желудке, и об электрических золотых рябинках девяноста миллионов её нейронов, несосчитанных и нецелованных, роящихся, словно светлячки, с каждой её мыслью.

И однажды ночью по телевизору в соседней комнате идёт старый фильм, пока мы спорим, вскрикиваем, всхлипываем и вопим, и я помню, как видел краем глаза, что Гэри Грант целует Дорис Дэй, склонясь к ней любовно с нежностью голливудского золотого века, и, пока музыка иронически нарастает, я иду в эту комнату, злясь, чтобы выключить всё это к чертям, и я знаю, что мы всё ещё любим друг друга, потому что, даже против нашей воли, наши худшие ссоры пропитаны поцелуями.

И однажды ночью в разгар ссоры она запускает книгу мне в голову, и это не что иное, как «Песнь Любви» Альфреда Пруфрока.

И однажды ночью она бьёт меня с размаху и врубает мне точно в рот.

И однажды ночью она плачет в постели, и над постелью висит репродукция роденовского «Поцелуя», и лица целующихся спрятаны друг в друге, и её собственное лицо прячется в укрытии подушки, и пока она плачет, я ощущаю себя таким неправедно жестоким, что не знаю, что делать, кроме как ненавидеть её и ненавидеть себя за ненависть к ней, и не выносить её ещё больше за то, что она заставила меня ненавидеть её, и тогда я целую подошвы её ног и её лодыжки, не только для примирения, но и чтобы унизить себя до мига, в котором я уже ничего не могу сделать, кроме как тайно обещать себе тем временем, что когда-нибудь и даже очень скоро я заставлю её поплатиться за это.

Однажды ночью мы бросаемся друг на друга, словно собаки, грызущиеся из-за костей.

Однажды ночью мы любим друг друга, пока её дыхание не вылетает из её рта мелкими стеклянными осколками.

Однажды ночью мы любим друг друга не с поцелуями, а с летающими тарелками и кухонными ножами, кистенями и дубинками. Мы любимся динамитными шашками и самурайскими мечами.

Однажды ночью мы любим друг друга, и жестокость нашей любви становится чем-то обнадёживающим, потому что я точно знаю: чужие не причиняли бы друг другу столько боли. Никогда ещё не было такой исступлённой интенсивности, такой зрелой безжалостности, и наши грудные клетки, сплошь в синяках, расширяются и сжимаются с резким дыханием, наши пальцы впиваются в волосы друг друга. Когда мы любим друг друга, мы одержимы яростью.

Однажды ночью мы любим друг друга, и я боюсь, что могу совсем убить её, сокрушить жизнь в её теле моим телом и моими руками, и я знаю, что, вероятно, единственная причина, почему я этого не делаю, — это не было бы достаточно мучительным. Смерть была бы тихой и успокаивающей.

Однажды ночью мы любим друг друга, и её тело почти безжизненно, и застывшее выражение на её лице похоже на глаз в центре тайфуна. Когда я смотрю в её глаза, я вижу, что сознание, движущееся за ними, тоже безжизненно и спокойно. Я помню изнеможение, слабость. Её кожа глад-кая, свободная от трения, словно полированная. Я помню её затруднённое дыхание, её выражение лица — словно у животного. Лицо, изнурённое желанием.

И в последнюю ночь, когда мы любим друг друга, наша любовь превращается в боль, и боль возбуждает и превращается в любовь, и вновь обратно в боль, порой так быстро, что я не могу прочертить чёткой линии между ними, пока в конце концов и боль, и любовь исчезают. Они превращаются друг в друга так быстро, что, словно вращающийся пропеллер, они размываются до невидимости. Когда это происходит, я чувствую нечто, чему я не могу дать имени, чувство, которое уже не боль и не любовь, но что-то превосходящее то и другое, и на это неназываемое чувство я хочу обменять мою любовь. Я хочу обменять мою любовь и мою боль.

Начинающие скрибы уверены, что вдвоём работать вдвое легче.

Опытные знают: с точностью до наоборот— вдвое труднее.

Но именно устраивать себе трудности — один из главных принципов нашей работы. Чем труднее, тем лучше. Преодолевая препятствия, что-то делаешь. Результаты не заставят себя ждать.

О да.

Мы сидим — вернее, сижу я, а она уж точно не из тех, кто может спокойно усидеть хотя бы десять единиц — в моей инсуле, которую я тщательно убираю к её приходу, чего не стал бы делать для себя ни при какой погоде: оно мне надо? Порядок в помещении — совсем не то, что требуется для работы. Для работы нужно знать, где в помещении что находится. Скажем, нож — за голенищем, кристон — под столом, а кофе в зёрнах — в морозилке…

Итак, мы обсуждаем тему, и она сходу выдвигает десятки субвариантов, а я ей немедленно сообщаю, что было уже и это, и то, и то, и это. По крайней мере, теперь она верит мне и не лезет в сеть проверять — раньше проверяла, вскоре убедилась, что в этом смысле на меня можно положиться, и успокоилась. Хотел бы я знать, кто, собственно, ей порекомендовал работать со мной? Но спрашивать в лоб неприлично, так что я этот вопрос никогда не поднимаю: сама рано или поздно проговорится.

Её основная идея сейчас: кибы для интимных отношений. То есть это я так предпочитаю формулировать, тогда как она изрекла: «андры для траха». Я морщусь — всё-таки, когда я был в её возрасте, юноши-скрибы выражались несколько сдержаннее, не говоря уже о девушках — и навскидку называю тексты, где речь шла о киберэросах, роборгазмах и тому подобном.

— Да ладно, — возражает она, — ведь дело же не в том, что уже было, а в повороте сюжета! Вот смотри: таких искусственников выпускают, конечно, большие корпорации…

— Выпускают, в самом деле. Кому же интересно читать о том, что и так есть на каждом шагу? Всё равно, что о кухонных плитах или микроволновках…

Говоря так, я, понятно, слегка лукавлю: есть, есть читатель и для такого чтива, хоть отбавляй. Так называемый постреализм: пишите о том, что все знают, что видят каждый день — как герои завтракают в кафе, как летят в такси, как закручивают романчики с начальством или с подчинёнными, как вдвоём — а лучше втроём-вчетвером — залезают в интим-джакузи…

— Да постой же, дослушай… но есть и маленькие формы, где кибернаков делают по старинке…

— И собирают на коленке в подвале.

— Ну да, именно! Так вот, изделия таких фирм неожиданно начинают пользоваться повышенным спросом, потому что они — индивидуальны, а не серийны! Всасываешь?

— Допустим.

— Ну вот, и героиня вызывает ремонтника из такой крохотной фирмы: её трахандроид разладился!

— Гм…

— Ага! Приходит такой классный парень, весь в джинсне…

Я не удерживаюсь и начинаю хохотать: заразил-таки я её своими оборотами! Вот же переимчивая девчонка!

Очень хорошо: для скрибы это важно.

— …Ну чего ты ржёшь? Дело же происходит не сейчас, а в недалёком будущем, и у них это — сплошной винтаж!

— Извини. Продолжай, я внимательно слушаю тебя.

— Так вот, он на героиню сразу западает в полный рост и начинает… как это в ваше время говорили: подбивать под неё клинышки.

— А она его сходу ставит на место: куда ж тебе, добрый молодец, супротив киба!

— Точно! И уходит, выразив надежду, что к её приходу через два часа он машинку наладит, а иначе она накатает телегу в межведомственную комиссию, и их фирму просто прикроют…

— Всё страньше и страньше. А про любофф где же?

— Ну что ты такой нетерплячий? Счас будет. Он сердито начинает разбирать свои инструменты, прикидывая, какой узел у трахандра отключить сначала — и тут кибернак ему вдруг говорит…

— …человечьим голосом…

— Именно! Сообщает в упор, что он вообще-то человек, а андроидом просто прикидывается! И более того, что все «изделия» их фирмы на самом-то деле люди, но об этом в курсе только руководство, то есть два человека всего-то.

— А наш ремонтник отвешивает челюсть до пояса от изумления. Но послушай, а как, собственно, лжекибы справляются с… э-э… недетской нагрузкой?

— Справляются вполне! Это отборный контингент, бывшие порноактёры.

Пожалуй, полёт её фантазии самое время запить. Я встаю и иду к мини-бару.

— И мне, — требует она. — То же самое.

— Уверена?

Я обычно пью «Хвост мантикоры»: ямайский ром, джин, шоколадный ликёр, мараска, паприка, сок памелы, сок чеснока, крошка мухомора, мышьяк (пропорции — тайна фирмы), и ни в коем случае не добавлять лёд.

— Не в первый раз.

Действительно, не в первый. Аж в третий. В первый раз она поперхнулась и тут же выплюнула, едва попробовав.

Но во второй раз уже смогла выпить почти треть стакана.

В этот раз она кривится, но пьёт лихо. И неожиданно отвлекается:

— А ты когда-нибудь участвовал в групповом изнасиловании?

Та-ак, приехали.

— Гм… а ты?

— Ага, когда-то, совсем была мелкая. С тремя подружками накатили бутыль вот такой же примерно бурды и решили отыметь знакомого мальчика.

Немая сцена.

Она наслаждается видом моей физиономии. Затем мрачнеет:

— Ничего хорошего не вышло, конечно. Чуть не придушили беднягу. Он потерял сознание, пульс почти не прощупывался… жуть в полосочку! Мы его еле-еле привели в чувство… Потом та-акой скандальон был… короче, тогда я и решила: а, всё равно уж теперь — стану скрибой.

О, наконец-то «горячо».

— И?

— И мне посоветовали работать с тобой.

— Кто посоветовал-то? — вот теперь спросить можно и даже нужно.

— Ты не знаешь. Да-да, не смотри так — не знаешь.

— А…

— А она тебя знает. По карнавалу.

Ч-чёрт!

Говорили же мне мои друзья и коллеги: не доведут тебя до добра ритуалы да карнавалы.

Ладно. Я допиваю свою порцию, не чувствуя вкуса, и предлагаю вернуться к работе.

— Ага, — она уже слегка закосела и весело хихикает, чего с ней в трезвом виде не бывает. — Короче, никаких неполадок у квази-андра, конечно, нет, а просто он…

— …поостыл к хозяйке?

— Ну! Как ты сразу догадался?

Поживёшь с моё, кроха, тоже сможешь догадываться с полуфразы. Но этого я вслух не произношу, а лишь корчу значительную гримасу.

Впрочем, она легко читает мои мысли:

— А, опять забыла: ба-альшой жизненный опыт. Мне-то всё кажется, что ты меня старше всего лет на шестнадцать-семнадцать и мог бы в принципе быть моим папулей.

— Уж скорее прадедулей, сокровище. Однако продолжай.

— Вот, и он предлагает ремонтнику… заменить его! Они вдвоём делают вижуал-грим… ну, знаешь, такую обманку, генерируемую из…

— Знаю, не отвлекайся.

— И «андр» уходит на свободу под видом ремонтника, а ремонтник остаётся в сладостном плену изображать трахандра, полный опасений и предвкушений.

Нет, она не лишена, определённо.

— И, конечно же, предвкушения обмануты, а опасения оправдываются.

— Да-да. Но не так, как… короче, девушка сама оказывается кибернаком, только скрытым, и ей по барабану любые чуйства…

— Ты знаешь, что-то я слегка запутался. Чуйства, а? Что ж, пожалуй, это всё уже можно записать. Только удовлетвори сперва мою любознательность: а что именно таинственная «она» тебе показала из моего?

Она смеётся, поднимает глаза к заросшему лианами потолку и нараспев произносит на одном дыхании:

— …некий скриба, такой себе юг, с погонялом Купкович, и его герлушка Массиана Хвойда так однажды надрались адской смесью светлого с мараской, что, не отходя от стойки, наныкали отпадную тему про одного вама, у которого была до того темнотяжёлая карма, что он превратился в компьютерного жука ещё до наступления миллениума. Утречком папахен заваливает к нему в комнату, а там: здравствуй, ужас! — сынуля лежит на спинке и шевелит всеми тринадцатью прозрачными лапками. А дэдуля его, надо сказать, был крутой сатмарский хасид, слывший среди местных ешиботников мисна-гедом. Как увидел он своего хейра, так и устыдился подлой уроды своей, посыпал солью последние локоны, а после ухватил пацана подмышку и — наружу по бульвару Цицерона. Идет и поет: «Митра воскресе!!». Ну, тут уж все, кто там был: и морпехи, и пимпы, и рокеры немытые, и асфальтоукладчики, и даже пожиратели йогурта разбежались кто куда и тоже уверовали кто во что горазд: те — в восьмую печать, эти — в девятого ла-медвавника, а которые попроще, так в четвертый дименш. Тем временем дочапал старый удмурт до Бруклинского моста да и кинул сынишку сверху непременно вниз: дескать, лети-лети, лепесток, через запад на восток, где чел подарок?!..писать, как Гаалчонкин, легче и приятнее, чем драть шкуру с Тохтамыша Запоева; но первое слово дороже второго, как сказал бы японский террорист-извращенец Мукио Цю-сима, делая сэппуку некстати подвернувшемуся рекаденту Пелофееву…

Гигантская змея совершила очередной поворот внутри обозначенного горящими свечами спирального коридора и распалась. У Адама в сознании почему-то всплыл японский иероглиф ¥ и обрывок «Ста стихотворений ста поэтов» Фудзивара-но Тэйка. Её тонко нарисованное, абсолютно неподвижное лицо и безошибочная прелестная рука, выкладывающая только правильные половинки стихотворений при игре в «ута-гарута» в новогоднюю японскую ночь…

Между тем оставлявшие символическую змею люди в пёстрых костюмах развернулись и поклонились на все четыре стороны несколько раз, с каждым разом всё ниже. Четыре женщины в коротких хитонах: зелёном, лиловом, оранжевом и чёрном — голова змеи — вышли в центр спирали и подняли над головами обнажённые клинки, тяжёлые на вид, длинные и сверкающие. Одна из них начала с подъёмом произносить что-то, остальные вторили окончаниям фраз. Что именно они говорили, расслышать было невозможно, так как всё перекрывалось невнятным, но довольно громким бормотаньем, исходящим от толпы непосвящённых, окружавших сделанный из свечей лабиринт-спираль, внутри которого происходило главное действо.

Адам попытался протиснуться сквозь чащу тел, натыкаясь на расставленные локти, упрямо вздыбленные спины, и остановился. Поскольку ближе всё равно не подпускали, он прекратил бесплодные попытки рассмотреть в сгущавшейся темноте происходящее и расслышать произносимые заклинания. В конце концов, он здесь не ради этого. По крайней мере, не только ради этого.

Хотя подслушать его мысли как будто не мог никто (во всяком случае, в этот момент), он непроизвольно оглянулся. Сухощавый старик с закрытым чёрной повязкой глазом смотрел на него в упор. Адам невольно отвел глаза. Во взгляде незнакомца читалось что-то неясное и угрожающее. Именно в этот момент наступила полнейшая тишина, так что барабанные перепонки готовы были взорваться от бесплодного поиска внезапно исчезнувших звуков. Прямо над головой Адама над толпой в колеблющейся тьме закричала птица, металлическим неживым голосом. Что-то произошло — замелькали лунные блики, лица людей замещались мордами животных и мгновенно возвращались к своему почти первоначальному виду. Красный туман медленно расползался под ногами.

Ради чего он, собственно, здесь?

Адам чувствовал, что ещё немного— и он потеряет сознание. Чтобы не упасть, он ухватил за плечо рядом стоящего человека… Как ни удивительно, несмотря на испуг и панику в предчувствии припадка, мысли продолжали течь своим ясным… кажется, чересчур ясным порядком.

Официально— он журналист, которому повезло быть допущенным на тайный ритуал неоязычников…

Это подумал он сам или зловещим шепотом прошептал старик, который теперь уже стоял за спиной Адама почти вплотную? Адам снова с тревогой оглянулся. За спиной у него стоял невысокий длинноволосый мужчина средних лет, чем-то напоминающий индейца. Он пил колу из банки и не смотрел на Адама. Кадык мужчины, когда он делал крупные глотки, ритмично ходил вверх и вниз, как спуско-подъемный механизм.

Адам поискал глазами в толпе. Старика нигде не было… Тошнило… Кружилась голова… Красный туман уже поднимался до пояса, распространяя мерзкую вонь горящей свалки.

Померещилось?

Исчезнув, зловещий старик почему-то не желал уходить из сознания…

— Извините… Извините… Мне плохо… — тусклым, еле слышным голосом пробормотал Адам, избегая смотреть на соседа, в плечо которого он впился всей пятерней…

— Что… что… что-о-о-о-с-ва-ми… свами?

Слова разбегались в звуки, лепились друг к другу так, как будто он был в пустой металлической цистерне, и кто-то… возможно, владелец спасительного плеча… кричал-кричал… кричал…

Но в то же время кто-то другой в его сознании хладнокровно и презрительно повторял, стараясь, чтобы голос его был не слышен окружающим и особенно тому, кричащему, вопиющему, вопрошающему:

«Да, повезло. Повезло, ты понял? И если повезёт ещё больше, возьмешь интервью у кого-нибудь из жрецов…».

Но все это не более чем крыша.

«Нет, не крыша, а… ксива, записочка такая, из железного цилиндра в другой, такой же металлический… Слышишь, ксива!..».

В действительности же он ведёт расследование. Своё собственное расследование. Он ни на кого не работает, вот так!

Адам закричал, но не слышал своего голоса, только стенки цистерны металлически бубнили:

— Что… что… что… что-о-о-о-с-вами… свами… ами?..

«Ты что, и вправду думаешь, что ведёшь расследование? Расскажи это своей чёртовой бабушке…».

Да! Да, ни на кого! Если его разоблачат, он с чистой совестью скажет всем, народу и трибуналу, именно это, и никто из них: ни одна ведьма, ни один друид — не сможет опровергнуть это заявление.

«Ты не в курсе, парень, — с насмешкой возражал голос, какой-то теперь кафельный и банный, мягкий, не настойчивый, даже как будто женский, — их средства, знаешь ли, сильнее любого детектора лжи или наркотика правды. Что называется, у них и не такие начинали говорить…»

Но ему-то и в самом деле не в чем более признаваться. Пока, во всяком случае. Расследование не касается ничьих интересов, кроме его собственных.

Беда в том, что сам он в этом не был так уж совершенно уверен, и, следовательно, как только они вскроют его сознание, тут же эту неуверенность отловят.

«Да уж будь уверен! Расскажешь и то, что знаешь, и то, чего не…» — издевался голос, теперь напоминавший Адаму смесь крика павлина и блеяния козы.

— Нет… — вновь не слыша собственного голоса, закричал Адам. — Вы от меня ничего не добьётесь… Я ничего не знаю. Это личное дело…

«А сам-то ты в этом уверен? Вот вскроем тебе череп, и сразу будет видно…»

Адаму показалось, что огромная тёмная тень наклонилась над ним, и в руке сверкнул скальпель. Колени подгибались, розовый туман клубился уже у подбородка.

В этот момент кто-то больно ткнул локтем в спину. Адам через силу обернулся. Молодой парень с круглым лунообразным лицом тупо и одновременно проницательно смотрел ему прямо в глаза. Маленькая папиллома на верхнем веке мелко вздрагивала.

— Извините…

Парень запустил руку в нагрудный оттопыривающийся карман кожаной куртки, и Адаму вновь стало страшно. Он отвернулся, ожидая беспричинного удара по голове или в спину, под лопатку. Всплыло хокку Саеки: «Прости! Когда-нибудь/ и мне снесут голову,/ как я — тебе…

— Ему, как и мне сейчас, было страшно…

Ничего не происходило.

Взгляд Адама, не повинуясь хозяину, запрокидывался за спину к круглоликому парню, и теперь казалось, что тот запустил руку под ремень кожаных брюк, и что-то пульсирующее, скользкое, всплывающее из тайной глубины не то детства, не то инобытия… папиллома… слюна в углу толстых выпяченных губ, наглый обессмысленный взгляд теперь выпученных глаз, устремленных в опасную глубину мысли, которую невозможно скрыть…

Тем временем в центре спирали события сменяли друг друга. Вновь у Адама в сознании мелькнул иероглиф ¥ и раннее утро с ней на огромном камне у подножья поросшей мелколесьем горы, скрывающей слепящий диск восходящего солнца. Роса на камне, на широком атласном рукаве её платья, на окружающей камень траве, на листьях отдалённых деревьев. Сияющее темно-синее небо кажется усеянным жемчужными блестками росы. Каждая капля до краев наполнена тишиной, бездонной тишиной, которая случается только на рассвете. И он уже не видит женщину, он видит самого себя, падает в пропасть инобытия, туда, где не нужны слова, где влекуще и смутно сияет темным пламенем лампада юген, таинственное пламя поэзии. И тьма…

Воспалённое ожиданием чего-то страшного воображение перепрыгивало с предмета на предмет, постоянно крутясь вокруг мысли о возможном разоблачении. Чувство реальности не возвращалось, и Адам не понимал, действительна ли смена событий или это его сознание показывает ему как бы фильм ужасов, особенно изощренный тем, что ничего страшного, собственно, не происходит, но в этом-то и состоит самое страшное. Сам ритуал, идущий со скоростью, превышающей человеческие возможности, таит в себе ужас поглощения… события в центре спирали стремительно сменяют друг друга… и всё рассеивалось: окружающий туман и тьма, глухо бьёт в барабан тяжелой кистью небо… птичий крик… К разноцветным жрицам медленно приближается высокое существо в мехах, с головой, скрытой рогатым шлемом-маской. Оно, спиной к Адаму, то приближается, то удаляется, как будто кто-то играет трансфокатором… Да, оно повернуто спиной, и невозможно рассмотреть морду…

Бьёт барабан… Адам корчится от подступающей к горлу дурноты… С каждым ударом нарастает чувство опасности… Как будто сон… кошмар… и это плечо в судорожно сжатой ладони, пытающееся вырваться… И этот рогатый…

«Он-то тебе и нужен…

«Ну, не иначе это Самаэль собственной персоной!» — предательски шепчут Адамовы губы, иронизируя над собственным страхом, и Адам чуть не валится, потеряв равновесие… плечо соседа выскальзывает из его пальцев, и чья-то рука хватает за плечо его самого… Всего на миг Адаму кажется, что это рука старика из толпы. Рука!.. как будто покрыта густой рыжей шерстью…

Адам осторожно скосил глаза. Руки на плече не было. За ним стояли двое незнакомых мужчин и негромко переговаривались. Несмотря на их приглушённые голоса, Адаму было так ясно слышно, как будто между ними существовал невидимый звукопроводящий коридор. Плотный рыжеволосый мужчина говорил, сохраняя на лице подобье презрительной усмешки, второй, с узким, как лезвие ножа, лицом, украшенным длинными бороздами глубоких продольных морщин, казалось, удерживает рыдания, но голос его при этом был сухим и холодным, как последний февральский мороз в этой полунощной стране.

— А, коллега! Категорически вас приветствую.

— Добрый, если так можно выразиться, денек, коллега.

— Хоронят?

— Как видите.

— Похоже, последний простат дал дуба.

— Какой там простат! Мы их давно перестреляли, как бешеных собак. Что касается последнего, так его прикончили на бегу, когда он спешил предупредить старца Гермогена о том, что его собираются ликвидировать. А самого старца шлёпнули минут через десять-пятнадцать прямо на ступенях храма. Да что я вам рассказываю, вы все это и без меня отлично знаете.

— Хм… теперь у нас ни простатов, ни старцев, одни заводные муляжи и манекены, биороботы служителей культа и представителей общественных институтов… или, хуже того, цахесы с тремя золотыми волосинками на гладко выбритых лысинах.

— Но согласитесь, квалифицировать его как простата было с вашей стороны чрезмерной натяжкой.

Узколиций изобразил на своем плачущем лице далёкую родственницу усмешки:

— Не стану спорить, но и думать о нем, как о простом метэке, дорвавшемся до кормушки, не так уж справедливо.

Рыжеволосый поправил галстук и высокомерным движением пригладил воздух над коком с двумя проборами по сторонам, парадоксальным образом напоминавшим стиляг и членов политбюро одновременно. Узколиций подозрительно скосил глаза на его неприличные манипуляции:

— Извините, но вам явно не достает комсомольских активистов начала шестидесятых с их уличными ножницами. Они бы вас выровняли под одну гребёнку.

— Лучше и не поминайте всуе, а то явятся, как чёрт из табакерки.

— Самое место помянуть нечистого. Наша социальная система хотя и отличается от афинской пятого века до новой эры отсутствием простатов и, так сказать, поголовной метекизацией, но всё же не препятствует проникновению альбигойских ересей и явлению самого Барона во время таких, напоминающих чёрную мессу ритуалов.

— Вижу, коллега, что вы подковались, прежде чем пришли на предварительный вынос тела.

— А как вы думаете? В минуту всеобщей скорби разум не должен блуждать в туманных закоулках воображения.

Рыжеволосый снова неопредёленно хмыкнул в ответ и вторично поправил воздух над поблескивающим антикварным бриолином коком:

— Хотелось бы знать, что с ним случилось, я имею в виду, как его…

Он осёкся, увидев предостерегающий взгляд сведённых у переносицы глаз узколицего, и понизил голос, обретший заговорщицкие обертоны.

Адаму казалось, что, беседуя, они как-то выразительно поглядывают на него, что всё, что они говорят, каким-то образом относится и к нему. От этого слабость только усиливалась. Но одновременно он изо всех сил напряг слух, пытаясь уловить каждое слово странной беседы.

— Это и меня интересует. Экспертиза показала, что ему всадили две пули одна в одну прямёхонько в сердце.

— Такого не припомнят и архивисты Скотланд-Ярда…

— Если порыться в литературе, то и не такое можно найти, — философски заметил узколицый.

— А я вот слышал, что его уже мёртвого сняли с полумёртвой от страха девки, — рыжеволосый цинично осклабился, — славный конец, всем бы так…

— Чур меня! Это их повариха. Её недавно приняли на работу. А он, как известно, насиловал всё, что поблизости шевелится. Не знаю, что с ней будет, но дело, разумеется, замнут.

— Кого-нибудь подозревают?

— Есть один подозреваемый, но он исчез… Смотрите, выносят!

Адам поискал глазами и увидел, как в глубине расступившейся толпы старухи в чёрном, по двенадцать с каждой стороны, несут гроб, заваленный венками и цветами. За гробом обнажённые молодые женщины с окрашенными чёрной краской грудями, в две шеренги также по двенадцать с каждой стороны несут подушки с орденами. За ними движется колонна низкорослых плотного сложения мужчин в серых мешковатых костюмах с портретами. Толпа, раздвигаясь как по команде, пропускает процессию и, сразу по её прохождении, смыкается.

— Не хватает оркестра, — заметил узколиций, запрокинув голову и как бы принюхиваясь.

— Оркестр будет завтра. Это всего лишь репетиция.

— Где будут упокоивать?

— Как обычно, в стене…

— Скоро там уже места не будет.

— Не беда, построят пятое кольцо…

Адаму снова показалось, что на плечо ему легла поросшая густой рыжей шерстью рука.

«Рука!..» — холодок сумасшествия пробежал у него по спине.

Резко обернувшись и балансируя, как будто на скользком льду, едва удержавшись, чтобы не упасть, и пытаясь сгруппироваться, чтобы при падении откатиться в сторону, он оказался носом к носу с девушкой, очень коротко стриженой и одетой так же, как четыре жрицы, с той лишь разницей, что её хитон был белого цвета. Руки у нее были нормальные. В левой она держала что-то, напоминающее лунный камень.

«Какая редкость!»— мелькнуло и исчезло в сознании Адама вместе с полузабытыми геологическими познаниями.

Её первых слов он не расслышал и переспросил:

— Что?

Она улыбнулась и повторила громче:

— Вы мне чуть ключицу не сломали…

Туман вокруг рассеялся, и мир вокруг обрёл свои обычные очертания предсказуемости. Адам бросил взгляд в толпу: никакого следа похоронной процессии в ней не было.

— Извините… Мне… У меня голова закружилась…

Он не мог оторвать глаз от гипнотического сияния камня.

— Могу я чем-то помочь? — девушка приподняла бровь, но лицо её осталось неподвижным. Эта разбалансировка мимики напоминала Адаму ожившую маску, которую он видел… или это ему приснилось, что он видел… в Японии, на берегу океана… Странствующий мим и прикрывшая веером красиво раскрашенное лицо гейша возле киоска, за которым уходила вверх отвесная скала с единственным деревом на вершине. Девушка напоминала Адаму одновременно мима и гейшу, странное существо с непривычными для европейца движениями угловатой плавности. Снова слегка закружилась голова, как тогда, когда он оторвав взгляд от мима, посмотрел на дерево на вершине, которое именно в этот момент со скрежетом накренилось, посыпались комья грунта, и оно стало падать прямо на гейшу, прикрывающуюся веером…

— Нравится?

Девушка бросила взгляд на толпу, продолжавшую свои метаморфозы, на камень в руке и прямо в глаза Адаму, пытаясь расшифровать его взгляд, прикованный к камню.

Он пожал плечами:

— Вы про камень или про ритуал?

— Про ритуал, конечно… А камень… это всего лишь фаль…

— Фаль? — не веря своим ушам, переспросил Адам.

— Ну да, фаль… — девушка снова улыбнулась, чудесным образом сохраняя остальную мимику на Лице в полной неподвижности.

И тут он сообразил, что она говорит по-русски. Хотя и с необычным мягким акцентом. С другой стороны, почему бы ей и не говорить по-русски… Но откуда она знает, что…

— Меня зовут Нинлиль, — сообщила она.

Естественно, это её здешний псевдоним, понял он и назвал своё настоящее имя, не видя причин скрывать его и вообще придерживаясь принципа: если не знаешь, что сказать, говори правду.

— Поляк? — полуутвердительно спросила Нинлиль.

— Литовец, — поправил он и, подумав секунды три, уточнил:

— Хотя, пожалуй, скорее белорус… то есть вообще-то еврей.

— О-о! — оживилась она. — Что делает мальчик из приличной еврейской семьи в таком месте, как это?!

Он вежливо улыбнулся старой шутке и выразил сожаление, что главный ритуал так плохо виден и слышен.

— Да это же вовсе не главный ритуал! — пренебрежительно махнула рукой девушка. — Точнее, это главный для непосвящённых, — она кивнула в сторону толпы, окружавшей составленный из свечей лабиринт-спираль.

— А настоящий главный ритуал — завтра, рано утром, когда большинство гостей, наблюдателей вроде вас и рядовых участников разъедутся, и останется только элита.

— И вы, надо полагать, принадлежите к элите?

— Пока нет. С завтрашнего утра буду.

В центре спирали из трепещущих язычков пламени образовался круг, внутри которого оказались загадочное рогатое существо и полуобнажённая белая женщина с чёрной грудью. Все замолчали, и в напряжённой тишине послышалось не то завывание, не то пение дуэтом черногрудой женщины и Рогатого. Это прозвище, как ярлык, приклеилось в уме Адама к носителю мохнатого шлема.

— Жрица Млечного Пути…

Адаму показалось, что Нинлиль в полутьме сверкнула зубами то ли в усмешке, то ли с агрессией.

— Вы о ней? — Адам кивнул в сторону черногрудой жрицы.

Нинлиль не ответила. Её лицо стало непроницаемым.

Тем временем живая змея из людей в спирали-лабиринте стала активно подтягивать диалогу жрицы и рогатого. Слов по-прежнему было не разобрать, но эмоциональность происходящего нарастала на глазах.

— Это, — Нинлиль кивнула в их сторону, — …ну… как бы настройка. Если угодно, репетиция. А вот завтра утром — главная мистерия.

— Вот как? На этом же самом месте?

— Не совсем. Можно сказать, что это будет в концертном зале.

У Адама брови поползли вверх:

— В концертном зале? И что, при публике?

— Возможно. Только вряд ли публика будет подозревать о смысле происходящего.

— Что? Вот эта черногрудая и Рога… — Адам поперхнулся и с трудом припомнил подходящее к случаю слово. — И этот церемониймейстер в рогатом шлеме?

— Ага, — совершенно по-детски отозвалась Нинлиль. — Вечная мистерия о великом шамане и поэте…

«Кто здесь шаман, а кто поэт?» — подумал Адам, наблюдая за страстными движениями черногрудой, которая теперь двигалась, как будто исполняя танец… прикасаясь черной грудью к абсолютно неподвижному рогатому существу.

«Разве тебе не известно, что великий Гомер был женщиной?»— кто-то внутри адамовой головы выдвинул настолько же убедительное, насколько и нелепое возражение.

— …Вечная мистерия о шамане и великом поэте… если для вас так понятнее… — тем же голосом и стой же интонацией, что и внутренний голос в голове Адама, добавила Нинлиль. Казалось, она читает мысли, и пока Адам растерянно смотрел на неё, дополнила свой перифраз:

— …чьё имя неназываемо. Его знают под многими именами, но настоящее не ведомо никому. Он сам себя принёс в жертву и стал…

— Богом?

Адама преследовало чувство, что внутри него кто-то заставляет задавать бессмысленные вопросы.

Он откровенно любовался девушкой, и по странной ассоциации в его сознании всплыл холодный дождливый октябрьский вечер. Он мокрый и грязный, как Паганини, идёт горбатой улицей венгерского поселка. За поворотом открывается поражающее своей аккуратной красотой кладбище. В промозглом воздухе как будто звучит нескончаемое «ля» и мерещится то ли дева в кисейном подвенечном платье, то ли черемуха в противоестественном осеннем цвету. Адам взглянул на выступающий из-за зарослей бузины памятник, и ему показалась, что маска на гробовом камне шевельнулась… всего чуть-чуть… и с ветки бузины упала небольшая зеленая змейка… закатный луч осветил портрет на тёмно-сером граните…

— Маска? Японская маска на венгерском гробовом камне?.. Серпентина?..

Вновь стало холодно и тоскливо.

— Что вы сказали? Серпентина? Какое-то полуварварское, совсем не манихейское имя… надеюсь, это вы не в мой адрес… — Нинлиль, сохраняя неподвижной мимику, казалось, смотрела сквозь него. — Я всего лишь сказала, что он принес себя в жертву…

— …и стал Богом… — механически, как при телевизионном повторе, снова произнес он.

— Нет, — она удивлённо посмотрела на него. — А… видите ли… мы не употребляем это слово… без крайней необходимости.

— Но слово «жертва» вы всё же употребляете?

— Если вы об этом… ну вот вы сами стали бы приносить человеческие жертвы?

— Хм… нет. Если, конечно, не считать жертвой самоубийство. Вы об этом? Или вы намекаете на жертву Авраама? Или имеете в виду жертву Первочеловека?

— Ни на что я не намекаю, я говорю о реальной жертве. Вот я — биофизик, работаю с живыми организмами. Можно сказать, что я приношу их в жертву. Но человек…

— А есть разница? Разве не язычники непрерывно приносили в жертву бога? Меня интересует, как вы к этому относитесь.

— Я думаю, что идея жертвы, быть может, витает в воздухе, — она сделала неопределённый жест в сторону толпы.

Адам растерянно оглянулся.

— Есть разные точки зрения… Вы читали «Евангелие Иуды»?.. Как вы думаете, для него имеет значения наша метафизическая дискуссия?

И Нинлиль указала на мальчика лет десяти, стоявшего в стороне и одетого примерно так же, как она, с непонятным предметом в руках и в красно-чёрной маске, сдвинутой на лоб… Правую руку мальчик медленно поднял над головой. В руке сверкнул золотом серповидный нож. Адаму показалось, что рука у мальчика каменная.

В этот момент толпа, как по команде, раздалась в стороны, образуя узкий, освещённый прожектором коридор, и четыре жрицы в коротких хитонах: зелёном, лиловом, оранжевом и чёрном — торжественно вынесли кипенно-белое подвенечное платье и остановились в нескольких шагах от Черногрудой и Рогатого…

Рогатый нагнул голову черногрудой Жрицы Млечного пути к земле, согнутую, перехватил её за талию и поставил на голову. Стало видно голые, также выкрашенные чёрной краской ягодицы жрицы. Девы в хитонах возложили подвенечное платье, закрыв им чёрные ягодицы, и Рогатый голосом, напоминающим густое чёрное пламя, произнес:

— Requiem aeternam dona ei, Domine.

— Вы же сказали, что не употребляете…

Адам в растерянности оглянулся на девушку, но её уже рядом с ним не было. Он поискал глазами и увидел её рядом с мальчиком. Она повернулась к Адаму и бросила в его сторону какой-то предмет:

— Ловите!..

Адам едва успел подхватить. В руках у него оказалась грубо сделанная кукла…

В 1990 году меня выгнали из инфоцентра. Вызвал к себе завотделом и говорит: «Пришло распоряжение сократить одну ставку. Думаю, что уйти должны вы. Надеюсь на вашу порядочность». Я еще взялся спорить: «Почему именно я?», а он мне: «Имейте совесть, вы-то же где-нибудь пристроитесь, и даже еще и лучше. А если я выгоню кого-нибудь из них?» Он отделялся от зала, где все сидели, матовой стеклянной перегородкой. У него у одного было окно, которое открывалось. Когда засиживались допоздна и его уже не было, курили в окно у него в этом аквариуме, а окурки закапывали ему в пальму. Я что-то пробормотал про гуманизм увольнения по принципу выживаемости, и он взорвался: «Послушайте, откровенно говоря, даже и помимо сокращений, разве вам здесь место?»

Потом я целыми днями валялся на диване. Сначала сходил несколько раз с кем-то о чем-то договариваться, а потом покрылся экземой с головы до ног. Малиновой такой экземой с чешуей. И уже больше никуда не ходил и к телефону не подходил. Трагедией было не то, что меня выкинули из инфоцентра. Как раз на это мне было совершенно наплевать. Я даже удивлялся, как я раньше не ушел. Хуже было то, что мне не только никуда не хотелось — я просто представить себе не мог, как это я сейчас пойду и сдамся, как какой-нибудь швед, который ходит отбывать срок по выходным. И это тогда казалось мне трагедией. До того, как меня уволили, я все бесился, что лето проходит, а я сижу там, как собака, и выхожу только покурить. Такое гулять, чтоб в квартире не нагадила.

Кто-то ко мне тогда зашел и, видимо, решил, что я сдвигаюсь. Он был тренер по игре в го. Когда я первый раз об этом услышал, я думал, он издевается, что сейчас я попрошу показать го и он сделает мне сливу. Потом он мне приносил, показывал фишки-то эти, но я все равно ни шиша не понял. Так вот этот тренер стал посылать меня к одной бабе, которая мозги вправляет. Я говорю: «Экстрасенс, что ли?» «Нет, она с тобой просто поговорит». И так прицепился, что мне уже проще было сходить.

Она сказала мне, что это такой особый кайф — снимать сливки с того, что ты не такой, как все. То есть, специально влезать в тусовки, где ты не в своей тарелке, и от этого тащиться. Что я, типа, сам виноват, зачем я от этого тащусь, тащился бы от чего-нибудь другого. В общем, чушь всякую. «Ну правильно, — говорит этот тренер по игре в го, — Весь секрет в том, чтобы найти себе свою экологическую нишу». И я понял, что я хочу видеть только одного человека.

С Витькой мы вместе служили. Он жил в Киеве. Я даже удивился, что мне так просто продали билет. Я уже привык, что все через зад. Сел в поезд, но это только так говорится, что все в купе поют, гуляют и душу наизнанку выворачивают. Одна тетка бутерброды ела, она со мной еле поздоровалась и сразу развернулась, чтоб не говорить. Думала, я бутерброд попрошу, что ли? Другая девка все переодевалась с какими-то там великими предосторожностями, а я специально не выходил. А третий мужик как сразу ушел, так потом только спать пришел. Я опять вспомнил эту фразу, «разве вам здесь место», опять стало до смешного обидно. Можно подумать, сам я считал иначе. Вот если б он сказал: «Вам здесь самое и место», это было бы нечто похуже. Но я все равно обижался. У меня был один знакомый парикмахер, он вообще не просыхал, а стриг как бог. Я такого больше не видел. Как-то я к нему к трезвому в лапы попал, так я удивляюсь, что он мне уши оставил. Так вот если б его из парикмахерской за пьянство уволили, он бы правильно обиделся.

С вокзала я сразу поехал к Витьке, у меня был адрес. Только тут я задумался, что я буду делать, если адрес не тот. Адрес оказался тот. Только я его не застал. Витька жил в огромной коммунальной квартире в очень хорошем месте. Квартира когда-то была очень шикарная, только такая загаженная, полпола в прихожей разобрано. Я бы не удивился, что они им топят. Они даже дверь не запирали, и я вошел прямо в квартиру и брожу по ней. Наконец, вышла тетка с ребенком.

Выясняется, что Витька в зоопарке работает сторожем в секции копытно-хоботных животных. Прихожу в зоопарк, нашел клетку со слонами, тихо, пусто, никого нет, будний день. Постоял, покурил, посмотрел слонов. Надо что-то делать. Вдруг вижу, внизу, во рву, человек сгребает листья. Он был ко мне спиной и похож на индуса с пачки чая — жилистый, полуголый, спина черная то ли от грязи, то ли загорел так, чуть ли не в набедренной какой-то повязке. Потом оказалось, это у него такие шорты. И тут же слоны гуляют. Я еще постоял и понял, что это он.

Он себе греб и греб, он сильно похудел, лопатки сходятся, расходятся, потом снова сходятся, и каждый раз мне кажется, что у него в спине, между лопаток, глаз, и он меня отлично видит, знает, что я здесь, но дает мне шанс повернуться и уйти. И что-то мне подсказывает, что, действительно, сматываться надо отсюда. Не потому, что он слоновье дерьмо чистит, а я весь такой красивый. С экземой. Я сам одно время в детском саду работал ночным сторожем, сутки через трое, только там оказалась одна тонкость. Они по ночам кости варят, чтоб на следующий день на этом бульоне готовить. И вода здорово выкипает, так что сторож должен все время подливать ведро-другое. То есть, получается, что я всю ночь не сплю, а воду подливаю. И если сгорит, запах страшный. За это меня и выгнали. Так что дело не в этом. Просто я поговорить приехал, а он вряд ли сможет со мной поговорить. Он, может быть, здесь и дерьмо-то чистит, чтоб отучиться от этих дел. То есть, я готовился к тому, что он меня не узнает, или не захочет узнать, или в ответ будет мычать и трясти головой, как Герасим.

Я отлично знал, что должен уйти, но по какой-то инерции уже не мог остановиться и все же его окликнул. Он подтянулся на руках, вылез изо рва и подошел ко мне с той стороны решетки. Он ни капли не удивился и не обрадовался, только одно, кажется, и сказал: «Погоди, сейчас закончу, я тебя к ребятам отведу». Каким ребятам? Стою, жду в полном недоумении, и так проходит, чтоб не соврать, полчаса.

Сейчас уже, задним числом, когда пытаюсь стряхнуть с себя всю эту мистику между лопаток, я поражаюсь, как сам-то я себя вел. Я хотел его обнять, или спросить, есть ли еще грабли, или узнать, долго ли он еще будет этой херней заниматься. И ничего этого я не мог, не только потому, что как бы я обнимал его через решетку и что мне было совершенно непонятно, как к нему попасть. В конце концов, я мог перелезть через решетку и спуститься к нему. Мог сесть со своей стороны, спустить туда ноги и просто начать с ним болтать. Рассказать про всех наших, про кого знал, всякую ерунду. Но я как оцепенел. Я стоял и ждал. И мне кажется, что это делал он.

Через полчаса, а может, и больше, он сгреб все листья, прошелся метлой, унес инструмент в подсобку, вернулся с ключами, молча открыл замок, вышел из клетки, снова запер и подошел ко мне. «Приехал? — говорит, — Ну пошли, я тебя познакомлю». Я, как завороженный, иду за ним, и оба мы молчим всю дорогу.

Он страшно изменился. Под конец я начал сомневаться, что это он. Он не только похудел и постарел, но и стал на голову ниже. Да и не в этом дело: у него было совершенно другое лицо, другие черты. Ни с того ни с сего я вообразил, что настоящий Витька умер, но продолжал идти за ним мимо каких-то клеток со зверями, хотя уже не понимал, зачем я вообще приехал, мне вдруг и так все стало ясно: например, как я сам, по доброй воле, просрал все лето, даже не искупался ни разу.

Наконец, приходим в аквариум-террариум, а там сидит компания разнорабочих в спецодежде и пьет водку. Он им говорит: «Это вот мой друг». Мы садимся, нам наливают, я зачем-то пью, но и не пить тоже глупо, раз приехал, что я буду вставать в позу. А Витька, между прочим, не выпил, а ушел куда-то в угол, достал узелок, вынул из него рубашку — там, в террариуме, было довольно прохладно — и назад уже не вернулся. Копается там в темноте, что делает — непонятно, чуть ли не вшей давит или штопает.

Эти все уже пьяные. Один говорит: «Ну что, пора родео делать? Слушай, как тебя, Леша, ты когда-нибудь родео видел?» А я к этому моменту и сам уже был не очень трезвый, потому что целый день ничего не жрал. И мне вдруг показалось, что это я не к Витьке приехал, а так, прошвырнуться, так чего же я хочу — сижу вот здесь с нормальными ребятами, никто даже не спрашивает, чего это я пью их водку. Говорили они, правда, смешно, я у Витьки не так замечал. «Давай, — говорю, — валяй родео».

Ну, один надевает резиновые сапоги, берет швабру, и все идут за ним. А там такая система: все бассейны застекленные выходят в общий коридорчик с кафельным полом. Они сначала дверь в коридорчик отперли, потом все клетки пооткрывали и вышли, остался только в сапогах и со шваброй. Сунулся он к каким-то мелким желтопузым крокодильчикам и давай их этой шваброй гонять. А они только пятятся, несчастные твари, как ящерицы, и бежать им, в общем, некуда, так как он своими сапожищами шагает прямо по их бассейну, там мелко. Как-то вытолкал он их в коридорчик, какой-то один даже ему огрызнулся, цапнул за сапог, небось все зубы переломал.

Но, в общем, совершенно неинтересно, хотя эти орут, подначивают и все мне рассказывают, как в прошлый раз один подпрыгнул и чуть Коляну палец не отъел. Но уж больно мелкие, смотреть не на что. Потом он их всех прямо в коридорчике бросил и выходит. «Ну что, — говорит, — будешь? Только сапоги надень все-таки».

Я, помню, уже был такой пьяный, что сапоги надевал лежа, и, пока надевал, так обиделся на Витьку, что готов был передавить этих убогих желтопузых шваброй, так и думал, что сейчас как войду, бить буду по голове. А Витьки вообще с нами не было. Вхожу. Ну, та же история, они норовят отползти куда-нибудь и спрятаться, а я их шваброй. Злю. И сам так озверел, колочу по чем попало, и чувствую, пошло дело, не врали про того, который в прошлый раз прыгал. И вдруг — ну, я не знаю, может мне со страху так показалось, но огромными скачками ко мне несется двухметровый крокодилище из другого бассейна, и этот, когда не брюхом волочится, а на ноги встает, он мне по колено. И я как-то вдруг успеваю осознать, где у меня кончаются сапоги, хотя при чем тут сапоги — такой отхватит ногу вместе с сапогом или вообще пополам перекусит. И больше я вообще не успеваю ничего сообразить, потому что Витек уже вытолкнул меня из коридорчика и дверь закрыл.

Сижу, молчу и почему-то отдышаться не могу, как будто я от этого крокодила бежал. Они говорят: «Ладно, теперь-то уже не ссы». А Витек жестко так спрашивает: «Какая сука ему аллигатора открыла?», и все молчат. Я протрезвел сразу и пытаюсь вспомнить: когда я сапоги надевал, входил туда кто-нибудь или не входил? Но все равно, если б я такую бойню не устроил, он бы вряд ли выполз. А Витька поднимает меня, а им говорит: «Ладно, выпустили — так загоняйте», но довел меня только до дверей. «Там, — говорит, — ворота уже заперты, ты видел фазанов, когда входил? За фазанами есть калитка. Ну, давай». И ушел. Вернулся к ним.

Пока искал фазанов, все думал, что вот он со мной и поговорил. Тогда я даже помнил, о чем, а сейчас только аллигатора помню — глаза не злые; не бешеные, никакие.

Месяц назад на мейл-ру мне написал Вяхирь. Как ни в чем не бывало, мол, привет, старина, дело у меня к тебе на мильон монгольских тугриков. Как будто мы до сих пор с ним в 48-Дэ аудитории на парте сидим и ногами болтаем. А прошло… ой, страшно сказать, сколько. Двадцать лет. Уже с тех пор дети народились, выросли, своих детей завели. А Вяхирь, стало быть, все дурака валяет.

На этот почтовый адрес мне писали только очень старые друзья-приятели, те, с кем мы не пересекались еще с институтских времен. Вяхирь, Ландо… припадошная Сюзи… Иногда на мейл-ру приходил спам, и я каждый раз вздрагивал — может, кто-то из тех, почти забытых? Может, они вдруг вспомнили старину Крупского?

Клички у нашей группы были с первого курса, я не помню настоящих имен. Припадошная Сюзи получила свою из-за странного сочетания обстоятельств — она ни с того ни с сего упала в обморок на соревнованиях по стрельбе из лука. Мы все читали Кинга, Сюзанна отлично стреляла, а Сюзанна в обмороке — это смешно и странно. У остальных все было проще — Вяхирь был просто Вяхирев, Ландо — действительно Ландо, такая у него была редкая фамилия, а меня Стариной Крупским назвали из-за имени. Ну не Вовочкой же звать, сами посудите.

Так вот. Вяхирь, как обычно, занимался многообещающим проектом и был на острие научной мысли. Он и раньше так цветисто выражался. И проекты все только обещали, прямо как тот товарищ старшина. На этот раз он разрабатывал модель человеческого эмоционального ряда. В натуральную, надо думать, величину.

«Вовка, — писал Вяхирь, — ты себе не представляешь, что это такое. Если мы научимся прогнозировать и генерировать эмоциональный ряд — это практически как в космос полететь, все, что после этого, уже будет совершенно другое, понимаешь? Мы будем наоборот, а они с другой стороны будут посылать инпут по Выготскому — причем наилучшим образом». Ни черта непонятно, заумно и безграмотно. Как обычно.

«Мне нужны тестеры, они же осуществляют data-entry, — стояло далее в письме. Внезапно забыл русский. Бывает. — Пойди на (здесь был какой-то адрес) и заведи себе куколку. Это будет твой портал в базу эмоционального ввода. Оставь там твой адрес какой-нибудь, почту или чат, дальше мы все будем делать сами. Много времени это у тебя не займет, а ты меня страшно обяжешь».

Казалось, дерево опекало свою тень, словно господин единственного раба, уцелевшего после засухи, — дальше было видно, как поверх сучьев прямо перед поляной червиво изъялось смутное подобие Млечного Пути: загородный пляж. Ты положил слайд на журнальный стол. В этом пленочном эскизе, умеряемом пластмассовым каре на полированной доске (на сей раз вне фамильярности стороннего зрения), долго, дюйм за дюймом отгорал береговой луг, на котором испытывал полезность своих считанных отростков прямоходящий живчик, трусивший через сорняковую пыль к широкой озерной наживке: туда, вниз, где играл темью Исмаил-куль *, топкое имя, будто оно наблюдает ход Истории от руин к рутине, или, допустим, кто-то выныривает из воды и попадает немедля в кромешную ночь, на самом деле в ослепительную мякоть базальтовой сиесты, или просто карий глаз последним взирает на крушение рода в священной книге, почти коль ** в любом тюркском сознании, ничего общего с олсоновским «Call me IshmaeL», пророческая десница, зыбкая, как тать в знойный час, лишенная братьев, что дали озеру на своем мглистом жаргоне, прячась в зинданах *** собственной несвершенности, другое название, «мавр», блатной рык, обманчивая и полуденная чернота слабых волн. Я моментально узнаю тех, кто убежал отсюда, будучи тут, сказал он, вернее, увернулся от здешних мест, ни с кем не советуясь и не сообразуясь с чужой указкой, никакого угождения укоризне вертких нужд, само собой, причем все происходит молниеносно, сказал он. Берег, какие-то близкие люди, покинувшие свои следы в предозерном песке и спешащие три часа назад, во всяком случае, к завтраку на траве в глубине рыжего слайда, но вещи вокруг мгновенно потускнели, словно только тусклость таит их тактильность и придает им зримость, — полированный стол под квадратной пленкой, две пиалы в кухонном шкафу, гипсовый феллах с разинутым ртом, прорицающий панику в сердце сегодняшней идиллии в задней комнате большого одноэтажного дома на верхней книжной полке. Я ничего не чувствую, а то, что я чувствую, убивает меня, — после его четвертой затяжки (чьи-то пальцы пока не решились выключить радиоприемник) «мавр», уменьшенный равниной, начал вращаться, как фонограф, на километровом расстоянии, словно озерная вода снизошла до бесцветного вращения или принялась отстаивать свое наличие через этот дисковидный мираж, и дымок анаши возле садового топчана, устланного ковром, полоснул спину янгичекского **** камзола, заложенного нитяной фигуркой старой девы, которая тотчас (покровитель скромных слухов провел целебно ладонью по ее лопаткам) оборачивается к мужчинам под анашистской лохмой во внутреннем окне, обращенном во двор, и смотрит на них, как сестра, без выражения, будто возвращает горькое облачко назад в журнальную бумагу, свернутую гильзой, в тлеющую фразу на трубчатой странице насчет актеров, чьи лица в пудре на сцене увеличены гигантским зеркалом Лука Ронкони в «Неистовом Роланде». Между тем бумажные клочья казались на поверхности озерной воды настолько неподвижными, будто в действительности лежали на дне потеплевшего озера, как никогда ровного в дневное время. Приятель-гость (или двоюродный брат, или тень, или соглядатай, или твой двойник, или доносчик на твою тайную долину), зашедший к тебе якобы попить чаю, тоже впадает в минутную неподвижность и так упорно сейчас не шевелится, что даже сблизи сходит за свой фотопортрет, — нервное тридцатилетнее существо в апатичном месмеризме субботнего отдыха прислушивается к музыке. Твой старший брат и два его старших брата в глубине дома, в отцовском кабинете, крутят крошащуюся бобину на дряхлом маге в металлической обшивке, фламандская инструментовка, Focus, тягучие заикания акустической гитары под бурыми усами Яна Аккермана без вокала. Сестра в саду через пыльное стекло, исказившее ее и без того неверный силуэт, подает им знак — не курите. Ребро руки плавным толчком открыло окно, чтобы папироса, истратив морщинистую ханку, вылупилась поодаль из двупалого мужского щелчка, будто сзади оставлены две скорлупки брезгливо-хлесткого звука, из которых она состояла. Последняя косячная струйка иссякла на лету, и обуглившийся комок упал на губчатый суглинок в арык под верандным барьером. Его жест, корявый и быстрый, не замеченный в повседневном мире, дарит лучезарность в ноуменальных краях. Он улыбнулся, словно прочел твою мысль, — гипертрофированное ощущение случайности моего появления на свет, обильная обыденность, накопленная в таком избытке, что фигуры смещаются с пункта А к станции Б и в том же томном ритме возвращаются вспять: никаких изменений. Женщина в камзоле, будто бесчестя место возле топчана, где она стояла, костяными шагами пересекла двор и, как столб, замерла перед бельевым столбом, хотя диагональный свет лилейным росчерком лил сквозь пробоину в дувале на иссохшие строительные плиты под брошенной на землю велосипедной шиной, по которой ползли муравьи у края неба. Их неподвижность (озера, сестры, сидящих за столом мужчин) настраивает на признание их же наличия, почему-то сказавшегося именно в конце недели в одном пригородном обзоре, и натаскивает взгляд на средний тонус всякий раз текучей внимательности, которая в большей мере содержит как раз то, что упустила, — гость (покамест без усталой улыбки уличного интеллектуала) встает на кухне напротив коридорной бойницы, обходит газовый счетчик, мраморную подставку для часов с боем, чей гонг нелеп в июньской жаре, ряд стульев, щечную рельефность полированной доски, персонифицированной вашим восприятием между столовой и верандой, лакированные рожки на поперечном пластиковом стержне и распахивает окно, в котором блещет солнце (по сути, зрению дали фору в поисках внеоптических чар). После чего он направил указательный палец на выжатый гранат в углу стола тем жестом, каким Он выбрал молодого мытаря в картине Караваджо, на сморщенный алый плод, чье кожистое, горькое отверстие выпустило все бессочные зерна в фарфоровое блюдце рядом, и сказал, «сакре-кёр», но ты смотрел на двор, на пришпиленные сестрой к бельевой веревке киногеничные простыни, что плескались в белой магме или, вернее, шлялись на месте по отмеренной их длиной воздушной траектории, вперед-назад, усыпляя, парализуя ватную зоркость. В общем, сон разума порождает светоносные комнаты родового гнезда в прошлой жизни. Кто-то уснул, кто-то отключился на колдовские пятнадцать секунд… Улим не просто хак *****, родной дом на чужой улице. Как во сне. Устамуминовские ****** подростки читают стихи Сида Баррета около цветных отбросов субботней мусорной свалки на пустыре, или чахлый севр без присмотра землисто съеживается в угловой спальне среди других мебельных глыб, или один из гостей, сонно уронивший голову именно на тот край стола, куда падал весенний луч, просыпается, или кто-то (сплюснутая зебровидной дистанцией человеческая фигура) сбегает по дверной занавеске снизу вверх по коридору, мигающему в майской мгле обширного интерьера, — улим не просто хак, рассуждают вслух два брата нашего отца, пересекая родительский двор с решительным видом, будто их лица правят ходьбой, и спустя секунду на ступеньках столовой раздается их сдвоенный топот. Всегда так, это уже действует на нервы: кем-то отменно отрепетированная иллюзия, вечный сын под сенью прекраснообутых взрослых, вялый отпрыск авторитетных решений в подножье респектабельных небожителей, незаметный зритель, бегущий привязанностей в отстраненной летаргии. Вот они уже имитируют ритуальное рыдание, но мужчины не участвуют в голосистом обряде. Отец между тем пьет чай на веранде в белоснежной рубашке с накрахмаленным воротником и глядит на подступающий к ближайшему деревянному барьеру стометровый сад в просторном воздухе предобеденного благочиния. Персиковая листва, на которую он полминуты смотрит, вроде бы неподвижна, словно ее оторвали от фруктового дерева и перенесли на экран для публичной аттракции, но стоп-кадра, насколько хватает глаз, никаким усилием воли не найти; или кинокамера все-таки остановилась внутри недолгого оцепенения в какой-то особой манере, диктуемой настырной неподдельностью садовой местности? Наконец, стихает их ненормально растянутый сдвоенный топот (в детстве он ощущал что-то подобное, когда в прихожей раздавался гул прибывающих гостей, почему-то неимоверно тягучий, и к этому шаркающему в передней гуденью примешивался хруст выстиранных манжет и, судя по замедленно смачному треску, лоснящихся в жгутовом зареве двубортных пиджаков). Они входят в глинобитный дом, отбрасывающий скудный очерк на цемент, что вьется мимо бетонной бутафории автобусных остановок и врастает в песчаный полигон, откуда, толкая перед собой ставшую расстоянием уличную дымку, прямо издалека в наш гостевой зал идут плакальщицы спиной и затылком вперед над простершимся пирамидально выщербленным асфальтом, и ты мысленно высунул руки из арочных кулис длинной веранды и окунул их в струящуюся полосу полуденного света, как если бы натянул по локоть тонкие перчатки. Скоро парадные помещения рассечет по центру женское приветствие-плач, но пока можно сказать, что ангел-наблюдатель слышит всего лишь оливковые голоса припозднившихся горничных, что моют посуду над раковиной в кухне, — не в девять утра они пришли, как положено, но почти в полдень, когда муравьиная дробь вовсю метит известковый сход с надвратного резного ибиса на асфальтовую аллею, на расплавленный солнцем смоляной тромб, упрощающий запах зноя. Плавное приближение к этому пылкому пунктиру, повторяющемуся в арычной воде, выделяет мурашей из ртутного, пульсирующего русла, словно по их деталям, по сегментам, по мохнатому увалу на лапках, по клепаным челюстям, оживающим в рапиде или в безмонтажном натюрморте, нетрудно определить сегодняшнюю дату и диалект, на котором общаются местные жители, замершие по двое, по трое в дагерротипных позах с полуоткрытыми ртами в конце улицы на первой линии пшеничного поля. Впрочем, он видит, что ты не видишь их, стоящих на заоконном майдане, — просто смотришь перед собой на эспандер, поблескивающий в солнечном свете на стенном гвозде, вырисовывающимся с доступной в этот час четкостью и одинаковом в любых металлических аркадах. Немного позже этот человек, поднявшийся недавно с постели, пальцами левой руки на мгновение касается глаз, защищая их от блеска, будто намеревается перевести взгляд, как стрелку настенных часов, чуть вправо, где, по идее, должно быть окно, вобравшее никем не предусмотренный, всякий раз внезапный, всякий раз эпизодический кусок большого спокойствия: пригород, пыльное на пыльном, серое на сером; в каком городе хотел бы ты жить? По радио звучит венгерская песня, тан, татан, тада, татан, тан, степная сага Вёрёшмарти; на деревянной скамье под ставнями, хлопающими с неправильными интервалами от запаздывающего сквозняка, лежит, словно сколок сухощавого письмоносца, кожаная сумка — ее бок впитывает пухлую белизну миндального дерева, цветущего через улицу напротив тюрьмы за торговой площадью. (Так странно— все равно что хипповать в шестидесятые годы — превратиться в песнь во славу поколения, находящегося при последнем издыхании.) Потом, искрясь в шкафном зеркале, в котором отражались открытые настежь наружные окна, мимо окраинных домов прошелестел велосипед, чей ноздреватый контур вовремя домчит до базарных ворот очередное живое существо из здешних блеклых старожилов с набухшей от встречного ветра над его позвоночником нательной психоделической майкой: приговор? священное притворяется обыденным? Тем не менее, как видишь, они целый час имитируют ритуальное рыдание, но мужчины не участвуют в их голосистом обряде. К тому же нечетные конвульсии светлого ветра, как водится, скоротечного, змеисто глотают шуршащую литургию сорных трав в окрестном квартале и меркнут за чертой проезжей дельты, где тает трасса. Отец кладет на скатерть правую руку, сверкающую, как пальчатое зеркало, что не смеет разбиться вдребезги и лишь отражает мелькание трепещущих над ним листьев, напоминающих невесомые, моментально почерневшие в дневном пламени мраморные ломти. Оба его брата садятся слева от него: три спокойных персонажа, скорее индоевропейского типа, в поисках Ферганы, этой жгучей эманации покамест единственно возможной тут элементарной достоверности на фоне позднего чаепития. Печать серьезности на их лицах неотличима от загара, незаметно переходящего в невероятно чуткий, свойственный лишь людям городских окраин визуальный слух, и кажется, все трое сейчас с равнодушной синхронностью слышат внутренним зрением, как плакальщицы умолкают в глубине дома, в гостиной, до того неизбежного момента, когда закончится их церемониальное действо, то есть до четырех часов пополудни. Вдобавок ты вышел на террасу, сказал им — доброе утро, точнее, добрый день, — пусть хотя бы отец повернется в твою сторону вполоборота, нарушив тем самым приевшуюся ему натуральность статичной позы. Так день или утро? В ответ они улыбаются, будто улыбка дана им как надежный покров их шизоидной бесстрастности, их неумеренно сдерживаемой сочной индивидуальности: тем временем камера, привязанная к тросу, крадется скользящими толчками от крупного объекта к маленькому предмету, становящемуся крупным. На заднем плане, благодаря также короткому лобовому наезду, вполне предсказуемо и с допустимой сегодня полуясностью угадываются новые силуэты, скрестившие руки над поясными ремнями в исконной покорности поминальному поведению вдоль лавровых кустов, подстриженных с явной миметической страстью под зеленый дольмен. Почти у каждого стоящего во весь рост мужчины, пришедшего сюда почтить память твоей матери, вокруг обожженной зноем хлипкой скулы проглядывает светлая кожа, вопреки южности, вернее, «смуглости» его происхождения. В принципе, они замерли на сияющем оселке избыточной традиции, между тюбетейкой и солнцепеком, в торжественном безличье, в династически вежливой отрешенности, некогда дарованной им богами фамильных инстинктов. Первозданная тусклость необязательных жестов, генетическая уплощенность лицевых нервов, ничейный поворот головы и плеч, в общем, имперсональные сигналы из недр их телесности, опережающие любое лицедейство модерновой пластики, — чем они бесполезнее, тем необходимей как раз теперь их свежая стертость. Затем женщины в зале запели очередную касыду, славословие горним силам (ты не сомневаешься, что Господь к тебе безжалостен?), и горлица, сидевшая на оконной раме, улетела прочь, будто ей милее брань, нежели хвала: вы не приближаетесь к миру и не разрешаете ему приблизиться к вам — в такой дистанции, натянутой до бледности с обеих сторон, в такой дребезжащей неполноте и заключается напряженная и тонкая чувственность повседневной жизни. Немного погодя, не вставая с плетеного стула, без всякой причины отец всем корпусом делает движение, как бы нащупывая под собой твердую опору, дверную ручку, над которой зависает его медная мужская кисть, завершающаяся перламутровой запонкой на запястье, — такое впечатление, будто он собирается рискованным мускульным сжатием аккуратно содрать себя со своего скелета, склонившегося в недолгом и легком головокружении над столом, направиться по асфальтовой аллее мимо обезличенных показным смирением неизбежных гостей к входным воротам, на улицу, чтобы сесть там на первый попавшийся велосипед и, минуя миндальное дерево, тюрьму, кожаную сумку на скамье, покатить на средней скорости в анонимном и неусыпном забытьи к выжженному предгорью, — после чего гортанный хор в гостиной сливается в одну сингармоничную истерию, в один хрустальный фальцет какой-нибудь аравийской вдовы, взмывающий к прямоугольнику лучезарного облака; возраст, сор свершений, винтообразно блуждающий в солнечных струях, чересчур близкие пустыри с барретовской элегией и прямоугольник лучезарного облака, увиденный со дна зияющей могилы. Но по-прежнему мерные и фронтальные разрывы между стоящими людьми наэлектризованы вертикальной настойчивостью матовой мужской невзрачности, образующей экранный становой хребет, в периметр которого, как битумная полоса, догоняющая зеркало заднего вида мчащей машины, ладоневидными порциями вплетается дувальный массив, сам себе одр в рельефных пропорциях, в крошечных, косых вздутиях, похожих на глаза газели, когда ее снимает Крис Маркёр: мимолетное бремя, львиное сердце, горлица на оконной раме, жало в плоть. Кто-то вздыхает, я ничего не чувствую, а то, что я чувствую, убивает меня, — реплика в радиопьесе, залетевшая к вам, на балкон, из приемника в соседнем доме. Первый дядя ломает лепешку, и это усилие руки проскальзывает немедля сквозь его пальцы и ложится на хлеб ровным жестом, слишком уместным из-за жары, что накатывает с неба на подметенную террасу, не успевшую отпылать за ночь. Тут же второй дядя произносит бархатное название какого-то итальянского города, прозвучавшее сейчас в духоте южной рутины, как целебная влага, обволакивающая рану в твоем правом виске, — золотистое и нежное сверление средиземноморского ландшафта в тикающей лунке мужского мозга, в то время как отец вслед пернатой депрессии, только что когтившей ему грудь и моментально вдруг очутившейся вдалеке между стволистых холмов, закуривает сигарету, и дым устремляется вверх, словно, взяв курильщика за руку, пытается поднять его с плетеного стула и потащить к слюдяной двери, отделяющей веранду от кухни, где две девушки моют посуду над раковиной, и сушеные побеги ячменя вцепились в их волосы, как спящие непальские ящерицы на берегу мутной реки. Дыхание моего отца, как излишек того, о чем он старался не говорить, того, что одной своей бесплотностью заставляло его вести себя разумно, мешкало под кровельным острием, под шиферной складкой, и воздух, как анемичный ребенок, с трудом пьющий горячее молоко из керамической пиалы, неохотно, слой за слоем, глотал его, глядя куда-то в сторону, в средоточие дворовой растительности, где самая высокая трава согнулась, задержав навсегда вязкий вдох. Точно такой вызывающий мигрень вкрадчивый зной дул в фильме «Поездка в Италию», который ты смотрел с двоюродным братом тыщу лет назад в провинциальном амфитеатре среди шелестевших в зубах низкорослых зрителей сладких кукурузных семечек, купленных у бухарских евреев перед чугунной стойкой для нетленных афиш, — сирокко, видимо, высветлило островерхий шрифт ничего не значащего имени в предвечернем кадре на картонном полотне послевоенного плаката, Giovanni Rosso, и женщина в окрестностях Неаполя черными шелковыми перчатками, в каких твоя мать ходила в курортных городах ранних пятидесятых, поймала порхающий пепел двух влюбленных, двух лепестков, застигнутых в матримониальной тоске Везувием, теперь уже мирным левиафаном помпейской эсхатологии, но, помнится, тебя раздражала шведская актриса, чрезмерно театральная и костистая, хотя остальное в картине выглядело лучше и неореалистичней — и море за меловым барьером, и немая сивилла, И торговая тележка, и оссуарий, и герой, подчеркивающий свое внешнее сходство с Росселлини, пока его нынешний дублер на другой земле и в другую эпоху на велике подползает к пожухшему взгорью, и куцая местность, не отпускающая нас десятилетиями своей млечной цепкостью, своей магнетической мертвенностью стекает ручейками вниз в отчеканенную солнцем квадратную выемку на карте края, совпадающего по размеру с клочком линованной бумаги или с подпиской о невыезде — причем кажется, кто-то из них троих, а не ты, признался, что кино пятидесятых делилось с нами безболезненным масштабом для созерцания, и тогда фильмы во всяком случае не отличались поспешностью грядущего краха. Пожалуй, голос отца, лавровый куст, уличный гуд, дехканин у пшеничного поля, настолько сутулый, что может бросить камень в окно или в собаку, зыблемую духотой на цветных мусорных отбросах, велосипедная гонка, кислая патриархальность среди глиняных стен и сундуков и в молитвенном исступлении плачущая богомолка, чей плат пахнет йодом в субботу, — пожалуй, голос твоего двойника в кинотеатре на просмотре «Дерева для башмаков», в библиотеке за чтением книги о шелководстве, на пляже с фото Френка Заппы в медальоне под горлом, его впалые щеки и бакенбарды в духе вельветовых францисканцев, его полукуртка, его сердце, его бегство… Кто-то проснулся: осторожно спустя пятнадцать секунд отстегнул голову от клейкой клеенки на закраине стола. В чьих-то ушах гулко гасли зооморфные молчальники, стараясь не быть муторной грезой и скорее пропасть, подобно растаявшему сну, в скудном множестве мужских клеток. Братья теперь переметнулись на Piper at the gates of dawn — игольчатую вещь с намеком на англосаксонский простор, и покатый пляж тянется к умбровой прохладе урюковой рощи, обирая в своем низовом шествии неисследимую лазурную морось в пенной кисее возле кромки сыпучей суши. В отдалении, то есть вплотную к верандному порогу (три кирпичные ступеньки, медный стежок, прочесывающий линолеум под напольным ковром), простерт тот же овальный двор в полукружье родительского дома в доисторическом бездействии, и непрошеный зачин впредь не заманит сюда бешеные гонки и финиш. Уже не путая забытье с явью, ты через кухонное окно наблюдаешь (мой судья, или двоюродный брат, или наваждение во плоти, или двойник, зашедший к тебе попить чаю, твоими глазами впился в стародевичью неприкаянность в саду), как сестра мизинцем прикрыла глинобитную стену перед собой, заслонившую в свою очередь весь наружный хаос на груди окраин, — женский ноготь на самом деле выпятил шорох соломенных личинок в микроскопических лазах тупикового дувала. В придачу ее палец на осыпающемся фоне, символизирующем вал, накатывает на ее предплечье, перетекающее к сомкнутым губам, что перечили воздуху короткой, серафически бледной ветвью. Вдалеке оса мелькнула над громадным пляжным камнем, попирая его кинетический дар, которым он изо всех сил не пользовался, — летучесть стала бы ношей для твердой седловатой тяжести на озерном берегу. Итак, сказал он (указательный палец вернулся к руке, к новому сигаретному дирижаблю), и ты взял со стола дряблый гранат и бросил его в мусорное ведро. Итак, сказал он, Исмаил-куль высохнет в следующем году, это его последнее лето. Тут же по дверной планке чиркнуло фасонистое пикирование чаек, нацеленных на пестрящий озерные островки гнилой гумус, — вы, выводок, сказал он про себя спецом тихо, будто презирал слышимость своего голоса, вряд ли вспугнувшего канительный клюв, что ворошил склеротичные пятна на ячеистом лике почти обезвоженного «мавра», в то время как в соседней комнате — продолговатое пристанище кабинетного типа, от оконной ширмы которой открывался вид на котловину, грезившуюся в семидесятые годы облепленной саранчой солнечной равниной, о чьей готовой для жатвы желтизне не ведала она сама, — симфоника Moody Blues вплетается в приторный прелюд в устах шелковощеких бриттов, «дети детей наших детей», и так далее. Голоса еще те, — я всего лишь певец в рок-н-ролльной банде, — возымеют ли они действие в пятидесятилетием сознании? Нарушат ли ваш зарок не слушать их никогда (зачем бросать вызов мне, кому бросил вызов другой зов, улавливаемый только мной)? Две белесые брови (вызывающе родная бабочка-дух) сели на подставку для часов с боем, чей гонг нелеп в июньской жаре. Они такие густые, что стерли бы горсть масонских подсвечников и звездочек на твоей рубашке, какую надел Дэвид Байрон на завтрак за неделю до своей смерти около стены в синих шашках (фотограф V.O., бесполезные инициалы, преследовавшие Uriah Неер на улицах, в парке, в дансинге, в поездах, на концертах в 73-м году). Наверняка они сговорились, сказал он, пролистать на слух всю обойму top of the pop в прошлости прошлого, как перед коллективным самоубийством, которое им тоже придется закинуть в топку своей пылающей коллекции. Заметь, обычно такое с ними происходит по субботам, и звуки влекут их к зарницам каких-то элегических стран (то, что рядом, всегда невзрачно, всегда иное, инаковость в чистом виде, и в неброскости частного вовсе не кроется уникальность общего) или, по тогдашним понятиям, к лучшему дому в долине с нашими отцами… Да, знаю… Бельевая веревка, веранда, входные ворота, ведро, из которого сестра плеснула воду на горячую землю, — раскаленная пыль, заслужившая вдруг пригоршню влаги, — самый сумасшедший запах, распространяемый хтонической тоской на десять метров окрест. Они поют, ни рас, ни раздора, ни расстояний… Это уже невыносимо, сказал ты. В глубине двора известковая полоса подметенного участка слегка осела, таясь от «доносчичьих глаз» в гипотетично-отвесной прохладе, где остатки осязаемых вещей тонут в собственном отсутствии (моментально звучит обрывок гюнтерайховской радиопьесы, я не один, за моей спиной полно невидимых друзей), и только в светоносных комнатах родительского дома естественней всего вспыхивали слова типа одамзод барибир бирликга келади *******, брат, двоюродный брат, дядя, сестра, брат, дядя, мать, брат и отец, посланники разных царств в одной семье. Да… Постоянное ощущение, что у меня мало остается времени, — держит голову прямо, Свифт, не знавший о своей болезни меньера, прикидывает что-то в уме, пасуя волокнистые фобии быстрому, стрельчатому зною, где по диаметру чертит себя сонный перечень одних и тех же повторов, сестра, ведро, входные ворота, веранда, бельевая веревка и вновь идеальная корпия среднего женского роста с веником в правой руке, идущая к цементной арене мимо спиленных инжирных кустов, чья непродуманная бесхозная скрюченность смахивает на маковку мелких руин рухнувшей вмиг южной фактории. Держит голову прямо над столом, над сигаретой, над пиалой, над пепельницей, над фарфоровым блюдом, над бабочкой напротив двоюродного брата — наверно, без былого лоска, без воображения, когда-то навлекшего на него буйство иррациональных упований, и ты закрываешь глаза: слышны сквозь «мушки» под веками запах застойной воды, читка через коридор в соседнем кабинете Мелоди Мейкер о влиянии песен Рашида Бейбутова на Чеслава Немана, шуршание веника на цементном помосте, рыхлая тишина в трехактной драме по радио (ты вспомнил снимок Айха, страждущий немец, лысина, очки, задолбанная чувством национальной вины вязкая монголоидная скула, небритость, косой кадык приговоренного к повешению, дождевик, поникший вид мертвенного реалиста) и звяканье велосипедных колокольчиков на базарной площади. Да, повторил он и опустил сигарету в пепельницу. У него чуть-чуть ширятся зрачки, как у того, кто в течение четырех часов слушает бедану ******** — сперва двустопный рефрен «скорбного горца» в сетчато-тыквенной клетке, висящей на гвозде виноградной перекладины, действует наподобие невнятного поэтического жаргона, ничего особенного, но вскорости тебя топит с конвульсивными интервалами в двадцать секунд вздымающийся мягко с икр к темени, словно ты ходишь головой по земле или распят, как Петр, топазовый наркотический прибой: мужчина заходит в чайхану, предвечерье и наклоненный дворик, теряющийся в бурой реке под ивами, — он устраивается на топчане, подпирает левым локтем золотистую подушку и заказывает лепешку и витые маргеланские леденцы, дабы усмирить ярое исчезновение слепого сахара в крови, — ждет, терпеливо ждет кайфных обмороков, чувствуя себя древней мишенью беспредметного дурмана, этой стойкой адресности птичьей захлебывающейся агглютинации, хотя стрелки на его ручных часах, оболганных медленно стынущей жарой в сгущающихся сумерках, когда дети в летних беседках плачут взапуски, показывают дневное время, половину третьего. Да, сказал он, — короче, отец пишет (твой дядя, единственно выживший, младший брат моего отца, застрявший в черствой бесприютности северного города), человек стоит столько, сколько он не сделал, — за моим окном сейчас по воздуху плывет узкая и длинная птица, будто снятое в рапиде лассо накрывает по диагонали экран, и листва шелестит, как белокурые монахи, отдающиеся пелоте на поверхности навеянного морем свинцового эфира, но я вспоминаю всадников в декабрьском тумане перед игрой в улак *********; только тут я принял сторону бедности, и теперь, когда весь мой пыл спущен на тормозах, мне хорошо в моей новой незаметности, в убогой покинутости, укрепляющей наследственную и шаблонную нечаянность моих жестов; ливень минутой раньше прекратился, и хрустальные почки усеяли сучья, они всякий раз так делают, пишет он, — дождевые капли на черных ветках целый час педантично тают под мраморно-сырым небом, и мне хочется обегать наши окраины, обыскаться пыльного безмолвия в солнечном пламени… Субботний полдень, двое мужчин сидят за столом на застекленной веранде, три фантомных брата за наглухо закрытой дверью слушают на сей раз забойный Pendulum, старая дева подметает двор… Потом кто-то замечает, как твой двойник остановился внутри своей старательно прямой позы (голова почти не шевелится над скатертью; немного ниже, на уровне мужской груди, квадратная бумага, склонив, как положено далекой весточке, верхние углы, хрустит в его пальцах: подписка о невыезде? запоздалый тестамент?), перестал читать одновременно с умолкшими голосами в соседнем кабинете, откуда доносится щелчок ветхого бобинного магнитофона, и Джон Фогети поет о маятнике, заставляя англофонную осанну то и дело спотыкаться в шипящих царапинах на рассыпчатой пленке. Наконец, вы оба поворачиваете головы вправо (параллельный финт горных лыжников): ваши виски и лбы озаряет коридорное окно, в котором на тротуарной авансцене между деревом и тюремными воротами сельский мужчина в расхристанных серых брюках, присев на корточки, курит, — прийти бы сюда спустя сорок лет и посмотреть на ту же картину, так называемый дух эпохи. Понадобилось полмгновения, чтобы в их глазах одно окно оттеснило другое, как первая партнерша уступает свое место второй в чинном бюргерском танце: клубья пыли, поднятые веником, скапливаются в сизой, бесплотной капсуле над инжирным куполом, как если бы воздух имел свойство твердой опоры или надежного футляра без трещин вровень с озерной поверхностью в отдалении, где чернильные волны имитируют воображаемую смолистую утечку гнилых планктонов в медитерранском узилище, — дует ветер без ветра. Странно, сказал он, такое чувство, словно я гляжу на этот пейзаж в первый раз, находясь перед преградой, сквозь которую по-настоящему все видно. Да, сказал он, стекло — самое живое вещество, чье изобилие смыл потоп, ни фресок, ни свитка, ни физиологической бодрости, ни благодарности богам — строит разборчивость прямоугольных строк поверх плоского ландшафта: клевый леттрист, сказал он, или глаза гризетки, симулирующей свою доступность лишь в данный момент, но дует ветер без ветра, и пыль, отброшенная прочь инжирным членением (что, уменьшаясь, планирует вниз вместе с садовой землей), садится на магнитофонные катушки, которыми обложились братья в отцовском кабинете в конце коридора: Jethro Tull с маленьким Мильтоном на обложке потерянного альбома, думают они, или Procol Harum, оживляющий конкистадоров, или Холдер Ли в кепке, вдавленной в нейлоновую надпись Slade, но сестра в окне сделала несколько шагов, один стадий, в сторону входных ворот, и в ее рваных атласных шароварах, над ямочками в ее коленях, блеснул снежный пик. Был слышен запах горящих в глинобитной печи многоугольных злаков, не замечаемый никем за городской чертой. На пляже, над береговой поляной, парили тополиные моллюски, захлопнутые ложным и слабым ветром, геометрически желтые, как циферблат в приборной доске новой машины с откидным верхом, — бугристая, постколониальная левитация лиственной мишуры. Тем временем сестра толкнула воротные створки и вышла на улицу. Там, в тени миндального дерева, теперь уже на скамье сидел сельский мужчина и не курил, неподвижный, безраздельно расплывчатый в жгучем фимиаме солнечного дня, и единственное, что он сделал за пять минут, — погладил левой рукой правую бровь, как если бы этот жест был сноровкой его спокойствия. Женщина в янгичекском камзоле смотрела на тюремную стену перед собой, будто пыталась выбить из нее слезу, сутулая, в тканой облатке, ужатая до взгляда, каким она смотрела на тюремную стену, и глаза ее были настолько открыты, что мимо них пролетела оса. Пока длилась окрестная пантомима, твой гость упрямился бросить взор на письмо, точно переливчатый каплун должен был полоснуть через миг шиферный козырек над верандой. Кто-то представил безмен и тубу на дубовом серванте, обветренный султан тряпичной заглушки в стенном углублении, бумагу, вынутую из конверта: надо принять пробуждение как уместность необъяснимого, пишет его отец, атмосферу запомнившихся мест, их зыбкость, настолько дорогие, что они пойдут за тобой в иной мир, но что дольше этого состояния, не знаю, — попущение высшей неопределенности? Кто-то сказал: он что, сошел с ума? Терновый плюмаж торчал в бронзовом кумгане на выточенном из гипса верандном барьере, фиксируя свою аморфную сиюминутность. Нет, сказал его сын, вот следующая фраза — тут мне трудно ощутить эндемическое родство с вещами, что растворяются во всеобщем и удостаиваются моей любви, но… Понятно, сказал ты, дальше не надо читать. В глубине сада высокая трава, согнутая в прошлом году весенним ветром, выпрямилась во весь рост, словно очнулась ото сна. Гость положил письмо на подоконник и задержал заинтересованно-карий взгляд (не позволяя ему разлиться по другим предметам) на тутовой фактуре кухонной столешницы, как придворный плотник Кокандского ханства, читающий кого-то из «Плеяды», какую-нибудь высокомерную ламентацию Жоакина Дю Белле. Сколько помню, сказал он, отец и прежде был таким: в нем была какая-то личная тайна, без которой, казалось, беда пришла бы к нему быстро в течение нескольких дней, хотя внешне он вел себя вполне обыденно, как все, и никто не догадывался о дремлющем в нем безумии; большая удача, что он родился не в многолюдной и шумной столице, а в провинциальном городке, в котором во всяком случае ему удавалось грезить, соответствовать себе, быть всюду, и он хотел просто трудиться сердцем и радоваться, но для этого следовало каждый день действовать и сталкиваться с неприятной реальностью, то есть отказаться от питающих его идеалов; так что естественный выход он видел в смерти; помню, как он ложился и глядел на дневные блики, сияющие вдоль настенного ковра, и ничего не делал, — обычно он валялся на диване средь бела дня, особенно весной, и, погружаясь в сон, сквозь мутнеющую явь замечал, как под его ровным дыханием колышется ворс на коричнево-желтой обивке, вскоре он вдруг всплывал, пробуждался, потому что, например, ему снились парящие в полумраке, в огромном зале, пестрые тучи ахеминидских одежд, или человек амарантового цвета на голой равнине, или давно умершие родители, оба запечатленные памятным видением в профиль; он думал, что за чушь, и медленно приходил в себя, пока майское солнце, затопившее спальню, слепило его; люди? они убивали в нем зарождавшуюся к ним любовь, и ничем нельзя было ее восстановить, они стирали песнь и блеск внутри него; он готов был часами говорить о Гоццано, о калантарах, о картинах Сатьяджита Рея, в то время как собеседники улыбались и клеймили его молча: ну и болван, и грязные флюиды все-таки проникали в него, уничтожая в нем нечто неуловимое и ценное, что никогда не воскреснет; позже он научился направлять чувства, будто лучи прожекторов, на бесстрастный пейзаж, и свет, отразившись в камнях, на холме, в стволах пыльных деревьев, на глиняном кристалле темного дувала, возвращался к нему, и в груди воцарялся покой; кое-кто из близких раньше пытался устроить его на работу, увлечь «настоящей жизнью» — в юности он еще барахтался в чужой среде, силился что-то предпринять, но после тридцати понял, что больше не польстится на этот паноптикум расчетливых поступков и скуки; словом, то, что прежде пугало его — безразличие к своим делам, к будущему, к мнению знакомых, приступы вины, — в зрелом возрасте забылось, словно иное вряд ли предназначалось для него в лабиринте, в потоке путаных возможностей; действительность принимала сигнал от его внутренней сущности, и случалось то, что должно случиться и чего он был достоин… Понятно, сказал ты, и мысленно пнул пляжный камень, будто хотел привести его в чувство: булыжник перевернулся хищной, вогнутой стороной к небу — изувеченный лоб Караваджо, доведенного до крайности изнурительной дракой на пустыре, но сестра возвращается во двор, чья земля обретет к вечеру цвет ее босых ног. Вдобавок Млечный Путь плавно падает, как пух, на журнальный стол внутри слайда, весь день лежащего на журнальном столе. Последней в гаснущей сцене виднеется горсточка сутулых незнакомцев, замерших по двое, по трое на краю пшеничного поля, — тусклый грим архаичной усталости плавится на их лицах, откуда они, безвредные мумии в форме суннитского полумесяца, не смеют сдвинуться ни к базарной площади, ни к вашей веранде, ни к озеру в дымчатом покое дагерротипных длиннот.

Пришел сосед, мим, торчит уже целое утро на подметенном пороге, полуоткрытый рот, рокмен на окраине города, рукава нательной рубашки закатаны до предплечья, ягтаг*, и черные волосы на мужских локтях шевелятся на слабом ветру, но смотрит на ваши лица без напряжения, как на затылки или на вьющийся пылью мыс вдоль высохшего озера, хотя на версту несет от него на время притихшей дрожью, захлестывающей подчас немых на юге, почти заразительной дрожью, которую не улавливает никакой сейсмический аппарат, — около трех минут указательным и большим пальцами левой руки мнет явный довесок, землистое кашне, символизирующее, наверно, под его голосовыми связками падший герб всех безъязыких; стоит у входной двери, отворенной настежь, на фоне желчных, ветвящихся пустырей, и рассказывает в своей манере, запястья порхают, что живет в сплошной рутине, ненавистная спиногрызка на кухне вечно пилит, но как-то раз отправился в книжный магазин купить дневники одного бельгийца о путешествии на Крит, еще до археологических штудий Артура Эванса, такая панацея для некоторых типов, пребывающих в кризисе, и тут встречает друга детства и юности, в общем, тот приглашает к себе, великолепная, говорят брови, вилла за городом, голубая пирамида в подошве холмов в древлепышном затенении урюковой рощи, — вдобавок даром оживший шифр братских жестикуляций всласть и метко взывает к бессрочным деталям атмосферной картины, в которой играли в лянгу, сбегали с уроков, слушали Cream, кадрили хипповых, искристых куниц в ирисовых платьях, душистый укор вьючным, вислоклювым домовницам с обведенными красной тушью стволистыми глазами, но вдруг, словно само собой разумеется, теряет сознание, в бесфабульной коме твой негероичный Феб, успел он вдогон послать эфирному двойнику, и плывет за темными стеклами в тихом джипе, чьи крапивные фары, поимые средней скоростью, выхватывают из постного предвечерья серистую долину, и в мозг сочится фальцетный гудок почтового рожка, подходящий, скорее, альпийскому загробью; не знает, как вернулся домой, — она, бледная, молчит, впервые ни слова, по векам вижу, пропал на пять дней, садится на диван, — воздух выдал продолговато-ворсистый предмет снизу, — и моментально вспомнил, что друг-то умер тридцать (сейчас ему было бы примерно пятьдесят шесть) лет назад — сбил фургон, когда с двумя виниловыми пластами под мышкой, Катарсис Чеслава Немана и какая-то ранняя вещь Ten Years After, переходил «зебру».

Возвращаясь с мазара, на повороте мопедного марафона, заросшего звездчатой колонией смолистых швов, перед пешей полосой, среди словно раздвоенных, навозно-шиферных кибиток, обратил внимание на три темнолицые фигуры в тени саманного дома, месившие босыми ногами иссера-серую глину для нового дувала, — молодые тополя, как серебристые ангелы фриулийского пейзажа, клавишной дугой замыкали всхолмье потных спин перед лучистым, глухим безветрием над влажной дворовой землей в промывинах отведенной сюда арычной воды. В прорезях тонких пирамидальных деревьев застряли нитевидные пустыри, завершавшиеся железнодорожной ветвью, за которой вправо-влево тянулись низкие выбеленные стены. Замедлил шаг на шесть-восемь секунд, прощаясь с тем, что незыблемо пребудет здесь, на городской окраине, как верная своему периферийному месту в грядущих повторах, отставшая от безвременья, порционно скудная, корявая, неподъемная горсть Тысячелетнего царства.

Б.Н. вошел в пустое, словно еще необжитое помещение маленького почтового отделения, первый утренний посетитель, и сразу удивился тишине, очень светлой, если б ее можно было увидеть. Молодая беременная женщина за полированной перегородкой с мягкой сосредоточенностью, закусив нижнюю губу, наливала из термоса чай в желтую фаянсовую чашку. Она подняла голову и, очевидно, заметила незнакомца, даже не взглянув в его сторону. Поперечный барьер из темно-красного дерева отбрасывал на цементный пол тощую тень. От стен, от потолка, от стекла, от кактуса на подоконнике веяло зябкой чистотой, и чай, казалось, дымился и постепенно остывал внутри некой приятной свежести. За окном открывался голый, безоблачный пейзаж— пропитанная солью пустошь, пестрящая бугорками и пятнами жалких безлиственных всходов. Черный шнурок внизу, у дверной балки, следы детских пальцев, испачканных обмякшим шоколадом, под оконной перекладиной, жирный ожог от сигареты на исцарапанной ручке стула, серая пуговица на полу — мужской взгляд, становясь как бы точнее от соприкосновения с ними, выхватывал эти детали из неприхотливой обстановки и терял их в ней, как отблески смысла, пока непонятного ему. Б.Н. обратил внимание, что женщина была одета в плотно-голубую кофту с мелкими елочками, какую носила его мама. К тому же знакомый, какой-то родной ритм выпуклых линий ее просторного платья ненавязчиво внушал ему что-то смутно-близкое, что-то большее, чем он видел перед собой. Три воробья, обрамленные аркой окна, висели на тонком проводе, что был протянут, точно бесконечный волос, над пустырем. Но женщина осторожно, заботливо пробуждая свое отяжелевшее, новое тело, поднялась с теплого стула, приблизилась к окну, заслонила его, выглянула зачем-то наружу и так же бесшумно, оберегая себя, вернулась к столу. Однако три птицы — как не бывало— исчезли, будто женщина вобрала их в себя, опустошив оконный проем. И тут Б.Н. почуял «это»: какое-то уверенное блаженство, возникшее в нем ниоткуда, вопреки его воле. Он погрузил руку в карман пиджака и вынул несколько монет. Сейчас плоть Б.Н., похоже, сама не хотела лишиться этого чувства, как если бы оно было исключительно важным веществом в его организме. Женщина бросила белый кубик сахара в чай, и Б.Н. протянул ей деньги: пожалуйста, конверт, сказал он, — вот этот. Безликий, исчерканный канавками пустырь, расширявшийся под окном, устилали смелые ростки, подобно несмываемым свежим мазкам, нанесенным солнцем на морское зеркало, эмалево ясным, резким искоркам, которых Б.Н. ощущал боковым зрением, сидя за плетеным свободным столиком летнего кафе у взморья, и расплывчатые, безлесные террасы виднелись вдалеке на правом побережье этой водной равнины, пронизанной сочной синевой. Б.Н. быстрыми глотками отпил из чашечки кофе, стараясь не думать о странном томлении, вновь охватившем его, стыдясь беспричинной тоски, которую он испытывал в эту минуту с особой остротой, словно в ясном воздухе, где-то поблизости, таилась незримая вибрация, как след волнующей музыки в том месте, где ее уже не слышно. Зачем он приехал сюда, в этот курортный городок, где, в сущности, ничто не поможет ему и никто не объяснит, что с ним происходит? Волнообразная дрожь перистых прибрежных кустиков, дробящийся шум прибоя, крик чаек без высоких нот — все это билось ровно и аккуратно о вольный, гибкий воздух, лишенный злых испарений, крошилось, собиралось в комок, отплывало, стремительно набегало и снова разрывало какую-то бесплотную черту. В жаркий день здесь малолюдно: только официант, скрестив руки, зевает у кирпичной приступки и пожилая чета облюбовала столик возле каменной ограды. Муж, одурманенный солнцем, закрыл глаза и слушает ее; она говорит и умолкает, и опять говорит, подкрепляя рассказ движениями рук, а он словно бы краем слуха наблюдает за ее жестикуляцией. Едва ли они обманывали себя, сидя вот так, друг против друга, одинокие и счастливые, едва ли они боялись чужой природы, этого сигнала «оттуда», ибо сейчас, усмиренные белым раскаленным сиянием и необычной тишиной, какую рождал неизбывный морской гул, они стали никем, и лишь их одежды — однотонное коричневое платье, неброский платок с китайскими рисунками, брюки в полоску и зеленая рубашка — были еще ими, супружеской парой. Б.Н., завидуя им, внимательно, не мигая, рассматривал их, хотя при этом он сохранял неопределенный, отрешенный, безразличный вид, но если бы они встали и покинули кафе или даже переменили, незаметно повернувшись, позу, он пришел бы в отчаяние. В сумерках Б.Н. опять увидел их — в загородном поселке, прилегающем к заливу: они стояли около пустого грузовика и завороженно глядели, взявшись за руки, на двух мужчин в замызганных штанах, несущих к безмолвной пристани свиную тушу. Мужчины хмуро держали ее, расположившись друг к другу лицом, и были схожи донельзя ростом, цветом кожи, внешностью, и в неверном, меркнущем освещении чудилось, что груз, еще не остывший между ними, разрезал надвое одно существо. Старики, не скрывая изумления и еле дыша, уставились им в спины, покамест те не превратились в бесформенный, тающий узор медно-бурой темноты, что неумолимо наползала на окрестное селение, опутывая мглистым слоем разбросанные домики. И вдруг женщина, улыбаясь, метнула беглый, «посторонний» взгляд на Б.Н. — вернее, она улыбнулась прежде, чем устремила взор в его сторону, и было ясно, что старики в это мгновение далеки от всех остальных, и никто им не нужен, потому что каждый из них только собою мог утишить страх перед плескавшейся в сером полумраке далью. Терпкий, сонный ветер время от времени выдувал из вечернего платья старухи сухой шелест. Б.Н. зашагал вниз, к тускло белеющему у дорожного склона причалу, где шипели бурлящие сгустки пены и, накатывая, смещали песчаную сушу, отодвигали ее выше к заросшей сизыми стебельками отмели, неумолчно клокотали, предвещая мыльным, кипящим свечением рассвет, который Б.Н. встретил в глубине поселка, в захудалом рыбацком дворе, прислонившись для отдыха к отбеленной солнцем стене, изможденный и уставший после напрасных ночных прогулок. Неподалеку под соломенным навесом, напевая песню, стирала белье простоволосая девушка. От ее бесстрастного гортанного голоса у Б.Н. щемило сердце и кружилась голова. То и дело стряхивая с себя оцепенение, он глядел на окошко, уставленное цветочными горшками. А песня, не обрываясь, сменялась другой песней, такой же сдержанной, тихой и все же сводящей с ума. На припорошенном пылью деревянном пороге появился, загородив дверную крестовину, высокий мужчина в полотняной рубашке. Он постоял немного у обветшавшего крыльца, вдыхая полной грудью воздух, в то время как Б.Н. весь напрягся, сжался, одеревенел, будто в ожидании чего-то сверхъестественного. Мужчина, ни о чем не подозревая, нахлобучил на белобрысую голову кожаную фуражку— настолько простым, почти радостным жестом, что Б.Н. почувствовал, наконец, как медленно возвращается к нему жизнь, пока женские пальцы безотчетно искали конверт, указанный покупателем, выбирали его из кипы цветастых бумаг, и крошево сахара все растворялось в чашке.

«Рабочий класс идет в рай»* — после просмотра черно-белой ленты (целлулоидное вещество, когда режиссер мертв, больше вбирает, чем отдает) в летнем театре, примерно через двадцать-двадцать пять минут, он уже стоял перед фасадным полотном бирюзового жилья. Одна фраза («я была…» — дальше неважно). Она произнесла одну фразу, но он смотрел мимо нее или просто не хотел замечать ее голоса. К тому же она улыбалась за оконной занавеской в тектонических фиалах одолженных лучей, прекративших недавно жужжать в киноаппаратной, — казалось, эта смуглая женщина флиртовала с его правым виском и скулой сквозь истонченный жарой тканый фильтр, и он рядом с нею боялся дышать, будто она была собрана из мельтешения пылинок. Через распахнутое окно в большой комнате большого одноэтажного дома был виден полированный стол, на котором июльские муравьи цвета свежего дегтя облепили мертвую пчелу, как военные механики в коричневых комбинезонах, торопливо демонтирующие вдалеке старый бомбардировщик, безропотно и дебильно лежащую на брюхе агонизирующую опасность, и под выбеленным потолком в косом отрезке солнечной полосы вращались воздушные хлопья, колеблемые в плавном кружении весом своей невесомости. Туда она поплыла спиной, вглубь помещения, как девушка в Грузинской хронике 19 века **, поплыла спиной в прямоугольном зиянии к холодку настенного ковра, вечная сестра лучшего друга, крымская татарка, от которой веяло балканской терпкостью, — это был свет, какой исходил от мимолетной депрессии в семидесятые годы, и ровный уличный сквозняк цедил за мужскими плечами сквозь плоский квартал снежный пик, служивший призрачной гермой, единственной границей дуговидной долины. Правда, иной раз вблизи дул ветер всегда вспять, усиливая уверенность внимательного наблюдателя в том, что здесь окрестность скапливается в тупик, образующий Фулу, край земли, но последней исчезла в комнатной полумгле ее действительно бледно-мраморная рука, мелькнув в дверном проеме на заднем плане, как рыбий хвост в озерной тьме средь бела дня, а тут, в годовом муаре тротуарных колец, the alley cat dies of a migraine ***.

Ночь и день, идущие след в след, всегда обреченные на схожесть и порой заставляющие сомневаться: не было ли это со мной вчера? Или как-то еще? Или, возможно, само течение времени вдруг приоткрывает завесу и обнажает свою безликую суть, и мы понимаем, что оно эмпирически не подходит для любопытства. Иначе — обладало бы разнообразием, несравнимым с разлиновкой, произведенной в нем календарем. Иначе наверняка мы бы это заметили и добавили пару штришков: безделье, прерываемое вялым движением пальцев, или ленивая мимика, что подсказывает собеседнику, мол, что ты гундишь. Мгновения слетают с наших губ, как бескрылые птицы, и бьются одно за другим, не оставляя следов, будто ничего не случилось: лишь стрелки придуманных механизмов движутся, и ты наблюдаешь за ними, смещается тень и крестовина рамы полосует картину на левой стене, но сразу же накладывается твой силуэт — ты подошла к окну, озаряя улыбкой зацветший от грязи двор и отменяя радостным воскликом бессловесную пустоту, шлейфом следовавшую за тобой по комнате, обозначенную завихрениями слоев табачного дыма, доселе четко выстроенных в линию по направлению спокойных и медленных сквозняков. Тьма и свет сочетаются в нашем убогом жилище в полумрак, отшатнувшийся в укромные уголки от лучей, хлынувших сквозь тебя; что-то изменилось: обнажилось тварное, суть вещей приоткрылась более, чем прежде, — когда часами искали мы смысл, очерчивали границы явного, тосковали по несостоявшемуся бытию. Воздух был пуст, словно душа, обреченная быть одинокой, и твое нежное сердце, свободное от сомнений, от плача и причитаний, от взбухшей слезами ноющей долгой молитвы, где ты (что говорить о небе?) ничего не поймешь, но этого нет, и твоя голова полна Бог знает чем. Все попытки найти зазор между ускользающей истиной и неуловимой зримостью неясных для нас значений, наполняющих предметы, преисполненные статичностью, равно как и наши действия, означающие движение, даже если они совершенно бессмысленны (впрочем, и статичность, и движение одинаково не дают облегчения, не дают возможности понять, зачем жизнь устроена как тягучее влечение к тайне этого влечения, неизменно приводящее к поиску устройства не собственно жизни, но того, что присутствует вокруг нас, имея те или иные признаки — форму, цвет, запах, — которые намекают нам на некий источник, открытый листьям, воде, камням и песку, муравьям, что тащат остов жука, и мертвому жуку-носорогу, который в этот момент ближе к истине, чем, может быть, к смерти, и чей путь на спинах насекомых-общинников к муравейнику и есть верная дорога к вечно ускользающей реальности, неведомой нам, но знакомой текущей воде и лежащему камню — короче, всему, что обречено на вечную инерцию данного положения вещей, но и осчастливлено этим), — так вот, все наши попытки обнаружить эту условную грань заканчивались неудачей: нет курева, или выпито всё вино, или нападает оцепенение и малейшее движение сопровождается мукой и недоумением. Ведь есть холодная и мягкая небрежность порывов за окном, но почему-то ветер отказывает нам в ласке тогда, когда мы в ней особенно нуждаемся, ты говоришь, такая классная погода, мол, давай пройдемся по бульвару. Что ж. Тем более что комната исполосована косыми солнечными струями, в которых мельтешение пыли перемежается остатками сигаретного дыма (рваные сгустки былой прямолинейности), и возникает чувство, что произошло неприметное смещение, как будто вещи отвернулись от тебя, и тайна, к которой ты только что был близок, снова упрятана в их шершавую либо гладкую поверхность, и ты так и не смог стать частью этого мира: не живой, но необходимой — в данный момент, здесь. «Дойдем до ларька», — говоришь ей, и место последней затяжки во рту теперь занимает вопрос — зачем нужно жить? Или этот: почему то, что дано, — неотвратимо и гибельно всё, будь то молчание или слова, и ревущий поток затягивает нас всё глубже в водоворот нескончаемых дней и ночей, идущих след в след, всегда обреченных на схожесть и порой заставляющих сомневаться: не было ли это со мной вчера? Или как-то еще?

Воспоминания — как солнце, провал в районе полудня, полный вихрением женских прелестей, пылью дорог, а затем — пробуждение, пот, — и напрягшийся организм через силу прощается с вязкой возможностью скрыться от мира. То были дни, принесенные в жертву пеклу и ветру. Ничто не давалось легче. Сон и безделье, редкие ночи и частые дни, фруктовый пост и крепленые вина. Я бы запомнил и больше, но память съедал на ходу сухой, ослепляющий свет. Помнятся краски: пурпурный и розовый, белый в синий горошек и твой коричнево-рдеющий, словно опасность, сосок. Ты была эталоном летнего морока. Зашторив окно, по вечно разбросанным на полу тетрадным листкам, книжкам и фотожурналам ты шла, теряясь в бордовой сочащейся тьме и появляясь, когда бил порыв и, вспыхнув, гардина взлетала, и комната зрела лучами, теснившими твой силуэт. Эти три метра ты шла слишком долго: я успевал забыть твое тело, загар, разделенный на талии узкой белой тесьмой от того, что ты называла купальником. Он ни разу мне на глаза не попался, хотя всё, когда ты приходила, наполнялось твоими вещами — кухня ли то, ванная полочка, пол возле койки или мой стол: неизменно ты забывала помаду, пудреницу или платок на пишущей старой машинке. Я тешил себя стуком клавиш. Ты же мешала мне слиться с письмом, садилась мне на колени, отстраняя от прозы, разрезанной мелкими строчками, уже непослушные пальцы. Затем впивалась мне в губы: портреты на стенах закрывали глаза, и лишь цветы на обоях томились упругостью пестиков и тычинок. Переход от финала к прологу был ожидаем, и всё же — рассказ застревал где-то в горле, и его недописанный дух отлетал, чтоб уже никогда не вернуться. В жару и слова произносятся дольше, и спектакль лишь начинался мощным и быстрым зачином, чтоб дальше — в рапиде — течь и ползти, двигаясь медленно, как монолог в поэмах Янниса Рицоса, прекрасный настолько, что невыносим, а малейший любой поворот, чуть заметное действие так неожиданны и ощутимы, что дрожь, охватившая тело, долго еще будоражит сердечную мышцу. Со стула мы падали на пол, игла на виниловом диске скакала, и пара-другая слов сливались в крик возбуждения, меняя настрой, смысл песни, до того бередившей печалью и волнами кривую поверхность пластинки. Хороший сборник всегда обещает за медленным быстрое. Дальше шел ритм, оглушенный шаманскими бубнами, нашими стонами, свингом мелькающих труб. Всё, что мешало — под нами, на нас, — летело в углы, пугая укрывшихся там паучков, тишину и остатки поэзии. Лишь невесомая пыль смело кружилась в светлых полосках, а барабанщик с басистом, зараженные нами, бешено бились в динамик. Затем — песня об итальянском местечке, скрытом скалой от ветров: мы делали паузу, ты шла на кухню, я ложился спиной на холодный линолеум. Ты возвращалась с водой, садилась, нас тихо качало, несло прочь от берега. Капало в ванной. Вентилятор на стуле бормотал о прохладе. Ты же сосками шептала ладони моей о плодах, о дыне и персиках в холодильнике, я курил, пуская колечки на каждый твой такт, и мы улыбались глупым метафорам автора. Полдень жил в чужих окнах, обиженный нашим к нему безразличием… Ветер пытался отдернуть тяжелые шторы, но ему доставались лишь дырки в застиранном тюле. Мы отстранялись от августа так, как могли: разменяв пару десятков поз, восемь пластинок и тысячу поцелуев. Наше тело искрилось каплями пота. Еще мы читали «Солнечный анус» Жоржа Батая, вставляя туда, куда надо, места, которые не пропустила цензура, ели дыню, смеялись, измазав ею друг друга, пили стекающий сок. Или прыгали в ванну, и ледяная вода испарялась от наших объятий, «положи меня в воду», пел Бибигюль, и мы, подпевая ему, менялись местами. Жар внутри, хлад снаружи — контрасты были нашим излюбленным делом, всегда окружали — солнце и ветер, сухая земля против сотен ручьев, любовь и табак, чай в морозильнике, твое возвращение к мужу. Сохли уже на балконе, не обтираясь, — достаточно двух-трех минут, — и зажигались на пекле, и буколический вид, простертый за домом, шалел, небеса ж получали свидетельство. Ты держалась за парапет, я — за бедра твои, литература — за имена; меня не печатали, я был счастлив, мы грезили, кажется, еще пару лет в этом приюте, спасавшем нас от судьбы, от лета, что кончится, кончилось. Что ж, говорила ты, нужно идти, до встречи, пока, созвонимся. Я оставался один, готовил еду, листал книжки, спал на балконе, менял города и квартиры, занимался этим и тем. Но твой номер помнит, быть может, платан, одной веткой всё время глядевший в окно. Я поеду, спрошу. Наберу эти цифры на солнечном диске.

В далекой южной провинции — вечное лето. Дрожащая пленка спокойного полуденного пекла застит глаза. Оцепеневшая земля. Но зелень цветет, вернее, продолжает жить, замерев, сбавив яркость, чтобы стать неприметной для ангела смерти, который чувствует себя здесь, как дома, впрочем, как и в любом другом месте. Морок бездействия над степью, пустыней, над всем, что проносится перед беглым взглядом солнечного луча. Только где-то в тени мелкий шорох, скрадываемый полутонами, или юркий всплеск воздуха, отмеченный боковым зрением (но сколько ни приглядывайся — более ничего), намекают на существование чего-то, кроме мертвого пейзажа: на напряженных, затаившихся наблюдателей, фиксирующих каждый наш шаг, дающих оценку любому движению, будь то нервный жест руки или вытягивание затекших ног. Мы сидим под натянутым тентом — брезент, местами изъеденный плесенью и временем, с желтыми разводами от высохшей дождевой воды, прихваченный по краям белой проволокой, обмотанной несколько раз и затем аккуратно переходящей в спираль, венчающую подпорки, сделанные из просушенных тополиных стволов. На одной из них подвешен радиоприемник, на другой — лампа, облепленная пеплом мошкары. Ножки стульев вминаются в утрамбованную землю, и можно видеть по аккуратным круглым вмятинам их прежнее местоположение. Несколько спичек, твой окурок и луковая шелуха, принесенная слабыми и короткими дуновениями от места, где готовят еду, портят чистоту этого выметенного участка, простирающегося, правда, недалеко — до того места, где гравийные катыши отграничивают по-бруковски пустое пространство от хаоса обочины, всегда нашпигованной мелким сором. Мы знаем, что на виду: кругом расстилается степной простор, отчасти холмистый или пологий — иссеченный невысокими песчаными наносами. Наши зрители — тушкан, ящерка, скорпион, какая-нибудь пичужка — следят исподволь, оставаясь в стороне, всячески делая вид, что помимо пищи ничто им не интересно. Но мы видим их взгляд: когда отрываемся от разговора, между глотками чая, сквозь сигаретный дым. Реальность проста и, как солончаки, разбросанные белыми островками вокруг и напоминающие о весне и не растаявшем снеге на теневой стороне, напоминает она о себе насыщенной пустотой, в которой отдельные элементы выпячены жирными мазками, явно вышедшими за рамки общей, пассивной картины. Но их наличие согласовано, как ни странно, с этой топографической автаркией, с которой нам ничего не сделать: смотрим, сидим, пытаемся не изменить шанкаровскую медленность дня. К нам, в праздный уголок, подходит твоя мать с перекинутым через плечо кухонным полотенцем; сейчас заварю чай, говорит, скоро будем кушать, как вы здесь, не скучаете, говорит. Затем проходит твой младший брат — в рабочих, не по размеру, штанах, и вид цветных трусов, торчащих над ремнем, нас смешит, как и его рэперские замашки, и эта дань модному пару лет назад прикиду, особенно уморительная, когда он выводит коз и овец пастись, направляя их мимо нас с вычурной жестикуляцией и «несносной разболтанностью», как выразился ваш отец, со словами, мол, что грустите, скоро вернусь. Тень сместилась: изогнутой диагональю, пошатываясь, улеглась она на столе. Ты взялся чистить яблоко, срезая кожицу тонкими кружками, как если бы непрерывность ленты была более важна, нежели содержимое — у Эшера, помнится, пустое. Лето скользит по коже прозрачной тканью легкого ветра, оставляющего нас позади, чтобы лелеять сухую колючку, остужать камень у бахчи, насиженный твоим дедом, чтобы сдунуть лист, укрывший нору полевки, прошелестеть вокруг тополя и вернуться, чтобы погасить спичку, которую ты только что зажег. Как прекрасно безделье! Как, скажи, слиться нам с кремнеземом, с редкой влагой, с обильным солнцем? У нас кончились сигареты, и больше нет слов, и, закрыв глаза, видишь всё то же — синее влажное небо, сухие перышки облаков, ангелов, отдыхающих недалеко и сонливо поглядывающих в нашу сторону, и других ангелов, отложивших крылья, занятых повседневными делами и не понимающих наши заумные фразы, и вот слышен голос одного из них: хош, болалар, овкат тайер, кани келингларчи.

— …Три шага сквозь боковую дверь, сосчитай до сорока, хотя нет, лучше до пятидесяти. Потом иди по коридору, пока справа не увидишь резное панно с изображением птицы. Дверь открывает замок, спрятанный в ее клюве, но прежде чем идти, считай снова до пятидесяти…

Сьер Леоно читал свои записи, искоса поглядывая на слушателя. Текст был важным; необходимым. Ра Леоно он обошелся дорого. Пять лет на расшифровку. И почти вся жизнь — на поиски. Но записи того стоили: без них не взять легендарную маску Ворона… Да что там, не зная этот текст, нельзя зайти в Потерянный храм. И тем более, нельзя выйти наружу. Теперь, оглашая его, сьер Леоно волновался, как скрипач, впервые исполняющий свой шедевр перед аудиторией…

Капитан Део, невежа и проходимец, слушал с непроницаемым лицом, за которым сьер физически чувствовал скуку.

— …В центральной комнате ты увидишь три гробницы. Из них нам нужна левая, в правой можно поискать драгоценности, там похоронен вождь, а центральную трогать ни в коем случае нельзя. Это ловушка! — Смущенный равнодушием визитера, сьер начал запинаться и путаться, хотя знал на память каждую букву. Он еще раз огляделся.

Честно говоря, сьеру было неловко видеть в своей гостиной чужого человека. Смешно объяснять наемнику, что комнату обставила покойная матушка сьера, женщина простая и богомольная, а он сам привык и не хочет ничего менять.

Сьер даже не вспоминал о сомнительном виде своего жилища, пока чужой холодный взгляд не прошелся по желтым кружевам и стершимся вышивкам, по всем этим потемневшим, кое-где выкрошенным от времени резным гирляндам на мебели… Что подумает Капитан, глядя на такое убожество? Тихая полутьма под прикрытьем выгоревших штор, сухие розы, рамки, собачки, бисерные коробочки и грубо раскрашенные фигурки святых — гипсовых и деревянных… Все ветхое, пыльное, даже то, что старая Лилия через день протирает мокрой тряпкой. Чистым кажется только навощенный пол, узкая полоса, которая блестит под пробившимися в щель лучами солнца… А на буфете все еще торчит эта ветка с сухими взъерошенными чучелами птиц. Когда-то, в далеком детстве сьер боялся одного вида этой пакости… Господи! Как же он не замечал ее все эти годы?!

О чем может думать Капитан Део, с видимым равнодушием глядя по сторонам? Гадает, сможет ли человек, живущий в таком убожестве, полностью отдать ему обещанную плату, надо сказать, довольно скромную? Или о том, что захудалый дворянин с небольшим достатком вообще не имеет права выкидывать деньги на глупые поиски в Чащах? Последнее, впрочем, говорили люди хорошие, искренне расположенные к сьеру… У Капитана в голове должно быть что-то похлеще, стоит взглянуть на его безучастные глаза, на тонкие резкие губы, сложенные в идеально прямую линию…

Как ему хотелось прогнать наглеца! Сьер не верил, что грубый наемник с кучкой оборванных бродяг сделает нужную ему работу. Но знакомые хвалили его. Самозваный Капитан считался лучшим проводником в Чащах. «Он знает, что делает», — твердил каждый, кому сьер Леоно мог доверить хотя бы часть драгоценного секрета. «Он выполняет все, за что берется», «Если Капитан решил идти без тебя, значит так лучше».

Еще бы не лучше! При желании можно затеряться в Чащах, выйти из них в другую страну и продать маску Ворона за бешеные деньги!

«Капитан никогда не обманывает заказчиков».

Продолжая читать, сьер снова покосился на самоуверенного невежу. Кажется, тот умеет писать… Хоть бы когда поставил закорючку для памяти! Но Капитан так и стоял с опущенными руками. Сесть он отказался с самого начала.

После ароматного ливня, коему предшествовала липкая разжиревшая духота июньского дня (кстати говоря, дня солнечного затмения, сэр, так что этот день многое потом определил в судьбе Дяди Лазаря, сэрррр!), после мощнейших молниевых нокаутов, после урагана, после мусорных потоков с трупиками мелких грызунов и поразительно огромных жуков с рогами, после того, как в молодом соснячке зелено вспыхнули светляки, а у горизонта вдруг ожила дохлая Луна — красно-жёлтая, цвета лица пропойцы (хотя, возможно, в ином случае, при ином аллюзивно-ассоциативном раскладе, мы описали бы Луну несколько иначе, в духе Пути Чая, например, сеньоррррр!!!), после того, как была выпита бутыль чудесного Са-Кэ и опустошен ведёрный самовар густейшего чаю с можжевеловыми веточками (ох-хо-хо), и был уплетён мёд из пузатого глиняного горшка; после того, как были выкурены подряд три трубки самосада (мама!) и вдобавок— бразильская сигара (вау!) вместе с Кофе (0,8л — большой бронзовый кофейник 1888 года, сударррььь!); после того, как труп Луны был окончательно реанимирован током пряно-солёного ветра из долины, и брачные вопли изнурённых жарой жаб наполнили Пустой Эфир, рисуя в звуковом диапазоне Пространства замысловатую и део граф и ческу ю заумь— как бы расписывая матово поблёскивающие бока тёмного сосуда Ночи; ПОСЛЕ ВСЕГО ЭТАГО, с трудом зажёгши старую лампу-керосинку, отвинченную чуть ли не с первого паровоза эпохи Н.В. Гоголя, выйдя в продрогший сад, облегчённо вздохув и удовлетворённо позёвывая в предвкушении ЧАСА ЛЮБОВАНИЯ, Дядя Лазарь СЕЛ.

Дядя Лазарь СЕЛ.

Он медленно, как тополиную пушинку, как тончайший фарфор, как хрупкий хрусталь, опустил, осторожно расслабляя и напрягая нужные группы мышц в необходимой, отработанной десятилетиями упорного труда последовательности, известной только ему, ОПРЕДЕЛЁННУЮ ЧАСТЬ нежнейшего, чистого-чистого Тела на разостланную любовно (и, заметьте, определённым образом-с, Ваше Превосходительство!) шёлковую салфеточку с вышитым разноцветными нитками собственноручно Дядей Лазарем муравьедом.

О, миг прикосновения натруженных чресел к прохладному шёлку! — будто токи высокого напряжения бурей пронеслись от пяток до макушки (это был настоящий, подлинный экстаз, истинный праздник жемчужно-лотосового, золотисто-фарфорового Дядилазаревого Тела, пронзивший всё его существо, не сомневайтесь, Сиятельнейший Князь!), и в наивысшей, неисчислимой, вневременной и внепространственной точке просветлённости и чистоты, когда Душа тождественна распустившейся в полночь лилии, когда стёрты названия и имена, когда история Мира — лишь краткий вздох умирающей от любви непорочной девушки, подглядывающей (скандал!) за купающимся в ночном серебре юношей (о античные формы, sir…), когда блещущая расплавленным лунным золотом (может, оловом?) рыба ласково бьёт хвостом по незамутнённой, тонкой чешуйчатой плёночке мотылька-сознания, забывшего имя своё на веки вечныя, когда мысль о себе рассыпается в микроскопическую пыль и адсорбируется терпким туманом, настоянным на тысяче трав из оврагов тёмных, где и дна не видать… ДЯДЯ ЛАЗАРЬ УВИДЕЛ.

…Дубовый, отполированный десятилетиями всенощных чаепитий, много познавший и многое забывший, возлюбивший и претерпевший много…

…Где вода в толстой глиняной кружке, которую выпил муравьед?

…И где пустота этой кружки с водой… и что за звук исторгает стареющая глухонемая древесина с прочерченными на блестящей поверхности прожилками-идеомами — чересполосицей зим и лет — и что за птицы поили своими звонкими вибрациями Тело Твое, о Дерево? И что за рыбы поверяли Тебе сокровенные сны, где— только переливы золотого, бирюзового; тёрлись рыбы чешуями о Тело Твоё, пестовали плавниками, доверчиво, как няньке, оставляли Тебе на воспитание детей своих, метали семя своё, увешивая, как бесценными бриллиантами, Тело Твоё светоносными икринками с ма-а-а-хоньким, но уже бьющимся сердечком; отдыхало Тело Твоё на илистом дне безымянной реки, в королевской мантии, с многочисленной свитой и прислугой — рачки, инфузории… О, Дерево! Безмерна ценность Тела Твоего, ибо удостоено Оно шелковистых ласк Первой и Единственной Женщины-Пчелы, источающей благовония рассветных лугов. Но берегись, Король! Как у всякой женщины, у Неё есть скрытое (смертоносное!) оружие — почти невидимое ядовитое жало — для тех, кто не любит Её.

Она — Космос.

Тысячи Солнц и тысячи Лун — в Её фасетах, и кто знает, ЧТО В ЧЁМ ОТРАЖЕНО? Наш мир — не одно ли из Её могучих фасетных излучений, не проекция ли?

Владычица!

Королева!

Мы — дети Твои, мы порождения Твои; даже ты, прочный, устойчивый, отполированный, весь из себя распрекрасный, хоть и королевских кровей, пушка на августейшей лапке Её не стоишь! Так что усмири гордыню и покорно неси свой крест в форме тяжеленного медного самовара, покрытого местами сульфидной голубизной (тоже, между прочим, из благородных — и клеймо мастера на донышке, таких, знаете ли, самоваров теперь — днём с огнём, Ваше Величество!). И опять же — свита, прислуга, правда, не такая многочисленная, как у тебя, Государь, и рангом пониже, но от этого ещё более самодовольная — спесивый Фарфоровый Сервиз (от пра-пра-бабушки, незаконной жены пра-пра-дедушки — о китайские корни, эх…), надменные ложечки — не коснись! — тоже от пра-пра, но уже от другой, законной.

Виват, Император! Твоя мощь — в смирении, радость и печаль — в едином пра-пра-семени, давшем тебе жизнь и возвестившем о Твоём божественном назначении и бытии, о маленький, низенький, колченогенький, кривенький, качаемый ветром, рассохшийся, мерзкий — в липких коричневых пятнах от раздавленных мух, Чистейший, Благороднейший, Почитаемый, Возлюбленный преданными Тебе придворными, СТАРЫЙ САДОВЫЙ СТОЛИК в глубине продрогшего сада, укрытый ровным слоем влажных листьев вперемешку с осколками Луны…

ДВА ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ ПОПОЛУНОЧИ… Пора бы и самоотождествиться…

Дядя Лазарь полез на сеновал и, обмяуканный старым, свихнувшимся котом, крепко уснул, чтобы, проснувшись, покосив сено и испив 2,5 л парного молока, идти купаться на речку.

— Покажите удостоверения!.. Маша, они показывали удостоверения?! Как вы сюда вошли?!

— Маша ушла в аптеку.

— Ночью?! В два часа?!

— В ночную аптеку… Вставать не надо — можете лежать, только руки из-под одеяла…

— Кто… что надо, а?!

— Что вы делали вчера около двадцати трех?

— Точно помню: без четверти я сидел в туалете. Курил и читал Гоголя.

— Вы книгу с собой туда принесли?

— Она у меня в туалете лежит, на полочке…

— Вы вырывали страницы?

— Зачем?

— Ну вы же в туалете читали?

— A-а, нет… Я просто читал.

— Ничего необычного не было?

— Ничего… А где все-таки Маша, а?

— Маша укатила к маме. В Белую Церковь.

— На такси?

— Вам что-то показалось необычным?

— Скажите, где Маша?

— Говорю же: Маша уехала в супермаркет.

— Покажите удостоверения! Покажите! Я позвоню сейчас…

— Так было что-то необычное?

— Да, было… Подъехала «скорая»…

— Почему вы знаете, что «скорая»? Вы ведь… Гоголя читали?

— Был шум мотора, но не легковая. И мотор шумел так, как шумят наши моторы. А «скорая» ездит как раз на «газелях». Да, и еще характерный звук: хлопнули сразу две двери — врач вышел из кабины, фельдшер — из салона.

— И потом?

— Потом я закончил и пошел спать…

— К окну подходили?

— Нет… Где все-таки Маша?

— Маша ушла к подруге… Сосед, между прочим, видел, как вы подходили к окну.

— Ну и что?

— Вы не захотели признаться, что подходили к окну.

— Да, я подходил… Но «скорой» уже не было… Я в чем-то виноват? И, пожалуйста, скажите, где моя жена?

— Покажи ему пистолет.

— Пистолет не мой!

— Это чтобы вы перестали задавать вопросы. Вопросы здесь… Вы стояли у окна не менее пяти минут. За это время сосед выкурил сигарету и поговорил по телефону.

— Так у соседа и спросите!

— Что?

— Про необычное.

— Он уже всё рассказал, а вы вот молчите.

— У соседнего подъезда стояли двое. Очень странные. Один совсем лысый, в кожанке, невысокий. Он притопывал, дергался и курил необычно — дым шел сплошной струей, он, вроде, сигарету даже изо рта не выпускал. А второй держался в тени, его я плохо разглядел. Только помню, что у него было на лице что-то темное, большое родимое пятно, что ли… И еще он пошатывался… Лысый шнырял глазами по сторонам и, похоже, меня заметил — уставился в мое окно. Я испугался…

— Почему испугались?

— Они были непонятные. Нездешние. Особенно тот, у которого родимое пятно.

— Это было не родимое пятно, а кровь…

— Стоп! Снято!.. Перерыв пятнадцать минут!.. Ментам грим подправьте!.. А это что?! Кто-нибудь, выгоните птицу из павильона! Откуда она здесь?!

— Это голубь. Они на свалке живут.

— Охрана!.. Охрана-а-а!.. Застрелите! Эту! Птицу!

— Сама, может, вылетит?

— Стреляйте, я сказал!..

— Кто здесь актер Лузгин?

— А этих кто сюда пустил?! Охрана-а-а!

— Да вот же он, на кровати сидит! Тот, который в «Семерике» играл?

— Гражданин Лузгин, мы хотим задать вам несколько вопросов.

— Паша, на кой хрен эти импровизации?! Этого в распечатке нету! Что мне отвечать?!

— Охра-а-а-на, ёб твою мать!

— Не надо орать: вот наши удостоверения.

— И ордер на арест.

— Чей — арест?!

— Гражданина Лузгина.

— Товарищи дорогие, так у нас съемки! Аренда! Сериал! Павильон!.. Ты понимаешь это своими тупыми ментовскими мозгами, козел?! Охрана!

— Гражданин Лузгин, вы обвиняетесь в совращении несовершеннолетних обоего пола, имевшем место быть вчера в ночном клубе «Пижон»!

— Что мне отвечать, Паша?!

— Ты совсем от водки свихнулся! Это настоящие менты! В полосочку!

— Ребята, здесь охраняемая площадка! Освободите!

— Товарищи, давайте разберемся…

— Я не зна-а-а-ал!!!

— Мужики, нам отбой! Павиан позвонил — в райотдел возвращаться!

— Заяву, что ли, забрали?

— Да поехали уже, хрен им в рот, клоунам…

— А вы не очень-то! Не очень, орлы! Я с Михалковым, знаешь! Ого-го!.. Что личики разинули?! Поехали, еще дубль!

— Лузгин, дай адрес клуба!

— Отвальная, восемь…

— А я думал, он пидар.

— Сказано ж: «Обоего пола».

— Добро пожаловать в реалити-шоу…

— Осветитель! Где осветитель?! Лисицына, быстро спрятала мобильный телефон! Совсем спрятала!.. И поехали!

— Маша! Машенька! Ты вернулась! Откуда здесь милиция?!

— Ты что вчера в «Пижоне» делал, мерзавец?! Ты что там делал?! Тебя закроют, слышишь, срань?! Не сегодня, так завтра закроют!

— Стоп! Лисицына, что ты порешь?! Обалдела?! Перерыв пятнадцать минут!.. Лисицына, хватит реветь!.. Гримерша! Где гримерша?! Подмажь эту реву-корову!

— Там менты вернулись… Автограф у Лисицыной взять хотят…

— Опять птица… Даже нагадила…

— Снимаем птицу! Крупно!.. Поехали!

Автобус полупустой. Маршрут длинный: площадь Восстания — бульвар Двадцати Двух.

— Постель возьмите.

— Спасибо, я спать не хочу.

— Долго ехать. Взяли бы…

Качнулся автобус, зевнул дверью, впустил ночь.

Уселась напротив моя первая учительница, оправила юбку-татьянку, колени вместе; гладкие, голые, самих себя стыдящиеся ноги.

— Ты был противный, толстый и задавака. Поэтому тебя лупили.

— Почему было не сказать это тогда? Я-то воображал себя милым, стройным и скромным… Позвольте, разве вы не умерли от рака в позапрошлом году?

Обиделась. Пересела, уставилась в темное окно.

Рухнул на сиденье рядом пьяноватый мужик в седых кудряшках.

— Сезанн был мудак, сынок. Иначе бы за Сезанна меня из клуба не выгнали… Как помер, сразу понял: в нем, суке, дело…

— Папа, учитывая долгую разлуку, первая фраза могла быть и попроще.

— Вижу: не рад. Займи десятку — уйду.

Пятерку дал. Убрался отец.

Кто-то крошечный и пушистый пощекотал шею, фыркнул в волосы, пискнул:

— И мне пора.

Мой ангел-хранитель выскользнул в окно, трепыхнулся на ветру, и его сожрала искристая темнота.

— Конечная! Выходим скоренько!

Я не узнал бульвар Двадцати Двух — потея ладонями, я узнал это место…

…Стоя здесь, на горбатом асфальте, под черно-фиолетовым небом Дуггура, дыша сладковатыми испарениями сочетающихся человекоподобий, испуганно мигая, когда мгновенная вспышка света доверху заливает город каменных муравейников, я заклинаю вас…

— Я же говорила: возьмите постель. Вон мокрый весь! Разве ж это дело — сидя спать…

Жизнь Пырха началась нелепо и неожиданно — собственно, как и миллионы прочих русских жизней.

Пырх вцепился в пуговку внутри Любаниного живота ранним утром. Случилось это в станционном буфете.

Командировочный мужичонка, покряхтывая, застегнул брюки и провез по столу десятирублевкой.

— Как звать-то тебя, комсомолка? — шлепнув распластанную девушку по пояснице, спросил.

— А зовуткой, — окрысилась Любаня, одергивая платье.

Мужчина вразвалку ушел. Шлепнулась на пол тень от мятого пиджака и мигом пропала. За дохлой пальмой смеялись свиные глазки буфетчицы.

Скользкой походкой Любаня двинулась к выходу.

— Эй, ты! — пронзительно крикнула буфетчица, выплывая из своего укрытия. — Нету у нас таких порядков, чтобы на столе! Не ресторан, чай! Вытирай за тобой, паскудой! Скоро пассажиры кушать придут! Ах ты, шелупонь стокопеечная!..

Любаня выбежала из мутно-стеклянных дверей и оглянулась. Буфетчица, вывалив груди на стол, примерялась к Любаниному интересному положению. Шатался столик. На оплывшем стеариновом лице буфетчицы было написано искреннее недоумение.

Пока Пырх делился на клетки, складываясь в крохотного розового червячка, у Любаши было много хлопот. Благодаря этим хлопотам Пырх, собственно, и выжил.

Урал. Зауралье. И дальше ходят поезда.

— Ори, дура! Ори!

— Мамочки мои! Ма-моч-ки!

— Ори, ну!

Пеленка щекочет щеку. Мрут россияне, как осенние мухи.

Пупок отвалился. Светится розовое. Бабка Ильинишна из пятой квартиры третьи сутки лежит в инсульте.

Ножки с перетяжками-ниточками шлепают по линолеуму. Под Кандагаром полег взвод мотострелков.

— Пырх, скажи, как называется столица нашей Родины?

— Кемерово.

— Почему?

— Там мамка тятьку восьмой год ищет.

— Пырх, кто такой часовой?

— Это сознательный человек с ружьем.

— Гм, а кто это сказал?

— Ленин.

— Три наряда вне очереди.

— Почему — три? Он это еще до Мавзолея сказал.

— Пырх, ты зачем водку не пьешь?

— У меня от нее воспоминания.

Любаня померла от воспаления легких 16 мая 2001 года, в деревне Челки Буденновского района Смоленской области.

— Пырх, ты на работу почему не вышел?

— Так мать поминал…

— Она ж два года как померла!

— Так мать…

Пырх стоит на мостовой и смотрит на красивое многоэтажное здание. Банк «Счастье» лопнул вчера.

Пырх красит стены в бывшей коммуналке. Питеру — триста.

Хмельной Пырх плачет навзрыд. Американский фильм под названием «Английский пациент».

У Пырха болит ухо. Он глубже натягивает ушанку и вгрызается ломом в вечную коммунальную мерзлоту перед парадным дома номер 33, улица Крылатские Холмы — само собой разумеется, Москва.

Почему, собственно, роман ложится в такую дурацкую формочку, будто он не роман, а кекс?

И когда она кончится — Россия?

Тургенев.

Никогда она не кончится.

Солженицын.

Плохие рассказы нужно обязательно кому-нибудь посвящать. Итак…

А может быть, это самое что ни на есть сольное одиночество?

— Солнце взошло в моей душе, — сообщила я мужу и поцеловала его в шею горячими губами. Он тут же зажмурился:

— Ну, взошло — и ладно. Зачем же так раскаляться и предательски светить всем, кто ждет дождя. Разве это гуманно? Вот ты сияешь, а они все вянут да сохнут.

«И правда», — подумала я.

— Солнышко… — он осторожно, едва касаясь, обнял меня, — ты слишком активна.

Я промолчала, но некоторые мои лучи преломились и осветили незнакомую сторону чужой мне жизни. Он заметил это:

— Ну-ка, повернись, ай-ай-ай, глянь-ка, да на тебе пятна, чиститься пора.

Оставшиеся мои лучи поменяли спектр. Он и это заметил:

— Людям больно от тебя. Посмотри, все в защитных очках ходят.

Я отвернулась и закатилась за горизонт.

— Людям сухо от тебя, слышишь, людям хочется влажных отношений.

И плюнул.

А в природе все гармонично: ночь обрушилась на наш дом, потом роса выпала — сыро стало в душе — новый виток жизни пошел, в эмбрион скрутился. Потом дни полетели, недели. Смотрю, муж опять дом обыскивает:

— Любовь-то где?

— Я отдала ее на время соседке, она ей как раз.

— Ну что ж, я тогда пошел?

— С Богом.

И стало хорошо.

Муж всегда любил не меня. Вернее, меня, но другую. А так легче. Та, другая, — идеал. Вот проявилась во мне черточка этого идеала — податливость, муж ухватился за нее и давай расширять внутри себя. А то, что следом за этой черточкой потянулась чертовщинка, он не заметил или не захотел сообщить мне, — чтобы я не заметила, что он заметил. И вот он стал развивать мою податливость, а я свою чертовщинку. И я стала большой, и он стал большим, и мы стали потихоньку отодвигаться друг от друга. Он к стене, а я к воздуху. А потом мы купили большую кровать, чтобы случайно не зацепить друг друга и не обидеть.

И стало хорошо.

Я все равно поеду. Это не я не видела мир, а мир не видел меня, и я должна показать ему свое лицо.

— Не уезжай, он не узнает тебя, — муж светился, как люминофор. — Смотри на меня. Зачем по сторонам глядеть. Весь мир во мне. Вот и поезд этот в меня въезжает целиком с грохотом своим и пассажирской бранью, с чужой любовью и нарастающей тяжестью известкующейся жизни. Неужто интереснее в нем ехать, чем в меня вглядываться? Я ведь твой свет, да?

— Ты — да! ты — ой! ты — ой-ой-ой! Ты — ой, боже мой!

И я люблю тебя. Но я хочу большего, я должна видеть взгляды, отражающие тебя и искажающие тебя, любящие и ненавидящие тебя.

— Но Я ведь твой дом — да?

— Ты — дом, да! Но ты в нем случайно запер меня. Отдай ключ!

— Зачем? Иди сквозь… Ключ — он для чужих. Хорошее препятствие — для любимых.

И я прошла. Я умела сквозить, да так, что ему становилось холодно и неуютно. Я выпрыгнула из его рубашки и побежала. Я так неприглядно побежала, что он за мной не погнался.

Я убежала от него, чтобы стать одинокой и нелюбимой.

И стало хорошо.

Шопен озвучивал все мои мысли. А думала я о подруге.

Муж оставил ее. Он не просто ушел — он умер. Она его не любила, живого. И только на кладбище вдруг почувствовала любовь свою — сначала спиной, покрывшейся холодным потом, — потом глоткой. Любовь наконец вошла в нее, но застряла, перекрыв дыхание. Осыпаются листья, мерзнут пальцы, горький комок любви взрывается в горле и выплескивается наружу, смешиваясь со злобой и ненавистью покинутой женщины.

— Знаешь, вот смотрю я на него, лежащего в гробу, и чувствую, как люблю. Вот уже и земле его предали, а любовь растет.

— Да, мертвых любить хорошо.

— Перестань, любить всегда нехорошо. Любовь всегда не вовремя, это всегда трудно.

Я понимала ее, понимала, как ходит внутри у нее печаль, как гудит тоска по несостоявшемуся «нечто». Но он уже не может разделить с ней эту любовь, не может выпрыгнуть и швырнуть в нее камнем, отвечая взаимностью…

Наверное, Шопен помог. Нет, он не был на похоронах, сейчас его почему-то не зовут, боли боятся. Он звучал у меня в голове.

Это был не фортепианный Шопен, а симфонический. Я и сама не ожидала, что он такое может. В своем звучании внутри меня Шопен превзошел себя. Это была божественная музыка. Или нет, не то, слово «божественная» не отражает сути. Это была Богова музыка. Бог играл сам. Играл на скрипке. Когда она запела, взошло солнце, затмевая смерть.

И стало хорошо.

Я вернулась. Я не спала целую вечность, и она заговорила со мной:

— Скажи мне, какая я?

— О!О!О!

— Ты хочешь сказать «ноль», пустое место?

— Нет, что ты! Ты — наполненная пустота, исполненная особого света и цвета.

— Я не черная?

— С чего ты взяла?

— Просто в моей жизни так много ночей.

— Ночи бывают чистыми, светлыми, белыми, а в иной день выпадает так много грязи вместо дождя, и он становится черным.

— А почему все думают обо мне иначе, чем я сама, почему мое внутреннее представление о себе не совпадает с представлением обо мне других?

— Таков мир — никто не видит одного и того же.

— А как же нам тогда понимать друг друга? Может быть, можно приблизить и совместить мое видение себя с видением меня другими. Например, на мой абрис наложить абрисы всех тех, кто меня представляет.

— Не совпадут. У них же у каждого свой внутренний образ тебя. Надо сначала усреднить смотрящих на тебя, превратить их всех в ОДНОГО и затем совместить с собой, а это утопия.

— Получается, я так и буду скрываться от них за их представлениями обо мне?

— Получается, так. А почему тебя это волнует?

— Не знаю, наверное, хочется, чтобы хоть кто-нибудь заметил меня.

— ОН давно заметил тебя. — Глаза мои сомкнулись на этой фразе. И стало хорошо.

В душе было тихо и пасмурно.

Я села писать роман о любви, а написала заметку о жизни. Причем жизнь сначала раскрылась передо мной, а потом сжалась, как концентрат.

И вот что я заметила:

Мы ходим по ровным линиям судьбы, или не ровным, но все равно четко размеченным, очерченным. И если старательно ходим, соответствуем чертежам, с нами ничего не случается. Но нам скучно. Мы пробуем нарушать границы, — спотыкаемся, падаем в ямы. Вывих, ушиб, перелом и долгое лечение, в конце концов, идут нам на пользу, потому что в это самое время происходит расширение нашего пространства, создается новый, более сложный чертеж.

Места, где мы ушиблись, мы не будем обходить стороной, но станем чуть осторожнее. Эта осторожность вскоре войдет в привычку, затем в систему и станет новой, ровной, не опасной линией.

Но интерес к кривизне и изломам никогда не покинет нас. Ведь мы по натуре захватчики, нам всегда не хватает любви, нам хочется ощутить укол незнакомого пространства, получить очередную инъекцию (смесь боли и радости) и расширяться далее. И чем большие пространства мы будем захватывать, чем объемнее и значительнее становиться, тем скорее мы сольемся с величайшим «ничто», энергетическим шаром-Богом и его божественной любовью.

А дальше в соавторстве с ним мы станем создавать новые чертежи-маршруты для различных миров нашей Вселенной, а также для отдельных людей, которые предпочитают быть проще и ходить по заданным маршрутам. Что ж, так удобнее, комфортнее жить, так можно легко попасть в небо. И потом хорошо умирать, ощущая, что не несешь никакой ответственности за всех оступившихся.

— Что это ты пишешь? — спросил муж.

— Новую книгу о нас.

— Людях?

— Которые любят.

Пальчик ее удлиняется, вытягивается, как антенна, и качается сначала перед моим носом, затем опускается к центру груди.

— Дедушка, сядь здесь!

Дедушка медленно поворачивает голову в мою сторону, оглядывает перспективу и отворачивается.

Она мысленно прокалывает мне грудь, но я почему-то не падаю, не умираю и не улетаю, освобождая ей место. Я продолжаю раскачивать лавку-качель. Морской ветерок колышет мои волосы. Мне почему-то не хочется уступать ее прихоти.

Пятилетняя хрюшечка в розовых рюшечках начинает капризно, но властно попискивать.

— Пи-пи-пи-пи-пи. Дедушка, сядь, я тебе сказала!

— Но, внученька, здесь ведь уже сидят.

— Здесь никого нет, — скандирует Хрюшечка, завершая сентенцию нотой соль третьей октавы, и пристально смотрит мне в глаза продолжительно и злобно. Затем начинает противно скрежетать зубами.

Со мной, к ее удивлению, ничего не происходит.

Что же это?.. Хрюшечка ощущает себя владелицей волшебной терки-ластика, позволяющей стереть любого человека с картины неизвестного художника и вписать в пейзаж себя (свое). И вдруг нет, не получается. Она покрывается капельками пота от усилий, размазывая абрис моего лица. Она хлещет меня по щекам, бьет по носу. На месте глаза образуется дыра — провал в море. Она боится утонуть, хватается за дедушкину штанину, но упорно продолжает орудовать теркой. Я открываю рот — еще одна дыра. Я напеваю какую-то грустную песенку и вспоминаю маленького мальчика из трамвая тридцатилетней давности.

— Сесть хочу! — Он заходит в трамвай, становится в центре и, громко заявив свои права, вынуждает подскочить человек десять сразу. Они уступают ему свои места. Он медленно двигается, тщательно осматривает сиденья, прежде чем сделать окончательный выбор.

— Вешать! Всех вешать!

— Deutschland über alles! (Германия превыше всего!)

— Править миром буду я!

— Прости ее за неведенье, — ветер уносит фразу.

— Почему? Ведь тот, кто ведает, царапает ее ноготком мое лицо.

Диктаторы всегда побеждают, а потом умирают. Люди — наоборот!

Я умерла. Я вышла из своего пейзажа.

Она толкнула пустые качели, расхохоталась и убежала.

Стало тихо.

Мы встретились случайно. Так могла начинаться первая глава вашего и моего любовного романа. Но она была женщиной. Тоже мне проблема, скажете вы, учитывая веяния последних лет. Поставим на лесбийской теме крест, хотя бы потому, что она была не в моем вкусе. Она была твердой.

Шел дождь. Я сидела в маленьком пустынном кафе и одиноко пила кофе.

Откуда она там взялась с переполненными сумками, грязная и пьяная, — неясно.

За другими столиками тоже были люди: одинокие и не очень, но она выбрала меня.

Ее выбор был эгоцентричен и радостен. Она была неизбежна, как поезд, встретившись с которым глазами, непременно потеряешь тело.

Я не хотела терять ни душу, ни тело, но потерялась внезапно и целиком, отскочив в сторону при ее приближении. На моем месте остался лишь пакет с книгами, который она тут же сбросила на пол с криком: «Экспроприация экспроприаторов».

Официанты смеялись чему-то своему. Им было не до нас и нашего сюжета.

Я тоже не хотела оставаться в этом сюжете, мало того, я знала, как он будет развиваться и чем закончится.

— Не нравится, — сказала я.

— Что не нравится? — спросила она.

— Твой сюжет мне не нравится, — я пробовала разозлиться.

Она в ответ хохотнула.

— Хочешь сказать, у тебя есть свой? — Она меня понимала. Она понимала меня чем-то другим: я знала, что ума у нее (или того, что называют умом другие) было немного.

— Есть, у меня есть свой сюжет, — заорала я и тут же принялась подтверждать свои слова делом.

Кафе закружилось, как карусель. Я медленно подступила и приступила к своей женщине. Я преступила линию своего закона. Маленький пистолет сына (игрушка, которую забыл он у бабушки и за которой я ездила сегодня) оказался как нельзя кстати.

Я обняла свою цель резко и приставила пистолет к ее груди (естественно, на уровне сердца). Банально, да? И что с того? Сердце вообще банальный орган, потому как самый известный (спорить глупо): все о нем знают всё, никаких тайн — только стук и остановка.

— Я убью тебя, хочешь? — произнесла я вежливо, уважая свою жертву за предстоящую смерть.

Она засмеялась не смехом. Даже не засмеялась, а мелко-мелко заскавчала. Слово украинское, да, но завизжала и заскулила — не то, поэтому лучше меня сейчас не трогать. И вообще, не лезьте сюда в эту минуту, абстрагируйтесь, не проникайте в сюжет глубоко: предупреждаю, убьет!

Теперь не бойтесь. Больше вам ничего не грозит.

— Ты что, дура? — Она пробовала звать на помощь.

— Дура-дура, поэтому никто тебя не спасет, если ты попробуешь открыть свой рот не для еды.

От неожиданности она села на пол, стала вытряхивать из сумок шмотки, банки с какими-то продуктами, затем вдруг ни с того ни с сего принялась запихивать их ко мне в пакет.

— Бери все! У меня много.

Я опустилась, я устроилась рядом, не отрывая пистолета от ее груди.

Тут началось самое веселое. Она зарыдала: сентиментальные сопли и горячие слезы должны были бы отравить мне душу, но у меня с собой, как говорится, было противоядие.

— Перестань ныть, все равно умрешь, — я настаивала на тишине.

— Можно не сегодня? — попросила она.

— А когда?

— Договоримся.

— Ладно.

— Тогда открывай.

— Сама.

Руки у нее дрожали. Она не могла открыть обыкновенный пакет с портвейном.

— Убери пистолет, — жалобно заглянув мне в глаза, она первый раз улыбнулась.

— Сначала выпьем.

Ей наконец удалось открыть вино, и мы залпом выпили на брудершафт и стали подругами.

— Тебя как зовут? — спросила я участливо.

— Ева.

— А Адам твой где?

— Дома. Правда, не у меня, у Таньки.

— У какой?

— У Семеновой. У них любовь.

— Тогда, значит, не ты, а она Ева.

— Она Танька. А он Ванька.

— А где же тогда Адам?

— Он умер, когда увидел меня с Егором.

— Это и есть счастье, — сказала я и стала прощаться.

Она не ожидала, что все так быстро закончится. Но жизнь, как известно, короткая штука.

— Ты куда? — она засуетилась, стала собирать сумки и трезветь.

— Домой. Наша с тобой яркая жизнь подошла к концу.

— Возьми меня с собой! — Она просилась без учета божьей воли. А так нельзя.

— Не могу. Ты не из моего сюжета. В моем сюжете я тебя убиваю. Но ты ведь сегодня не хочешь? Может, завтра?

Она на мгновенье задумалась. Ей нравилось жить.

— Не уверена. Я позвоню, если что.

Это была последняя ее фраза.

Все в мире стремно и экстримно.

Да, именно эти два слепорожденных слова первыми заглянули в мою голову ранним весенним утром. Ощутив их горько-соленый вкус, я механически положила в чай на одну ложку сахару больше, чем обычно.

Я не собиралась ехать на кладбище. Как там говорил Кастанеда: «Но что-то вне нас определяет рамки нашего решения». Хотя какие у меня могут быть рамки? Собственно, как и у всех, — черные — дальше смерти не уедешь. Но это — философия? (черный юмор?).

Вы меня только правильно поймите: белело доброе утро, мне было хорошо и радостно, быстро всходило солнце, где-то в районе солнечного сплетения кувыркался оптимизм, на всех этажах пели краны — рок, рок-н-ролл; чистые мысли и чистые люди вот-вот должны были выйти наружу, в свет. Мне так хотелось догнать их, потрогать, сказать, что сегодня я с ними, что рада их существованию, что они уже не мешают мне жить, и много другой восторженной чепухи.

Сказала ли я им это? НЕТ! Вдруг пришла случайная мысль, что более пяти лет я не была на кладбище у своей крестной. Стерся верхний слой суеты, как будто некий художник приступил к реставрации моего сознания. Что у тебя с памятью, девочка?

— Не помню, — сказала я. Оно (кладбище) было в другом городе, но это меня не оправдывало, и масло, которое я наносила год за годом на один из участков памяти, с болью трескалось. Трещин становилось все больше и больше. И когда на них падал свет…

Вы меня, наверное, понимаете? Вы ведь знаете, как печет память, когда высыхает жизнь.

Доехала я очень быстро. Открытые ворота, пятница, тишина, безлюдье. Птицы. Странно громко и радостно пели птицы. Что-то выщебетывали в одиночку, не хором.

И совсем не страшно, совсем не страшно. Почему я всегда боялась привидений и кладбищ? Учили меня, учили — бойся живых. И живых я тоже боялась. Какой-то генетический, необъяснимый страх, будто и вправду в прошлой жизни меня убили.

А здесь хорошо. Не как у Стивена Кинга — нет покойников ни на входе (хотя ворота гостеприимно открыты), ни на выходе… из могил. У-у-у-у!.. Никто не пугает. Так все приветливо, по-домашнему, как в старом городе или деревне. Кладбище-то на самом деле старое, и огромное.

Найду ли я без посторонней помощи могилу крестной? Э-эй!.. Никого.

Так и пошла по прямой, ухоженной и достаточно широкой дороге. Просто пошла и все. Хотелось освоиться, осмотреться, вспомнить. Шла недолго. И тут как в сказке: откуда ни возьмись, мальчик лет десяти.

Удивительно. Ни испуга, ни страха — ровные, как дорога, эмоции, как будто это сын мой — погулял и вернулся.

— Что это у тебя? — спрашиваю.

— Это?.. Ружье!

— Настоящее?

— Почти.

— От покойников, что ли, отстреливаешься?

— Да нет, цветы поливаю. Оно водяное.

— Интересно. Поможешь мне одну могилу найти?

— Да хоть две.

— Две мне не надо.

— Тогда пойдемте в дом.

— Дом — это тот, что у ворот?.. Я заходила — там нет никого.

— Отец сейчас придет — они памятник устанавливают.

— Значит, ты здесь главный?

— Он!

— Хорошо.

Кто он? Директор, смотритель, начальник, заведующий? Каким еще словом можно обозначить должность, применимую к такому важному делу — присмотру за мертвыми?

Пришел, помог. Худой, добрый, голубоглазый, внимательный, ясный. Не темный человек заведует кладбищем, а ясный, понимаете?

Мальчик пошел со мной.

— Оградку красить будете? — спрашивает.

— Буду.

— А можно мне?

— Можно. Но чуть позже. Помянем крестную сначала: держи конфеты, а я выпью.

— Ей налить не забудьте.

— Конечно.

Достала рюмки, наполнила их вином. Одну, как и полагается, установила на гробнице, хлебушком сверху прикрыла, закрыла глаза, молчу.

— Плачете, что ли? Она ж сто лет назад умерла.

— Не сто, а десять.

— Понятно.

Выпила, поела, стою — птиц слушаю. Одна маленькая, юркая, носом хлеб клюнула, вином мордочку намочила.

— Смотри, — говорю, — тоже поминает.

Мальчик нисколько не удивляется:

— А здесь много пьяных птиц.

— А может, это и не птицы вовсе, а души умерших — скучают, слетаются послушать, как мы живем, почему не поем. Им почему-то хочется попеть вместе с нами, но не получается, потому что у НАС не получается, потому что не все звуки, которые они издают, способны принять наши уши.

— Слышал я эти сказки, — мальчик ускользает от скучной информации, как уженок от сапога.

— Давайте уже красить будем.

— Давай.

— А мать твоя где?

— В роддоме она.

— Братика ждешь или сестричку?

— Да нет, акушерка она — это ОНА всех ждет.

Вот тебе раз. Меня будто током ударило…

Значит, мать встречает, а отец провожает, понимаете? А посередине должна быть жизнь. Но как же ей тогда разместиться и как наполниться? Неужели она и вправду маленькая совсем.

Странно, почему Господь спешно решил рассказать мне об этом, зачем? Сегодня он отправил меня на встречу с мальчиком, чтобы я поняла… что? Что между рождением и смертью лишь микросекунда или есть еще и меньшая единица времени, которая недоступна нашему пониманию? Или времени нет вообще, а мы, не привыкшие жить без удобств, без стульчика, на который хочется присесть, придумываем что-то, считаем, исчисляем.

Рождение и смерть в один день по нескольку раз в одной семье!!!

Какое-то сгущенное пространство. Ацидофильное молоко. Вроде тянется, даже течет, и в то же время нет его.

— А ты кем будешь, когда вырастешь, мальчик? Наверное, врачом? — непонятно почему спрашиваю я.

Хотя понятно — мама вносит нового человека в жизнь, жизнь берет его, укутывает (опутывает, обхватывает) и куда-то несет — путь видит, а дороги не знает, и на одном из участков этой неведомой дороги человеку может понадобиться врач, а папа тем временем пусть себе ждет, когда.

— Врачом не хочу. Военным буду.

Действительно, почему врачом, чего это я пристала к ребенку. Не будет же он отца родного работы лишать. Но такая мысль вряд ли может попасть в голову мальчику, разве что в виде пули, когда он станет военным и будет отправлен к чужим защищать своих.

Посмотришь на мир — и кажется, что живых больше, чем мертвых, а задумаешься… Сколько веков прошло. А может, не стоит думать.

Мальчик старательно красит оградку, дует легкий ветерок. Какое-то странно радостное ощущение наполняет грудь, как будто я не на кладбище, а в картинной галерее. И нахожусь не возле картины, а спокойно перемещаюсь внутри холста. Надо мной как небо — Тициан. Двое малышей спят, обнявшись, как котята. И не мерзнут, потому что сон их охраняет ангел — такой же маленький, но не дремлющий — нельзя ангелу дремать, согласитесь, ведь всегда найдутся желающие отнять у тебя сон. Почему-то хочется подойти и погладить их. Но ангел… я вряд ли смогу формализовать свою мотивацию, я просто не смогу этого сделать в формате холста. И я молча двигаюсь дальше к влюбленной паре. В руках у девушки две тростниковые флейты или сиринга? (Две захватывающие музыки любви…) Тициан разъединил ее специально?.. Юноша опечален. Чем? Тем, что искусствоведы пишут, что ОН И ОНА — кульминация жизни? Значит, высшая точка перед развязкой, тот самый пик — любовь?.. А жизнь — это смерть (сама развязка). И страшная догадка: юноша знает это. Он понимает, что любовь не вечна, что она не до гроба.

Сначала я подумала, что здесь Тициан должен был разместить немолодую пару. Но потом поняла, что так куда трагичней. Аллегория трех возрастов. Потому и старик с запасными черепами (простите за вольность) — третий возраст.

Любовь есть, жизни — нет, есть только жизнь-смерть и ее запахи. Жизнь-смерть никого не пугает — ни тех, кто рядом со мной, ни тех, кто внутри холста, ведь у них у всех есть я, а значит, они все-таки живы. Может быть, их и нет, но они все равно живы. Они если и захотят, то не смогут умереть на моих глазах, потому что я упрямо перемещаю их по жизни, пользуясь телекинезом, я двигаю их силой мысли. Похоже, они нужны мне. Они падают, а я поднимаю их снова. У меня это пока получается.

Но даже если не получится, они все равно не умрут, ведь я знаю одного доктора. Я позову его, и он…

Вы тоже думаете, что он придет?..

Ему самому, а кому еще? — вовсе непросто отвечать на это самовопрошение.

Откуда эта идея взялась? Почему привязалась и не отпускает?

А нужно ли спрашивать, если жжет желание, а не вопрошение — хочется, да и все тут!

Хочется. А ведь безостановочно хочется. Только ли этого?

Желание — ЖЕЛАНИЯ — жгут-жгут-жгут, а только вовсе маленькое какое я или не-я или анти-я, а может, на самом-то деле и вовсе стороннее нечто качает своей маятниковой балдой: «А нужно ли? а — зачем — зачем-зачем? Не отпускает и не попускает, а горчит, да жжет! — точнее и не скажешь. И до того жжет…

И вот ручонка его тянется к своей собственной грудке. СОБСТВЕННОЙ, не чужой, не юной какой, или там висящей-стоящей-вздымающейся чьей-то — и начинает скрести эти маленькие точки, точки НЕСОСТОЯВШЕЙСЯ МОЛОЧНОЙ ВСЕЛЕННОЙ, коей кормить и кормить и ВЫКАРМЛИВАТЬ этих чудных (от ЧУДА и ЧУДАЧЕСТВА) существ, появляющихся еще и из иного ЧУДА — маленького надреза ли, ли — провала в Сладчайшую из ПРЕИСПОДЕН…

Точки вроде как начинают разбухать, а в голове, в сочленениях всех возникает тихая ноющая сладость. А в визиях когда и возникает, а когда и молчит образ той мягкой и упругой, юношеской, истинной-правдивой и единственно-чаемой выпуклости, может, и с действующей чудомолочной капельницей.

Ноет-ноет-дразнит-дразнит, а не отпускает и не насыщает.

Ручонка тянется, пока воображение и чувственное и визуальное не устает. Душонка охает, застывает, и наливается каменным безразличием тело и душа, пока память не подкинет снова эту неотвязную, прилипшую… страсть ли? похоть — к тому предметику.

Ну зачем же он так дразнит и не отпускает? Да и что с ним делать?

Ну надеть. А как?

Нужны же аксессуары, поддевки специальные. А где их возьмешь?

Опять в этом гребаном секонде, который способен вытащить из тебя последние твои жалкие пенсионные!

Он опять потрогал свои соски, как будто для того, чтоб убедиться, что это он и что это все с ним. Возможно ли, что у него в его возрасте отрастет женская, ну пусть небольшая, девичья грудка?.. А что тогда? Новая жизнь? Изгнание, поругание, все круги адовы, но и приятности наконец какие? Может, женщины к нему повернутся, потянутся?

Он давно признал преимущества женской однополой любви. Как тягу к подлинной чистоте и нежности. Вот он туда и продвинется…

А пенсия? Ну что пенсия? Хватит и на секонд. Места нужно знать, хотя совести у этих торгашей не дождешься — научились и мусором выторговывать.

Но то вещичка была «мусор — мусору рознь»! Отвратительно-нарядная, дешево-яркая, даже не карнавальная, а именно базарная, и не скажешь иначе. Может, тем и привлекала. Но — с чем надеть? На голое тело разве. Кстати, похоже, что по размеру никак не натянуть на себя.

А вдруг эффект неожиданный, комедийно-трагический?!

И соски будут торчать, и злато — сверкать!..

Да в чем же дело? Откуда желание это? Походить на дурака? Клоуна? Юродивого?

На самом-то деле эти-то понятия были для него святыми воистину. Дураками, выдающими себя за умников, мир был перенасыщен. Умники растили новых умников, но и выращивали из себя и духовных пастырей и президентов. Они научились строить и возводить себе пьедесталы, отдалившись от всех, благодаря которым прятали свои слишком очевидные… как бы это сказать?… ОЧЕВИДНОСТИ… дддд-да… Так вот, а тут прикрыть бы тоже чуть-чуть нечто, но, видимо, как бы свою не-очевидность. И сделать ее еще более НЕОЧЕВИДНОЙ!

А что, собственно, прикрывать и зачем?

И этот вопросик застрял в его существе и поднимался частенько.

Ибо в неочевидность эту впадало уже все более и более понятий жизненных, и казалось, что это стало и вполне осмысленным, и прочувствованным, и вся БЕСКОНЕЧНОСТЬ ЖИЗНИ КАК ТАКОВОЙ!

Не произноси слова в поучение!

Слейся со стеной, с пейзажем, с улицей, с прохожими!

Слей себя с… Так это же уже и произошло! Он издавна гордился, счастливел с этою мыслью, что не отличал себя и от бесконечности, и от природы, от чувства всеобщего, зрения… Он был всем, он носил все в себе, он видел и ПРОВИДЕЛ в мельчайшем пустячке житейском движение стихий и стихий. Назвать это все по-своему значило походить на тех тщеславных безумцев, наводнивших человеков комплексами и недодуманными истинами! Истина, переживаемая постоянно — внутри тебя и только там. Не тщись подавать знаки, а тем более претендовать на чужие думы и сердца. Сгинь! Растворись!..

Он, конечно, носил в себе и Будду, и Магомета. Он и был ими, и ВСЕМ. Но вовсе не жаждал явить себя пророком и вестником новой религии, пастырем, поведшим за собой народы — в бездну. Его не-религия — НЕОЧЕВИДНОСТЬ, РАСТВОРЕНИЕ, СМИРЕНИЕ В ИСЧЕЗНОВЕНИИ….

Рука потянулась к сладким точкам на заросшей груди, остановилась.

Так какого черта ему нужен этот карнавальный фрак в секонде?! Ведь жаль денег. Это, по минимуму, 2 килограмма мяса… А с чем надевать?.. Но — такая тоска и жжение…

Зморро

Беда случилась с королем Артуром в тот момент, когда он поднимался в скоростном лифте на самый верхний этаж офиса Ланевского, и ехал он, собственно, к самому Ланевскому — большому, сверкающему перламутровыми боками цвета индиго издательскому киту — с тем, чтобы обсудить ставшую уже совсем актуальной тему кредита в двадцать миллионов сами знаете чего, но, кстати, это вполне могут быть и безналичные евро.

Артур Петрович Коц-Готлиб стал королем Артуром автоматически, в тот самый момент, когда из первого зама превратился в управляющего «Керуак-банка» и переступил порог кабинета, где в самом центре стоял огромный круглый стол из карельской березы, а в углу под стеклянным колпаком сверкали в полный рост настоящие рыцарские доспехи, меч и какая-то посудина, по-видимому, ассоциировшаяся у дизайнера интерьера со священным Граалем.

У президента банка было две слабости — рыцарское средневековье и протохиппи, битники, вся эта компания — Гинзберг, Керуак, Берроуз. Керуака президент любил больше прочих, говорил: «Он добрее» и в честь него назвал свой банк — а почему бы и нет? Превращение господина Коц-Готлиба в короля Артура случилось в минувшем феврале, хотя это, наверное, не важно — в любом случае он бы занял это кресло, поскольку он был любимым зятем президента. У президента было трое зятьев, двое умных, а третий — дурак. Умных он отправил с дочерьми в разные заграницы, с ними было скучно, а дурака оставил при себе, стал растить из него достойную замену и сделал своим постоянным партнером по игре в го и видеомании на почве американских боевиков. Дураком Артур Петрович был, конечно, в том самом смысле, в котором и сказочный Иван: его сознание счастливым образом миновали консерванты социальности— всякие фобии, комплексы, поведенческие стереотипы и прочие добродетели, благодаря которым другие зятья были сосланы президентом. Этот же был прямодушен, сообразителен как черт знает кто и радовался жизни. Когда он по телефону пытался продиктовать кому-то свою фамилию, а на том конце сказали: «Нет, давайте лучше по буквам. Первая буква — Потсдам?», Артур Петрович хохотал так, что в буквальном смысле упал со стула. Он, правда, вывихнул указательный палец, но зато в месте падения, прямо перед глазами, в высоком ворсе фиолетового ковра обнаружил давно потерянную золоту сережку жены Маруси. Сережка счастливым образом зацепилась за основу ковра и пережила несколько генеральных уборок с пылесосом.

В общем, до Ланевского он не доехал. Точнее, он доехал, но из лифта не вышел, так и остался стоять, глядя на зеленые кнопки. В лифт вошли люди, нажали на пятый, потом на первый. На первом он тоже не вышел и так и ездил до часу дня, практически не меняя позы. В час дня в лифт вошел сам Ланевский с охраной, очень удивился, потом рассердился: он ждал Коц-Готлиба к десяти, потом поздоровался, но король Артур не ответил ему, хотя взглядом удостоил. Было в этом взгляде что-то такое, отчего Ланевский, выйдя из лифта и оставив господина управляющего стоять где стоял, сел в свой черный БМВ и позвонил президенту «Керуак-банка». Президент приехал, хлопал любимого зятя по плечу, махал у него перед лицом руками, дул в ухо и хватал за лацканы. Король Артур с ним из лифта вышел и достаточно твердо пошел — президент вел его за руку. В машине зять сидел, как аршин проглотил — как автомобильный манекен на испытаниях — с честно пристегнутым ремнем безопасности.

Словом, впал в абсолютный ступор и дар речи не то чтобы потерял, но перестал им пользоваться.

Вообще говоря, с ним случилось некое событие. Он ехал к Ланевскому, у него было удивительно хорошее и доброе настроение, он только что почти бегом вышел из машины, где по радио пели «…В этом мире бушующем…» — он захлопнул дверцу, быстро вошел в холл первого этажа, напевая в уме: «Есть только миг, за него и…» — открылась дверь лифта, закрылась, — «…держись». Старая хорошая песня из «Земли Санникова», ее покойный Даль пел. «Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь…»— пропел он уже шепотом где-то между седьмым и двенадцатым этажами. И замер. Он никогда не задумывался над тем, какой убойный смысл заключен в этой фразе. По своей структуре это почти классический тезис, красивый и логически непротиворечивый. Но дело тут не в формально-логической стороне. Содержание тезиса — вот от чего замер бедный жизнерадостный Коц-Готлиб, — он, погружаясь в содержание тезиса, стремительно терял пространство существования: оно сужалось в точку, соразмерную «мигу». Есть прошлое, есть будущее. Ни там, ни там жить нельзя. Будущее стремительно превращалось бы в прошлое, сливалось бы в него с шумом, как в канализацию, если бы не человек, стоящий между. Чем является этот человек и что ему дано? Как дышать, если вдох уже в прошлом, а выдох еще в будущем? Какое значение имеет фраза, если произнесенная половина ее — суть история, а второй половины еще нигде нет? И куда она девается, когда сказана — в того, кому адресована? В космос? В продукты распада? Как можно уйти из дому, если дом, из которого ты вышел, остался в твоих воспоминаниях и будет там, как в анонимном сейфе, пока ты туда не вернешься? Ты уходишь из дому в прошлом, возвращаешься в будущем, но, между прочим, будущее и хорошо тем, что его можно изменить. Если ты вышел из одного дома, придешь в другой и будешь в нем жить, пока не выйдешь из него… и так далее… то есть если будущее будет принципиально не совпадать с прошлым — то что? Бардак это будет, вот что. А чего ты хотел — бесконечного многообразия? А как… Этот тезис разбил его окончательно, как сороконожку, которая, как известно, впала в глубокий паралич, когда ее спросили, в какой последовательности она шевелит своими ножками, когда ходит. Она задумалась — и все, нет сороконожки. Есть снулый червячок. Уж лучше все отведенное тебе время простоять в этом лифте, потому что все равно совершенно непонятно, куда выходить. Вот Ланевский появился из смутного прошлого и отправился в опасное и неизведанное будущее. Вот папа-президент, руками машет, волнуется. Самое ужасное: как быть, когда хочется в туалет. Есть только миг… Хорошо еще, если по-маленькому. А если… Смотришь на продукт превращения прошлого в будущее и ощущаешь этот миг как никакой другой. Будущее — это дерьмо. Но, одновременно, это и мечта о жареных кальмарах.

Дома его усадили в кресло, укрыли ноги шотландским пледом. «За него и держись…» За него хрен удержишься, это же как при падении с крыши держаться за самого себя. Жена принесла джин с тоником, пятьдесят на пятьдесят, «Бифитер». Она откуда вошла в комнату? Из прошлого. И уйдет сейчас в прошлое, как только выйдет. Так и будет ходить из прошлого в прошлое, минуя будущее. Или это у них планировка квартиры такая? Господи, Господи, дорогой Боженька, помоги как-то вскарабкаться над этим парадоксом, иначе сдохнуть можно, как бабочка на булавке. Артур Петрович Коц-Готлиб сидел в своем кресле и тоскливо смотрел на свои укрытые пледом колени. Сидел и напрягал все мышцы, чтобы удержаться от соскальзывания и в прошлое, и в будущее: и то, и другое было с его точки зрения абсолютно ничем, и эта «ничтойность» ему мучительно не нравилась. Он сидел, но чувствовал себя так, как будто стоит на острой вершине ледяной горки и балансирует руками.

Папа-президент в это время нервно пил чай на кухне, заткнув уши наушниками плейера с любимым «Pink Floyd», и не понимал. Можно, конечно, найти хорошего психиатра, пусть посмотрит в эти разъезжающиеся глаза. Но психиатра — это как-то… Может, еще обойдется? Отпоим джином с тоником, откормим тушеной осетриной.

— Дед! — пытался докричаться до него внук.

— Ну? — угрозливо сказал дед.

— Я тут подумал… — десятилетний сын короля Артура стоял перед ним в зашнурованных роликах.

— Ты так по лестнице будешь спускаться? — уточнил президент.

— Не, я на лифте.

Президента передернуло.

— Я тут подумал, — продолжил внук, — может, папе экстази дать? Это его развеселит.

Дед медленно поднялся со стула и с высоты своих метра девяносто посмотрел на внучека. Тот радостно улыбался.

— Немедленно, — сипло сказал дед, — сдать мне оружие, наркотики и все наличные деньги.

— Дед, да ты что! — обиделся внук. — У меня нету. Я чисто теоретически.

— Может, ты еще знаешь, где взять?

— Ну, где взять, все знают, — обтекаемо сказал внук, спиной отъезжая к входной двери. — Но не все берут, — сказал он еще более загадочно и исчез. Президент положил плейер в мойку и задумчиво пошел к зятю. Зять был в том же состоянии, только погрустнел.

— Артурчик, — нежно сказал президент, — хочешь, я тебе спою?

Зять грустно склонил носатую голосу к плечу и так замер — как трагическая птица.

Президент понял, что хоть пой, хоть пляши, толку никакого.

— Ну скажи! — он начал бегать по комнате и стучать ребром ладони по всем попадающимся на пути предметам, — скажи, что? Что случилось? Скажешь?

Король Артур коротко, но подчеркнуто отрицательно качнул головой.

— А написать! — догадался тесть. Пометался в поисках ручки, не нашел и сунул ему в руки ноутбук. Артур пожал плечами и нажал на букву «Э». «Это ловушка, — прочел президент. — Есть только миг».

— Все? — спросил тесть.

«Все», — отстучал бедный Артур.

— Есть только миг… — пробормотал президент и вышел из комнаты. — Есть только миг, чарующий, прекрасный… Нет. Есть только миг, когда заходящее солнце последним лучом озаряет родные равнины… Хотя тоже нет. Есть только миг химической реакции, в котором, как в капле воды, отражается вся структура неустойчивого соединения… Вот, блин!

Жена короля Артура и любимая дочь президента тихо и безутешно плакала в туалете.

— Маруся, выйди, — попросил он.

Она вышла и сказала дрожащим голосом:

— Папа, надо за джином сходить. Джина на донышке.

— Слушай, Маруся, подожди, с чем у тебя ассоциируется фраза «Есть только миг»? — с надеждой спросил президент.

— Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь, — продекламировала дочь с унылым понижением интонации, пошла в спальню и рухнула в слезах на супружескую кровать по имени «Пастораль».

Президент остался стоять на месте.

— Ну да, — сказал он. Пошел на кухню, посмотрел на плейер в раковине. — Ну да. «Это ловушка». Ну, в каком-то смысле — да, ловушка. Хотя как для кого. Зять застрял межу прошлым и будущим. Понял, что прошлое прошло, а будущее не наступило. То есть, прошлое проходит… черт, это какие-то этимологические дебри. Почему прошлое — прошлое. Это то, что прошло. А будущее все не… То есть, когда оно уже… то оно уже не… Таким образом, есть только миг. Бедный…

Внук в прихожей гремел своими роликами.

— Иди сюда, — дед хмуро втянул его за плечо на кухню.

— Дед, ну ты… — заныл внук. — Я же тебе сказал — нет у меня никакого экстази.

— Слушай, — сказал дед, — что делать, если есть проблема?

— Какая? — живо заинтересовался внук.

— Не важно. В принципе — проблема.

— Если в принципе, то ее надо снять.

— Легко сказать, — вздохнул президент и стал рассматривать потолок.

— Ты не понял, — с некоторым удивлением сказал внук. — Снять — в гегелевском смысле. Поместить в контекст, исключающий противоречие.

Президент долго смотрел на внука, потом спросил:

— Как директора школы зовут?

— Медведева Ольга Яковлевна.

— Завтра отнеси ей мою визитку, пусть позвонит. Она денег просила на спорткомплекс, скажи — дам.

Внук, подняв бровь, на одном ролике поковылял в свою комнату.

Президент долго сидел на кухне, смотрел в окно. Потом пошел в свой кабинет, нашел рюкзак, сунул туда два свитера, теплые носки, пару футболок и черную бейсболку. Влез в джинсы и с особым удовольствием, хотя и не без труда, вытащил из дальнего угла шкафа, из-под горы вещей, пакетов, коробок, похороненную там когда-то косуху. Потом он отправился к зятю, безапелляционно переодел его в походное обмундирование и стал быстро выталкивать из дому.

Из своей комнаты заинтересованно выглянул внук.

— Мы уходим, — сказал президент.

— Надолго? Что маме сказать? А то она уснула.

— Скажи — на неопределенное время. Деньги в сейфе. Живите дружно.

— Ага, — покивал мальчик. — А что же Ольга Яковлевна? Ей кому звонить?

— Пусть Абрамцеву позвонит. От меня. Я ему перезвоню, скажу, что он и.о. Ну пошли, Коц-Готлиб, чего ты встал, как жена Лота.

Папа и дедушка скрылись в лифте, а мальчик сидел на пороге своей комнаты и в задумчивости грыз наконечник шнурка.

Президент поймал машину, они выехали на загородную трассу, и там он машину отпустил, дал водителю десять долларов и переложил оставшуюся пару-тройку сотен из заднего кармана джинсов в потайной кармашек любимой и правильной во всех отношениях косухи.

«Контекст, исчерпывающий противоречия». Дорога. Милый старик Керуак! Дорога!

— Смотри, — сказал он королю Артуру и указал на уходящую вдаль трассу (они стояли строго посередине). — Если идти на восток, то там — будущее, а сзади — ну, пусть будет прошлое. — Потом он развернул зятя на сто восемьдесят градусов. — Но если идти на Запад, то там будет будущее, а сзади будет оставаться прошлое. Понял?

Король Артур смотрел на тестя, и взгляд его постепенно концентрировался.

— Понимаешь? — счастливо говорил президент и даже ковырнул носком потертого «казака» асфальт. — Дорога! Куда повернешь — там и будущее, что за спиной — то и прошлое. Это дорога! Она вообще, если хочешь, вне пространства-времени и даже вне твоего дерьмового прошлого-будущего, у нее своя метафизика. Ну, куда пойдем?

— На Запад, — сказал король Артур. И они пошли. Через полкилометра они хрипло и немного не в унисон запели «Yesterday…»

Это был тот самый миг, когда заходящее солнце последним лучом озаряло родные равнины.

Дети есть вид уродства. Что-то растущее, меняющееся. Постоянно попадаешь в дурацкое положение — говоришь с ним, как со взрослым — не из высокоумных педагогических соображений, а сналету, машинально. Вдруг видишь — а у него еще мозги не выросли. С другой стороны, пожалуй, только глядя на детей, понимаешь кое-что про человека. От остановившихся взрослых вообще тошнит. Дети вместе со взрослыми — наиболее приятное разуму сочетание. В любом варианте: маленькие дети — старенькие взрослые, недавние взрослые и догоняющие их дети…

Еще хороши в этом смысле влюбленные. Там тоже никакой остановленности. Там под бесконечно длящимся единым мигом — ужас подобия. Любовь проходит, когда догадываешься, что у других так же точно. А ты-то думал — только у вас! Отсюда и уникальность, и восторг. Любовь — это восторг. Когда же начинается компаративистика— все, the end. Оказывается, куда бы вы ни ступили, постоянно попадаете в схему. Все описано, воспето, ужас какой-то. Ужас подобия. Ты смотришь на него (на нее) — ой! Что-то мне все это напоминает.

Здесь есть одно утешение — слабое, потому что редко встречающееся. Бывают какие-то страшно глубокие связки, скрепки, пугающие своей неразбавленностью соединения — это не имеет имени. Все возникающие поверх формы отношений неизбежно искажают то, что в глубине. Как рябь на воде. И не будем об этом.

— На кого ты похож? — сказал он мне и закашлялся. Я посмотрел в его всегда влажные серые глаза. — Пойди, глянь на себя в зеркало.

Я пошел в прихожую и уставился на свое отражение. У меня в зеркале были длинные волосы (с весны не стригся, а уже сентябрь), ноги в клеточку от сиденья коленками на плетеном кресле, а у пояса болтался короткий римский меч. Дед показал, как клеить его из картона, и я склеил сам. Я вернулся и ожидающе произнес:

— Посмотрел…

— Гай Юлий, — сказал дед. — Маленький Гай Юлий. Подними подбородок.

Я поднял.

— И не сутулься. Не втягивай голову в плечи… Особенно глаза.

— Что — глаза?

Я лукавил. Я уже тогда знал, что у меня прозрачные зеленые глаза и что они всегда взрослее меня.

Я хотел написать тебе сказку, дед, но ничего не получалось, все начала были дурацкими и сели не туда. Я вырос из красной майки с надписью «леопард», и короткий римский меч стал мне слишком короток, и кисти рук болтались — длинные, костлявые, не приставленные к делу. Я вообще-то ничего не мог, кроме болтовни, и сам вид линованного листа вызывал у меня глубокую тайную жуть. Но сказку я очень хотел написать — и что имя ты мне придумал не какое-нибудь, а Гай Юлий, и что за треснувшим зеркалом в прихожей, между рамой и стеклом, я различил кусок бурого холста, вытащил его — на нем был вечерний лиственный лес, и что я уже был ничей, потому что ты умер.

Вскоре после того, как Антону Обхериштову-Захерачину исполнилось сорок, ему стали встречаться умершие родственники и знакомые. Похудевшие, помолодевшие, не узнающие его. И никогда в Харькове, всегда в других городах, но только на территории Украины. Ни трупов, ни привидений Антон не боялся: всё ж таки двенадцать лет старшим опером в уголовке, куда ушёл после филологического. В то время было модно идти после филфака в милицию или госбезопасность; тем более, Антон ещё на первом курсе стал сотрудничать с университетским первым отделом — не по залёту, не по дури деревенской, не из-за премии, вообще не из-за денег, — а потому что умел, любил и хотел стрелять в людей: неважно в кого, лишь бы это было законно. Антона оставляли в аспирантуре, но он защитил диплом — конечно, с его-то фамилией, которую он принципиально, вызывающе не менял, — по Гоголю, и ушёл стрелять в людей. К слову, за восемнадцать лет работы в органах ему настрелялось всего человек двадцать, то есть чуть больше, чем по человеку в год, — это было совсем немного, твёрдая норма, его коллеги-одногодки делали по три-четыре трупа ежегодно, не все, конечно, а те, кто хотел.

Со временем встречи с умершими стали сильно беспокоить Антона, и он начал искать закономерность. Закономерности не было. Елизавета Сергеевна Стронская, бабушка Антона по матери, умерла пять лет назад от сердечного приступа в возрасте семидесяти трёх лет. Была уроженкой Кишинёва, всю жизнь прожила в Миргороде, встретил её Антон в Житомире. Другую бабушку— Виолетту Борисовну — Антон встретил в Луганске; жила она в Нежине, а умерла (утонула) в Киеве пятнадцать лет назад. Бабушке тогда было шестьдесят пять. Алексея Кавалерова, коренного харьковчанина, одноклассника, залеченного пьяными врачами тринадцать лет назад, когда ему было двадцать семь, Антон видел в Алуште на городском пляже и рассмотрел все операционные швы. Нина Брагинская, любовница и ровесница Антона, покончила с собой семь лет назад в Лозовой. Родилась Нина в селе Старожитном, под Винницей, жила в Харькове. Другой Алексей — Самохвалов — сгорел от водки три года назад в сорокачетырёхлетнем возрасте, был Антону соседом и приятелем, родился в Чугуеве, умер в Харькове. Бригадирова Оксана, троюродная сестра, родилась в Витебске, приехала после школы в Харьков, где и попала под «пятый» трамвай в тридцатипятилетнем возрасте шесть лет назад. Нину Антон встретил в Дрогобыче, на вокзале, Самохвалова — просто на днепропетровской улице, Оксану— в Севастополе на рынке.

Взяв числа (рост, вес, возраст, удалённость места рождения покойника от Харькова и города, где произошла встреча), Антон попытался вывести коэффициент. Почему-то Антону казалось, что если коэффициентом будет число «пи», всё сразу станет на свои места. Но коэффициент был в каждом случае свой, закономерность не отыскивалась. Грань между мёртвым и живым, как между добром и злом, лежала вне арифметики. Антон изменил тактику. В Сумах, увидев на троллейбусной остановке дядю Гену, отравившегося в девяносто девятом, решил его разговорить. Дядя Гена ответил на вопрос о времени, но погоду обсуждать отказался. Антон сел в троллейбус и проследил покойника до дома. У мёртвого дяди Гены были вполне живые дочки и жена, работал он, как и до смерти, почтальоном, коллеги отзывались о нём положительно. Старшей дочке было двенадцать, и значит, она успела родиться за восемь лет до дядиной смерти, а вот младшую — трёхлетнюю Катеньку — дядя зачал уже покойником. По словам этой дядиной жены, обе дочки были от него. По словам прошлой дядиной жены — тёти Зины, — дядя был импотентом.

Что-то где-то не складывалось. Выходило, что дядя Гена, ещё будучи живым, завёл вторую семью и даже родил ребёнка, а после смерти окончательно переехал из Харькова в Сумы, чтобы доживать жизнь со второй семьёй. Но и это объяснение не было исчерпывающим, потому что дядя не наезжал время от времени в Сумы до своей смерти, а жил в Сумах всегда, что подтвердили и паспортный отдел, и отдел кадров, и другие отделы, о которых обычный человек не догадывается. Выходило, что один и тот же человек умудряется жить одновременно двумя жизнями, обеими наяву, и никак не пересекающимися между собой (в том, что тот дядя Гена и этот — один человек, Антон убедился окончательно, взяв анализ ДНК у трупа и у почтальона). Кроме ДНК и внешнего вида, у умершего и живого никаких сходств больше не было: мертвец избивал ту жену, живой боготворил эту, покойника отличали вялость и мизантропия, живой дядя Гена был повеселее и поприветливей.

Антон привёз новому дяде Гене, которого теперь звали Сергеем Сергеевичем Полуэктовым, фотографии умершего, потом вещи и даже прежнюю жену. Сергей Сергеевич от всей души удивлялся своему сходству с дядей Геной, оставил (с согласия нынешней) прежнюю жену пожить у себя, чтобы она отошла от шока после встречи с «покойником», сам принял живое участие в разгадывании этого жизненного ребуса, строя различные версии, и припомнил, что его уже несколько раз принимали за какого-то Гену.

Через месяц у Антона не выдержали нервы, и он, заперев орущих дядиных жён и детей в ванной, устроил Сергею Сергеевичу допрос третьей степени. Сергей Сергеевич до последнего момента пытался перевести ситуацию в комическую плоскость, шутя, подначивал Антона, да так и умер с улыбкой на лице.

Второй раз дядя Гена (или уже Сергей Сергеевич? — результат анализа ДНК-то был одним и тем же) настиг Антона в Берминводах три года спустя. Третьего дядю Гену звали Евсеем Симеоновичем, он работал пожарным и выглядел ещё моложе и подтянутее. Антону повезло: Евсей Симеонович оказался его соседом по санаторному номеру и игру в следователя и подозреваемого принял с воодушевлением, позволяя применять к себе различные виды допроса. К концу отдыха Евсей Симеонович признался, что он дядя Гена, но Антон видел, что это сделано формально, неискренне, в угоду симпатичному соседу. Толку в таком признании не было никакого. Антон осознавал, что убей он Евсея Симеоновича, ничего не помешает дяде Гене появиться в антоновой жизни ещё и ещё раз, поэтому оставил соседа как есть. Они обменялись адресами, завязалось неожиданно оживлённое для ни с кем до этого не переписывавшегося Антона эпистолярное общение.

По-видимому, Евсей Симеонович решил, что Антон — криминалистический гений со своей особой, типа шерлок-холмсовской или фандоринской системой, и регулярно, не реже двух раз в неделю, писал Антону длинные обстоятельные письма. В них-то Антон в первый раз и встретил имя Андрея Петровича, сумасшедшего лодочника и бывшего заключённого. Евсей Симеонович как-то упомянул, что Андрей Петрович в обмен на бутылку водки вырвал из какой-то старой, замусоленной книжки лист и подарил его пожарному, невнятно объяснив, что если тот будет хранить этот лист где-нибудь около сердца, то может не бояться смерти.

Антон запросил у Евсея Симеоновича адрес Андрея Петровича и ксерокопию листа, но бывший сосед по палате не ответил. Наведя справки, Антон узнал, что пожарный скончался от инфаркта. И без того короткая ниточка, связывающая жизнь и смерть, оборвалась.

Оставшись один, Антон помучился-помучился и вспомнил, что встречам с мёртвыми предшествует резкий до вздрога звук разрываемой материи или чего-то такого похожего. Так, перед тем как увидеть в зоопарке братика Пашу, Антон услышал щелчок кнута; перед заселением в палату Евсея Симеоновича — напоролся на гвоздь; в очереди, где встретилась Нина Брагинская, какой-то мужчина разорвал газету. Покойники уже вызывали в душе Антона не столько сыщицкий интерес, сколько читательский: словно постоянно встречаешь упоминания о редкой книге то в одном источнике, то в другом, и нигде не можешь найти её: ни в библиотеке, ни у букинистов, ни в магазинах.

Это необыкновенно сильное и яркое ощущение сочетало в себе и предчувствие, и посул важного открытия, и хищнический азарт поиска, и осознание безуспешности — обречённости на неуспех. Книгу читали другие, многие, но она исчезла, не осталось ни одного экземпляра.

Книги, книги, книги, книги. Теперь каждого из встреченных мертвецов Антон называл именем какого-либо писателя, книги которого давно хотел прочитать. Елизавета Сергеевна Стронская стала Джейн Остин, о которой Антон слышал много хорошего. Нина Брагинская — Рюноскэ Акутагавой, несомненным классиком. Оксана Бригадирова — общепризнанным и, вероятно, поэтому не читанным Томасом Манном. Николай Оветисович Оветисян, университетский товарищ, отношения с которым Антон поддерживал и после выпуска, — это, безусловно, Йохан Хёйзинга, неясно почему вызывающий уважение. Тётя Клава из Мукачево, мамина подруга, крёстная, — Маргарет Дюрас, то есть что-то разноцветное, сразу бросающееся в глаза. Братик Паша — Дмитрий Липскеров, ювенильное, утраченное как бы давно и как бы недавно. Алексей Самохвалов, пижон и провинциальный франт, — не кто иной, как Григорий Саввич Сковорода: волосы скобкой, стоячий воротничок, местечковая порочность. Другой Алексей, Кавалеров— это пламенный, и поэтому отодвинутый на второй план, многогрешный Эдуард Лимонов. Вика Бернштейн, так и не долетевшая до своей Хайфы, девочка-прилипала с длинными кудряшками, — безобразница Симона де Бовуар. Елизавета Тихоновна Евдокимова, классная руководительница, — Глеб Успенский, которого читают, только когда прочитано всё остальное, а этого не происходит никогда. Славик Омельский, умерший неизвестно от чего зимним вечером три года назад и восхищавшийся Бродским, — Райнер Мария Рильке, непонятно почему до сих пор не читанный. Барыжников, Виталий Потапович, сосед по лестничной клетке, пенсионер союзного значения, комитетчик, матерщинник, хозяин старого придурочного дога, — Дилан Томас, с которым тоже всё понятно. Педант и белоручка Женечка Щербинцев, прикреплённый, как и Антон, к первому отделу и затравленный незадолго до диплома, когда всё вскрылось, однокурсниками, — хорохорящийся не к месту Уильям Теккерей. Жанночка, самая светлая любовь, оставившая после себя обгорелый трупик, — девственница Габриела Мистраль, то есть Лусила Алькаяга Годой.

Выстроив для себя мало-мальски стройную систему, Антон удивился: он никогда не задумывался, что в его жизни так много умерших знакомых и непрочитанных писателей. Возможно, это как-то отвечало двум самым сильным влечениям в жизни Антона: любви стрелять в людей и любви читать книги, — но не напрямую: чувствовалось, что между причиной и следствием должно ещё быть одно или два звена. Не хватало двух неизвестных: между психопатологией антоновой личности и феноменальными встречами лежал непросчитываемый X, а между ожившими покойниками и непрочитанными книгами — такой же неясный Y. X и Y не то чтобы разрушали выстроенную Антоном систему — скорее они мешали системе предстать догмой, верой, обратиться в мировоззрение.

И ещё одно Антон никак не мог пристроить в свою схему: среди явившихся ему покойников не было никого — даже ребёнка, — убитого Антоном лично, кроме Сергея Сергеевича, который на самом деле тоже не был исключением, потому что, если разобраться, не был Сергеем Сергеевичем. Все встреченные мертвецы либо умирали сами собой, либо их убивал кто-то посторонний, не Антон. Эта закономерность, хоть и не вписывалась в систему никаким боком, свидетельствовала, что происходящее с Антоном не имеет никакого отношения к совести, искуплению, отмщению, а значит, как ни крути, связано не с внутренней деятельностью антоновой души, а с чем-то более или менее объективным, следовательно — мирозданием. Если только встреченные покойники не представляли интересы убитых Антоном людей — но тогда (как? каким образом?) появлялось ещё одно неизвестное, Z. Чтобы не перегружать загадками и без того хрупкую конструкцию, Антон отказался от последнего предположения, чётко отмежевав покойников, к смерти которых он, так сказать, приложил руку, от покойников, к гибели которых он не имел прямого отношения.

Глеба Успенского Антон нашёл в Мариуполе (громко хлопая крыльями, взлетела стая голубей; купола собора ослепительно брызнули в глаза, как у Пруста): пьяненькая грязная старушка у церкви просила денег. Брезгуя, стесняясь и укоряя себя за эти чувства, Антон подхватил бывшую классную руководительницу под руку и поволок в глубь района, ища глазами скамейки и шепча Успенскому на ухо:

— Я на минуточку. Только давайте не будем кричать. Сейчас всё уладим.

Получив от Антона пятёрку, Успенский успокоился.

— Я дам ещё, только скажите, вы знаете, кто я такой?

Успенский покачал головой как-то по диагонали: то ли да, то ли нет.

— Вы меня узнаёте?

Успенский не узнавал.

— Что вы знаете обо мне? Скажите, что вы знаете обо мне?

— Ты гомеопат, — ответил Успенский.

— Нет, я не гомеопат. Я ещё раз спрашиваю, — Антон повысил голос: — Что вы знаете обо мне?

Успенский завалился на спинку скамейки и затих, закрыв глаза. Преодолевая отвращение, Антон приступил к обыску. Ощупывать старую учительницу было противно и мерзко. В многочисленных карманах находилась какая-то гадость и грязь: ошмётки, объедки, окурки, обрывки. Антон огляделся, полез Успенскому за пазуху и вытащил бумажный свёрток размером со спичечный коробок. Спрятав свёрток в карман, Антон пошёл к трамвайной остановке.

В свёртке оказалось стекло от очков, больше ничего.

Лёгкость, с которой Антон отыскал Успенского, задала новое направление антоновым мыслям: иногда можно годами, десятилетиями колесить по городу и не встретить ни одного мёртвого знакомого, а тут безо всяких поисков, только прибыл в чужой город и — раз — натыкаешься именно на того человека, ради которого приехал сюда. Не значит ли это, что не он ищет покойников, а они находят его? Для чего?

Чтобы что-то сказать или что-то передать? Кому? Ему или кому-то другому? И ещё: почему он начал видеть мёртвых, когда ему исполнилось сорок? Почему не раньше?

Высадившись на черниговском вокзале, Антон гадал, кого встретит на этот раз: Теккерея, Дилана Томаса или Габриелу Мистраль. Раздался треск (валили дерево): Антон оглянулся и увидел Рильке. Тот выгуливал огромного пса.

— Добрый день, — поздоровался Антон, пытаясь вспомнить, кто у него есть в местном ЛОМе, — не могли бы мы пройти в отделение и побеседовать? Вот моё удостоверение.

— Зачем же, — Рильке отвёл антонову руку. — Вы же гомеопат, не так ли? Андрей Петрович предупреждал меня о вас. Жалко, конечно, что всё кончилось. Неожиданно как-то. Вы не подождёте? Я только хлеб домой занесу. Я тут рядом живу. А вы подержите, пожалуйста, пса. Граф, сидеть, ждать.

Рильке отловили на третий день на даче у его коллеги по институту. К тому времени Рильке был мёртв уже двое суток. Как и ожидалось, в ладанке на груди дважды покойного Антон нашёл тайник: огрызок простого карандаша, завёрнутый в вырванный из журнала лист.

Мелькнувший второй раз Андрей Петрович навёл Антона на мысль, что интрига происходящего с ним связана не столько с тем, что было завёрнуто, сколько с тем, во что было завёрнуто. В мусорном ведре Антон отыскал бумагу, служившую Успенскому свёртком для стекла, и сопоставил с бумагой Рильке. Оба листа были из одного и того же номера журнала «Юность» за шестьдесят третий год. И в первом, и во втором случае текст шёл сплошняком, без фотографий и рисунков, ни фамилии автора, ни названия.

В тексте, изъятом у Славика Омельского, рассказывалось об австрийском писателе-модернисте Райнере Марии Рильке, лист, обнаруженный на груди учительницы, содержал биографическую информацию о русском писателе-демократе Глебе Успенском.

То, что границы его — антонова — внутреннего мироздания оказались размытыми, не слишком взволновало Антона: когда-то это должно было произойти. Но почему «гомеопат»? Гомеопатия — это лечение подобным, но маленькими дозами. Кого он должен лечить? И как?

Антон подумал, что за ответами пора снова куда-нибудь съездить, может быть, в Измаил. Конечно, в Измаил.

— Цель командировки? — спросил начальник отдела кадров.

— Поиск доказательств, — ответил Антон.

— Знаете что, — сказал начальник отдела кадров, — у меня в Измаиле друг живёт, почти родственник. Я вас попрошу захватить для него передачку, ладно? Маленький такой свёрток. Много места не займёт. Вот тут распишитесь. Деньги сегодня до половины второго.

Стоя в очереди в кассу, Антон развернул свёрток: «продолговатый» камешек от чёток, завёрнутый в вырванный из «Юности» лист. Текст рассказывал о Степняке-Кравчинском.

— Ну, падла, — сказал Антон и побежал в отдел кадров. Дверь была закрыта: начальник отдела или ушёл куда-то, или заперся.

— Открой, сволочь, — Антон поколотил в скрадывающий звуки дерматин, а потом в гулкую табличку, на которой было написано: «Начальник отдела кадров майор Харон Андрей Петрович».

— Ладно, потом, — решил Антон. — Когда вернусь.

И пошёл получать патроны.

В поезде Антона серьёзно просквозило, и в Одессе он вышел больным и разбитым, с температурой, мысли скакали и путались.

«Почему "Юность"?»— мысленно как бы спрашивал Андрея Петровича Антон.

«А что — "Новый мир" лучше?» — мысленно как бы отвечал Антону Андрей Петрович.

«Почему я?» — снова задавал вопрос Антон.

«А почему я?» — спрашивал Андрей Петрович.

«Ну, сука, дай мне только вернуться», — просил Андрея Петровича Антон.

«Вернись», — просил Антона Андрей Петрович.

По дороге в Измаил, в Татарбунарах, грязные бессарабские дети запустили камнем в окно Антона. Антон проснулся, обсыпанный осколками. Пересесть на другое место не было сил, остаток пути до Измаила Антон доехал под бьющим в лицо ветром, что немного привело чувства и мысли в порядок.

В Измаиле было настоящее лето. Антона никто не встретил, и он бесцельно, будто знакомясь, прошёлся по городу. Сдав командировочный в горотдел и поселившись в гостинице, Антон от нечего делать направился к Дунаю, великой и грязной реке, выпил с таможенниками водки в речном порту, послонялся по пляжу, посетил диораму Измаильского сражения. Антона никто не искал, не ждал, и сам Антон никого не хотел искать и находить.

Крутя в руке камешек от чёток, Антон три дня пролежал в номере гостиницы, никуда не выходя и ни о чём не думая. К нему никого не подселяли. Чай с бергамотом, лёгкая пища, по вечерам — нарды со швейцаром; время будто замерло, а потом пошло обратно: к школе, роману «Андрей Кожухов» и чёткам отца, которые Антон рассыпал и не мог собрать. Вскоре портрет Степняка-Кравчинского в «Юности» и антоново отражение в зеркале стали одним человеком.

Смерть состоялась как непримечательное событие ничем не выдающейся жизни: Антон остался безучастным и к тому, и к другому. Его перестали мучить вопросы, поиск закономерностей, построение системы мироздания в целом. Новую жизнь он принял без энтузиазма, но и без возмущения, не ощущая потребности вернуться в Харьков, что-то прояснять, понимать, искать доказательства.

Антон устроился работать на хлебопекарню. Выпечка хлеба заменила ему убийство людей. Антон женился, откуда-то у него появились машина, квартира и две взрослые дочери: казалось, после переезда в Измаил Антон начал жить назад и моделировать своё прошлое по-новому, иначе.

Один раз, спустя месяца три или четыре после антонова увольнения, приезжал Андрей Петрович — проверить, как его протеже устроился на новом месте, но Антон от встречи и разговоров уклонился и слинял с друзьями на рыбалку.

— Ни пуха ни пера, — пожелал Антону Андрей Петрович.

— К чёрту, — ответил Антон. На этом разговор закончился, и Андрей Петрович уехал (похоже, вполне удовлетворённым).

Не зная, что делать с портретом Степняка-Кравчинского из «Юности», Антон упаковал в него голубой камешек и носил брелоком на цепочке. Неясная литературоцентричность смерти больше не волновала Антона. Перечитав всё, что, на его взгляд, имело отношение к портретам, писателям и смерти: «Портрет художника в юности» Джойса, «Портрет Дориана Грея» Уайльда, «Портрет художника в щенячестве» Томаса, «Портрет художника в старости» Хеллера и другие книги, — Антон окончательно убедился в надуманности любых параллелей между литературой и смертью. Потом составил список: Симона де Бовуар, Уильям Теккерей, Габриела и Фредерик Мистрали, Сковорода, Лимонов, — и читал по этому списку. Бовуар оказалась — и это его не удивило — довольно вульгарной и бездарной, Габриела Мистраль понравилась, а Фредерика он нашёл излишне выспренным, Сковороду — устаревшим, в Лимонове отталкивал вторичный, недопережёванный романтизм. Загадок как бы больше не осталось.

Однажды младшая дочь — Света — принесла из библиотеки подшивку «Юности» за 1963 год, Света готовила доклад по Аксёнову, Гладилину и литературе «оттепели». Антон бросился листать журналы и искать знакомые страницы, но уже спустя десять минут умаялся, остыл и так и бросил поиски.

Об оставленной жизни и Харькове Антон не вспоминал, и когда из его паспорта исчез штамп харьковской прописки, воспринял это как само собой разумеющееся. Отвыкшие от пистолета руки лепили хлеб. За месяц Антон проживал целый год, а иногда и два. Плывя против течения жизни, Антон грёб лениво и бесстрастно, лишь бы удержаться на месте, лишь бы не снесло. Что ждёт в будущем, совершенно не интересовало Антона.

Как-то раз Антон повёз детей в Одессу, в зоопарк, и вычитал в глазах старого грязного бабуина, что тот тоже живёт не первую жизнь. На табличке около клетки было написано, что бабуина зовут Антон, самого Антона к тому времени (и по паспорту, и дома, и на работе) звали Егором Валентиновичем Шмелёвым. Такое имя ему никто не выбирал, оно появилось незаметно и самостоятельно. На то, что бабуина зовут Антоном, Егор Валентинович никак не отреагировал.

Когда Андрей Петрович возник у них в следующий раз (отравилась старшая дочь), Егор Валентинович, пенсионер и домосед, его не узнал, приняв за дальнего родственника жены. На этот раз Харон прожил у Шмелёвых три дня: все разговоры сводились к футболу и рыбалке.

Прошло ещё лет десять, и Егор Валентинович окончательно перестал грести против жизни и отдался течению. Знания, накопленные им за то время, когда он был Антоном, полностью выветрились из его памяти. В республиканской газете он прочитал статью об одном мафиози республиканского уровня, сидевшем при Сталине, при Хрущёве доставшем себе фальшивые документы и пошедшем работать в органы, чтобы отомстить. Внедрившись в систему, престарелый бандит помогал убийцам скрыться, снабжая их новыми паспортами и удостоверениями. Таким образом он сумел изменить жизнь тысячам людей, и никто бы не узнал об этом, если бы старика не убили какие-то гастролёры-отморозки. Во время следствия нашли дневник, в котором покойный фиксировал все случаи переправки своих крестников, так сказать, с этого берега на тот.

Вскоре приехали и за Егором Валентиновичем. Ему инкриминировали убийство Сергея Сергеевича Полуэктова и других. Несмотря на возраст, Егору Валентиновичу отказали в домашнем аресте, забрали и отвезли в Харьков. Камеры предварительного заключения Холодногорской тюрьмы были переполнены его подельщиками: в основном, такими же, как и он, выжившими из ума стариками, уже не соображающими, ни кто они, ни где находятся. Их были десятки тысяч, а следствие всё натыкалось на новые и новые эпизоды дела. Стариков свозили со всей Украины, пока прокуратура не поняла, что в стране не осталось ни одного человека пенсионного возраста, не причастного к преступной деятельности А. П. Харона. Тогда президент принял решение замять дело, и стариков стали потихоньку отпускать, сначала просто, а потом ещё и развозить по Украине, доставляя домой, потому что старики, у которых изъяли нагрудные листочки, обеспамятовали и болтались по Харькову, стремительно деградируя в бомжей. Их отлавливали по вокзалам, рынкам и дворам.

Когда дело закрыли, у прокурора осталась подшивка журнала «Юность» за 1963 год— год начала преступной деятельности Харона. В подшивке не хватало одного листа. Прокурор надрезал внутренний карманчик кителя, вынул оттуда недостающий лист и приобщил к остальным. Теперь комплект был полным.

Человек стоял на пустой сцене и угрюмо смотрел в зрительный зал, где, развалившись в кресле, сидел Не-человек.

Все остальные места были пусты, объяснения — бессмысленны, а попытки — тщетны.

На сцену повалил снег.

Вместо человека возник сугроб с грустными глазами.

Потекли слезы.

— Не верю! — закричал Не-человек.

Снег молниеносно превратился в пепел и тотчас осыпался у ног, а тело — в облетевшее дерево.

— Древо познания греха! — произнес Не-человек и вожделенно посмотрел на подмостки. На мгновение мелькнул раздвоенный язык.

Сцена стала покрываться чешуей, а человек— перьями.

— Это нечестно! — обиделся Не-человек и с дрожью в голосе добавил, — и к тому же, все это банально.

Сцена свернулась в полупрозрачный шар. Человек оказался везде и нигде.

— Что-то знакомое… где-то я это видел… или слышал… или сам делал… или мне снилось… — заборматывался Не-человек.

Вдруг сверху послышалось приятное ангельское пение, которое постепенно перешло в металлический скрежет, а потом кто-то, прокашлявшись, хриплым голосом возвестил:

— Репетиция окончена.

Все вернулось в прежнее состояние.

Зритель в последний раз осмотрел сцену, имитирующую зрительный зал, зааплодировал и растаял во тьме.

И был дождь, в котором тонули ангелы, по дну шагали деревья, а птицы превращались в улиток.

Люди ничего не замечали.

Рукописи размокали, и строчки тоненькими ручейками впадали в Стикс. Детские игрушки безвольно плыли по течению. Третий день не было слышно карканья ворон— боялись набрать в клюв воды.

Люди по-прежнему ничего не замечали, разве что радостно сообщали друг другу: «А с жабрами-то дышать легче».

Мимо окон проплывали надувные шарики, за которые отчаянно цеплялись дети. Воздушные змеи, словно маятники огромных жутких часов, болтались на привязи якорей — символов надежды. Бумажные кораблики зарывались в ил от стыда, что сокровища их трюмов никому не нужны.

Люди не замечали ничего, правда, все чаще стали вспоминать о Спасителе.

И когда уже никто не мог оставить следов, потому что они тут же смывались водой, и когда от слова, сказанного ночью, появлялись только бульбочки, а единственным смыслом жизни стало желание набрать в легкие как можно больше воздуха — дождь закончился.

Последние тяжелые капли ударили по ржавым колоколам и наступила тишина.

…и в этой тишине люди услышали, как словно почки клена, взрывались сердца…

…и в этой тишине люди увидели, что куда ни глянь — вокруг сплошное болото…

…и в этой тишине люди наконец-то поняли, что никто и никогда их не спасет.

И только на вершине самой высокой горы, среди обломков ковчега, Ной бормотал себе под нос: «Тот, кто спасет рыбу из моря — убьет ее».

Снова хлынул дождь, и люди, в очередной раз, превратившись в человечество, удалились по своим текущим делам, а Ной, собрав обломки ковчега, принялся строить подводную лодку.

Зрачки на тоненьких ножках шли в нестерпимо манящую даль…

Долго шли…

Умирали, подобно осенним листьям — падали в траву и говорили: «Там встретимся…»

Идущие дальше завидовали: «Эх, умершие уже Там, а нам еще идти и идти…»

Никто не мог избежать этой добровольной участи — шагать Туда.

Но, как обычно, нашелся Тот-который-спросил: «А куда это — Туда?»

Не унимался он: то к одному подойдет, то к другому пристанет со своим назойливым вопросом.

Долго шли…

Вдруг один из путников остановился и в недоумении спросил соседа:

— Зачем идти, если не знаем куда?

— А чего стоять, если все равно не знаем — откуда?

Все смешалось: кто-то пошел дальше, часть остались стоять, а некоторые отправились в обратную сторону, и даже были те, кто свернул налево или маршевым шагом удалился направо.

Расходились они кругами по воде, а вопрос «Куда?» камнем опускался на дно.

Долго шли в разные стороны от камня, упавшего на дно.

Когда окончится война, и я впервые омою лицо родниковой водой, а не кровью врага, солнце уже будет клониться к закату. Тогда я обращу взор в его сторону и стану смотреть на раскаленный огненный шар до тех пор, пока из глаз не польются горячие слезы. К тому времени я наверняка уже разучусь плакать, зато научусь так стискивать зубы, что взгляд станет напоминать сталь меча.

И вот когда солнце исчезнет за горизонтом, я обернусь на поле боя, где полегли мои противники. «Еще одна победа», — скажу сам себе и, поудобнее перехватив оружие, пойду по пышущей жаром земле, туда, где когда-нибудь обрету вечный покой.

Я много раз видел чужую смерть. Так часто убивал, что меч стал невыносимо тяжелым от запекшейся на нем крови. Но все равно никто из поверженных, из всех этих мужественных, смелых и отчаянных воинов так и не понял, в чем секрет моей победоносности.

Я шагаю по трупам, все дальше и дальше унося с собой тайну — на войне побеждает не самый сильный, а тот, кто больше всех боится проиграть. Поэтому она может закончится только для умерших, а для победителей война бесконечна, как бесконечен ад.

Сначала он помнил все до мельчайших подробностей, до самых несущественных деталей и пустяков.

Потом забылись слова, в памяти сохранился только их смысл.

Через время растаял и он, оставив после себя лишь большие грустные глаза.

И вот наконец-то, погружаясь в минувшее, он стал видеть бездонное синее небо, огромное, как в детских снах.

Отныне смерть больше его не пугала, ибо в последние секунды жизни перед ним промелькнут не серые однообразные дни бессмысленного существования, а воздушный змей, однажды отпущенный им жить в бесконечную синь.

Он уже чувствовал, как душа стала легче воздуха, а сердце затрепетало, словно последняя страница первой детской книги, перечитываемой дряхлым стариком.

Осталось немного, но он уже успел главное — сделал все, чтобы не бояться своей памяти.

В ожидании Ее появления я пристально всматривался в горизонт.

— Тебя там не ждут, — заметило Воспоминание-обо-мне.

— Это еще почему?

— Там вообще никого не ждут. Просто некому ждать. Вечность — бесконечно удаляющийся горизонт.

— Но я же прекрасно помню…

— Да брось, что ты можешь помнить?! Человек помнит лишь то, о чем вспоминает. А вспоминает он лишь свое представление о памяти. Вот поэтому память и есть — горизонт, от которого ты вечно удаляешься.

Я задумался.

— И что же тогда такое — человек?

— Тот, от которого в разные стороны разбегаются Вечность и Память.

— Что же ты тогда бегаешь возле меня, как приблудная дворняга?

— Так мы же с тобой сиамские близнецы. Как ты думаешь, существовал бы Ад, если бы не было Рая? Вот то-то и оно. Я и есть твоя жизнь. И пока существую я, существуешь ты. Ты жив, пока помнишь о себе. А о себе ты помнишь до тех пор, пока имеешь представление о памяти, то есть обо мне. Я — твой костыль, забери у тебя память, и кем ты будешь?

— И кем же?

— А никем, пустым местом в пустом месте. И не смотри на меня так. Твое прошлое — память, настоящее — взгляд на память со стороны, а грядущее — ожидание новой памяти.

На горизонте показался силуэт человека. Это шла Она.

— Кто-то идет, — сказал я, чтобы прервать разговор с Воспоминанием-обо-мне.

— Глупости, — ответило оно. — Никто там не идет. Это движется чужая память.

Я не стал обращать внимание на этот комментарий, а двинулся навстречу Любимой. Но мой собеседник не унимался:

— Ну, встретишься ты с Ней, а дальше что?

— А дальше я наконец-то забуду о тебе…

— И станешь всего лишь воспоминанием о своей памяти.

— Нет, — твердо сказал я, — все будет по-другому.

— Нежели?

— Да. Когда я забуду о тебе, то моим вечно удаляющимся горизонтом станет Она.

— Это еще почему?

— Потому что я помню, как пахнет ветер, коснувшийся ее волос.

Тишина стучит в глаза. От слез заржавели веки. И хоть гостья долгожданная, все равно не хочется открывать.

Тишина обескуражено опускает руки и гладит притихшие травы. Ничего не остается, как погрузить лицо в эти мягкие лунные ладони и до самого утра шептать молитвы и стихи.

«Прилагаю, как ты просил, прядь, срезанную у левого виска». Из пожелтевших страниц хлыстом-гадюкой выскользнул локон.

Ему часто снились две точки змеиного укуса, словно глаза из давно минувшего дождливого дня, когда он брел по улице, сжимая в руке цветы — беспризорные гвоздики. Только единственный раз, за все время похода в опустошенность, поднял глаза и увидел в залитом Потопом окне два тлеющих уголька — пульсирующее эхо, задыхающееся зеленым ядом ранней раны.

Он стал бояться атласа белоснежной постели, помня рваные раны на ткани, сквозь которые проглядывало нутро перины, набитой пеплом рукописей. Поэт, сжигавший свои стихи, думал, что так жертвует Вечности себя (или то, что могло быть им, но не стало). Но произведения все равно возвращались. Снова сжигались и опять возвращались. Так продолжалось до тех пор, пока однажды стихотворение не запылало еще до того, как он успел облечь его в слова. На безукоризненно равнодушный лист осыпался пепел. Впоследствии этим пеплом посыпали головы его вдовы. Он смешивался со слезами и застывал на лицах чудовищными масками, к осени превращающимися в зеркала. Только сколько в них ни всматривайся — видишь лишь себя, в сотый раз умирающего и ни разу не родившегося вновь.

Песчинки оборачивались камнями и разрывали стекло песочных часов. Осколки времени стирались в порошок, засыпались Часовщиком в колбы с перетянутой талией — отмерять иллюзии.

Мимо летели паутинки с отважными штурмовиками-паучками. Так выглядит осень. Или нет, так выглядывает осень из Мерцающего Дома.

Ее озябшие пальцы выронили чашу с остывающей золой. Пепел рассыпался по мраморному полу, зазмеился у босых ног. Она сбросила рубище, и обнаженная сияющая Луна вошла в ночь. Стало тихо, как у колыбели со спящим младенцем.

Ощущение, что кто-то прячется за спиной, прочно вросло в кожу, постепенно пропитав собой кровь. Прищуренные глаза обшаривали местность, словно торопливая рука вора-карманника ощупывала одежду очередной жертвы.

Откуда этот звук? Кто-то бьет в набат? Сердце? За стенами псы царапают когтями землю. Так, что все-таки под сердцем? Нет, не срок — тепла и не тесна еще утроба, не гонит наследника вон на белый свет.

Шторы прикрыли дождь, и он превратился в сон. Точнее, в воспоминание о забытом детском сне, когда руки матери несли его, маленькое беспомощное тельце, пахнущее молоком, через Вечность.

Открытая форточка. Сумасбродный ветер заметался из угла в угол полусонной комнаты. За ветром увязалась вереница клочков и обрывков бумаги с нацарапанными на скорую смерть стихами. Бессмертие — не дар, не наказание. Бессмертие — вековая усталость и память, пахнущая нафталином.

Вода из-под крана. Медленно растекающееся зеркало. Блажен, кто в зеркале увидел зеркало! Застывшие капли. Рассыпанные стеклянные бусы еще хранили тепло изгиба ее шеи. Тихо открылась дверь. «Ты пришла?» — «Нет, это ты вернулся».

Только бы не вспугнуть: если сон — не проснуться, если жизнь — не умереть. Румяный стыд стынет на кромочке души. Оборотень обернулся. Узнала. Ужас в глазах— из колодцев зрачков крик: «Только не обернись».

Закат ушел за округлые холмы ее бедер. По тонким лодыжкам взобралась ночь и озерами остыла во впадинах тела. Колыхнулась штора. Запах твоих волос. Закутаться в паутинках и долго молчать вокруг твоего дрожащего силуэта.

Она не оборачивалась, знала — он рядом. Шагает хмурый и чуть ссутулившийся. Видела — бумажный самолетик пересекал небо вдоль экватора. Слышала мысли — «нет слез — песок сыплется из бездны моей».

Он не поднимал глаз, знал — она рядом. Идет, стройная, красивая, вечная. Видел — гроздья ворон на деревьях. Слышал, как она прислушивается к его мыслям.

Отражения всех рождений выстраивались зеркальным коридором. Они медленно опускались в его черную глубь, изредка кланяясь знакомым теням.

Стена. Полустертая фреска. Голубая глубина изгибов. С трудом узнаваемый силуэт. Ворох бумаг. Чернокрылые тени снов, носимые сквозняком по остывшему дому.

Имя твое балансирует на кончике языка. Вот оно соскользнуло в туннель горла и прямо на дно сердца. Ах, да, у сердца нет дна. Куда же делось имя твое?

Он вцепился в землю, как в детстве в сиденье карусели, раскручиваемой старшим братом.

Вечерами, по нескольку часов подряд, он повторял свое имя. До отупения. И тогда оно сползало с него, словно змеиная кожа.

Только б не обжечь ноги шелком, не оставить тонких шрамов. Односторонний узел объятий. Как кора свыкается с деревом и становится с ним одним целым, так и они свыкались с вечностью друг друга.

Небо разворачивалось свитком, в ожидании первых строчек дождя.

Некто Удод Бугоди Атта возле амбара на земле выписывал «Невнимательные рассказы» и каждые десять строк засыпал землей, равнял дощечкой и писал след, страницу. После смерти Бугоди это место стало берегом, и растворяя дерн, показались писания. Вымываясь, они тончали и обнажали нижний лист. Так к начальной странице была увидена мною вся рукопись и осуждена как нелепость, о чем говорит и название, которое я поместил выше.

Я ловок, я искусен, и достаточно моего быстрого внимания, как достаточно его преднамеренно не замечать.

Я давно жду, когда мне принесут новые сапоги. Жду никогда не увидеть.

Я бы обманул свою кровать большой широкой простыней и оттого мечтаю о громадной тахте. Со слепой и немой кишкой умещусь, а за обувкой иду сам.

Потрескались губы. Смазывал живительным бальзамом перед зеркалом. Вышла жена и спросила:

— Зачем ты мажешь зеркало?

— Хочу, чтобы и у того человека, который объезжает дом, тоже не болели углы.

Я был разгорячен от медленного укладывания. В прозрачном платье нет супруги как одежды она не носит, протягивает ногти к зуду у корней волос. Такие ее жесты невыносимы. Нет терпения. Надень играй. Уйди!

Я сплю. Я добрею и падаю, а пробудившись, как узкая горловина, смущаюсь, тяну столбом хмурые ноздри лесенкой.

Глаза опухли. Это произошло впервые, когда я вышел из чужого дома.

Если бы я мог жить недвижным — в рот и крошки бы не взял. Камень ищет женщину. На медяки ищу те книги, которых ни у кого нет. Я страшусь появляться где-то ради кого-то. Свою жену обезьяну поймал на вишню (что сам люблю есть). Оказалось, за ней нет приданого. Как я ни искал у нее за спиной, там даже нечего было выкопать и взять себе.

Потрескались соски, им нет груди и нет младенцам пить, коих носили я и ты.

Они услышат мир, когда и мир услышит их заставьте покричать. Тихо бейте, и вопли за двоих услышат на холмах предместья. Я приготовился плакать вместе с ними и оттого, что готовился, никто не увидел ни единой слезинки.

Здесь только четыре и больше ничего. Посчитайте.

Вы увидите, что в результате будет нечетная сумма.

Супруга изъявила давнее желание отправиться в Эсхату. Мне достаточно иметь ее один раз, затем и в согнутые колени эта ступа раздается жерлом. Я теряюсь на подступах, оступаюсь и валюсь с лесенки. Уже будь у нас несколько тыс. Дирах, я не задумываясь уехал бы вместе с ней. От Царьграда на муллах в Сирию и пр.

Одним днем я ударил жену и настаиваю не толкать ее бесчетно, а еще и еще пинать или избить. Ей шептали упираться в шкаф ногами, где вытерты места деревянные. Разбита спина меж пальцев. Тщетно. Не ухватишь. Кислый запах, висят сырые кусочки, лесенка черед оправилась.

Корячится, нагревает горку и пускается дальше. От колен бинты покалывают, пахнет йодом, оплетенная грудь скрипит — нырок под подолом. Волосы заколоты. Плеть дремлет. Плена изночь. Вовсю вытянулся, врос, будто и нет никого. Под утро будит не разбирая дороги темный ком Само. Почудилось, что кровью. Поежился и поднял было голову. Обмяк, исчез.

Какое мужество, прожилки перламутра, помазок, с чужих слов что думать: на ветвях земли они (плоды) особенно велики. Сегодня я не в силах овощи одни.

Сын ищет верное отражение и повторяет движения оттуда. С порога сон: лицом ко мне на стуле Теодор. За ним окно, оборачиваюсь — в подвенечном, высокая и прекрасная Василиса и с ней в калигах кто-то низкорослый, похож на моего Семена. Василиса входит, будто паву вести не по плечу никому и со всего размаха усаживается Теодору-старцу на колени и хохочет, так хохочет, аж заходится.

Зачем варяги? Подле нет. Спасибо, я люблю. Эпирский скажет царь: «Бон, бон» и позовет учеников в сосновый лес. Я букой на него гляжу и пупса на руках качаю.

В саду я насмехался будто в храме, похаживал в подвале, прохлаждался. Пока корявый служка в собачьем сале не защемил мне пальцы брамой. Синяк, пощечина сливянкой, Сава, Драва и Морава; Тиса, Дриса, Серет в Прут и с радостью поглядываю на людей, избавился от посоха, в который был надут (на первый взгляд).

О чем я говорил? Не знаю.

Кто ногу обварил хромает и в бани не пойдет, в мечтах старушек с хмызом, ужель на посошок!

Что привело его к берегам?

Буен Меров (ей) инги, оседлал верховодье и будто заставляет срезать славянам длинные шевелюры. Как это представить. Как этот поганый пес подступается со своими нейстрийскими ножничками, и болтлив в сарае. Ему устроили ловушку не доходя Галиции. Его собственные кисти рук запекли в хлебец из виноградных косточек и отослали назад.

Шахматная партия. Четверо игроков. Один из них упорствует и гримасничает за фигурами: «Я, пас!» Третий равнодушно пятится, опускает голову оттого, что досада сменяется наслаждением. Второй уж посчитал, что выиграет наверняка и глух. А последний за теми еще не произнес свой «пас», на втором круге неожиданно для себя пускает клейкую струю на доску и карточки валятся из рук.

Третий рассыпает колоду и, наконец, видит, что кто-то из этих оболов выиграл. Он, шельма, ухмыляется. В павильоне зажгли свечи. Голоса оглашавшие сад жестами накликали того, кто пролился. Теперь под навесом одна из девушек легла, мотает по полу головой. За партией пробуждается и вне себя от зуда, буравит. О нет, неловко. Уводит.

Без точек, пятен отчетливых, на крыльях не могли быть. Кто имел один кружок — был злым и она (злость) считалась единственной и повторения крыльев без обозначений отменялись. Два, три кружка имели подобревшие миляги, а четыре-пять были простоволосы.

Гномы носились в авионах из стеклянных трубочек, что остались от елочных игрушек, и старались не бояться одноточечных врагов. Крылья и корпус крепились крест-накрест пластилином. Бывало, что и двухточечные могли измениться и внезапно бросались отбить лопасти, узрев множество на полях.

Стычки происходили осенью, когда после четырех зажигали свет на лесенке. На четвертом этаже из узкого пролета поднимались аэропланы и ворчливая молодежь обманывала и обстреливала друг друга пластилином. Если на сторону с одним кружком кто-то крепил больше, как сразу этот гном добрел на глазах, от резких падений и взлетов плавно пикировал. Если знаки удачно сбивались, по трепету кружения на одном месте угадывалась борьба в кресле.

Как я заприметил ее? Но как мне удалось уговорить Коринну пособничать? Она жила с матерью в полуподвальной ложе, куда стекал дождь и падали сливы.

Я часто представлял, что она раздевается до белья и ложится в мою кровать, в железную постель шестилетнего человека. Она только и делала, что где-то бегала в платичке с грязными щиколотками. И это, видимо, мне пришлось по вкусу. Потому я лелеял заманить ее… Зачем? Неужто все для того же! Нет, она не сядет на корточки, пока буду ощупывать… Вот сейчас является Коринна, безрукая и злорадная:

— Она попалась! Идем схватим вместе, никого нет! Идем подушим и пр.!!

Э-э, нет. Был, был рядом кто-то и не один. По-моему дальше будет забвение. Может же быть простая забывчивость. Зачем жутко издевались над плевком моей сообщницы. К тому времени, посмеиваясь, я бил твердые яблоки о сырую стену. Зачем я взял крышку мусорного ящика, где рукоять была не в центре, а сбоку, да еще и врезалась в ладонь; сторону залитую нечистотами поворачивал низом к неприятелю. Под вечер зашли двое незнакомцев, мы заскучали, о ней о слюнявой уже не вспоминал (как отскочил и бросился бежать), нас гордо позвали рожки на поруки.

Сумерки повеселели. Я с товарищем вышли из-под крон ореха и предложили выбрать наступательные ветви. Руки мои тянуло вниз, отойдя к балкону спиной, ожидали те господа. На штукатурке изображена нагая из наших представлений была видна из мастерских и прямо в окна первого этажа, но для меня сейчас за углом сокрыта, тогда автора сопровождали почти все. Впоследствии ей раскрошили груди и стали они конусом уходить внутрь.

В фаланги левой руки отдавал удар за ударом. Я нехотя отвечал. Вся схватка с моей стороны длилась минуты две-четыре. Я сдался и бросил все, чем вооружился. Противник моего товарища был оттеснен и сдался ему в свою очередь. Так мы сквитались и разошлись, навсегда забыв о поединке. Так мне казалось.

Позже, сейчас пожелал бы я быть искусным мастеровым, отодвигать скрипучие ягодицы, не садить на колени тяжелых баронеток, бояться гнева разрывающихся небес, после дремать, скучать. Что в очаге? Трупная сель не угонится за Печеничем. Не оттого ли совсем он без внимания оставлял лесенку к опухоли?

Я дал Печеничу сорок тысяч фр. Он купил пухлую свечу, будто на вкус, а не к алтарю. Батюшка вертелся на диване, разглядывая вошедшего, подал брошюрку и спросил, умеет ли сей прихожанин крест класть. Печенич постыдился признаться, что вроде молнией в руках он быстро голову склонив. А батюшка искоса посматривал, втянув воздух носом и мелко-мелко выдыхая, отпускал.

Мы отправились в сквер и нашли скамью против поэтов Плеяды памятника. Птицам не давали поживиться одинокие велосипедисты.

Узрели ту, что ищет местечко, с которой можно, которая уж знает достаточно, но ищет панику упора. Приятно идет в нашу сторону, что было слишком рано ясно, присела где-то за Печеничем в двух локтях, высвободив из лодочек, вытянула ноги и стали заметны швы и натянутость колготок.

Тут, не прячась и Печенич обратил внимание, подмигивал будто мне, высовывал язык — уже не мне, лучше в сторону. Заодно она отдыхала.

Как я и думал, дом ее был рядом и еще трижды мне стоило обернуться, чтобы видеть, в какой зашла подъезд. Все ей удалось проделать на шажках, настолько медленно, наблюдая краями фигуры пристальнее, чем может лучшее зрение.

Пока я помню куда!

Наветренная музыка не мешает. Подветренный овраг вытек из ложбины, через которую перепрыгивают дровосек за дровосеком. Болиш твоюродного радиста вынашивает антенн раз, два и т. д. Мокрое чертилло паренного стеклодува, на что выполз глянуть Верлен-барсук с морковными полосками, пропало в большом доме.

Семен-барсук прыгнул головой вниз и напоролся на стержень железный, торчал в иле. Под брусками причала покачивались одна и одна, будто утопшие стволы в стоячей воде. А в самой низине Печенич и любезен будь Линардо не имели сил разойтись, топтали мордовские подсолнухи, задавали вопросы. Жестоко было, весьма жестоко.

Печенича куда-то качнуло, под руку попался сургуч-обливатель, и тогда в разные стороны с Бородинского ущелья. Что будет у Венеры, а жемчуг на груди держится у ней без нити? Кто знает? Спросите Ипполита.

Агрессивные падают волосы на глаза из раковин Карломана. Печенич в молельне не согласился снять с себя иные знаки приверженности: тяжело ступая, с презрением смотрел в своды и распятие. Уже его глаза блеснули, потряхивал плечами ниспадающие косичками, указывая мне и Карломану знаки полумесяца на полу. Вот как надо носить в черном жире и под рукой иметь лисью бечеву. Он обещал и бороду связать большой косой. Похудел, срывал плоды с ветвей по ходу варяжской телеги, больше смотрит на себя в серебро, каждый час любил все больше и больше жал… Не буду более его рассматривать.

Я буду говорить скорее и скорее, не понимая и добиваясь послушания, я не докричусь за кору дерев, я вознагражусь охрипшей усталостью и расшибленным лбом. Побоюсь улечься в сырые листья. В моих словах будет пустота, что даже рассаживать необходимости нет. Мне наплевать, если кто-то загородил солнце, его хватит и за сплошными тучами. Его хватит мне и среди валунов на самом дне высокого и запутанного леса.

Я не хозяин ибо никогда им не стану. Будет еще путешествие. Мне нечего обращать в золото, умолкну только от голода худого, но отдохнув, заговорю опять. Умолкну от ходьбы с причитающейся одышкой, скользя, кривя губы и вздувая шею. Душимый слабостью и засадой истерики, будто одурачен совсем и непонятно зачем открывался сей рот. Вот как умолкну я.

Не хуже и не лучше. Ты что, сынок, пьян?

Он не держался на ногах от скуки телесной, постигшая его по вине созидателей принуждения. Это была злоба членов отекших не тяготеющих к схватке. Рядом занимались глухота и лень оплывшая до кончиков пальцев.

«Не так уж много людей…

В полном упадке, с недомоганием случится, что справлюсь с блеском молчания блестящими словами.

Нет надобности мне в чем-то новом, в следующем.

Уже произошло. Уже есть.

Рассудок, будто силовое поле, гадина, охраняет мою жидкость, и смешнее всего, невесть что — неизвестность.

В первый полдень сентября Матвей Ильич лежал на кушетке, по грудь завернутый в клеенку цвета морской волны. В помещении, похожем на заводской цех. Освещение было естественное: высоко под потолком находились маленькие, но многочисленные окошки. Матвей Ильич был не одинок: вокруг него были такие же точно кушетки, и на них лежали люди, завернутые в такие же точно клеенки, под которыми тоже теплилась целебная грязь… Матвей Ильич не мог вспомнить, где он видел эти зеленые клеенки. То ли в морге, то ли в роддоме. А может, и там, и там? От клеенки до клеенки… Где-то это было. «У Пенн Уоррена, — вспомнил Матвей Ильич. Но уточнил: — Нет, там: «от вонючей пеленки до смердящего савана».

Но все равно: «всегда что-то есть».

А может, нет. Но так или иначе, попал Матвей Ильич в переплет — то ли из-за своей простаты, то ли по простоте душевной.

Впрочем, Матвей Ильич как раз думал, что диагноз был ложный, ругал себя за то, что доверился сомнительному врачу и что вообще пошел к врачу из-за вполне терпимых резей, которые сразу после визита к врачу исчезли. Зато врач его так напугал, что он послушно отправился на грязи.

Вспоминая озорной взгляд уролога, Матвей Ильич предполагал даже, что диагноз мог быть чистейшим розыгрышем.

И вы тоже — глядя на Матвея Ильича, вы бы допустили, что врач решил вернуть его таким образом к особой форме существования белковых тел. Если бы вы знали, что посоветовал врач в качестве главного лекарства.

Но Матвей Ильич более склонялся все же к другой версии: время тяжелое, врачи на голодном пайке — так почему бы им не доить вымышленных больных? Ведь по возвращении из санатория Матвею Ильичу… Он периодически бормотал себе под нос эту жутковатую считалочку: предстоит предстать перед врачом в позе, предоставляющей доступ к предстательной железе. Курс массажа должен был включать десять сеансов по пять долларов за сеанс, и каждые полгода его следовало повторять.

Я был знаком с этим врачом, мы были коллегами, можно даже сказать, друзьями. Однажды я спросил его, зачем он делает пациентам массаж простаты, ведь сейчас считается доказанным, что это в лучшем случае ничего не дает.

— Я с этим не согласен, — сказал коллега, — да, это консервативный метод, но я его приверженец, у меня большой опыт, весьма позитивный.

— Но почитай материалы последнего сим… — начал было я, но он меня резко прервал.

— Ты видишь этот дом? — сказал он. Мы в тот момент были у него на даче, возвращались с прогулки. Дом, на который он указывал, был в самом деле по тем временам впечатляющим. Три этажа как-никак.

— Так вот, я весь этот дом одним этим пальцем сделал, понял? — гордо сказал коллега, показывая мне палец. И больше я к этой теме не возвращался.

В общем, трудно сказать, насколько в своих подозрениях Матвей Ильич был близок к прозрению. Но в любом случае, он решил так просто не сдаваться и пойти для проверки к еще одному урологу. Ему уже успели порекомендовать другое светило. Антибиотики он купил, но принимать не стал, а на грязи поехал, потому что отпуск перенести не мог, да и разницы особой не предвидел — все равно к морю. Это на месте выяснилось, что море ему, как и всем принимающим грязелечение, разрешено лишь как объект созерцания. Купаться же строго запрещалось. И вот уже пять дней Матвей Ильич, отмывшись от грязи, бродил по берегу, заставленному лотками, ларьками и забегаловками, потом прятался от солнца в парке или в номере, а к морю приходил лишь под вечер, ложился на топчан и смотрел на звезды. Запретное море ночью тянуло не меньше, вспоминались заплывы, вообще казалось, что там его дом. Матвей Ильич приподнимался на локте, щупал вогкие жерди топчана, поднимал гальку и бросал ее в море. Амфитеатр амфибии, — говорил Матвей Ильич вслух, — амфора, амфибрахий…

Но даже больше, чем запреты, сводило с ума идиотское предписание.

— Вам нужна жена или постоянная любовница, — сказал ему все тот же врач.

— Что? — воскликнул Матвей Ильич. — Да мне уже о душе пора подумать!

— Вот-вот, я же вижу, что у вас какая-то нездоровая дихотомия, — хитро улыбнулся доктор, — и как следствие мы имеем реванш плоти!

Накануне событий, хотя каких таких событий? Просто накануне, то есть 31 августа, Матвей Ильич ехал в битком набитом автобусе в предварительные кассы и под полой своей куртки (день выдался пасмурный), можно сказать: за пазухой у себя, нашел прехорошенькую головку. Возле рынка многие вышли, стало свободнее, и девушка выпорхнула из Матвея Ильича и села у окна. Он, поколебавшись, сел рядом. Труднее было заговорить, но в конце концов он решился: «Давайте сойдем вместе на следующей и отправимся в кафе». — «Я выхожу через две — возле гостиницы», — сказала девушка. На следующей Матвей Ильич не вышел, но он не вышел и через две. «Я понимаю вашу проблему, но, к сожалению, ничем не могу вам помочь», — сказала девушка, перед тем как выйти, и этот ответ так поразил Матвея Ильича своей точностью, что он не заметил, как автобус доехал до конечной, развернулся, поехал назад. Мир был автоматом. Люди — автоответчиками. Это было накануне, сейчас все было снова пристойно, по крайней мере, механизмы спрятаны. Все были завернуты в клеенки. Грязь остывала, вставать не хотелось. Мимо пронеслись разносчицы. Две хохотливые плотные тетки в черных трико. Они неутомимо выбегали из дверей, пригнувшись от тяжести гигантской лепешки, которую тащили на отрезе целлофана. Подбежав к пустой койке, на счет «три» забросили на нее свою ношу. Голый астеник с козлиной бородкой сел в центр лепешки и взвыл — грязь была горячая. Женщины захохотали. «Почему женщины? — думал Матвей Ильич, глядя, как они закатывают человека в черное тесто. — Но хоть не черти. И глина, не смола. Но отмывается не лучше. И тетки в этих черных трико похожи на чертей, у обеих черные кудри… В горящую избу…» Матвей Ильич отвернул клеенку, сел и вырыл из черного месива контуры своего тела. Довольно приблизительные. «Я леплю из пластилина, — тихонько запел он, уточняя свои контуры, — пластилин нежней, чем глина…» Он встряхивал руку, и комочки с чмоканьем падали в общую массу. Все лишнее он не убрал таким образом, и с кушетки поднялся не совсем еще Матвей Ильич, но черная заготовка. Остальное сделала вода, но водные процедуры я не буду переписывать. Матвей Ильич переходит из черновика в чистовик — не сказать: с сокращениями, это звучит как-то анатомически… с купюрами — Матвей Ильич переходит с купюрами какой-то никому здесь не нужной валюты, поэтому он ходит от ларька к ларьку, безуспешно пытаясь их поменять, пока солнце не загоняет его в парк — на его любимую скамеечку возле неработающего фонтана. Рядом с будочкой турбюро. Сощурившись, Матвей Ильич прочел на ней заглавие нового плаката: «МИР БЕЗ ГРАНИЦ» — и вспомнил, как на центральной аллее санатория страшный бритый парень в тельняшке наставлял на всех встречных указательный палец и говорил: «Ты — глюк». Матвея Ильича он тоже включил в этот список, а потом запел: «Мое сознанье не имеет границ — дайте скорее шприц!» Матвей Ильич подумал, что у него самого до сих пор не было никакого наркотического опыта. Он об этом не сожалел, стакан вина был в данный момент пределом мечтаний. У этих, допустим, нет границ, но пьяному тоже море по колено. Так я не смогу, надо что-то придумать, — сказал себе Матвей Ильич, — или хватит думать, просто разрубить морской узел… В секту скопцов пойти. Была такая в России. Не только. Но там они только провозглашали, а здесь, как всегда, на самом деле, нет, все кончится простым ударом, — говорил себе Матвей Ильич, перемещаясь по скамейке вслед за уползавшей влево тенью. Жара была немыслимая. Мыслить в такую жару значило не существовать. «Гип-гип-ура!» — неожиданно сказал Матвей Ильич вслух непонятно по какому поводу. Вообще-то должность его так называлась: «ГИП». Главный инженер проекта. Он подошел к фонтану, чтобы намочить рубашку. И увидел, что достает из воды сидящая на бордюре девочка. Она доставала из воды ос, клала их на теплый бетон, они начинали шевелиться. Матвей Ильич наблюдал, положив мокрую рубашку на лысину. Эдакая Дюймовочка. Матвей Ильич отверг саму мысль. Солдат ребенка не обидит. Офицер тем более. Матвей Ильич был капитаном запаса. Запас кончался. Капитан должен был сойти последним. Небо заволокло, и он переехал на скамейке на набережную. Мимо прошла уже целая стайка школьниц, и Матвей Ильич вспомнил: первое сентября. Первое сентября было для Матвея Ильича каким-то трансцендентным числом. И в школу он пошел не первого, а неизвестно какого, потому что строители не успели сдать к первому школу. Кроме того, первого сентября Матвей Ильич не пришел в загс, а его невеста вместе со свитой ждали два часа. Он почти стер этот день из памяти. Даже не столько из-за чувства вины, сколько ради того, чтобы не дай бог не вспомнить и не испытать заново чувство, которое помешало ему дойти до загса. Он и сейчас поспешил вернуться от этого воспоминания, чреватого водоворотом, к тому школьному, он вспомнил, что и непервого школу открыли как-то плохо — не все двери, и возникла страшная давка, а на лестнице толпа его попросту опрокинула и побежала по нему. Вот это он вспомнил сейчас вдруг удивительно четко — холодный кафельный пол, мелькающие сверху подошвы… Какая-то дырка была в этом дне, и всегда была вероятность, что попадешь в нее снова. Матвей Ильич вдруг отчетливо понял, что сегодня же покончит с навязанным ему механизмами сценарием, со всем этим липким черноземом, а заодно и с сухим законом, и вообще с сушей. Он встал и пошел по набережной. Художники, сидевшие несколькими длинными рядами, издали показались ему оркестром, играющим его внутренний марш. Подходя, он понял ошибку, но ему все равно это было интересно, и он зашел к ним с тыла. Его всегда завораживало то, как художники легкими, осторожными движениями стягивают с людей лица, под которыми оказываются еще одни, часто более задумчивые…

— Напишем портрет, а? — спросила его девушка с подрамником.

— Не надо, — сказал Матвей Ильич.

— Почему бы и нет? — спросила она. Она была одета по последней погоде, которую час назад невозможно было предугадать: рыжие ботинки, джинсы, длинный свитер грубой вязки. Матвей Ильич всегда плохо разбирался в возрасте, но сейчас он был уверен, что ей не больше шестнадцати, хотя дать можно все двадцать пять. Волосы плохо прокрашены, или специально — в линейку. В глаза было бы лучше не смотреть, но Матвей Ильич уже заглянул. И моргнул первым. Он стоял на набережной, дул ветер, долговязый подросток хотел есть и теребил кисточку.

— Лучше что-нибудь другое, — сказал Матвей Ильич.

— А что?

— Море?

— А вы купите?

— За сколько?

— За двадцать.

— А портрет?

— Стоил бы пять.

— Хорошо, — вздохнул Матвей Ильич, — значит, море. Когда прийти за картиной?

— Завтра в такое же время подойдет? А вы точно будете?

— Как штык, — сказал Матвей Ильич. Покидая набережную, он увидел в небе над морем молнию, похожую на росчерк чьей-то подписи. Но ливень начался, когда Матвей Ильич был уже под козырьком первого корпуса.

Мама говорила: «Ты — такая же художница, как я — балерина». И Оля вдруг поняла, что это — название картины, которую она подарит маме на день рождения. По принципу «сказано — сделано». Оля начала писать маму в пачке, на пуантах, прямо поверх морского пейзажа, чувствуя прямо-таки вдохновение… Но тут погас свет. Летом электричество еще не отключали. Зимой сколько угодно, но сейчас вроде лето… Оля зажгла спичку, сигарету, потом опять спичку… Света не было. В доме напротив — тоже. В нескольких окнах уже тускло светились лучинки. Одна переползла в соседнее окно. Там погасла. Оля не могла вспомнить, где лежат свечи. Она пошла по направлению к кухне. Дойдя до входной двери, открыла ее, сделала шаг, вспомнила, что на ней ничего нет, вернулась, нашла на ощупь халат, набросила на себя и, на ходу завязывая поясок, вышла из квартиры. Она никуда не хотела идти и не шла, но улица плыла мимо, освещенная снизу фарами машин. На лица прохожих света не хватало, они были как будто закрыты опущенными забралами. Вскоре за Олей увязалась белая спортивная «мазда». Вообще-то это — то, что нужно, — подумала она, — потому что денег нет, засада полная… Но почему-то не хочется. Не уверен — не обгоняй. Хотя он, наоборот, не обгоняет, потому что уверен. Машина плыла рядом. С открытой дверцей. Оля зашла в парк — прямо в заросли, раздвигая ветки руками, пошла по тропинке, которая вела к морю. Не меньше трех баллов, — подумала она, — но странное дело — он собирается плыть. «Ночная прогулка с дискотекой!» Мать твою. В такую волну? Катер качался у причала и в пику все еще темному городу мигал огнями, как новогодняя елка. У Оли никто не спросил билет, молча подхватили под руки и помогли перескочить на борт. Она стрельнула у кого-то сигаретку, уселась на скамеечку. Катер отчалил и стал разворачиваться. Палубу захлестнула волна. Грянула музыка. Люди пытались танцевать, но вместо этого перемещались по палубе от поручня к поручню короткими перебежками. Оля встала на ноги, и ноги ее понесли. Она влетела в открытую дверь, сбежала по ступенькам, попала в сеть, висевшую во втором дверном проеме, раздвинула ее и оказалась в баре. Стены тоже были обклеены сетью. Пока еще никто кроме нее не попал в эту лузу. Над стойкой появилась голова с раскосыми глазами. Как в кукольном театре. Оля попросила голову налить ей стакан сока.

— А платить будет кто, папа или мама? — спросил бармен.

— С чего вы взяли, что у меня нет денег?

— А что, есть?

— У меня на самом деле нет…

— У тебя нет карманов.

Оля провела рукой по халатику и согласилась:

— Действительно. Ну, я пойду.

На стойке появился стакан с желтоватой жидкостью. Оля выпила залпом и покачнулась.

— Ничего себе, — сказала она.

— А ты что — думала, соки из меня пить будешь? — Бармен был уже по эту сторону стойки и нагло обнимал Олю за талию.

— Давай потанцуем, — сказал он.

— Ты забыл о своей работе, — прошептала она.

— Ничего я не забыл. У нас сегодня все свои. Каюк-компания. Меня Шакир зовут, а тебя?

— Оля. Что ты мне налил?

— Нектар такой.

— Послушай, зачем ты это сделал? Натощак, у меня пол из-под ног уходит…

— Сейчас накормим. Эйч! Мы же в море, нас всех качает, не тебя одну, ну, очнись!

К ним подошел мужчина в зеленом спортивном костюме и сказал:

— Ей надо на воздух.

— Дурочку валяет, — сказал Шакир, поддерживая Олю под мышки, — а мне делать больше нечего, как с ней возиться!

— А что тебе еще делать? Все тихо, все хорошо. Давай я ее на палубу вынесу.

— Да ее там море сглотнет.

— Я ее привяжу.

— Не надо, это ж не собака.

— Она там очнется, порыгает.

— Да ей и рыгать-то нечем, — сказал Шакир и подтащил Олю к столику. Он посадил ее на стул, голову поместил на скатерть, рядом — руки, и вернулся за стойку. Там его ждал незнакомый посетитель. Старый хрен, — подумал Шакир, — ты-то куда лезешь…

— Сто грамм коньяку и шоколадку. Вы не знаете, в котором часу мы вернемся?

— К утру, — сказал Шакир, — если все будет нормально.

— А что может быть? Шторм вроде бы проходит.

— Землетрясение, цунами, ошибка расчета подводной лодки…

— Да, конечно, — улыбнулся посетитель, — но почему утром, ведь написано было: «трехчасовая».

— Где написано?

— На будочке.

— Вы что-то не так поняли. Сегодня — необычная программа. Были в детстве в пионерлагере? Помните конец смены? Взвейтесь кострами, синие ночи? Кстати, вы, случайно, не папа вон той пионерки?

— Ну, разве что случайно.

— Не хотите взять ее под опеку? Ну не щурьтесь вы так.

— Это вы щуритесь.

— Так я ж всегда такой, ладно, вы меня не поняли, я не торгую детским сексом, мне никаких денег не надо, вот ваша сдача.

Кто зазвал эту толпу? — недоумевал Шакир. — Специально? Это хорошо — при таком столпотворении… Хотя это — не помеха.

— Коньяка больше нет! — объявил он.

— А сока не найдется стаканчик?

Шакир налил стакан сока.

— Передайте ей, что на этот раз без дураков, — сказал он.

Сок на самом деле был соком, но попал не в то горло.

Оля закашлялась. Потом хрипло спросила:

— Ты — факир?

— Почему ты так подумала?

— Я просто спросила. Нет, ты — не факир.

— Это даже как-то обидно.

— Не обижайтесь. Вы — не тот факир.

— А где тот?

— Да вон он, за стойкой. Или как его? Хакир?

— Харакир, — сказал мужчина. Оля хмыкнула.

— Я пьяная, — предупредила она.

— А я трезв мертвецки, — сказал он, — а коньяка больше нет.

— Это не вы сегодня подходили на набережной? Картину заказывали?

— А что, уже готово?

— Конечно. Всегда готово.

— Я вам не помешаю? — спросил Шакир, присаживаясь за их столик. — Вы не хотите в карты сыграть?

— Я — нет, — сказала Оля.

— Ну, тогда мы с товарищем и с «болванчиком», да? Без денег, просто так. Как вас звать?

— Матвей Ильич. Я тоже не хочу играть.

— Жаль. Мне все надоели, а вы мне чем-то оба нравитесь. Оля, прости за огненную воду.

— Вы не знаете, что это так хрустит? — спросила Оля.

— Действительно — что это так хрустит? — спохватился Шакир. Хруст прекратился, и одновременно из-за соседнего столика поднялся человек. Он подошел к стойке и сказал:

— Я хочу расплатиться за стакан.

— Стакан чего? — переспросила женщина, стоявшая на месте Шакира. — Я не поняла.

— Стакан ничего. Просто стакан.

— Мы стаканы не продаем.

— Я же не знал.

— Так знайте.

— Поздно.

— Это еще почему?

— Я уже полстакана съел.

— Шакир, подойди! — закричала женщина.

— В чем дело? — спросил Шакир, подходя к стойке.

— Вот он — стакан съел.

Последним словом женщина как будто подавилась.

— Я все понял, — сказал Шакир, — заплатите сколько не жалко. Ответственный вы наш.

— Он не ваш! — закричал человек, который сидел за столиком стеклоеда.

— Брат, чего это он? — спросил Шакир.

— Он тебе не брат! — закричал тот же человек. Стеклоед молчал.

— Вообще-то все люди — братья, — тихо сказала Оля.

— Не все! Ты не вмешивайся!

Оля, сощурившись, попыталась разглядеть источник бреда. Человечек был зол. Погладить его? Руку откусит. Стаканы грызет. Нет, это не он, это вон тот, но они какие-то одинаковые. Оля увидела на столе объедок стакана и расхохоталась.

— Да я не над вами, — сказала она, встретившись с человечком глазами.

— Вы — козлы, — сказал человечек, — вы не понимаете, кто это. Но лучше вам и не знать.

— Чего? Да я сама могу стакан съесть, — сказала Оля, — что, не веришь?

Она схватила стакан, но Матвей Ильич выдернул его у нее из рук.

— Я могу! — закричала Оля.

— Никто не сомневается, — сказал Матвей Ильич.

— Убери руку!

— Нет.

— Тогда уведи меня отсюда.

На лестнице она упала, Матвей Ильич помог ей подняться и больше не выпускал ее из рук. На палубе он велел ей держаться за поручень, набросил ей на плечи свою куртку и обнял. Вспомнил вчерашний день, автобус. Поймал? Глупость.

— Стрельнешь мне сигарету? — спросила она.

— Я боюсь тебя оставлять, — сказал он, — к тому же они сами стреляют— посмотри. Трассирующими.

Мимо пролетали красные огоньки, отрывавшиеся от чьих-то сигарет.

— Я бы съела этот чертов стакан, — сказала Оля.

— Не сомневаюсь, — повторил Матвей Ильич.

Открытое море. Ночь. Тихие всплески, потом голоса.

В своих арабских исследованиях Григорий Полозков обращает внимание на описанный в рукописи XVI века необычайный боевой снаряд, применённый мальтийцами в битве при Кирении.

«Огромный корабль, наконец, был разбит ударами ядер и подожжён, но в момент торжества, когда он, огромный и чёрный, начал разваливаться, из него вышли два меньших корабля и продолжили жестокий бой, а когда и они, ценой невероятных потерь, были поражены лучшими воинами и моряками флота Аллаха, из каждого вышли по два ещё меньших накира, и все четверо сразу вступили в схватку, двигались стремительно и дрались свирепо».

Полозков описывает (на основании свидетельства рукописи), что флоту удалось восьмикратно уничтожить таинственную машину. То есть из четырёх разбитых воинами Аллаха кораблей выступили восемь меньших, а когда удалось уничтожить и их, показались шестнадцать совсем малых. Чем дольше это длилось, тем меньше шансов оставалось у флота. «В конце, — пишет Абу ал-Махри, — словно рой жалящих ос осадил флагманское судно Ахмад-паши и уничтожил его, нанеся тысячу малых уронов…» Оставшиеся корабли флота были рассеяны; из преследуемых «роем» спаслись лишь два, но один затонул в бухте Диба, попав в узкую горловину Ашгум-эль-Гамиля при противном ветре, а последний и единственный ошвартовался в гавани Дамьетты. Позднее его капитан был сурово допрошен самим беглейбеем, интересовавшимся причиной гибели кораблей султана, и, очевидно, принял свою новую судьбу на одной из галер Аллаха; но простой матрос вернувшегося корабля рассказал в портовой таверне всю историю ал-Махри, подтверждая её неслыханными словами и противным Аллаху напитком неверных.

На основании этого рассказа Полозков приводит схему неосуществлённого и неосуществимого в его время боевого механизма, обладающего качествами неуничтожимости. Будучи разрушен как целое, снаряд, по мнению Полозкова, ведёт бой своими частями — и каждая представляет собой боевую единицу, способную, в свою очередь, дробиться на меньшие боеспособные машины.

Полозков приводит абсурдную цифру — 27 раз (или 27 поколений, или делений). Это вряд ли возможно в одном бою и представляется сомнительным вообще, поскольку количество машин при этом должно составить 134 217 728 единиц.

Каждый может завести Книгу потерь. Как бы выставить счёт жизни. Или Ангелу-хранителю. Или Самому.

Лучше взять для этого общую тетрадь или толстый альбом и разграфить его в виде таблицы: номер, дата, наименование, размер, примечания.

Если вы сумеете сосредоточиться, вы непременно вспомните свои детские утраты. Причём из глубины памяти будут всплывать всё новые, и, чтоб сохранить последовательность записей, вам придётся вклеивать в альбом дополнительные листки. Всё, что у вас украли, отобрали, чего лишили, что вы потеряли, растратили, не смогли сохранить.

Не ленитесь хотя бы раз в неделю записывать текущие потери, пока они не забылись и не оказались пропущенными в записях.

Берегите Книгу потерь! Если вы потеряете её, вам некуда будет эту потерю записать.

Может быть, у вас есть компьютер? Удобней работать в нём. Вы сможете, ведя учёт текущим потерям, вносить в начало вспоминаемые вами потери давних лет.

Вы будете поражены, как много их окажется в вашей жизни и как быстро будет расти Книга! И однажды, может быть, исписав две или три тетради, вы решите, из любопытства, подвести итог. Вы, наверное, зачитаетесь Книгой потерь и вспомните всю свою жизнь. И удивитесь, как много у вас всего было, если вы так много смогли потерять! Вас изумит общая сумма потерь, и вы невольно задумаетесь, откуда, откуда же всё это взялось у вас — какими богатствами вас наделил неведомый добрый невидимка!

Так Книга потерь покажет, что жизнь, оказывается, щедра к вам, и не иссякает этот загадочный источник всего того, что у вас ещё смогут отобрать.

Контора Левитова, где я забираю для Gabrielя строганые брусья и балки. Левитова убивает выдвинувшийся из письменного стола ящик, в котором он хранит пистолет. Со Стасом мы балуемся так: я стреляю в него из револьвера, чтобы попасть в рюмку, которую он держит, но попадаю сначала в провод, а потом в какую-то картину под стеклом. Тарвиду я говорю, что моё условие: на яхте пойдёт только тот, кто участвовал в её ремонте сам или вкладывал в это деньги.

Потом я иду по солнечным улицам города. Весна. И попадаю в Академию йоги. Я ищу там буфет, чтобы выпить кофе с булочкой, а нахожу Гориславца. Он говорит по телефону и передаёт мне трубку, а я начинаю смеяться, не могу удержаться, и тот, кто на другом конце провода, замолкает. И молчит, хотя я кричу, смеясь: «Алло! Алло!» Я вешаю трубку.

— Чем ты сейчас занимаешься? — спрашивает Гориславец, — Что пишешь?

— Ощущения, — отвечаю я.

— В каком смысле?

— Ну, это как бы чувства, но кратковременные, моментальные, не имеющие названия.

— Не ставшие глыбообразными, как чувства, которые мы называем. Как бы мимолётные.

Коричневый мягкий свет в комнате, пыльные соломенные блики на длинном столе и на усах и лысине Гориславца.

И я вижу, он размыт и неясен, и время его замерло, и я испытываю мимолётное ощущение, не имеющее названия.

Бродячее Дерево был белым и тучным немцем. Неожиданно оказавшись в роли исследователя, он совершил открытие: он первым обнаружил в глубоком лесу племя Деревьев. Много лет провёл он среди них и сумел постичь самую суть их странного существования, тайну их древесности, названной позже феноменом триинга.

А тайна заключена в том, что племя Деревьев — это племя одного-единственного человека. Только одного. Всегда.

Свои наблюдения БД оформил в пространный труд, который по праву признан наиболее полным исследованием этого явления.

Все люди племени, пишет БД, считаются деревьями. Причём деревом на языке племени называются и различные растения — от кустарника и лиан до зелёных гигантов верхнего яруса, и также весь лес, и все неизвестные леса, существующие в мире, и весь мир. Происходит это не от несовершенства языка, а из мировоззрения племени. Деревья могут быть проявлением целого дерева или его частями, что в речи обозначается приставками или определениями. И только один — тот, который видит деревья, — является единственным человеком.

БД замечает, что стоило немалых усилий, времени и приключений обнаружить его.

Сведения о нём скрыты строжайшим табу — при том, что они известны каждому жителю племени, кроме разве что малых детей.

Оказалось, что как раз каждый и является этим самым человеком. А остальных считает деревьями. Табу не позволяет ему открыть окружающим правду о себе. И о них. Такой взгляд создал необычную и сложную систему отношений и, особенно, воспитания.

Поначалу для БД было неясным, как родители (а люди-деревья живут парами) объясняют ребёнку, что он — человек в мире деревьев, когда сами представляют его деревом, впрочем, как и друг друга.

Секрет открылся в обнаруженной БД письменности Деревьев. Поражало то, пишет он, что необъяснимым образом все жители обучены грамоте, но при этом не имеют ни книг, ни записей, и сперва кажется, что никогда в жизни ею не пользуются. Воспитывая ребёнка как деревце, родители передают ему около семи сотен знаков, обозначающих определённые понятия.

В племени преобладает моногамия, и каждому из родителей помогает в его домашних делах и заботах взрослое дерево, являющееся к тому же его сексуальным партнёром. Они вместе заботятся о детях и вольно или невольно прививают им свои нормы жизни и поведения, основу которых составляет запрет употребления слова или понятия «дерево» в отношении кого-либо из соплеменников. За подобную грубость — назвать кого-то из деревьев деревом — грозит изгнание. Мифы племени повествуют об ужасах, ожидающих изгнанника за Краем леса, и единственный человек, который мог бы нарушить этот запрет, боится утратить привычный с детства мир, в котором ему с деревьями безопасно и хорошо. Научить же ребёнка читать — правило ещё более главное.

В 12 лет, в день инициации, он отправится один в узкое ущелье Святилища, все стены которого изрисованы символами деревьев и испещрены надписями на их языке, а также на других непонятных языках.

В конце этого Святилища — тупик: там вошедший найдёт книгу, оставленную лично для него кем-то, кто знал, что он придёт. Книга сообщит, что он — единственный человек в мире деревьев, и даст указания, как жить в племени деревьев, не обнаруживая открывшейся ему тайны. Всё это переворачивает представления подростка, и он возвращается в посёлок совсем иным человеком.

Жители племени настолько всё же наивны, что каждый верит, будто книга откровения прочитана только им, и ни до, ни после не бывала открыта, ибо не может быть открыта деревьям, как и написано в ней самой.

Существуют деревья безвредные и опасные, друзья и враги, деревья-звери и деревья-оборотни.

Деревья производят всё необходимое человеку, удовлетворяют его потребности, но он иногда тоскует среди них, пытаясь вспомнить, понять, как он попал в их мир, и кто создал ущелье и книгу откровения. Почему этот создатель, человек, не появится, чтобы они, наконец, встретились, двое? И кто он — отец? Или учитель? брат? друг? А может, он давно умер и, умирая, оставил ущелье и книгу для него, ещё младенца, единственного в мире последнего человека?

Феномен триинга как скрытый феномен сложен для углублённого исследования: считая себя человеком, каждый никак не проявляет своего отличия от мира деревьев. БД мог лишь предполагать, что был принят некоторыми как новый вид дерева, иными — как семя дерева, а многие поняли, что он — странствующее, бродячее дерево. Сам он пишет, что не видит разницы в восприятии аборигенов и цивилизованных людей, разве что первые подошли к решению этой центральной загадки жизни ответственней, ближе и намного деликатней, чем его соплеменники в обустроенных коммутированных городах.

Однажды посетив Святилище, БД тоже видит надписи на незнакомых ему древних языках и, прочтя книгу, становится первым убеждённым деревом. Так неожиданно проявляется разница в ментальности белого человека и аборигенов. Можно сказать, он сделался абсолютным деревом племени, разрешив собою вечный конфликт людей и деревьев.

Называя его Бродячим Деревом, аборигены, конечно, нарушают табу, но ведь каждый из них знает, что БД знает, что он — бродячее дерево. Находясь в племени Деревьев и по сей день, БД возвысился до учителя, Мудрейшей Истинной Лианы, Мудилы, в роли которой читает проповеди о космогонии вселенского древа, происхождении деревьев и познании ими добра и зла, а также о таинственном Древе Жизни. Аборигены верят каждому его слову.

И только когда БД открыто сообщает запретное сведение о том, что все люди племени, как и все-все существа мира, являются деревьями, каждый снисходительно улыбается про себя — конечно, единственный в мире человек прощает великому БД его неведение в этом вопросе.

С недавних пор, незаметно для большинства, в Сети начал появляться «перпендикулярный гипертекст», или phtml.

Если обычный гипертекст следует страница за страницей, «в глубину», то перпендикулярный гипертекст развёрнут как бы в перпендикулярной плоскости и поэтому невидим — его страницы оставляют лишь математические линии на страницах своего собрата (html, dhtml или vrml).

Таких перпендикулярных текстов по отношению к основному может существовать бесконечное множество, и для основного текста это тексты-невидимки, а весь их интернетовский лабиринт— вроде целого мира-невидимки, присутствующего здесь же: одновременно, но недостижимо.

Почти никто из пользователей Сети не догадывается о существовании phtml, а те, кто знают о нём, ограничиваются слухами. Или молчат. По одним слухам, phtml содержит в себе секретную информацию правительства, тайно влияющую на всё, что находится в Internet, по другим — это тексты-вампиры, вынимающие из Сети возникающее там знание и способные по команде втянуть в себя все данные, содержащиеся в Internet, вывернув его наизнанку в свой перпендикулярный гипермир.

Некоторые думают, что перпендикулярный гипертекст возник давным-давно, ещё до возникновения компьютеров и христианства, в эпоху гипотетической працивилизации, и в нём заложено всё знание мира и его окончательная разгадка. Говорят также, что эта працивилизация, насчитывающая сотни миллионов лет развития, собственно, и есть весь перпендикулярный гипертекст, в который она перешла, достигнув вершины информационных технологий.

В общем, проблема существует, и она в том, что никто не может проникнуть в phtml ни через какую известную среду, ни через скрипты, и никаким иным путём, кроме как зная сам язык phtml.

Но те, кто имеет доступ, — а возможно, и скорее всего, они живут среди нас, — эти немногие молчат, хотя и ведают, что представляет собой на самом деле загадочный мир phtml.

Кто-то — может быть, Василий — открывает в себе необыкновенный талант: способность к рождению идей, причём совершенно новых и оригинальных, и к тому же — в самых разных областях человеческих знаний! Ему под сорок, когда он впервые начинает записывать свои «грёзы», за которые раньше клял себя как за сновидения наяву, и сразу же набегает около 200 тем, глобальных, фантастических, но реальных при всей своей невероятности! Вдохновлённый Василий изобретает всё новые и новые идеи и поражается лёгкости, с которой это происходит. Достаточно взять с полки книгу — популярную биологию, химию, физику, детектив или просмотреть журнал или газету— и почти на любую тему возникает новая идея — и Василия самого изумляет её свежесть, яркость, нетривиальность.

Так он вдруг находит себя, СВОЁ, и почти целыми днями он записывает, полный цветных сияющих миражей; он пробует делать схемы и чертежи, и даже моделировать в компьютерных программах, но бросает это, потому что тогда он начинает отставать от полёта собственной мысли — не успевает фиксировать идеи, их скопилась целая гора, он начинает их уже забывать, — бросает всё и кидается записывать; и ручка еле поспевает укладывать в русло этот прорвавший плотину поток. Поначалу Василий радуется как ребёнок, но через год накапливается ворох рукописей, в которых уже он сам не может разобраться, и Василий, наконец, задумывается: что же со всем этим делать? Он не может оформить свои идеи как положено, разослать, предложить их (кому?..), выполнить; он не может остановиться — оторваться от записи: каждая следующая мысль грандиознее предыдущей, удивительный мир будущего рождается прямо из его, Василия, головы, и вот он уже не успевает записывать — его мозг работает быстрее. Поначалу он пытается как-то отмечать суть идеи, чтобы развить её позже, но позже никогда не наступает. Так, отчаявшись, Василий бросает писать и только смотрит, изумлённый, на эту лавину, этот фейерверк, это извержение — и наконец понимает, что всё это — для него одного. Странный талант. Сны, которые могли перевернуть мир, но они всего лишь сны… А мир создан тупыми орудиями, воплощающими куриную мысль — не больше зёрнышка, по крупице за жизнь, — и эта жизнь, и не одна, уходит на то, чтобы реализовать, с невероятными усилиями, эту крупицу недалёкого ума… далёкого… — так с горечью думает Василий, гений мысли. Так он и умрёт— самым великим и самым неизвестным, вместе со своим миром, который был слишком великолепен, чтобы остаться.

Только одна его идея — Виртуальная страна «вечных» — подхватывается предприимчивым коммерсантом интернета, который, впрочем, переделывает её по-своему и превращает из виртуальной страны вечных в простые списки биографий и медицинских карточек с оцифрованным кодом ДНК, размещаемые в файлах за деньги умерших или их родственников. Но о Василии там нет ни слова. Рукописи его вскоре попадают в макулатуру и перерабатываются в газетную бумагу, на которой напечатают газетные новости и сплетни.

Такая вот история.

Существует иное метро, Silver Line, о котором никто не знает.

Среди ночи Катю разбудил какой-то гомон за окном. Сначала она лежала и вслушивалась в чирикающие слова и перезвон колокольчиков, а потом, поскольку сон ушёл, накинула куртку — ведь была зима — и вышла на балкон.

Удивительное зрелище открылось ей: с ночного неба спускались на бледно светящихся шарах очаровательные девочки-подростки, они переговаривались между собой и хихикали, и это их хихиканье Катя приняла за колокольчатый перезвон.

Она изумлённо смотрела на них, а они, заметив её, подлетели к балкону, не переставая пересмеиваться. Это были не феи и не эльфы, а дочери новых русских, и они катались на засекреченных летающих шарах, в которых горело что-то, как послушная плазма. Даже американские генералы не знали, что такие шары уже существуют, и поэтому девочкам разрешали покататься на них только иногда — глубокой ночью.

— Раз уж ты увидела нас, — сказала одна девочка, которая была среди других, наверное, самой старшей, — мы подарим тебе одну волшебную вещицу, как делают в сказках феи. — И все девчонки защебетали и захихикали, а красивая девочка с узкими азиатскими глазами подала Кате какой-то серебряный бумеранг.

— Это ключ от Серебряной линии метро. О ней никто не знает. Она глубже, под обычным метро… Гораздо глубже, и по этой линии ты сможешь доехать быстро в любой город любой страны. Даже в Америку или Австралию. Только смотри, чтобы никто другой не узнал, а то случится беда. — Девочки опять захихикали, стали улетать и скоро исчезли в темноте над крышей.

Я всё хотел спереть балки. Стропила. С дома, идущего на слом. Или, как сейчас называется, — на евроремонт.

Чтобы порезать их на рейки, из которых я соберу обшивку яхты, на которой пущусь в путешествие, о котором мечтал с детства (а сейчас мне сорок два!), чтобы увидеть моря и дальние страны.

Балки я нашёл; некто Шурик, работяга-ломальщик, бывший зек, готов был их за раз сплавить — но сперва нужно было договориться о порезке, и я зашёл в институтскую евростолярку.

Столяр Вася, похожий на стареющего кабанчика, ковырялся с украденной мебелью. Двое коллег помогали ему, чеша в затылках.

Я подошёл. Вяло обмениваясь фразами, они не обращали на меня внимания, а я стоял и смотрел на них изнутри своего черепа и тоже не обращался к ним с вопросом.

Так прошло минут пять.

Потом они отошли в глубину, а Вася задержался, ощупывая густо пролакированное дсп.

— У вас ленточная пила работает? — услышал я свой голос и эту малоинтересную фразу, родившуюся в тайниках мозга и обретшую реальность вибрацией моей гортани.

— Нет. — Вася глянул круглыми блёклыми глазками.

— А как вы сможете порезать мне вот балки двести пятьдесят на двести пятьдесят примерно, распустить, а? Может, как-то?..

Вася медленно отвернулся щупать дсп.

Первые две минуты я думал, он обдумывает проблему. Но уже в конце второй, ставши достаточно циничным за долгую долгую долгую долгую жизнь, я догадался, что он попросту позабыл обо мне.

Я повернул свой скелет и тоже, ни слова не говоря, направил его к выходу. В благоговении пересёк я столярку — до двери, — ибо понял, что Вася просветлённый.

Я существовал до тех пор, пока Вася точечно фиксировал на мне своё Васино сознание — секундократкий миг — вопрос-ответ-всё. Он, Вася Демиург, прочертил точкой дугу и направил её на дсп, мгновенно сотворив его вновь из абсолютного ничто, а я исчез из прошлого, настоящего и будущего, как если бы меня никогда и не существовало. Как Шива-Вишну, Вася творил и разрушал мир в одну микросекунду, в следующую создавая иной, заново. В нетронутой самскарами памяти Васи Брамы не оставалось и следа прошлых творений, не было прошлого, ибо, как творец всего, просветлённый знал, что ничего кроме него нет.

Сначала я смотрела на его фокусы скептически. Старик показывал всякие превращения, парение над землёй и т. д. И я подумала: «Да ерунда всё это, фокусы», — потому что всё было таким правдоподобным, а если бы фокусы стали правдой, что же тогда случилось бы с нами со всеми, с людьми, с миром?.. И когда я так подумала, чудной старикашка посмотрел прямо на меня, будто прочёл мои мысли, и, засмеявшись, точно закаркав, стал знаками приглашать меня на сцену — вернее, в центр толпы на этой базарной площади, где он и показывал свои «чудеса». Я помешкала, испытав желание повернуться и убежать, но потом всё же вышла на середину. Опять посмеявшись, он спросил, верю ли я тому, что вижу, и я ответила, что нет, это просто фокусы, хотя ведь я тогда уже знала, что это правда, и может быть, ничего б не случилось, если я просто сказала бы, что мол, верю…

А так он спросил, хочу ли я увидеть настоящее волшебство, а я, помню, ответила:

— Только чтоб я ни во что не превращалась.

— Хорошо, — сказал он, — я научу тебя своим секретам. Ты права, — сказал он, — это лишь фокусы; истинное волшебство так сложно, что неотличимо от происходящей жизни, и поэтому незаметно.

Он взял меня за руку — и я начала меняться. Я стала мальчиком, юношей, а позже, глянув в зеркало на сцене, я увидела себя всклокоченным вьетнамским парнем.

— Ты же обещал, что не будешь совершать превращений!

Но старик закаркал, прежде чем исчезнуть, а толпа, глазевшая на этот фокус, не понимала, что всё произошло со мной вправду, и тоже начала как-то колебаться, как в воде, и исчезать — и тогда всё поменялось; наверное, это был уже Вьетнам — аэродром, спрятанный в джунглях, с большим и чёрным транспортным самолётом на площадке, и мы все — солдаты с ранцами и автоматами — грузились в этот самолёт, который потом закрыл люк, завёл взревевшие моторы и стал выруливать на полосу.

Я не знала, как мне вернуться, и смотрел в лица своих товарищей, полных решимости умереть или победить. Одинаковые гимнастёрки, сапоги, и ранцы, и автоматы делали нас как будто одним целым, и я ощущал ту силу, что выше меня, я исчезал в нас во всех — бойцах, что летели в железном фюзеляже самолёта, набравшего уже высоту; и я стал смотреть в маленький иллюминатор, как мы пробиваем рыхлые облака. На один миг, в мелькнувшей голубизне неба, я вспомнил, я ужаснулась, что не забрала из садика дочь.

Выпив эликсир, мы почувствовали необузданное веселье. Нам стало очень смешно, потому что мы превратились в детей. Мы смотрели друг на друга и смеялись — и толкали друг друга, и со смехом пошли искать другой эликсир — чтобы стать теперь взрослыми — нам теперь, наоборот, очень хотелось стать взрослыми.

И найдя пузырёк с зелёной жидкостью, мы его тут же открыли, и приятель мой, не задумываясь, отхлебнул — да так, что пузырёк почти опустел. И тут же упал, глухо стукнувшись о подоконник, а потом прокатился по паркету и замер. Он превратился в деревянного болвана — мы ведь видели уже такие штуки при дворе; в этом флаконе был не эликсир, а зелье, с помощью которого здесь творили тёмные дела. Оболочка моего друга валялась на полу, став как крашеная деревянная матрёшка, а сам он безусловно вернулся опять на фронтон собора, откуда мы на закате взлетели с ним вместе, следуя карте птиц. А я испугался и выбежал из этой комнаты прочь. Мне так и осталось 9-12 лет.

Зинка была молодая девчонка двадцати двух — двадцати трёх лет. Она была умной, хотя и по-советски, по-нищенски жадной и лгуньей редкой.

Неплохо образованная, она обладала ещё и даром внушать незнакомым людям симпатию и доверие. Эта её способность была на грани гипноза, но гипнозом Зинка не владела.

В детстве она ела алюминий. Она выросла красивой, но более — живой, что и создавало центр притяжения: в её магнитном поле все становились пассивными гвоздиками. Но притяжение её не было сексуальным. Пацаны, путающие всё вообще с собственным хером, этого не понимали и каждый раз собирались её напялить, но ничего у них не получалось. Они объявляли её динамисткой; кто пообразованней, твердили, что, мол, Зинка фригидна; а некоторые похвалялись, что имели её как хотели, и для убедительности матюкали её как могли.

Но в её присутствии становились опять пассивно торчащими гвоздиками. Зинка не была фригидной. Не было такого пацана, что ли, подходящего ей. Был один слабохарактерный студент, с которым она спала, когда сама хотела, boyfriend, мальчик-подружка, не знающий об её аферах.

Пользуясь даром завоевывать доверие, Зинка брала деньги под процент и в долю, на закупку товара в Стамбуле и Польше, биржевые и квартирные сделки, автомобили Германии, мебель Италии, ярмарку в Киеве, гербалайф в Днепре, сахарные корабли из далёкой Америки. Она ходила в тёмных очках и небрежно доставала из сумочки долларовые пачки, что приводило в гипнотическое состояние её простых постсоветских клиентов. Она могла сорить деньгами, но на самом деле была скрягой и копила, мечтая уехать в Англию. Квартиры она снимала, тачки тормозила на улице.

После трёх месяцев работы сумма «вкладов» составила более ста восьмидесяти тысяч у-эс-дэ. Иногда приходилось отдавать процент, чего Зинка очень не любила.

Однажды, в конце первого года, полублатные бизнесмены СНГ, одумавшись и собравшись, ловят её и запирают в подвале. С твёрдым намерением выбить из неё свои деньги. А после— поиметь мужским коллективом. Но, непонятно почему, у них ничего не выходит, после коротких переговоров они отпускают Зинку, смирившись с потерей.

А погибает Зинка ещё через семь месяцев от угла. Настоящего. Полуживотного, полудебила. Он всаживает Зинке в рёбра длинный нож. И странно, Зинка вдруг, замерев на лезвии, испытывает оргазм, незнакомую и невыразимую любовь к этому мужику, которому готова покориться, отдаться навсегда, этому уроду, которого Зинка, умная и смелая, гордая Зинка, вдруг признаёт хозяином, своим единственным господином. Она становится маленькой и беззащитной, как девочка. Девочка-ребёнок. Как будто отец держит её сильными руками. И как ей сладко! Это не тот, не её отец по жизни — сотрудник КГБ — холодный и никакой, как синтетика или стекло. А и отец, и мужчина в одном лице, и возлюбленный, и господин — горячий огонь внутри неё, от которого она тает, как льдинка, берущий её — и она догадывается, что это Бог, а она училась и читала, и думала, что Бог далёкий и никакой, а Он оказался вот этот уголовник, за две сотни насадивший её на сталь.

Так, не увидев призрачной Англии, которая перестаёт существовать в момент её, Зинкиной, смерти, Зинка отлетает куда-то в пустоту — без неё, без Зинки, счастливая, что Бог не безразличен к ней, как она думала: Бог ВЫБРАЛ ЕЁ!

(Что только не придумает жизнь, чтобы обмануть нас даже на той последней грани, за которой начинается лишь чистая правда!)

Они шли по песку. В глубине он был влажный, прохладный. А на поверхности горячий, сухой, желтовато-серый, перемешанный с порохом сухих, выгоревших на ветру трав. Они умерли уже к сентябрю, эти травы. Эти жалкие кустики. Они умерли, как герои, не сойдя с места. В трех метрах от безбрежной равнины зеленовато-желтой соленой воды, катящей на песчаную косу волну за волной. Шипя, крича, волнуясь, переливаясь в жарком великолепии ветреного солнца, опаляющего, выворачивающего этим быстрым жаром и весь окружающий мир, и любые человеческие внутренности, дарящего забытье и сон.

Ляжем и умрем. Не умрем. Нет, не умрем, сказал Вася и отчаянно сморгнул. Все равно полторы слезинки вывалились из глаза. Покатились по сухой обветренной щеке. Не плачь, дурак, сказала Лиза. Не плачь. Что ж ты дурак такой.

Я не дурак. Просто я тебя люблю, сказал Вася и сам тут же почувствовал, конечно, что ничего он другого сейчас не хочет, только бы пива немного, сесть на подстилку наконец-то, вытянуть ноги. Пить пиво, поглядывать на волны, катящиеся на песчаную косу, на птичий заповедник, который окружал их бесконечным пространством камышей, протоков, ручьев, льющихся в море. Это птичье место рождало звук, который падал прямо в мозги гамом и клекотом, щебетанием и птичьим смехом, крылом и белым брюхом чайки Larus argentatus, тонким рисунком птичьих лапок на песке, писком каких-то мелких птах в зарослях травы и осоки. Толстыми неповоротливыми крокодилами через каждые сто метров лежали вдоль берега перевернутые лодки. Под ними можно было укрыться от дождя и ветра. Наверное, хорошо под ними заниматься любовью, подумал Вася, если ты маленький и горбатый. А твоя самка круглая и гладкая, как колобок.

Но зачем, когда лучше заниматься любовью под ветром и солнцем. Несмотря даже на песок, который норовит проникнуть всюду. Ничего нет лучше, когда лежишь голый на Песчаной косе под ветром на женщине, подумал Вася. Тем более если она не колобок, а живот ее чаша, а бедра ее пойманные форели, которые— раздвинули и офигели. Тогда движешься будто не в плоти, а в Книге Бытия. А ягодицы твои, ритмично обращаемые к солнцу, обдувает ветер, а между вашими телами так и норовит забраться длинный прохладный язык сентября.

Все. Сядем здесь, сказала Лиза. Направив подстилку по ветру, на лету придавила ее края своими шлепанцами, поставила сумку. Выскользнув из сарафана, оказалась в белых тонких трусиках. Она никогда не брала купальник, когда они отправлялись на Косу. Достав по банке пива из сумки, уселись так, как мечтал Вася, лицом к волнам, между невысокими барханами песка. Здесь, между барханами, ветра не было. Стоило сесть или прилечь на подстилку — и он, этот неутомимый солнечный ветер, оставался где-то там, наверху, там, в вышине, где птицы, волны, брызги. Здесь же разливалась нервно поддергивающаяся кверху полоса томной горячей мари. А пиво еще не успевало согреться. Чтобы оно не нагрелось, Лиза дома специально укутывала банки какими-то тряпками. Сейчас развороченный тряпочный ком лежал на подстилке. Оказался старыми женскими кофточками, бюстгальтерами, синенькой в цветочек комбинацией, сиреневым старым платком с обтрепанными краями.

Что было в шкафу, в то и закутала, беспечно сказала Лиза. Пиво было холодным, а марево, дрожавшее между барханами, — горячим. Вася сделал еще один глоток и лег на спину, закрыв глаза. Лиза положила ему на лицо свою панаму.

Я пойду, окунусь. Вася промолчал. Пиво и тепло, ощущение сухой и мягкой подстилки, шелест ветра, трав, высокий звон солнца, возня птичьего народа в небе и камышах, еле уловимый шорох солнца, идущего по своей орбите вокруг Песчаной косы. Трудно нарушить собственную неподвижность и равновесие. Иди, подумал он. В голове что-то плыло и мерцало. И самым важным становилось желание вслушиваться в окружающую жизнь. И пребывать в ней неподвижно. Вслушиваться и пребывать. Здесь, между травами, песком и ветром, он чувствовал, как становится чем-то иным.

Не человеком, не мужчиной тридцати или даже сорока лет, сказал он вслух, отчего-то испытывая удовольствие от бессмысленности говоримых им слов. Не учителем русской словесности, продолжил он, смакуя на слух и вкус каждое слово, не старым бакенщиком, не профессором математики, не марсианином и не грустным зоологом, не сторожем, и не мертвецом, и не писателем Фолкнером, не Клинтом Элайэсом Иствудом (Clinton Elias Eastwood). Не летом и не зимой. А ем, подумал он, приподнялся на локте и выпил остаток пива из банки. Кем, думал он, переворачиваясь на живот. Кожу быстро начинало припекать. Солнце, марево, редкие, легчайшие, скользящие между барханами сквозняки жгли и полировали каждую клетку тела. Женщиной, подумал он. Здесь после пива и секса с Лиз я становлюсь песочной двуполой женщиной. Да, если хорошенько разобраться, он каждый раз отдавал Лизе чуток мужского, но взамен, в освободившиеся лакуны, как пространство в тексте между скобками, принимал женское. Она ничего не замечала, убегала купаться, а Вася, наполненный образовавшимся двуначалием, вслушивался и растворялся. Солнечный ветер размазывал его в песке и шорохе, в горячем зное и сквозняках. Клинтэлайас, свистел ветер, Клинтэлайас.

Хорошо бы нам с тобой стать жабами, сказала Лиза и положила мокрые холодные ладони ему на живот. Я как раз сейчас думал об этом, вздрогнув, сказал Вася. Здесь жабы очень крупные. Возможно, сказал он, это и не жабы вовсе. А кто? Это отдыхающие, которые не захотели отсюда уезжать. Или их застрелили. Они хотели уехать, но их убили. Да, сказал Вася, твой муж приходил сюда и убивал их по одному. По два, уточнила она. Он приходил сюда ночами, подстерегал их за лодками, где они совокуплялись и прятались от пронизывающего ветра, и убивал.

Их трупики скукоживались сразу, сморщивались, предположил Вася и искоса посмотрел на Лизу. Да, с таким характерным шипением, уточнила Лиз, из них выходило все человеческое, оставалось рыбье. В них проникал песок, убежденно заявил Вася, сел на подстилке и достал еще две банки пива. Пей, они же нагреваются. Я одну упаковку опустила в ручей, сказала Лиз. Они помолчали.

А те из них, кто были счастливы в момент смерти, — те становятся птицами, предположила она. Ага, кивнул он, птицами, у которых пола нет вовсе! В первые минуты смерть им не кажется чем-то плохим. Да-да, подхватила Лиз, ничем таким, от чего стоило бы горевать. Они до утра стоят на одной ноге в воде лимана, в мелком заливе между стеной камыша и глинистым берегом, дожидаясь солнца. А потом осторожно приближаются друг к другу, чтобы начать новую жизнь. Но у них ничего не выходит.

Ну конечно, сказал Вася, мало того что они наполнены песком и ветром, но узнать же теперь друга совсем невозможно! Но пусть у самцов останется эта ваша мужская штучка, попросила Лиз, мне так нравится. Да сколько угодно, пожал плечами Вася. Я представляю, как, стоя на одной ноге, встречаю утро в этом заповеднике и с недоумением гляжу на член, который свисает из-под моего крыла. Он вялый, тонкий, короткий и сизый. Чуть покачивается на ветру. О боги, какое жалкое зрелище!

А тут подхожу я, сказала Лиз, он видит меня и оживает, становится крепче, сильней. И умолкла. И чего теперь? Вася в пару глотков прикончил банку и закурил. Ну, тычусь носом в твой член, неуверенно предположила Лиза. Каким носом, ради всего святого! Каким носом! У тебя сто лет как клюв! Ну, клювом. Представляю это счастье. Стою на мелководье, и тут птица начинает клевать мой член своим клювом! Но ты же тоже птица!

Нет, покачал головой Вася, я Клинт Элайас Иствуд. С крыльями? Ну и пусть, с крыльями, мешают они мне, что ли? А я говорю тебе: Клинт, привет! Давай знакомиться. За каким хреном мне с тобой знакомиться, говорю я, у тебя же муж! Я не могу с чужими женами знакомиться. Какой муж, сказала Лиз и нервно щелкнула зажигалкой, прикурила, выпустила дым тонкой струйкой. Твой.

Так не пойдет. Если я птица, то мужа нет. Муж есть всегда, убежденно сказал Вася. Но ты же Клинт Иствуд, разве ты не можешь его застрелить? А я уже пробовал. Он все равно к понедельнику оживает. Как оживает? Ну как, сказал Вася, пожав плечами. Один раз я его убил лопатой. Гладкой новенькой немецкой штыковой лопатой. Ударил по горлу два раза. Голову не отрубил, но крови было очень много. Клинт, успела сказать голова, прежде чем умерла, Клинт, друг, как ты мог! Во имя всего святого, Клинт, мальчик мой, как ты мог! Что-то много она сказала, как для отрубленной, сердито заметила Лиз. А ты что ей ответил? Я ничего ей не ответил. Молча ударил еще раз и закопал на болотистом пустыре у заброшенной лодочной станции и пошел к тебе. А дальше что?

А дальше мы занимались любовью. Я заставлял тебя делать такие вещи, которые ты раньше не делала. Тебе было страшно, но очень сладко. А ты говорил мне «сучка моя ласковая»? Ты делал мне то-то и то-то? Да, я говорил тебе, так или иначе. И делал что-то совершенно умопомрачительное. Я кричала от страсти? Да, ты кричала от страсти. Но потом наступило утро, и пришел твой муж. С отрубленной головой? Да, с отрубленной головой. Он положил ее нам на постель, а сам сел на табурет возле камина и стал курить, молча глядя в огонь.

Но чем же он курил и смотрел в огонь, если его голова лежала у нас на постели? А у него было две головы. Одна отрубленная, а другая совершенно целая. Как это? Ну так. Целая голова печально лежала на кровати, смотрела на нас с тобой и говорила: как же ты мог, мой мальчик, как же ты мог! Мы же учились в одном классе, были друзьями, на рыбалку ездили, вместе мастурбировали в подвалах строящихся зданий и все такое. А вторая голова у него была птичья с длинным клювом и красными глазами. Вот тут на горле у него были красные перья, а на голове черный хохолок. Черный хохолок? Да. А щечки у него были оранжевые? Оранжевые? Да. Пожалуй, задумчиво кивнул он. Если не учитывать хохолок, похоже, это была голова Ибиса, а человек этот был бог Тот.

Точно, кивнул Василий, сделал затяжку, лег на подстилку и закрыл глаза. Тот. Точнее не скажешь. А второй раз я его закопал живьем в песок на полосе прилива. Прилив быстро наступал, была плохая, дождливая погода, ветер, волны, знаешь, такие черные с перехлестом. Песок был мокрым и тяжелым. Когда я, наконец, его закопал, вода была уже совсем рядом. Я отошел в сторонку, сел на бархан и закурил. Только голова его птичья высовывалась из песка. Он вертел ею в разные стороны и растерянно щелкал клювом. А человечью голову? Я положил ее в мешок, потом кинул туда кирпич, завязал шнурками от своих кроссовок и опустил все это на мелководье. Чтобы ничего не оставалось в твоем доме от него. В нашем доме. Да, в нашем доме. И что?

И он снова пришел. Когда? Ну, вот когда мы с тобой стоим по колено на мелководье, ты носом тычешься в мой член, а тут он выходит из камышей. И говорит: Клинт, почему эта сучка тычется своим клювом тебе куда попало! Почему ты ей это позволяешь делать? И ты, Клинт, позволил ему назвать меня сучкой? Но, согласись, он был в чем-то прав, пожал плечами Иствуд.

А дальше что? А дальше, он задумался, глядя на быстрые легкие облака, летящие над ними на огромной высоте в светло-синем небе. Дальше не было ничего. Совсем ничего? Да, совсем ничего.

Грустная история, сказала Лиз и пошла за пивом к ручью. Когда она вернулась, Клинт Элайас Иствуд уже спал, сложив руки на груди. Лицо ему прикрывала помятая розовая панама. Под палящим солнцем, в мареве между барханами она просидела часа три, прислушиваясь к ветру и морю, глотая безвкусное пиво, выкуривая каждую сигаретку едва ли наполовину.

Мы приехали в тот день компанией. Три черных джипа и микроавтобус. На самом деле в заповедник заезжать нельзя, но какого хрена! Так сказал Иван Сергеевич и покачнулся. Упал бы, боров жирный, если бы не я. Ленка, заорал он мне, неси стул, рыбу ловить буду. Посмотрела так на него. Ну какой такой стул? Я на каблуках. А тут песок. И потом это не офис, а пикник. Это в офисе я ему и секретарь, и кухарка, и еще неизвестно что. А тут — какого хрена, в самом деле!

Мишка подскочил и помог со стулом. Потом парни из экономического отдела подсуетились. Так что нам с девчонками и делать-то ничего не нужно было. Столик установили на самой окаемке мыса на небольшом холме. Ветрено тут было страсть, но Сергеич ни в какую не соглашался сойти в ложбинку. Только когда оказалось, что пластиковые тарелки от этого ветра разлетаются вместе с мясом и шампурами, тогда парням удалось убедить его спуститься. Он спустился и тут же сомлел. Там, где не было ветра, тлела жара, а шеф уже взял на грудь почти литр. К нему в офис немецкие партнеры заезжали и поздравляли его еще до того, как мы в машины сели.

В общем, сел и засопел. Его тактично отнесли к джипам. Прислонили к подветренной стороне и оставили. Я пледом его укрыла. Тигровым. На нем, правда, пятна остались еще с прошлого пикника, но те пятна пусть он сам, сука такая, отстирывает. Или пусть жене своей отнесет. Ей все равно впечатлений не хватает новых, от скуки мается, вот бы и впечатлилась. Хотя я думаю, что не так она и проста. Как-то видела из окна машины, как она на корточках у пруда птиц кормила. Мобильник и сумочку на землю бросила и булку крошила. Утки к ней подплывали, голуби садились рядом. Она была счастлива. Я даже онемела. Чтобы она — и птиц? У нее было такое молодое лицо, что я даже чуть не заплакала.

Ленка, да хватит тебе с ним возиться, сказал Мишка, брось старика, там, смотри, пацаны молодые заждались! Чего заждались, говорю я, чего заждались. А того и заждались, хихикает Мишка, женской компании заждались. Так у вас же, говорю, там семь девок, как раз по одной на каждого. А он говорит, мол, без тебя, Лена, ты же знаешь, и праздник не праздник, и смотрит так на меня. Мне отчего-то так неприятно сделалось. Нет, я все понимаю, они на меня как на млять смотрят. Чего уж тут. Но млять или не млять, а квалифицированный специалист! У меня два высших, незаконченная диссертация по Эдгару По, и компьютер я знаю. И муж у меня был хороший, даром что помер рано. Но я сняла туфли и все равно пошла по песку за Мишкой. Чего выгребываться на ровном месте, тем более что мне мое место хорошо известно.

В одной из машин включили музыку. Но ветер был такой, что она ничему, в общем-то, не мешала. Ни ветру, ни волнам, ни запаху водорослей, которые длинными жесткими рулонами выкатывались на берег. Стоял запах чего-то необыкновенно зеленого, свежего и грустного. Как Salvatore Adamo с его «Tombe la neige». Правда, все окружающие считали, что как раз он несвежий, но если я чего по-настоящему захочу, то отказать мне нельзя. Так что под вечер смирились, млять. Смирились и слушали. А что, приятно пел когда-то мужик.

Некоторые из длинных веретен, в которые холодные зеленые волны сматывали водоросли, удивительно напоминали утопленников. Особенно издали. Не таких, чтобы новеньких, а скорее бывалых утопленников, которые перед тем, как выбраться на сентябрьский мыс, изрядно попотели, преодолевая пространства. Я мелкими глоточками пила водку из одноразового стаканчика, изредка поглядывая на то, как Миша гладит мои ноги. Выпили еще, и он стал их целовать. Народ разбрелся в разные стороны. Эти лошади из экономического совокуплялись тут же, в траве у машин. Я все боялась, что Сергеича разбудят. Но он спал.

А что, Коса, рекреационная зона. Тут воздух такой, что кислородной маски не надо. Голова и без водки кружится. И то в сон клонит, то хочется смеяться.

Смотри, говорю, они все-таки живые! Кто, говорит Мишка, живые? Утопленники, говорю. Вон смотри, я за ним с обеда наблюдала, лежал, мертвым прикидывался, а тут встал и пошел. Талифа куми.

Чего-чего, не понял Мишка, ты пургу только не неси, в натуре! Пошли по берегу пройдемся, не люблю заниматься этим в конюшне. А ты, говорю я ему, эстет, млять! Молодец! Ну так, говорит он и хватает меня под локоть. Не спеши, дяденька, сказала я, но все равно встала. Чего тянуть зайца за яйца? Я ведь знала весь этот пикник от начала до конца еще вчера вечером. И позавчера вечером. И вообще, всю свою жизнь я знала, что так оно все будет. Будет прекрасная музыка, будет шуметь и покачиваться Коса, будут искоса через собирающуюся грозу проглядывать звезды, а меня будут вести за руку по песку, чтобы утолить свою похоть, чтобы извалять в песке, чтобы причинить тупой кайф, который, как боль, будет потом несколько часов вяло растекаться по всему телу. Как соус по кролику к Рождеству. И никто, никто меня не защитит от этого знания, от этого кайфа и от самой себя.

Давай тут приляжем, лихорадочно сказал Миша. Упал на песок и потянул за собой меня. Я вырвала руку, но, тем не менее, присела рядом с ним, гладя его лицо. Смотри, сказала я, какой красный закат. И утопленники ходят.

Да ладно тебе умничать, сказал он и подмял меня под себя. Мне стало смешно. И я улыбалась, когда из-за его плеча подошла вялая разболтанная тень. Шуршащие водоросли укутали нас сразу, в один момент, с ног до головы. Миша сразу не понял, что произошло, но потом попытался вырваться из моих объятий. Но у него ничего не получилось. Я придержала его за руки. Он страшно заорал, вырвался. Без штанов в желтоватых отсветах луны он смотрелся клево. Его невероятно длинный член оказался самостоятельным существом. Мишка кричал что-то, а член смотрел на меня, и я ему, кажется, очень нравилась.

Эти идиоты из экономического принялись смеяться. Я отряхнулась и встала. Миша сел на песок и нес что-то невнятное. То смеялся, то вдруг зарыдал, закрывая лицо руками. Сначала никто ничего не понял, а потом, когда ситуация медленно стала проясняться, Мишу стали уговаривать и успокаивать. Но он никак не хотел прийти в себя. Под утро разбудили Сергеича.

Уехать удалось только к обеду следующего дня, и к этому времени уже стало ясно, что с Мишей большие нелады. Он не хотел никого узнавать, кроме меня, его с трудом удалось заставить сесть на заднее сиденье машины.

Странно, говорил Сергеич, дыша перегаром, такой бугай — и двинулся. А удовольствие от величины не зависит, сказала я. Но мужикам этого не понять никогда. Да ты о чем вообще, проговорил он, удивленно посмотрев на меня, и как ты можешь! Да никак, сухо сказала я и пошла пройтись по берегу. Утренним штормом все водоросли, за исключением только некоторых зеленовато-бурых клочков, смыло в море, и это меня почему-то обрадовало.

В приемном покое больницы на Щегловке нашего специалиста по ценным бумагам оформили чин-чинарем. Сергеич отчего-то нервничал в ожидании обещанной главврачом беседы с представителями органов. Два дня в офисе все ходили как пришибленные, а потом началась череда долгих праздников. Я написала заявление на расчет, в два приема перевезла на съемную квартирку все свои вещи и уехала на десять дней на Косу.

Странно, всегда жила рядом, с детства сюда ездила купаться, но такого счастья у меня не было. Приехав на мыс, я зашла в травы на западной части Дальней косы, постелила подстилку, сняла одежду и неспешно нанесла мазь от загара. Мое тело меня радовало. Оно было настоящее и живое, я чувствовала, что оно принесет мне еще массу хлопот и разочарований, радостей и превращений. Пронзительное счастье быть. Потом я неспешно огляделась. Увидела барханы серовато-желтого песка, море травы, а за ним желтоватые волны; в неправдоподобно синем небе летали какие-то птицы. Пришла мысль, что это последнее мое пристанище. Еще мне захотелось тут же выбросить в залив свою сумочку с документами, ключами от квартиры и деньгами. Глотнув из маленькой пластиковой бутылки воды, я устроилась поудобнее, достала когда-то зачитанный до дыр томик в мягкой обложке, раскрыла его на любимой странице и прочла вслух, чувствуя, как от волнения кружится голова: «The Fall of the House of Usher». Потом сглотнула и, в волнении очень запинаясь, прочла эпиграф из Беранже. Да это и неудивительно, французский я всегда знала значительно хуже. Но затем успокоилась, посмотрела на небо и продолжила мягко, нараспев: «During the whole of a dull, dark, and soundless day in the autumn of the year…

Я знала, что отсюда уже никогда не уеду.

Он был мохнатым, горбатым и маленьким. Она была круглой и ласковой, как колобок. Под одной из лодок на берегу они занимались любовью. Уже глубокой ночью выбрались из-под нее. Был сильный ветер, и, пока они дошли до поселка, оба замерзли. Дело в том, что коса, на которой стоял поселок, была слишком узкой. Именно поэтому ветер пролетал этот поселок насквозь, не имея ничего навстречу себе, чтобы на нем задержаться. Лихой соленой гребенкой он расчесывал дома и низкорослые корявые деревца. Он пригибал к земле заросли черноморского колосняка и приморского синеголовника, катрана понтийского и василька одесского, люцерны и морковника, колхидской осоки и еще каких-то неразличимых в темноте представителей высших растений. От порывов ветра коса то наклонялась в сторону материка, в сторону белеющих там, в кромешной темноте, десятков километров песочных пляжей, как мухами, обсиженных деревнями, поселками и пансионатами, то разгибалась в сторону открытого моря. И тогда становилось ясно, что дело пахнет табаком — не выстоит коса здесь, непременно в одну из осенних ночей сорвется с места, поплывет против ветра, разрезая волны, пройдет Керченский пролив, Босфор и Дарданеллы и уйдет, неуловимая, навстречу свободному плаванию, в южные широты, в страну счастья, в жизнь вечную.

Мохнатый горбунок и его жена попытались войти в дом, но не смогли. На крыльце в кресле-качалке сидели трое налоговых инспекторов и громко заорали что-то радостное и не очень разборчивое при виде горбунка и его круглой возлюбленной. Горбунок повернулся к жене и сказал: Маша, сказал он ей, иди к маме. А ты как же? Как же ты, испуганно повторила она, может, вдвоем сподручнее будет?

Маша, я тебя умоляю, проговорил горбунок. Иди к маме. Там и спать ложись, а приходи уже утром. Маша-колобок выбралась за калитку, секунду постояла растерянно, поблескивая гладкими боками в неверном свете качающейся из стороны в сторону луны. Я люблю тебя, зачем-то крикнула она и, обхватив ладошками затылок, весело побежала по кривой улочке мимо зарослей осоки и пугающих теней низкорослых раскачивающихся деревьев.

Ну что, горбунок, сказал один из инспекторов, пора нам с тобой поговорить. Да, сказал другой, спрыгнул с качалки и поскакал по лунной дорожке к кадке с водой. Напился воды и снова вернулся к разговору. Сам понимаешь, сказал он, мы ждали-ждали, ждали-ждали. Да, горбун, где наше бабло?! Где-где оно, равнодушно произнес третий инспектор и лихо сплюнул сквозь верхние зубы. Где оно?

В самом деле, задумался горбунок, а где оно? Как оно выглядит? Э, сказал один из инспекторов не очень уверенно, что значит, как оно выглядит. Ты это брось. Да, сказал другой, ты брось нам головы пудрить. Уж кто-кто, а ты-то должен знать, как выглядит бабло, которое причитается налоговым инспекторам, уверенно заявил третий. Он подскочил к горбунку и заглянул в его коричневые большие глаза. Неужели мытарей не видел, спросил он, неужели впервые к тебе приходят?

Видел, сказал горбунок, приходили. Так ведь я и тогда ничего не платил, и сейчас не стану. Это отчего же, тревожно поинтересовался первый инспектор, обнаглел, римскую власть не признаешь? Император Тиберий тебе, может быть, не нравится, спросил второй. Может, ты храм разрушить хочешь? Отчего же, признаю, кивнул горбунок, Тиберия люблю и храму вашему стоять вечно. Да ведь я житель другого государства, другому государству плачу, другим властям, и другие ко мне приходят вестники за данью. Ангелы называются. Шесть крыльев, двое рук, ног нет. Красно-голубые шевроны, короткие, как кортики, молнии, нимбы.

Млять-млять-млять, заорал первый инспектор, изо всех сил ударил второго по голове, я так и думал, млять! Я так и думал! Млять! Что-что-что же нам делать, заорал другой! Мы не можем возвращаться без налогов! Без налогов нам крышка, заорал третий, крышка-крышка-крышка! Дай мне немного наркотиков, я их покурю, обратился он к первому инспектору. Тот вынул из кармана уже забитый косячок. Они уселись прямо на крыльце и быстро раскурили его, передавая друг другу после каждой тяги. Сладковатый дымок поплыл к небесам.

Дернешь, горбунок? Нет, спасибо, меня не прет в такую погоду курить. А когда тебя прет? Меня прет в тихие лунные ночи. Тогда я иду со своей Машей на берег Косы, сажусь у самого прибоя и курю до утра. А Маша? А Маша не курит, она у меня и так круглая. Куда ей еще.

Нет, ну как же это все получилось, сказал первый инспектор. А что, у тебя совсем нечего взять? Да вы на меня посмотрите внимательно, посоветовал горбунок. Чего, самим неясно, что к чему? Инспекторы вперили свои зеленые глазки в горбунка.

Да, наконец вздохнул один из них, что-то у нас не сложилось.

Я спать хочу, заявил второй, соскочил с крыльца и, подобравшись к горбунку, сказал тонким жалобным голосом — хочу на ручки. И я, и я, и я хочу на ручки! Колобки запрыгали вокруг горбунка. Спать хотим! Спать хотим!

Ну, прыгайте на ручки, шалуны, вздохнул горбунок и расставил руки пошире. Три колобка тут же оказались в его объятиях.

Вот глупые-то, вот глупые, говорил горбунок, поглаживая свободной рукой тихо хнычущих колобков, вот глупые! Расшалились, траву курили, в кресле-качалке качались, ночью в свете луны не спали! А мы играть хотели, капризно надул губы один из колобков, в мытарей! А почему ж в мытарей, задумчиво проговорил горбунок, вы же все лето играли в индейцев? Глупые, глупые колобки мои! Папу у порога торчать заставили! Маму напугали! Она думала, вы опять индейцы, горбун мягко покачал головой и поежился, толчком ноги открывая дверь в комнаты. Так, а отчего вдруг мытари?

А мы, папа, просто Библии вчера начитались, счастливо вздохнул, медленно соловея в папиных руках, самый младший из колобков. Да, папа, от Матфея читали, плакали сильно. А где вы полночи с мамой Машей были? А мы, ребятки, на берег моря ходили, на нашу Косу смотрели, ветром дышали. А почему нам нельзя с вами?

Там очень сильный ветер, дети, очень сильный и темный. Он кружит в осоке, в низкорослых наших деревьях, в густой, в рост человека траве. Все шумит и качается. Далеко на рейде стоят корабли, которые приплыли к нашим берегам. Они поопускали глубоко в море свои длинные темные тяжелые цепи, звено за звеном. Тяжелый якорь погрузился наполовину в песок. Подводные течения наносят на эти цепи песок и ил. Якорь становится еще тяжелее, и корабли могут спокойно спать. Никакой шторм не сможет их сорвать с места, настолько тяжелы эти якоря и настолько крепки эти цепи.

А потом их из песка вытаскивают ангелы, папа? Какие ангелы, колобок? Ну, те, которые приходят к тебе за данью? Да, улыбнулся горбунок, обязательно ангелы! Эти ангелы когда-нибудь, а возможно, даже в самом ближайшем будущем, и нашу Косу оторвут от материка, и она пойдет вперед, разрезая ночное море.

А что скажет на это император Тиберий? А что он может сказать, ласково проговорил горбунок, укладывая малышей в их широкую пузатую кроватку с деревянными круглыми набалдашниками по углам. Колобки заснули, тесно прижавшись друг к другу. Ничего он не скажет. А если захочет сказать, к нему явятся ангелы с голубыми шевронами, в голубых касках и скажут ему то-то и то-то. Так-то и так-то разъяснят ему, что происходит, и все тогда будет хорошо. Тиберий успокоится. Понтий Пилат устало вздохнет, вымоется по пояс и пойдет ловить бычков на отмели. А Коса будет плыть, плыть и плыть, преодолевая расстояния и пространства. Лодки на берегу будут служить пристанищем для влюбленных, имеющих странные формы, птицы будут кричать, а мы никогда, никогда уже не состаримся, и с нами никогда не произойдет ничего плохого.

В летнее время автобус из города на Косу отправляется каждые двадцать минут в выходные дни и каждый час в будни. Осенью, зимой и весной он ездит четыре раза в сутки. Те из отдыхающих, которые приезжают сюда впервые, с некоторым недоумением и завистью замечают, что для жителей Косы тариф на проезд в этом автобусе чуть ли не в три раза меньше, чем для обычных пассажиров. Но большую часть года отдыхающих здесь нет или почти нет. Продуваемый всеми ветрами лоскуток песчаной болотистой земли, пытающийся оторваться от своего материка, раскачивается в лобовом стекле автобуса Ивана Матвеевича. Он смотрит в боковое зеркало заднего вида. Никого. Ан нет. Дети машут рукой. Снова опоздали, засранцы. Он тормозит и дает задний ход.

Дети Косы пошли в школу. Их немного на Косе. То есть детей, которые в принципе могут пойти в школу. А те, которые есть, отмечены какой-то единой печатью самоуглубленности и печали, разбавленной прозрачными светлыми тонами легкого улыбчивого идиотизма. Интересно, он вообще свойствен детям, думает водила, или это у наших детей от ветра? Говорят же, что ветер мозги выдувает. У взрослых не так заметно, потому что взрослые-то почти всегда и без ветра не в себе. А вот в детях отчего-то так ясно все замечается.

Привет, ребятки, говорит Иван Матвеевич детям, которые с улыбками заскакивают в салон и стремятся занять лучшие, на их взгляд, места. Здравствуйте, Иван Матвеевич, говорит высокая худенькая девочка Марина, как ваши дела? Иван Матвеевич никак не может привыкнуть к ее вопросам. Слушайте, думает он, ей-богу, в девять лет разве можно задавать вопросы о делах водителю автобуса? Ведь мы, в сущности, совсем незнакомы. С одной стороны, вроде бы и ничего странного. Но, с другой стороны, что-то тут отчетливо не так.

О городе, что предположительно носит название Мглан, известно немногое. Впервые о нем я услышал на конференции, посвященной культуре народов средиземноморского бассейна, от исследователя фольклора бедуинов Сахары Абдуллы иль-Фарика. Господин иль-Фарик рассказал о собранных им преданиях о призрачном городе Мглан, якобы затерянном в песках Сахары.

Как и всякие кочевники, бедуины суеверны и живут в призрачном мире преданий, мифов и легенд, кочующих из поколения в поколение и обрастающих с каждым новым поколением все более новыми подробностями.

История о городе, носящем странное имя Мглан, не стала исключением из этого правила. Если, рассказывал иль-Фарик, объединить все собранные предания в одну связную историю, то получится примерно следующее. Очень-очень давно, когда вся Сахара была цветущим оазисом, а было это задолго до строительства египетских пирамид, на место, ныне занесенное песками, из далеких глубин космоса прилетела сияющая и днем, и ночью небесная колесница, из чрева которой вышли странные существа, не имеющие лиц. Эти существа на указанном месте основали город, который на их языке, как повествует предание, и назывался Мглан. Что означает это слово— никому не ведомо. После того как город был построен, из окрестных селений по ночам начали пропадать люди. Куда они исчезали и что с ними происходило— то было никому не известно. Напуганные окрестные жители покидали свои поселения, уходя подальше от проклятого места, никто более не осмеливался приблизиться к городу и заглянуть в него, чтобы узнать, что происходит в нем. Шло время. Из поколения в поколение передавалась эта история. Находились смельчаки, которые отправлялись к таинственному городу, но никогда более не возвращались обратно. Постепенно Сахара из прекрасного оазиса превратилась в пустыню, история же о таинственном городе кочевала из поколения в поколение. И вот нашелся один смельчак, который решился проникнуть в таинственный город, и был единственным, который из него вернулся. Звали его Гилум аз-Назих, и все, что теперь известно о городе — поведано им, вернувшимся оттуда, откуда никто до него не возвращался и куда после него никто не входил. Глубокой ночью Гилум аз-Назих наконец добрался до того места, где, по преданиям, и располагался таинственный город Мглан. Несмотря на то, что была глубокая ночь, и на небе не было луны (было это в ночь новолуния), а звезды светили ярко, но недостаточно, чтобы можно было хоть что-нибудь явственно разглядеть, город Мглан был окружен сияющей стеной, которая мигала и переливалась подобно тысячам разноцветных драгоценных камней, дающих изумительно ослепительный блеск исключительно в полдень, когда солнце находится в зените, и с помощью лучей своих возрождает дремлющую силу яркого огня, сокрытого в камнях, к жизни и позволяет камням ослеплять людей, которые любуются ими. Гилум аз-Назих удивился ослепительной силе стены, любуясь ею из-за бархана. Какая-то неведомая сила заставила его покрыться холодным потом и почувствовать страх. Ему вдруг захотелось убежать, вернуться назад в родной город Саламанид, запереться в своем жилище и больше никогда не выходить на белый свет. Однако аз-Назих был поистине мужественен и тверд. Он собрал свою волю в кулак и заставил себя подползти к таинственному городу Мглан. Когда он подполз к стене, аз-Назих вдруг с изумлением заметил, что стена не светится, последняя представляла из себя громадное белое каменное возвышение. От удивления он протер глаза свои, и в это время на востоке показался огненный шар, именуемый солнцем, который своими утренними лумами осветил пустыню. Каково же было удивление аз-Назиха, когда он обнаружил, что находится перед самой брешью стены таинственного города. Помолившись про себя своим богам, аз-Назих пролез в брешь, и его взору предстали лишь каменные глыбы циклопических размеров и разнообразных форм, на которых были высечены надписи на неведомом языке. Никакого живого существа поблизости не было видно. Половину дня пробродил аз-Назих среди каменных глыб, но никого не обнаружил. В месте, которое, по всей вероятности, было центром города, поразился он гигантскому кругу, сложенному из камней, на котором были сохранившиеся человеческие кости. Когда достиг он этого места и увидел указанный круг, настолько сильный страх обуял его, что стремглав ринулся он прочь, и через два месяца пути достиг он родного города и с тех пор жил затворником, не выходя за городскую стену родного Саламанида. Что привиделось ему в том странном кругу и отчего он хранил молчание — было неведомо, а через десять лет, по свидетельству очевидцев, в дверь к нему постучался один странный человек, полностью обернутый в белую ткань, так что и лица его не было видно. Соседи аз-Назиха видели, как странный человек входил в его дом, но все как один клялись, что никто не видел, как кто-либо выходил из дома Гилума аз-Назиха. Через несколько дней любопытными соседями было установлено, что и сам аз-Назих исчез из своего дома. Единственное, что осталось от аз-Назиха — рукопись, в которой он рассказывал о своем путешествии к таинственному городу Мглан. Правда, со временем и эта рукопись бесследно исчезла, но память о таинственном городе Мглан и о храбром путешественнике, таинственно исчезнувшем Гиламе аз-Назихе, до сих пор жива в преданиях кочевников и передается из уст в уста.

О них никто ничего не знал. Более того, все окрестные племена они распугали именно этим. После того как они всех распугали, они вконец распоясались и пошли куролесить. И не было народу их имени. И не было соседям их жизни спокойной да ласковой. Единственное, что о них было известно — то, что без усов ходили и любили зело воевать. Так повествуют древние хроники. После этого народа не осталось ни единого памятника. Хотя доподлинно о них известно, что у них была письменность и были они весьма искусными архитекторами…

Монголоидный люд совсем не имел ни лица, ни стыда. Как он жил — было никому не ясно. Хурулуй-хан любил зевать и кушать балык. Более ни к чему он пригоден не был. Расселился монголоидный люд в преддверьях гор Гималайских, медведей местных пугая, гоняя козлов и козлищ противных. Было еще, недалеко, Великое Синее Море. К нему монголоидный люд на поклон имел обыкновение бегать. Было море круглым, бурлящим, гротескным. Любил монголоидный люд бури. Прошло время. Море занесло песком. И из синего оно стало песчаным. Старое море исчезло, а вот бури остались. Любил монголоидный люд это дело.

Таков был гимн монголоидного люда в одном из современных переложений. Переживания были у них в моде. Монголоиды переживали, что называется, «и многое, и многих». Лишь синее гималайское небо они не могли пережить. Когда явился к ним Будда и спросил: «Was wollen Sie?», они скромно ответили: «Войдите». Так и приняли учение Будды в качестве небесной догмы, обрадовались учению о перерождении. Узнали, что бессмертны, но далеко не бессменны, что привело их в легкое замешательство. И все они слегка помешались. И ведь совсем несложно быть веселящимся буддийским монахом, сидеть на берегу Иссык-Куля и считать звезды, пропорциональной мозаикой выложенные на уступе хрустального небесного купола. Странное это было племя монголоидов. И было оно чужое для всех. Когда в моду только-только начала входить чаша для подаяний, монголоиды увлеклись табаком, рисовой водкой и праздниками. «Мы никогда так еще не веселились», — говорили монголоиды и пели свои монголоидные песни. И казалось, что небо действительно становится ближе, а вся жизнь — лишь процесс приближения неба к себе, в результате которого начинаешь топтать небо своими пятками, отчего пяткам — щекотно, и тебя наполняет светлый безоблачный смех, и ты взлетаешь. Благодаря этому чудодейственному ощущению, преодолевающему всяческие комплексы неполноценности, монголоиды на скорую руку сколотили громаднейшую армию и за несколько сотен лет покорили всю Азию, опровергнув, тем самым, слова одного учителя: «Не суйтесь в Азию, она вас проглотит и не поперхнется. Да так быстро — что и сами не заметите». Монголоиды посмотрели по сторонам, плюнули на слова одного учителя и пошли покорять Азию. И ведь покорили! Словно тайфун промчались по миру и канули в небытие, а память осталась…

Что еще рассказать о монголоидах? Желтый песок и желтое солнце сделали свое черное дело — монголоиды были желтыми. Настолько желтыми, что никакие гималайские снега не могли их очистить. И род свой ведут они от Великой Желтой Реки, из которой и вышли, если верить их собственным преданиям. Помимо монголоидов в реке обитали еще и крокодилы. Победили в неравной схватке изворотливость человеческого ума и хитрость, издревле присущая монголоидному роду. Здесь должна появиться чайная роза. Монголоиды очень любили чайную розу. Созерцая ее, монголоиды видели, что небо действительно становится ближе. «С меня хватит! — воскликнул один из монголоидов, утомившись от всего, описанного выше. — Пойду делать себе обрезание». Так появился Хазарский Каганат. Однако же, несмотря на все это, звезды по-прежнему были инкрустированы в хрустальный небесный купол и монголоиды в большинстве своем продолжали их созерцать. В любое мгновение мог начаться дождь. В любое мгновение все мы могли умереть. Спрашивается в задачке: а зачем я рассказал все это? И вот здесь наступило неловкое молчание, которое нужно было хоть как-то нарушить. А я молчание нарушать не умею. Несмотря на то, что я — человек, я люблю помолчать. Исчезнув, монголоиды замолчали навечно. Так будем же молчать и мы.

Последнее, что вспомнилось из увиденного: толпа кардиналов, шествующих по узенькой улочке, распевающая какой-то псалом. А перед этим — фонарщики зажигали вечерние фонари. Был вечер. Был вечерний город. Было душно. Несколько суток подряд город ждал грозы. Город дождался, а его успели убить до наступления грозы. Так он и умер в ожидании грозы. С широко раскрытыми, немигающими, стеклянными глазами умер приговоренный, словно вглядываясь в горизонт в ожидании грозы. Больше он уже ничего не помнил, ни о чем не просил, ничего не хотел…

Пусть они все отойдут. Один за другим, не насытив ни глаз, ни ухо.

Рассказа не будет. Ни действия, ни сюжета.

Немного осталось их, сомкни губы, я помогу тебе провести черту твоих тонких, не обращенных к ним губ и поджать ее в уголках. Речи не будет — ни косвенной, ни прямой.

А кто ты без речи, без твоей — до лунатичности ниточной, точной? Нет. Осторожной? Нет. Идущей по проволоке, но без проволоки, без свидетелей — речи? Никто.

Даже я без нее едва не теряю тебя из виду. Без нее и без прошвы твоих умолчаний.

Опять же — не прошвы, не между, а в стороне. И так, что не скажешь, в какой. Потому что повсюду она. И оттуда доносится голос. Из той дали /той выси? той низи?/, где, кажется, нечем и некому жить. Из тех далей доносятся — как брызги, с несуществующих гребней — эти щепотки речи.

И эти, с внимательным ртом, пусть отойдут, не будет.

Помнишь, две черные тени, летящие по волнам со скоростью света, а птицы в небе, но видишь не птиц, а их отраженья, их танец беззвучный, на скорости света, схлестывания на разрыв.

Не внизу отраженье — вверху.

И не вверху. Веретено сторон.

Но и тишь такая, что слышно каждый волос воды.

И речь не то чтобы совпадает с миром, временем ли, пространством меж нами, но как-то схватывается на скорости, входя в эту мнимую неподвижность, когда, сама себя удерживая на весу, не просыпается, то есть не сыплется на дорогу, не настаивает на своем имени, не застит свет, потому что сама становится светом, возвращая себе свою волновую природу, и уже не касается губ, развоплощая их с тем безумием чуткости, которое нас уводило всё дальше от того, что они называют общеньем, нет, не то чтобы выше— в разреженные слои, а с каким-то коленчатым сдвигом вниманья — так, что всякий раз ты пробрасываешь себя дугой, как ладончатый камешек по кривой воде, прежде чем в рот набрав этих прытких проблесков-вдохов, косо скользнуть во тьму.

Так, как могли бы общаться люди.

Могли бы, если б не кол внутри, вокруг которого наматывают круги, если б не эта веревка речи.

Да и общего — что? Даже не меж двумя. Общего что с собой?

Пусть и эти уйдут, последние, тонкачи, ювелиры клева, на зрачок ловцы.

Помолчи, отвернись, пусть потопчутся и, пожимая плечами, уйдут.

Чтоб остались вдвоем. Со стеклом между нами. Воздушным, тугим, этим.

И на нем — отражения наши: мое — без меня, и твое — по ту сторону, но проступая по эту.

Он стоит у окна; ни моря, ни гор — всё заволочено вылинявшей пеленой. Дождь моросит— подслеповатый, беленький, керосиновый. И ни души за окном.

Даже пса, который стоял третьего дня под рябиной, дымясь, как обугленная скамья, нет. Догорел.

Неделя уже. Неделя, как она здесь.

Он позвал ее, как всегда неожиданно, сняв трубку и чуть разомкнув губы, и почти без слов, поверх их позвал ее.

И она, выходя из ванной, с полотенцем на голове, прижимая трубку к уху, другой рукой уже складывала вещи в маленький рюкзачок. И он, прикрывая глаза, видел по ту сторону земли, как она это делала. Как никто, как почти никто.

С той световой скоростью, когда кажется, что мир замер, что движения в нем не существует. И больше того: с опереженьем времени, будто течет вспять.

Так легки ее жесты, так кратки, точны. И — без мышцы рассудка, как в полусне.

И, вглядываясь сквозь прикрытые веки в этот зыбкий реликт, он подумал о времени, о том, что, похоже, оно возникает от тренья, от шарканья, мусора нерадивых движений, от сора в зазорах, от нечистот.

А она движется на той Частоте — звуковой, световой — чистоте, где мир, припадая к себе, вслушиваясь в себя, почти совпадает с собой. То есть дышит.

О чем идет речь? О перегаре объятий — любых, о высвобожденьи, о тектонике чувств, об их такте тактильном, о сенсорной акустике, о даре вниманья к перемещеньям незримого, о прозрачности, гибкости очертаний — начиная с себя?

Не настаивать на своей жизни, не греметь кастрюлей ее поперек земли.

А еще? Об ангелах-навигаторах? О сколько ж их у нее — повсюду! В подушечках пальцев плывущей, как утренний воздух, ладони. Ладони — не легче его, но и не тяжелей.

В лямку продела, набросила рюкзачок и наутро была уже здесь.

Была. В дверь позвонила. И — как? — когда тоньше, чем тонко. Не рвется, а — что? Не дается? Как волос, сечется? Вздохнула, взглянула, еще у окна потоптались и разошлись.

Кажется, будто лишь двое нас в этом поселке тумана, рукопашно сползающем к морю.

Я — у окна, и она — между мною и морем, в доме, вмятом по подбородок в туманом изъеденный сад.

В доме, где нет ни тепла, ни воды, ни души.

Сидит в темноте со свечой, догорающей на полу. Одна, в тишине, в темно-синем пальтишке с надвинутым на глаза капюшоном, и искоса глядя на тень своего в капюшоне лица на стене.

Лица ни мужчины, ни женщины. Моцарта, пережившего смерть.

Бродя в первые дни у моря в тумане, я еще надеялся встретить ее. Или к ней зайти? Душа мудрила. Испытывала на тонкость. Подсасывала, прижав лапой, сладковатую кость обиды, невысасываемую.

А потом, я думал, она уехала. Не сидит же в доме, одна, вмертвую, в самом деле. Или у моря погоды.

Знаешь, — говорит, глядя ему в глаза, но при этом голова ее отведена чуть в сторону от него, в сторону мокрых красок, летящих в окне у него за спиной, — знаешь… — И замолкает.

Но он слышит ее, потом, в другом окне, другим днем.

Сон, — говорит, — такой. Не говорит, стоит за его спиной, и он видит сквозь ладони ее на его глазах, сквозь щели меж пальцами: горы в тумане, дорога, виноградники в голубоватой плывущей паутине дымки, лай сторожевой собаки — там, оттуда, где он рвет для них грозди, а она ждет его на дороге, ввысь глядя, на незримую перед нею в тумане отвесную громаду горы с рыжим рваным подолом.

Пенье, какое-то посвистывающее пенье оттуда доносится и стихает, воркуя, и снова — теперь уже гул горловой, набухающий в белом клубящемся зобе, мокротный. И тишь.

И вдруг— будто птицами брызнуло из пелены — раздуваясь и близясь, летят ей в лицо валуны.

Она слышит, как он кричит без голоса, машет оттуда, из виноградника, рукой, а другой прижимает к груди грозди, давит их, черно-красные: «Беги, беги!» — кричит ей, и они текут по его животу, ноге.

Слышит, но не может к нему повернуть голову, потому что тогда эти камни летящие ее убьют.

А если не повернет — его потеряет.

И вот она смотрит в упор, встречая лицом их, летящих в лицо, и они — в последний момент — отклоняются, обдавая лицо ее хлесткой воздушной волной.

Она хочет к нему повернуться лицом, к нему, а не к ним, и не может, и думает: вот, между этим и тем, вот сейчас, я успею вернуться и встретить их взглядом…

И вдруг она замечает, что эти птицекамни за миг до того, как влететь ей в лицо, как бы когтят, в воздухе зависая, хитят ее черты, то есть лицо ее в них проступает и, отшатнувшись, уносится за спину.

Значит, не сон, — она думает, — потому что во сне лица своего ты не видишь. Значит, не сон, значит, могу повернуть к нему голову, да, такая вот странная связь… — И молчит, глядя в слепое окно, заметаемое листвой.

И что ж, говорю, повернула?

Что? — Вздрагивает, издалека оборачиваясь ко мне.

Лицо. Оно не одно у нее в одном. И то, очевидное, обращенное к карандашу, твердому, остро заточенному, казалось, скорее отталкивало, чем привлекало.

Выпяченный локоток подбородка, тонкие бесцветные губы, прямой нос с остринкой, маленькие серо-голубые глаза, высокий объемный лоб, светло землистые волосы — жиденьких безотрадных земель, до плеча.

Жиденьких, безотрадных, под северным небом.

Крупная нежная голова. Болезненно крупная, с глубокой акустикой.

Краснодеревщики, почему-то казалось, маленькие сосредоточенные краснодеревщики с карандашом за ухом поднимаются там по бесконечным лестницам на высокие леса, так казалось.

И еще — светлый сумрак, струящийся сверху, и сладковатый дурманящий запах реликтовых пород простора и чистоты.

Хрупкий горчащий свет. И эта тихая несуетная голова чуть опущена, прикрывая неприметную шею, будто ее и нет.

А ниже — что? Тело? Видимо, тело. Видимость, без примет. Легкие плавнички ладоней. И ступней.

То есть в образе ее было всё, или почти всё, чтоб, вздохнув, обойти ее стороной.

Нет, не в образе, в том-то и дело, а в чертах, в очевидных ее, карандашных чертах.

А образ был — даже не сквозь них, и не поверх, а вне этих черт.

И даже не образ, а — как бы теснящее ее на обочину, не принимающее в расчет ее силы или желанья, — ее самоё, какое-то трудное преломленье ее существа.

Свеченье. Болезненно трудное, скрытное и неприкрытое одновременно.

Свечение раны.

И будто она — эта рана, но одновременно и та, которая терпит ее.

И этот тяжелый, как камень текучий, и скреп и разъем между ними.

И еще: демон — лицо ее на простыне во тьме.

Демон, в котором беззвучно дребезжит эта вольфрамовая нить, вот-вот оборвется, смеркнет.

И еще — с этой капюшенной тенью на стене: сгорбленная кармелитка в келии, покачивающейся меж двух миров: там-здесь, там-здесь.

Маятник тени. Останавливается на стене. А самой ее нет в комнате.

Два сквозняка, зарастая, тянутся опустевшими рукавами к двум мирам.

А что она /или он/ из себя представляет? Расхожий такой вопрос. Без мысли о разнице меж тем, кто он/она есть, кем являются и что представляют.

И ведь именно так: даже не какое вызывают представление, а что представляют.

И это особенно остро в ее случае ощутимо. Ее, этой офельной обочинки жизни, готовой отойти и еще дальше, только б не обременить собой. Уже отошедшую.

И всякий раз с побужденьем, опережающим обстоятельства.

И в то же время льнущую к этому иномиру беззащитным лицом и легким своим, осторожным плавничком ладони, мол, я такая же, как и он, как они, я хочу чувствовать, что это так, что я там, с ними, что я могу — могла бы — быть, жить…

Я помню, как здесь же, в этом поселке, мы были в гостях у местного Калиостро, стол ломился, уточка-мама в кухоньке чистила корзины грибов, накошенных нами на перевале, и вносила сковороду за сковородой, под водочку, под тысячу и одну уже наступившую ночь, хотя, когда я шел к себе, покачиваясь в узких, вывернутых из суставов переулках, еще не смерклось, еще слезился мутноватый воздух, покачиваясь над скользкими, как у маслят, пленочками проростающих крыш с налипшей на них ветошью.

И мне казалось, что мы идем вдвоем, и я держу ее за руку, и мы продолжаем с ней говорить, и когда мы вошли в дом, продолжаем, и когда, покачнувшись, вытянулся на кровати, лицом в потолок, продолжаем, и только за миг до того как забылся, вдруг понял, что нет ее рядом.

И очнулся /когда? Среди ночи? Или тут же, еще не уснув?/, и во тьме сел в изножье кровати и звонил в ту грибную избу, пытаясь выяснить, где она, куда, когда. И долго так говорил, путаясь, голова клонилась, и постепенно до меня начало доходить, что я уже давно гляжу на маленькие белеющие из-под одеяла пятки, прижавшиеся к моей ноге.

И всё еще продолжая разговор, осторожно скользил взглядом туда, в верховье, где в лунном свете сквозь щель незадернутой занавески лежало ее лицо, лицо старухи, той, во хлеву, из Вия, и одновременно — панночки.

Пол-лица — на свету — панночки, а другая — в тени — яги. И зыбкая склейка по приоткрытым, как бы надорванным в улыбке губам.

— Счастье мое, — говорит она, — как горошина в трехлитровой банке перекатывается.

Кому говорит? Куда? И печеньице выуживает из хрустящей пачки и, надкусывая, замирает, глядя в окно, поверх меня, и такая обида горючая, безотчетная в ее лице, такая отчаянная неприкрытость — всего и во все края, всего, с чем ей не сладить, и не отнять, не унять, не утешить, и ест со слезами, не замечая их, и проглотить не может.

Слишком долго ее несло от берега. А ей всё кажется — вот он, ведь доносятся ж голоса. Слишком долго, как и его, с детства. Только разница в том, что его несло по волнам, искрящимся солнцем, а ее — по безлунным рвам.

И этот ребенок в ней, брошенный, пишет ему на клочке оберточном: «Я хочу быть твоей женой я хочу быть твоей женой хочу быть твоей я хочу быть быть», впритык к краю, и больше нет на этом бумажном обрывке места.

И самой ее нет, только эта записка с распахнутыми глазами букв елозится по столу от сквозняка — туда, сюда, и скользит к краю, и ночь уже, а её всё нет, и бог весть когда вернется, в какой жизни.

Сиди, прислушивайся: поскребёт в дверь и отойдёт, не поднимая глаз, раздумав.

К тому времени, когда мы встретились, ей было 25, она заканчивала Художественный институт и вот уже двенадцатый год посещала школу йоги. В школе было три уровня, она составляла четвертый, в единственном числе. Учитель проводил зимы в Индии, ведя там параллельную школу и сам приращиваясь. Ей он давно уже сказал, что ему учить ее нечему, у нее бы учиться — да некому.

Она занималась в дальнем углу зала, одна, у маленького полуокна. Там одна и за маленьким полуокном тоже.

Приходила она после занятий вся в стекле, возвращаясь в себя лишь на следующий день, после ночи. Души не было. То есть была, но сжавшаяся до узенького зрачка, до точки, стоявшей далеко-высоко за нею, в другом небе.

И когда я обнимал это плавное, плавающее по воздуху стекло и вглядывался поверх плеча ее в ту точку за нею, приближая, втягивая ее взглядом, она, эта точка, расширялась до черной проруби с крохким контуром, и — не ближе.

Ночь стояла в проеме меж ними, и я в ней — меж ними двумя, будто разрубленными и сраставшимися по-живому.

Вдруг подумал, что жизнь, как плющ, душила ее; плющ, вьющийся нежно, цветущий, всё туже, всё глубже въедавшийся в тело. А она — что? — как вериги его носила? Мысленно пальцем вела по его арабеске? Читала спиною — как приговор?

Анна — впору бы ей это имя. Анна-малия.

Несравненной была она красоты. Несравненной, если слову вернуть его смысл — то есть вне сравнений. Но тогда уж и красотою это не назовешь.

Так откуда же чувство чуда? Чуда незримого и вместе с тем явленного с такой очевидностью, что та, внешняя, карандашная, веревочная очевидность, дрогнув, спадает к ногам, обмякая. И она вышагивает из нее, голая, та, кто есть, та, которую вижу.

Вот эти четыре слова, с которых бы начать, говоря о том, что я вижу, если б можно было отмыть их смысл…

Нет, не стоит.

Туман зализывает стекло. Он приоткрывает окно, тот просовывает свою зыбкую белесую голову, озираясь вслепую, и осторожно втягивает ее обратно.

Телефон на полу, в углу. И у нее — в углу, в полутьме, белый.

У Шекспира, если прикрыть рукой следующую реплику, гадая, всегда ошибаешься, выныривая лицом в песок. А с ней, когда говоришь, но это и разговором не назовешь, а как долгий перелет за море, а слова — это то, где на воду садишься, но не телом, а тенью его, продолжая лететь.

Нет, не то.

Но всякий раз она пропускает такой многослойный ветвистый период — в речи, в жизни, оказываясь уже там, через тьму поворотов, развилок, окликая тебя — чем? — полусловом, едва ль не своим отсутствием, и ты, пройдя, прожив, проговорив за себя, за нее, весь этот путь, непредсказуемый, непроглядный, казалось, вдруг входишь в ту местность, откуда она ответила, чувствуешь ее присутствие, уже незримое, видишь еще подрагивающую ветку.

И отвечаешь, и она слышит тебя — там, оттуда, за три-девять чутких земель, здесь, отсюда незримых, казалось, ни ей, ни тебе и, казалось, куда ты не чаял идти.

Нет, и это не так. А всегда в стороне. Не на поле, за полем. Страницы, земли. Там, оттуда. Не ближе, но и не дальше. На кромке, на грани. Так шел разговор; шел со мной, без нее, по незримому следу, безмолвью, на слух, до нее, до качнувшейся ветки, шел с ней, без меня, в одиночку, сходясь в покачнувшейся дали и вновь расходясь, раздвигая акустику вдаль.

Вот что меня в ней восхищало: дух был восхищен — не восхищён, а восхищен.

Рядом с ней мир людского пошиба коробил. Коробил серийностью. Жестов, взглядов, кумиров, красавиц. Коробил словесной возней, стадным смыслом, борьбой за свое выживанье, за выживанье из жизни не своего. Слава Богу, что только доступного не своего.

И то, что казалось терпимым, а то и порой красотой или словом, как-то исподволь чуя ее приближенье, проступало сползающей маской, прижатой к пустому лицу.

Нет, не ангелом была она. Далеко не ангелом. Такое в ней колотье было между верхом и низом, между верхней глазницей ее и нижней, не приведи Боже.

Как рвалась она по всем швам ветра, как чувства рвали ее, как волки, во все стороны разнося, как хрустели в их пасти, визжа, эти мокрые комья огня.

Рвали ее, до хребта выгрызая, а она шла в тишине, поверх себя и ничего не могла в этой жизни, и йога ее ничего не могла, но и они ничего не могли, там, внизу, запрокинувши головы, воя запекшейся пастью, дрожа, поддувая в кривой уголек, округленный губами.

А сейчас что она делает? Сидит в сумрачном склепе остывшего дома, на руки дышит? Нет, не дышит она на руки и в окно не глядит. Как в могиле. Я — чуть дальше от моря, стоя, она — сидя, чуть ближе. И туман меж могилами, как белье висит.

Всё как-то легче прежде, нога кочевней, а потом втягиваешься — в людей, в огни, в землю.

И куда от костра отходить — зябко, да и что там, во тьме? И так всё оседлей, всё оседаешь, пока не осядешь совсем, с вязкой глиной во рту.

И, наверно, уже никуда к тому часу и не захочется переходить. Оттуда.

Так, наверно, и с миром — с возрастом оседает. В этом куцем привычном зазоре: день-ночь, желтый-зеленый, тепло-горячо-холодно.

Он спускается к морю, проходит мимо ее дома, обглоданного туманом, лежащего на боку с припавшими к земле окнами. Мокрые голые деревья в саду опутаны белыми нитями, как на пальцах передавая их друг другу.

Когда выходит к морю, ему кажется, он видит ее — вдали, на пустынной набережной; туман то открывает ее, отползая от моря, то вновь заволакивает. Ни берега нет, ни поселка, ни гор, всё в тумане. Есть только море и чистое ярко-синее мокрое небо над ним. И этот бензиновый радужный дождь семенит по скользкой витиеватой кромке меж тем, что есть, и тем, чего нет.

Он уже там, где ему показалось — она стояла. Нет, показалось. Чайки кружат над головой, а одна стоит на бровке, нагнув голову к асфальту, и перед нею что-то потрескивает, искрит, как электрический проводок, выпростанный из земли.

Он подходит поближе, чайка сипит разинутым клювом, но не ему, а этому проводку в скомканном пергаменте крыльев, искрящемуся синим дребезжащим светом.

Летучая мышь, ребенок, пыльный клочок с запрокинутой головой и искрящим разинутым ртом.

Вот так и она, он подумал, глядя на чайку, тюкающую этот клочок и отводящую голову вбок с приоткрытым клювом и холодным глазом, вот так и она, ребенок, сорвавшийся с неба вниз головой.

Он садится на гальку, обняв колени, глядя на пустынное серебристо-чешуйчатое море, мысленно ведя по нему дорожку вон к тем скалам — мертворожденным правнучкам Сциллы с Харибдой, куда они плыли на лодке в мае какого-то года, и берег был таким же безжизненным, как и теперь, и море таким же пустынным.

Разве что правнучки в море тогда шевелились, точнее, лепестково бумажные сарафаны на них из гнездящихся чаек.

Мы вошли уже в сумрачный створ между ними, голыми, стоящими со вздернутыми над головой сарафанами. И я вдруг увидел на маслянистой воде птенца, гребущего к расщелине в скале, и низко кружащую над ним — мать, почему-то решил я, а может, отец, или любая из них, но тогда почему именно эта срывалась с круга и с налета долбила, выдалбливала его изнутри, как челнок, рвала с мясом?

И снова взлетала, кружа, а над нею кружил весь этот птичий амфитеатр с опущенными головами, глядя, а по сторонам стояли голые, ослепленные солнцем скалы со взметенными над головой белыми сарафанами, трепещущими на ветру во взвинченной ввысь синеве.

И она вновь срывалась с круга и уже с головою вонзаясь в этот уже чехольчик, еще гребущий с протянутой по воде головой, расшнуровывала его живот, грудь, торопливо сглатывая выныривающим из него клювом, и снова взлетала.

И возвращалась, а он, выскобленный изнутри до перьев, бескровный, чистый, всё еще греб, перебирая лапами в метре от камня и все никак не приближаясь к нему.

Мы, всё никак не приближаясь к нему, гребли. Сердцем, припавшим к глазам, гребли, не сходя с места.

Потому что — кто мы ему, этому миру, с нашим уставом? Кто мы ему, сторонящемуся нас отведенной головой с этим холодным чаечным глазом?

И я отвел взгляд вслед за твоим, скользящим к берегу, туда, где на скальном мысе, замыкавшем бухту, ютился отбеленный домик с одиноко парящей над ним чайкой. Домик Чехова.

Он подтянул к берегу эту мысленную дорожку в море к давно опустевшим скалам, и она, перекрученная, легла в воду у измочаленной кромки.

Возвращаясь вдоль моря, он еще постоял, дивясь, у лунатично зацветшей яблони. Вдруг зацветшей, на пороге зимы, посреди давно уже облетевших деревьев.

Не такой уж и куцый зазор, улыбнулся он, гладя ее невестящуюся ветку в бусинках влаги. Не такой уж и взрослый, шепчет он, этот мир, не такой уж оседлый, если с ним происходят еще эти отлучки ума, эти райские самоволочки. Самурайские. Как та вон березка в прозрачной сорочке, едва не вбежавшая в море, дрожит, прикрывая руками лицо… Откуда? Из-под какого венца?

Или это лишь здесь — там, где время стоит во хмелю, как он однажды сказал ей, и она повторяла безмолвно губами через пламя свечи, догоравшей меж ними, повторяла за ним, хотя он молчал, — здесь, в кривоногом поселке о трех головах, — и, казалось, свеча кивала каждой из них — обольщенью, вине и забвенью.

И вдруг погасла. И свет зажегся в поселке, на левой его стороне, и отключился тут же. И вспыхнул на правой, там, где и их дом стоял. Зимний режим экономии. Левая сторона лица, потом правая. С интервалом в час. Потом обе во тьме.

А дом, где она сейчас, где-то посередине, в межбровье, как третий глаз, и что ему свет, вроде как и не надо, в себя смотрит.

Смаргивает ее — там, в углу, у погасшей свечи, и сморгнуть не может.

Разнузданность — вот ее слово, которое она говорила ему, хотя и с улыбкой, но с ножевой.

Обида стояла за этим и ревность. Ревность ко всему, что ему так легко давалась эта безоглядная вовлеченность в мир, эта рукопашная радость движенья вперед, это облапывание с порога всего, перед чем он прижмуривал глаз: хочу.

И это хочу, вколачиваемое им в жизнь с тем же прищуром: могу, значит.

Не так. Конечно, не так. Если бы так было — ревности б не было, встречи бы не было, не было б и обиды.

Она ведь тоже под ноги себе не глядит, но не здесь ведь, а там, у себя, выше. А здесь — каждый шаг ей с таким трудом, с такой болью дается, как по иглам идет, по длинным иглам, прокалывающим ее насквозь.

Оттого и идет она так, как никто не ходит. Женщины, из тех, в ком еще не вымерло это хребтовое виденье, замирали, вглядываясь в то, как она движется, в этот почти неподвижный танец, почти незримый, но втягивающий в себя, как — что? — как свет, струящийся вспять? — как звездное небо над покачивающимся кораблем? — как огни на дне пропасти, если стать на край?

Воплощенье ее прошибало, как пот.

Даже не шаг к воплощенью, а только лишь мысль о нем. И попробуй пойми, в чем тут дело, где ключ.

Целомудрие. Да, но не то, о котором мы говорим: целомудрие. Потому что иначе как быть с нею — той, нижней, или как ее не назови, — той, которую она размазывала по безлунным улицам, той, которую под мужчин швыряла, как под колеса, той, которая потом выкатывала себя по леденящим пустырям молчанья, как снежный ком?

То, что там — целомудрие, то, что здесь — ком. Кома.

И эти приступы ее неуверенности в себе. В себе — которой?

Той — здесь, там — здешней.

Она ведь до встречи со мной и «привет» не могла выговорить, входя. В любой из домов входя. Почему? Что ж здесь трудного? В голове не укладывалось.

А ведь сказать — это значит войти. В дом, в жизнь, то есть ей, жизни, руку пожать.

И видя, как, с какой легкостью снуют эти руки, мои в том числе, она обмирала.

Или когда я протягивал ей в руке деньги — вот, возьми, не мои это деньги, наши… Пятилась, и я чувствовал, как обмирала внутри.

Гордость, думал, оставлял на столе, не брала. Недоверие? Стыд? А когда я едва ли не вталкивал ее в магазин — может то или это? Что хочешь, скажи. Ну хоть ткни хоть во что-нибудь пальцем! Что, печеньице? Недели шли, месяцы. Дикость какая.

Для Боженьки я чищу зубы, для Боженьки, — говорит.

А потом, под одеялом, уткнувшись мне в шею, прошепчет: «Ты дал мне жизнь, ты… приопускал меня в нее… нет, не с головой я там, все еще около, тебя около… есть в этом какое-то тоскливое безумие… будто ты жил, жил, по-разному внимательно, и вдруг умер… ты ведь и говоришь так, как я живу — всё вместе и всё разное, и это всё — как чувство непрерывного оргазма, ниспадающего к любви, к ее умирающей плоти, к тоске после, к одуряющему небытию, из которого вновь начинается это всё…

И ещё, — она шепчет уже куда-то между мной и собой, — спасибо тебе за это счастье с листьями, летящими за твоим окном, за твою искренность, разнузданную, которой меня ограничивал… и, тем самым, за это чувство… — И совсем еле слышно, в подушку: —…любви».

Кожа у нее — девственная, без единого пятнышка, ни шрамов, ни родинок, ни следа человеческой жизни. Будто необитаема. Смугловатая. Лекально тягучая. Грудь — упругая со скругленными и как бы оттянутыми вперед распаренными вершинами. Круглый живот с зажмуренным пупом, ноги газели, заточенные к маленьким легким ступням. Движенья бесшумны.

Эрос ее обладал каким-то странным свойством, окрашивая ее, как погода окрашивает местность, саму по себе нейтральную.

Могла быть серой, невзрачной, сновидческой, слюдяной, зимнесолнечной, не отбрасывающей тени, или не быть совсем.

Но уж если она входила в ту погоду, которая разворачивала ее животом к миру…

Нет, ее прямота, как слепящий свет в лицо, была не грубостью, не неуменьем соблюдать приличия, не нетерпеньем, не отчаяньем, не бунтом против женщины в себе, не — чем там еще? Не сокращением дистанции со всей ее драматургийной бижутерией, а полным ее игнорированием, взглядом поверх нее: вот — небо, земля, хлеб, плоть, уд твой в моей ладони.

И взгляд — как слепящий свет в глаза.

Это обескураживало наотмашь, жгло, отбрасывало от, но и с такой же силой влекло. Вот так, с места, прыжок в космос, всего лишь — вот что тебе предложено.

А ей и прыжок не нужен, она уже там. Легким, как бы небрежным движеньем переместилась и ждет.

Всё перевернуто с ног на голову. И идет по небу.

Там идет, где начало. С существительных начиная и первых глаголов, как и было вначале. А все эти птичьи топтанья и горловые рулады — потом, если будет нужда в примечаньях.

И все это — вдруг, с разворота, под дых.

Что остается мужчине — почти ничего из того, что, казалось ему, отличает его как мужчину. И больше, тем самым, чем всё.

Это было в одну из первых наших встреч, мы забрели в разговоре куда-то очень далеко от нас, так далеко, что вдруг оглянувшись, увидели себя едва различимых там, внизу, на заснеженной остановке, у подъехавшего автобуса. Она взошла на подножку, дверь закрылась, я уже поднял руку помахать ей вослед, она прильнула лицом к щели и тихо сказала: «Трахнул бы ты меня, может и легче стало б. Обоим». Автобус тронулся, я так и остался с поднятой рукой под раскачивающимся фонарем.

Близость с ней была невозможна. То есть дольше секунд невозможна. Содрогаясь, он изливался прежде еще, чем войти.

Войти, вспять растущим, обмякшим, пустым, тычась в ее плечо разоренным горлом.

И помнишь, сколько их, этих ночей, дней, кроватей, ковров, трав, крыш, вод, где мы отвоевывали по крохам — себя друг в друге.

И что мой опыт, что йога твоя — они стояли, глядя на нас из углов, не понимая, не веря этому одному, мокрому, как узлу, который не развязать зубами, сросшемуся с собой, сиамскому, одному, стареющему на полу — духу, вздрагивающему подвернутыми руками.

Это не близость, нет. А что? Лента Мебиуса, где одна сторона — я, а она — другая, то есть та же, вывернутая, то есть я?

Не помню. Я не помню лица её, я не мог его видеть, на мое оно было надето.

Рук не помню, она вдела свои в мои.

Чей был голос меж нами? Кто дул этот пепельный голос меж нами без губ?

Как назвать это — ритм? — то, чему следовал за тобой? Ритм? — тот, который ни головой не высчитать, ни животом, ни сердцем.

Ритм пляшущих языков пламени, и я следовал за тобой, ритм речных перекатов, я следовал, ритм растущего дерева, следовал, а потом уже и не скажешь, что за тобой или я, потому что уже не было ни меня, ни тебя, ни ритма, ни времени. И вот там-то, оттуда и начиналось всё, то всё, о котором ты, уже на другом берегу, мне шептала в шею.

Ритм снегом покрытой земли, ритм восходящего света, ритм смерти цветка, этот внутренний, неочевидный, тобой оставляемый след.

На чем же это держалось всё? На ходунке слепом, схваченном дрожной нежью — там, во чреве твоем, в жиденьком инфракрасном свете?

Так огонь добывали, да? — пока воды росли, становясь небом.

Одно не держится, не на чем одному держаться.

Мы ведь с тобой — одно, и ходунок о дно в слепоте головой бился.

Туман полз в окно, заволакивая его, стоящего с телефонной трубкой. Шли гудки. Журавлиные. Не подходила.

Он видел ее — там, неподвижно сидящую посреди пустой комнаты, и на стене раскачивалась ее тень с надвинутым на глаза капюшоном.

Он подходит к двери, прислушивается. Тишь. Открывает. Она стоит на пороге, рюкзачок на плече. Поднимает лицо к нему, смотрит, молча.

Ладонь — чуть в стороне от нее, на весу — расплетается пальцами и сжимается, расплетается и сжимается, и губы. Беззвучно.

И снова ладонь — с указательным вниз, поклевывая. Будто хочет сказать. Здесь. И уже не может.

Здесь, рядом. И не скажет уже.

Здесь. На спине. Посреди дороги. С теплой еще в тумане тикающей головой.

Два дня в гостях. Два декабрьских дня в перегретой тёплой квартире с выцветшими обоями. Когда-то в ней жили-были отец, мать и три дочки. Отец — электрик, работал в мастерской, расположенной тут же, в подвале. Рядом на этаже жил инженер и две семьи рабочих. Потом прошло лет этак сорок. Девочки выросли, вышли замуж и разъехались каждая в свой дом. Жена умерла от рака. Инженер умер тоже, сосед по лестничной клетке свихнулся, на беду собственной жене и на радость остальным старичкам из квартала, которые с усмешкой обсуждали его безумные выходки, не скрывая удовольствия, получаемого от ясности собственного рассудка, отмахиваясь от страха стать такими же. Но наш дедушка не любил терять время на пересуды в баре. Он предпочитал посещать магазин электротоваров: когда-то его владелец ходил у дедушки в подмастерьях, а теперь превратился в солидного усатого дядьку и всегда парковал у входа свой фургон, на борту которого красовалось имя хозяина. Каждую неделю бывший ученик снабжал старика пиратскими кассетами с фильмами, которые совсем недавно шли в кинотеатрах. Периодически дедушка позволял уговорить себя купить последнюю новинку в области бытовой техники, так что дружба не иссякала. Три видеокамеры, одна другой круче: для съёмки волейбольного матча между родственниками, неизбежно имевшего место в пасхальный день, если, конечно, не шёл дождь. На мобильный телефон за годы, прошедшие со дня покупки, был получен только один звонок: дедушка звонил сам себе, проверяя, работает ли мобильный. В одной руке — бумажка с новым номером, в другой — трубка телефона, мобильный зажат между ухом и плечом. Стерео с разноцветными огоньками, перетасовывая компактдиски, производило звук, напоминавший дедушке о годах работы в подвальной мастерской. Сколько фонарей, красивых, под старину, они тогда сделали и смонтировали по всей провинции! Сейчас в мастерской было пусто, и только озлоблённая жена сумасшедшего соседа иногда спускалась туда развесить свежевыстиранное бельё.

Особую остроту вопрос о новинках приобретал ближе к ноябрю. Не купить последнее изобретение в области гирлянд и украшений — всё равно что остаться без праздника. Каждый год дочки, съезжавшиеся на Рождество, должны были скрывать раздражение при виде очередного водопада мерцающих лампочек и при звуке целых пяти скрежещущих песенок, которые дедушка с хитрым видом переключал при помощи пульта, спрятанного под столом. И в этом году… Нет, я никогда не перестану удивляться. Бывают такие предметы, глядя на которые спрашиваю себя и, как правило, не нахожу ответа: кто это придумал? Кто захотел это купить? Как это может нравиться? В данном случае ответы нашлись все, кроме последнего: придумали где-нибудь в Америке, сделали где-нибудь в Китае, купил дедушка. Очень уж любопытно такое чудо в доме иметь. Можно понять, столько всего в одном предмете: метрового роста ёлка, цветочки серебристые, бантики красные, лампочки мерцающие, да ещё и музыка, более того, песня целая, да ещё и глаза, и смешной арбузный рот, и двигается всё это в такт песенке. Хлопок старческих рук или случайный резкий звук — звон ножей и вилок, упавшая крышка кастрюли на кухне — приводит монстра в действие. Но что вынуждает взрослых людей — дочки, мужья, всё вроде солидные люди — два дня подряд продолжать хлопать в ладоши, чтобы в энный раз заставить дерево корчиться под идиотскую песенку, слова которой они не в состоянии разобрать? «Джингл, не джынгол, дурак!» — упрекает маленькая, как ребёнок, младшая дочь своего мужа-грузчика. Муж-атташе, принадлежащий дочери средней и самой толстой, для которого английский — это неизбежный элемент надоевших служебных обязанностей, усердно смотрит в карты. Игра продолжается. Монстр затихает: рот приоткрыт и глаза скошены в левый нижний угол, как у ребёнка, страдающего аутизмом. В такие моменты можно заметить, что монстру не чужда задумчивость, но никто не смотрит, пока внимание приковано к еде, к игре, к экрану. А потом рекламная пауза, раздаются карты, забыли сыр, надо бы сгонять в кухню, и кому-то снова приходит в голову блестящая идея, хлоп-хлоп — и дерево оживает и выдаёт свою неизменную порцию рождественского оптимизма — хо-хо-хо! Meeeerrrry Christmas! Поющее дерево, думаю я, ну прям как у Толкиена; как там его звали в харьковском переводе? Древес? Да, Древес и энты, искавшие своих жён. Силён был человек придумывать мифы. Кто знает, думали ли о нём те, кто придумал поющее чучело?

В жарко натопленной комнате, где угол для подарков обклеен синей обёрточной бумагой с золотыми звёздами, сценарий праздника прост. Встреча — значит поздравления (меня — с Рождеством? уффф), бесконтактные поцелуи, которым я никогда не научусь: прикосновение к щеке с причмокиванием губами в воздухе. Честное прикосновение чревато размазыванием помады по тональному крему на чужой щеке, но я не могу так, как они. Уж лучше просто с чувством пожать руку, оставляя в жесте хоть каплю его изначального смысла, чем раздавать направо и налево кастрированные поцелуи. Которые, несмотря на бесплотность, являют собой единственный момент близости на ближайший день. Последующие часы состоят в чередовании карт, лото, подготовки к еде, еды, пищеварительного кофе, критического посматривания в экран телевизора, причём кто-то обязательно требует этот дурацкий телевизор выключить, а кто-то — сделать погромче. И снова: игра, еда, Jingle bells, кофе, пауза на переваривание, мужчины за столом говорят о политике, женщины моют на кухне посуду. Потом — поцелуи в обратном порядке, и — наконец-то! — серая замёрзшая машина везёт меня домой. Можно развалиться на заднем сиденьи и смотреть вверх на дома в городе и на туман вдоль шоссе. Дорогой мой придорожный туман, — думаю я, — самое философское из явлений природы, самое милосердное, скрывающее и украшающее то, что вокруг, ограничивающее поле зрения до границ моей близорукости. Жить в тумане. Благороднее, чем жить, как живу с ними.

Потому что два дня в этой квартире были прожиты не только привыкшими, создавшими этот порядок дочками и их мужьями, для которых безделье — редкость, не только двумя внуками: один — носом в книгу, другая — плеер на ушах, глаза в обеззвученном телевизоре, — но и мной, посторонней. Два дня моя голова живёт как завёрнутая в вату, в ту пожелтевшую, с мелкими, щекочущими нос стружками, в которой хранили новогодние игрушки в моём старом доме. Глаза открыты, но видеть нечего, произносимые слова редки и не имеют смысла. Единственный момент оживления — еда. Тут я говорю себе: ну, хотя бы это — настоящее. До и после еды я превращаюсь в стеклянный шарик, набитый вместо блёсток мозгами, аккуратно улёгшийся в мягкое стариковское кресло, за спиной играющих, вне траекторий взглядов, устремлённых в экран. С книгой в руках или склонив голову на плечо, закрыв глаза и отгородившись, как обычно, завесой волос, думаю о том, как завтра дорвусь до компьютера и смогу описать то, что происходит вокруг, перебираю мысленно людей, с которыми предпочла бы быть в эти дни, да и вообще во все дни жизни. Очевидно, если бы ситуация перевернулась, на той стороне колодца вспоминала бы с грустью мягкость кожаных кресел и вкус рождественского фруктового салата, украшенного мягким мороженым.

Мысль оставляет в стороне фрагменты людей, возвращается к захлопнутой книге, полученной в подарок пару дней тому назад. Ленивая мысль радуется способности модного латиноамериканского писателя перенести западного читателя в самую гущу амазонских лесов, заставить его видеть то, что за всю свою жизнь бедняжка не смог бы себе представить, да и вряд ли захотел бы. Становится смешно, оттого что книга — «Старик, который читал романы о любви» — была получена из рук нежной и набожной особы с оленьими глазами, талия которой обхватывается двумя ладонями, а любовные истории умещаются в две большие коробки, обклеенные флорентийской бумагой с коричневыми лилиями на бледно-жёлтом фоне. На коробках надписаны имена приславших письма. Вручая подарок, она сказала: «Мне очень понравилось, надеюсь, понравится и тебе тоже». Думала, хватит на праздники, но книга прочитана за пару часов. Что теперь? Неплохо было бы вернуться к дарительнице книги, поболтать, выяснить, что же ей там понравилось. Почти уверена, что она пропустила строчки о грязи и убожестве, и даже если — взрослый всё-таки человек — прочла описание гниющих ран, не поняла написанного, потому что ни разу не видела мясо гниющим, а только — свежим, упрятанным в целлофан, рассортированным по проценту содержания жиров. Не говоря уже о малой вероятности того, что ей когда-либо приходилось или придётся выгребать — руками — из умершего холодильника килограммы червивого мяса, оставленного родителями на пропитание ребёнку, пока они ловят августовское солнышко где-нибудь в Крыму. Я бы не смогла описать это мясо так ярко, как в книге: открыть глаза было всё-таки слишком для моей впечатлительной юной натуры. Пробег от кухни до туалета, между листьями конопли, разложенными для просушки на газетке в центре кухни, и стопками английских книг, которые кто-то забыл в коридоре, был достаточно быстр, и порченый продукт, пролетев сквозь распахнутые испуганными свидетелями двери, мягко шлёпнулся на газон. Было ли свидетелям жаль меня или протухшего мяса, то есть обеда, — не знаю. Вероятнее всего, в исчезновении посторонних из квартиры сыграл решающую роль забившийся вскоре и напрочь унитаз, а не дедушкины звонки и визиты. Очевидно, строки об охотнике, трогающем загнившую рану, производят на меня и на оленеглазую особу впечатление разной силы, и дело не в большей или меньшей чувствительности, не в непохожести друг на друга вообще всех возможных читателей. Соблазн сравнить ситуацию со стеклянной стеной силён, но ведь неправда: по эту сторону стекла, за моими плечами, вот прямо сейчас, нет никого.

Люди в зале ни о чём таком не задумываются. Никем не замеченная, отправляюсь из комнаты в туалет по длинному коридору. Спешить некуда, и в туалете растягиваю момент одевания, думая о том, что нравлюсь себе больше всего в таком переходном состоянии. Мысленно регистрирую возможную фотографию a-la Ричард Керн: «Такая-то одевается на фоне унитаза». Нота бене: холодные белые плитки в контрасте с остатками загара, чёрная ушанка съехала на глаза, руки раскрывают чёрную блузку и останавливаются на спрятанной в бархате тёплой груди, взгляд вниз на спущенные до колен колготы и трусы, вверх по бёдрам и вперёд в зеркало, какие мы красивые и бессмысленные. Вместе с нами отражаются пустые флаконы, зубные щётки и пластиковая клетка для контактных линз. Становится холодно, всё натягивается в обратном порядке, но остаётся улыбка от собственного тщеславия, которую остальные гости этого дома охотно примут за рождественский энтузиазм.

Стеклянная дверь, коридор, кухня с горой посуды, комната, где, как и пять минут назад, играют, переругиваясь и взрываясь смехом и обидами, три дочки и их мужья. Дедушка дремлет на диване. Внуки скучают. Моя книга кончилась, не читать — значит начать злиться на себя за потерянное время и невозможность что-либо изменить. А злиться нельзя, потому что заметят и им будет неловко, поэтому… Что бы такого сделать? Нет, только не телевизор, боже упаси! Лучше переберу журналы, вдруг найдётся что-то свежее? Увы, всё давно уже пролистано, просмотрено, прочитано. Фотографии такой-то актрисы, отдыхающей топлесс на острове Маврикий (я как-то искала там поставщиков удобрений); тест «Узнай, какая вы пара», всего три варианта ответов; уже не актуальные советы, где покупать подарки на Рождество: страница красная, страница голубая, страница золотая. С меня хватит! Под руку подворачивается книжонка с жёлтой обложкой — шпионский детектив. Ежемесячными изданиями из этой серии заполнена дедушкина спальня. Вот опять загадка: ну кто это всё пишет, кто рисует обложки, кто печатает? Ну-ка, ну-ка: на обложке кривые пальмы, плоский лимузин, брюнетка с пистолетом в руке. Женщины и экзотика… это уже может быть интересно! Листаю, начиная с конца. Проскальзывают русские имена, мелькает какая-то Наталья… «Молодая эстонка смотрела на него так страстно, что Джон забыл о её возможной связи с КГБ…», «Зрелище, представшее его глазам…» — нет-нет, это решительно интересно, вернёмся на пару страниц назад… «Джон впервые видел подобный фильм. Оргия на экране становилась всё горячей, и он внезапно почувствовал, как рука Натальи задела его бедро. Этого мимолётного прикосновения хватило, чтобы она почувствовала…»; «Высокий мужчина восточного типа приблизился к Наталье. Она завела руку за шею, чтобы оттолкнуть его, и наткнулась на…» — на то же самое, что и у бедного Джона, но продолжим: «Араб должен был только передать информацию, но он не смог справиться с возбуждением, возникшим при виде руки Джона, смело приподнимавшей юбку прекрасной эстонки. Одной рукой лаская её локоны, он засовывал записку с номером телефона в вырез её шикарного платья. В этот момент она содрогнулась под волной неудержимого…» — в общем, ясно. Никто так не развлекается в эстонских кинотеатрах, как шпионы всех мастей. Изнанка вялотекущего праздника проявляется постепенно во всей своей неизведанной красе. Слава тебе, господи, теперь мне будет чем заняться во время этих и всех будущих бесконечных ленивых дней!

После многочисленных договоров, обещаний и неприездов N. приезжает на майские праздники. Привозит с собой недавно найденного и уже горячо (как ни разу в жизни) любимого мальчика, имя которого всё время ускользает — Ави, Ади, Дани, Габи. Мальчик хорош собой и, наверное, не знает об этом, иначе не мялся бы так. По дороге из аэропорта все четверо разглядывают друг друга, — кто глаза в глаза, кто в отражении. Девушкам хочется, прежде всего, общаться; они начинают говорить и не останавливаются. Мужчинам становится скучно. Под девичьи разговоры проходит вступление в квартиру, её осмотр, разогрев обеда и обед. Девушки моют посуду. Остальные двое уходят гулять вместе, может, просто так, а может, за покупками. Оба знают, что девушкам очень хочется остаться дома без них, но не говорят об этом. Каждый думает, что другой не знает, и каждый доволен собственной сдержанностью. Хозяин знает о происходящей встрече чуть больше, чем гость. Шагая по улицам и рассказывая о том, что здесь и как расположено, он постоянно возвращается мысленно к себе домой: ну и где они сейчас? на диване, на ковре перед телевизором? в кухне на столе, в ванной? Где? Когда не курит, покусывает рассеянно губу. В определённый момент они оказываются внутри торгового центра, призрачного от избытка света и звукоизолированного шуршанием ног посетителей. Разговор окончательно иссякает. Хозяин перестал думать о том, где, и начал ощущать, как именно. Присутствие гостя его раздражает — если бы не он, вернулся бы домой немедленно. Но надо быть вежливым, мальчик не виноват, что у хозяина стоит, мало ли, постоит и… нет, ну надо же. Обращает, наконец, лицо к спутнику (который пронервничал всё время молчания, думая о том же, но расплывчато, и беспокоясь всё больше о поддержании настроения хозяина). Дарит его натянутой улыбкой, походя информирует о возбуждённом своём состоянии. Вроде шутка между мужиками, но тон приказной, не сообщнический. Будучи привлечён и склонен к подчинению, гость предлагает посодействовать в облегчении. Бормочет неразборчиво, боясь выдать себя знанием терминологии, — «…Конечно, что делать, не ясно, просто всё здесь так по-другому, другой континент, другие люди, здесь всё можно и, главное, обидно, ты такой был красивый, а потом стал такой грустный, я читал, что это многим нравится, вот и…» Они оказываются в одном из многочисленных туалетов, дверь в углу за лифтами, внутри пусто. Никуда не заходя и не прячась, достаточно расстегнуть змейку и дотронуться рукой, но раз уж так, то можно его и обхватить рукой и пригнуть вниз, ещё лучше встать на колени, и дальше — минута, и всё завершено и льётся вода. Взгляд в зеркало, сиреневое мыло, бумажное полотенце с пожеланием удачи.

Мальчик успевает только заметить на губах хозяина быструю — настоящую— улыбку и успокоиться. Всё это время у него так билось сердце, что он просто не знал, что подумать, и уже никак не мог изменить ход событий. Вкус спермы его удивил, она казалась взрослее и сильнее, чем его собственная. Он вспомнил весёлые глаза N.. когда она заставляет его просить о пощаде, медлит, а потом так быстро раз — и всё, кончено, всё-таки они хитрее, чем мы, эти женщины, вот я так не умею, захотел, сказал и сразу сделал. А стоило ли, удобно ли, теперь что? Хозяин всё молчит и быстро шагает среди людей, глядя себе под ноги, как будто обижен. Его гость уверен, что ситуация спасена, доверие налажено. Когда во рту остаётся странный вкус, а в животе — переизбыток подвижного белка, веришь, будто остаёшься на одной волне с источником волнения или хотя бы по одну сторону стекла. И Ави — Ади — Габи идёт себе, улыбаясь, даже немного забегает вперёд, заставляя на себя смотреть. «И чего я на него злюсь, — размышляет хозяин, — ведь молодец, порадовал, я и не ожидал. Хотя — как же не ожидал, знаю же, наслышан, что с этой N. ни о какой нормальности и речи быть не может». Мысли снова возвращаются туда, куда они возвращаются всегда, если расстегнуть ошейник. «Слава богу, завтра понедельник, нам обоим на работу, иначе не знаю, не было бы никаких причин не сделать, а сделать… боязно, что ли? Признайся честно, ведь столько раз думал — говорил — говорили — думали — придумывали, а когда можно — нельзя? Выходит, так? Пусть гуляют, смотрят город, а мы тут живём, мы на работу — с работы и каждый в свой угол? Что бы это нам стоило, что им? Хотя вот какой, оказывается, у N. бойкий бойфренд, ну её, эту работу, можно с утра договориться быстренько и уехать без предупреждения с ним вдвоём… Эти только довольны будут… нет, надо на работу, не завтра, так послезавтра, за пару дней не успеет надоесть, останется заноза. А может, и не согласился бы со мной так открыто, всё-таки N. действительно хороша, как в рассказах М. Если об этом думать, снова начнётся. Скоро доберёмся домой, а там всё спокойно, как в букваре:

М. спит у себя в комнате, и не тронь. Может, даже на ключ закрылась. Накрутились, натрогались, натёрлись до потери сознания, теперь сидят в обнимку на диване и смотрят мультики или фотографии родственников рассматривают. Или всё же спят… Нет, N. уснула прямо на диване, для них же уже глубокая ночь, а М. сидит рядом и смотрит. А впрочем, какое мне дело…

Дома тихо, как и предполагалось. Мирные разговоры, вы устали, мы устали, пора спать, — точно, пора. Спокойной ночи, дарлинг, — и N., непринуждённо помахав всем рукой, удаляется в хозяйскую спальню. В чём дело? Ну, пусть они хоть удобно поспят, а я — к тебе, можно? Я уже пообещала, поменяла простыни. Хозяин пожимает плечами, ну раз ты уже всё решила, я что, спорить буду? Вместе так вместе. Знает заранее, что будет неудобно, но спорить перед гостями неудобнее. Впрочем, гость ведь не понимает сказанного: сидит устало и смотрит на М., на её неожиданный румянец; а она смотрит на хозяина и думает, как повезло, что не стал противиться, скорей бы до него самого добраться, нет сил уже от этого бессилия, от постоянного недохождения до точки, если бы он был здесь весь день, впрочем, ведь и был, куда он денется, всё думала, вот если бы он был рядом со мной, вместо меня, внутри меня. Хочу, чтобы ты была такая маленькая, и я бы посадил тебя себе в животик и носил бы всё время с собой. Нет, это из другой истории. Взять бы поскорее в рот, ну чего мы тут сидим, чего он ждёт, ясно ведь, что все устали, все, кроме меня, только на меня и должен смотреть, а не на глупого мальчика, ну, я, пожалуй, пойду, и всё, пусть себе смотрят, посмотрим, когда надоест. Но гость её опережает: встаёт, не глядя никому в глаза, прощается и уходит. Ему неловко перед женщиной, неужели это он сам захотел сделать то, что сделал, он же не такой, он в полном порядке, вот N. может подтвердить. Счастье, что можно уйти умываться, без долгих объяснений. Укладываясь спать, он пытается притронуться к N., но она уже спит, улыбается, но спит, и он притрагивается только к себе самому. Хочет думать о лежащем рядом прекрасном полудевственном существе, но кончает, думая совсем о другом. О том, кто лежит за стеной, заложив руки за голову, прикрыв глаза, ни о чём не думая вообще, гордясь собственной способностью ни о чём не думать, ничего не чувствовать, кроме обволакивающего тепла, кроме неточного неритмичного движения М., которая никак не хочет угомониться, никак не может отставить мысли о глупой N.. которая себе дрыхнет, вместо того чтобы встать и прийти сюда, сколько раз обсуждали вместе этот сюжет, несчётное количество раз, а теперь вот она за стеной, а я здесь; конечно, мне здесь хорошо, хотя лучше бы всё-таки вместе, и как сладко было бы потом спать, друг к другу прижавшись…

На самом деле спать даже просто вдвоём на спартанской, одиночной, не для этого сделанной кровати неудобно. Он всё ворочается, М. виновато вздыхает. Ей не хочется быть причиной неудобства, она с удовольствием вернулась бы в свою комнату, все ведь худые, поместимся. А вот сейчас пойду… или раньше засну? А если не смогу, а завтра на работу… А если уйду, потом утром вопросы… Да какие вопросы, от кого…

— Слышишь, хватит вздыхать, а?

— Ладно, ладно.

Встаёт и уходит. Сидит на кухне, поджав ноги. Мирно, без вздохов и жалоб, закрыв глаза и свесив голову на бок. Практически засыпает. Засыпая, думает: свет надо выключить. Поднимается, выключает и автоматически идёт к себе в спальню. Укладывается и засыпает.

Просыпается рано. Видит рядом детское лицо N. Смотрит, смотрит и потом снова смотрит глазами, а потом руками. Что, и я такая, когда сплю? И со мной так происходит, что время идёт, а лицо не меняется, остаётся, как десять лет назад, как в первый раз? Нет, я знаю, у меня не так, потому что когда мне больно, я терплю, а N. страдает, это не одно и то же. У неё будут другие морщины, когда будут. N. поднимается из своего сна, придвигается ближе, отвечает на притрагивания открытием, так что М. пугается, я же только так, посмотреть, но N.. проснувшись, не соглашается, что это просто так, это очень даже не просто, не надо мне говорить, что ты меня не хочешь хочу скажи ещё раз хочу конечно ну? ну… как, ты что, мальчик же твой спит и пусть, разве это в первый раз, да, ты права не в первый, и что, разве было плохо тогда? Да, плохо тогда не было, плохо было потом, месяцами мучиться от мысли, проснулась ли какая-нибудь из спавших рядом, и не потому ли иногда косо смотрели. Тебе-то было безразлично, ты не мнительная с посторонними, но ужасно мнительная со мной, тебе нельзя говорить правду, но по сути дела, какая разница, это мой дом, моя любовь, что хочу то и — хочу? да, девочка, очень-очень, ну тогда — тогда следует последовательность приказов, приводящих к подъёму температуры, сползанию одеяла, исчезновению одежд, повышению влажности и нагнетанию атмосферного давления. Встаёт солнце, и всё хорошо. А если твой Ави сейчас проснётся, мне придётся остановиться — нет! — и сделать вид, что я пришла позвать тебя на завтрак? — нет, не проснётся, что ты говоришь такое, да ты уверена, а если я вот так сделаю, то ты что скажешь, — нет, не надо! Ах, не надо? Тогда я пошла — нет, прошу тебя, — а если он проснётся, тогда что? Не знаю, нет скажи, — ну… ну что? Тогда я… так, нет, можно подумать, в этом доме кто-то будет спать! Привычка закрывать друг другу рот ладонью мало что может изменить, когда идёшь на поводу чужого желания кончить ещё разок ранним утром, когда ты в своём доме и в окно светит солнце. И нечего удивляться, если рука, пробираясь вверх вдоль её тела, натыкаешься на понятно чей член и с облегчением за него цепляется пальцами. N.. глянь, что я нашла. Она потягивается, разворачивается к Габи лицом, глаза в глаза, и начинает чирикать на своём клетчатом языке, и тут М. неожиданно вспоминает, что у неё есть одно очень важное дело, например, пора на работу, например, пора умываться, одеваться и завтракать. Вытирает руку о край простынки, смотрит на передвижение их розовых пяток, смотрит на пыль на полу (проклятые машины, сколько ни мети, всё грязно, лучше и не начинать), натягивает свою ночную футболку (хорошо бы быть ящерицей и по полу незаметно отсюда выскользнуть) и идёт себе, стараясь, чтобы вышло быстро и беззвучно.

Ты меня ждёшь на кухне? У себя, среди сбившихся неприятно простынок, готовый упрекнуть? Или всё же на кухне, но не ждёшь? Пьёшь кофе и куришь? Обижен? Хочешь тоже, или спать? Или всё в порядке, и разъедемся по работам? Или решил не уходить, дожидаться, вдруг чего-нибудь и дождёшься? Мысленно возбуждён, физически спокоен? Или наоборот? Или ничего не заметил? Или всё слышал, сочувствовал, разочарован такой быстрой развязкой? Или прислушивался, но равнодушно, как к чужому плесканию в душе? Или сам только что в ванной, тихонечко, кончил, и сейчас вот слабость в теле, пустота в чреслах и хочется, чтобы никто не трогал? Или без всяких, просто чтобы не трогали? Или напротив, чтобы подошла, села рядом, намазала хлеб маслом, почистила яблоко?

Я стою в центре квартиры. Все двери закрыты. Хочу слышать тебя и быть готовой к ответу, но тебя не слышно.

Ты всё уже понял? Знаешь, как всё будет? Знаешь, как не может быть?

Да кто тебя знает. Ты далеко, мне не видно.

Так что лучше не загадывать. Не допрашиваться. Не догадываться.

Лучше не знать.

Валина мама (болит-болит-болит!) жила в двух агрегатных состояниях: в пуговицах и без. Она всегда шилась. В голубое, в «морскую волну», в «бирюзу», в осеннюю траву. Юбка — чуть за колено. Пиджак— обязательно в талию, но чтобы под блузку, под «кружавчики». Пуговицы покупала в командировках и на отдыхе. Волшебные янтарные, с застывшими внутри жуками, или металлические, с чеканным профилем горского князя. Были еще красные, в виде двух вишен. Валя говорил, что больше похоже на жопу макаки-резус. Но тогда он был подростком, ему все было похоже на жопу.

Валина мама работала в отделе кадров горисполкома. Это такая постоянно средняя величина. Уже не в грязи, но еще не в князьях. Голос у нее был как у нашей физкультурницы. На первый-второй рассчитайсь! Стриглась всегда коротко. «Халу» на голове не признавала категорически. Считала ее архитектурным излишеством.

В «пуговицах» Валина мама была женщиной на все времена. В пуговицах она была строгой и везде уместной. В комиссии ОБХСС на молокозаводе, в рейде санстанции на рынке, на открытии слета клубов авторской песни.

О ней говорили «харчит людей». Ест значит. О ней говорили, а я собирала-собирала все эти сплетни и слухи, чтобы быть вооруженной в борьбе за надкусанного и едва живого Вальку.

Без пуговиц она сербала, ела руками, смачно отрыгивала, передвигалась по дому в рейтузах в нежный голубой горох (сильно затиралась между ногами) и в атласном, тоже шитом, розовом лифчике (все, потому что, свои).

Это была жизнь, «когда никто не видит».

«Жизнь, когда никто не видит» — это Первый Валин текст. Первый успех. Слова, произнесенные со сцены. Такое понимание было в зале, такое единение с этими рейтузами. У каждого в доме жила своя женщина без пуговиц. Просто никто не решался вывести ее на сцену. Свою было жалко. А Валину маму нет.

Она рухнула в инсульт на пятом году Валиного успеха. Пришла в театр. Валя сам ее пригласил! Сам! Ну как же! Родной город гения. Валя не любил здесь представляться. И брезговал, и чтобы не привыкали. И чтобы не затягивала провинция.

Он и так считался местной достопримечательностью. И каждый таксист, называя его Валентин Михайлович, мог показать наш дом, наш этаж, нашу школу и кружок авиамоделирования, который непонятно зачем существовал на Валины пожертвования.

Валя был как София Ротару. Поэтому он не пел в Ялтинской филармонии по субботам. И по воскресеньям, конечно, тоже.

Спектакль, на котором свекровь рухнула в инсульт, был мозаичный. Склеенный хорошей музыкой и декорациями из трех Валиных книг. Валя выходил на сцену в кепке, потом менял ее на бескозырку, потом — на шапку-ушанку. Он купался в собственных текстах. Тонул, захлебывался, выплывал на мель, в двух местах парил. Возвышался даже. По морю аки посуху. В рецензиях писали: «Как Бог». Но разве можно быть Богом только в двух местах?

За пять лет Валя привык к тексту. Слова не давили, не натирали, не душили. Слова были забавными и домашними, как штаны с надутыми коленками и…

…рейтузы, пуговицы, история о секретаре горкома, который обращался к согражданам «дети мои». И в ЦК думали, что он хочет выйти из партии в монастырь. А в городе знали: кобель. Такой был знатный кобель, что не врал. Дети — его. Когда секретарский маразм стал крепче, чем партийная дисциплина, дедок взялся составлять списки: когда, с кем и сколько. Попасть в список было выгодно. Но открывалась правда. Учащались случаи домашнего насилия: пенсионеры били пенсионерок. Соседки среднего возраста били друг друга. Задвигалось все: даже квартирная очередь. В приемной толпились женщины с фотографиями разных— от седых до трехкилограммовых— детей. Своих секретарь не бросал. Пристраивал согласно градусу прошедшей любви и пожеланиям отпрысков.

Валя заканчивал этот монолог словами. «Так я попал в МАИ». И натягивал на глаза кепку.

Обычно в этом месте зрители аплодировали. Наши — сидели тихо. Поэтому было хорошо слышно, как мой дед встал и сказал: «Ах мудак! Ну мудак!».

Свекровь тоже хотела встать. Но не смогла.

Дед забросил ее на плечо. Кто учил в институте «медицину», знает: есть такой удобный способ носки раненых. При инсульте, конечно, не желательно, чтобы голова раненого болталась внизу. Но, во-первых, никто ж не знал, что ее хватила кондрашка. Мы с дедом даже не рассчитывали, что она лишится рассудка, дара речи и возможности самостоятельно передвигаться. Думали: обиделась и назло упала в обморок.

Что «во-вторых», я не знаю.

Инсульт был не тяжелый. Молчала и лежала свекровь не долго. Моя злость не успела уступить место жалости. Я с ненавистью мыла ей задницу, полы и варила бульоны.

Возвратилась к нормальной жизни она со словами:

— Видишь, как хорошо, что у тебя был выкидыш!

Ему еще в юности, кажется, цыганка-дура нагадала большую любовь. Он посмеялся и забыл. Был счастливо женат, бездетен. Для него, выросшего среди многочисленных сестер и братьев, это скорее было удачей, чем разочарованием. Во всяком случае, проблема наследника его беспокоила мало. А для жены его эта легкость была и наказанием, и наградой. Она хотела детей страстно. Но он в эту страсть не вникал.

Он вообще не вникал в страсти.

Почти сорок счастливых лет он пытался делать свое дело. Вкладывал в него все, что мог. Был резок, вспыльчив, плохо сходился с властью. Однажды плюнул на все — уехал. Но за границей его не отпустило.

Напротив. Здесь открылись возможности, о которых он раньше не думал. Появились люди, деньги. Многое оказалось если не легким, то вероятным. Он верил в себя. Он видел себя только в деле. Вопросы времени и ресурсов уже не были такими острыми. У него получалось.

Меньше, чем говорили коллеги, но больше, чем он мог рассчитывать.

Нервный и жаждущий результата сейчас и немедленно, он был ленив и спокоен со своей женой. Она быстро старела, но у них у обоих хватало сил на снисходительность и крепкую дружбу. Возможно, жена хотела чего-то большего. Но у него не было: ни для нее, ни для кого-то другого.

А потом появилась эта женщина. И всё в этом явлении было — все, что он считал верхом пошлости: Париж, кафе в квартале Монпарнас, ее духи, ее сумка, ее сбивчивый рассказ о муже, о его бизнесе и детях, которых у нее, кажется, было пятеро.

Все это было ему не интересно. Странным же было ощущение тяжести, которая опустилась на ноги. Как будто что-то придавило к земле ступни. И у него совсем не было сил идти.

Он сказал: «Ноги почему-то отказывают». И засмеялся. Ему на самом деле было смешно. И ситуация, и тетка эта, и ноги без сил. И необыкновенная легкость. Его не смущало несоответствие: там тяжесть, тут — легкость. Было понятно: единство и борьба противоположностей. И еще было понятно, что уже все пройдено. И нет ничего впереди. И позади пусто. Только здесь и сейчас.

Он смеялся и видел себя маленьким. Таким, каким бы не мог себе запомниться. Но это было не страшно, а тоже — смешно.

Она, эта женщина, смотрела просто. Как будто ничего более естественного, чем старый, лысый, хохочущий в кафе на окраине Парижа мужик, вообще не бывает на свете. Она, эта женщина, что-то сказала. Что-то хорошее о нем. Но даже если бы и не сказала…

Сразу стало ясно, что многое до нее было пустым и половинчатым. И он сам тоже.

Но в один момент стал целым. Это было удивительно счастливо, но — плохо.

Он пытался все это называть потом разными словами, чтобы испортить. Он говорил «свалилось на голову», он говорил еще «нам этого не нужно», еще говорил, что ненавидит пошлость, а это именно пошло и никак иначе.

Она, эта женщина, соглашалась. Пожимала плечами. Качала головой. И он ловил себя на том, что тоже. Тоже пожимает плечами и тоже качает головой.

Жена сказала ему, что готова уйти. Коллеги предложили «закрыть лавочку»: остановить процесс и дело. Всем и ему самому было очевидно, что паровоз приехал к конечной станции. И дальше пути нет. Поле, бездорожье, безденежье, скорее всего, работа на чужого дядю, дети… Пятеро, кажется.

И был момент. Был момент, когда он подумал: «А и черт с ними со всеми. Куплю сапоги, ружье, собаку… Буду жить». И в этом «буду» он, конечно, видел ее, эту женщину. И ей не требовалось ни отдельного глагола, ни местоимения «мы».

И нет, она не была его отражением. Хотя многим так казалось. Но у них была другая формула: Она была им, а он был ею. Такое вот мещанство.

Жена советовала ему навестить психиатра. Потому что в сорок лет такие страсти грозят не только распадом семьи, но и распадом личности. Жену было жалко. А себя нет.

С тех пор, как он встретил эту женщину, ему никогда не пришлось себя пожалеть. Не было необходимости. А когда он с ней расстался, то сразу разучился жалеть других.

Расстался. Расстался. Расстался. Потому что…

Жену было жалко. А дело вообще не двигалось с места. И она, эта женщина, ничего не говорила. Ничего не говорила о разводе. О его разводе, о своем. Ничего. Носила фамилию мужа и встречалась с ним, с мужем, на курортах. И, казалось, вообще не собиралась ничего менять.

Он хотел у нее спросить, почему. Но испугался.

А она, эта женщина, расставания не приняла. Она как будто точно знала о нем: никуда не денется. И о себе как будто точно знала. Не денется.

И тогда Он взял ее в свое дело. И нарочно, нарочно ею рисковал. Посылал в Россию с сомнительными поручениями. Пару раз ее даже «закрывали». Но муж платил, выручал, вывозил, прятал. Муж раздражал.

Он ревновал к мужу мучительно, потому что сам бы так никогда не смог. Ревновал мучительно, но верил без оглядки.

И нарочно держал дистанцию. А ей, этой женщине, было как будто все равно. Она никуда не исчезала, не убегала, не хлопала дверью, не вешалась на шею, не требовала объяснений. Была и была.

Жена плакала по ночам. А он уставал сильно, пил снотворное, но сквозь сон — без вины — слышал: плачет.

«Пройдет, пройдет», — шептал он и гладил жену по седым волосам. Она не соглашалась: «Это никогда не перестает».

И фраза эта его злила. Он знал, откуда. Когда-то он учился много и хорошо. Он знал эти боженькины слова: «долготерпит, милосердствует, не ищет своего, все покрывает, всему верит, всегда надеется…». Он не хотел этих слов и этих сравнений.

Когда жена плакала, он понимал, что удачно избежал ловушки. Что чудом не стал, как все, что судьба его — другая. И он почему-то грозил кому-то в потолок.

Но даже тогда, когда грозил, знал: был момент. Один раз за всю жизнь. Или вместо жизни. Или просто слабость.

Но он ее победил. Вообще, если разобраться, всех победил, всех в России построил, со всеми посчитался, стал, кем собирался стать.

И она, эта женщина, его все-таки бросила. Когда он мыслил рационально, то всегда знал, что так и будет. И вот бросила. Умерла.

А момент остался. Только он и остался. Как реальность, данная в ощущениях.

И в этой реальности он думал о том, что был готов дать ей свою фамилию. И тогда, наверное, она легла бы в землю позже, и не под стену, а где-нибудь на деревенском кладбище, под крест, рядом с ним. Владимир Ульянов. Инесса Ульянова.

И все было бы по-другому. Везде. Вообще везде.

И дети, пять, кажется, а может быть, и шесть, приходили бы их навещать.

Паша Михайлов сказал: «Убрать вот эти погончики десятилетней давности с пиджачка — и все у вас будет модно. По-человечески…

И все засмеялись.

«Погончики» были в ответ. В ответ на вопросы Кати.

Их было много: зачем людям платья из обоев? Все ли обои подходят для коллекции или их надо специально заказывать? Можно ли оклеить квартиру тем, что остается после дефиле…

Катя сама нарвалась. Она хотела унизить Пашу Михайлова. Это очень простое желание. Унизить, чтобы возвыситься.

Утерянный суффикс. Ся. Все дело в нем. Утерянный или лишний. Как хотите…

Погончики. Пиджачок. Такая была бедность тогда… Такая бедность. Ею одной определялись все желания.

Есть, например, хотелось. Батончиков шоколадных. Все казалось, что они кончатся, а Катя так и не попробует.

А тут— Паша. Модельер. Бывший машинист паровоза. Работал в настоящем депо. А Катя Измайлова училась. В художественной школе. Потом в училище. Потом в текстильном институте. И все это, как дохлая ворона эстонцу, «нне при-ккоди-ллось».

А надо было работать в депо! Надо было догадаться! Если все заказчики — бывшие водители паровозов, то зачем им Катя?

Все смеялись. И Катя — тоже. Хохотала. Оглаживала рукой погончики, вертелась, подмигивала кому-то. Думала, что красивая. Думала, что легкая, умопомрачительная.

А на самом деле была толстая. Это через десять лет только выяснилось. И то — случайно: старые фотографии. Катя себя не узнала. Подумала: «Кто эта бойкая бабенка?»

Погончики. Пиджачок. Ага…

«…И очёчки эти… Может, лучше линзы? — еще сказал Паша Михайлов. — Ну очень запущенный случай… А на пластику точно денег нет?»

Это уже не при всех. Это — на прощанье. В улыбке. В красивых и модных фарфоровых зубах. Спасибо.

Потом Кате сказали, что он — «пидор, но косит под би». Что в любовниках у него — министр, министерская жена и министерский сынок. Все — по разным ведомствам. В постели не пересекаются. Но дружно делают одно дело. Двигают. В большую моду.

А на самом деле у Паши Михайлова была очень пьющая мать-портниха, младший брат-гонщик, сестра-модель и коза по имени Матильда. И вопрос у Паши всегда стоял остро и однообразно: либо мать в денатурате, либо брат — на зоне, либо сестра — на панели.

С Матильдой было проще. Потому что все козы для пьющих людей — примерно на одно лицо. Даже если это козлы.

Когда очередную Матильду переезжал поезд, Паша Михайлов просто покупал новую. Мать разницы не замечала. На козу у Паши деньги были всегда, а на ткани — нет. Сначала подбирал лоскуты за матерью, потом шил из материалов заказчика.

И все это тоже выяснилось только через десять лет.

А тогда Катя Измайлова написала статью «Жуткие розочки Паши Михайлова».

Все снова смеялись.

Паше тоже пришлось. Он смеялся. Так смеялся, что уехал в Питер. С одной стороны, не Михайловское. А даже наоборот. С другой, в Питере не было знакомых министров. И принято было носить вчерашнее. Или даже позавчерашнее.

Паше приходилось ездить. Туда-сюда. На паровозе, который он мог бы водить сам.

В жизни Паши Михайлова не было места Кате Измайловой. У Кати Измайловой тем более все прошло и забылось.

Погончики. Пиджачок. Забылось. Висело в шкафу. Выбросить было недосуг. Отдать — некому.

Встретились в клубе. По логике это должен был быть клуб железнодороджников. Но какая нынче логика?

Паша сидел в углу. Блестел и переливался. Плакал. Бормотал что-то. Выкрикивал:

«…Ничего не знаю. Если бы только мне сказать… А как сказать… Сопли, что ли… В горле стоят. Я ж не маленький. Мне не надо конфетку. Мне — жить. Мне жить… Как же… Все отдам. А кому? Ему? Ему не надо. Подержи меня… На руках. Посади на колени. Я буду послушный. Мне не к кому и не за что… Кому кричать? Кому вслед? Убью…Убьюсь…»

А увидел Катю, улыбнулся: «Ты та самая сука? Хорошо выглядишь».

Узнал. Подтянулся. А Катя его не узнала. Не захотела.

И некому было перевести стрелку, чтобы их пути сошлись. Или чтобы сошлись не пути, а поезда. И чтобы бух-бах-катастрофа, она же катарсис и смысл. И дружба навеки.

Но — некому. Все водители паровозов ушли в Дольче. А некоторые в Дольче и Габбану.

Катя отвернулась от Паши. А он ей прямо в затылок: «Все мужики — сволочи. Скажи?»

Конечно, сволочи. Тут без вопросов. Сволочи. Особенно если губы — лезвиями. Не губы, а так — ерунда, жесткость сплошная. В поцелуях— сложно, а в телевизоре — даже ничего, стильно. Мужественно. Но подбородок все равно — ящерицей. Узкий. И спасибо, что не зеленый. Но каменный. Яшмовый. Холодный.

Губы и подбородок. Еще дыхание, которое трудно отпустить. Всего восемь часов в неделю. На работе не считается. Там он не Кате дышал. А всем. Дышал, говорил, думал. Всеобщее достояние. Гордость нации. Таких раньше торжественно закапывали под кремлевской стеной.

…Но восемь часов дыхания. Целых восемь— Кате. Остальное жданки.

«А жданки — выждались!» — сказала Катя.

Сказала и ушла с телевидения. Все думали — в монастырь. А она — в учительницы. Рисования. Плюс кружок-факультатив.

Ушла в люди! Вместо записки оставила в редакции на столе заявление по собственному желанию.

Там, где все блестело и переливалось, Кати Измайловой больше не стало. О ней не говорили. Но «жуткие розочки» вспоминали.

Погончики. Пиджачок.

А Паша Михайлов отравился угарным газом. В непроданном почему-то родительском доме. У станции. В смерти блестки и переливы с него тоже сошли. И в строгом костюме он был похож на трудовика, который недавно рассчитался из Катиной школы.

Мать Паши на похороны не приехала: лечилась в Швейцарии. Сестра — тоже. Она не лечилась, но в том индийском штате, где сестра возвращалась к природе, принципиально не было ни телевизоров, ни связи. Брат сидел. Шептались, что с братом не удалось.

Зато удалось с министрами и министершами. Прощались с Пашей по-хорошему. Целовали в лоб. Некоторые норовили пожать руку.

А тот, у кого губы — лезвия, жена — из системной династии… Тот, у кого дыхания, если выплыть и остаться рядом, то только на восемь часов…

Тот, чьими ресницами была отравлена Катина кровь…

Тот, который ни разу! Ни разочка! Ничего такого ей и никогда, потому что «слова лгут»….

…Сказал не громко, но так, что всем-всем (министрам, капиталистам, телевизионщикам и всему международному сионизму) было слышно. Сказал не громко, потому что отчаяние — это окончательно, и кричать уже не имеет смысла. Сказал Паше Михайлову: «Любимый мой…

Погончики. Пиджачок.

Ну не смешно?

При Советах он заведовал складом музыкальных инструментов. Не мясокомбинат, но воровалось тоже хорошо. Легко. И люди все сплошь интеллигентные. Бедные, но ради «скрипочки для сына» готовые голодать на семьдесят рублей, откладывая двадцатку на переплату. Король любил их унижать. Такое наслаждение! Такое счастье было видеть, как эти грамотные суетливо краснеют, суют деньги, просят, лебезят. А он крученый был, скрипочки мог достать хорошие, не магазинные.

В конце восьмидесятых вообще расцвел. Братве сначала гитары импортные поставлял, потом машины немецкие стал гонять. Продавал той же братве. Вовремя сориентировался, бригаду крепкую-верную завел, чтобы, значит, в ногу со временем. За власть когтем зацепился. Одно время даже культурой заведовал. А потом уже всем — стройками, пароходами, железными дорогами, банками. Иначе как холуями вообще никого не называл. Это если вежливый был и в настроении.

А так вообще людей в упор не видел. Говорил, что у кого нет лишнего, тот — животное и должен жить, как животное. Жену где-то сгноил. Говорили, бил ее для развлечения. И прибил. Ну, или какой другой несчастный случай.

Три девки у него росли. Ганя и Регина — запуганные были, но брехливые. Инстинкт самосохранения кого хочешь научит. Бывало, приходит он домой, а у Ганьки — подружки, так он ботинки снимет, в башку ими запустит, за волосы всех потягает, матом обложит, а потом, довольный, и говорит: «Ну-ка, Ганька, расскажи, как папку своего любишь…» Та слезы глотает, но мурлычет: «Люблю, как никто и никогда». Брешет, конечно, но жить-то надо. Мы ему говорили, мол, зачем так с детьми. А он нам по их этой общей программе: «Рот закрой! Если ты такой умный, чего такой бедный? Бабло побеждает зло! На кишках твоих тебя ж и повешу». Ну, такое…

Девки его быстро замуж выскочили. Ганька за албанца местного, а Регина за одного из братков. А ей без разницы — от кого по морде получать: от папаши или от мужа. Лишь бы деньги давали.

А младшая его — Кирка — та с характером была. Ты ей слово, она тебе — десять. Ну, не успел Король ее толком запугать. Бизнес, то да се, закрутило. Росла, как сорняк в поле. Оно и на пользу. Она и бояться его не боялась, а потому и ненавидеть не начала.

К старости устал, к лести привык. Думал, что задница у него — цветок благоуханный, все выставлял ее для поцелуев. Дошел до того, что решил, будто сам по себе ценен. Без бабосов, недвижимости и всяких офшорок. Сказал: «Ну-ка, девки, налетай-забирай! Кто обцелует папочку получше, тому и достанется…» Ганька с Региной оттарабанили, как по писаному. А Кирка плечами пожала. Промолчала по факту. Он ей: «Я тебя в Африку голой пущу. Землю жрать будешь…». А она фыркнула и за француза вышла. Уехала.

Кент Королю говорил: «Остынь, не раздавай майно-то. А то сам голым в Африку. Без майна-то и власти ты что? Ничто!». А он — ни в какую. Пусть, мол, только пикнут. Это ж я им все — и унитазы золотые, и полы, Сваровским лепленные. Это ж я велик. Это ж ко мне по первому свистку все короли и прочие премьеры с прокурорами. Величие мое чтили и чтить будут! Стану жить налегке, как сыр в масле кататься. А зятья нехай побегают. Поприумножают. Пообслуживают мою счастливую старость.

И отписал Ганьке с Регинкой всё. Жить решил сначала у Ганьки. Со свитой.

А свита у него была — я вам доложу. Человек сто: массажистки, повара китайские, борцы дзюдо, спичрайтеры, он же сам ни бум-бум. В общем, всякие были. Нужные — ненужные. Для красоты, для тела, для дела… Я шофером у него работал. Как в запас отправили, так и пошел баранку крутить.

В общем, сто человек… Сам он — идиот буйный. И прислуга такая же. Ганька ему сказала: «Папаша, а давайте-ка поменьше народу в моем доме! Человек двадцать вам вполне себе хватит».

Как он орал! «Чтобы сдохла, чтобы ты выродка родила, чтоб ты повесилась на суку, чтоб земля тебя не носила, сволочь ты неблагодарная». Хорошо албанец в отлучке был, концерта полностью не слышал. Вот.

Наорался Король, наплевался, натопался — и к Регинке. А там — тот же компот. «Вы, папаша, ведите себя поаккуратнее, а не то…

Ушел он от них. Вроде как умом тронулся. Спрашивает меня: «А как это у вас летом так жарко? А где же ваши кондиционеры?» или «А воду вы фильтрованную пьете или откуда?».

А морда у него приметная была, в телевизоре намельканная, на плакатах всяких. Народ его знал и, мягко говоря, проклинал на чем свет стоит. Плюс денег нет. Кому нужен?

Подался к бомжам. Там своя стихия. Ходит наш Король, разговоры разговаривает. Уже не кажутся ему люди такими тварями животными. Но удивлять не перестают. То вещи не от Бриони — сюрприз, то удобства, не к столу будет сказано, не золотые, а так — яма в кустах. То зима настала, как обычно, неожиданно. А из крыши над головой — только теплоцентраль.

Жизнь, в общем, в него проникла. Такая, какая есть. Я ему предлагал к Кирке во Францию съехать. А он — нет. И знаешь, бросил я его. К столовке благотворительной пристроил и бросил.

Не смог. Потому как турист он в нашей жизни был. Не задружил ни с кем, не пригрел никого. Кент его помогал много. Последним делился, морду за него каждому чистил. Но к нему он тоже — никак. Вроде, знаешь, осознал, а вроде — и нету нас. А если и есть, то всегда должны. Мысли его новые поддерживать, бред руками разгребать. То голым побежит, то заговариваться начинает. А людей все равно — как через пленку видит. Или как кента — типа не помнит.

Дальше вообще криминальная хроника. Кирка про ситуацию прознала, приехала. Нашла папашку, отмыла, нарядила. И нет бы ему тут сказать: «Доця, давай начнем все сначала на твоей новой французской родине». Так он — типа ж сумасшедший, но уже нарядный и сытый — молчит, вроде не возражает в имущественных правах восстановиться, во всем на нее полагается. А бабы ж — дуры.

И Кирка тоже. Затеяла против сестер войну за майно. Они ей киллера заказали, сами перессорились, там и яд был, и порча, и поножовщина, натурально друг друга извели, через отравление и самоубийство. Браток, муж Регинин, под раздачу тоже попал. Погиб.

А Король только над Кирой и убивался, что ты… вроде даже по-настоящему чего-то понял. И от понимания этого умер.

Один албанец из всей семейки выжил. Сейчас дерганый такой. Ни детей не хочет, ни денег тестевых. Что рейдеры не забрали, то в приюты для бомжей отдал и в дом престарелых. Говорит, мол, слава Богу, мы до таких денег и до таких лет не доживем. И это не может не радовать.

А мне, знаешь, девок почему-то жалко. Хотя народ говорит, что так им всем и надо, но Королю все-таки симпатизирует больше.

Когда моя мама вышла замуж за папу, я уже была. Я ходила в детский сад, носила две тонкие косицы, упрямый взгляд и короткое платье в горох. Еще у меня были всегда приспущенные колготки, белые сандалии вместо правильных тапок в клетку, нелюбовь к молоку и время от времени — глисты.

Глисты в детском саду хотели иметь все. Это было модно. «Глистовые дети» приносили пять сменных трусов, каждые двадцать минут их водили мыть руки, а раз в неделю в спичечных коробках они приносили не какие-то обычные какашки, а настоящий медицинский кал.

Чтобы глисты поселились в организме, нужно было грызть ногти и «контактировать» с зараженными. Инна уже была среди них. А я нет. И это было очень обидно.

Пока я зарабатывала себе глисты, мама нашла папу. Воспитательницы детского сада называли его «неродным». И очень завидовали.

Когда папа повел маму знакомиться с родителями, я тоже уже была. Очень нарядная, в специальных белых колготках и голубом платье «на выход», с двумя «хвостами» и в новой шубе из меха натурального кролика.

Маме и мне все были рады. Особенно папина мама — бабушка Шура. Она вызвала маму в ванную, обняла и по секрету сказала, что кругом — колдуны. Для убедительности она взяла себя за волосы и сняла их. Так моя мама познакомилась с париками. Голова бабушки Шуры была совершенно лысой. Увидев ее, я подумала, что она — большая счастливица, потому что ей некуда вязать банты.

Бабушка Шура считалась сумасшедшей. Это было такое же постоянное явление, как погода, трехразовое питание, книги и поездка к морю в отпуск.

Иногда Шуру сдавали в дурдом. За побеги из дому, за уничтожение польской мебели, слив супов и бриллиантов в унитаз, за мгновенный обмен квартир с ухудшением жилищных условий всей семьи.

Если разобраться, вроде бы было за что. С другой стороны, лечить ее было уже поздно. И не очень честно.

Сумасшествие — удобный социальный диагноз. Гибкий.

Она считалась нормальной, когда забыла французский, заменила отца-сахарозаводчика на «беднейшее крестьянство», перестала понимать немецкий и отправила Гете в нужник…

…Когда заговорила «чувырлами» и стала фрикативно выдыхать «хородская булка», когда однажды надела фуфайку, отрезала волосы и поехала на шахты, когда она одна из всей большой семьи «с высшим образованием» знала, что такое митенки и фрикасе, когда она, читая Чехова, не заглядывала в книгу, а, прикрыв глаза, декламировала, почти пела — по памяти….

…Когда крестила всех попавшихся под руку еврейских детей и, выкрашивая губы предвоенным бантиком, ходила на «немецкие танцы» в клуб, а возвратившись, спала с мужем, бежавшим из фашистского плена красноармейцем Павлом, под кроватью…

…Когда уже после войны «спекулировала» мукой и сидела в «режимном заведении» в ожидании Павлуши, который поменяет ее, Шуру, а не муку, на союзнические сигареты…Когда купила у безногого попрошайки пистолет и держала его под матрасом «на случай», когда играла на гитаре и тонким, но выученным, вышколенным голосом пела блатные песни вперемешку с ариями из «Паяцев» Леонковалло…

Нет, тогда она не считалась сумасшедшей.

Ее сдавали в дурдом только тогда, когда бабушка Шура заявляла, что этот мир — заколдован. И другого объяснения у нее нет, но есть средства, чтобы бороться. Бороться с черными духами, которые время от времени вселяются в собственных детей, в мужа, в унитазы, в компоты и соленые помидоры. Злые колдуны иногда вселяются в каждого.

Мою судьбу после развода решали на семейных советах, потому что она «не лезла ни в какие рамки». Муж ушел от меня к другой женщине. Зато оставил мне свою восьмимесячную дочь Катю. И не надо спрашивать, зачем я выходила замуж за «дядю с ребенком»!

Мама сказала: «Надо отнести и положить ее прямо на порог их квартиры. Позвонить и убежать. Это их! Пусть забирают…»

Папина сестра Танечка сказала: «Это как же так? Это ж взять и просто так поломать жизнь молодой девке! Это ж взять и навесить!»

Папин брат Гриша согласился: «Одно дело хотя бы наполовину свое, а другое — вообще чужое».

Папа и дед Павел молча вздыхали. А бабушка Шура вызвала меня в коридор, скомандовала: «Бери ребенка, никаких колясок, будем делать ноги! Видишь, как оно? Вот как! А никто не верит! Заколдованные они, точно тебе говорю. Заколдованные…».

И мы убежали. Неделю ночевали у бабшуриных знакомых, людей странных, немытых, но добрых. Катькины штаны стирали у одних, сушили у других. Но гладить не гладили. Бабшурины знакомые были люди без утюга. А в конце недели мы ее окрестили. Катьку, а не бабу Шуру. Катьку и меня, если точно.

Свою дурную комсомольскую совесть я успокоила мыслью о том, что хотя бы раз в неделю младенцев надо купать…

Один преподаватель художественного училища, выдающийся график и замечательный педагог, имел обыкновение называть учеников «зайчиками» и «рыбочками». Тянулось это с незапамятных времён, пока Аня Нилина не поняла, что «зайчиками» любимый наставник зовёт исключительно студентов тёплых, пушистых и ласковых, а «рыбками» — холодных, скользких и с тупым бессмысленным взглядом. Что тут началось! Слёзы, обиды, бойкоты, подворотенный мордобой, сжигание экзаменационных работ, увольнение, статус беженца и переезд в другую страну.

Мораль: никогда не называй рыбку, даже самую сообразительную и симпатичную, зайчиком.

Один преподаватель художественного колледжа, успешный дизайнер и востребованный шрифтовик, имел обыкновение называть студентов «зайчиками» и «рыбочками». «Зайчиками», понятно, юношей, а «рыбочками» — девушек. Юношей — тёплыми, пушистыми и ласковыми зайчиками, понятно? А девушек — холодными, скользкими, безмозглыми, эволюционно отсталыми рыбками, ясно? Что тут началось… Угрозы, иски, демонстрации, газетные статьи, адвокаты, суд, увольнение и запрет на профессиональную деятельность.

Мораль: в чужой монастырь со своим полууставом не суйся.

Одна более чем заслуженная поэтесса как-то раз выпустила книгу детских стихов «Вечная битва, или Санта Клаус летит на Солнышко». Что тут началось! Ничего гендерного ей, против обыкновения, припаять не смогли и присудили премию за искромётный нравственный традиционализм и «гелиоцентрическую устойчивость в охуевше-опизденевшем мире современной поэзии».

Мораль: репутация — это «кто», а не «какой», «зачем» и «надолго ли».

Одна молодая дама с немаленькими тараканами в голове, по призванию тревожная межпланетная радиограмма, а по роду занятий технический писатель, натурально, сочиняла справку к новой почтовой системе. Вступительную часть было задумано высылать каждому пользователю сразу после регистрации. Предполагалось, что начав с истории письменности и писем вообще, материальной и электронной почты в частности, обтанцевав философскую ценность связи, приветствие команды разработчиков расскажет о преимуществах нового сервиса и создаст у клиента иллюзию присутствия, вовлечённости, доброжелательности и сотрудничества (вкупе с неуверенностью в конфиденциальности, перспективности и надёжности прочих почтовых систем). Дама-надомница только что вернулась с кухни, волоча на шнурке связку крашеных гуашью газет — в их удручающем взаимоположении и состоянии опытный человек легко узнал бы одну из собачек-бессмертниц русской литературы, неизменные во всей своей живучести, обречённости и непостижимости тип, образы, а зачастую, что скрывать, и идеи которых пытались воплотить «такие мастера слова, как Достоевский, Тургенев, Гаршин, Чехов, Куприн, Троепольский, Владимов», — глядя под стол на мирно шуршащую собачку, дописывала дама. «Sincerely yours. Шануймося. Az üzlet már zárva volt. Czy te bułeczki swieze? Smím prosit o valčik? Dánke, Schöne. С любовью». Набросав историко-эпистолярный экскурс и оставив корпоративные похвальбы на потом, Н. принялась за главку о почтовом этикете:

«Получив письмо, не отвечай на него как можно и как нельзя дольше. Неотвеченное, оно у тебя есть, — раздраженная экивоками немолодого провинциального человека, чьи сочинения её тараканы когда-то нежно любили, расстроенная присуждением премии когдатошней сопернице и интимной подруге, строчила надомница-дама. — А когда — правильно в голове подсказывают, рано или поздно, потому что вовремя в таком деле не бывает, — когда всё-таки напишешь ответ — будь умницей, постарайся как можно дольше его не отправлять. В горестный, хотя избежимый миг отправки дефицитная энергия…» — торопилась дама, чувствуя, как слово за словом перетекает из неё эта дефицитная энергия в слишком длинный текст, адресованный слишком большому числу потенциально внеземных адресатов.

Мораль: всяк сверчок ищи свою рыночную нишу.

Ты уже, наверное, догадалась, к чему это, — писал один не вполне молодой человек своей вполне молодой корреспондентше, — а может и не догадалась, может я только выдумал себе чью бы то ни было, в том числе и собственную, догадливость, в то время как мир как раз катастрофически недогадлив, то есть наоборот: недогадлив счастливо, охранительно и устойчиво; ласков, но в ласках своих небрежен, хоть и называет нас то «солнышками», то «далёкими друзьями», телеграфируя милые, раздражающие, выводящие из себя «будь здоров», «держись», «сочувствую», хотя в сущности, что может быть нежней, чем со-чувствие, и почти издевательские смайлики, — хотя что может быть смиренней, чем не нарисованные даже, но взятые взаймы примитивные, безликие, обобществлённые «☺☺», которые, тем не менее, заставляют то сжиматься, то расцветать, то беситься от давнего страха, — и ты ждёшь этих страшных и информативных писем утром, днём и вечером, а твой (текстовый процессор услужливо и оптимистически подсказывает: «Твой навеки») собеседник не торопится: не торопится, потому что редактирует перевод, верстает районную газету или подключается к новому почтовому сервису, а потом, закончив работу и обустроившись, пишет примерно следующее: «Привет, здесь хорошая погода, вчера ходили с мужем в новый ресторан. Твоя — Тигровая краватка 1, con amore», — и ты тогда тоже издевательски думаешь: интересно, товарищ Слуцкий написал «Лошадей в океане» до поездки в Италию или после? Хорошо бы после, потому как если исходить из нашего скромного, но верного понимания основ-истоков поэтической комбинаторики, не что иное, кроме нововыученного присловья «Con amore», сподвигнуть на сочинение с таким названием не может. Или это были не лошади? или не в океане? В общем, надо в интернете проверить. Или ещё где. Я на самом деле смутно помню, что там какой-то случай из жизни в основе лежал, но дела это менять не должно. Аня, Аннушка, Нюша, кофточка, лампочка, сестричка, подружка-палиндром.

Морали, милый, у меня себе и миру нет, а тебе такая: не ищи вербальных решений для невербальных задач. «Целую в щёчку», «удачи».

Есть две гипотезы. Первая, подчёркнуто «мужская»: если говорить друг другу тривиальные вещи, мир испортится. Вторая (зачёркнуто «женская»): если говорить друг другу нетривиальные вещи, все нетривиальные вещи очень скоро закончатся: станут тривиальными. Кто считает, что одна версия другой не помеха, те, в основном, помалкивают.

Молчание требует пейзажа. Пейзажей, как и нетривиальных вещей, на всех не хватает. Мы родились в городах. Города не созданы для молчания.

В городе, то есть в этой жизни, если на твою долю не хватило нетривиальных вещей, стоит говорить друг другу тривиальные вещи так серьёзно и изобретательно, чтобы они — по меньшей мере, на момент их произнесения, — переставали быть тривиальными. Больше помнить, реже сравнивать, и довольно об этом.

Не мораль, праксис праксиса.

Иногда кажется, что всё устроено как-то неправильно. Например, что секс или что-то типа того нужны как раз в детстве, когда и спать одному страшно, и вообще повышенная зверушечность… А то получается какая-то левая компенсаторика: атавизм, где ему быть не пора, и инфантилизм, где его гонят в дверь. Плюс тебе Толстой раздражается и Сомерсет Моэм подмечает всякие правильные общеанглийские брезгливости… а кому мил раздражённый Толстой?

И вообще, откуда эта тоска по детству, столь внятная большинству здесь присутствующих? Это ведь — как пишет Костя, недоказуемо, но ощущаемо — тоска по времени, когда мир уже был эротичен (мир всегда эротичен), но ещё не разделим на объекты, которые можно и хочется любить/иметь, на объекты, которые иметь/любить нельзя, и на объекты, которые иметь/иметь не хочется, но придётся по целому комплексу причин (причины эти так и вручают конгломератом, в авоське; кому не нравится, тот тратит на разбор приданого более-менее всю самоосознательную жизнь — пассаж знамо в чьём духе). Тоска по времени как бы неограниченных возможностей, из которого неправильное нынешнее представлялось «правильным», но не представлялось, собственно, «временем».

Вывод: «правильно» и «временно» — это, к сожалению, синонимы. Что правильно, но, к счастью, временно.

Проблеваться. Выблевать реальность. Выблевать раз и навсегда все свои так называемые отклики на что бы то ни было. Проститься с А, Б и В. Не прощать, не забывать — выблевать.

«Его тошнило, но вырвать он не мог». Прописать рвотное миру. Это несложно. Сложней изготовить и выдумать или собрать и высушить лекарство. И лучше бы его открыть, чем изобрести. Цепную рвотную реакцию, да, но почему-то кажется, что верней — маленькую такую термоядерную, управляемую, в масштабах отделённого себя, киловатта на два лихой бесполезной мощности. Выблевать реальность: дел останется совсем немного, и есть такая надежда, касаемо оставшихся жутко повысится КПД.

Можно так (А'), так (Б') и так (В'). Последнее проще всего: реальности кажется, это она выплюнула вас.

Миллион тонких связей. Не преувеличивай, полдюжины толстых. Вылупиться на А", Б" и В" с непониманием — всё равно что вылупиться из яйца. Социализация. Эксплуатация человека, к сожалению, — к сожалению, человеком. Трупоедство. Мелочь не в кармане брюк, в кармашке кошелька. Пот солёный на вкус, а на запах порнографический и кислый, как у сорокапятилетних кондукторши трамвая, огородницы, поэтессы. «Ты себе — Галочку, они тебе плюсик». Получается чуть-чуть успокоиться или развеселиться, — сблевать реальность не получается.

«После того, как все слова были заменены на ангел, на демон, а на боже мой, сообщение обрело литературную осмысленность», — пояснил в интервью нашему каналу издатель университетского боевика «Коммутативные операции».

Результаты по главному корпусу: «ангел» — 90 вхождений, «демон» — 223 вхождения, «боже мой» — 516 вхождений. «Мораль» — четыре вхождения.

А что же «мудрость», Святая София — материнское лоно, влекущее обывателей и философов? Так это ведь просто сфиэ, sphere по-английски — выеденный в скорлупку бильярдный шар; мыльный пузырь, нуль, nihil, nothing!

Наступить на горло собственной «Пепси». Стоять на своём. Есть род поэтического бахвальства, которое не перестаёт быть бахвальством, даже если автор готов делом и жизнью ответить за каждое слово.

Дальше я не знаю, что писать, и поэтому надо начать сначала.

Пафос — это яд. Иногда, в малых дозах, он может быть полезен.

Поначалу кажется, что юмор позволяет обойтись без пафоса. На самом деле нет, известные нам примеры длительной эксплуатации этого предположения в творчестве доказывают обратное.

Пафос без юмора зачастую неоправдан; юмор без пафоса мелок, не нужен и бессмыслен по определению.

Пафос — это нечто на роли смысла. За неимением смысла мы подменяем его пафосом и сами раздуваем свои паруса.

Что до веры, то, видишь ли, верить в Бога можно, только ежеминутно ужасаясь чему-то в себе: чему-то, что — так мнится верящему— необоримо без обращения к высшим инстанциям — ни в одиночку, ни, тем круче, храброй толпой.

И вот ты взрослеешь. И тебе исполняется ВО или около того лет. И в один прекрасный день ты обнаруживаешь, что можешь помочь кому-нибудь добрым советом не потому, что ты умнее, а просто — жил дольше, читал (болел, любил) больше. Ох, не радуют такие открытия (а что не радуют — не радует вдвойне). «Смири гордыню, уёбок. Возможность помочь — радует? Да и при чём здесь томные твои тридцать лет?»

Заёмная энергетика конвенциональной брани.

«Ни при чём. Радует. Но не примиряет».

Разъединённость. Сначала ты, в меру своих невесть почему флуктуировавших вкусов и занятий, обосабливаешься от окружающих (их волнует, ими владеет прочее). Обособившись, по молодости лет надеешься, что приобщился таким образом к новому, пусть немногочисленному и рассеянному, но куда более «качественному» обществу. Неизбежные встречи с другими обособившимися показывают (вы видите друг друга более различными, чем схожими) ошибочность предыдущих представлений. Некоторое время, терпя подобные— горизонтальные— поражения, тебе суждено надеяться, что причины столь разочаровывающего несходства — в твоей заслуженной интеллектом и знаниями принадлежности к иному культурному кругу (разумеется, тому, что повыше). И ты даже находишь этот (интеллект— знание— интуиция), казалось бы, свойственный и предназначенный тебе круг, и даже с остаточной настойчивостью («право имею») знакомишься с терпимейшими из входящих в него достойных людей, которые и дают тебе понять всю твою им чуждость и разделяющую вас интеллектуальную пропасть. Схема (вырастание из круга — вхождение в новый — разочарование — вырастание — [… —… —…]^х — и, наконец, невхождение) многоступенчата, одиночество неизбежно.

«Это что же, флирт?» — писали тараканы молодой женщины, исследуя и разделяя человеческое и слишком человеческое (властвуя только над последним), на что продвинутые тараканы немолодого человека отвечали: «Флирт флирту рознь. Бывает флирт — физиология лезет из распаренных тел, бывает — флегматичные лошади, истово рассчитывающие танцевать, а бывает— фантастически любопытные истории, рассказанные тебе. То есть Вам. Кстати, заметили ли Вы, дорогие так называемые тараканы, какая за прошедшие века межвидового сотрудничества приключилась с этими на вы и на ты внутричеловеческая путаница? (Мы-то в курсе, обращение на вы из человеческих уст — известно чьё, известно к кому.) Удивляют ли Вас люди, перенёсшие наше благородное самоназвание на бытовых, сколь и безобидных насекомых, уличающим образом подчеркнув: это мы для них, людей, несущественны и почти незаметны; им, людям, ничуть не угрожающи, но непостижимо неприятны; ими, людьми, не отрефлексированы: изгоняемы, убиваемы, но неискоренимы и неуничтожимы? Доводилось ли обратить внимание на отрицательные коннотации, которыми обросло превращение Грегора-Кафки в жука, долженствующее в исходном небесном пратексте обозначать открытие человеком себя (то есть упрощённо, но благородно мыслимых как целое нас)? На кой перекрашены и распушены хитиновые крыла их ангелов? Что хрустит под тапкой олигофрена?»

Или «тапком»?

Ничего не знаю, не могу связать двух слов.

Любопытно, отмечают тараканы, наше желание связывать слова, будто это какие-нибудь опасно свободные радикалы. Или чтобы не разлетелись: тогда их свяжет кто-то другой. Тривиальные самозащита и конкурентное приобретательство, — в общем, собственничество.

Собственничество, согласен, бережливо. Но, не согласны, всеядно, так что собачкой ему попасться или кошечкой, крысой, мышью или тараканами, «вредителями, шипами и колючками», младшими и старшими научными сотрудниками, бурундуками — выбирать без толку: куда важней быть услышанным, чем названным, да?

Впрочем, тут всё как-то очень связано, ибо что проще: построить дом или разрушить дом? Съесть пряник или исторгнуть из себя то, что осталось от пряника? Посадить дерево или срубить и выкорчевать дерево? Научиться плавать или разучиться плавать?

И эта боязнь: что кто-то поймёт тебя лучше, чем ты понимаешь себя сам, и признает негодным, и ограничит в хождении. Вздор, недоаристократические претензии на корону области: в хождении куда? В хождении с кем? В хождении там, в хождении потом.

Плохое сделать — ужаснуться — лучше стать, стать лучше; что дальше? Вторая, так сказать, чистосердечная итерация? Или, как сказать, остановиться на достигнутом? Остановка в пути, сознательное самоограничение, небрежная огранка выдыхаемого смыслоконцентрата. Не вязкое делание, но бодрое исполнительское искусство. У меня градиентная заливка на месте категорического императива. Овсянка. Достаточное количество неправильных шагов, чтобы перестать верить, что тебе ещё могут верить те, чьё доверие тебя вполне ободрит, но не то чтобы обяжет. Оставь надежду всяк себя плодящий. Сделай лоха.

Не такая уж старинная, но такая родная и протяжная, плыла-дрожала над микрорайоном русская песня. Певцы сидели на балконах четвёртого этажа П-образного многоподъездного дома, извнутри на перекладинке буквы «пэ», а песня, сфокусированная домом, устремлялась в окраинную даль. Преображалась, отразившись от соседних и неближних домов. Поднималась к небу, звуча так, как звучит, должно быть, молитва горца, когда подхватывают её родные ущелья и обставшие склоны, и как никогда прежде не звенела русская душа, да и не будет больше звенеть: певцы немолоды, а мы, их дети и племянники, песен вслух не поём, — и всё-таки из этой, может, неслучайной точки встречи русских гор и русских певцов она неспешно поднималась к небу, эта песня. И за будущее. И за прошлое. И за тоску былых просторов, которую наши предки не раздумывая взяли с собой в разумную тесноту крылатого городского жилья.

29 августа, шестой и седьмой подъезды, остановка «Универсам», вход со двора.

Мы стояли на площади и слушали музыку эволюции. «Эволюцией» назывался визжащий и ухохатывающийся центробежный аттракцион. Пятью минутами раньше я думал, что постараюсь больше никогда в жизни не говорить о поколениях: кажется, всё лучшее, что было в истории (эволюции) человека, произошло помимо и вскользь поколений, а то и вопреки поколениям. Между («он жил меж нас») и сквозь (ну да, от тёти к племяннику, «мальчикам А. и Б. — от опасного соседа, играющего на трубе»). С усталой, но беспощадной любовью.

«Это судьба», — говорим мы. Где? Кто такая судьба? Умеет ли судьба считать до семи миллиардов?

Нравиться людям — не смысл жизни, а искус. Искус плохой жизни — приём хорошей.

Сексуальной привлекательностью, считала она, надо как-то пользоваться самой, пока не воспользовались другие.

Сколько оборотня ни корми, а он всё смотрит в сторону просторного вольера.

Люди на снегу, как на белой ленте конвейера. На работу бегут, а кажется — едут, сверкают новенькими пуговицами-заклёпками. Впереди людей ждут многочасовые испытания, прогонки, опыты и тесты, а в конце пути — неизбежное ОТК с отбраковкой: мастер дядя Миша рассмотрит каждого участливо-пристально, сверится с путевым листом, задаст важные вопросы, постучит в потайных местах серебряным молоточком… Людей же в первую очередь интересует, что будет дальше. Дальше их построят в колонны и отправят своим ходом в какой-нибудь донельзя периферийный, отсталый в смысле инфраструктуры, увеселений и общественно-значимых событий пункт А, — а может быть, завернут каждого в хрустящую бумажку крыльев, аккуратно упакуют, пересыплют небесной манкой и повезут в передовой пункт Р, общественный и культурный центр, неизменно достигающий по всем макро— и микропоказателям прямо-таки заоблачных высот. Многого мы не знаем: действительна ли в новой столице харьковская прописка, свиреп ли пропускной режим, ходят ли между многонаселёнными пунктами А и Р письма, — но всё это будет когда-то, а сейчас люди на снегу, как на белой ленте конвейера, ползут себе и ползут, а я гляжу на них с запредельных и непричастных высот двенадцатого этажа, но через пару минут выйду и буду сам маленькой чёрной точкой на белом, — если не растворюсь, конечно, вовсе.

Задание третье. 1. Это полная ерунда: его дело не может быть передано в трибунал. На примере нашей вчерашней телефонной беседы, Аня, я усвоил абсолютную несостоятельность диалога вежливых людей: так и не войдя в разговор, мы уступали друг другу в его преддверии; эфир был полон пауз, запинок и не ментальной отнюдь, но вполне витальной пустоты. Ты — замечательный человек, ты не понимаешь меня лучше всех — почти так же хорошо, как я сам себя не понимаю. 5. А сейчас давайте перейдём к обсуждению самой статьи.

Что есть хорошо структурированное арт-пространство, как не только исчерпывающее описание пишущих, изображение изображающих, но и разъятие, а значит, и разобщение близкого— торжество различий? Иго классификации кроветворно в одном смысле, спасительно во многих, но не будем забывать, что в основании его покоится мёртвый гербарий, шевелится подневольный зоопарк. Нам, различающим, — волнуясь, говорил Санта Клаус, — с этим жить.

6. Все присутствующие встали, чтобы выразить свою благодарность великой балерине. Найди себе технического интеллигента с редким ударением на втором слове. Внешние благополучие и наглядность; многогранный блеск мелеющего, прихваченного морозцем? маразмом? — рассыпающегося ума. 10. Он заядлый курильщик и его совершенно не интересуют все эти разговоры о вреде курения. Оглядываясь назад; околослужебные браки по собственному желанию. 9. Только богатый внутренний мир помогал ему выжить. Оглядываясь окрест: материальная независимость, она же— привязанность к заведённым расходам. 19. Его главной целью всегда было найти настоящую (подходящую) работу. Способность иметь мнение, приобретённая в среднешкольные годы. 11. Мы оказались не готовы к его мудрёной речи. Рыжая девушка с человеческим лицом, в которое он чуть было не влюбился. 26. Я ничего не слыхал о нём много лет: не знаю, жив ли он. Из положительных качеств — неумение тратить деньги. 22. Он держал дверь открытой, пока все дети не вошли в дом.

«Гав, гав! Мама, смотри!» — зевают, обратив мордочки к зрителю, спаниель и спаниелев мальчик на фоне апокалипсических картин. 29. Неожиданно впереди показался слабый свет.

Сейчас его огромный Золотой Небесный Город из космического пространства, окружённый гигантской сферой, называемой Кристальным морем, приближается к Земле. Как говорит Библия, это прекрасный город в форме пирамиды, размеры которого — 2400 километров в длину, ширину и высоту.

Затем мы отправимся с Ним на великий Праздник Победы в Его Небесный Город, который будет парить в космосе недалеко от Земли.

34. Избранный президент официально вступит в должность только через два месяца. 35. Я бы с удовольствием съела что-нибудь сладкое. 36. Генеральный прокурор оказался неспособным справиться с этой проблемой. 37. Она слишком переборчива в еде и предпочитает не есть ничего в горячем виде. Выйдут из-за кухонной утвари синееды, но мы отгоним их алыми флажками: твоим из «Макдональдса» и моим с первомайской демонстрации. 38. Единственная цель данной статьи — ознакомить читателей с основными направлениями развития отрасли.

39. Он был очень предан своему старому креслу и никогда ни на что не променял бы его. Проклятие, посланное на Землю после того, как человек впал в грех, будет снято, и Земля обретёт красоту Эдемского сада. Не будет больше сорняков, ядовитых шипов и колючек, вредителей и паразитов. 40. Моё мнение полностью совпадает с твоим.

Благослови тебя Бог! Мы любим тебя и будем рады прислать тебе больше информации и красочных плакатов.

…Плевать, что он чувствует, когда облачается в меня. Я холоден, как настоящий театральный костюм, и если его тело покрывается гусиной рябью, значит, я верен себе. Быть может, мы с ним из разных спектаклей. Быть может! Но художнику по костюмам невдомек, что случилось или случится на самом деле. Задумать меня — еще не значит осуществить. Да, я не так прост. Именно поэтому нужно помнить обо мне не только в дни перед премьерой. Отвратительные, скажу вам, дни! А эти костюмеры!.. Сорвать бы с них одежду — да на голую сцену…

Я же не успеваю привыкнуть к самому себе! Почти перед началом спектакля решают меня переделать. И ради чего? Ради кого? Ради какого-то дурно одетого из темного зала?.. Кажется, ему неловко появиться передо мной в таком виде. Вот он и скрывается, чтоб не перешили вместе с его тряпьем. Видимо, тот, на ком вершилась примерка, и отговорил от этой безумной затеи. Дескать, и такой сойду — не столичный же театр! Я ему, конечно, по пояс… Хотя его роль и без того уродует меня, отдаляя от НЕВОЗМОЖНОГО все дальше и дальше…

Не думаю, чтобы кто-нибудь из театра по-настоящему желал овладеть мною. Меня после спектакля нет. Это и есть результат дурной игры и безвкусицы. Их волнуют не другие движения, а бегство вперед. Поэтому зрители должны помнить меня, а не актера. За что его помнить? За то, что он бездарно ждет свою реплику? За то…

Боже, как тяжело дышит, выкрикивая: «Быть или не быть!» Я просто трещу по швам на этих словах. А потом: «Вы можете играть на флейте?» Ему в ответ: «Нет!» — «Так как же вы смеете играть на мне?» Я весь в испарине от его выкриков. В конце концов, я дурно пахну. Я просто ору всеми своими складками: «А вы — вы можете после такого обращения носить меня? Раны, которые латает время, хранят в себе яд! Не страшно? Тогда отодвиньтесь на одну незаштопанную боль».

Я думаю, роль должна начинаться с костюма. Меня необходимо нарисовать, начертить… хотя бы на воде. И тогда я смогу обозначить новые жесты и знаки. Значит, текст — для костюма, а не наоборот! Игру нужно переживать до ее исчезновения, до расставания с самим собой. И только потом возвращаться в ВЕЛИКОЕ НЕНАСТОЯЩЕЕ. Если окажется, что кто-то по-прежнему в пределах пережитого, значит ОН проиграл. Проиграл неотвратимость сближения.

Когда я войду в свои права, не стоит разрывать меня своими телесами. Я должен парить, как облако неразделенной игры. Как то, что вам еще не пришло в голову.

И не шейте меня в отсутствие актера. Я сам его выберу. Только доверьтесь мне, и театр обретет ВОЛЮ К ТЕАТРУ, а следовательно…

…Интересно, кто сегодня играет: я или маска? Она для меня просто ФУК. Я же священное растение на лице актера. У меня точно такая же температура, как и у него, и пот почти напополам. Именно, почти… Не считая слез. Я не могу утверждать, что слезы принадлежат одному ему. Те изменения, которые они вносят в мой мир, лишь усугубляют впечатления людей. Слезы становятся зримыми. И уже по моей воле проникают в зал. Все рыдают: ха, ха, ха! Чего не скажешь о маске: ее можно смыть, снять, разбить… меня же смыть невозможно, как с женщины — первого мужчину. Это потом меня растащат на воспоминания. А сейчас — я Ничей. И этот «Ничей» и есть паром через Стикс, через мое сердце, через его голос.

Без травы, без солнца, я в той стороне театра, где зрители покидают свои места. Я сопровождаю их своим отсутствием. И веселюсь от того, что в одно мгновение угадал их всех сразу и стал больше, чем они.

Я — мастер сближений. Самых непостижимых, самых опасных, ибо я растекаюсь, бегу, ускользаю. Это возможный праздник, связанный с взаимным разрушением. Но как при этом сохранить ВСЕ во ВСЕМ?

Я — грим. У меня есть имя, до обморока разное. Сейчас я — Пьеро: стоп-кадр снегопада на лице, и ваш взгляд проваливается в мое прошлое: древние сожженные карты и прах безнадежно устаревшего компаса — это и есть мое тело. Глядя в такой раскрас, можно потерять все координаты здешнего пребывания и подняться вместе с актерами над сценой. Такое чудачество может оказаться незаметным для тех, кто следит за развитием пьесы, а не за теми, чья жизнь осталась в гримерке. Актеры подпрыгивают вверх и возвращаются в другой спектакль, меняя местами сердце, тело, голову. Однако КТО ЖЕ (или что же) из всего этого должен остаться?

Скрывая в надмирности миманса их отсутствие, я дурачу публику до возникновения еще одного театра, почти такого же, но где они умирают от хохота, глядя друг на друга. И хотя в такие минуты я освобождаюсь естеством своего тела от самого тела, настоящий грим наносится, покуда лицо не станет светом. Если ты не запомнил этот СВЕТ хотя бы во сне, значит— встреча с вами невозможна.

…Главное — своим видом убедить публику, что актера на сцене нет. Он, вероятно, был, очень недолго, даже не успел представиться, даже голос его потерялся среди шумов. Но в настоящем — его нет. Растворился. Трудно поверить, что это сродни обычной погрешности, но это так.

Весь спектакль занят его ожиданием. На первый взгляд — все, чем актер когда-то жил и что он значил — теперь не существует. Но это — на первый взгляд…. Скажем, сад его заблуждений сохраняет то, ради чего он исчез: покой и святость. Скажем, реквизит, движимый трепетом и волей сидящих в зале, есть тропа артиста из любой точки зала, откуда бы он ни возник.

Только ослепительный разрыв предметов заставит зрителей пережить расстояние, равное световому году. Дотянуться до развороченного целого невозможного. Разве что встать вровень с ним. Но как? Ценой чего? Ценой рухнувшего под тяжестью воздуха стула?

Полная потеря сознания — вот дверь, через которую войдет актер, едва удерживая в руках солнце, равное солнцу. Все мое тело неспособно следить за пассами его ладоней — больно. Больно даже не от света, а от невозможности задержать их пересечения в себе. Через сны, через волнения он, из страха перед ролью, раздарил нас всему, что дорого.

Не смаргивая слезы, его пронзительная пластика заставила осознать себя фрагментом недосказанного солнца. И слово остановилось перед предметами и не прошло их насквозь, как это происходило и происходит в еще не сгоревшем театре.

Видимо, задерживаюсь в этом плаче надолго. Но… Картонное окно промокло и перестало быть окном. Дверь перестала быть дверью. Сад — садом. Лес — лесом. Гора — горой… Облако из папье-маше… все вода, и новорожденные события из краски и клея текут, тонут. Вот и я перебрался на пол. Но и он скрипит, и булькает, и грохочет под ногами этого сумасшедшего, который сжигает всех, кто пережил его отсутствие.

Не поднять руки — отупела. От тяжести, что ли, или от неумения держать карандаш? Сколько лет рисую, а так и не сросся: так и не знаю, куда деваться между тем, что пишу, и тем, чем пишу. В голове все копошится, трепещет — сразу, и не разглядеть: то ли фрагмент какой-то азбуки, нервной, взволнованной до икоты, то ли рука утопленника, как перископ подводной лодки, будто и не утопленник вовсе, а так, долго плывущий под водой, а то и совсем как во время ускоренной съемки: люди, люди, дома, фрагменты поездов, фрагменты одежды, а потом опять люди, люди, улицы, рыбы в зеркале, Луна (но это все не точно, а как бы).

Когда-то ко мне часто подходил незнакомец (странно, но один и тот же) и просил продать картину, но я отвечал, что не художник, что никогда и ничего…

Я долго боялся рисовать — а вдруг получится? И уж тогда не отвертеться, даже если жить под водой. Дно — идеальный холст: рисуешь и тут же прощаешься. А выйдешь на берег — все одинаково и красиво, как если бы это все: деревья, песок, камни — из меня, точь-в-точь как там, когда я каждый день, не подозревая, что…

Песок под ногами плавится — одно стекло. Стеклодувы выдувают всяческие ухищрения, чтобы сиюминутно добыть чистейший спирт. От стука стекло звенит, переливается, но ноги не держат. Инсценировать солнечный удар в момент каких-то повторений в воде, в зрачках, и никогда больше не жить в тех местах, что рисуешь, в тех местах, где не любил…

«Я так несчастна», — летело параллельно берегу.

Отвернувшиеся от голоса люди стояли у самой воды. Их загар лежал перед ногами и не поднимался, будто после бессонной ночи, будто истоптанный армейскими сапогами, будто и не загар, а чужая одежда. Чье-то присутствие над головами волновало меня как охотника. Настоящего охотника, безо всего и даже без ружья. И я придвинулся к морю всем телом, всем дыханием и всеми глазами. И надо же! Я стоял, как обманутый музыкант, которому вместо нот подсунули голую женщину. Она неохотно очищала тело от водорослей и говорила кому-то: «Это было давно. Корабль утонул, а я нет. Боже, сколько времени я в этой воде! Все тело пропиталось солью и планктоном. Мне срочно нужна ванна. Мне срочно нужно много вкусной теплой воды».

Уже в доме моей четырнадцатилетней знакомой она позволила мыть себя. Несмотря на смертельную усталость, голая женщина представлялась как моя давняя возлюбленная и постоянно говорила, говорила:

«Ты неправильно затачиваешь карандаши, и вообще тебе вредно рисовать на бумаге и вредно рисовать голых женщин. Вот я, например.

Зачем я тебе? Я даже не могу рожать, а ты меня моешь, и я этому рада. Рада так, что тебе не остановиться только на мне. Ты и дальше пойдешь мыть, покуда не перемоешь в округе всех голых женщин. Но голая женщина — это редкость. И поэтому я рада. Остальных придется раздевать. На такое ты не согласен. А я первая и единственная голая женщина в твоей жизни».

«Ну, скажешь!»

«Конечно скажу! Если тебе кажется, что ночью и под одеялом».

«Сука ты, а не художник, — произнесла юная хозяйка и наполнила ванную комнату табачным дымом, — я тебя уже десять лет люблю, еще с того времени, когда ты совсем не умел рисовать. Я люблю тебя, люблю, а ты приводишь в мой дом всяких голых. Хоть бы дал ей во что-нибудь завернуться, перед тем как переступить порог, — она плакала и говорила, говорила и плакала, — хоть бы во что-нибудь! А то я и сама разденусь, и будет у тебя целых две голых, — она сделала паузу и уточнила, — целых две голых женщины, — и снова через паузу, — и запомни, к коллективному сексу это не имеет никакого отношения. Я чиста и невинна. Знай это».

Девчонка сняла одежду, утерла слезы и повелительным жестом пригласила всех в большую комнату.

«Давайте пить чай, но сладости будете искать сами. Я только укажу, где они могут находиться. По ходу и рассмотрим друг друга».

«Девушка, вы не подумайте, что я из принципа не ношу одежду. Просто одежда не носит меня. Она на мне сдыхает. Да-да, так страшно, и сны всякие. Поверьте, очень страшно. Море мне совсем о другом: и не о вас, и не о нем, а так как-то…

«Мне бы хотелось вам верить, но я не умею. И в школе плохо учусь. Все мои сверстники на уроках, и давно на уроках, мне же остается только быть с вами».

Голая женщина раскрыла сервант и среди кукол и предметов чайного сервиза обнаружила залежи пирожных.

Голая девчонка как-то виновато и чувственно приблизилась к голой женщине и почти молебно: «Он пусть не раздевается. Незачем ему раздеваться. Он же художник. Ему нужны впечатления. Мы их будем создавать. И давайте обнимемся. Только после того, как вы прожуете, и не глотайте так быстро, мне это действует на психику. Я подойду, когда вы все съедите и вымоете руки разной водой. Они у вас такие жирные. Я боюсь ваших рук, как и своего тела. Я и в ванной никогда не смотрюсь в зеркало. Всегда его полотенцем закрываю. Я вроде как не профессионал в таком деле. Вроде как любитель. Мои подруги — все профессионалки. О каждой своей родинке могут рассказывать и рассказывать, даже о тех, что в промежности и до которых трудно дотянуться глазами. А мне и рассказывать нечего, будто я без родинок».

«У тебя еще есть еда? — спросила голая женщина. — Я же в море много времени… Одна сырая рыба и я… тоже сырая. Ели мы там друг друга. Если и не подавились, то…

Девчонка как-то неожиданно застонала и, задрав голову к потолку, вышла на балкон.

«Я не дам вам больше еды. Не хочу. Не хочу, чтобы вы объедали меня и мою маму. С едой теперь такие трудности… А вот если художник нас сейчас нарисует и нас таким образом продаст, мы тогда кое-что сможем купить. И может, даже наедимся на всю оставшуюся жизнь, — девчонка расхохоталась и подошла к комнатному дереву, украшая его своими прикосновениями. — Придумай мне что-нибудь особенное и рядом нарисуй меня, — после паузы, — и ее. Но сначала меня. Мне нужно убедиться, что я получилась. Хотите, — обратилась она к голой женщине, — хотите, я больше никогда не буду смотреть на ваше тело, будто у вас его нет. Живое тело, мертвое тело — оно все равно живое и все равно ничье. Какая разница, где оно сейчас, у вас или у меня? — У нее носом пошла кровь. — Конечно мы продолжим наши разговоры, но без тела. Голос будет возникать как бы и исчезать как бы…

«Зачем же так?»

«Вы не согласны на такое общение? Вам трудно будет поднимать те слова, что на полу? Тогда молчите. Говорить буду я. И не говорить буду я. А вы молчите и водите его рукой, чтобы все вышло как следует, по-настоящему! Чтобы нас продали как можно быстрее и по-настоящему! По-настоящему: с очередями, аукционами и любовью! А мы тем временем спрячемся, и нас никто не найдет».

«Никто и никогда», — поставила жирную точку голая женщина, примеряя на себя разные мужские костюмы. Она стала походить на кадры из кинопроб или на статистов в крещенские морозы. Она явно не хотела, чтобы ее рисовали, или чтоб рисовал он, или чтобы все вместе… Она явно чего-то не хотела.

В ночь с б-го на 7-е октября я намазала спину Андрея очень надёжным клеем, уже ближе к утру, когда он спит крепче всего, а утром он проснулся и сказал, что я дура. «Яська, ну ты и дура», — сказал он, и это должна была быть обидная «дура», но чтобы было обидно, надо было ещё и посмотреть на меня по-особому, а этого-то как раз он теперь и не мог. «Дура, прекрати», — сказал он, и это уже было не по-обидному, а как в детском саду.

Тогда Андрей тяжело перекатился на бок и спросил как бы и не у меня, а у стены (потому что я осталась у него за спиной): «И что теперь?» Я сказала:

— Не знаю.

↓

Дело в том, что я и правда не знала. Раньше, вечером, он заснул, а я, не одеваясь, пошла в туалет, и там, открыв навесной шкаф в поисках нового рулона туалетной бумаги, увидела клей; несколько дней думала об этой банке «Склеивает всё! потрясающая надёжность! безопасен в быту!», а потом — в тот вечер мы немножко перепили и перетрахались, он заснул, а я осталась проветривать голову и курить у окна, в четыре утра пошла в туалет, сняла с полки банку с клеем, вернулась в комнату, раскрыла Андрея, всегда спящего на животе, и тщательно намазала его спину густой полупрозрачной желтоватой жидкостью.

Потом сняла футболку и легла сверху.

↓

Я не то чтобы думала о том, что и зачем я делаю: в меру забавная попытка почувствовать нас живыми заново: проснёмся, освоимся в общем теле, посмеёмся. Я не могла предположить (не пыталась предположить), что этот надёжный клей нельзя будет просто так смыть или растворить, скажем, через минут пятнадцать после пробуждения — ещё до завтрака и утреннего туалета. Невозможно будет смыть до вечера. Или неделю. Или несколько месяцев.

↓

— Дурында ты всё же, Яська, — говорит Андрей ласково или просто устало, я не знаю. Я сижу на полу, обхватив колени руками, и пытаюсь понять, как всё это произошло и где кнопка «Отмена»; Андрей сейчас сидит, наверное, неудобно выгнувшись назад, вслепую нащупывает моё ухо, легонько дёргает. Мы проснулись около часа назад и по-прежнему надёжно склеены по всей поверхности спин, я отчаянно хочу разреветься, есть и в туалет. — Дурында ты. Это очень хороший клей, прочный, неводорастворимый и вообще практически нерастворимый. Те химикаты, которые с ним справятся, справятся и с твоей кожей, и с мышцами, и успеют приняться за кости прежде, чем ты успеешь сказать «мама». Или чем я успею сказать «мама».

↓

Потом мне стало очень одиноко.

— Мне сейчас очень одиноко, — сказала я, устав реветь; Андрей лежал лицом к стене на боку и притворялся, что спит, я лежала на боку лицом в нашу изменившуюся комнату и даже не притворялась. Уже несколько недель мы почти или совсем не спали, но он всё равно выключал свет каждый вечер и укладывал нас на диван, а утром рассказывал, что ему будто бы снилось. «Такие, знаешь, бытовые кошмары, когда весь ужас в том, например, что у тебя нечищен левый ботинок, и почистить его не получается, и все это замечают». «Так вот, мне снится вроде того, что это всё на самом деле твоя хитрость, а на самом деле ты можешь отклеиться, когда захочешь, например, когда я сплю, ты встаёшь и ходишь по квартире». По ночам он иногда вздрагивал, как человек, который только начал задрёмывать, и сразу увидел, как оступается.

Иногда по ночам он тяжело дышал и быстро двигал правым локтем.

Одиноко мне было не только по ночам, это было очень странное чувство. Я ходила по квартире боком, разрезала футболки и свитера Андрея на спине и сшивала попарно в четырёхрукие балахоны, тихо стояла у него за спиной, пока он в дверях разговаривал с курьерами интернет-магазинов, не впуская их в квартиру. Я была рядом с ним много дней, двадцать четыре часа в сутки, столько, сколько люди не выдерживают, и мне было очень одиноко.

Не видя лица Андрея, я совсем перестала понимать, что и почему он говорит, единственное зеркало в его квартире было в ванной, оно было маленьким, ванная — тесной, стать так, чтобы обоих было видно, было почти невозможно, я и не старалась. А он и говорил только о том, как нам сейчас стать или сесть, и ещё — пересказывал по утрам свои воображаемые сны. Мне тоже один раз приснилось, ещё в самом начале, когда мы только-только склеились и ещё немного спали, но я не стала рассказывать: мне приснился третий глаз, но чей-то чужой, я проснулась с мыслью, что у Андрея теперь должен быть такой же, а ещё — по третьей руке у меня и у него и всему прочему, что должно быть у кого-то чужого. Утром это казалось глупостью, и я не стала рассказывать и с тех пор уже больше не спала, и он тоже.

В голове крутился когда-то любимый стишок: «Всё, что нам нужно — это её душа, её душа. Её восемнадцать пальчиков, шесть языков, одиннадцать полушарий».

— Ничего, Ясенька, всё будет хорошо, — сказал он, перестав притворяться, что спит, и это было самое странное.

↓

Потом был Новый год, настоящей ёлки у нас не было, а всё остальное было, мы сидели в самом центре комнаты, окружённые десятком свечей-«таблеток» на полках и столах, Андрей подливал вино, держа бутылку так, чтобы я не видела, сколько мы уже выпили, и сказал:

— Давай потанцуем, — и прежде чем я опять начала реветь, встал с пола, потянув меня за собой, поставил старый альбом Бьорк, и мы стали танцевать.

Бьорк и вино: у четырёхногого существа обнаружилась собственная грация, оно двигалось легко и незнакомо, плавными кривыми и внезапными ломаными движениями, я больше не чувствовала, что у меня есть спина, вместо этого я каким-то образом чувствовала руки и ноги Андрея, как будто мы не склеены кожей, а срощены позвонками, и общий спинной мозг беспрепятственно пропускает сигналы на все восемь конечностей.

Может быть, так и стало.

↓

Потом оказалось, что нет слов, кроме «мы», а его не нужно произносить.

К весне мы окончательно освоились в общем теле — просто дело привычки и терпения. Сначала ты привыкаешь всё время ощущать кого-то за спиной (даже неудобно, боком, примостившись на унитазе), научаешься не глядя и не думая передавать тарелку, блокнот, шланг душа, осваиваешь искусство перемещения боком на полусогнутых, смиряешься с тем, чтобы спать на одном боку. Потом все эти привычки перестают быть чем-то внешним, как для несдвоенного человека — привычка ходить, поочерёдно перемещая две ноги. Не знаю, как насчёт срастания позвонков, но мы действительно стали осознавать положение всех восьми конечностей (и если это важно— мы действительно испытывали сдвоенный оргазм, какие бы руки и к каким половым органам ни прикладывали усилия).

По ночам, перестав притворяться, что не разучились спать, мы сидели на балконе. В новой жизни не хватало только возможности спокойно пройти по улицам и уехать к морю.

↓

К счастью, в том же году наступил конец света. Сначала все города заволокло дымом горящей земли, и на улицах стало не видно и всё равно, так что мы отваживались шустрым пауком пробегать по улицам в ближайший парк и сидеть в одиночестве среди умирающих деревьев. Потом начался потоп, и в четверг мы нырнули с балкона в мутное ласковое море и поплыли прочь из города, но вскоре и города не стало видно под водой. За множество следующих дней мы встречали только разрозненные предметы, нам хватало еды и питья, но ни корабля, ни лодки, ни мачты, ни доски, достаточно большой, чтобы стать плотом. И никого живого.

Это же был конец света, в конце-то концов.

↓

Потом нас вынесло на сушу, в развалины какого-то древнего города.

Может быть, он был и не очень древний, но сохранился только рисунок улиц и основания зданий. Наступил вечер, и мы лежали в густой траве, между двумя тротуарами. Мы устали, мы были живы, были счастливы, мы катались в траве, ударяясь о раскрошившиеся бордюрные камни, над городом была обычная гроза, и что-то ещё мы сделали с собой такое, о чём непонятно как помнить и как говорить.

Потом мы в первый раз заснули. После стольких дней в море, растворившем прошлую цивилизацию, клей между нашими спинами тоже ослабел, я встала и увидела, что Андрей спит. Его тело подрагивало, как у беспокойной собаки, а я чувствовала, как эти импульсы продолжают передаваться в мои руки и ноги, и что мои руки и ноги — не вполне мои. Тогда, я взяла кусок асфальта и разбила ему голову, чтобы вернуть своё тело.

Мы проснулись, и я поняла, что беременна.

Бетон. Это просто краска на бетоне, я сам всё понимаю. Но вопрос не в том, что это такое, вопрос в том, что это означает.

Я сам обвёл этой краской контуры её тела в тот день, когда горело очень яркое солнце. Нет, я обвёл её мелом, а потом, когда её там уже не было, я нарисовал краской поверх мела. Я хотел всегда помнить, где она лежала в тот день.

Вообще здесь всё очень аккуратно, мне приходится, я сюда нечасто приезжаю, если в один приезд не убрать всё, не вычистить, то в следующий уже тоже можно не делать. Потом всё — на третий или четвёртый раз я увижу посеревшие доски, помутневшие стёкла окон, замок поломается, всё начнёт разваливаться. Это всё не так уж важно, место не слишком хорошее, и в одиночку здесь совсем нечего делать.

Просто если всё здесь рассыплется, мне некуда будет приезжать, и главное — на тёплом бетоне за домом смоется след её тела.

Понятно же, что я приезжаю только к этому контуру, а вовсе не пожить на старой даче. Сначала я просто смотрел на него, потом всё произошло само.

Очертания её тела, которое я обвёл мелом, а поверх — белой краской (иногда её приходится обновлять), я стал заполнять картой всего, что со мной происходило. Начал с пальцев правой руки (как раз за эту руку я держал её, когда мы лежали на горячем бетоне в день очень якрого солнца) — тонкой кисточкой рисовал внутри пальцев очень мелкие значки, потому что не происходило ничего важного. Не рисовал, чертил. Это никогда не были рисунки, я вообще не умею рисовать, только обводить что-то, лежащее на бетоне, или простые условные значки: что произошло, где я был, какое там было время или какие люди; от чего мне было плохо.

Сначала двигался вдоль руки, нанося знаки один за одним, не оставляя свободного места. Потом, в какой-то странный и запутанный год, я привёз один крупный предмет и обвёл его прямо у неё на груди. С тех пор я рисую где придётся, потому что происходящее происходит в разных местах и в разных временах, и если что-то относится к её коленям — там ему самое место, даже если придётся выискивать место между кривых линий пятилетней давности, они всё равно уже почти стёрлись.

Кстати, только недавно я заметил, что уже много лет выбираю такие места, времена, людей и животных, которые мне действительно хочется оставить внутри этого контура. (Может быть, наоборот: от чего не осталось следов, то я и не запомнил. Может быть, я живу внутри контура её тела, свободно раскинувшегося на горячем бетоне, а наружу выхожу, только чтобы принести ещё одну картинку.)

Так бывает. Я часто встречал людей, у которых ещё более странное то-куда-они-всё-приносят, некоторых из этих людей я даже отметил специально здесь, около её правой ключицы, и ещё там, на животе, чуть левее центра, в общем, ещё можно разобрать. У тех людей было так, а у меня старая дача, бывшее лето, от которого мне остался один контур, и я его наполняю.

Она приезжает сюда куда реже, чем я, — но достаточно часто, чтобы не стёрлись картинки и значки, появившиеся с её прошлого приезда. Иногда нам бывает почти так хорошо, как и в тот день очень горячего солнца, и это довольно большое «почти», шириной в мировой океан и двадцать лет впридачу (в следующем году, пока девятнадцать). Когда она приезжает, у нас всё хорошо и весело, но потом. Сначала я жду её за домом, а она проходит сквозь дом далёкая, усталая, серьёзная. Раздевается не в той же комнате, а почему-то на кухне, и её тонкое бельё потом все выходные странно смотрится на старом табурете. Выходит ко мне, и я всегда пытаюсь её обнять, а она говорит: не торопись, сначала мне нужно прочитать тебя. Она ложится на горячий бетон, точно так, как лежала под очень ярким солнцем, прямо поверх этого контура, и читает кожей мои истории. Я тоже ложусь поверх контура и читаю её истории.