Небольшой украинский город Ровно осенью тысяча девятьсот сорок третьего года играл в политической жизни оккупированной Украины не менее значимую роль, чем ее историческая столица Киев. Здесь размещалась резиденция рейхскомиссара Украины Эриха Коха, и находились все наиболее важные учреждения немецкой оккупационной администрации. До войны город насчитывал не более трех десятков тысяч жителей, но сейчас он разросся и едва вмещал в себя почти пятитысячную армию, приехавших из «рейха» нацистских чиновников. Помимо постоянно проживающих здесь сотрудников немецкой администрации, в Ровно останавливались солдаты и офицеры, едущих на фронт частей вермахта. На железнодорожной станции Здолбунов близ Ровно стояли десятки военных эшелонов и их пассажиры, жаждущие развлечений и отдыха, заполняли многочисленные увеселительные заведения города. Большой популярностью у них пользовалось круглосуточно работающее кафе «Бом» на привокзальной площади. Ярко красные шары в окнах кафе, словно магниты манили к себе скучающих немецких офицеров, и его небольшой зал был всегда набит щедрыми на чаевые, посетителями. Попасть на работу в кафе для жителей города считалось верхом удачи. Его хозяин – «фольксдойче», то есть проживающий на Украине этнический немец, Антон Крамер обычно сам набирал персонал своего заведения. Особой симпатией у него пользовалась, недавно принятая на работу, украинка Олеся Ковальчук, приехавшая в Ровно из небольшого села под Ковелем. Согласно справке, подписанной старостой села, родители девушки погибли от рук советских партизан, так как активно сотрудничали с немецкой администрацией, а ей самой пришлось срочно уехать из села, чтобы избежать их расправы. Высокая черноглазая дивчина сразу приглянулась Крамеру, а когда он узнал, что ее брат Дмитро служит в городской полиции, то предложил ей место старшей официантки в своем кафе. За прошедшие три месяца Крамер ни разу не пожалел о том, что принял Олесю на работу. Новая официантка старательно выполняла свои обязанности и сразу привлекла к себе внимание посетителей кафе, особенно немецких офицеров. Она была с ними вежлива и обходительна и, хотя не позволяла с собой никакого флирта, ее популярность и соответственно популярность кафе росли изо дня в день. Вот и сегодня в промозглый ноябрьский вечер, когда за окнами моросил осенний дождь, все столики, которые обслуживала Олеся, были заняты посетителями.

– Фройлян Леся! Прошу вас… – худой как щепка немецкий обер-лейтенант с трудом встал со стула и, пошатываясь и норовя свалиться на пол, призывно помахал девушке рукой.

Бросив на обер-лейтенанта игривый взгляд, Олеся Ковальчук подошла к его столику.

– Что вам, Пауль? – спросила она мягким певучим голосом.

Обер-лейтенант как мешок свалился на стул и с восхищением оглядел Олесю. Ее стройная фигура в темно-синем платье и белоснежном переднике удивительно гармонировали с ее заплетенными в косы золотистыми волосами, а приятные черты лица делали облик Олеси просто неотразимым. Обер-лейтенант долго смотрел на нее и затем заплетающимся языком произнес.

– Фройлян Леся!.. Вы п-просто богиня!..

Олеся Ковальчук улыбнулась уголками губ.

– Пауль, вы мне это говорите сегодня уже в пятый раз… – с нотками обиды, сказала она, мешая украинские и немецкие слова. – Вы же знаете, как я отношусь к лести?

Обер-лейтенант, растрепав волосы, быстро закивал головой.

– З-знаю… – сказал он. – Но все равно не могу не сказать вам э-это…

– Может быть вам что-нибудь принести? Пива, например?… – спросила Олеся.

Обер-лейтенант на секунду задумался и затем снова закивал головой.

– Да-да… Пива… – ответил он. – Лучшего баварского п-пива, фройлян Леся…

Олеся Ковальчук направилась к буфету и, проходя мимо входной двери, увидела нового посетителя. Невысокий молодой человек, в форме немецкого унтер-офицера, сняв пилотку и смахивая с мундира капли дождя, оглядывал зал в поисках свободного места. Заметив, что посетители одного из столиков собираются уходить, он направился к нему. Олеся подошла к буфету и попросила кружку темного баварского пива. Она отнесла ее обер-лейтенанту, одарила его призывной и многообещающей улыбкой и затем направилась к севшему за освободившийся столик унтер-офицеру.

– Что вам принести, господин унтер-офицер? – спросила она его.

– Пива, пожалуйста… – по-русски ответил унтер-офицер, вынимая из кармана бумажник. – Я бы хотел сразу расплатиться, фройлян, – добавил он. – Сколько я вам должен?

– Три марки и десять пфенингов… – ответила Олеся.

Унтер-офицер бросил на стол несколько смятых денежных купюр.

– Сдачи не надо… – небрежно сказал он.

– Благодарю вас, господин унтер-офицер, – ответила Олеся, беря со стола деньги. – Приятного аппетита!

Она спрятала деньги в карман передника, затем принесла унтер-офицеру кружку пива и, увидев, как тот, допив пиво, встал из-за стола, подошла к стоящему за стойкой хозяину кафе.

– Господин Крамер, – попросила она его. – можно мне сходить на базар и купить что-нибудь из продуктов? Моя смена заканчивается поздно ночью, когда наступает комендантский час.

Лицо владельца кафе расплылось в добродушной улыбке.

– Конечно, фройлян Олеся… – ответил он. – Можете взять чаевые.

Олеся положила в кассу полученные от клиентов деньги и оставив себе марки унтер-офицера вышла из кафе. Весь неблизкий путь до базара она почти бежала, не обращая внимания на бившие в лицо тяжелые и холодные капли дождя. Остановившись у ларька, в котором торговали молоком и сметаной, она попросила у продавщицы, закутанной в платок женщины средних лет, кринку молока. Отдавая ей деньги, Олеся шепотом сказала: «Это для деда…». Женщина кивнула и спрятала деньги в кошелек, висящий на груди. Когда базарный день подошел к концу, телега, на которой сидела молочница, выехала из города и, миновав немецкие патрули, покатилась в сторону темнеющего за рекой Устье густого леса.

В средине ноября тысяча девятьсот сорок третьего года на стол начальника четвертого управления НКВД старшего майора госбезопасности Судоплатова легла срочная радиограмма. Прочитав ее, Судоплатов на несколько минут задумался, а затем набрал номер телефона наркома внутренних дел СССР. Когда в трубке послышался его голос, Судоплатов доложил:

– Товарищ нарком, мною получена информация, касающаяся безопасности лично товарища Сталина.

В трубке на какое-то время повисла тишина, и затем из нее раздался встревоженный голос Берии.

– Срочно ко мне!..

Положив радиограмму в папку, Судоплатов спустя четверть часа входил в кабинет наркома. Рядом с ним Судоплатов увидел комиссара госбезопасности Меркулова и майора Копылова, который отвечал в НКВД за безопасность руководителей страны.

– Докладывайте!.. – приказал Берия, когда Судоплатов сел за стол для заседаний.

Судоплатов раскрыл папку и передал Берии листок с текстом, пришедшей радиограммы. Поправив на носу пенсне, Берия вслух прочитал: «В Центральный штаб партизанского движения. От «Стрелка» получена информация о том, что в спецшколе под Ровно проходят обучение агенты для заброски в советский тыл. Задача агентов – осуществить в конце ноября этого года диверсию на железной дороге в районе Саратова. Агенты готовятся под руководством личного представителя рейхсфюрера СС гауптштурмфюрера Ганса Мольтке. «Дед». Берия положил текст радиограммы на стол и затем красным карандашом дважды подчеркнул в ней последнюю фразу.

– Что скажите, товарищи?… – сняв пенсне, спросил он.

Все находящиеся в кабинете переглянулись. Затем комиссар Меркулов спросил:

– А кто такой «Дед»?…

– Командир крупного партизанского соединения Сидор Артемьевич Ковпак. – ответил Судоплатов. – Его соединение действует в районе: Ровно – Луцк – Сарны. Ковпак – Герой Советского союза.

– Да-да, припоминаю… – сказал Меркулов. – Читал Указ Президиума Верховного Совета о его награждении. Знающий и опытный командир. Партизанил еще в гражданскую.

– То есть, сообщению можно верить? – спросил Берия.

– Абсолютно!.. – ответил Судоплатов. – Источники Ковпака всегда отличались надежностью и достоверностью информации.

– Меня смущает то… – продолжил Берия. – что в общем-то рядовой диверсией руководит личный представитель Гиммлера. Это означает, что в руководстве Третьего рейха ей придают особое значение. И учитывая сроки ее проведения – конец ноября, она может быть как-то связана с тем, что должно произойти в Тегеране.

Берия обвел вопросительным взглядом, присутствующих в кабинете, и заметил недоумение, написанное на лице майора Копылова.

– Я еще не успел проинформировать майора Копылова… – сказал Меркулов, обращаясь к Берии. – Разрешите ввести его в курс дела?

Берия молча кивнул.

– Товарищ Копылов, – обратился Меркулов к майору. Тот поднялся со стула и встал по стойке «смирно». – В присутствии народного комиссара внутренних дел информирую вас о том, что с двадцать восьмого ноября по первое декабря этого года в столице Ирана Тегеране состоится встреча глав правительств, стран антигитлеровской коалиции: товарища Сталина, премьер-министра Великобритании Черчилля и президента США Рузвельта. Товарищ Сталин поедет в Тегеран на поезде, который пройдет, в том числе, и через Саратов. Теперь и вы, кроме нас троих, знаете об этом. Приказываю вам не разглашать эту информацию никому, даже близким родственникам.

– Слушаюсь! – ответил Копылов, садясь обратно на стул.

– Если готовящаяся немецким командованием диверсия все-таки связана с этой встречей, – невесело пошутил Берия. – То информация о ней уже давно вышла за стены этого кабинета.

– В Москве о ней знает крайне ограниченный круг людей. – сказал Меркулов.

– Но еще остаются два других участника встречи: Англия и США… – заметил Судоплатов. – У немецких спецслужб в Великобритании очень сильная разведывательная сеть.

– Хорошо!.. – Берия негромко хлопнул ладонью по столу. – Если считать, что цель диверсии действительно заключается в том, чтобы вызвать крушение поезда, на котором поедет глава советской делегации товарищ Сталин, то какие меры мы можем предпринять?

Комиссар Меркулов встал.

– Я считаю, товарищ нарком, – сказал он. – надо действовать в двух направлениях. Первое… Поручить партизанской разведке, собрать всю возможную информацию о готовящихся в Ровно диверсантах, включая: их имена, описания внешности, район выброски и маршруты передвижения. Этим пусть займется управление старшего майора Судоплатова. – в ответ на слова Меркулова Берия согласно кивнул. – Второе… – продолжил Меркулов. – Майор Копылов должен связаться с руководством войск НКВД и уточнит, какие силы они смогут выделить для охраны поезда. Не исключено, что придется охранять железнодорожное полотно на всем пути следования поезда с советской делегацией от Москвы до государственной границы с Ираном. А это несколько тысяч километров…

– Предлагаю в дальнейшем именовать эту операцию… «Поезд особого назначения»… – предложил Берия, заканчивая совещание. – Прошу всех присутствующих со всей ответственностью отнестись к ней. Ведь цена любой нашей ошибки слишком высока.

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер слыл среди высших руководителей третьего «рейха» большим оригиналом и чудаком. Его страстное увлечение оккультизмом и мистическими учениями, его уверенность в переселении человеческих душ (себя рейхсфюрер считал реинкарнацией древнегерманского короля Генриха «Птицелова») давали его недругам богатую пищу для злословия и сплетен за его спиной. С детства Гиммлер страдал комплексом неполноценности из-за своей неарийской внешности и здоровья. Он всегда искал в жизни сильного человека, который поведет его за собой, и который даст ему все то, что он так страстно желал получить: власть, богатство и уважение окружающих. В начале двадцатых годов, тогда еще молодой Гиммлер, поверил в восходящую звезду начинающего политика Адольфа Гитлера. И прошедшие с тех пор годы показали, что он не прогадал с выбором. Став во главе нацистских спецслужб, Гиммлер получил неограниченную власть над миллионами немцев, и со временем над населением оккупированных Германией государств. Фанатично преданный фюреру, Гиммлер со всей своей неукротимой энергией и педантичностью претворял в жизнь бредовые идеи своего кумира. Но со временем, после поражений немецкой армии под Сталинградом и на Курской дуге, ореол фюрера поблек в его глазах. Гиммлер все чаще стал задумываться над тем, что будет с ним, если Германия потерпит поражение и эти мысли с каждым прожитым днем все больше не давали ему покоя.

В ноябрьские дни тысяча девять сот сорок третьего года, когда налеты американской и английской авиации на Берлин особенно участились, он переехал в замок Вевельсбург в Северной Рейн Вестфалии. Призванный стать «центром мира», после победы Германии, замок олицетворял собой нерушимость и всесилие третьего рейха. Сидя в своем кабинете, при зажженных свечах Гиммлер почти механически бездумно просматривал присланную ему корреспонденцию. Неожиданный телефонный звонок оторвал его от этого занятия. Ему звонил бригадефюрер СС Шелленберг руководитель разведывательного управления РСХА с просьбой о немедленной аудиенции.

– В чем дело Вальтер? – недовольно спросил его Гиммлер. – Я же просил вас не отвлекать меня по пустякам.

– Рейхсфюрер! – послышался в телефоне взволнованный голос Шелленберга. – Я помню вашу просьбу и без крайней необходимости не стал бы вам звонить. Это вопрос жизни и смерти Германии!

– Приезжайте… – коротко бросил в трубку Гиммлер.

Спустя три часа поздно ночью Шелленберг вошел в кабинет Гиммлера. Гиммлер предложил гостю кресло у камина. Сев в кресло напротив, он устремил на Шелленберга вопрошающий взгляд. Шелленберг, приглушив голос, сказал:

– Рейхсфюрер, сегодня я получил от нашей агентуры в Тегеране очень важную информацию. Один из английских дипломатов проговорился, что Сталин не полетит в Тегеран.

– Не полетит?… – удивленно переспросил Гиммлер. – То есть встреча между ним, Черчиллем и Рузвельтом не состоится?

– Сталин не полетит в Тегеран… – повторил Шелленберг. – Он туда поедет на поезде.

– Ах, вот оно что… – Гиммлер в задумчивости откинулся на спинку кресла.

С минуту в кабинете стояла тишина. Затем Гиммлер спросил:

– И что вы предлагаете, Вальтер? Мы же планировали организовать покушение на «тройку» лидеров стран антигитлеровской коалиции в Тегеране. Одним ударом уничтожить всех наших врагов.

Шелленберг неопределенно пожал плечами.

– Я сомневаюсь в осуществимости этой операции, рейхсфюрер, – медленно подбирая слова, сказал он. – «Тройку» слишком хорошо охранят. Но даже смерть одного из них может кардинально изменить ход войны и расстановку сил в мире.

– Чью смерть вы имеете в виду? – спросил Гиммлер.

– Например, смерть вождя большевиков Сталина. – ответил Шелленберг. – Не исключено, что, если он погибнет, в России могут повториться события семнадцатого года.

– То есть, она выйдет из войны и заключит с нами сепаратный мир? – удивленно взглянув на Шелленберга, спросил Гиммлер. – Я в это слабо верю…

– А почему бы и нет?… – в свою очередь спросил Шелленберг. – Смерть Сталина вызовет шок у населения. В его окружении сейчас нет человека, который бы смог единолично взять власть и удержать ее. Скорее всего, между соратниками Сталина начнется непримиримая вражда. Сейчас мы активно формируем русскую освободительную армию генерала Власова. Никто в семнадцатом году не ожидал, что поездка Ленина в опломбированном вагоне в Россию приведет к таким последствиям.

Гиммлер, скривив тонкие почти бесцветные губы, усмехнулся.

– Вы хотите, чтобы роль Ленина сейчас сыграл генерал Власов? – спросил он.

– Я считаю его вполне подходящей кандидатурой для этого. – ответил Шелленберг. – Он умен. Умеет хорошо говорить. Эрудирован. Знает Советскую Россию изнутри. Не исключено, что он сможет найти ключик к таинственной русской душе.

– Возможно, вы и правы Вальтер… – задумчиво произнес Гиммлер. – Растерянность в тылу. Отсутствие единства в руководстве страны. Если при этом мы сможем нанести на фронте по большевикам несколько сильных ударов и немного изменим режим на оккупированной территории России, то влияние генерала Власова может значительно возрасти. И кто знает, может быть, он станет новым властителем России. Естественно под нашим полным контролем.

– Я это и имею в виду рейхсфюрер… – заверил Гиммлера Шелленберг.

– Что ж Вальтер, я согласен с вашим предложением. – вставая с кресла, сказал Гиммлер. – Начинайте подготовку операции. Назовем ее условно… «Вевельсбургский дьявол». Будем надеяться, что обитающие в этом замке души наших предков помогут нам ее осуществить. Я пошлю в Ровно своего представителя гауптштурмфюрера Мольтке. Пусть он займется отбором людей. Завтра же я поговорю с фюрером, и, если он не будет возражать, устроим Сталину западню.

Вечнозеленые хвойные леса между реками Припять и Горынь в белорусском Полесье всегда славились своей непроходимостью и удаленностью от наезженных дорог и населенных пунктов. Летом и осенью они погружались в расходящуюся под ногами топкую трясину. А зимой немногочисленные тропинки в них заметал не тающий до самой весны полутораметровый слой снега. Летом тысяча девятьсот сорок первого года эти леса стали надежным укрытием для, попавших в окружение, подразделений советских войск и первых партизанских отрядов. Отряды карателей редко заходили сюда, опасаясь бесследно исчезнуть среди бесчисленных болот и озер, и лишь ограничивались обстрелом лесных просек из артиллерии и бомбардировкой с воздуха. Осенью сорок третьего года припятские леса облюбовал для своей стоянки руководитель самого крупного соединения украинских партизан – первой украинской партизанской дивизии легендарный Сидор Артемьевич Ковпак. Его соединение только что закончило рейд по Закарпатью и теперь готовилось помочь наступающей Советской армии освобождать Украину. В утомленную закарпатским рейдом дивизию Ковпака вливались другие партизанские отряды. На лесной аэродром каждую ночь садились тяжело груженые «Дугласы», доставляющие партизанам оружие и боеприпасы и вывозящие на «большую землю» за линию фронта раненных и мирное население, живущее в партизанском лагере. В эти тревожные дни начальник разведки дивизии майор Вершигора получил из Центрального штаба партизанского движения радиограмму. В ней содержался приказ срочно наладить устойчивую связь с действующим в Ровно партизанским подпольем и оказать ему максимально возможную помощь в выполнении особо важного задания. Прочитав радиограмму, Вершигора доложил о ней Ковпаку. Когда наступила ночь, Ковпак и Вершигора уединились в командирской землянке.

– Давай обмозгуем, чем можем помочь нашим ребятам в Ровно. – сказал Ковпак, еще раз прочитав текст радиограммы.

Ковпаку немного нездоровилось, и он кутался в теплую меховую бекешу. Вершигора озабоченно потер пальцами подбородок и, чуть помедлив, сказал.

– Какое конкретно задание будут выполнять подпольщики, нам не сообщают. И это правильно. Но я думаю, что надо особое внимание обратить на дублирование каналов связи с городом и обеспечение безопасности и путей отхода подпольщиков.

Ковпак чуть заметно усмехнулся.

– Ты майор давай по-простому мне растолкуй. Я военных академий не кончал.

Вершигора тоже улыбнулся.

– А задумка у меня следующая, Сидор Артемьевич, – сказал он. – Сейчас связь с Ровно мы поддерживаем через Олесю Ковальчук – официантку в кафе «Бом» и Пелагею Нестерову, живущую на хуторе Михайловском под Ровно. Пелагея под видом молочницы два раза в неделю ездит в город и встречается там с Ковальчук. Шифровки та передает на денежных банкнотах. Затем наш связной доставляет их в отряд. Я их проявляю. Текст на них написан специальными чернилами. Затем шифровальщик составляет радиограмму, и радист передает ее в штаб партизанского движения в Москву. Но если Ковальчук потребуется срочно передать нам информацию, когда Пелагеи в городе нет, то сделать это она не сможет. Да и Пелагею могут в город не пропустить. Если полицаи устраивают облаву, то въезд в город закрыт всем, кроме немцев. То есть, наш канал связи ненадежен. Надо сделать так, чтобы Ковальчук смогла предать информацию в любое время дня и ночи.

– Мда… – в раздумье покачал головой Ковпак. – Непростая задача.

– Но решить ее можно, если дать Ковальчук еще одного связного, живущего постоянно в Ровно. – предложил Вершигора. – Если надо будет срочно передать нам сообщение или вывести кого-нибудь из города, пусть этот связной возвращается в отряд. Для этого недалеко от города надо организовать партизанскую заставу. Связной придет к ним, и они под охраной проводят его сюда.

– Хорошо, принимается… – согласился Ковпак. – Такого человека в Ровно мы найдем.

– Теперь, как обеспечить безопасность Олеси Ковальчук… – озабоченно произнес Вершигора. – Надо сделать так, чтобы рядом с ней постоянно находился кто-то из партизан. И у нее дома и в кафе. Тогда он примет на себя удар, а девушка сможет спастись.

– Так у нее брат в городской полиции работает! – вдруг вспомнил Ковпак. – Очень неплохой хлопчик. Любит немцев приблизительно так же, как и я. Мы его еще год назад в Ровно направили.

Вершигора обменялся с Ковпаком взглядами.

– Значит, пришло его время… – сказал Вершигора. – Пусть возьмет отпуск или скажется больным, и постоянно будет находиться около сестры. Это не вызовет у немцев подозрений.

– Тогда, так и решим… – поправляя на себе бекешу, сказал Ковпак. – Видимо что-то серьезное немцы затеяли, коли Центральный штаб всех на ноги поднял.

На окраине Ровно высился давно заброшенный католический монастырь. После вхождения Западной Украины в состав СССР в тысяча девятьсот сороковом году обитающий в нем ксендз и десяток его служек бежали вместе с отступающими польскими войсками в Румынию. Больше года в монастыре царило запустение, пока пред самой войной в нем не разместилась школа младших командиров РККА. После оккупации Ровно немецко-фашистскими войсками в нем вначале находился пересыльный концлагерь для советских военнопленных, а затем с тысяча девятьсот сорок второго года – разведывательно-диверсионная школа СД. Начиная с этого момента, монастырь преобразился. Его стены поблескивали новым ярко-красным кирпичом. Монастырские постройки словно помолодели под слоем матово-серой штукатурки. А кованные железом ворота перестали покрываться коричневой паутиной ржавчины.

В холодное ноябрьское утро, на отведенной для курения площадке посредине спортивного городка, встретились два человека. Один, невысокий молодой в форме унтер-офицера немецкой армии. Другой, уже в возрасте, немного лысоватый в помятом курсантском комбинезоне. Отдав унтер-офицеру честь, лысоватый мужчина устало присел на краешек скамьи и вытащил из нагрудного кармана сигарету. Унтер-офицер остался стоять рядом, все более погружаясь в клубы сизого табачного дыма. Вскоре между ними завязался еле слышный разговор:

– Чего звал комиссар? Не нужно нам сейчас с тобой встречаться. Опасно!

– Я понимаю, граф. Да больно вопрос серьезный. Среди курсантов слух пошел, будто на самого Верховного покушение готовят. И людей для этого уже отобрали.

– Верный слух, комиссар… Готовят для этого людей. Из Берлина гауптштурмфюрер приехал. Отобрал троих наиболее надежных слушателей школы, которые сами в плен сдались. Сейчас они в отдельном строго охраняемом блоке живут.

– А ты их видел?…

– Доводилось пару раз. Когда они советское обмундирование у меня на складе примеряли.

– Описать сможешь?

– Конечно, смогу. Только, как это на волю передашь? Все увольнительные отменены.

– Я в курсе…

– Но я про них неделю назад все же сообщил твоей крестнице. Только без их портретов.

– Успел, значит?

– Успел… Я думаю, ваши чеку уже на ноги подняли.

– Поднять то подняли… Да только, как этих троих найти? Пока разыщут они, глядишь, и сделают свое дело.

– И что ты предлагаешь, комиссар?

– Уходить тебе надо, граф…

– Куда?

– К нашим… За линию фронта.

– Уходить говоришь? Хм… А ваши меня там не шлепнут сгоряча?

– Риск конечно есть. Смотря на кого нарвешься. Но я думаю за Верховного, тебе все грехи прошлые простят и еще орден дадут.

– Нужен, мне ваш орден… Я не за орден согласился на вас краснопузые работать. Мой отец три года в первую мировую в окопах просидел. Два «георгия» за храбрость имел. Ранен и контужен был под Ригой. К немцам у него длинный счет имелся. Вот и наказал он мне на смертном одре, что, если они опять на Россию-матушку полезут все обиды на вас забыть и за Россию биться. Хоть и разная она у нас с вами. У нас единая и неделимая, а у вас советская и социалистическая!

– Ну, так как, граф… Решай!

– Ладно, будь по-твоему, комиссар. Все равно здесь скоро все прахом пойдет. Ваши Киев уже взяли. Через месяц, другой здесь будут.

– И про меня, граф, расскажи там… Что не зазря я погиб. С пользой дела.

– Так ты сам, комиссар, расскажешь…

– Боюсь, не доживу, граф. Ходить за мной стали. А это верный признак. Сам знаешь…

– Ну, тогда прощай, комиссар. Если с тобой что случиться не забуду твою просьбу.

– Привет сестренка!.. – широкоплечий молодой парень, в черно-белой полицейской форме, радостно улыбаясь, подходил к Олесе Ковальчук.

– Дмитро… ты! – всплеснула руками девушка. – Откуда ты взялся?

– Да вот… – парень показал глазами на, висящую на груди руку, затянутую бинтами. – Пострадал во время облавы. Подстрелил меня какой-то москаль, а сам гнида убег. Теперь временно списан в резерв. До полного излечения.

– Ой!.. Страсти то какие!.. – Олеся с испуганным лицом истово перекрестилась.

Затем она подвела молодого человека к стойке бара, за которой с важным видом стоял Антон Крамер.

– Пан Крамер, – обратилась Олеся к нему. – Вот познакомьтесь. Мой родной брат Дмитро. Служит в городской полиции.

Лицо Крамера расплылось в приветливой улыбке.

– Добрый день, молодой человек! – поздоровался он. – Хотя какой сейчас день может быть добрым, если на улицах столицы Рейхскомиссариата хозяйничают бандиты-москали?

– Ничего, пан Крамер, – сведя брови к переносице, ответил Дмитро. – дайте срок. Мы всех москалей обратно в Россию выкинем. Будут в Ровно одни истинные украинцы жить.

Дмитро и Олеся переглянулись. Затем Олеся бросила на Крамера жалостливый взгляд и попросила.

– Пан Крамер, а нельзя ли Дмитро в кафе кем-нибудь временно пристроить? А то ему по ранению жалование в полиции убавили.

Антон Крамер озабоченно почесал мочку уха, посмотрел в просящие глаза Олеси и, вздохнув, сказал.

– Ладно, пусть у входа вместо швейцара посидит. Вид у него солидный. В форме… А то иного посетителя приходится силой из кафе выводить.

Ровно в десять часов вечера во всех окнах монашеских келий монастыря почти одновременно гас свет. Строгий распорядок разведывательно-диверсионной школы запрещал курсантам, что-либо делать после отбоя. Только несколько часовых, взобравшись на угловые башни стены, окружающей монастырь, терпеливо ожидала рассвета и своей смены. У гауптштурмфюрера СС Ганса Мольтке ночная тишина вызывала раздражение. Ворочаясь в своей кровати, он не мог до самого утра побороть одолевавшую его бессонницу. Мольтке привык к другому распорядку дня. В штаб-квартире гестапо на Принц-Альбрехтштрассе в Берлине днем работали только секретарши и курьеры. Сотрудники центрального аппарата гестапо появлялись на своих рабочих местах ближе к вечеру, когда туда привозили для допроса арестованных. Часть из них содержалась во внутренней тюрьме здания, но основную массу доставляли охраняемые фургоны из разбросанных по всему Берлину тюрем. Обычно на допрос арестованные приходили сами. Но возвращаться обратно им приходилось по-разному. В коридорах штаб-квартиры стояли больничные каталки, на которых бесчувственные тела арестованных отвозили обратно в тюремные камеры.

Взглянув на, мерно тикающие на тумбочке, часы, Мольтке с облегчением подумал, что сегодня последняя ночь его командировки в Ровно. Завтра, а вернее сегодня утром, три отобранных им головореза полетят на выполнение того задания, ради которого рейхсфюрер Гиммлер послал его сюда. Последнее, что ему оставалось сделать, это ликвидировать людей, которые могли помешать диверсантам выполнить личный приказ фюрера – пустить под откос поезд, на котором поедет на конференцию в Тегеран вождь русских коммунистов Иосиф Сталин. Вчера вечером вместе с начальником школы штурмбанфюрером Отто фон Ротенау они наметили кандидатов в покойники. Первым в блок «С» на экзекуцию отправится бывший политрук Красной армии, а ныне курсант школы Михаил Андронов. Другие курсанты презрительно называют его «комиссаром». Андронова взяли сюда из концлагеря не для того, чтобы сделать из него разведчика или диверсанта, а, чтобы с его помощью проверять и фильтровать других курсантов. Как и ожидалось, Андронов начал вести среди них большевистскую пропаганду. Трое из курсантов донесли на него и тем самым сохранили себе жизнь, а четвертый промолчал и поэтому сегодня ночью вместе с Андроновым отправится в пыточную камеру блока «С», откуда еще никто не возвращался живым. Очень долго Мольтке размышлял над личным делом унтер-офицера, бывшего графа Станислава Голицына. По всем инструкциям Голицына надо было ликвидировать, так как он был единственным русским, который знал о трех забрасываемых в советский тыл агентах. Более того унтер-офицер Голицын видел их, так как служил на вещевом складе школы и подбирал для них советскую военную форму. Но внимание Мольтке привлек хранящийся в личном деле документ, согласно которому наблюдавшие за Голицыным сотрудники гестапо установили, что он постоянно встречается с официанткой одного из ровенских кафе, недавно приехавшей в город Олесей Ковальчук. Родители Ковальчук были расстреляны год назад за связь с партизанами, а в справке, которую девушка представила в городскую управу при регистрации, было написано и заверено сельским старостой, что они погибли от рук партизан. Мольтке уголками губ улыбнулся, чувствуя, что напал на верный след… Андронов – Голицын – Ковальчук. Эту цепочку еще предстояло распутать. Поэтому ликвидация Голицына сейчас нежелательна. Можно подождать два-три дня. Попав в гестапо Голицын и Ковальчук, быстро признаются, в том, что стоит за их регулярными встречами в кафе. Мольтке удовлетворенно вытянулся на кровати. Значит, кроме выполнения личного поручения рейхсфюрера СС, он разоблачит агентурную сеть партизан, которые попытались проникнуть в разведывательно-диверсионную школу СД.

Незаметно для себя гауптштурмфюрер Мольтке задремал, а когда снова открыл глаза, то в окна его комнаты вливался яркий солнечный свет. Он бросил взгляд на часы. Было восемь утра. Мольтке быстро набрал номер телефона начальника школы.

– «Доброе утро, штурмбанфюрер! – сказал он ему. – Извините, я немного проспал. Как самолет? Вылетел два часа назад… Прекрасно! А что Андронов и другой русский? Ничего не сказали… Жалко. Я думал, ваши люди сумеют заставить их говорить. Ладно… Пусть теперь о них заботится господь бог! А унтер-офицер Голицын арестован? Как еще нет?… Не можете найти… – Мольтке, откинув одеяло, вскочил с кровати. – С шести утра его никто не видел… А комнату его обыскали? Ничего не нашли. Срочно поднимайте тревогу! Звоните в Ровно! Пусть перекроют все выезды из города и оцепят кафе «Бом» на привокзальной площади. Без меня внутрь не заходите. Я сейчас выезжаю туда… – почти прокричал Мольтке в телефонную трубку».

Олеся Ковальчук пришла на смену в кафе ровно в семь часов утра. Очистив полы пальто от налипших на них капель грязи, она прошла в тесную и холодную подсобку, и стала, не торопясь переодеваться в темно-синие платье и выходные туфли на высоком каблуке. Повязав на груди передник, Олеся прошла на кухню, взяла с подноса только что испеченный пирожок с капустой и, на ходу, затолкав его в рот, вошла в зал для посетителей. В кафе было почти пусто. Несколько немецких солдат сидели за самым дальним от входа столиком и молча пили пиво. Олеся зашла за стойку и увидела сидевшего на корточках Дмитро что-то делающего с громадным чаном, предназначенным для хранения пива. Рядом с чаном стояли разноцветные баллоны с углекислым газом и канистры с водой. Увидев сестру, Дмитро поманил ее рукой. Оглянувшись, Олеся присела рядом с ним.

– Ты что здесь делаешь? – тихо спросила она брата.

– Смотри… – показал Дмитро на тонкий стальной проводок, идущий от регулятора давления газа в баллоне куда-то под стойку. – Меня Крамер попросил регулятор починить, а я решил его немного усовершенствовать.

– Зачем? – удивленно спросила Олеся. – Еще сломаешь. Потом Крамер с тебя его стоимость вычтет. Он теперь каждую копейку на нас экономит. Живоглот.

– Не в этом дело… – пояснил Дмитро. – Вот смотри… Если этот тросик прикрепить к регулятору давления, то, когда давление в баллоне уменьшится, тросик натянется.

– Ну и что, – равнодушно ответила Олеся. – пускай натягивается.

– Тросик натянется… – повторил со значением Дмитро. – И дальше бум…

– Что значит бум? – с тревогой спросила Олеся.

– Дальше произойдет взрыв… – еле слышно прошептал Дмитро. – Я под стойку две гранаты противотанковые заложил.

– Какие еще гранаты? – похолодев, спросила Олеся. – Ты что ума лишился?

– Так, все равно отсюда скоро уйдем… – ответил Дмитро, растерянно глядя на сестру. – Взорвем тогда это кафе. В нем вон сколько фашистов бывает.

– Когда прикажут, тогда и уйдем… – холодно ответила Олеся. – А если твои гранаты обнаружат? Тогда вся операция провалиться. И мы под подозрение попадем. Чтобы твоих гранат завтра же не было. Понял?

Понуро кивнув головой, Дмитро вылез из-под стойки и, поправив на себе ремень, направился к стоящему у входа в кафе стулу. Смахнув со лба выступившие капельки пота, Олеся встала, протерла мокрой тряпкой стойку и, приветливо улыбнувшись, пошла встречать, увешанного чемоданами немецкого майора, который с трудом протиснулся через входную дверь кафе. Спустя полчаса Олеся забыла о разговоре с братом. Разнося по залу тарелки с едой и кружки с пивом, она изредка поглядывала на часы, прикидывая, когда можно отпроситься у Крамера, чтобы сходить за отданными вчера в починку зимними ботами. Неожиданно ее глаза встретились с глазами стоящего в дверях кафе немецкого унтер-офицера. Олеся похолодела, узнав в нем человека, от которого получала денежные купюры с шифровками. Всегда опрятно одетый, унтер-офицер на этот раз был забрызган грязью и по его лицу стекали крупные капли пота. Он подошел к свободному столику и сел за него. Олеся, взяв карточку меню, направилась к нему. Унтер-офицер не спускал с нее напряженных глаз. Когда Олеся подошла, он тихим голосом быстро произнес.

– Фройлян, мне надо попасть к партизанам. Дорога каждая минута. За мной погоня и она в любой момент может появиться здесь.

Лоб девушки покрылся холодной испариной. Она словно изваяние застыла перед унтер-офицером, не говоря ни слова. За окном, словно в подтверждение его слов, раздался скрип автомобильных тормозов и топот многих ног.

– Идите за мной… – словно очнувшись, прошептала Олеся, и, махнув, сидящему на стуле рядом с входной дверью брату, повела унтер-офицера в подсобное помещение.

– Отведешь его к Иванычу, лодочнику на пристани. Он переправит вас в отряд… – сказала она Дмитро, останавливаясь перед дверью черного хода.

– А как же ты? – спросил Олесю Дмитро.

– За меня не беспокойся. Со мной ничего не случится… – ответила Олеся, прислушиваясь к звукам, доносящимся из зала. – Все иди! – она слегка подтолкнула брата к двери черного хода.

Когда Дмитро и унтер-офицер вышли, Олеся заперла за ними дверь, глубоко вздохнула и, стараясь сохранять спокойствие, пошла в зал. В нем кроме посетителей никого не было. Олеся зашла за стойку и вдруг вспомнила о гранатах под ней. Ее лицо стало абсолютно спокойным. Она увидела, как дверь кафе распахнулась, и в него вбежали человек десять одетых в черные мундиры эсэсовцев. Впереди был офицер в форме гауптштурмфюрера. Глаза Олеси и офицера встретились, и по его злому немигающему взгляду, Олеся поняла, что он все знает про нее. По команде офицера эсэсовцы остановились, а он, пряча пистолет в кобуру, не спеша направился к ней. Девушка дрожащей рукой нащупала под стойкой тросик от гранат, и когда лицо офицера почти расплылось перед ее глазами, изо всех сил дернула за него.

По заросшей пожелтевшей травой лесной дороге медленно ехали две запряженные лошадьми повозки. На первой повозке сидели три вооруженных немецкими автоматами полицая с белыми повязками на рукавах. Полицаи постоянно курили длинные, похожие на толстые карандаши, самокрутки и изредка перебрасывались скупыми ничего не значащими словами. На второй повозке кроме возницы, древнего деда в тулупе и собачьем малахае, ехали еще три человека – одетый в порванную и забрызганную грязью шинель, немецкий унтер-офицер; молодой парень в полицейской форме с расстроенным и опухшим от слез лицом; и мужчина лет пятидесяти в резиновом дождевике и высоких болотных сапогах. За одним из поворотов дороги путь повозкам преградили вышедшие из леса вооруженные люди. Полицаи не проявили при этом ни малейшего беспокойства. Они дождались, пока повозки поравнялись с людьми, и поприветствовали их хриплыми прокуренными голосами:

– Здорово, Петро! Как сам?

– А это ты, Архип… Давненько тебя не видел. Ну что там нового в отряде?

– Привет служивые! Вы Андрюху Косого знаете? А то он кисет у меня неделю назад оставил.

Повозки остановились, но один из окруживших их людей, одетый в кожанку и, перетянутую красной ленточкой, папаху, властно приказал.

– А ну хватит, мужики, лясы точить! Еще успеете наговориться. Дед приказал вам, как можно быстрее в лагерь ехать. Там самолет из Москвы прилетел.

Повозки тронулись с места и, трясясь на корнях и рытвинах, быстро поехали дальше по дороге. Вскоре за стеной деревьев показались ряды брезентовых палаток и шалашей.

– Ну, вот и приехали! – радостно сказал один из полицаев. – Это и есть, первая украинская партизанская дивизия генерала Ковпака.

Пассажиры второй повозки стали с интересом оглядываться вокруг. Повозки миновали огороженные бревенчатой изгородью позиции артиллерии, на которых стояло десятка три разнокалиберных пушек и гаубиц немецкого и советского производства. Затем они проехали мимо лазарета – трех палаток с красными крестами на дверях. И, наконец, остановились перед большой палаткой, укрытой маскировочными сетями и свежее срезанными ветками деревьев. У входа в палатку повозки встречали три человека. В центре стоял пожилой мужчина с седой бородкой и в очках. На его плечи была накинута бекеша, а ноги обуты в потертые до колен валенки. Справа от него стоял одетый по уставу майор, но тоже с бородой и в папахе. А слева сверкающий начищенными сапогами полковник в фуражке с синим околышем.

– Здравствуйте, товарищи! – поздоровался с приехавшими мужчина в бекеше. – Вы из Ровно прибыли?

Пассажиры второй повозки торопливо спрыгнули на землю, и подошли к нему.

– Это и есть Сидор Артемьевич Ковпак! – шепнул им вслед один из полицаев.

Ковпак по очереди протянул, всем троим, руки. Первым ее пожал немецкий унтер-офицер.

– Станислав Голицын, унтер-офицер разведывательно-диверсионной школы СД № 567 в городе Ровно. – представился тот.

– С возвращением в Россию, граф! – поприветствовал его Ковпак. – Спасибо за вашу бесценную информацию. Надеюсь, что теперь ваш путь и путь России не разойдутся.

– Дмитро Ковальчук… Брат Олеси Ковальчук. – назвал себя, одетый в полицейскую форму, молодой человек.

Ковпак крепко обнял его и поцеловал.

– Это тебе от всей дивизии! А сестру твою внесем навечно в ее ряды. Я уже подписал представление в Президиум Верховного Совета о награждении ее посмертно орденом Ленина.

– Алексей Иванович Черток, лодочник, – скромно произнес, одетый в дождевик и сапоги мужчина.

Ковпак тоже крепко обнял его.

– Спасибо вам Алексей Иванович за то, что, рискуя жизнью, выручили нас в трудный час. Буду ходатайствовать перед командованием о награждении вас правительственной наградой.

– Так не за награды воюем, Сидор Артемьевич. – ответил Черток. – За то, чтобы духу фашистского не было на нашей земле.

– Ну а теперь товарищи отдыхайте, – распорядился Ковпак. – А вас, товарищ Голицын, ждут в Москве… – обратился он к унтер-офицеру. – Полковник Мартынов из Центрального штаба партизанского движения проводит вас к самолету.

Заседание Ставки Верховного главнокомандования обычно проходило в рабочем кабинете его председателя на втором этаже здания Сената в Кремле. Члены Ставки собирались ближе к вечеру, закончив многочисленные дела в руководимых ими комиссариатах и ведомствах. На заседаниях присутствовали те люди, чьи портреты два раза в год в обязательном порядке проносили по брусчатой мостовой Красной площади – Молотов, Калинин, Ворошилов, Микоян, Маленков, Берия. Кроме них, за покрытым зеленой скатертью столом, сидели руководители вооруженных сил страны – Жуков, Василевский, Антонов. Изредка в кабинет заходил секретарь председателя Ставки – Поскребышев, чтобы записать в блокнот очередное принятое Ставкой решение или вызвать на ее заседание нужного ей человека. Заседание Ставки Верховного главнокомандования поздним вечером двадцать пятого ноября тысяча девятьсот сорок третьего года было не похоже на другие. Вместо армейских генералов и маршалов на нем присутствовали – нарком путей сообщения Лазарь Каганович, главком ВВС маршал Новиков и начальник управления внутренних войск НКВД генерал Апполонов. Да и вопрос, который на нем обсуждался, выходил за рамки тех задач, которые обычно решались Ставкой. Спустя час после начала заседания, атмосфера в кабинете накалилась, и в нем зазвучали громкие рассерженные голоса. Как всегда, возникший за столом спор прекратил хозяин кабинета. Медленно прохаживаясь по ковровой дорожке он, с кажущимся безразличием, слушал речи выступающих, но, когда спор за столом перерос во взаимные обвинения и упреки, остановился и поднял вверх руку с зажатой в ней потухшей курительной трубкой. Возбужденные голоса тут же стихли, а хозяин кабинета не спеша произнес:

– Насколько я понял из ваших выступлений, товарищи, безопасность нашей делегации, отбывающей на Тегеранскую конференцию, вы обеспечить не можете?

Сидящий с краю стола нарком внутренних дел Берия взволнованно возразил:

– Это не совсем так, товарищ Сталин. Делается все возможное, чтобы…

– Подожди Лаврентий! – прервал Берию человек с трубкой. – Твое мнение я уже слышал. Я хочу услышать мнения других участников заседания. Что скажет нарком путей сообщения? Это его поезд нас повезет.

– Товарищ Сталин! – нарком путей сообщения Лазарь Каганович нервно вытер платком вспотевший лоб. – По информации, которой я располагаю, на крупных железнодорожных станциях продолжаются диверсии. Буквально три дня назад на станции в Горьком с рельсов сошел эшелон с боеприпасами. По счастливой случайности взрыва не произошло, и никто не пострадал. Транспортная прокуратура выяснила, что была испорчена стрелка. И таких фактов я могу привести много.

– Надо еще доказать, что это была диверсия, а не просто халатность служащих станции. – недовольно проворчал Берия.

– Тем не менее, – продолжил Каганович. – Мое мнение… Поездку делегации на конференцию в Тегеран поездом надо отменить и срочно готовить для этого самолеты. – нарком путей сообщения бросил взгляд на командующего ВВС маршала Новикова.

Человек с трубкой расправил ею свои усы и снова заходил по кабинету. В кабинете надолго повисло молчание. Наконец, он остановился.

– У кого еще такое мнение, товарищи? – спросил он.

Над столом поднялся лес рук.

– Почти единогласно… – усмехнулся человек с трубкой. – А кто против?

Два человека, сидящие за столом, подняли руки.

– Ну, товарищ Берия уже брал слово… – сказал человек с трубкой. – А вот командующего внутренними войсками мы еще не слышали.

Начальник управления внутренних войск НКВД встал и одернул на себе китель.

– Товарищ Сталин, – сказал он твердым голосом. – Я заверяю вас, что войска НКВД обеспечат безопасность вашего поезда. К операции будут привлечены лучшие дивизии. Они имеют фронтовой и оперативный опыт и возьмут под полный контроль железнодорожный путь, от Москвы до границы с Ираном. В настоящий момент силами внутренних войск проводятся оперативные мероприятия по выявлению и ликвидации засланных на нашу территорию диверсионных групп. Я даю вам слово коммуниста и офицера, что вы в полной безопасности доедете до Тегерана.

Человек с трубкой вплотную подошел к генералу и заглянул ему в глаза.

– Я думаю товарищи, что командующему можно поверить! – спустя секунду сказал он. – Не будем менять наши планы…

– Садитесь, товарищ Голицын. Очень хорошо, что вы так быстро к нам прилетели. – невысокий широкоплечий майор крепко пожал руку Станиславу Голицыну.

– Транзитом через Москву… – ответил тот, оглядывая почти пустой кабинет, в котором кроме стола и пары стульев ничего больше не было. – Даже город не успел посмотреть. Так, мельком, когда пролетали над его окраинами.

– А вы бывали в Москве? – поинтересовался майор.

– Нет, не довелось. – покачал головой Голицын. – Я уже в эмиграции родился, в Берлине.

– Моя фамилия Копылов. – представился майор. – Я майор государственной безопасности. Вы уж извините за спартанскую обстановку. Мы здесь на казарменном положении. – Станислав Голицын с пониманием кивнул головой. – Вы, наверное, догадываетесь, – продолжил Копылов. – зачем пришлось вас срочно везти сюда из Москвы?

– В общем, догадываюсь… – ответил Голицын.

– Вашу информацию мы получили, – пояснил Копылов. – Но одно дело словесное описание человека, а совсем другое, когда его уже кто-то видели. Не буду скрывать. Пока агентов, указанных в вашем сообщении, мы не нашли. Хотя сброшены они были сюда трое суток назад. И вы единственный, кто знает их в лицо. Кто разговаривал с ними.

– А сколько у нас остается времени на их поиски? – спросил Голицын.

Майор Копылов бросил на него хмурый взгляд.

– Не более трех часов… – ответил он. – Через три часа на станцию «Саратов – Товарная» прибудет поезд с делегацией, следующей на Тегеранскую конференцию. Поэтому вам, товарищ Голицын, придется помочь нам их найти. Нам важна любая информация о них. Привычки, особые приметы, наличие родственников в этих краях. Не исключено, что они могли остановиться у них.

– Я готов, товарищ майор. – ответил Голицын. – Сделаю все, что в моих силах.

– Очень хорошо, – Копылов снял с телефонного аппарата трубку и набрал номер. – Я сейчас познакомлю вас с командиром поисковой группы. Вы поступаете в его распоряжение.

Спустя минуту, в комнату вошел затянутый в шинель молодцеватый старший лейтенант.

– Старший лейтенант Егоров, – представил его Копылов. – Он возглавляет разведывательную роту расквартированной в городе дивизии внутренних войск. А это… – показал Копылов на Голицына. – Бывший унтер-офицер разведывательно-диверсионной школы в Ровно Станислав Голицын. Кстати, по происхождению… граф! – усмехнувшись, добавил он.

– Бывший… – поправил его Голицын. – Бывший граф. Я от титула еще в тридцатые годы отказался.

– Ну, бывший или нынешний, роли не играет! – вступил в разговор старший лейтенант Егоров. – Но не буду скрывать, графов видеть мне еще не доводилось. Добрый день, товарищ Голицын. – Егоров протянул Голицыну крепкую сухощавую ладонь.

Тот пожал ее и, не сдержавшись, сказал.

– Ну и рука у вас, товарищ старший лейтенант. Прямо как тиски.

– А он у нас бывший спортсмен, – пояснил Копылов. – Чемпион Москвы по самбо. Лучший ученик самого Спиридонова.

Голицын с уважением посмотрел на Егорова.

– И вся рота Егорова состоит из спортсменов, – продолжил Копылов. – Кадры для нее он сам подбирал. На счету роты около двадцати ликвидированных немецких диверсионных групп. Так что опыта старшему лейтенанту Егорову, несмотря на его молодость, не занимать.

Егоров подошел к Копылову и, нагнувшись к нему, в полголоса отрапортовал.

– Товарищ майор, рота согласно вашему приказу, прибыла в город и расквартирована в школе в двух кварталах от управления. Жду ваших приказаний!

– Говорите громче, товарищ старший лейтенант, – недовольно сказал тот. – Товарищ Голицын, несмотря на свое происхождение, человек проверенный. Секретов от него у нас нет. Больше года он передавал нам ценнейшую информацию, благодаря которой разоблачено и обезврежено много немецких диверсантов.

– Слушаюсь, товарищ майор! – вытянулся старший лейтенант Егоров.

– А теперь о главном… – сказал Копылов, разворачивая на столе карту. – Поимкой диверсантов сейчас занимаются кроме НКВД – милиция и войсковые части, расквартированные в городе и его окрестностях. В городе введен режим усиленного патрулирования. Всем патрулям розданы словесные описания диверсантов. Создан оперативный штаб, который координирует проведение операции. В задачу вашей роты, товарищ старший лейтенант, будет входить обеспечение безопасности поезда с делегацией на наиболее опасных участках. Согласно информации, полученной от товарища Голицына, это места стоянки поезда и железнодорожные переезды. Всего на территории Саратовской области таких мест пять. Это четыре переезда и товарная станция, на которой поезд будет пополнять запас угля. Время стоянки поезда на станции – два часа. Сейчас ваша рота, товарищ Егоров, поедет на станцию и займет оборону вокруг нее. Особое внимание уделите контролю людей, которые будут подходить к поезду, включая железнодорожников. В этом вам поможет товарищ Голицын. При малейшей опасности открывайте огонь на поражение. Возьмите с собой радиста. Постоянно держите меня в курсе. Я остаюсь в штабе. Вам все ясно?

– Так точно, товарищ майор! – встав по стойке «смирно», ответил Егоров.

Десяток грузовиков «Студебеккер», поднимая на улицах снежную пыль, в считанные минуты доехали от центра Саратова до находящейся на его окраине грузовой станции. Следующий первым грузовик резко затормозил перед закрытыми наглухо станционными воротами. Рядом с ними стояли несколько вооруженных стрелков охраны НКПС в черно-голубых шинелях и фуражках.

– Открывай! – крикнул им еще издали, высунувшийся из окна кабины, Егоров.

Стрелки не сдвинулись с места, и, казалось, не замечали, приближающихся грузовиков.

Егоров выскочил из машины и подбежал к ним.

– Открывай ворота! – еще громче закричал он на столпившихся у ворот стрелков НКПС. – Не видите, кто едет? У нас каждая минута на счету!

– А ты на меня не кричи, мил человек! – огрызнулся на него седоусый дед, от которого несло водочным перегаром. – У тебя свое начальство, а у меня свое… Вот когда будет приказ начальника станции, тогда ворота и откроем.

– Ах ты, черт!.. – не сдержался Егоров. – Ну, так позвони начальнику станции. Скажи у меня приказ – занять оборону вокруг станции и обеспечить охрану спецпоезда, который скоро прибудет сюда.

Дед, слегка пошатываясь, зашел в сторожку.

– Нет, нема начальника на месте… – сказал он, выйдя из сторожки минуту спустя. – Секретарша сказала, кудай-то ушел.

– Ну, так найдите вашего начальника! – потребовал у деда Егоров.

– А где же я тебе его найду? – под смешки других стрелков, развел руками дед. – Мне отлучаться с поста никак нельзя.

Взбешенный Егоров вернулся к машине, и что-то сказал водителю. Кивнув головой, тот врубил с хрустом передачу. Затем двигатель «Студебеккера» глухо взревел, машина тронулась с места и вдруг, словно пущенная из лука стрела, быстро покатилась к воротам. Стрелки НКПС разбежались в стороны. «Студебеккер» ударил в ворота бампером, те сложились пополам и затем, громыхая и жалобно визжа, упали на дорогу. Егоров вскочил на подножку машины и крикнул водителю: «Гони к путям!» Спустя секунду он услышал за спиной далекий винтовочный выстрел.

Вскоре «Студебеккеры» остановились у товарного перрона станции. Старший лейтенант Егоров спрыгнул с подножки и приказал выстроившимся в колонну бойцам, одетым в белые маскировочные халаты, залечь цепью вокруг перрона на удалении пятидесяти метров. Стало смеркаться. Пошел мокрый снег. На перроне появилось несколько человек в железнодорожной форме. Егоров направился к ним.

– Старший лейтенант Егоров, командир отдельной разведывательной роты энской дивизии войск НКВД. – поднеся правую руку к ушанке, представился он.

От группы железнодорожников отделился человек в дорогом меховом пальто и каракулевой шапке и окинул Егорова негодующим взглядом.

– По какому праву вы, товарищ старший лейтенант, занимаетесь здесь самоуправством? – нервным взвинченным голосом спросил он. – Я заместитель наркома путей сообщения. По распоряжению наркома, товарища Кагановича, охрана спецпоезда на станции поручена подразделению ВОХР НКПС. Войск НКВД охраняют железнодорожное полотно за территорией станции.

– Извините, товарищ заместитель наркома, – твердым голосом ответил Егоров. – Чрезвычайная ситуация! По нашим данным в город заброшена группа немецких диверсантов, поэтому оперативный штаб приказал мне усилить охрану поезда во время его стоянки на станции.

– Вы бы лучше этих диверсантов ловили! – раздраженно проворчал заместитель наркома. – Кто конкретно вам отдал приказ?

– Дежурный по оперативному штабу – майор госбезопасности Копылов… – ответил Егоров.

Заместитель наркома повернулся к одному из железнодорожников.

– Запишите фамилию этого майора, – сказал он. – Потом разберемся…

– Товарищ заместитель наркома! – продолжил Егоров. – Моя рота оцепила место стоянки поезда. Проход к нему будет осуществляться только через контрольно-пропускной пункт, после проверки документов и личного досмотра.

– Вы что, старший лейтенант, нам не доверяете!? – вскипел заместитель наркома, испепеляя Егорова гневным взглядом.

– Это распоряжение оперативного штаба. – сухо ответил Егоров. – Вы же знаете, кто едет в поезде? Мы должны гарантировать его безопасность.

– Я иду звонить в Москву! – резко сказал заместитель наркома. – Вы ответите за свое самоуправство!

– Это ваше право, товарищ заместитель наркома. – козырнув, ответил Егоров.

Вскоре на грузовом перроне был организован контрольно-пропускной пункт. Рядом с бойцами разведроты на нем дежурил Голицын, внимательно вглядывающийся в лица, проходивших через него военнослужащих и сотрудников станции.

В ненастный ноябрьский вечер житель деревни Строево находящейся недалеко от Саратова – Аверьян Никонов еще крепкий семидесяти летний старик в тулупе и валенках дольше обычного задержался в лесу. Срубив несколько сухих веток, он сложил их на телегу, но одно из колес телеги сломалось и ему пришлось до темноты провозиться с ним, поправляя обод и вставляя на место сломанную спицу. По дороге в деревню, Аверьян решил сделать крюк, и проверить стога, скошенного летом сена. Деревня Строево находилась почти рядом с Саратовом недалеко от железнодорожной станции и поле, на котором стояли стога, ночью освещалось светом станционных прожекторов. Аверьян оставил телегу на дороге, а сам, захватив грабли, пошел к чернеющему вдали сеновалу. Вдруг его внимание привлекли негромкие голоса. Он остановился и стал вглядываться в окружающую его темноту. Вскоре он различил трех человек, идущих через поле к станции. Он уже хотел окликнуть их, как вдруг в свете блеснувшего вдалеке прожектора различил, что один из них был одет в пестрый, словно маскарадный костюм, состоящий из лоскутов белой и серой ткани. «Что за черт?… – подумал Аверьян, потер глаза, и испуганно перекрестился. – Неужто с дьяволом встретился?» Он присел на землю и пока трое незнакомцев не прошли мимо хранил молчание. Затем Аверьян, что было сил, побежал к телеге, забрался на нее и, нахлестывая лошадь кнутом, погнал телегу в деревню.

Спецпоезд прибыл на станцию «Саратов – Товарная» когда уже стемнело. Два паровоза, сверкая никелем и свежей краской, и пять купейных вагонов с затемненными окнами остановились рядом с грузовым перроном. Старший лейтенант Егоров срочно связался по рации с майором Копыловым.

– Товарищ майор, – тихо сказал он в микрофон. – Докладываю… Поезд особого назначения прибыл!

– Усильте охрану станции! – услышал Егоров в наушниках голос Копылова. – О любых происшествиях немедленно сообщайте мне.

– Есть, усилить охрану станции! – ответил Егоров.

Вскоре от вагонов поезда к КПП направилась группа людей. Рядом с человеком в фуражке и черной форменной шинели Егоров увидел заместителя наркома путей сообщения. До него донесся его возмущенный голос: «Самоуправство… Неподчинение моим приказам… Вызывающее поведение… Просто хамское…»

Когда люди приблизились, Егоров узнал человека в шинели. Это был нарком путей сообщения СССР Лазарь Каганович.

– Кто здесь главный? – спросил тот, стоящих на КПП солдат.

– Я, товарищ нарком! – ответил, выступив вперед Егоров. – Старший лейтенант Егоров, командир отдельной разведывательной роты энской дивизии войск НКВД.

– Хорошо, что вы меня узнали, старший лейтенант… – недобро взглянув на Егорова, сказал Каганович. – Я нарком путей сообщения Лазарь Каганович!

Егоров вытянулся по стойке «смирно». Глаза наркома словно буравили его лицо.

– Мне доложили, что вы нарушили заранее согласованный порядок охраны поезда, следующего в Тегеран. – сказал нарком. – Вы отдаете себе отчет в своих действиях?

– Так точно, товарищ нарком, отдаю… – ответил Егоров. – Я докладывал вашему заместителю, что по оперативным данным в городе действует группа опасных немецких диверсантов. Их цель – организация диверсии против поезда с делегацией. Именно этим обстоятельством вызвано усиление охраны станции.

– А почему эти диверсанты до сих пор не ликвидированы? – спросил нарком. – Это входит в ваши прямые обязанности. Ваш командующий, генерал Апполонов, пообещал это сделать товарищу Сталину на заседании Ставки.

Егоров пожал плечами.

– Делается все возможное, товарищ нарком…

Глаза Кагановича скользнули по стоящему рядом с Егоровым Голицыну. Тот был одет в поношенную шинель без погон и ушанку без звездочки.

– А почему у вас посторонние на КПП, товарищ старший лейтенант? – спросил строгим голосом Каганович.

Егоров тоже взглянул на Голицына.

– Это не посторонний, – ответил он. – Этот человек знает диверсантов в лицо и может их опознать.

– Что значит в лицо? – с удивлением, спросил нарком. – Он их видел?

Егоров, поколебавшись, ответил.

– Да, товарищ нарком, он вместе с ними служил в немецкой разведшколе.

Лицо наркома покрылось нездоровой бледностью.

– И вы доверяете этому предателю? – с нотками презрения в голосе, спросил он.

– Он не предатель, товарищ нарком, – ответил Егоров. – Его родители эмигрировали из России после Октябрьской революции, и он родился уже за границей.

– Из бывших значит… – прищуренные глаза Кагановича впились в Голицына.

– Да из бывших… – подтвердил Егоров. – Но наше руководство ему доверяет. Он давно с нами сотрудничает и передал много ценной информации. Не раз при этом рисковал жизнью. Насколько мне известно, немецкое командование заочно приговорило его к смертной казни.

– А я бы его сам к стенке поставил! – с нескрываемой ненавистью, вдруг сказал Каганович. – Яблоко от яблоньки недалеко падает…

На КПП повисло долгое молчание. Лицо Голицына побледнело.

– Это не вам решать, товарищ нарком путей сообщения. – нахмурившись твердо сказал Егоров. – Вот поймаем с помощью товарища Голицына диверсантов, и он полетит обратно в Москву. А там решат, чего он достоин. Но если потребуется, я свое слово тоже скажу.

Вдруг к Егорову подошел радист и знаком дал понять, что его срочно вызывают по рации.

– Извините, товарищ нарком, – сказал Егоров. – Меня срочно вызывает руководство…

Поздно ночью в кабинете дежурного оперативного штаба раздался настойчивый телефонный звонок. Майор Копылов поднял трубку.

– Дежурный слушает! – сказал он, с трудом борясь с одолевающим его сном.

То, что услышал Копылов, заставило его вскочить со стула.

– Повторите еще раз! – почти крикнул он в трубку. – Так, понятно… – Копылов нагнуться над лежащей перед ним картой. – Повторите еще раз, где обнаружили диверсантов? Так… Деревня Строево. Вижу… Это практически рядом со станцией, на которой сейчас стоит поезд Верховного.

Копылов положил трубку на стол и повернулся к, сидящему в углу комнаты, радисту с переносной радиостанцией.

– Срочно свяжитесь со старшим лейтенантом Егоровым! – приказал он ему. – На поле рядом со станцией в районе деревни Строево обнаружены три немецких диверсанта. Его рота находится ближе всего к тому месту. Пусть два взвода оцепят поле и ликвидируют или захватят диверсантов.

– Пятый, пятый… Я первый… – начал скороговоркой говорить в микрофон радист. – Вам срочный приказ. Повторяю… Вам срочный приказ…

Бой у деревни Строево закончился очень быстро. На поле догорали сожженные стога сена, а перед ними валялись три труппа в немецких маскировочных комбинезонах. Внимательно осмотрев их, старший лейтенант Егоров вызвал по рации майора Копылова.

– Товарищ майор, докладываю… Немецкие диверсанты уничтожены! – радостно доложил он.

– Голицын их опознал? – спросил Копылов.

Егоров замялся.

– По описанию диверсанты похожи, – сказал он. – Но Голицын утверждает, что это не они…

– Не они?… – удивленно переспросил Копылов.

– Да, не они… – подтвердил Егоров.

Майор Копылов надолго замолчал.

– Мне звонили из Москвы. – наконец, сказал он. – Каганович пожаловался Верховному на то, что мы используем в работе сомнительные источники информации. Берия приказал проверить Голицына. А ты знаешь, чем такие проверки обычно заканчиваются?

– Наслышан… – тихим голосом ответил Егоров.

– То-то и оно… – вздохнул Копылов. – Ты, кстати, тоже можешь под трибунал попасть. Каганович заявил, что Голицын сам может оказаться диверсантом? А нас он просто ловко за нос водит. А ты поручиться за него хотел!

– Было такое дело… – подтвердил Егоров. – Хотел!

– Так что теперь любая наша ошибка для нас последней может оказаться. – невесело сказал Копылов.

– Но я бы Голицыну все-таки поверил! – убежденно сказал Егоров. – С нами он не за страх, а за совесть сотрудничает. По идейным соображениям. Только не коммунистическим, а патриотическим…

– Тогда получается, у немцев в районе Саратова несколько диверсионных групп действует? – предположил Копылов.

– Вполне возможно… – согласился с ним Егоров. – После бегства Голицына они могли подстраховаться и забросить к нам еще одну группу. Ее то, мы и уничтожили.

– Значит, группа, которую готовил гауптштурмфюрер Мольтке, жива и продолжает действовать.

– Несомненно, товарищ майор… Не исключено, что обнаруженных у деревни Строево диверсантов нам специально подбросили, чтобы нашу бдительность усыпить.

– Тогда слушай приказ, старший лейтенант! – повысив голос, сказал Копылов. – Раздели свою роту на четыре отряда и перекрой ими все железнодорожные переезды. Сам вместе с Голицыным поезжай на семьдесят третий километр. Мне кажется, он самый опасный.

– Слушаюсь, товарищ майор, – ответил Егоров.

Колонна «Студебеккеров», громко сигналя, мчалась по ночному заснеженному шоссе. Изредка навстречу ей попадались одинокие легковые и грузовые машины. Увидев перед собой цепочку ярких мигающих фар, они сразу прижимались к обочине дороги. В кабине головной машины кроме водителя ехали старший лейтенант Егоров и Голицын. Егоров всю дорогу молчал, и только когда колонна остановилась рядом с затерянным в степи железнодорожным переездом, негромко сказал:

– Ты граф, слова наркома Кагановича близко к сердцу не принимай. Такие как он еще от гражданской войны не остыли. Всюду им враги мерещатся. Главное, что мы тебе верим.

Бледное расстроенное лицо Голицына выражало гнетущие его мысли.

– Мне еще в разведшколе политрук Андронов говорил, что на родине я с разными людьми могу встретиться. – грустно сказал он. – У кого-то родственники в гражданскую войну от рук белогвардейцев погибли. У кого-то еще с царских времен к знати была неприязнь. Такие во мне всегда врага будут видеть.

– Сейчас многое будет зависеть от тебя самого! – подбодрил Голицына Егоров. – Прояви себя так, чтобы ни у кого и сомнения не возникало: свой ты или чужой? А теперь, вылезай! Вместе будем этот переезд охранять.

Егоров распахнул дверцу и вслед за Голицыным вылез из кабины «Студебеккера».

– Первый взвод на дорогу! – раздалась его команда.

Десятка два одетых в белые маскхалаты разведчиков выпрыгнули из грузовиков и выстроились на обочине шоссе.

– Я остаюсь со взводом здесь… – продолжил отдавать приказы Егоров. – Остальные подразделения во главе с лейтенантом Ермаковым займут оборону на других переездах. При прохождении спецпоезда проявлять повышенную бдительность. Все выполняйте!

Двигатели «Студебеккеров» натужено загудели, и вскоре колонна грузовиков растаяла в ночной темноте.

Егоров подошел к радисту и сказал:

– Передай в штаб, что я на переезде – семьдесят третий километр. Пусть дадут знать, когда спецпоезд начнет движение.

– Есть, товарищ старший лейтенант, – ответил радист, снимая с плеча переносную рацию.

– Занять оборону вокруг переезда! – приказал разведчикам Егоров. – Машины останавливать и проверять. При приближении поезда, движение машин через переезд прекратить.

Одетые в маскхалаты разведчики, словно приведения растворились в окружающем переезд заснеженном поле.

– Так ты говоришь, граф… – спросил Егоров у Голицына. – У немецких диверсантов излюбленный прием – на переезде диверсии устраивать?

– Зимой да… – ответил Голицын. – Следы на снегу хорошо видно. Незаметно к железной дороге не подберешься. А через переезд вон сколько машин проезжает. Заминируют машину и, когда поезд будет мимо проходить, пустят ее без водителя на рельсы.

– Знакомый почерк! – согласился Егоров. – В прошлом году на Калининском фронте немецкие диверсанты так часто действовали. А что еще можешь про их методы рассказать?

Голицын на секунду задумался.

– Мне вот еще что странным показалось, – вспомнил вдруг он. – Когда я диверсантов для этой операции снаряжал, Мольтке приказал выдать им сумки для снарядов.

– Каких еще снарядов? – удивился Егоров. – Расскажи-ка подробнее! – попросил он.

– Для обыкновенных, – пояснил Голицын. – От сорока пятимиллиметровой противотанковой пушки советского образца.

– Хм… – Егоров в раздумье потрогал пальцами подбородок. – Непонятно, зачем они им понадобились?

– Дело в том, – продолжил Голицын. – Что в «Абвере» изготовили снаряд для такой пушки, обладающий огромной разрушительной силой. Я видел кинохронику его испытаний. При попадании в танк или самолет те мгновенно взрывались. Единственный его недостаток. Выстрелить им надо практически в упор. С дистанции не более ста метров.

– Товарищ старший лейтенант! – окликнул Егорова радист. – Из штаба передали. Спецпоезд начал движение. Через десять минут будет здесь.

– Понял! – ответил Егоров. – Слушай мою команду! – громко крикнул он. – Движение по переезду прекратить. При прохождении через переезд поезда проявлять повышенную бдительность.

Не успел Егоров сказать последние слова, как на шоссе послышался, приближающийся к переезду, неясный гул.

Рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера разбудил внезапный ночной звонок. Нацепив на нос пенсне, он долго искал на тумбочке трубку телефона и, наконец, найдя ее, прижал к уху. В трубке он услышал голос бригадефюрера СС Вальтера Шелленберга.

– Доброй ночи, рейхсфюрер! – поздоровался тот.

– У вас что-то срочное, Вальтер? – недовольно спросил его Гиммлер.

– Да, рейхсфюрер, – торжественным голосом ответил Шелленберг. – Я только что получил сообщение, что операция «Вевельсбургский дьявол» близится к завершению. Я уверен в ее успехе и считаю, что сегодня ночью надо ждать важных известий из России. Героическая гибель вашего личного представителя – гауптштурмфюрера СС Ганса Мольтке не была напрасной.

– Спасибо Вальтер за хорошую новость, – ответил Гиммлер. – Сейчас они такая редкость. Я уже распорядился, чтобы прах гауптштурмфюрера похоронили в зале славы СС в замке.

– Мне очень жаль, что так произошло рейхсфюрер… – сказал с сочувствием Шелленберг. – Никто не ожидал, что арест этой сумасшедшей девчонки в Ровно приведет к таким последствиям. Помимо Мольтке в кафе погибли еще пять наших солдат и трое ранены.

– Забудем про эту неудачу, Вальтер, – ответил Гиммлер. – Успех «Вевельсбургского дьявола» окупит с лихвой все издержки, связанные с его подготовкой. Я позвоню доктору Гебельсу. Пусть газеты «рейха» в завтрашнем номере оставят первую полосу пустой для срочного сообщения. И будем надеяться, что эта ночь изменит ход войны и наши с вами судьбы.

Тягучий надсадный гул продолжал приближаться к переезду. Старший лейтенант Егоров поднес к глазам бинокль. Вдалеке на белой ленте шоссе он различил две небольшие серые точки. Вскоре они превратились в выкрашенные в белый маскировочный цвет советские пушечные бронеавтомобили «БА – 10». «Откуда они здесь взялись среди ночи? – подумал Егоров. – Ни номеров на них, не обозначений. Хотя… – вспомнил он. – в Балаково расположен ремонтный завод. Может быть, броневики едут оттуда?» Подъехав к переезду, бронеавтомобили остановились. Из люка одного из них вылез офицер и направился к Егорову.

– Подполковник Зотов, – представился офицер. – Я возглавляю колонну отремонтированной на заводе в Балаково бронетехники и мне надо срочно переехать на ту сторону железной дороги. Бронеавтомобили ждут в Саратове формирующиеся воинские части.

– Старший лейтенант Егоров. Комендантский патруль! – осветив фонариком красную повязку на своем рукаве, ответил Егоров. – Временно переезд закрыт. Ваши документы, товарищ подполковник!

– Пожалуйста! – подполковник с готовностью вытащил из кармана несколько сложенных листков. – Товарищ старший лейтенант, но мне надо через час обязательно быть в городе.

– Я все понимаю, – ответил Егоров, внимательно читая документы подполковника. Не найдя в них ничего заслуживающего внимание, он вернул их ему. – Я повторяю… Переезд временно закрыт. Подождите немного.

Егоров взглянул на ручные часы. До проезда спецпоезда осталось две минуты. Вдалеке за кромкой темного леса послышался протяжный гудок паровоза, и появились мерцающие огни поезда. Не спуская с них глаз, Егоров на всякий случай шепнул стоящему рядом Голицыну:

– Подполковника раньше встречал?

Тот отрицательно качнул головой.

– Подойди к бронеавтомобилям. Попроси закурить. Может кого, из сидящих внутри, увидишь. – приказал ему Егоров.

Голицын подошел к стоящему первым бронеавтомобилю и постучал в закрытое броневой заслонкой окно водителя. Заслонка немного приоткрылась.

– Закурить есть? – спросил водителя Голицын. – А то здесь на ветру все уже выкурили.

– На, держи… – ответил водитель.

Услышав его голос, Голицын насторожился. Голос показался ему знакомым.

Заслонка окна водителя еще немного приоткрылась и в образовавшуюся щель просунулась рука с зажатыми в ней папиросами.

– Спасибо! – поблагодарил Голицын и, когда брал папиросы, заглянул в окно.

То, что Голицын увидел внутри бронеавтомобиля, заставило его лицо стать смертельно бледным. Он продолжал стоять на месте, и чувствовал, как его сердце начинает стучать, словно барабанная дробь. Его мысли путались, ноги сделались непослушными и ватными. Вдруг он увидел, как пулемет в башне бронеавтомобиля медленно повернулся в его сторону. Голицын понял, что должен прямо сейчас сделать выбор между жизнью и смертью. Перед его глазами встало лицо умирающего отца. Он вспомнил его последние слова, негнущейся рукой перекрестил себя и, набрав полную грудь воздуха, громко закричал: «Это диверсанты!!!»

В ту же секунду пулеметная очередь, пущенная из бронеавтомобиля, разорвало тело Голицына пополам. Затем еще одна очередь пробила голову радиста, и только счастливая случайность спасла от смерти старшего лейтенанта Егорова. Подполковник в ту секунду оказался между ним и бронеавтомобилем, и его рослая широкоплечая фигура приняла в себя весь тот свинец, который был предназначен ему.

– К бою! – крикнул Егоров, падая на снег. Он перекатился в сторону дорожного кювета. Затем скинул с плеча автомат и выпустил по бронеавтомобилю длинную очередь. С противоположной стороны дороги застрочили автоматы других разведчиков. В кювете рядом с Егоровым лежал командир взвода старший сержант Гусейнов. Егоров повернул к нему запорошенное снегом лицо.

– Где радист? – спросил он его. – Надо срочно передать в штаб о нападение. Пусть остановят поезд. Еще не поздно.

– Радист убит… – ответил ему Гусейнов. – Поезд через минуту будет здесь.

– А черт! – выругался Егоров.

Он вскочил на ноги. Но пулеметные очереди снова заставили его зарыться в снег. Вдруг он увидел, как один из бронеавтомобилей поехал по дороге к переезду и остановился у железнодорожного полотна. Егоров вспомнил слова Голицына про созданные немцами снаряды особой разрушительной силы. Несмотря на снег и холодный ветер от этой мысли ему стало жарко. «На «БА -10» установлены как раз сорока пяти миллиметровые пушки!» – подумал он. Вдалеке Егоров увидел поднимающийся в звездное небо столб дыма. «До поезда не более километра…» – понял он. Он крикнул Гусейнову: «Гранаты есть!» Тот бросил ему три маленькие рубчатые «лимонки». Егоров быстро связал их куском веревки. «Ползи на ту сторону шоссе! – приказал он Гусейнову. – Пусть ребята пойдут в атаку. А я попробую подобраться к бронеавтомобилю и взорвать боковую дверь. У него только один пулемет, и он не сможет держать под обстрелом обе стороны шоссе. Гранат для этого должно хватить». Старший сержант Гусейнов кивнул и словно гигантская змея заскользил по снегу. Вскоре с другой стороны шоссе поднялись фигуры разведчиков и бросились в атаку. Пулемет бронеавтомобиля ударил по ним длинной очередью. Несколько разведчиков упали, но остальные продолжали бежать. Закусив до крови губы, Егоров вскочил на ноги и, пригибаясь, побежал к бронеавтомобилю. Видимо его заметили, так как башня с пулеметом стала разворачиваться в его сторону. Огненные светлячки пронеслись над его головой. «Мимо!» – с облегчением подумал Егоров, прижавшись к шершавому испещренному выбоинами и царапинами корпусу бронеавтомобиля. Он привязал гранаты к ручке двери, выдернул чеку у одной из них и нырнул под бронеавтомобиль. Громкий хлопок взрыва прозвучал над его головой. Егоров вскочил и рывком распахнул искореженную взрывом дверь. В лицо ему пахнуло гарью и пороховым дымом. На сиденье водителя он увидел человека в серо-белом комбинезоне. В руке человека блеснуло лезвие ножа. Егоров на лету перехватил руку с ножом, прижал ее к стенке и затем, перегнув в локте, сломал. Немецкий диверсант издал нечленораздельный вопль. Егоров поднял нож, выпавший из его руки, и вонзил его диверсанту в грудь. Вдруг на его голову обрушился сильный удар. Затем чьи-то руки схватили его за горло и начали душить. Егоров изловчился и ножом изо всех сил рубанул по душившим его рукам. Когда их хватка ослабла, он повалил душившего его человека на пол кабины и ударил рукояткой ножа по голове. В проеме двери появилось лицо старшего сержанта Гусейнова.

– Один готов! – крикнул ему Егоров. – Второго оглушил.

Вдвоем они вытащили немецких диверсантов из бронеавтомобиля.

– Поезд совсем близко! – крикнул Егорову Гусейнов.

– Ничего успеем! – подмигнул ему Егоров. – Сейчас мы их в кювет сбросим…

Он снова залез в бронеавтомобиль, сел в кресло водителя и включил первую передачу. В щель смотрового окна он увидел стоящий на переезде второй бронеавтомобиль с развернутой в сторону приближающегося поезда пушкой. Егоров ногой вдавил педаль газа в пол и бросил свою машину вперед. Перед его глазами замелькали изгибы дороги. Затем он увидел борт второго бронеавтомобиля и, закрыв глаза, крутанул руль резко вправо. Удар страшной силы оглушил его. Ему показалось, что он куда-то проваливается. Затем все стихло, и он увидел в смотровом окне проносящиеся мимо вагоны поезда. Когда они исчезли, Егоров с трудом выбрался из бронеавтомобиля и дрожащими руками вытащил из кармана смятую пачку папирос. Вдалеке в ночной темноте гасли два еле заметных красных огонька. Егоров закурил папиросу и, жадно глотая горький табачный дым, долго глядел им вслед, пока они совсем не исчезли за розовеющим горизонтом.