ыл день 22 августа 1921 года...

Внезапно всех охватил страх. Шум борьбы разом прекратился, и стало до боли в ушах тихо. Сквозь распахнутые решетчатые двери юрты было слышно, как над холмом где-то в безоблачной синеве знойного неба заливается степная пичуга. Вдруг за войлочной стенкой юрты заржал конь, отчего вооружённые люди, все, как один, одетые в цветастые шёлковые халаты, встрепенулись.

Как по мановению чьей-то руки монголы изогнулись в земном поклоне и, не глядя на лежащего перед ними связанного волосяными верёвками человека, осторожно пятясь, выползли из юрты. За её стенами они словно опомнились и бросились, скользя и падая на мокрой от утренней росы траве, вниз по склону холма. Там стояли их осёдланные, ни кем не охраняемые кони.

Вскакивая на степных иноходцев, монголы в трепете оглядывались на вершину холма, где стояла одинокая белая юрта с одиноким конём. Оказавшись в седле, всадники, пригнувшись, погнали коней на восток, стремясь уйти поскорее и подальше от этого страшного для них места. И от этого ужасного для них человека, за которого они только что подняли руку, набросившись на спящего всем скопом и связав его в считанные секунды.

Этим человеком, одним своим видом нагонявшим необъяснимый страх на обитателей монгольских степей, был не кто иной, как сам барон Унгерн. Вошедший в историю как демон монгольских степей. Прозванный соратниками по Белому Делу ещё при жизни императором азиатской пустыни.

Роман Фёдорович Унгерн-Штернберг был ещё и родовитым немецким бароном, монгольским князем («цин-ваном» - правителем), генералом белой колчаковской, вернее - семёновской армии, мужем китайской - маньчжурской принцессы, дочери «сановника династической крови», восходящей к императорской династии Цинь.

Монголы по всей степи почитали одержимого «белого» князя. Они называли его не иначе как Богом Войны, то есть Цаган-Вурханом. Величайшим грехом для них являлось пролитие крови этого человека.

Страх владел людьми, только что сотворившими злое предательство по отношению к обожествлённому ими человеку, их военачальнику. Барон был сражён тем, что изменили не кто иной из его разноплеменного и разношёрстного войска, как монголы из лично преданного конного дивизиона цэриков-телохранителей под командой князя Сундуй-гуна. Степные воины «без страха и упрёка», которые ещё вчера безропотно повиновались только одному движению его указательного пальца.

Монголы изо всех сил нахлёстывали своих коней, которые в беге словно стлались по земле. Паническая спешка всадников была понятна только им одним: они боялись, что дух Бога Войны, их Цаган-Бурхана вот-вот понесётся за беглецами в погоню, оглашая воинственными воплями степь и небо.

Унгерну вдруг захотелось привычным для окружающих громовым голосом матерно выругаться, чтобы «облегчить» душу. Но из его запёкшихся губ шёпотом вырвалось одно-единственное презрительное слово:

   — Азиаты.

После перенесённого потрясения от измены тело; хранителей, барон пришёл в себя не сразу. За белоснежной стенкой юрты вновь заржал верный конь, так любимый бароном. Унгерн встрепенулся и вновь попытался освободиться от волосяных верёвок, которыми монголы связали его руки и ноги. Подумал вслух:

   — Постарались на совесть, мои азиаты. Связали как жертвенного барана.

Поняв всю бесплодность попыток разорвать верёвки, барон повёл глазами по юрте. Но почерневший от копоти казан стоял над давно погасшими угольками. Сабля с георгиевским темляком висела на одном из столбов. Она была в ножнах. И до неё лежащему на земле связанному человеку было не дотянуться:

   — Не скинуть её с гвоздя. Напрасно всё это. Если скинешь, то не вынешь.

Унгерн всё же, изворачиваясь ужом по ковру, подполз, вернее — подкатился к столбу... Поднимая раз за разом вверх ноги, он пытался сбросить саблю вниз. Но всё было тщетно.

   — Азиаты. Из-за них придётся покориться судьбе. Но если вырвусь из пут, этих негодяев будут разыскивать по всей степи. Карать пойманных стану только лично. Никаких палачей!..

Барон затих, собираясь с силами и мыслями. Но слова гнева рвались наружу. Ещё долго из юрты доносились яростные хриплые выкрики:

   — Как посмели предать своего военного вождя!

   — Страх передо мной забыли, степняки!

   — Вы ещё попомните барона Унгерна фон Штернберга!

   — Я вам всем, изменники, покажу, каким может быть эстляндский рыцарь!

   — Азиаты!

   — Злодеи!..

Однако этих слов демона монгольских степей никто не слышал. Да и не мог услышать. Только белой масти конь вострил уши на каждый выкрик, доносившийся из юрты. Прошло какое-то время, и хриплые крики стали всё тише и реже. А потом совсем прекратились.

Окажись здесь человек, посвящённый в случившееся, он мог бы без особых трудов понять: Унгерн «отдавал» себя па волю «его величества случая». Он верил в него, имея в жизни немало счастливых случаев, о которых всегда вспоминал. Только для себя, но не для окружавших его людей. Для них он любил оставаться человеком-легендой...

Судьба действительно не обделила «злодейски» преданного телохранителями-монголами самозваного степного правителя. Она послала к нему десяток всадников, зорко и настороженно оглядывавших по пути с высоток незнакомую, поросшую пожелтевшей травой степь. Но не соратников, белых. И даже не случайных монгольских пастухов. А врагов, красных.

Врагов непримиримых к личности барона Унгерна, известного по всему опустошённому Гражданской войной Забайкалью «белого гада». Кровавого барона из стана самого атамана Семёнова, укрывшегося сейчас в Маньчжурии.

Одинокую белую юрту на вершине пологого холма конный разъезд из партизанского отряда бывшего штабс-капитана старой армии и полного кавалера четырёх Георгиевских крестов за мировую войну Петра Щетинкина заметил издали, продвигаясь вперёд по широкой долине. Это были кавалеристы из 35-го полка, человек двадцать. Всадники, придерживая уставших от долгого пробега коней, пристально рассматривали увиденное издали:

   — Не пастушья юрта-то. Белым войлоком крыта.

   — И конь не монгольский. Наш конёк, российский. По виду явно казачий.

   — Странно, однако. Людей не видно.

   — И дымка не видно.

   — Может, заприметили нас да и ушли подальше.

   — Как ушли? Бросив такого коня?

   — Действительно, такого не кинешь в степи на съедение волкам...

Старший партизанского разъезда без долгих раздумий приказал своим товарищам:

   — Берём в кольцо юрту. Пятеро заходят слева, пятеро — справа. Остальные — за мной намётом. Смотри у меня, не зевай, если пальба начнётся.

Нахлёстывая коней, настороженно держа в руках скинутые с плеч короткие кавалерийские карабины с загнанными в патронники патронами, всадники в считанные минуты подлетели к подножию холма. Из юрты на топот копыт никто не показался. Только Одинокий, истомившийся па привязи застоявшийся конь радостно заржал, увидев людей. Старший разъезда бросил вполголоса ближайшему партизану:

   — Точно было сказано. Конь казачий, не монгольский. Смотри, как голову держит, зараза. Красавец, слов нет.

Несколько партизан, соскочив с коней и бросив на всякий случай поводья товарищам, рассыпавшись в цепь, поспешили на вершину холма. Они шли тихо, чтобы не встревожить тех, кто, возможно, сейчас сидел в юрте. Однако шуршание высохшей на горке травы барон Унгерн, привыкший за день к звукам степи по ту сторону войлочной стенки, всё же услышал:

   — Кто? Свои или чужие? Быть свободным или растерзанным здесь же?

Ворвавшимся с оружием в руках в юрту партизанам открылась следующая картина. На истоптанном ковре лежал высокорослый человек со связанными за спиной руками и ногами. Он был одет в видавший виды жёлтый монгольский халат с потемневшими от времени генеральскими погонами. На груди блестел белоэмалевый Георгиевский крест. Глаза смотрели прямо, с откровенной ненавистью.

   — Кто вы? — спросил старший разъезда.

   — Разве вам не известно моё лицо?

   — Нет, такого беляка я ещё не встречал. Так кто вы?

   — Я — начальник Азиатской конной дивизии генерал-лейтенант барон Унгерн-Штернберг.

   — Сам Унгерн?! Врёшь, гад!

   — Лично сам. Имею часть представиться...

Красным конникам в такое «чудо» сразу поверилось трудно. Поймать барона, чьё бело-азиатское войско рассеялось, за которым уже много дней охотились в степях Внутренней Монголии, казалось уже невыполнимой задачей. А тут на тебе — Унгерн, безоружный и крепко связанный. О таком бесценном трофее, «тянущем» на орден Красного Знамени, можно было лишь мечтать.

Пленнику развязали только ноги. Посадив белого генерала на его же коня, кавалеристы поспешили на север, стараясь как можно скорее доставить новоявленный «трофей» по назначению. Старший разъезда больше всего опасался наткнуться в степи на какой-нибудь отряд белых или княжеских монголов. Потому и приказал, погромче выговаривая слова, чтобы было слышно и барону:

   — Если встретим не наших и будет бой, генерала живым белым не отдавать. Шлёпнуть на месте! И все дела.

Однако обошлось. Степь по пути к советской границе была безлюдна. Даже пастушьих стад и табунов не встречалось. Не виделось и приметных юрт. Словно всех степных монголов распугала пришедшая в их земли из России война.

Унгерна доставили в штаб Щетинкина «честь по чести». Геройский партизанский командир, командовавший в тылах Верховного правителя России адмирала Колчака Тысячными отрядами сибирских мужиков, допрашивать пленного не стал. Он был нужен не в его штабе, а там, на советской территории. Щетинкин приказал сразу:

   — Смените коней. Гоните сейчас же в Троицкосавск. В наш корпусной штаб пятой армии, к товарищу Нейману. Конвой удвоить, смотреть в оба, чтоб барон не утёк по дороге...

   — Есть сменить коней и удвоить конвой.

   — За сохранность пленного отвечаете головой. Случись что — вместе со мной пойдёте под ревтрибунал...

Один из батальонных командиров — Перцев, кому поручался пленный, спросил тогда Щетинкина прямо и резко, без всякого чинопочитания:

   — Зачем его тащить в Россию. Шлёпнуть здесь, как контру. И всё тут.

   — Я тебе шлёпну, Перцев. Ты читал приказ штаба армии по нашему барону? Или тебе его напомнить?

   — Ну, напомни.

   — В случае поимки генерала Унгерна беречь его для суда как самую драгоценную вещь...

Бывший штабс-капитан Пётр Ефимович Щетинкин орден Красного Знамени за Монгольскую операцию (или за пленение самого Унгерна?) 21-го года получил. Наградой ему от правительства Монгольской Народной Республики стало почётнейшее звание «железного батыра».

Судьба сложилась так, что Щетинкин свою жизнь кончил именно в Монголии. Обстоятельства его гибели запутаны и по сей день. Достоверно известно одно: в 1927 году инструктор Государственной военной охраны МНР был «расстрелян» в пьяной драке в Улан-Баторе. По другой версии знаменитый сибирский красный партизан был убит по тайному приказанию начальника монгольского ОГПУ, небезызвестного в советской истории Блюмкина, одного из убийц в Москве германского посла Мирбаха...

Пленного торопились вывезти в Россию. Теперь по степи на север мчались несколько десятков всадников. Бок о бок с Унгерном скакали двое неразговорчивых, хмурых красных партизан. Один из них держал поводья коня барона, другой не выпускал из рук трёхлинейки, нацеленной на «белого гада». Конвойные по пути почему-то больше всего опасались того, что при переправе через степную речушку связанный генерал бросится с коня в воду и постарается утонуть. И что они не смогут помешать ему уйти из жизни и от приговора ревтрибунала.

До границы доскакали без бед и приключений. Оставалось только переправиться через Орхон возле Усть-Кяхты. Барка, на которой добирались к противоположному, советскому берегу, из-за мелководья не смогла причалить. Пленного развязывать не стали. Старший в конвое батальонный командир Перцев, человек крепкого сложения, решение принял сразу. Он приказал красноармейцам посадить ему на «горбушку» белого барона, которого бережно перенёс с барки на берег.

При этом комбат Перцев сказал слова, которые стали достоянием истории Гражданской войны в России;

— Последний раз, барон, сидишь ты на рабочей шее!..

Ответом на сказанное стал дружный хохот щетинкинцев и угрюмое молчание Унгерна. Он уже понял, что его степная звезда закатилась на красную плаху.

Барон Роман Фёдорович Унгерн фон Штернберг, или просто Унгерн-Штернберг, оказавшись в красном плену, иллюзий не строил. Закрывая глаза, он вспоминал свой родовой баронский герб: лилии и звёзды венчались девизом «Звезда их не знает заката».

История потом докажет, что слова девиза, вычерченные несколько веков тому назад, относились именно к нему, правителю ламаистской Монголии в погонах семёновского генерал-лейтенанта. И ни к кому другому из нескольких ветвей баронского рода Унгернов-Штернбергов.

С берегов Орхона связанного по рукам и ногам барона на крестьянской телеге привезли в близкий от Кяхты городок Троицкосавск. Конвой не убавляли, опасаясь бегства пленного или нападения в местных лесах его сподвижников. Белых в то время много укрывалось в сибирской тайге. И одиночки, и целые отряды не складывали оружия перед Советской властью. Их вылавливали ещё не один год.

В Троицкосавске белого генерала сразу же доставили в штаб экспедиционного корпуса 5-й армии. Там уже знали от посланного вперёд конного вестника о пленении семёновского генерала барона Унгерна. Самого ценного трофея, каким только могла овладеть Монгольская экспедиция Красной Армии в 1921 году.

Впервые его официально допросили, с ведением протокола, в Троицкосавске. Пленный держался самоуверенно и наотрез отказался отвечать на вопросы:

   — Вы меня знаете и как личность, и по делам. О большем рассказывать я вам не намерен.

Барона увели в одиночную камеру местной тюрьмы. При нём конвоиры попробовали крепость решётки на окне, для чего-то простукали стены и пол. Не удовлетворившись этим, поставили часовых за железной дверью и за окном. С пленным, начиная с Троицкосавска и до последних дней его жизни, все — от следователей до конвоиров — обращались подчёркнуто вежливо. Но за этой вежливостью крылась слепая ненависть к «кровавому» барону. Он это осознавал без лишних «напоминаний».

На втором допросе в Троицкосавске Унгерн удивил следователя и присутствовавшего здесь командира экспедиционного корпуса, руководившего Монгольской операцией (вскоре снятого за неудачи) бывшего прапорщика Константина Павловича Неймана:

   — Я готов теперь отвечать вам на все вопросы предельно откровенно.

Нейман спросил:

   — Почему вы решили изменить своё поведение?

   — Потому что мне изменило моё войско. Раз так, теперь я могу говорить откровенно.

«Дело барона Унгерна» стало действительно громким делом для Страны Советов, когда всполохи Гражданской войны вспыхивали то на забайкальских границах, то в тамбовских лесах, то в бастионах Кронштадтской крепости. А за границей, в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев, в Болгарии и Маньчжурии, ещё сохраняли свою военную организацию многие десятки тысяч эмигрантов-белогвардейцев, имевших с властью большевиков свои личные счёты и обиды за поруганное Отечество. В силе оставался атаман Семёнов. Ещё не были освобождены от остатков колчаковских войск — каппелевцев и японцев — Приморье и главный его город Владивосток.

Барона несколько раз, без присутствия следователя, лично допрашивал Нейман, будущий сталинский комкор, репрессированный в 1937 ходу. Его, естественно, интересовали и личность Унгерна, и его планы, вернее — планы белых в Забайкалье и Монголии, на ближайшее время:

   — Скажите, барон, почему вы не покончили с собой, когда вам изменила ваша Азиатская дивизия? Пытались?

   — Почему же нет? Пытался, и даже дважды.

   — Что вас подвело? Рука дрогнула?

   — Я не стрелялся. В момент пленения моими монголами я успел сунуть руку в карман халата, там у меня на крайний случай лежала ампула с ядом.

   — И что же?

   — Её в кармане не оказалось. Очевидно, яд вытряхнул мой денщик, пришивавший к халату пуговицы.

   — А второй случай?

   — Когда меня бросили в юрте связанным, хотел удавиться конским поводом, но неудачно.

   — Почему?

   — Повод оказался слишком широк для такого дела.

Нейман, не сдержав улыбки после последней фразы, сказал:

   — Сибирскому ревтрибуналу повезло. Иначе и судить было бы некого.

   — Моё дело рассмотрит история, только это будет уже после моей смерти. Думается, что через долгое время. Вы до него, господин бывший прапорщик, уверяю вас, не доживёте.

   — Барон. Вы обещали говорить с нами откровенно?

   — Да, обещал. И назвал законную причину для такого поведения человека в генеральских погонах и с титулом монгольского хана. Я вижу, что вас интересует большее, чем то, о чём только что спрашивали.

   — Что вы планировали, сидя в Урге и правя там монгольскими князьями?

   — Я хотел очистить от большевиков Забайкалье и вырвать его из лап Москвы.

   — А что было бы дальше, если бы ваш прямо наполеоновский план удался. Пошли бы дальше военным походом по Сибири, на Москву?

   — Нет, таких замыслов я не имел. И скажу более — сибирский поход для меня виделся не желательным.

   — Тогда что же вы хотели сделать, барон, из захваченного вами Забайкалья? Случись такое дело?

   — Новую азиатскую империю.

   — Что?!

   — Вы не ослышались, господин бывший прапорщик.

   — Новую империю? Где? Из чего?

   — В степях и пустынях Монголии и её азиатских окрестностей. С Забайкальем и пастбищами бурятского Народа.

   — И кем бы вы хотели стать в новой азиатской империи, если это не секрет?

   — Только её самодержцем. И больше никем. В этом был смысл моей жизненной борьбы до последних дней...

Пленного семёновского генерала увозили всё дальше от Забайкалья — в Верхнеудинск (ныне Улан-Удэ), затем на ту сторону Байкальского моря в Иркутск и, наконец, в Новониколаевск (ныне Новосибирск). При каждой перевозке Унгерна в отдельном пульмановском вагоне охранял надёжный конвой. Его лишали на забайкальской земле любого общения с лицами, кроме тюремного охранения. Каждый раз вперёд, на запад, заблаговременно летели шифрованные телеграммы:

«Завтра будет отправлен пленный Унгерн. Обеспечьте невозможность побега и нападения на конвой. Соблюдать любые меры революционной строгости».

Барона допрашивали по много раз во всех местах, где только ему приходилось останавливаться в ранге военнопленного: в Троицкосавске и Верхнеудинске, Иркутске и Новониколаевске. Даже в вагоне поезда. Сперва его раздражало то, что новые следователи задавали ему те вопросы, на которые он уже отвечал ранее. Но вскоре Унгерн привык к этому и отвечать стал с известной терпеливостью и, как отмечали допрашивающие в составляемых протоколах, «спокойно».

Следователи довольно быстро очертили круг вопросов, на которые белый генерал отвечал с видимым удовольствием и более чем достаточно для составления протокола. О том, как создавалась Азиатская конная дивизия, как к нему в степях переходили «красномонгольские» отряды, как храбро сражались среди его азиатов зачисленные в дивизию пленные красноармейцы, выбравшие служение Белому Делу.

Но был «вычленен» и другой круг вопросов, на который сподвижник атамана Семёнова отвечал неохотно или совсем старался не отвечать:

   — Расскажите, Роман Фёдорович, о проводимых вами репрессиях? Где? Когда? Сколько репрессировано. Ваше личное участие в них?

   — Да, были жестокости. Но деталей не помню.

   — Вы лично отдавали приказы по Азиатской конной дивизии о пролитии крови мирных граждан и пленных красноармейцев?

   — Для того чтобы мне ответить, надо видеть приказы на сей счёт. Есть ли на этих приказах моя подпись? Не помню.

   — Чем вы объясняете ургинский террор?

   — Только одним. Мне надо было избавиться от вредных элементов в тылу Азиатской дивизии.

Всякий раз следователям приходилось терпеливо напоминать белому барону о кровавом пути его «азиатского воинства» по монгольской земле, и особенно в южном Забайкалье, на станции Даурия, в других памятных местах. Тогда Унгерн угрюмо отмалчивался. Лишь однажды, устав выслушивать вопросы о поголовном уничтожении семей членов ВКП(б), резко ответил:

   — Уничтожали семьи врагов России.

   — Вы лично отдавали такие приказы? Или не вы?

   — Отдавал начальник дивизии. То есть лично я. Или по моему распоряжению кто-то другой...

Командование 5-й армии больше всего интересовало действительное состояние дел у противника в лице Азиатской конной дивизии белых. Такие вопросы задавались генералу Унгерну и Нейманом, и сменившим его на посту командира экспедиционного корпуса Гайлитом, и начальником политотдела армии Берманом, и начальником армейского штаба Черемисиновым, и представителем Коминтерна «при Монголправительстве» Борисовым:

   — Численность вашей дивизии?

   — Не могу сказать. Свои войска знал только по числу сотен. Азиатская конная дивизия состояла из четырёх полков и монгольского дивизиона.

   — Каково вооружение дивизии?

   — Исправных пулемётов больше двадцати. Орудий горных восемь.

   — Откуда у вас столько пушек? По нашим разведданным их меньше.

   — Вы забыли, что несколько орудий я захватил у вас в бою у дацана Гусиноозёрского.

   — Почему вы разделили Азиатскую дивизию на две бригады у озера Эгин-Гол?

   — Разделение произошло само собой. Для удобства управления в походе.

   — Действовали вы в Монголии самостоятельно? Или в контакте с кем-нибудь? С кем именно?

   — Я действовал всегда вполне самостоятельно. Связи с атаманом Семёновым и его японцами не имел.

   — Почему вы не хотели установить связь с Семёновым, вашим бывшим начальником?

   — Семёнов сам этого не хотел. Да и какой помощи можно было от него ожидать. Присылал только одни советы, где и как воевать. А на мои письма из Урги Семёнов вообще не отвечал. Обиделся на мои победы, что ли.

   — Но вы же в приказе номер пятнадцать признали его своим начальником? Не так ли?

   — Признал. Но только для того, чтобы поднять боевой дух бойцов моей дивизии.

   — Как вы узнавали о планах нашей пятой армии?

   — Очень просто. Имел в Урге радиостанцию. Искровую. Она перехватывала информацию — телеграммы и сообщения из Читы и Харбина.

   — Что побуждало вас вести борьбу с Советской Россией? И какие цели вы преследовали в этой войне?

   — Я боролся за восстановление российской монархии. Именно это заставило меня продолжать борьбу даже после расстрела адмирала Колчака. Мне думается, что именно сейчас пришло время для восстановления монархии.

   — В чём же кроется источник такой веры в царство Романовых?

   — Источник моей веры — Священное Писание.

   — С какой целью вы предприняли поход на Ургу?

   — Чтобы восстановить в Монголии власть маньчжурского хана.

   — Вы хотели достичь политического влияния в Монголии?

   — Нет, титул вана монгольские князья мне преподнесли но своей воле. Я этого у них не добивался.

   — Как к вам лично относился монгольский правитель хутухта, Богдо-гэген?

   — Уважаемый мною Богдо-гэген Джебцзун-Дамба-хутухта был очень благодарен за изгнание китайцев с монгольских земель. Я был у него три раза. Могу заметить, что хутухта любит выпить. У него ещё есть запасы старого шампанского.

   — Вы знали, что полковник Сипайло зверствовал в Урге?

   — Да, мне было известно и о расстрелах, и о конфискациях, и о пьянстве.

   — А о насилиях Сипайло над женщинами знали?

   — Это просто вздорные слухи. И не больше.

   — Ваша одежда, как нам видится, должна была привлекать монголов?

   — Пустое. В жёлтом халате я виден был своим бойцам издалека. И днём, и ночью.

   — Что вас побуждало на столь жестокое обращение с подчинёнными?

   — Я бывал жесток только с плохими офицерами и солдатами. Такое обращение вызывалось требованиями воинской дисциплины, принятой во всех армиях. Даже в азиатских.

   — А как вы понимаете армейскую дисциплину?

   — Я — сторонник палочной дисциплины, как прусский король Фридрих Великий, как всероссийский государь-император Николай Первый.

   — Что толкнуло вас на поход в ДВР, в Советскую Россию?

   — Я пошёл в поход по той причине, что стал замечать: местное население стало тяготиться моим войском, которое надо было кормить.

   — Почему тогда дивизионное интендантство с возимым запасом провианта было отправлено, скажем, не к Троицкосавску, а в Ван-Хурэ?

   — В случае неудачи в Забайкалье я собирался совершить поход на запад монгольских степей.

   — У вас была агентура на советской территории?

   — Нет, таковой не было. Хотя добровольных помощников мой штаб имел немало.

   — Почему вы приказали в Гусиноозёрском дацане выпороть всех местных лам?

   — Потому что они начали грабить дивизионный обоз.

   — Бели бы вам удалось удержаться против нас в Забайкалье, то каковы были бы ваши дальнейшие действия?

   — Они выражались бы в активности на русской территории...

Будучи человеком достаточно проницательным, Унгерн довольно быстро понял истину того, почему с ним в красном плену «носятся как с писаной торбой». А дело обстояло просто. За годы Гражданской войны все наиболее известные военные вожди Белого движения или погибли, или оказались в эмиграции. Адмирал Александр Колчак, пусть даже и Верховный правитель России, в счёт не шёл. Его выдали чехи, командование армии, которая являлась частью сухопутных сил одной из держав Антанты — Франции. Это был общеизвестный факт, и Красная Армия в деле пленения Колчака была ни при чём. Да и выдали его белочехи не большевикам, а иркутским эсерам.

В зачёт не шёл и несостоявшийся диктатор России, бывший Верховный главнокомандующий в 1917 году, ставший затем первым командующим белой Добровольческой армией генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов. Он погиб в бою под Екатеринодаром. То, что волочили по улицам этого города и подвергали всяческим надругательствам, было его трупом, вырытым из свежей могилы.

А вот барон Унгерн фон Штернберг был живым вождём белых и в Забайкалье, и в соседней Монголии. Поэтому, как решили в Москве, суд над ним должен был быть образцово-показательным, с соблюдением всех признаков законности. Значимым являлось и то, как тогда говорилось и писалось в газетах, что белый барон Унгерн был захвачен в бою, а чёрному барону Врангелю удалось-таки удрать за границу.

Поэтому Унгерна не пристрелили партизаны Щетинкина и не зарубили шашками в чрезвычайке. Его не прятали с утра до вечера за решёткой, а всюду выставляли напоказ. Новая власть после красного террора (который всё не кончался) хотела показать свою гуманность. Унгерна хорошо кормили, ему давали читать газеты. Самое главное — демонстрация моральной силы над побеждённым врагом из числа самых отъявленных, кровавых и непримиримых.

Из приносимых газет пленный вычитывал достаточно много о себе. Так, писали: «...железная метла пролетарской революции поймала в свои твёрдые зубья одного из злейших классовых врагов...»

Унгерн не раз пытался узнать от следователей о судьбе своей Азиатской конной дивизии. Но было приказано не говорить, что белое войско барона, пусть и с большими потерями, всё же прорвалось через заслоны красных в монгольских степях и ушло в Маньчжурию. И сейчас унгерновские «азиаты» сражались в Приморье в рядах каппелевцев.

Литератор Владимир Заварзин, написавший впоследствии роман «Два мира», в то время редактор многотиражной газеты «Красный стрелок» 5-й армии, был свидетелем пребывания пленного генерала Унгерна в Иркутске и даже присутствовал на одном из его допросов. Заварзин писал:

«Он сидим в низком мягком кресле, закинув ногу на ногу. Курит папиросы, любезно предоставленные ему врагами. Отхлёбывает чай из стакана в массивном подстаканнике...

Ведь это совсем обиженный Богом и людьми человек! Забитый, улыбающийся кроткой виноватой улыбкой. Какой он жалкий! Но это только кажется. Это смерть, держащая его уже за отвороты княжеского халата. Это она своей близостью обратила волка в ягнёнка...»

Вряд ли барон строил иллюзии насчёт своего конца. Поэтому, когда на последнем допросе в Иркутске ему сказали, что его сегодня отправляют в Новониколаевск, он спросил следователя, вызывая на откровенный ответ:

   — Там будет мой конец?

   — Там будет суд над вами. С соблюдением всей законности.

   — Почему именно в Новониколаевске, а не здесь, в Иркутске?

   — Новониколаевск — столица советской Сибири. Там уже всё готово к вашей встрече...

С судом над бароном Унгерном торопились не в Сибири, а прежде всего в Москве. 26 августа председатель Совета Народных Комиссаров В.И. Ульянов-Ленин посылает телефонограмму в Политбюро ЦК РКП (большевиков) следующего содержания:

«Предложение в Политбюро ЦК РКПБ(б) о предании суду Унгерна. Следует обратить на это дело побольше внимания, добиться проверки солидности обвинения и в случае, если доказанность полнейшая, в чём, по-видимому, нельзя сомневаться, то устроить публичный суд, провести его с максимальной скоростью и расстрелять».

Почему же Ленин «срочно» вмешался в судьбу пленённого белого генерала? А ларчик открывался просто: 17 января 1920 года ВЦИК и Совнарком приняли широко опубликованное постановление об отмене смертной казни в отношении врагов советской власти. Но это был пропагандистский шаг: «красный террор» в отношении «классовых врагов» продолжался, и Ленин с высоты своего положения уже выносил белому генералу смертный приговор ещё до законного суда над ним.

К суду над «кровавым» бароном готовились самым серьёзным образом. Обвинительного материала о преступлениях унгерновцев и их вождя в ходе Гражданской войны в Забайкалье было «хоть пруд пруди». В Николаевске по делу генерала был специально создан Чрезвычайный трибунал. Во главе его стал Опарин, большевик с большим стажем, начальник Сибирского отдела Верховного трибунала при ВЦИКе. Он был известен как «борец» за самые суровые наказания врагам Советской власти, будь то скрывавшийся в подполье колчаковский офицер или повстанец-крестьянин, Доведённый с семьёй продразвёрсткой до голодной крайности. Членами трибунала являлись: знаменитый командир сибирских партизан Кравченко, Габишев, Кудрявцев и Гуляев.

Законность действительно соблюдалась. Унгерну дали защитника в лице бывшего присяжного поверенного Боголюбова. Этому юристу, под тяжестью улик в отношении подзащитного, порой и сказать нечего было: Да и к тому же тот не скрывал своих преступлений на войне против красных, не юлил, не лгал в оправдание.

Общественным обвинителем стал не кто иной, как сам Емельян Ярославский (Миней Губельман), главный сталинский атеист и борец с любым религиозным «мракобесием». Он стал в истории России сокрушителем сотен и сотен древних храмов и монастырей, уничтожения или осквернения бесчисленного множества памятников духовной культуры не только русского народа. Фигура Емельяна Ярославского в советской истории действительно была одиозной.

В новониколаевской тюрьме тщательно охраняемый Унгерн просидел не больше недели. Его уже не допрашивали, поскольку он признался во всём. Судебное заседание (оно было открытым) началось ровно в полдень 15 сентября 1921 года в здании театра в загородном саду «Сосновка». Зрителей пускали по входным билетам, которые в руки случайных людей не попадали.

Стенограмма судебного процесса была почти полностью опубликована в новониколаевской газете «Советская Сибирь». Для того времени это был случай почти что уникальный. Обычно ограничивались только краткой информацией о приговоре.

Обвинение, которое зачитал председатель Чрезвычайного трибунала, состояло всего из трёх пунктов. Но каких! Генерала семёновской армии барона Унгерна обвиняли:

   1. В преступных военных действиях под покровительством Японии при создании «центральноазиатского государства»;

   2. В вооружённой борьбе против Советской власти с целью реставрации династии Романовых;

   3. И, наконец, в осуществлении террора и массовых зверств.

Унгерн молча выслушал предъявленное ему обвинение, держась спокойно. Только «руки всё время засовывая в длинные рукава халата, точно ему было холодно и неуютно». Время от времени «подсудимый переступал ногами, обутыми в перевязанные ремнями монгольские ичиги».

После этого Унгерн садится на скамью, стоявшую на театральной сцене, и отвечает на вопросы «достаточно искренне», «тихо и кратко». При этом он «смотрит больше вниз, глаз не поднимает даже в разговоре с обвинителем»:

Опарин; Признаете себя виновным по данному обвинению?

Унгерн: Да, за исключением одного — в связи моей с Японией.

После этого председателем слово предоставляется общественному обвинителю Емельяну Ярославскому, Он начал задавать вопросы, которые, как казалось, были далеки от событий Гражданской войны и тех обвинений, которые были только что предъявлены подсудимому:

Ярославский: Прошу вас более подробно рассказать о своём происхождении и связи между баронами Унгернами-Штернбергами германскими и прибалтийскими.

Унгерн: Не знаю.

Ярославский: У вас были большие имения в Прибалтийском крае и Эстляндии?

Унгерн: Да, в Эстляндии были, но сейчас, верно, нет.

Ярославский: Сколько лет вы насчитываете своему роду?

Унгерн: Тысячу лет.

Ярославский: Чем отличился ваш род на русской службе?

Унгерн: Семьдесят два убитых на войне.

Ярославский: Судились ли вы за пьянство?

Унгерн: Нет.

Ярославский: А за что судились?

Унгерн: Избил комендантского адъютанта.

Ярославский: За что?

Унгерн: Не предоставил квартиры.

Ярославский: Вы часто избивали людей?

Унгерн: Мало, но бывало.

Ярославский: Почему же вы избили адъютанта? Неужели только за квартиру?

Унгерн: Не знаю. Дело было ночью...

После вопросов, которые сыпались как град, Емельяну Ярославскому предоставили слово для обвинительной речи. Он вновь отличился красноречием, закончив речь следующим:

   — Приговор должен быть приговором над всеми дворянами, которые пытаются поднять свою руку против власти рабочих и крестьян!

Затем дали слово защитнику Боголюбову, который своим поведением на суде рисковал многим, Но у него хватило «тихой смелости» поставить под сомнение обвинение барона в том, что «он являлся проводником захватнических планов Японии». Боголюбов предложил своих варианта приговора подсудимому:

   — Было бы правильнее не лишать барона Унгерна жизни, заставить его в изолированном каземате вспоминать об ужасах, которые он творил.

   — Для такого человека, как Унгерн, расстрел, мгновенная смерть, будет самым лёгким концом. Это будет похоже на то сострадание, какое мы оказываем больному животному, добивая его. В этом отношении барон Унгерн с радостью примет наше милосердие.

Председательствующий на судебном заседании оглядел молчаливый зал. Повернувшись к барону, Опарин привычно, уверенным голосом сказал:

   — Гражданин Унгерн, вам предоставляется последнее слово.

Человек в «жёлтом, сильно потёртом и истрёпанном халате с генеральскими погонами», с Георгиевским крестом на груди, встал со скамьи, выпрямился и, обращаясь к суду, ответил кратко:

   — Мне нечего сказать.

После этого Опарин объявил перерыв: Чрезвычайный трибунал удалялся на своё последнее совещание.

Как писалось в газетах, судебный процесс шёл пять часов. В 17.15 подсудимому был объявлен приговор: он признавался виновным по всем пунктам. В том числе и в «преступном» сотрудничестве с Токио. Приговор, как заявил председатель Чрезвычсиб-трибунала, окончательный, обсуждению и обжалованию не подлежащий: смертная казнь через расстрел.

16 сентября новониколаевская газета «Советская Сибирь» поместила на своих страницах «Заключение по делу бывшего начальника Азиатской конной дивизии генерал-лейтенанта Р.Ф. Унгерна фон Штернберга». Оно было подписано представителем Всероссийской Чрезвычайной Комиссии (ВЧК) по Сибири Павлунским. В «Заключении» говорилось:

«Следствием установлено, что Унгерн являлся проводником части панмонгольского плана, выдвигаемого Японией, как одного из средств борьбы с Советской Россией, С этой целью Унгерн вступал в сношения со всеми выдающимися монархическими кругами и правительствами Китая, Монголии, Кир. края (Киргизского или Казахского края, — А.Ш.), составлял и рассылал письма и воззвания главарям белогвардейских отрядов: Кайгородову, Анненкову, Бакину, хунхузским шайкам, состоявшим на службе Японии, а также видному деятелю Киргизского (Казахского. — А.Ш.) национального движения — бывшему члену Государственной Думы Букейханову, эсеру Анучину...

Унгерн при содействии Семёнова, китайских и монгольских монархистов организовал армию и овладел Монголией, опираясь на которую он мог бы развернуть в широком масштабе борьбу с Советской властью и революционным Южным Китаем.

При наступлении на Советскую Россию и ДВР Унгерном применялись методы поголовного вырезания населения Советской России, вплоть до детей. Применялись пытки: размалывание в мельницах, битье палками по монгольскому способу (бить до тех пор, пока мясо не отстанет от костей), сажание на лёд, на раскалённую крышу, на деревья.

Постановлением Сибирского ревкома от 12 сентября с. г. Унгерн предаётся суду революционного трибунала Сибири по обвинению:

1. В проведении захватнических планов Японии, выразившихся (в) создании Срединного азиатского государства, свержения власти Дальне-Восточного Правительства в Забайкалье.

2. В организации свержения Советской власти в России, в частности в Сибири, с восстановлением в ней монархии, причём на престол предназначалось посадить Михаила Романова.

3. В зверских массовых убийствах и пытках: а) крестьян и рабочих, б) коммунистов и советских работников, в) евреев, которые вырезались поголовно, г) вырезании детей, д) революционных китайцев и т.д.».

...Унгерн выслушал приговор внешне совершенно спокойно. Другого он не ожидал и не мог ожидать. И потому, вероятно ещё в Троицкосавске, свыкся с мыслью о неотвратимом» «смертном» возмездии.

Возврата к жизни для него не было.

В сопровождении конвоя смертника отвезли из «Сосновки» обратно в городскую тюрьму. Там он провёл последние часы своей жизни. Его оставили в одиночестве на самое короткое время» чтобы приготовить для приведения приговора все» вплоть до мелочей.

Тогда и дал Унгерн фон Штернберг волю обуревавшим его чувствам. Он бережно снял с груди свою фамильную гордость — белоэмалевый крест Святого великомученика и победоносца Георгия 4-й степени и поцеловал его. Плакал ли он при этом — неизвестно. Но с остервенением» ломая зубы» грыз эмаль и серебро Георгиевского креста» который никогда не снимал» чтобы крест никому после него не достался.

Генерал-лейтенант барон Роман Фёдорович Унгерн фон Штернберг был расстрелян в день суда. Его поставили к глухой тюремной стене» сложенной из красного кирпича. Взвод стрелков-красноармейцев привычно вскинул винтовки-трёхлинейки, прицелился и замер в ожидании приказа:

— Пли!..

Можно утверждать, что смерть «кровавым» белым бароном была принята с достоинством. Для представителя древнего рода немецких рыцарей-крестоносцев это было фамильной честью. Кавалер офицерского Святого Георгия не мог поступить иначе. Уж что-что» а трусом на войне он никогда не был.

Слухов о смерти барона Унгерна ходило много. Когда весть пришла в Ургу, Богдо-гэген повелел служить посмертные молебны во всех монастырях и храмах Монголии. Местные ламы ещё долго поминали «родственника Белого царя», избавившего их страну от власти китайцев и получившего в награду от степных князей сперва титул вана — равного им монгольского правителя. А от воцарившегося с «лёгкой» унгерновской руки Богдо-гэгена — Джембцуна-Дамбы-хутухты — ханский титул чингисидов и ещё другой, цин-вана, то есть монгольского князя высшей степени.

оман Фёдорович фон Унгерн мог гордиться своей родословной в любом аристократическом салоне. Он мог документально доказать древность баронского рода. И после этого вполне уверенно дополнить собственными фамильными изысканиями.

Род баронов Унгернов-Штернбергов был внесён в дворянские матрикулы всех трёх прибалтийских губерний Российской империи — Эстляндии, Лифляндии и Курляндии. Однако к началу XX века баронское семейство «ужалось» в одной эстляндской территории, растеряв почти все свои родовые земли и доходы с них.

Был со всей документальной достоверностью известен родоначальник многочисленного баронского семейства — Ганс фон Унгерн. Он жил в XIII столетии, был вассалом рижского архиепископа и слыл храбрым рыцарем. Его потомки много воевали на Стороне шведской короны, стремясь выбиться в аристократию и не быть обделёнными землёй с крестьянами.

В 1653 году королева Швеции Христина — Кристина Августа (дочь короля Густава II Адольфа), за год до своего отречения от престола, одарила род Унгернов-Штернбергов в лице рыцаря Ганса Унгерна фон Штернберга баронским титулом. К тому времени прибалтийскими поместьями на землях эстов, ливов и куров они уже владели, но к числу богатых землевладельцев не относились.

«Свейской» (в те времена в Московском царстве шведов называли свеями) королевской властью новому баронскому роду Унгернов-Штернбергов был дан навечно родовой герб:

«Щит четверочастный с малым серебряным щитком в середине, в коем золотая шестиконечная звезда над зелёным трёхглавым холмом. В первой и четвёртой частях в голубом поле три золотые лилии (2+1). Во второй и третьей частях в золотом поле серебряная роза с золотым внутри венчиком и тремя из неё зелёными листьями в опрокинутый вилообразный крест. На щите шведская баронская корона и над ней два коронованных дворянских шлема. Нашлемник: правый — столб из сплетённых в косицу серебряных и золотых прутьев, между золотым и голубым орлиными крыльями; левый — шестиконечная золотая, звезда между двумя павлиньими хвостами по шесть перьев каждый (2+2+2). Намёт пересечённый голубым с золотом по зелёному с серебром в шахматы».

Именно таким изображён родовой баронский герб Унгернов-Штернбергов в «Собрании гербов Рыцарства Лифляндии, Эстляндии, Курляндии и Эзеля». Вне всякого сомнения, своей красотой этот герб превосходил многие подобные гербы немецкого прибалтийского баронства.

Знатность своей родословной и её «удивительную» древность фон Унгерны-Штернберги дописали сами. Да ещё как! Лучше всего на сей счёт сослаться на самого белого генерала Романа Фёдоровича. Весной 1921 года он в беседе со своим штабным офицером Ф. Оссендовским так изложил (записанную несколько позднее его собеседником в книге «И звери, и люди, и боги») родословную:

«Семья баронов Унгернов-Штернбергов принадлежит роду, ведущему происхождение со времён Аттилы. В жилах моих предков течёт кровь гуннов, германцев и венгров. Один из Унгернов сражался с Ричардом Львиное Сердце и был убит под стенами Иерусалима. Даже трагический крестовый поход детей не обошёлся без нашего участия: в нём погиб Ральф Унгерн, мальчик одиннадцати лет. В XII веке, когда Орден Меченосцев появился на восточном рубеже Германии, чтобы вести борьбу против язычников — славян, эстов, латышей и литовцев, — там находился и мой прямой предок, барон Хальза Унгерн-Штернберг. Когда основали Тевтонский орден, среди его членов всегда присутствовали представители моего рода...»

Здесь Роман Фёдорович, вопреки исторической, документально подтверждённой правде, немного согрешил. А может быть, его подчинённый Оссендовский записал что-то неправильно. Но в данном случае генерал Унгерн приписал своему роду обладание баронским титулом на целое столетие раньше.

«…В битве при Грюнвальде пали двое из нашей семьи. Это был очень воинственный род рыцарей, склонных к мистике и аскетизму, с их жизнью связано немало легенд. Генрих Унгерн-Штернберг по прозвищу «Топор» был странствующим рыцарем» победителем турниров во Франции, Англии, Германии и Италии. Он погиб в Кадиксе, где нашёл достойного противника-испанца, разрубившего ему шлем вместе с головой.

Барон Ральф Унгерн был пиратом, грозой кораблей в Балтийском море. Барон Пётр Унгерн, тоже рыцарь-пират, владелец замка на острове Даго, из своего разбойничьего гнезда господствовал над всей морской торговлей в Прибалтике. В начале XVIII века среди прибалтийского дворянства был известен некий Вильгельм Унгерн, занимавшийся алхимией и прозванный за это «Братом Сатаны». Морским разбойником был и мой дед: он собирал дань с английских купцов в Индийском океане. Английские власти долго не могли его схватить, а когда наконец поймали, то выдали Русскому правительству, которое сослало его в Забайкалье».

Со слов генерала Унгерна баронское родовое древо назвалось весьма романтическое: тут тебе и странствующие по христианской Европе рыцари, и безгрешные крестоносцы, и морские пираты Индийского океана, которых российские государи по просьбе английской короны ссылали в забайкальские степи?!

Самым удивительным было то, что Роман Фёдорович убеждённо верил в такие родовые, ничем не подтверждённые предания. И даже в то, что самым далёким предком Унгернов был «Бич Божий» — предводитель союза племён народа гуннов Аттила, который одним своим именем устрашал две Римские империи той эпохи — Восточную и Западную.

Когда барона спрашивали порой сослуживцы, чем он может подтвердить наиболее удивительное из сказанного, он отвечал резко и твердо:

   — Во время штурма моего родового замка войсками графа Шереметова, ближнего боярина царя Петра Великого, сгорели все фамильные бумаги за несколько столетий. Сохранились лишь обгорелые обрывки.

   — Значит, родовых документов у вас нет?

   — Только малая их часть, хранимая в семье. Но и эти обгорелые манускрипты подтверждают всё то, что вы от меня сегодня услышали, господа. Слово баронской чести.

   — Но всё же, барон, ваше древо роднится с фантастикой истории?

   — Вполне возможно. Но в моей Эстляндии таких оскорбительных сомнений никто из соседей не высказывал...

Гордился Роман Фёдорович и родовым гербом. При его составлении геральдисты шведского королевства, можно сказать, постарались. Особенно удачен оказался девиз, начертанный над лилиями и шестиконечными звёздами: «Звезда их не знает заката».

Насчёт пиратства Унгернов сомнений можно было не высказывать, если знать то время. Фамильных поместий было больше всего в Эстляндии, в Ревельском в Гапсальском уездах. В последний входил остров Даго (ныне Хийумаа), с большим числом маленьких, удобных бухт для стоянок парусников балтийских корсаров. Во время Ганзейского торгового союза и Ливонского ордена пиратство на Балтике процветало. И владельцу крепкого замка, сложенного из дикого камня, стоящего прямо на берегу моря, было грешно не иметь корабль с командой, готовый взять на абордаж одинокое купеческое судно.

Своё генеалогическое древо генерал Унгерн мог сосчитать на пальцах. Он был семнадцатым родовым коленом от рыцаря рижского архиепископа Ганса фон Унгерна. Мог назвать немало поместий в Прибалтике, которые были получены Унгернами от шведских королей и российских императоров. Однако большими личными богатствами и высокими должностями при монарших дворах Унгерны похвастаться не могли.

А вот воевали прибалтийские бароны действительно много и доблестно. В войнах Ливонского ордена, русско-шведских и русско-турецких, антинаполеоновских и прочих европейских, с Японией в Маньчжурии и в Первой мировой. И, естественно, в Гражданской войне в России. Офицеры-добровольцы фон Унгерны были известны по белой Северо-Западной армии генерала от инфантерии Николая Николаевича Юденича.

Генерал Унгерн не раз говорил о последних, что дважды ходили неудачно брать красный Петроград:

   — Там два моих родственника, два барона воюют. Оба штабс-капитана в мировой войне. Оба Унгерны фон Штернберги. Мне известно, что Юденич их хвалил в боях. И на белом Черноморском флоте служит один, тоже родственник.

   — Знают ли, ваше превосходительство, родичи о вас, воюющем здесь?

   — Трудно сказать. Уж больно далеко я забрался в азиатские степи. Но большевики о нас, должно быть, пишут много...

По всей видимости, генерал Унгерн осознавал своё сходство с прадедом, пиратствовавшим в Индийском океане. И не только внешнее, но и духовное. Тот стал в Индии буддистом, отказавшись от креста на шее. Барон больше всего любил рассказывать именно о своём прадеде. Такие «душевные откровения» он обычно заканчивал фразой:

— Я тоже морской офицер, но русско-японская война заставила меня бросить мою профессию и поступить в Забайкальское казачье войско.

Вне всякого сомнения, праправнук знал подлинную, так нашумевшую в Северной Европе уголовную историю, связанную с именем барона Отто Рейнгольда Людвига Унгерна фон Штернберга. Он учился в Лейпцигском университете и служил при дворе польского короля Станислава Понятовского. В чине камергера переехал в Петербург и занимал придворные должности у императрицы Екатерины Великой, правда, не большие, но дававшие семейный достаток.

Пиратом индийских морей он не был, но много путешествовал и однажды посетил портовый город Бомбей. Англичане недоверчиво относились к любым иностранцам, особенно «белым», которые без разрешения на то оказывались в колониальной Индии. Прибалтийский барон показался бомбейским властям подозрительным, и его арестовала местная полиция. Но уже вскоре незадачливый путешественник был освобождён на условии побыстрее покинуть Индию.

В1781 году им было куплено у университетского товарища, графа Карла Магнуса Штенбока, имение Гегенхельм на острове Даго, особых доходов не дававшее. Однако новый обладатель Гегенхельма нашёл способ заметно увеличить своё состояние, при этом не платя никаких налогов. На берегу моря близ поместья была выстроена башня, на вершине которой в штормовые ночи зажигали маячный свет и звонили в колокол.

Торговые суда, ища спасения от бури в ближайшей бухте, шли на сигналы и в штормовой темени попадали на прибрежные скалы, терпя кораблекрушения. Стихия, однако, не сразу разбивала деревянные судовые корпуса о камень. Утром груз несчастных купцов становился добычей барона Унгерна-Штернберга, а оставшихся в живых моряков по его приказу безжалостно убивали.

Владелец Гегенхельма много лет пополнял таким образом свой сундук, пока его не разоблачил гувернёр сына — деда генерала Унгерна. Он случайно оказался - свидетелем кораблекрушения голландского торгового судна и убийства его капитана. Случилось это в 1802 году. Уголовное дело оказалось из разряда нашумевших не только в Ревеле и российской столице, но и в странах, чьи торговые суда бороздили восточную часть Балтики.

С эстляндским бароном российская Фемида поступила весьма сурово. Он был судим, но отделался за все свои кровавые преступления ссылкой в один из крупнейших тогда в Сибири городов — Тобольск. В Забайкалье «хозяин Даго» не попал.

Вероятнее всего, эту криминально-легендарную истерию маленький Роман Унгерн впервые услышал от своего отца или деда. Однако в действительности ничего романтического в судьбе эстляндского барона Отто-Рейнгольда Людвига Унгерна фон Штернберга не было, Всю «романтику» судьбы владельца имения Гегенхельм его родственники черпали из судебных репортажей вездесущих газетчиков, которым надо было и написать «что-то потрясающее» воображение читателей-обывателей, и не обидеть баронский род.

В действительности «содержание» уголовного дела «хозяина Даго» выглядело намного проще и уж совсем не романтично. Ложного маяка на берегу у Гегенхельма никогда не было. Корабли не грабили и никого не убивали, просто люди барона вылавливали грузы с потерпевших крушение торговых судов и присваивали их себе. Такой «морской промысел» давал известный доход, порой немалый.

А ссылка в Сибирь случилась по причине серьёзной сборы Унгерна с бывшим владельцем имения, ставшим эстляндским генерал-губернатором. Барон публично оскорбил своего бывшего университетского товарища. За что камергер двух дворов — польского и российского — и поплатился. Защитить его в столичном городе на берегах Невы никому из знакомых и родичей так и не удалось. При дворе таким ходатаям было заявлено достаточно строго:

   — Генерал-губернатор есть лицо государственное. Публичное оскорбление его, да ещё к тому же и дворянином, есть преступление уголовное. Безусловно наказуемое, господа...

Знал или не знал истинную правду о судьбе прапрадеда его праправнук, о том история умалчивает. Можно только предполагать, что должен был знать. Ведь Романом Унгерном-Штернбергом семейные архивы в юности читались с несомненным интересом. Ведь известный довоенный писатель Мора Йокаи написал о его прапрадеде целый роман под интригующим названием «Башня на Даго». Да и отец постоянно наставлял сына:

   — Роман, ты должен гордиться древностью нашего баронского рода. Всегда помни в жизни девиз, начертанный на родовом гербе Унгернов-Штернбергов...

Не оставалась в стороне от «исторического» воспитания сына и мать — Софи Шарлотта, урождённая фон Вимпфен, доставившая мужу — бедному прибалтийскому барону (он имел четырёх старших братьев и на сколь-нибудь солидное наследство рассчитывать не мог) — богатое приданое:

   — Сынок, не забывай и о рыцарском роде Вимпфенов из города Штутгарта. Твои корни в Германии, где быть военным на службе у монарха — дело дворянской чести. Но не бери в жизни пример с твоего отца и моего мужа.

При этом мать обязательно добавляла:

   — Унгерны и Вимпфены всегда были добропорядочными лютеранами. Будь и ты примерным христианином...

Отец Романа не был ни моряком, ни офицером какой-нибудь императорской армии. Он являлся просто профессором Лейпцигского университета» занимался ещё почвоведением и немножко химией. На пирата балтийских вод он походил мало. И это, по всей вероятности, сильно уязвляло его единственного сына, начитавшегося семейных хроник.

К личности нашумевшего уголовным процессом в городе Ревеле владельца Гегенхельма историки и исследователи обращались не раз. После Первой мировой войны венгерский писатель Чекеи самым детальным образом изучил материалы судебного процесса и составил литературный портрет потомка эстляндских рыцарей:

…Барон был человеком прекрасного воспитания, необыкновенно начитанным и образованным и вращался в высших сферах. Он был бесстрашным моряком, знающим и трудолюбивым землевладельцем, хорошим отцом. Он был строг как к себе, так и к окружающим, однако справедлив, славился щедростью и проявлял заботу о своих людях. Кроме того, он построил церковь. При всём том он страдал ностальгией по прежней жизни и отличался нелюдимостью. Местная знать не могла по достоинству оценить незаурядную личность барона».

Если верить Чекеи, хозяин имения Гегенхельм никак не мог походить на образ того государственного преступника, который рисовался в газетных репортажах в начале правления императора Александра I. По крайней мере, в суде было доказано, что «обманного» маяка в природе не существовало, а «его строитель» никого не убивал.

Самым последним из династии эстляндских баронов Унгернов-Штернбергов, вне всякого сомнения, являлся тот, который, как владелец частной компании, строил в конце 60-х годов XIX века железные дороги в Новороссии. Это были пути от Одессы до Кишинёва через Раздельную, Раздельная — Балта — Елисаветград и дальше на Кременчуг. Граф С. Ю. Витте, министр финансов и председатель кабинета министров России, писал в своих «Воспоминаниях»:

«Строителем дороги был Унгерн-Штернберг, который был в очень близких отношениях с императором Александром II. Дорога строилась на концессионных основаниях частным концессионером. Постройка была дана барону Унгерну-Штернбергу на определённых условиях. Те участки, которые были построены... были переданы в казну.

Барон Унгерн-Штернберг только строил дорогу, то есть, иначе говоря, казна сдала ему как частной компании постройку железной дороги, но когда известный участок железной дороги отстраивался, он передавался в казну».

Строитель новороссийских дорог на юге современной Украины своё имя в хозяйственную летопись Российской империи вписал «несколькими железнодорожными ветками». Но поскольку этот представитель прибалтийской немецкой аристократии не имел никакого отношения к военной профессии, то будущий белый генерал и монгольский цин-ван о нём рассказывал крайне редко, считая, что тот род свой ничем особо не прославил.

...Роман Фёдорович Унгерн фон Штернберг родился 29 декабря 1885 года в австрийском городе Граце, стоящем на берегах Дуная. Другой датой его рождения считается 22 января 1886 года, другим местом рождения — город Ревель (ныне Таллинн). Путаницу, как ни странно, внёс сам продолжатель баронского рода.

Первоначально имя новорождённому дали такое — Роберт Николай Максимилиан. Давать тройное имя сыну-наследнику было традицией в немецких дворянских семьях. Отец (умерший в Петрограде в 1918 году) тоже имел тройное имя — Теодор Леонард Рудольф. В России тройные имена приняты не были, и потому маленький барон по приезде в город Ревель (ныне эстонская столица Таллинн) стал именоваться Романом Фёдоровичем. Романом — от Романовых, Фёдоровичем — от святого Фёдора, покровителя царствующей династии. Это было давней традицией, например, для выходцев из германских земель, приходивших на русскую службу.

Когда Унгерну-младшему было пять лет, его родители развелись. Через два года, в 1893-м, мать снова вышла замуж за другого барона — Оскара Хойнинген-Хьюн Йерваканта, вскоре родив ему сына и дочь. Барон Унгера считал ревельский дом отчима родным и не раз останавливался в нём даже после смерти матери в 1907 году. Отношения между сводными братьями и сестрой оставались всегда самыми тёплыми.

Трудно судить о талантах будущего монгольского вана и семёновского генерал-лейтенанта на поприще образовательном. Достоверно известно одно: всегда и везде он учился из рук вон плохо. Он начал заниматься в Ревельской Николаевской гимназии, самом престижном среднем учебном заведении города. Но вскоре его исключили оттуда за хроническую неуспеваемость и личную недисциплинированность. Что повлияло на исключение — сегодня сказать трудно, v Шума по поводу отчисления из гимназии Романа Унгерна было много. Один из его родственников — кузен барон Арвид Унгерн-Штернберг объяснил случившееся так:

   — Роберт — одарённый мальчик. Но ему пришлось оставить гимназию из-за плохого прилежания и многочисленных школьных проступков...

В доме отчима стали решать, куда пристроить изгнанного из престижной гимназии 11-летнего барона, Выход виделся только в получении военного образования « офицерской карьере. За нерадивого сына и мужа-отчима всё решила властная мать. Она напомнила Роману о родовом древе баронов Унгернов-Штернбергов:

   — Роберт Николай Максимилиан. Ты помнишь, на каком поприще больше всего добыли славы твои предки по отцовской линии?

   — Конечно, помню. Они были прославленными морскими пиратами и путешественниками.

   — Молодец, сынок. Теперь ты готовься приумножить родовую славу и фамильную гордость.

   — Бароны Унгерны и за российскую императорскую корону сражались и отличались не раз. Наше имя блистало даже в войне с императором французов Наполеоном Бонапартом. Это действительно так, мама?

   — Да, сынок. Один из Унгернов был артиллеристом-офицером и воевал под знамёнами полководца Голенищева-Кутузова, князя Смоленского, при Бородино. Против императора французов Наполеона Бонапарта.

   — Кем он был, этот барон? Наверное, полковником или, может быть, артиллерийским генералом, как граф Кутайсов?

   — Нет, генералом он не успел стать. Слишком часто он получал ранения в сражениях...

Это было действительно так. Прапорщик барон Унгерн-Штернберг, служивший в 11-й Артиллерийской бригаде, участвовал в славном Бородинском сражении и в других славных делах Отечественной войны 1812 года. В списке офицеров бригады он значился как Унгерн-Штернберг дворянского звания. Больших высот в армейской службе не достиг, но его личным участием в Бородинской баталии род эстляндских баронов мог гордиться с полным на то правом.

У матери и отчима в столичном Санкт-Петербурге проживало немало влиятельных родственников из числа немецкого прибалтийского дворянства. Поэтому устроить юного барона в престижный Морской корпус большого труда им не составило. В то время в аристократическое учебное заведение (именно таким оно было с начала своего учреждения царём Петром Великим в 1701 году московской Школы математических и навигационных наук) юношей «со стороны» не принимали. Брали только детей морских офицеров, материальное благополучие которых в России всегда стояло под большим вопросом, и юных потомственных дворян.

По последнему положению и поступил в Морской корпус барон Роман Унгерн фон Штернберг. Он происходил из «дворян Великого княжества Финляндского и трёх прибалтийских республик, могущих доказать не менее чем 100-летнее своё дворянство». При поступлении в кадетские корпуса это было «что-то».

Роман пошёл упиться на мичмана — офицера Российского Императорского флота с откровенным желанием. Правда» по выпуску давалось звание только гардемарина» а первый офицерский чин присваивался только после практического плавания. Унгерн ретиво взялся было за учёбу, но уже довольно скоро «гранит морских наук» пыл ему заметно поубавил.

Ещё бы, в учебный план корпуса входили такие предметы, как навигация, электротехника, кораблестроение, морская съёмка, физическая география, пароходная механика, минное дело, девиация компасов, Морская артиллерия, теория корабля, фортификация» астрономия, морская тактика, морская администрация, история военно-морского искусства, законоведение, гигиена, русский, английский и французский языки, аналитическая геометрия, теоретическая механика, дифференциальное и интегральное исчисление и Закон Божий.

В Морском корпусе кадет Роман Унгерн фон Штернберг учился» мягко говоря, слабовато и с училищной дисциплиной часто бывал не в ладах. Матери-баронессе пришлось частенько наезжать в столицу из Ревеля, чтобы улаживать прегрешения любимого сына. Такое ей вполне удавалось опять-таки благодаря родственным связям. При этом она каждый раз напоминала сыну:

   — Учись старательно. Учителя должны тебя отличать. Ты должен получить эполеты морского офицера. Ты же мой сын...

   — Ты барон, но не помещик. И помни, что в наследство имения я тебе оставить не могу...

   — В будущей жизни надейся прежде всего на себя...

   — Последним чистосердечным материнским напутствием зачисленного в Морской корпус недоучившегося ревельского гимназиста было такое:

   — Я верю в то, что твоя фамилия когда-нибудь украсит Георгиевскую доску училища.

Речь шла о следующем. В каждом военном училище и кадетском корпусе имелась доска почёта — Георгиевская доска. На её мраморе золотыми буквами выбивались имена тех выпускников, которые в войнах становились кавалерами императорского Военного ордена Святого великомученика и Победоносца Георгия. Это была заслуженная гордость любого военно-учебного заведения Российской империи.

Можно только гадать: закончил бы или не закончил Морской корпус Унгерн. Скорее всего — нет. Учебное заведение, имевшее давние традиции, отличалось высоким уровнем преподавания самых различных наук. Поблажек в корпусе не давали даже маленьким великим князьям из императорского семейства Романовых. Отчисления за неуспеваемость большой редкостью никогда не были.

В екатерининские времена таким неучам открывался, как известно, один путь — в нижние чины армии. Но через сколько-то лет они, выучившись между караулами, разводами и экзерцициями грамоте, получали право сдачи экзамена на первый офицерский чин. Показателен такой исторический факт: в Суздальском пехотном полку у полковника Александра Суворова числилась целая рота дворянских безграмотных недорослей. Для них он построил в Старой Ладоге школу, в которой сам и преподавал. Благодаря этому многие суздальские пехотинцы-дворяне проложили себе путь в офицерский корпус Российской Императорской армии.

Только можно удивляться, как недисциплинированный школяр фон Унгерн смог продержаться в стенах корпуса аж до 1904 года. Но он продержался, переходя из класса в класс с весьма посредственными оценками почти по всем предметам. Некоторые преподаватели, как говорится, давно махнули рукой на такого ученика.

Корпусное начальство оказалось крайне озабоченным «хроническим» неисполнением кадетом Унгерном правил внутреннего распорядка Морского корпуса. В отзыве на учащегося среди прочего говорилось:

«Поведение (его)... достигло предельного балла и продолжает ухудшаться...»

Объявление войны Стране восходящего солнца изменило жизнь всего военного сословия Российской империи. Да не только жизнь» но и саму судьбу. 27 января 1904 года был обнародован высочайший манифест всероссийского императора Николая II Александровича Романова.

Императорский манифест читался во всех полках к. артиллерийских бригадах» на кораблях и в крепостных гарнизонах» военных училищах и кадетских корпусах, в отдельных казачьих сотнях и полусотнях, в сотнях конной и пешей пограничной стражи. Манифест гласил следующее:

«…В заботах о сохранении дорогого сердцу нашему мира нами были приложены все усилия для упрочения спокойствия на Дальнем Востоке. В сих миролюбивых целях Мы изъявляли согласие на предложенный японским правительством пересмотр существовавших между обеими империями соглашений по корейским делам. Возбуждённые по сему предмету переговоры не были, однако, приведены к окончанию, и Япония, не выждав даже получения последних ответных предложений правительства Нашего, известила о прекращении переговоров и разрыве дипломатических отношений с Россией.

Не предуведомив об этом, что перерыв таковых сношений знаменует собой открытие военных действий, японское правительство отдало приказ своим миноносцам внезапно атаковать Нашу эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура.

По получении о сём донесения Наместника Нашего на Дальнем Востоке, Мы тотчас же повелели вооружённой силой ответить на вызов Японии.

Объявляя о таковом решении Нашем, Мы, с непоколебимой верой в помощь Всевышнего и в твёрдом уповании на единодушную готовность всех верных Наших подданных встать вместе с нами на защиту Отечества, призываем благословение Божие на доблестные наши войска армии и флота…»

Барон Роман Унгерн-Штернберг стоял в застывшем строю учащихся Морского корпуса. Наверное, в душе каждого кадета трепетали в те минуты только такие слова:

   — Война!.. Настоящая война... Война с Японией... А как же я...

После прочтения высочайшего манифеста Российская Императорская армия и Российский Императорский флот, в том числе и кадеты Морского корпуса, в сотни тысяч голосов одобряюще трижды громогласно:

   — Ура! Ура! Ура-а-а!..

Роман Унгерн и его товарищи-кадеты могли только догадываться, что такой же высочайший манифест императора Страны восходящего солнца — божественного микадо будут приветствовать в сотни тысяч голосов военнослужащие японской армии и флота: «Банзай! Банзай! Банзан-ай-ай!» Правда, манифест микадо был обнародован только на следующий день после николаевского, то есть 28 января.

Японский император, как и всероссийский, тоже взывал к верности и патриотизму своих верноподданных. Только высказывался он в духе народов Востока, более пространно и изящно. Но суть манифеста была одна: война на Дальнем Востоке началась и мы в ней правы. В манифесте микадо говорилось следующее:

«Мы объявляем войну России и приказываем нашим армии и флоту всеми вооружёнными силами начать враждебные действия против этого государства, а также Мы приказываем всем поставленным от нас властям употребить все силы при исполнении своих обязанностей во всём, согласно с полномочиями, для достижения народных стремлений при помощи всех средств, дозволенных международным правом.

В международных стремлениях мы всегда стремились поощрять мирное преуспевание нашей Империи в цивилизации, укреплять дружественную связь с другими державами и поддерживать такой порядок вещей, который обеспечивал бы на Дальнем Востоке прочный мир и нашим владениям безопасность, не нарушая при этом права и интересы других государств.

Поставленные от нас власти исполняли до сих пор свет обязанности, сообразуясь с нашим желанием, так что наши отношения с державами становились всё более сердитыми.

Таким образом, вопреки нашим желаниям, нам, к несчастью, приходится начать враждебные действия против России.

Неприкосновенность Кореи служила всегда для нас предметом особой заботы, не только благодаря традиционным сношениям нашим с этой страной, но и потому, что самостоятельное существование Кореи опасно для безопасности нашего государства. Тем не менее Россия, невзирая на торжественное обещание в договорах с Китаем и на неоднократные уверения, данные другим державам, продолжает занимать Маньчжурию, утвердилась и укрепилась в этих провинциях, стремясь к их окончательному присоединению. Ввиду того, что присоединение к России Маньчжурии сделало бы для нас невозможным поддерживать неприкосновенность Кореи и отняло бы всякую надежду на поддержание в будущем мира на Дальнем Востоке, мы решили ввиду этих обстоятельств начать переговоры по этим вопросам, чтобы таким путём обеспечить прочный мир. Имея в виду такую цель, поставленные от нас власти вошли по нашему приказанию в переговоры с Россией, и в течение шести месяцев происходили частые совещания по затронутым вопросам.

Россия, однако, ни разу не пошла навстречу нашим предложениям в духе примирения и умышленными проволочками старалась затянуть улаживание этого вопроса. Заявляя о своём желании поддерживать мир, она, с другой стороны, усердно готовилась к войне на море и суше, стараясь таким образом выполнить свои эгоистические планы.

Мы никоим образом не можем поверить тому, что Россия с самого начала переговоров была воодушевлена серьёзным и искренним желанием мира. Она отклонила предложения нашего правительства. Независимость Кореи в опасности. Это угрожает жизненным интересам нашей Империи.

Нам не удалось обеспечить мир путём переговоров. Теперь нам остаётся обратиться к оружию.

Наше искреннее желание, чтобы преданностью и храбростью наших верных подданных был бы скоро восстановлен вечный мир и сохранена слава нашей Империи...»

Кадету Унгерну и его однокашникам тогда не было ещё известно, как на Японских островах отреагировали на манифест микадо. Но из первополосных репортажей столичных газет, которые в те дни с жадностью читались по всему Санкт-Петербургу, им было известно о торжественных официальных церемониях при дворе Романовых.

27 января, в 4 часа дня, в Зимнем дворце состоялся «Высочайший выход к молебствию» по случаю объявления войны с Японией. Государь-император Николай II был встречен собравшимися, среди которых было много военных людей, с «неописуемым восторгом». В стенах исторического дворца Российской империи гремело действительно единодушное «ура!».

Не знали морские кадеты, и как отреагировал министр иностранных дел России граф Ламздорф, разбуженный ночью с 26 на 27 января. Стоя в халате, глава российского внешнеполитического ведомства, прочитав телеграмму царского наместника на Дальнем Востоке адмирала Алексеева о нападении японских миноносцев на русскую эскадру на внешнем рейде Порт-Артура, в сердцах бросил одну-единственную фразу, ставшую для истории крылатой:

— Доигрались-таки!..

Начало войны с Японией 17-летний кадет Роман Унгерн-Штернберг, почти выпускник, встретил как великое избавление от постылой учёбы. Война под Порт-Артурской крепостью и на полях Маньчжурии — это тебе не война буров с англичанами в африканском Трансваале. Но и туда добирались русские добровольцы, чтобы сражаться на стороне независимых буров.

Русско-японская война 1904-1905 годов» бездарно проигранная царскими военачальниками и адмиралами, дала для истории пример массового добровольчества. Когда был обнародован высочайший манифест императора Николая I, в училищах и кадетских корпусах началось «брожение умов». Многие сотни, если не тысячи, будущих офицеров стали рваться на войну, которая звала с Дальнего Востока фронтовыми репортажами на газетных страницах и официальными сводками.

Первый месяц войны бурлил и Морской корпус в столице. Кадетов-первогодков и тех, кто готовился уже выпускаться, больше всего возмущала порт-артурская броненосная эскадра, которая до приезда её нового командира начальника Кронштадской крепости вице-адмирала Степана Осиповича Макарова бездействовала:

   — Адмирала Ушакова надо дать порт-артурцам. Он их отправит в море для встречи японских броненосцев...

   — А где его сейчас найти? Стоящих адмиралов, окромя кронштадтского Макарова, и не видно...

   — Его уже послали в Порт-Артур. Он там на эскадре дело сразу выправит...

   — А что толку, если дела пойдут на море. А на суше что творится. Наши ушли с реки Ялу. Почему в Корее с японцами драться не стали?..

   — Где это видано, чтобы русская пехота в поле пасовала перед японской? Это же не наполеоновцы!..

   — Пасует осторожный Куропаткин, а не сибирские стрелки...

   — Но кому-то же надо поднимать этих стрелков в штыковые атаки? Только добровольцам. Они матушку-Россию во всех войнах прославляли...

Спустя некоторое время «неформальные» мини-митинги кадет Морского корпуса стали носить уже совсем иной характер. Возмущения плачевным началом войны с Японией росли. Говорили кадеты теперь о совсем ином, сокровенном:

   — Братцы! А вы слышали, что в Павловском и Владимирском училищах юнкеров выпускных курсов стали отпускать на войну? И в Михайловском и Константиновском артиллерийских.

   — Отпускать?! Кем? Досрочно в подпоручики?

   — Да нет же. Они уходят добровольцами в сибирскую пехоту. Вольноопределяющимися. Почти рядовыми чинами.

   — А нас возьмут в вольноопределяющиеся? Ведь в Маньчжурской армии морских солдат пока нет.

   — Возьмут. Если сильно попросим. Понастойчивее только быть надо...

Среди тех, кто подал рапорта по команде с просьбой разрешить отправиться на Русско-японскую войну в качестве вольноопределяющихся, был и кадет Роман Унгерн-Штернберг. Он так и написал в своём рапорте на имя начальника Морского корпуса:

«Господин начальник,

Считаю для себя за фамильную честь отправиться добровольцем в Маньчжурию на войну с Японией. Готов сражаться в рядах Императорской Армии на правах вольноопределяющегося. Вам не будет стыдно за меня.

Кадет барон Унгерн фон Штернберг».

  том, что многие тысячи и тысячи людей военных — офицеров и солдат, казаков Донского, Кубанского, Терского, Уральского и других казачьих войск, юнкеров и кадетов, студентов и гимназистов, врачей и медицинских сестёр ехали в 1904 году на Японскую войну волонтёрами, ничего удивительного не было. Чтобы так утверждать, надо просто знать российскую историю. Добровольчество в войнах, в самом лучшем понимании этого слова, смотрело со всех её страниц.

Унгерн получил назначение вольноопределяющимся в 91-й пехотный Двинский полк, который готовили «причислить» к Маньчжурской армии бывшего военного министра России генерала от инфантерии Куропаткина. Почему он попал именно в этот полк? Дело в том, что в Ревеле стоял штаб 23-й пехотной дивизии и в городе было три полка: 89-й Беломорский Его Императорского Высочества наследника Цесаревича, 90-й Онежский и 91-й Двинский. Четвёртый полк дивизии — 92-й пехотный Печорский — квартировал в недалёкой Нарве.

Роман Унгерн перед отъездом на войну пришёл проститься с однокурсниками в Морской корпус. Расставание с кадетами-«мореманами» трогательным могло и не быть из-за «дурного» характера юного барона. Но он ехал добровольцем на войну, и это заставило забыть всё плохое:

Представляюсь. Вольноопределяющийся Маньчжурской армии барон Унгерн. Имею честь представиться.

Поздравляем, барон. Дерись с япошками, как надо. Не дрейфь там. Стань, Роман, героем...

   — Будешь в Порт-Артуре — напиши нам обязательно. Твоя война — не газетная...

   — Получишь солдатского Георгия, Роман, не загордись перед нами, твоими товарищами...

   — Не волнуйтесь, друзья. Чести Морского корпуса не уроню. Как и своей фамильной...

Повоевать на Востоке в рядах 91-го пехотного Двинского полка Роману Унгерну не пришлось. В Маньчжурии штабные начальники, озабоченные потерями в людях «влили» вольноопределяющегося в один из сибирских стрелковых полков, бывший на японской войне с самого её начала.

До театра военных действий Унгерн добирался очень долго. Вся Транссибирская железнодорожная магистраль была забита воинскими эшелонами. На восток катили пехотные батальоны и целые дивизии, казачьи полки, артиллерийские батареи, пулемётные команды. Продвигались составы с боеприпасами и провиантом, обмундированием, валенками и сапогами. Везли даже миноносцы малого тоннажа с Балтики.

На запад же шли из Маньчжурии санитарные поезда, расписанные огромными красными крестами, развозившие по сибирским городам и далее «в Россею-матушку» тысячи раненых бойцов. Те на людях держалась бодро и чувствовали себя героями. После выздоровления их так и называли — увечные воины русской армии.

Унгерн ехал в Маньчжурию в компании таких же, как и он, добровольцев-вольноопределяющихся. Почти все они имели предписания в пехоту и только несколько человек — в дивизионные артиллерийские бригады. Служить в пушечные и мортирные батареи попадали те, кто изучал инженерное, техническое дело в университетах и гражданских училищах, вплоть до железнодорожных. В набитом купе пульмановского вагона (такая роскошь была Унгерну по карману) разговоры про войну шли все долгие дни следования поезда от Санкт-Петербурга до Иркутска:

   — Читали в «Сибирских ведомостях», что наши от реки Шахэ отступили. Опять Куропаткин воли не проявил.

   — Зато армия проявила. А рейд генерала Мищенко с казачьей конницей на Сандепу. Как прошлись казачки забайкальские и уральские по японским тылам! Что вы на это скажете, барон?

   — С казаками я не знаком. У меня предки военными моряками были. Но уверен, что будь Мищенко порасторопнее, то он мог бы набег на Инкоу продолжить до Ляодуна.

   — Ух ты, ничего себе сказал. Под самый Порт-Артур!

   — А почему бы и нет. Казаки военными интеллигентами никогда не были. Они и пропитание себе на вражеской территории добудут, и фураж для коней. Только дай им волю.

   — Каким же способом они себя обеспечат? Грабежом китайцев и маньчжур?

   — Это грабежом не называется. А экспроприацией в ходе военных действий.

   — Но так можно и с военно-полевым судом познакомиться. Не правда ли, господа?

   — Не познакомятся. Война кормится войной, а не в китайском трактире за серебро из полковой казны. Казаки всегда воевали на подножном корму.

   — Уж не мечтает ли барон Унгерн обратиться в казачье сословие?

   — А почему бы и нет? У меня прапрадед был сослан в Забайкалье. И жизнь закончил среди местного казачества. Он, как и байкальские буряты, буддистом был.

   — Эстляндский барон, морской офицер — и буддист?

   — Точно так. Христианство он оставил в Индии. Там и буддистом стал. За что его англичане арестовали и под конвоем этапировали в Санкт-Петербург.

   — Давно это было?

   — Ещё до Екатерины Великой...

Когда состав прибыл в Иркутск, пришлось выгружаться. Окружного железнодорожного пути вокруг заменой оконечности Байкальского моря тогда ещё не было. В зимнюю стужу наращивали лёд на озере и прокладывали рельсы на шпалах. Когда вода была чистой, нагоны перебрасывали через Байкал от берега до берега на паромных пароходах. В войну они курсировали круглосуточно. Даже в штормовую погоду, которая особенно часто случалась у гористых западных байкальских берегов, принося немало бед судоводителям. Они только пошучивали между собой:

   — Суровое море, суровый Байкал...

Вольноопределяющиеся оказались на другом байкальском берегу без штормовых приключений. В Верхнеудинске, ставшем в советское время Улан-Удэ, Унгерн впервые увидел забайкальских казаков. Если не считать, разумеется, виденную им на парадах забайкальскую полусотню четвёртой сотни лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка, квартировавшего не в столице, а в близком Павловске вместе с лейб-гвардии Мортирным артиллерийским дивизионом.

Порядок на верхнеудинском железнодорожном вокзале поддерживала казачья конвойная команда местного градоначальника. Унгерна и его спутников поразил сам вид казаков, которые с их восточными чертами лица совсем не походили на донцов или, скажем, кубанцев. Сидели они на низкорослых, с виду неказистых степных лошадках, явно проигрывавших в сравнении с донскими конями, длинноногими, с крепкой шеей. Да и посадка верхнеудинских казаков была какая-то необычная, чуть ли не бочком. Но непринуждённая и для них привычная. Казалось, что и пикой сбить такого всадника почти невозможно.

Казаки с прищуром глаз поглядывали на всё, что творилось на площади. Унгерн сделал умозаключение; в их форме есть что-то, чем всадники особенно гордились перед толпой. Этим что-то оказалось то, что отличало их от рядовых сибирских стрелков, артиллеристов и тыловых нестроевых чинов — лампасы. Широкие, жёлтого цвета. Скорее даже оранжевого, выгоревшего за лето.

Унгерн залюбовался всадниками, редкой цепью охватившими привокзальную площадь. Казаки наблюдали за порядком, порой гуляя плётками по спинам расходившихся пассажиров. Разумеется, если те были нижними чинами или людьми гражданскими.

При наведении порядка в людской толпе, где преобладали серые шинели, забайкальские казаки, особенно урядники, покрикивали грозно и немногословно:

   — Порядок! Должен быть порядок!..

Порой они, одаривая плёткой какого-нибудь подвыпившего солдата, ругали его на своём языке, произнося матерные слова по-русски. При этом монгольского типа лица почти ничего не выражали, кроме служебного рвения.

Протолкавшись поближе к оцеплению, Унгерн спросил оказавшегося рядом артиллерийского фельдфебеля в чёрной мохнатой маньчжурской папахе и с нашивками сверхсрочнослужащего на рукаве выгоревшей от солнца гимнастёрки:

   — Чьи казаки?

   — Местные. Конвойная команда городского головы. Верхнеудинские буряты.

   — Красиво смотрятся даже в городе. Уже не говоря о степи.

   — Ещё бы. Прирождённые пастухи. Здесь в Забайкалье стад не счесть. Тысячные табуны коней ходят.

   — А как они показали себя на войне? Ведь вы, фельдфебель, прибыли в Верхнеудинск из Маньчжурии?

   — Из неё треклятой. За пополнением прибыл для дивизиона мортир. А воюют забайкальцы-казаки на славу. Лучшая кавалерия у командующего нашего, генерала Куропаткина.

   — Любопытно.

   — Что любопытно? Вот будете по Гаоляну маршировать или ползать на флангах, на казачков и насмотритесь. Только не всё бывает ладно там у верхнеудинских бурятских казаков.

   — Почему?

   — Видишь забайкальские лампасы? Жёлтые. А лица? Людей здешней Азии.

   — Ну и что из этого?

   — А вот что. Японские кавалеристы тоже жёлтые лампасы на штанах носят. И лица схожи. Были случаи, когда казаков-бурят наши вновь прибывшие пехотинцы за японцев принимали. Стрелять по ним начинали, а те, само собой, в ответ. Люди гибли и ранения получали, пока не разбирались, что свои.

   — А вам самим приходилось бывать в таких переделках?

   —  Мне нет. Но вот свидетелем такого боя раз бывал. У железнодорожной станции это было, где мой дивизион с мортирами сгружался. Вместе с нами выгружался батальон стрелков из полка, прибывшего аж из-под Москвы. Тот взвод, что за станцию вышел, видит в лощине спешенных конников. Сидят, как в засаде.

   — Ну и что? Ведь дело в армейском тылу было.

   — Московские стрелки испугались: лица азиатов, лампасы, видно хорошо, жёлтые. Как у японской кавалерии. Стрелки на землю бросились, винтовки с плеч поснимали и давай по казакам стрелять. Такой стрекот стоял, слов нет.

   — Чем дело-то закончилось?

   — Буряты отвечать стали. Пока разобрались — раненых десяток с двух сторон. А двух пехотинцев, ещё пороху не нюхавших на войне, отпели и зарыли тут, у станции.

   — Грустная история. Ничего не скажешь. Но поучительная.

   — Грустная не грустная, а просто фронтовая. Сами-то откуда будете в погонах вольноопределяющегося?

   — Из столицы. Заканчивал Морской корпус, да не успел до этой войны выпуститься.

   — Значит, решил повоевать за Отечество с японцами?

   — Значит, так. Где-то должен военный человек сражаться за Россию хоть раз в жизни.

   — Жизнь у тебя, если судить по годам, ещё долгая. Навоюешься до моих лет ещё досыта. Успеешь всего навидаться, не только этой Маньчжурии...

Повоевать на маньчжурских полях войны вольноопределяющемуся барону Роману Унгерну-Штернбергу почти не пришлось. Долго ехал в Китай по Транссибу, долго ходили документы по окружному штабу и Морскому военному ведомству, не сразу его полк сибирских стрелков послали в бой на передовую.

Однако доброволец-кадет отличиться всё-таки на большой войне успел. В самый её последний момент, когда русские армии встали на Сыпингайской позиции. Японцы тогда атаковать так и не решились.

Дело было под Ю-хуан-тунем, в ходе проигранного Куропаткиным Мукденского сражения. Тогда пехотинцы полка, в котором вольноопределяющийся барон Унгерн временно выполнял должность взводного командира (старшего унтер-офицера ранило, и его отослали в тыловой лазарет), поддержали атакой соседей, поистративших силы в схватке за китайское селение, название которого выговаривалось с большим трудом и плохо запоминалось.

Сохранилось описание того боя за Ю-хуан-тунь очевидца событий. Правда, он смог охватить в своих воспоминаниях только часть, описать только то, чему был лично свидетель:

«...От целого Юрьевского полка осталось в строю уже несколько сот нижних чинов при 2 офицерах, но эти жалкие остатки всё ещё дрались и удерживали теперь за собой только самую восточную окраину Ю-хуан-туня.

…В деревне шла усиленная ружейная перестрелка.

…Высоко в воздухе, перелетая через наши головы, зашипели шимозы и шрампели, лопаясь где-то далеко сзади нас...

Поглядев в сторону Мукдена, я увидел, что на горизонте, растянувшись версты на две, редкой цепью наступает наш полк, держась своим центром направления на Ю-хуан-тунь...

По мере приближения первой цепи за ней обозначились ещё две таких же.

Оказалось, что главнокомандующий, узнав о поражении юрьевцев, приказал взять Ю-хуан-тунь обратно. Это шли на него в атаку Лифляндский, Козловский и Севский полки.

Чем ближе подходил... шедший впереди полк, тем сильнее становился огонь японцев.

Вдруг передняя шеренга наша, разомкнутая шагов на 10 дистанции, залегла в шагах 200», и дала залп по фанзам.

…После первого же залпа наша цепь встала и побежала…

Первая шеренга… залегла. За нею подвигались новые. Шрампели и шимозы лопались кругом, вырывая то тут, то там отдельных людей.

Там, где образовывались широкие промежутки в шеренгах, слышались крики: «Подравнивайся, держи дистанцию!», и всё неслось вперёд.

Вот за одной из шеренг идёт патронная двуколка...

Треск взрыва, клуб дыма». Лошадь и ездовой падают, двуколка, накренившись набок, с перебитым колесом, остаётся на месте.

В это же время со мной равняется скачущий верхом санитар. Но вдруг как-то дико взмахивает руками и валится с лошади.

Последняя, почувствовав себя без седока, круто поворачивает назад и мчится карьером.

Я думал, что санитар убит на месте. Он лежал от меня всего в шагах пяти. Я подполз к нему и заглянул в глаза. Голова повернулась ко мне, уставившись на меня удивлёнными глазами.

   — Ты что, ранен? — спрашиваю его.

   — Так точно, ваше благородие, по левому боку ударило, а куда — разобрать не могу, кажись в плечо.

Он немножко приподнялся; из плеча действительно текла кровь.

Мы поползли назад за холмик.

В это время к нам подходил другой санитар, таща на себе мешок с перевязочными средствами...

Между тем цепи наши... быстро стали стягиваться из развёрнутого в сомкнутый строй и ринулись к трём фанзам.

Ружейные пачки (залпы. — А.Ш.) достигли наибольшей силы, посекундно вырывая у нас десятки людей.

Но было уже поздно. Японский окоп, наскоро вырытый ими перед фанзами, был уже в нескольких шагах.

...Тут я увидел, что некоторые из наших нижних чинов отмыкают и бросают прочь штыки. В первые минуты я не смог себе объяснить этого явления, но, заметив густо сидящие друг около друга японские головы за окопом, я понял и сразу объяснил себе этот приём, вызванный, очевидно, инстинктом самосохранения. Против каждого из наших солдат, подбегавших теперь к окопу противника, было три-четыре японских головы, а следовательно, на каждого из них приходилась по столько же штыков. Единственный способ бороться со столь многочисленным противником был размах прикладом. При работе этого рода штык является лишь помехой.

Стихийно накинулись наши цепи и ворвались в японские окопы.

Всё это делалось молча. Ни одного крика «ура», ни «банзай».

Глухо трещат ломающиеся кости, стучат приклады по человеческим черепам, снося с одного размаху по несколько, да шлёпают падающие тела убитых. На несколько секунд всё перемешалось.

Окоп и поле подле него сплошь покрыты трупами, кровью, оружием и переворачивающимися ранеными.

Японцы легли все до одного, а остатки наших бросаются в фанзы и за них.

В фанзах послышались выстрелы и та же глухая работа, а затем всё затихло.

В тот момент, когда цепь наша подбежала к окопу, один японец привстал и замахнулся, чтобы бросить в нас ручную гранату, но задел ею за собственное ружьё, и она, разорвавшись у него в руках, снесла ему голову, оторвала обе руки, приподняла кверху одежду и клочья её перемешала с кровью. Теперь он лежал на левом фланге окопа.

Только что миновала наша цепь окоп... как некоторые из раненых стали приподниматься.

Вдруг выстрел из ружья, и только что бежавший впереди солдатик схватился за икру левой ноги, а затем, вернувшись несколько назад, стал ковырять кого-то штыком.

   — Что ты делаешь? — кричу я ему.

   — Да как же, ваше благородие, нетто это порядок — лёг раненый, так и лежи, а ён, анафема, лежит, а мне в ногу стрелил — икру пробил, ну вот и получай своё!

Вдруг совершенно неожиданно откуда-то с тылу послышалась орудийная пальба и шрампели стали бить по нашим, завладевшим уже фанзами. Это стреляла наша батарея, неосведомлённая ещё о положении дела.

Измученные остатки геройского полка нашего, подвергаясь теперь одновременно орудийному огню от японцев и своих, не знали что делать.

К счастью, ошибка нашей артиллерией была вскоре замечена, и огонь прекратился...»

В боях и походной жизни вольноопределяющийся Унгерн-Штернберг вёл себя так, как другие добровольцы Русско-японской войны. Старался первым подняться в атаку, чтоб за тобой пошли другие. Не «кланялся» вражеским пулям и не выказывал опасений за свою жизнь, когда рядом «лопался» неприятельский снаряд, начиненный «шимозой». Барон получал ранения, но ни одно из них не уложило его на носилки медбратов-санитаров. То есть оставался в солдатском строю. И гордился такими поступками.

Состоя в полку сибирских стрелков и числясь за полковым штатом, Роман Унгерн всё чаще стал занимать, правда временно, должность то отделённого командира, то взводного. Правда, Сибирские стрелковые полки русской Маньчжурской армии только назывались сибирскими. В них служили призывники из самых разных губерний европейской части России, хотя большая часть бойцов состояла из коренных сибиряков, отдельные полки, например двинцы, и вовсе формировались вне Сибири.

За дело у Юхуантуня вольноопределяющегося Романа Унгерна-Штернберга представили к первой боевой награде, к которой он так стремился. Полковой командир, бывший уже не раз свидетелем «отличной храбрости» добровольца из выпускников Морского корпуса, приказал занести его в список на представление к Георгиевскому кресту.

Так тогда назывался Знак отличия императорского Военного ордена Святого великомученика и Победоносца Георгия. Собственно Георгиевским крестом — единственной орденской наградой нижних чинов в старой России — Знак отличия будет называться только с 1913 года. А в солдатской семье он назывался уважительно «Егорием». Имел крест четыре степени. Первых два креста нижних степеней изготавливались из серебра, кресты II и I степеней — из золота. I и III степени носились с бантами из ленты георгиевских цветов на колодке. Про награждённого всеми четырьмя степенями говорили, что он имеет «полный бант».

В роте, к которой был приписан вольноопределяющийся, о бароне говорили много. Фигурой он смотрелся неординарной, как в бою, так и в обстановке обыденной жизни на войне:

   — Слышь, братцы. А полковое начальство нашего Унгерна, и не выговоришь такое слово, представило к Егорию.

   — Есть за что. У той китайской деревни, когда нас ополовинило, ни одной пуле не поклонился. Бежал на японца и только материл его по-нашему.

   — Верно. И в окоп спрыгнул в числе первых. Японцев бил прикладом так, что они перед ним разбегались.

   — Ещё бы не разбегаться. Он и в роте, если за начальство остаётся, как зверь становится. Чуть только непорядок — сразу в морду. И глаза становятся такие холоднючие.

   — Упаси Бог, чтобы его на взвод по-штатному поставили. Прибьёт всех за прореху в шинелке и развалившиеся сапоги.

   — А ты штопай прорехи-то. Иголка есть, нитки дам — на солдата-молодца будешь похож.

   — Всё равно он непорядок где-то усмотрит. И твердит при этом так: я вам не барин — я барон.

   — Попался бы нам этот барон в кирсановских лесах. Посмотрели бы, у кого кулак покрепче.

   — Потише ты. Тоже мне нашёлся, тамбовский волк. За бунтарские слова на войне тебя могут отделать как вчерашнего краснобородого хунхуза.

   — Это какого такого хунхуза?

   — А того, что вчерась поймали и по суду вздёрнули на яблоне. Мула хотел украсть из полкового обоза по дороге. Да ещё китайской саблей размахивал на обозных.

   — Так ему и надо, хунхузу этому. Не разбойничай на войне...

Так говорили о вольноопределяющемся его сослуживцы из ротных нижних чинов. Полковое же начальство, ротный и батальонный командиры хвалили Унгерна:

   — Как назначишь нашего барона старшим дозора на сутки, то будет служба идти по уставу, по караульной статье.

   — Вы правы, там, где начальствует Унгерн, службу можно не проверять. Всё будет исправно. В дозоре не спят, глядят в оба. Примерный будет пехотный офицер, если не убежит из Морского корпуса в кавалерию.

   — Почему именно в кавалерию?

   — Да он, когда боя нет, всё норовит с казаками пообщаться. Чем приглянулись ему забайкальские буряты, сказать трудно. Даже ездить верхом по-бурятски учится.

   — Пускай учится. Пригодится в жизни, если армию не оставит. А как с солдатскими Георгиями?

   — Из штаба дивизии отписали: через день-два доставят Георгиевские кресты для наших сибирских солдатушек. Полковой оркестр, батюшка должны быть готовы к торжественному вручению наград.

   — Значит, вольноопределяющийся Унгерн по наградному списку в дивизии прошёл?

   — Прошёл. Заслужил стать героем полкового праздника.

   — Только бы японцы нам этот праздник не испортили. А то пойдут в атаки, шимозой прикрываясь.

   — Не говори. Опять похоронки писать придётся...

Вольноопределяющийся барон Унгерн, теперь Георгиевский кавалер, был свидетелем поражения куропаткинской армии под Мукденом. Ему вместе со всеми пришлось познать горечь проигранного сражения и отступления на север. Мукденская баталия запомнится всем её участникам надолго.

24 февраля около 12 часов беспрестанно атакующим большими силами японцам, не считаясь с людскими потерями, удалось пробить брешь в русской позиции. Случилось это там, где оборонялись полки одной из трёх Маньчжурских армий — 1-й. У деревни Киузань массированной атакой была прорвана оборона 4-го Сибирского корпуса. Куропаткин, имевший резервы, не поспешил «залатать дыру», а когда спохватился — было уже поздно.

Над русским войсками нависла угроза «маньчжурского Седана». И в ночь на 25 февраля они начали отход к Телину. Показательно то, что в Мукденском сражении русские солдаты никогда не отступали перед японцами без приказа своих военачальников. Японцам всё же удалось отрезать от своих часть обозов и арьергардных отрядов противника.

В победных реляциях о военной: добыче под Мукденом в Токио из штаба маршала Ивао Ояма среди прочих телеграфировались и такие:

«…Нами захвачены неисчислимое количество шанцевого инструмента, скота, телеграфных столбов, брёвен, железных кроватей, печей и так далее».

Многим русским пехотным полкам пришлось с боем вырываться из вражеского окружения. Одним из них оказался 214-й пехотный Моршанский полк, который прорывался десять дней и ночей к городу Мукдену, отбив немало неприятельских атак.

Под стенами Мукдена капельмейстер (начальник полкового духового оркестра) пехотинцев-мокшанцев Илья Алексеевич Шатров написал слова и музыку знаменитого вальса «На сопках Маньчжурии». Слова той популярнейшей в России песни были такие:

  1908 году хорунжий фон Унгерн прибыл на место службы в «жёлтое», как его тогда называли за цвет казачьих погон и лампас, Забайкальское казачье войско. По численности среди других оно было пятым: после Донского, Кубанского, Оренбургского и Терского.

Войско административно было разбито на четыре отдела: Читинский, Акшинский, Нерчинский и Нерчинско-Заводской. Выставляло в мирное время четыре конных полка: Читинский, Верхнеудинский (бурятский), Аргунский и Нерчинский, две конно-артиллерийские батареи. И гвардейскую полусотню в лейб-гвардии Сводно-Казачий полк. 1-я Забайкальская казачья батарея шефом имела «Его императорское высочество наследника цесаревича и великого князя Алексея Николаевича».

В военное время забайкальцы выставляли в поход уже девять полков, не считая гвардейской полусотни: 1-й и 2-й Читинские, 1-й, 2-й и 3-й Верхнеудинские, 1-й и 2-й Аргунские и 1-й и 2-й Нерчинские, пять конных батарей. Одновременно формировались запасные части: конный дивизион, три пеших сотни и конно-артиллерийский взвод. При этом прежняя задача охраны государственной границы с Китаем и Монголией в Забайкалье с войска не снималась. Охрана российских пределов по рекам, степям и тайге велась оставшимися в войске силами, прежде всего казаками не призывного возраста, молодыми и стариками.

Унгерн знал о забайкальском казачестве и его истории, начитавшись в училищной библиотеке литературы о казачьих войсках России. Забайкальское войско «вою родословную старшинство — вело с 1851 года. 17 марта того года оно было сформировано в составе 1-го, 2-го, 3-го и 4-го русских полков и 5-го 6-го бурятских полков. Полки существовали до того года как отдельные воинские части на юге Сибири и постоянного штата не имели, выполняя роль пограничной и местной внутренней стражи.

Для создания четырёх русских полков поступили расформированные по такому случаю Забайкальский городовой казачий полк и Верхнеудинские станичные казаки, пограничные русские казаки, тунгусский (эвенкийский) полк и бурятские полки: 1-й, 2-й, 3-й и 4-й.

Впервые русские казаки-землепроходцы появились в Забайкалье в 1644 году. Охочие люди царской служилой рати и стрельцов, под начальством «казённого» атамана Василия Колесникова, проникли в забайкальские земли, построили там несколько укреплённых острогов и подчинили своей власти местных тунгусов-эвенков и бурят.

Российское правительство сразу же столкнулось с проблемой охраны государственной границы на сотни и сотни вёрст по степи, горным лесам и рекам. Русских казаков, которых якутский воевода посылал разведывать пушные земли всё дальше на восход солнца, для задач пограничной стражи численно не хватало. Тогда правительство пошло по другому, вполне оправдавшему себя пути. Оно стало обращать в служилое казачество местных «инородцев», то есть бурят и тунгусов.

В 1722 году по распоряжению иркутского губернатора составляется восемь пограничных русских казачьих команд: Цурухайтуевская, Чиндантская, Акшинская, Троицкосавская, Кударннекая, Харацанская и Тунканская. Последняя в 1851 года вошла в состав Иркутского казачьего полка и службу пограничной стражи в Забайкалье больше не несла.

В 1760 году из «тунгусских ясачных иноверческих родов» был сформирован Тунгусский казачий полк. Он по тогдашней узаконенной традиции носил имя эвенкийского князя Гантимура.

Через четыре года, в 1764-м, из ясачных бурят было сформировано четыре бурятских казачьих полка. Они» как и Тунгусский полк» назывались первое время по именам степных владетельных князей: Ашебагатов, Цонголов» Атаганов и Сарталов.

В 1822 году после утверждения Устава о сибирских городовых казаках был создан Забайкальский городовой казачий полк. На его формирование были употреблены Нерчинская и Верхнеудинская казачьи городовые команды, различные «пришлые люди».

Все эти формирования — полки и стали основой для создания Забайкальского казачьего войска. В том же 1851 году было утверждено Положение о пеших батальонах забайкальских казаков, которых было создано двенадцать. Все они, как и полки, имели свои знамёна. Войсковой праздник казаки-забайкальцы получили только в 1890 году — день 17 марта.

Для того чтобы численно увеличить новое войско, правительством не раз принимались соответствующие указы. В 1855 году в войско зачислили бессрочноотпускных нижних чинов русской армии, находившихся на то время на юге Сибири, и солдатских вдов с семействами. В 1858 году в казаков «обратили» порочных нижних чинов, то есть штрафников, ещё не отбывших сроки наложенных на них наказаний.

Забайкальское казачье войско не только росло численно, вбирая в себя новые, самые различные по характеру людские пополнения. Оно и отдавало часть своих казаков-пограничников. Именно забайкальцы стали основой двух новых казачьих войск на Дальнем Востоке — Амурского и Уссурийского, которые тоже имели жёлтые погоны и лампасы. Показательно, что в лейб-гвардии Сводно-Казачьем полку забайкальцы, амурцы, уссурийцы составляли одну сотню, последнюю по счету — четвертую.

До 1851 года городовые и пограничные казаки забайкальских земель, служилые тунгусы и буряты несли охрану границы от набегов кочевых племён, проживавших в южных степях. А также сопровождали купеческие караваны (прежде всего с китайским чаем в Кяхту через Монголию) и почту. Служили они и конвоем при отправленных из Санкт-Петербурга русских посольствах в Пекин.

С образованием Забайкальского казачьего войска пограничная служба стала для него основной государственной задачей. Одна сотня забайкальцев теперь несла постоянную службу как конвой русского посланника в Пекине и русского консула в монгольской столице Урге.

В1900—1901 годах войско было мобилизовано высочайшим указом и в полном составе участвовало в Китайской походе. Забайкальцы отличились в боях с ихэтуанями («боксёрами»), поднявшими восстание против европейцев в своём отечестве. «Боксёрами» их прозвали за то, что на знамёнах ихэтуаней красовался сжатый Кулак.

В Русско-японской войне забайкальские казаки участвовали в полном составе. 1-й Верхнеудинский и 1-й Читинский полки вернулись домой с наградными Георгиевскими знамёнами. Надпись на них гласила: «За отличие в войну с Японией в 1904 и 1905 годах». Они стали главными войсковыми регалиями.

После войны, опять же в полном составе, войско было направлено «на подавление беспорядков на Дальнем Востоке». Забайкальских казаков революционные вихри 1905 года не затронули, они сохранили верность государю-императору и единожды данной воинской присяге.

1-й Аргунский полк, в который попал служить хорунжий барон Роман Унгерн, свою родословную вёл с 1 января 1900 года. Он «отпочковался» от 1-го Нерчинского полка, который передал на формирование новой казачьей части несколько своих сотен. Аргунцы могли гордиться своим участием в Китайском походе. Наградой им за доблесть при разгоне отрядов ихэтуаней, громивших Китайскую Восточную железную дорогу (КВЖД), стали шесть Георгиевских серебряных труб с гравированной надписью «За отличие в Северной Маньчжурии в 1900 году». Их вручили по две 1-й, 2-й и 4-й сотням полка.

Гордились казаки-аргунцы и знаками отличия на головных уборах с надписью «За отличие в войну с Японией в 1904 и 1905 годах». Другой наградой за ту войну стали «одиночные белые петлицы на воротниках и обшлагах мундиров нижних чинов». В старой России существовала и такая коллективная награда казачьим полкам за проявленную воинскую доблесть.

Постоянной задачей 1-го Аргунского полка в мирное время было несение охраны границы. Поэтому он был расквартирован на железнодорожной станции Даурия у самого китайского рубежа, всего в шестидесяти вёрстах от границы. Кругом были забайкальские степи, а кое-где — и пески с барханами. Из лесов преобладали берёзовые небольшие рощицы.

Государственная граница в Забайкалье постоянно нарушалась. Её по ночам переходили хунхузы, чтобы грабить золотые прииски и одиноких старателей. Шли спиртоносы, которые обменивали в тайге свой ходовой товар на золотой песок и самородки-«хрусталики». Прокрадывались торговцы с кипами шёлковой материи, которая продавалась золотоискателям на вес «презренного» металла. Объяснялось такое весьма прозаично: старатели шили себе из китайского натурального шёлка нижнее бельё, к которому не «приставали» никакие паразиты. Безобидными все эти ходоки через границу не были, пуская в любом удобном случае в дело оружие: ружьё или кинжал. Поэтому пограничные стражники говаривали:

   — Охрана границы — та же война. Чуть зазевался — и пропала твоя душа у границы. Отлетела в небеса.

Ещё на войне в Маньчжурии барон Унгерн, заинтересованно наблюдавший забайкальских казаков, уяснил их «профессиональную» гордость — умение ездить на неказистом степном коне. То есть умение сидеть в седле уверенно и непринуждённо. Хорунжий в самом скором времени стал отличным наездником, не жалея на обучение ни времени, ни сил.

Когда пришло время аттестации полковых офицеров, то командир сотни в отношении хорунжего барона Унгерна записал: «Ездит хорошо и лихо, в седле очень вынослив». Для казачьего и кавалерийского офицера такая оценка была высокой похвалой начальства. Сам Унгерн по такому поводу в разное время говорил:

   — Служить в забайкальских степях и не научиться ездить по-монгольски? Такого быть просто не должно...

   — Казак-забайкалец, русский или бурят — тот же монгол. Он не может не породниться со степным конём.

Служба в Даурии была памятна барону ещё и тем, что здесь он впервые дрался на дуэли. Унгерн имел заносчивый характер благодаря своей родословной. «Выпячивание» собственной персоны нравилось далеко не всем полковым офицерам, большинство которых оказались коренными забайкальцами, родом из войсковых станиц, «столиц не знавших». На этой почве и произошла ссора. Перчатку первым «бросил» хорунжий фон Унгерн, её противник принял сразу.

Дрались на офицерских шашках. Бывший «павлон» едва ли не единственную высшую оценку в училищном аттестате имел за фехтование. Его сослуживец в таком же офицерском звании ничего не заканчивал, владеть клинком научил его отец-казак. Удар шашкой по баронскому лбу прекратил дуэль, хотя раненый настаивал на её продолжении. Но его недруг, явно не стремившийся убить противника, проявил завидную рыцарственность, постаравшись со своей стороны загладить ссору. После чего противники помирились, устроив для товарищей по офицерской полковой семье в складчину дружеское застолье на песчаном берегу реки Аргунь.

Полковое и войсковое начальство хода делу о дуэли благоразумно не дало. В противном случае дуэлянты могли понести достаточно суровое дисциплинарное взыскание. Вообще в старой русской армии отношение к дуэлям гласно и негласно было самое пристрастное. Отказ расценивался как личная трусость, ложась пятном на репутацию офицера на долгие годы. Хотя в послужном списке записи такой не делалось, но о поступке помнилось и он подлежал осуждению.

К слову сказать, кровопролитием дуэли заканчивались редко, хотя дуэлянты почти всегда выходили к барьеру. Как бы много ни писалось о таких поединках чести на пистолетах или клинках, убитых считали единицами. Гибель поэтов Александра Пушкина и Михаила Лермонтова была, скорее, не правилом, а исключением. Почти всегда друзья или секунданты мирили противников. Но при этом было исключительно важно, чтобы дворянская или офицерская честь не пострадала.

Во время одного из первых допросов пленного белогвардейского генерала Унгерна-Штернберга следователь описал его «монгольскую», если судить по одеянию, внешность. Среди прочего там было сказано и такое: «На лбу рубец, полученный на Востоке, на дуэли».

Нервные припадки, которые были присущи Унгерну в последние годы жизни, знающие его люди приписывали именно этому, сабельному удару по голове. Шрам дуэлянт носил всю оставшуюся жизнь и, вероятно, им гордился.

Вообще, во время пребывания в 1-м Аргунском полку хорунжий проявил свой буйный нрав во всей красе. Бывало, что он напивался до «белой горячки», показываясь в таком «непотребном» виде среди подчинённых ему по службе казаков.

Есть свидетельства, что именно в начале своей офицерской службы барон Унгерн пристрастился и к наркотикам. Это были гашиш и особенно опиум, которые поставлялись в Забайкалье многочисленными китайскими торговцами. Тогда «наркобизнес» государством ещё не преследовался. Российский Дальний Восток в то время, наряду с Туркестаном, был тем местом, где местное население спокойно «покуривало» опиум.

Начало военной карьеры для от природы необузданного, вспыльчивого и неуравновешенного, во хмелю буйного Унгерна многообещающим быть не могло. Сюда следовало добавить ещё и строевую жестокость его над людьми. При определении наказания в чём-то провинившимся казакам он всегда останавливался на самых крайних мерах. Такое в казачьей среде, прямо скажем, исстари не приветствовалось.

Рано или поздно «дикие» выходки Унгерна поставили его вне офицерского коллектива казачьего полка. Однажды, напившись китайской рисовой водки, он ввалился в полковую канцелярию и затеял с дежурным офицером, таким же хорунжим, как и он, пьяную ссору. Вытащив шашку из ножен, барон кричал:

   — Мне, барону, перечить! Зарублю, мать твою...

Дежурному по полку ничего не оставалось делать, как вытащить свою шашку и начать защищаться от наскакивающего на него пьяного Унгерна. Вбежавшие казаки обезоружили буяна. Но на этом скандальное дело не закончилось, поскольку оно стало последней каплей, переполнившей чашу терпения полковой офицерской семьи, не любившей случайных людей. Поднять казаку руку на такого же казака виделось чертой порочащей, недопустимой в воинском сословии государства Российского.

Суд офицерской чести 1-го Аргунского казачьего полка предложил хорунжему Унгерну-Штернбергу покинуть полк. Его изгоняли из воинского коллектива, в котором он прослужил всего полгода. Приговор, к слову сказать — редкий, был суров:

   — Господин хорунжий барон Унгерн фон Штернберг. Своим поведением вы опорочили честь казачьего офицера. Просим вас написать рапорт по команде об отчислении из рядов Аргунского полка.

   — Я понял. Решению полкового офицерского собрания подчиняюсь. Рапорт мною будет написан сегодня же...

Такое в старой русской армии было событием чрезвычайным и позорным. Нарушитель, вне всякого сомнения, «забил во все колокола». Ещё бы, только начинавшаяся карьера рушилась самым позорным образом, по приговору суда офицерской чести. Во внимание не принималось даже то, что виновник носил Георгиевский крест за Маньчжурию, за личную доблесть на войне.

Дело хорунжего Унгерна тянулось в Забайкалье долго. За него заступился войсковой атаман фон Ренненкампф, но офицерский коллектив казачьего полка стоял на своём. Затем на защиту встал один из отцовских родственников, служивший в столице, в Генеральном штабе. И дружными усилиями эстляндского барона отстояли: ему не пришлось писать рапорт с просьбой об отставке.

С Востока хорунжий фон Унгерн-Штернберг не уезжал. В 1910 году его перевели в Амурский казачий полк, который в мирное время являлся в составе Амурского войска единственным, безномерным. Кадровый полк был расквартирован в казармах города Благовещенска.

Прощального застолья отчисленный из Забайкальского казачьего войска офицер для сослуживцев не устраивал. Однако проводили его из полка, стараясь не ущемлять самолюбие. Полковой командир, вызвав его в канцелярию, где находились по делам службы несколько казачьих офицеров, сказал:

   — Господин хорунжий. Вот ваши документы о переводе в Амурское казачье войско. Подписи, печати — всё на месте.

   — Благодарю вас, господин полковник.

   — Через неделю из Читы будет отправлена оказия в Благовещенск. От слияния Шилки с Аргунью пойдёт пароход. Он вас и доставит к месту нового назначения. Вот подорожное предписание за подписью войскового атамана.

   — Мне не нужен пароход, чтобы добраться до Благовещенска.

   — А как же вы отправитесь к новому месту службы как не по Амуру?

   — Верхом, на лошади.

   — Это не серьёзно, хорунжий. По реке в верховьях казачьи посёлки стоят на десятки вёрст друг от друга. Тайга от речного берега не отступила. Дорог нет. Шайки хунхузов бродят то там, то здесь. Такое решение — шаг неразумный.

   — А я, господин полковник, опасностей не боюсь.

   — О том, чтобы их бояться казачьему офицеру не может быть и речи. Но пройти сотни вёрст по нехоженой тайге, по бездорожью, повторяю вам, есть шаг неразумный.

   — В таком случае я, барон фон Унгерн-Штернберг, готов заключить с любым из присутствующих здесь господ офицеров или со всеми вместе пари.

   — Каковы его условия?

   — Я один, на одной лошади, имея при себе только шашку и винтовку с патронами, без дорог и проводников, проеду по тайге от Даурии до Благовещенска. Пользоваться амурскими судами не буду.

   — Чем же вы будите кормиться в дороге?

   — Исключительно плодами охоты. Вы знаете, что стреляю я довольно прилично.

   — В вашей меткости в стрельбе мы уже не раз убеждались, барон. Здесь вопросов нет.

   — Но это ещё не всё. Во время одиночного конного перехода я обязуюсь сам, без чьей-то помощи, переправиться в Амурской области через реку Зею.

   — Хочу вас предупредить сразу. Зею я видел однажды, и она мало напоминает нашу тиховодную Аргунь. Особенно после дождей.

   — Ничего, меня это не пугает. Я переправлюсь через Зею при любой её воде вплавь на коне. В Благовещенск прибуду к такому-то дню. Пари принимается?

   — Принимается, барон. Желаем от всех здесь присутствующих удачи.

   — Благодарю...

Унгерн, конечно, не мог себе представить всех трудностей одиночного конного пробега через амурские леса. Более того, сибирской тайги он просто не знал. И всё же казачий хорунжий, счастливо избежав встреч с беглыми каторжниками и хунхузами, бродячими медведями и дальневосточными тиграми, не утонув при переправе через своенравную и полноводную Зею, прибыл в Благовещенск. По пути его конь не пал, а охота действительно прокормила одинокого путника. С собой в дорогу из провианта он почти ничего не взял, если не считать мешочка соли, привозимой в эти места аж из-за Байкальского моря.

Очевидцы потом описывали и такую выразительную деталь. Якобы барон выехал из Даурии с восседавшим, у него на плече любимым охотничьим соколом. Но, думается, такая птица летописной «царской охоты» была ему вряд ли по карману.

Пари со своими теперь уже бывшими сослуживцами по 1-му Аргунскому полку изгнанный хорунжий выиграл. Маршрут конного пробега был выдержан ям с похвальной точностью, на место прибыл в назначенный срок.

В Амурском казачьем полку поступку офицера, всего два года знакомого с Дальним Востоком, поражались. Поступок был свидетельством несомненного мужества и отваги, поскольку тайга слабым не потворствовала. И за слабость, ошибки наказывала строго. Унгерна расспрашивали:

   — Барон. У вас был прямо маршрут первопроходца. Как вы на такое решились?

   — Затея моя была проста по той причине, что я не люблю мирной жизни. В моих жилах течёт кровь прибалтийских рыцарей. А рыцарство людей слабой воли никогда не терпело. Они быстро гибли.

   — Зачем же вам был нужен такой опасный во всех отношениях пробег по тайге? Да ещё с форсированием Зеи.

   — Мне нужен был, господа офицеры, свой жизненный подвиг.

   — Для чего, извольте спросить?

   — Для самоутверждения...

В Амурском казачьем полку хорунжий фон Унгерн-Штернберг был сперва «вне штата» приставлен пулемётной команде. Барон был «лично» знаком с этим чудом военной техники по Маньчжурии, которая только-только поступала на вооружение казачьих войск. Знание пулемётного дела, умение устранять неисправности (первые «максимы» часто «заедало») произвели на новых сослуживцев самое благоприятное впечатление:

   — В Павловском училище по-пустому не учат, без пулемётной науки сейчас уже нельзя...

   — Наш барон, как рассказывал, япошек под Мукденом из «максима» выкосил немало...

   — Есть теперь и у нас свой полковой технарь. Пулемётный...

После пулемётной команды хорунжего фон Унгерна перевели в 1-ю, правофланговую сотню полка. Он стал возглавлять в ней разведывательную команду, составленную из наиболее «ушлых» казаков. Сотня была примечательна тем, что имела отличительные знаки на головные уборы с надписью «За отличие против китайцев в 1900 году».

4-я и 5-я сотни полка имели наградные Георгиевские серебряные трубы «За Эюр, Хинган и Цицикар в 1900 году». 6-я сотня — такие же трубы, но с надписью «За Хинган и Цицикар в 1900 году». Сам полк с декабря 1909 года именовался так: Амурский казачий генерал-адъютанта графа Муравьева-Амурского полк.

Офицерская казачья жизнь предусматривала размеренный распорядок мирной службы. Хождение в наряды дежурным по полку, в караулы, руководство стрельбами подчинённых и выездкой коней, подготовка к смотрам и парадам в большие праздники, наблюдение за перековкой и чисткой лошадей, за хранением штатного оружия и чистотой казарменных помещений, Конюшен и коновязей. Полковых дел был не перечёт, и исполнялись они с утра до вечера. Строевая служба расслабляться позволяла редко.

По заведённому порядку с рядовыми до обеда занимались младшие командиры — урядники. Офицеры вели послеобеденные занятия в конном строю или «пешие по-конному». Казаки занимались гимнастикой, рубкой в конном строю фашин и фехтованием, укладкой походных вьюков, изучением воинских уставов, прежде всего кавалерийского и дисциплинарного.

Пополнивший полковые ряды казаков-амурцев бывший «павлон» оказался хорошим строевиком: подтянутым и требовательным. Неряшливым в жизни и службе он станет позднее. Во многом благодаря ему сотня, в которой он состоял, всегда отличалась среди других на строевых смотрах. В таких случаях она проходила в конном строю мимо начальства с неизменной любимой казачьей песней «Под ракитою зелёной»:

олучив «чистую» отставку, Унгерн покинул сибирскую окраину Российской империи и уехал в родной для него город Ревель. Он поселился там в доме отчима, продолжая вести аскетический образ жизни. Кругом его общения были преимущественно многочисленные родственники, среди которых оказалось немало людей в офицерских мундирах. Жил барон скромно, насколько позволяли средства унгерновского фамильного достатка. Впрочем, большего ему и не надо было. Он сторонился женского общества, почти никогда не бывал в шумных компаниях. О нём судили-рядили так:

   — Что за барон? Утром в отставном мундире, вечером в нём же.

   — А разговоры ведёт только о Востоке, о какой-то пастушьей стране Халхе, о буддистских монастырях, о духах...

   — На богослужения не ходит. Наш пастор уже жаловался его младшей сестре...

   — Он не скучен в беседе. Но нельзя же всё время говорить о каких-то восточных духах и буддистских монахах...

За отставным казачьим сотником закрепилась репутация «странного человека». Она нравилась ему. По крайней мере, его лишний раз не отвлекали от раздумий о судьбоносной Азии, из которой он возвратился в мир белых людей.

Пребывать в таком замкнутом внутренне и духовно мире барону Унгерну долго не пришлось. Скоро ему пришлось расстаться с ревельской жизнью раз и навсегда. В его судьбу, равно как и в судьбу всей России» вошла Первая мировая война.

Вбежавший в комнату племянник, размахивавший газетой, застал дядю в привычной позе глубоко задумавшегося человека. Склонив свою изрядно полысевшую голову над томом сытинской энциклопедии, Унгерн черпал познаний об Азии.

   — Роман Фёдорович! Дядя! Война!

   — Какая война?! Где? На Дальнем Востоке? С Японией? Наконец-то дождались!

   — Нет, не с Японией. С самой Германией кайзера Вильгельма. Читайте — вот вам «Ревельские новости»!

Унгерн взял в руки газету и увидел на её первой полосе «шапку» набранную шрифтом удивительно большого размера. Буквы теснились во всю ширину газетной полосы: «Высочайший манифест об объявлении состояния войны России с Австро-Венгрией». Барон с нескрываемым волнением стал читать дальше:

омандир Особого Маньчжурского отряда 27-летний атаман Семёнов действительно был рад прибытию есаула барона Унгерна. На таких боевых офицеров он мог положиться в самом трудном деле, не помышляя при этом о возможной измене. Да и к тому новоприбывший знал Забайкалье и Приамурье, знал местное казачество. И что, пожалуй, самое ценное для Семёнова на то время, знал «тонкости» общения с бурятами и монголами, жителями местных степей. Для буддистских лам Унгерн-Штернберг чужим человеком показаться никак не мог.

На следующий день, отоспавшись, Унгерн в полной офицерской форме прибыл к атаману в штаб. Честь есаулу у входа отдал сдвоенный караул: аргунский казак-бурят и монгол из племени харачинов. Семёнов принял барона дружелюбно:

   — Отоспался с дороги, Роман Фёдорович?

   — Отоспался. Даже успел собственноручно пришить на прежнее место офицерские погоны.

   — Видишь сам, что теперь на казачьего офицера похож. А то вчера появился как путешественник по степям Халхи. Вернее, как партизан с монгольско-китайской войны. Готов принять у меня должность?

   — Готов, Григорий Михайлович.

   — Особый Маньчжурский отряд у меня пока небольшой. Шестьсот конных монголов и бурят, около двух сотен русских казаков и офицеров. Есть добровольцы из японцев. Казаки почти все забайкальские, большей частью с берегов Аргуни. Но это только то, что у меня находится на этой станции. А в действительности войск у меня намного больше. Пушки есть, пулемёты.

   — А кто тебе помогает оружием, боеприпасами? Не читинские же большевики.

   — Конечно, нет. Война живёт войною: добычей, трофеями. Это раз. Японцы, как союзники России по Антанте, взялись помогать. Это два.

   — Что за должность мне предлагается?

   — Комендантом железнодорожной станции Хайлар. Это, как помнишь, в тылу у станции Маньчжурия. Но главной должностью тебе там будет другая, более ответственная.

   — Какая же?

   — Ты монгольский язык не забыл, сидя в Ревеле и Карпатах?

   — Нет, не забыл. И на днях в Верхнеудинске с бурятами общался на их родном языке. Друг друга понимали с полуслова.

   — Вот это просто здорово, Роман Фёдорович. Второй твоей заботой в Хайларе будет должность военного советника при монгольском князе Фуршенге.

   — Понял боевую задачу. А этот Фуршенга кем правит в степи?

   — Ты часового монгола у моих дверей видел? Узнал по шапке, кто он такой?

   — Ещё бы: вылитый харачин. Из самых диких воинственных племён Халхи.

   — Вот князь Фуршенга и правит по своей родословной племенем харачинов, степных разбойников.

   — Большие силы у этого князя?

   — В Хайларе расквартирована его бригада. Около восьмисот всадников. Фуршенга и мне дал своих конников, но только сотню. Остальных харачинов держит при себе. Хитрит князь, что-то стал меня остерегаться.

   — Зачем за князем нужен пригляд военного советника?

   — Если бы только пригляд. Этому степняку нужна железная рука такого человека, как ты, Роман Фёдорович.

   — О князе Фуршенге я был наслышан ещё в Кобдо. Он, кажется, долго воевал с китайцами?

   — Точно так. Харачины сегодня самый воинственный и необузданный народ во Внутренней Монголии. Китайский губернатор Цицикара их сильно побаивается. В прошлом году князь Фуршенга совершил набег на восточные аймаки Халхи.

   — Удачно? Ведь в Монголии, как мне известно, держится власть ургинского правительства.

   — Харачины пограбили стада своих сородичей. Но с ургинскими войсками им пришлось выдержать сильный бой. Пришлось бросать многое из взятого добра: у ургинцев оказались пулемёты.

   — Но харачины Фуршенги ушли от погони?

   — Ещё бы не уйти таким разбойникам. Год назад Фуршенга опять пошёл войной на китайцев. Только теперь у него в войске были японские артиллеристы.

   — Значит, правителю харачинского племени платят японцы?

   — Здесь, в степной Азии, платить наёмникам могут только они. А теперь харачины с их князем, по совету всё тех же японцев, пошли на службу ко мне, атаману Семёнову.

   — Хитра же, эта Страна восходящего солнца. Её надо опасаться.

   — Ты ошибаешься, барон. С японцами наша державная Россия должна крепко дружить. Ради её же Завтрашнего дня...

В Хайлар есаул Унгерн прибыл в тот же день. Князь Фуршенга, заранее предупреждённый о приезде высокого гостя, уже ждал в своей юрте из белого войлока, доставленной на окраине железнодорожной станции на высоком холме. Барон про себя отметил: «Любит князь с высоты любоваться степью. И боится за свою драгоценную жизнь. Иначе зачем столько воинов держать в личной охране».

Действительно, у подножия холма раскинула свой бивуак целая конная сотня харачинов. На холме округу бдительно сторожили два пулемётных расчёта. Унгерн сразу заметил, что пулемёты были японские, новенькие. По патронташам определённо виделось, что монгольские всадники затруднений с патронами не испытывали. Даже имели некоторый запас: небольшой штабель патронных ящиков с чёрными иероглифами на крышках лежал у юрты князя и охранялся специальным часовым.

Вышедший из юрты для встречи гостя князь Фуршенга заметил заинтересованный взгляд казачьего офицера в сторону склада боезапаса. Сказал на трудно понимаемом русском языке:

   — Приходится охранять. Иначе мои солдаты патроны растащат по своим вьюкам. Глаз да глаз за ними нужен, за моими бесстрашными воинами. Того и гляди, что не уследишь.

   — Рад вас приветствовать, уважаемый князь, от имени атамана Семёнова. Я говорю по-монгольски и переводчик нам для бесед не нужен.

   — Тогда мы можем обо всём договариваться без лишних ушей и глаз. Прошу в мою юрту, господин есаул. Кем вы у меня будете?

   — Военным советником, князь. И начальником станции Хайлар, где сейчас отдыхает ваша харачинская конница...

Войско атамана Семёнова с первых дней поразило даже Унгерна, человека склонного к партизанщине. Каждому волонтёру из россиян, вступавшему в Особый Маньчжурский отряд, Семёнов лично задавал только Три обязательных вопроса:

   — В Бога веруешь?

   — Верую» господин атаман.

   — Большевиков не признаешь?

   — Не признаю. Они с Советами враги мне.

   — Драться с ними будешь?

   — Буду. Сам знаешь» господин атаман» для чего я к тебе пришёл...

Но это касалось только русских казаков» офицеров» ограбленных богатых мужиков и иных добровольцев. Что же касается монголов из самых разных племён Халхи и Внутренней Монголии» и тем более разбойников-хунхузов» то разговор с ними был иной. Говорил с ними атаман иначе:

   — Воевать за меня будешь?

   — Буду. Если хорошо платить» господин» будешь.

   — Серебра у меня будешь получать немного.

   — А как же тогда жить мне у тебя, господин?

   — Война кормится войною. Вся взятая тобой военная добыча — твоя собственность.

   — Тогда очень хорошо» господин. Прими меня к себе воином. Верно тебе служить буду.

   — Принимаю. Только помни, за измену тебе полагается только злая смерть. Провинишься, мои палачи-китайцы отобьют тебе пятки бамбуковыми палками.

   — Измены не будет, господин. Разве воин может изменить щедрому вождю...

В Хайларе военный советник племенного вождя харачинов в считанные дни разобрался, кто есть кто на этом кусочке территории Великой Азии. При князе находилось в советниках несколько вежливых, но внимательных ко всему происходящему японских офицеров. Фуршенга на второй же день пребывания есаула Унгерна-Штернберга познакомил их с бароном. Он, к слову сказать, отнёсся к японцам не с меньшей заинтересованностью, чем те к личности семёновского посланца.

Не стоило большого труда догадаться, что главной фигурой среди приставленных к харачинскому князю японских офицеров, которые все как один служили в Маньчжурии достаточно долго, является капитан Нагаоми. Он был профессиональным разведчиком и занимал немалый пост» хотя официально считался военным советником при одном из монгольских князей. Это была фигура, в самом скором времени ставшая хорошо известной советской внешней разведке и чекистам Дальнего Востока. В их документах Нагаоми именовался как капитан Окатано.

Служившие в Хайларе военными советниками японские офицеры службы Генерального штаба сразу по достоинству оценили фигуру барона Унгерна. Их привлекли не доверие к нему самого атамана Семёнова, не боевое прошлое казачьего офицера, не его властный характер и умение управлять людьми, в том числе князем Фуршенгой и его необузданным в степях войском харачинов, которые для местных китайцев отождествлялось с разбойниками.

Японских разведчиков заинтересовало то, что Унгерн фон Штернберг хорошо знал Восток, Халху и... буддизм. При этом русский военный советник демонстрировал на словах и на деле полное отсутствие прозападных симпатий. А ведь он принадлежал к аристократической касте Германии, с которой Токио почти всегда в истории стремилось строить доброжелательные и взаимовыгодные отношения. Начало такого сотрудничества было заложено ещё перед Русско-японской войной 1904-1905 годов.

Капитан Нагаоми, хорошо владевший русским языком, в самые ближайшие дни нашёл повод для доверительной беседы с семёновским офицером. Собственно говоря, к ней стремились взаимно. Собеседники прекрасно понимали друг друга и поэтому «восточной дипломатией» с первой же встречи не занимались, считая «то дело совершенно излишним:

   — Господин барон, вы известны как человек, стремящийся глубоко познать буддистское учение. Чем вас, с аристократической родословной европейца, заинтересовало учение монгольских лам?

   — Господин капитан, я считаю, что буддизм — это религия будущего мира.

   — Вы назвали учение о Будде религией будущего? Я вас правильно понял?

   — Да, правильно. Могу добавить, что русский вы знаете отменно.

   — Я его изучал сперва в Токийском университете, а затем во Владивостоке, где работал учеником парикмахера-японца.

   — Понятно. Это было, разумеется, перед Русско-японской войной 1904 года.

   — Да. В самом начале мне пришлось сменить профессию, и профессиональным парикмахером я так и не стал.

   — Но зато стали офицером императорской армии. И, судя по наградам, заслуженным.

   — Награды, господин барон, даются не только за Порт-Артур, но и за умение правильно понимать политическую ситуацию. У меня к вам доверительный вопрос.

   — Пожалуйста. Я готов на него ответить.

   — Как вы относитесь к Японии вообще. И особенно здесь.

   — Господин Нагаоми. Порт-Артур давно ушёл в историю. А мы с вами живём сегодняшним днём. Япония была и осталась союзницей старой России по Антанте. А я за царскую Россию готов сегодня сложить голову. Это раз. И я полностью разделяю взгляды атамана Семёнова, моего однополчанина, на будущее русско-японских отношений. Это два.

   — С атаманом Семёновым у командования императорской армии в Маньчжурии полное взаимопонимание. Мы ему хорошо помогаем. Сегодня нас интересуете вы, господин барон.

   — А чем, собственно, я вам интересен? Раскройте служебный секрет, господин капитан.

   — Не скрою, мы увидели в вас сильную личность. Личность будущего военного вождя в этих степях.

   — Весьма благодарен за такую высокую оценку. Но здесь есть одно но.

   — Какое, господин Унгерн?

   — Для того чтобы стать сильной личностью в монгольских степях, мало иметь под рукой несколько сотен свирепых харачинов.

— Я вас понял, господин барон. Мы окажем вам посильную помощь. Но опять же при одном условии. При благосклонном отношении к Японии в местных делах. Я надеюсь, что мы хорошо поняли друг друга...

Есаул Роман Унгерн действительно оказался в окружении князя Фуршенги сильным человеком. Он создал свой собственный штаб, в котором сосредоточил все бразды правления харачинской конной бригадой семёновского войска. Все важнейшие дела теперь решались только им лично при согласовании с японскими инструкторами. Те окончательно перешли на положение «чистых» военных советников. Впрочем, такая ситуация их вполне устраивала; за возможные чужие провалы теперь отвечать не приходилось, а только информировать своё начальство.

Князь Фуршенга довольно скоро понял, что его царствование над родным племенем носит чисто символический характер. Всеми племенными делами войны и грабительских набегов на соседей занимался присланный к нему атаманом Семёновым русский офицер. Однако Фуршенгу совершенно успокаивало при такой раскладке одно обстоятельство: есаул Унгерн никак не мог стать вождём племени харачинов. Он не был монголом по происхождению, хотя знал степные обычаи, язык и преклонялся перед Буддой, вызывая немалое удивление местных учёных лам. За чашкой кумыса Фуршенга поговаривал:

   — Хорош этот офицер. Про Будду знает, про Халху. Жаль, однако, что не быть ему харачином. Не родился он среди нас...

Наиболее близким воинам, прежде всего из числа харачинских офицеров, князь Фуршенга говорил доверительно:

   — Степь чужих не любит. И китайские губернаторы не очень ласково смотрят на русских военных людей на своей стороне...

Участие в Гражданской войне в Забайкалье началось для барона Унгерна-Штернберга с довольно необычного боевого задания атамана Семёнова. Сидя на Китайской территории на пограничной станции Маньчжурия, он через своих разведчиков и добровольных осведомителей был прекрасно знаком с тем, что творилось по ту сторону государственной границы в Забайкальском крае и особенно в казачьих районах.

Советская власть, видя в многочисленном и сплочённом традициями забайкальском казачестве своего потенциального врага, стало применять к нему пока первые репрессивные меры. Хотя, в условиях военного времени, они выглядели вынужденными. На одном из заседаний местных советских властей в Чите выступил командующий Забайкальским фронтом бывший прапорщик Сергей Георгиевич Лазо, по партийной принадлежности социалист-революционер-интернационалист. Или попросту — эсер-интернационалист.

В годы войны он, человек с университетским образованием, поступил в московское Александровское военное училище, которое закончил в 1916 году. Повоевать ему на фронте не довелось, но вот возмутить против Временного правительства тыловой гарнизон сибирского города Красноярска удалось. В последующие два года он сменил не одну руководящую должность в Советах, став в итоге командующим фронтов против семёновских войск в Забайкалье.

К сложившейся ситуации один из лидеров интернационалистов социалистического толка подходил так:

   — Предлагаю читинскому совету более твердо проводить политику реквизиций по отношению к забайкальскому не трудовому казачеству.

   — Но мы и так увеличили налоговое обложение станиц и посёлков местных казаков.

   — Хочу доложить вам следующее. Городской пролетариат края голодает. Бойцы Красной Армии сражаются с белыми гадами на урезанном продовольственном пайке. А это чревато возмущениями красноармейцев против Советской власти.

   — Какие могут быть возмущения в красных полках? Там все добровольцы, все давали присягу на верность нашей власти.

   — Всё правильно. Но призванные в ряды Красной Армии Забайкалья местные крестьяне из партизанских отрядов начинают расходиться по домам. Главная причина, на мой взгляд, ведение войны на голодном Шайке.

   — Тогда что вы предлагаете, товарищ Лазо, для улучшения продовольствования красноармейцев?

   — Надо провести новые реквизиции у казачьих богатеев. Отобрать у них часть стад под угрозой расстрела. Экспроприации скота проводить именем социалистической революционности.

   — Но такие чрезвычайные меры только пополнят банды атамана Семёнова.

   — Ну и пусть. Белых гадов у себя в тылу мы должны знать в лицо. Пролетарская часть казачества будет на нашей стороне...

Новые реквизиции, которые на сей раз коснулись обильных стад степных казачьих станиц и посёлков, И без того накалили ситуацию в Забайкалье. Не воспользоваться ею, как говорил атаман Семёнов, было бы прямым преступлением перед Белым Делом. Он срочно вызвал к себе на станцию Маньчжурия, в отрядный штаб барона Унгерна:

   — Барон. Красные отобрали у степных казаков большую часть их овечьих отар. Но семьи малоимущих в сельских большевиков специально не тронули. В моём Отдельном Маньчжурском отряде от таких вестей возникло возмущение.

   — Кто возмутился, Григорий Михайлович?

   — Казаки из русских и бурят.

   — Почему именно они?

   — Все они выходцы из приграничных степей. От большевистских реквизиций пострадали именно их семьи. Вот почему на станции в казачьих бараках стоит гул.

   — Тогда надо двинуться на Забайкалье и отбить Овечьи отары у красных.

   — Пока рано мне идти прямым походом на Читу и Верхнеудинск. Хотя, сам знаешь, бои веду по всему краю. Есть другой способ навредить большевикам. И здесь мне нужен именно ты со своими харачинами, а не кто-нибудь другой.

   — Я готов к войне. Харачинская бригада давно томится по настоящему делу.

   — Вот это прекрасно. Надо совершить набег на приаргунские станицы. Именно они поддерживают сегодня красных.

   — Понятно. А суть задачи?

   — Людей пока не рубить. Они же нашего корня, казачьего. Ещё опомнятся от большевистской власти, пока не поздно. Надо, чтобы твои харачины угнали на эту сторону стада приаргунских станиц. Овечьи отары.

   — А что с ними делать будем здесь?

   — Вот в этом-то и вся моя задумка против читинского Совета. Скот казаков-большевиков раздадим семьям тех казаков, которые пострадали от реквизиций красных. Так то, барон.

   — Ты настоящий стратег, Григорий Михайлович.

   — Если и стратег, то в первую очередь степной. Не случайно я потомок самого Чингисхана. А ты, Роман Фёдорович, в это, по глазам вижу, не веришь...

С задачей харачины барона Унгерна справились успешно. Угон чужих стад для них был делом знакомым. Ночью полтысячи всадников переправились через Аргунь, и утром окрестные казачьи станицы лишились стад в восемнадцать тысяч голов. Правда, не обошлось без кровавых стычек с вооружёнными берданками пастухами.

Однако уже в день степного набега выяснилось, что овец харачины угнали не у тех, у кого следовало. По ошибке степные разбойники лишили стад семьи тех казаков, которые сражались на стороне атамана Семёнова, а не те семьи, чья мужская половина служила у красных.

Но это было ещё полбеды. Часть стад Унгерн вернул через верных людей владельцам. Но оказалось, что породистые забайкальские овцы были уже испорчены. Харачины в спешке перемешали стада и гнали овец вместе с баранами. А те оплодотворили их на несколько месяцев раньше, чем это было положено испокон веков по скотоводческому календарю, который степными хозяевами исполнялся строжайше.

Другую часть угнанных овечьих отар харачины успели продать кому попало. Немало баранов воины князя Фуршенги «пустили» сами себе на пропитание.

Атаману Семёнову было от чего хвататься за голову. Пострадавшие от реквизиций казаки, стоявшие за белых, из его рук мало что получили. Дело приняло скандальный оборот, тем более что читинские газеты вовсю писали, что белогвардейцы-семёновцы руками монголов ограбили свои же семьи.

Больше всего от семей ограбленных аргунцев досталось члену войскового правления Гордееву, находившемуся в семёновском стане. Он обратился за разъяснениями к начальнику снабжения Отдельного Маньчжурского отряда:

   — Объясните мне, как члену правления Забайкальского войска, почему служащие нам монголы-харачины угнали отары наших же казаков.

   — Этого вопроса перед Григорием Михайловичем не поднимайте.

   — Почему не поднимать?

   — Потому что набег на станицы по Аргуни сделал с харачинами барон Унгерн.

   — Ну и что из этого? Разве он не подчиняется атаману Семёнову?

   — Подчиняется. Но если я, как начальник снабжения Отдельного Маньчжурского отряда, об этом заявлю, мой чуб затрещит под атаманской рукой.

   — Но это же обида семьям наших казаков!

   — А что делать? Война кормится войною. С бароном лучше сегодня не связываться.

   — Это почему же?

   — Потому, что ныне за нашим бароном горой стоят японцы. А с ними сегодня не считаться — себе беду делать...

Японские советники, проводившие время в хайларской ставке князя Фуршенги, действительно начали явно для других семёновских военачальников опекать Унгерна-Штернберга. Барон пришёлся им и по «вкусу», и по духу. Больше всего старался расположить к Японии белоказачьего есаула капитан Нагаоми. В его подробных донесениях в штаб-квартиру японских войск в Токио мелькали такие строки:

«Барон Утери высказался, что военный министр императорского правительства Кадзусига Угаки должен стать кумиром японской офицерской молодёжи…»

«Барон Унгерн заявил, что только Япония способна противостоять европейскому и американскому деспотическому капитализму на Востоке...»

«Военачальник атамана Семёнова считает нас, японцев, той силой, которая способна противостоять катящейся на Восток волне русского большевизма...»

«Унгерн разделяет наше мнение относительно восстановления в Китае монархии. Он сторонник свергнутой династии Цинь...»

« Унгерн — один из первых русских буддистов по духу, Считает, что возрождённая маньчжурская династия имеет единственную точку физической опоры — в Монголии, а точку духовной опоры Циней видит в буддизме...»

События Гражданской войны в Забайкалье в 1918 году развивались стремительно.

Атаману Семёнову удалось собрать под знамёна Отдельного Маньчжурского отряда с тысячу человек, не считая харачинов князя Фуршенги. Это были люди отчаянные, которым по многим причинам терять в жизни было нечего: офицеры, местные жители и заброшенные судьбой в эти края казаки-забайкальцы, буряты, монголы из воинственных племён баргутов и харачинов, китайские разбойники-хунхузы, отставные нижние чины японской армии, поселённые в Маньчжурии. Атаман с таким войском мог совершать угрожающие рейды по Забайкалью. Но тягаться с регулярной Красной Армией — такое дело было Семёнову пока не под силу.

Всё же основу семёновской «армии» составляли войска иррегулярные. Главную боевую силу Отдельного Маньчжурского отряда составляли на тот период... японцы. Об этом сам Семёнов писал со всей откровенностью:

«...При штабе находился батальон японских добровольцев, в количестве до 600 человек, который представлял собой подвижный резерв и бросался обычно на упакованный участок фронта, заменяя пехоту из добровольцев-китайцев, доблесть которых после трёхмесячных непрерывных боев оставляла желать много лучшего.

Японский батальон был создан по инициативе капитана Куроки, который командировал сотрудников своей миссии, гг. Анжио и Эйтаро, в Южную Маньчжурию для привлечения добровольцев из числа резервистов. Они успешно справились с поставленной им задачей, завербовав на службу в отряд несколько сот только что окончивших службу солдат.

Батальоном командовал доблестный офицер капитан Окумура. Японский батальон в короткое время заслужил репутацию самой крепкой и самой устойчивой части в отряде, и люди, составлявшие его, приучили нас, русских офицеров, солдат и казаков, смотреть на японцев, как на верных и искренних друзей национальной России, которые верность своим обязательствам ставят выше всего на свете, выше даже собственной жизни. Таким образом, в степях сурового Забайкалья зародились дружба и братство русских и японских солдат, которые были закреплены тяжёлыми потерями, нанесёнными отрядом в этот период непрерывных боев с превосходящими силами противника...»

Известно, что атаман Семёнов испытывал к Стране восходящего солнца не просто личные симпатии. Он не фаз во всеуслышанье заявлял следующее:

   — У России в будущем есть только один исторический союзник. Верный и надёжный. Это — Япония...

   — Японцы не любят Европейскую Россию. А вот с азиатской Россией они будут дружить...

   — Революция своим брожением затронула, не только русскую армию, но и германскую с французской. В японской армии ей места не нашлось. Вот кого нам надо брать в союзники...

Подняв знамя Белого Дела на станции Березовка, где до Первой мировой войны дислоцировался крупный гарнизон из сибирских стрелковых полков с дивизионной артиллерией, атаман Семёнов попытался завладеть Верхнеудинском. Город являлся неофициальной столицей забайкальской Бурятии. Однако эта попытка успеха не имела, равно как и попытка поднять на вооружённую борьбу против Советской власти бурятов и всё забайкальское казачество, — «крепкое крестьянство».

После жарких боев белый атаман отвёл свои войска на китайскую территорию, продолжая оттуда угрожать Забайкальскому краю. Однако приграничную станцию Даурия на российской территории семёновцы всё же удержали. Впрочем, в той ситуации Гражданской войны в Забайкалье красногвардейцы ещё не имели сил для «покушения» на Даурию.

Оказавшись за границей «не по своей воле» и «не по приглашению китайского правительства», атаман Семёнов решил прежде всего обезопасить себя с ближнего тыла. А там находился всё тот же город Хайлар, в который китайцы ввели небольшой гарнизон. Потом они его усилили, и теперь он достигал почти тысячу человек. Но Семёнова больше в тылу беспокоило не это обстоятельство, а совсем иное. Об этом он и сказал на совещании с Унгерном:

   — Роман Фёдорович. Ты хорошо помнишь нашу операцию на станции Маньчжурия в начале января 18-го?

   — Ещё бы. Тогда наши конники не оставили никаких шансов китайскому гарнизону. Ему пришлось сдаться казакам и сложить оружие.

   — А помнишь, каким было соотношение сил в той операции?

   — На семерых наших казаков приходилось полторы тысячи китайских солдат. Но мы атаковали гарнизон станции внезапно, в конном строю.

   — Так вот что, барон. Такую операцию я приказываю повторить в самые ближайшие дни.

   — Где именно?

   — В городе Хайларе.

   — Но там китайский гарнизон бездействует. Ни одной акции против нас за всё время.

   — Бездействует, говоришь? Опасность в том, что хайларский гарнизон подвергся до конца южнокитайской революционной пропаганде. Не сегодня завтра появившиеся там китайские большевики станут союзниками Советов. Вот тогда и попадём мы, господин барон, в два огня.

   — Тогда надо действовать немедленно.

   — Действуй. Только постарайся без крови. Об этом доносят японские советники. Они не хотят из-за Хайлаpa ссориться с пекинским правительством.

   — Постараюсь. А в операции, как Бог на душу положит.

   — Обмани китайцев опять, Роман Фёдорович. Разоружи их без крови и отпусти на все четыре стороны света. Трофеи оставь для своих азиатов...

Хайларская операция «по укреплению антибольшевистских сил в Забайкалье» состоялась в январе 1919 года. Семёнов в мемуарах под красноречивым названием «О себе» так описывает действия отряда:

«Было установлено, что в день предположенного Разоружения комитет гарнизона должен был иметь заседание около 11 час. вечера. Это время мы и решили использовать для разоружения казарм. Численность гарнизона достигала 800 штыков, мы имели 250 конных баргуд (одного из монгольских племён. — А.Ш.) и одну сотню штабс-ротмистра Межака...

Разоружение было произведено бароном Унгерном в течение не более двух часов времени настолько безболезненно„ что гарнизонный комитет, заседавший зато время, доже не подозревал о случившемся...»

Атаман Семёнов в свою бытность ещё командиром Особого Маньчжурского отряда придумал собственную наградную систему. При этом он во многом дублировал награды Российской империи, благо было где «делать» собственные ордена и прочие знаки отличия. Золото и серебро имелись в достатке, причём своё, забайкальское. Поэтому Семёнов по своей воле сделал барона фон Унгерна-Штернберга дважды Георгиевским кавалером. Приказ о награждении гласил:

казавшись на станции Даурия полновластным хозяином, барон Унгерн фон Штернберг вошёл в историю Гражданской войны в России знаковой фигурой. И прежде всего как командир печально известной в Забайкалье и славно известной в соседней Монголии Азиатской конной дивизии, появившейся на свет благодаря трудам семёновского коменданта маленькой железнодорожной станции. Особенностью являлось то, что она стояла на стыке трёх государств того времени — Дальне-Восточной республики (ДВР Халхи (Внешней Монголии) и Китая (то есть Маньчжурии).

Барон Унгерн фон Штернберг властвовал на станции Даурия два года. И за всё это время никто не покушался отобрать у него здесь всю полноту власти над людьми и железной дорогой.

В Большой советской энциклопедии (БСЭ), том 23, издания 1976 года, написано следующее:

«Семёновщина, контрреволюционный режим военной диктатуры, установленный в Забайкалье в 1918—1920 годах атаманом Г. М. Семёновым при поддержке японских империалистов. Социальную основу Семёновщины составляли верхушка забайкальского казачества и кулацкие слои крестьянства (в том числе бурят и монголов). После свержения Советской власти в Сибири в результате мятежа Чехословацкого корпуса Семёнов в августе 1918 года вступил на территорию Забайкалья из Маньчжурии, а в январе 1919 года создал в Чите Забайкальское контрреволюционное правительство, путём насильственной мобилизации сформировал армию и установил военную диктатуру. Были восстановлены дореволюционные порядки, национализированные предприятия возвращены владельцам, введено военное управление на железных дорогах и предприятиях и так далее. Семёновщина характеризовалась массовым террором и расстрелами населения (только в районе станции Андриановки летом 1919 года было расстреляно 1600 человек). Было создано 11 стационарных застенков смерти, где подручные Семёнова (бароны Р. Ф. Унгерн фон Штернберг и А. И. Тирбах, Б. П. Резухин, Я. Г. Лапшаков, П. П. Левицкий и другие) применяли самые изощрённые пытки. Жертвами Семёновщины стали тысячи коммунистов и беспартийных. Несмотря на кровавые репрессии, трудящиеся Забайкалья под руководством коммунистов и выдвинутых ими руководителей — П. Н. Журавлёва, М. М. Якимова, Ф. А. Погодаева, Я. Н. Коротаева и других — развернули массовое партизанское движение против Семёновщины.

Вначале Семёнов под влиянием японских интервентов фактически не подчинялся адмиралу А. В. Колчаку, но затем под давлением американских, английских и французских представителей состоялось их примирение. После разгрома войск Колчака и образования Дальне-Восточной республики (ДВР) в апреле 1920 года Семёновщина удерживалась благодаря поддержке японских войск. После их ухода из Забайкалья (август 1920 года) Семёнов для укрепления режима пытался прибегнуть к помощи «демократии» (созыв в июле «Краевого собрания» и в сентябре «Временного восточно-забайкальского народного собрания где большинство принадлежало меньшевикам, веерам и «народным социалистам»). В результате успешных действий Народно-революционной армии Амурского фронта и партизан банды Семёнова были разгромлены и в ноябре 1920 года изгнаны из Забайкалья».

...Азиатская дивизия как таковая была воинскими формированиями со многими знаками вопроса. Во-первых, похоже, что сам её командир точно не знал её численности. Однажды атаман Семёнов сделал Унгерну телеграфный запрос:

   — Уточняю численность армии. Сколько сабель у дивизии на сегодняшний день?

   — Не знаю. Определить затруднительно.

   — Как затруднительно? А данные дивизионного штаба?

   — Повторяю. Азиатская дивизия вообще не поддаётся учёту...

Число полков в дивизии постоянно менялось. Первым стал полк, составленный из конников-харачинов князя Фуршенги. Они то наезжали в Даурию, то разъезжались по своим становищам к семьям или на время убывали в недалёкий Хайлар. Второй конный полк барон Унгерн стал формировать уже из казаков-забайкальцев — русских и бурят. Это были в основном жители ближайших степных станиц и посёлков по Аргуни.

Ближайшими помощниками Унгерна на первое время стали два офицера: Шадрин, заместитель командира дивизии, и Баев, он заведовал дивизионной военной школой для подготовки младших офицеров из бурят и монголов, в том числе и из числа харачинов Фуршенги. Они оба, как и их начальник, свободно владели монгольским языком.

Однако ради справедливости следует заметить, что Инородческую дивизию барон Унгерн фон Штернберг создавал на первых порах не один. В помощь ему атаман Семёнов выделил высоких чинов бывшей царской армии. Это были генерал-майор Мунгелов, полковники Широких, Александрович, Жуковский, ряд других лиц, известных в семёновском окружении. Но долго «удержаться» в Даурии они не смогли. С командиром формируемого азиатского воинства они не срабатывались: он не принимал их «регулярство» и «канцеляризм», а они не принимали и страшились его деспотизма. Уже тогда атаману Семёнову пошли первые жалобы на даурского коменданта:

   — Разве можно казачьего хорунжего назначать старшим по должности над армейским полковником-фронтовиком...

   — Штаб дивизии постоянно меняется. Документации, учёта не ведётся никакого. Господин барон штабного дела совсем не знает...

   — Где это видано и в какой армии, чтобы заставлять нестроевых чинов тыловых команд носить погоны поперёк плеча. Его убедили отменить такое реформаторство...

   — Дня не проходит без диких наказаний. Кого порют берёзовыми палками комендантские китайцы? Своих же, белых добровольцев...

   — Гарнизонных жён отправляет в монастыри. За распутство их нещадно порют на глазах мужей...

   — Ни одного железнодорожного эшелона не пропускает через Даурию без мер конфискации. Протесты по телеграфу даже не читает...

   — Замашки у барона прямо диктаторские. Но должен же он кому-то подчиняться на войне. Или самому себе, и только?..

Барон явно не доверял, по крайней мере первое время, «туземным» командирам. Именно поэтому он ввёл в «азиатских» частях дивизии двойное командование: русские офицеры дублировали власть офицеров из числа монголов и бурят. В штабе и в артиллерии служили преимущественно русские, имевшие специальную военно-профессиональную подготовку в объёме военного училища или школы прапорщиков, прошедшие курс обучения в запасных батареях.

Атаман Семёнов, занятый читинскими делами, «упустил из своего поля зрения» коменданта станции Даурия, одновременно являвшегося командиром Азиатской дивизии. Унгерн власть атамана лично признавал, но никому из членов его Забайкальского временного правительства или штаба не подчинялся. И не думал подчиняться. Когда однажды из Читы в Даурию прибыла комиссия для проверки фактов незаконных реквизиций и потребовала каких-то бухгалтерских отчётов, барон учтиво предостерёг семёновских проверяющих:

   — Господа чиновники. Вы явно рискуете наткнуться на штыки Дикой дивизии!

   — У нас есть предписание начальника штаба атамана Семёнова о проведении проверки известных нам фактов. Мы уполномочены...

   — Мне ваши полномочия до одного места. В Даурии распоряжаюсь всем только я. По распоряжению самого атамана Семёнова...

Более резким тоном он « отослал» обратно в Читу комиссию, которой правительство поручило расследовать на железнодорожной станции Даурия факты взимания дани с проходивших мимо поездов, как пассажирских, так и грузовых. Жалоба харбинского правления Китайской Восточной железной дороги (КВЖД) осталась без ответа.

Азиатская дивизия росла численно, и её надо было кормить, одевать и обувать. А тысячи лошадей в зимнее время обеспечивать фуражом: зерном и сеном, поскольку кони за тёплое время «объедали» пастбища даже вдали от станции. Унгерн решил проблему жизнеобеспечения воинов Азиатской дивизии и их лошадей следующим образом. Он вызвал к себе главного интенданта генерала Казачихина и строго напомнил ему:

   — Господин генерал. Вам известна сумма, которая поступает из Читы на содержание конников моей дивизии?

   — Известна, Роман Фёдорович. Она ничтожна. На казачью сотню хватит, но только на провиант и сено.

   — Тогда какой выход видит дивизионный интендант?

   — Только один. Другого просто нет и не предвидится. На Читу надежд вообще нет.

   — Железная дорога из Харбина?

   — Точно так. Азиатская дивизия может прокормиться только железной дорогой. У даурских крестьян последний провиант уже давно изъят. А проводить реквизиции у семей наших казаков, сами понимаете, нельзя.

   — Значит, источником жизни для нас могут быть только реквизиции на железной дороге? Доходами с неё мы можем платить дивизионные долги перед поставщиками.

   — Да, господин барон. Но для нас желательно, чтобы реквизиции производились не здесь, а на китайской территории, на станции Маньчжурия.

   — Хорошо. Там установим пост военного и таможенного контроля. А кому вы будете сбывать реквизированные товары?

   — Как кому! Да у меня в интендантстве с утра до вечера крутится не один десяток разных дельцов, большей частью китайцев. Чуть занизь им цену на реквизированное добро, на копейку серебром — оторвут с руками.

   — А сами чем будете торговать, господин генерал-интендант?

   — Реквизированным товаром из партий покрупнее. Буду возить в Харбин и там продавать местным купцам.

   — Смотрите у меня. Заворуетесь в казённом деле, да ещё на войне — расстреляю...

Казачихин оказался оборотистым интендантом. Продавая в Харбине различные реквизированные товары, большей частью промышленные (в годы Гражданской войны торговый оборот осуществлялся в основном по железным дорогам), генерал слал в Даурию не только деньги для закупки провианта на месте. Но и муку, рис, ячмень, овёс, сало, табак, папиросы, соль, чай, партии обуви, латунь для патронных гильз. Благо атаман Семёнов, объявив железную дорогу в Забайкалье на военном положении, предоставил коменданту станции Даурия возможность иметь собственные паровозы и вагоны.

Достоверно известно, что лично сам барон Унгерн был бескорыстен в этих делах. Чего нельзя было сказать о его ближайших помощниках. Тот же генерал Казачихин, когда первые белоэмигранты в Маньчжурии жили крайне трудно, купил в городе Харбине, где находилось правление КВЖД, большой дом.

Даурия, собственно, состояла из двух частей. Первой была сама станция с пристанционным посёлком, где жили преимущественно железнодорожники. Второй частью являлся военный гарнизон, который начинал строиться тогда, когда хорунжий фон Унгерн служил в 1-м Аргунском полку. Тогда начали возводить первые казармы из красного кирпича.

Даурский военный город был рассчитан на расквартирование более десяти тысяч человек войск Иркутского военного округа. До 1914 года здесь располагались бригада 4-й Сибирской стрелковой дивизии (15-й и 16-й Сибирские стрелковые полки) с артиллерийским дивизионом (три пешие батареи), 1-й Аргунский и 1-й Читинский полки Забайкальского казачьего войска, 1-я казачья батарея забайкальцев, другие воинские части. То есть военный город был немаленький, изначально рассчитанный на большой приграничный гарнизон. В столичном военном ведомстве на этот счёт говорили:

   — В случае обострения ситуации в Маньчжурии станция Даурия должна стать базой для последующих военных операций...

Казармы строились преимущественно двухэтажные, кладка стен достигала полуметровой толщины. Фундаменты из-за песчаной почвы закладывались глубоко. Коридоры имели сводчатый потолок. В даурском военном городке выстроили конюшни на несколько тысяч лошадей, орудийные парки, стрелковый тир и манеж для выездки. Пожалуй, единственное, что здесь не успели достроить до конца, так это православную церковь. Унгерн, появившись в Даурии, сразу задал вопрос своим помощникам:

   — Почему в гарнизонном храме не проводятся богослужения для русских казаков и офицеров? Ведь церковь почти достроена.

   — Потому что она, господин барон, не освящена.

   — А кто её может освятить?

   — Пока идёт война, наверное, никто. Приезд сейчас в Даурию кого-нибудь из иерархов церкви просто невозможен.

   — Значит, здание пустует. А в чём сейчас нуждается формируемая Азиатская конная дивизия?

   — У артиллерии нет надёжного помещения для размещения боеприпасов.

   — Тогда устройте склад артиллерийского боезапаса в неосвященном храме. Смотрите, какая крепость кирпичной кладки. Ведь службу всё равно нельзя править.

   — Господин барон, здесь есть одно но.

   — Какое?

   — Вы же сами говорили перед казаками, что веруете в Бога и Евангелие.

   — Ну и что из того. Храм не освящён, значит, Божью силу он никак не держит. Потому исполняйте мой приказ...

Недостроенная церковь волей судьбы оказалась единственным зданием Даурского гарнизонного городка, взорванным в ходе Гражданской войны. В октябре 1920 года, когда белые отступали, они не смогли вывезти все снаряды, хранившиеся в храме. Тогда был отдан приказ взорвать эти запасы, иначе артиллерийский склад доставался красным в качестве трофея. Очевидцы рассказывали, что эхо мощного взрыва разнеслось по берегам Аргуни более чем на двести вёрст.

В Даурии барон Унгерн оставил после себя архитектурное творение. Он приказал втащить на вершину сопки, которая господствовала над станцией и её окрестностями, железнодорожный вагон. Сделать это удалось с неимоверным трудом, и немало «тружеников», возмущавшихся такой «работой», было перепорото нагайкой лично бароном. Всё же купейный вагон втащили «с горем пополам» на сопку. В нём была устроена гарнизонная караулка.

Никакой штабной документации и Азиатской конной дивизии не велось. Вести её даже не приказывалось. Командир дивизии объяснял это так:

   — Бумага только тормозит живое военное дело...

   — Вам нужна бумага? Хорошо. После писарь выпишет хоть десять...

   — Долго сидеть на службе в штабе нельзя. Надоест писать и забудешь, как стрелять...

Поэтому в дивизионном штабе писаря не задерживались. Их барон менял как в калейдоскопе, стремясь избавиться от бумажной рутины, ругаясь по этому поводу то со штабными чинами атамана Семёнова, то с министрами Забайкальского краевого временного Правительства, пока оно находилось в Чите. Дивизионный штаб как таковой отсутствовал «начисто». Хотя какие-то чины в нём числились.

Из Даурии барон Унгерн порой вмешивался в правительственные дела, вершившиеся в краевой столице. Этому способствовало положение новоиспечённого генерал-майора семёновских войск: атаман чувствовал себя совершенно независимым от Верховного правителя России адмирала Колчака и раздавал офицерские и генеральские чины на своё усмотрение, не спрашивая «а то разрешена у Омска. То, как Семёнов относился к колчаковским министрам, передалось и командиру Азиатской конной дивизии. Он порой говорил читинским министрам и такое:

   — Мне стало известно, что вы собираетесь печатать краевые бумажные деньги?

   — Да, такое решение уже принято, господин Унгерн.

   — А зачем нам собственные ассигнации?

   — Как зачем. Посмотрите, что в ходу сейчас. Николаевские ассигнации, керенки в миллионах, какие-то Советские рубли. И ещё китайские деньги.

   — Я вам советую делать краевые деньги не из бумаги. Она трётся и рвётся. Легко подделывается фальшивомонетчиками. Их сейчас много по всей России.

   — А из чего вы тогда рекомендуете делать деньги правительству?

   — Из металла, вольфрама.

   — А где нам взять этот вольфрам?

   — На местных забайкальских рудниках.

   — Но для того, чтобы чеканить деньги из металла, нужна специальная машина.

   — Я вам выпишу такую машину для чеканки монет из Японии. А правительство её оплатит.

   — Но тогда нужно на заседании правительства утвердить рисунок новых краевых денег в виде монет.

   — Не надо ничего утверждать. Я вам лично нарисую деньги. И попрошу атамана Семёнова утвердить мои эскизы. После этого правительство может печатать наши деньги...

Однако «приложить» свою руку к казначейству барону не удалось, и современные нумизматы оказались «обделёнными». «Семёновой», тем более монет из вольфрама с рисунками барона Унгерна-Штернберга, в их коллекциях нет.

За время пребывания в Даурии Роман Фёдорович Унгерн фон Штернберг резко изменился как личность. Старые знакомые ему удивлялись немало. Во-первых, он стал абсолютным трезвенником. Этим даурский комендант отличался от атамана Семёнова, большого любителя шумных и обильных застолий. Во-вторых, в нём всё чаще и чаще стал проявляться инстинкт по-азиатски жестокого человека. Когда заходила речь о воинской дисциплине, то барон говорил всем давно известные слова:

   — Я сторонник палочной дисциплины. Как прусский король Фридрих Великий и как всероссийский государь-самодержец Николай Первый...

За любые провинности, если они не карались смертью, унгерновцы наказывались палками. Роль палачей исполняли китайцы-хунхузы из экзекуционной команды. Свои берёзовые палки они называли «бамбуками». Барон Унгерн в таких случаях спрашивал подчинённых:

   — Вы знаете, за что судили эстляндского помещика в семнадцатом веке?

   — Никак нет, ваше благородие.

   — Помещика в Эстляндии, откуда идёт мой баронский род, судили за то, что он давал своему крепостному мужику больше тридцати палок. В дивизии провинившиеся получают не больше двухсот. Заметьте это.

   — Почему не более двухсот, ваше благородие, смею спросить?

   — Потому что двести ударов бамбуком есть порог смерти, уважаемые. Такого наказуемого расстреливать не надо. Мои китайцы своё дело знают...

Действительно, смертные приговоры в Даурии, не считая последних дней, выносились редко. Даже дезертиры обычно отделывались в унгерновских приказах обыкновенной поркой. Но какой!

В Даурии, отрезанной от всего мира, личный состав Азиатской конной дивизии стал «заложником» у барона Унгерна. Именно он был здесь законодателем и мерилом «добра и зла». Многие, знавшие его лично в Гражданской войне, писали, что в Даурии жил «маньяк», который «из-за жестокости войны с большевиками» стихийно шёл на крайние меры в наказаниях людей.

Семёновский генерал превзошёл в порках и короля Фридриха Великого, и императора Николая I. Те никогда не пороли своих офицеров, а вот барон порол. И мог своим приказом разжаловать в рядовые(!).

Унгерн мог наказать подчинённого и так. Однажды он приказал утопить офицера за то, что при переправе через реку были подмочены запасы муки, за которые тот отвечал. Или заставил интенданта на глазах у всех съесть всю пробу недоброкачественного сена. При этом барон говорил о своей справедливости.

Семёновские контрразведчики, в том числе и на станции Даурия, применяли так называемые «китайские казни». Одна из них заключалась в следующем. Арестованного привязывали к столу. На его голый живот выпускали живую крысу, которая накрывалась печным чугуном. По днищу чугунка палкой лупили до тех пор, пока обезумевшая от грохота крыса не вгрызалась человеку во внутренности. Это была пытка (или казнь) из профессионального арсенала китайских палачей.

Даурская тюрьма пользовалась в годы Гражданской войны в Забайкалье особо дурной славой. В неё не так часто свозили пленных красных партизан, как «своих» провинившихся в чём-то и вообще всех подозрительных. Тюрьма у Унгерна носила название гауптвахты. Её начальником являлся бывший австрийский военнопленный полковник Лауренц, которого в дивизии прозвали «Дауренцом». Во время репатриации военнопленных германцев и австрийцев он как-то «затерялся» в Сибири и дальше Даурии проехать не смог. Когда его спрашивали об этом, полковник Австро-Венгерской армии говорил:

   — Почему я здесь остался, спрашиваете. Я потомственный военный. Разве мне, прибывшему из плена, дадут в отечестве такую должность и такое положение в армии?..

На гауптвахте Унгерн был частым гостем. Но приезжал он в гарнизонную «тюрьму» только для того, чтобы провести там короткий суд над заключёнными. А там содержались по его приказам под стражей и случайные лица, виновные в спекуляции, пьянстве, проституции. Однако и им мягких телесных наказаний выносилось не часто.

Атаман Семёнов, сидя в Чите и воюя оттуда с красными, мало занимался делами формируемой на железнодорожной станции Даурия Азиатской конной дивизии. А проверяющих из Читы барон Унгерн к себе в гарнизон не пускал. Всё же Семёнов строил немалые планы относительно усиления своей армии именно этой дивизией. Поэтому он делал своему однополчанину «знатные» подарки: то генеральский чин в октябре 1918 года, то породистую белую кобылу. Унгерн назвал её Машкой, в честь любовницы атамана, заправлявшей в его штабе многими делами. Эта белая кобыла верно служила своему хозяину до последних дней — до дня членения его партизанами Щетинкина.

Унгерн сумел установить в Азиатской конной дивизии атмосферу такого «трудно описуемого» страха перед своей личностью, что этому поражались даже офицеры-семёновцы. Барон откровенно презирал многих своих соратников, из числа не бурятов и монголов. С последними он всегда находился на дружественной ноге, покоряя их воображение своим откровенным тяготением к буддизму.

Иностранных корреспондентов, которых в годы Гражданской войны было немало в белом стане, фигура Унгерна поражала прежде всего своей эксцентричностью. Журналисты не раз бывали у него в гостях с целью написания газетного репортажа. Так, корреспондент одной из американских газет, посетивший Даурию, эстляндец по происхождению, Александр Грайнер писал следующее:

«Передо мной предстала странная картина. Прямо на письменном столе сидел человек с длинными рыжеватыми усами и маленькой острой бородкой, с шёлковой монгольской шапочкой на голове и в национальном монгольском платье. На плечах у него были золотые эполеты русского генерала с буквами А.С., что означало «Атаман Семёнов». Оригинальная внешность барона озадачила меня, что не ускользнуло от его внимания. Он повернулся ко мне и сказал, смеясь:

   — Мой костюм показался вам необычным? В этом нет ничего удивительного. Большая часть моих всадников — буряты и монголы, им нравится, что я ношу их одежду. Я сам очень высоко ценю монгольский народ, и на протяжении нескольких лет имел возможность убедиться в честности и преданности этих людей...»

У американского журналиста Грайнера с генерал-майором фон Унгерном-Штернбергом была длительная беседа. Барон был предельно откровенен со своим земляком. Впоследствии тот вспоминал о диктаторе с железнодорожной станции Даурия так:

«Барон показал большие познания в области монгольских нравов и обычаев, их религии. Признаться, Меня удивило, что он, оказывается, религиозен, ведь я разговаривал с ним как с человеком, который не боится ни Бога, ни дьявола...»

Грайнер задал немало вопросов, которым суждено было стать «гвоздями» газетного материала с безвестной приграничной российской железнодорожной станции:

   — Господин барон. Омская пресса вас часто обвиняет в излишней жестокости. Правда ли это?

   — Я не знаю пощады, и пусть ваши газеты пишут обо всём что угодно. Я плюю на это!

   — Но ведь есть же и на войне сострадание к человеку, пусть даже врагу.

   — В Гражданской войне, которая сейчас идёт в России, врагу уготована только одна участь — истребление. Спросите о том, господин Грайнер, любого красного. Кто расстреливал в подвале ипатьевского дома детей последнего всероссийского государя-императора?

   — Об этом газеты мира писали много. Ленину и Свердлову история такое не простит. Но всё же вы, господин барон, должны быть снисходительны к арестованным по вашему приказу людям.

   — Я твердо знаю, какие могут быть последствия при обращении к снисходительности и добродушию в отношении диких орд русских безбожников.

   — Что мне тогда писать в своих корреспонденциях?

   — Пишите то, что видите, а не то, что слышали в Харбине. И обязательно скажите, что ваш покорный слуга свято верит в жёлтую религию. Я буддист по духу...

О Даурии в 1919 и 1920 годах по всему Забайкалью ходили «жуткие истории». Сейчас трудно осмыслить, где могла быть горькая правда, где трудно воспринимаемый человеческой психикой «дикий» вымысел. Местные жители и железнодорожники рассказывали, что тела расстрелянных в Даурии по приказу барона не предают земле, а бросают в окрестном лесу на съедение волкам. Один из служивших на станции в унгерновской дивизии полковник Ольгерд Олич писал в своих воспоминаниях:

«С наступлением темноты кругом на сопках только и слышен был жуткий вой волков и одичавших псов. Волки были настолько наглы, что в дни, когда не было расстрелов, а значит, и пищи для них, они забегали в черту казарм...»

Исследователей событий Гражданской войны на российском Востоке поражает одно: многие люди из белого стана, лично знавшие Унгерна фон Штернберга, видели в командире Азиатской конной дивизии личность демоническую. Поражало и то, что белоэмигранты, осевшие в Маньчжурии, личность белого барона стремились не просто облагородить, а романтизировать.

Литераторы белой эмиграции в Маньчжурии об атамане Семёнове романы не писали и баллад не складывало. А вот о бароне Унгерне-Штернберге писалось довольно много. Так, харбинский поэт русского зарубежья Арсений Несмелов создал «Балладу о Даурском бароне», в основу которой была положена история с унгерновским филином.

В известной книге писателя Леонида Юзефовича рассказывается и о такой стороне жизни семёновского генерала в Даурии: «...Унгерн любил абсолютно один, без спутников и без конвоя, «для отдыха» вечерами ездить верхом по окружавшим городок сопкам, где всюду валялись черепа, скелеты и гниющие части обглоданных волками тел». Причём у этих его одиноких прогулок было подобие цели: где-то здесь, в лесу, обитал филин, чьё «всегдашнее местопребывание» барон хорошо знал и обязательно проезжал возле. Однажды вечером, то ли не услышав привычного уханья, то ли ещё по какой-то причине, Унгерн решил, что его любимец болен. Встревожившись, он прискакал в посёлок, вызвал дивизионного ветеринара и велел ему немедленно отправиться в сопки, «найти филина и лечить его».

Такое облагораживание не самого «образцового» героя Гражданской войны, создание вокруг него романтического нимба, конечно же, имеет свои корни. Они лежат в поступках генерала Унгерна в войне на Востоке России и в том, как завершился его жизненный путь.

Гражданская война к концу 1920 года закончилась почти во всей России, не считая окраин. Ещё сидели в Приморье белогвардейцы и японцы, остатки деникинских и иных белых войск ещё дрались с красными, ещё вспыхивали крестьянские восстания против Советов в Сибири, Тамбовской губернии, громыхал Кронштадтский мятеж балтийских моряков. Но главные силы старой власти были уже окончательно разгромлены и сотни тысяч людей изгонялись в эмиграцию из своего отечества. Уже не было белых армий, если не считать врангелевской, которая оказалась в изгнании, но сохраняла свою организованность.

И вдруг на юге Сибири, в Забайкалье, в монгольских степях и пустынях появилась мало кому известная белая сила: в поход на Советскую Россию двинулась какая-то азиатская армия. Перейдя советско-монгольскую границу, армия эстляндского барона повела наступательные действия, стремясь отсечь от РСФСР территории, лежащие к востоку от озера Байкал. Бросить безумный вызов большевикам — на такое мог решиться только «демон» и «романтик».

...Одной из «внешних» причин поражения Белого движения на российском Востоке стало столкновение двух сил: колчаковщины и семёновщины. Первая сила ориентировалась на союзников по Антанте. Вторая — на Страну восходящего солнца. Первая являла собой тенденцию вековой традиций российской государственности. Вторая — не менее древнюю стихию атаманщины и самозванства.

Атамана Семёнова обуревала страсть установления личной власти не только в Забайкальском крае, но и на землях Амурского и Уссурийского казачьих войск. То есть он претендовал на Приамурье и Приморье. Власть он брал своими руками и не был намерен кому-либо уступить хоть часть завоёванного.

Адмирал же Колчак выступал за «единую и неделимую Россию». Есть классический пример его поведения как Верховного правителя. Когда руководитель «белой» Финляндии, регент этой страны генерал-лейтенант царской армии барон Карл Густав Эмиль фон Маннергейм предложил Колчаку и Деникину начать силами финской армии поход на красный Петроград, те отказались сотрудничать с ним. Всё дело было в том, что Маннергейм просил в обмен признания государственной независимости Финляндии. Белые вожди не желали, чтобы великая мировая держава раздиралась на части по национальному признаку.

По той же причине Александр Васильевич Колчак не желал видеть на окончании земли сибирской некую атаманскую автономию, имевшую собственное правительство, армию и самозваного правителя, который творил на своё усмотрение суд и собирался печатать денежные знаки из неизвестного металла — вольфрама.

В самые трудные дни колчаковской армии Семёнов, походный атаман всех трёх восточных казачьих войск, не отправил на восток ни одного солдата. Он сохранял полную независимость от Омского правительства, подчиняясь только «пожеланиям» японских советников. Но в том же Забайкалье Семёнов полнотой власти не обладал: на станции Даурия сидел барон Унгерн, имевший под рукой Азиатскую конную дивизию «неизвестной численности». Он тоже ничьей власти над собой не признавал.

Эти два человека до поры до времени шли одной «антибольшевистской» дорогой. Но уже в начале 1919 года в белом дальневосточном стане о них говорили и такое:

   — Барон с атаманом по одной дороге не пойдут, дороги у них разные...

   — Япония и Халха — разные друзья у атамана и барона...

   — Путь барона с его буддизмом прямой, а у атамана — совсем иной...

Семёнова и Унгерна роднила мечта о создании какого-то мифического азиатского государства, в котором они бы стали самодержцами. Ещё на станции Маньчжурия атаман высказал одному из своих единомышленников, Гордееву, свою сокровенную мечту:

   — Надо, мой друг, создавать здесь в интересах России новое государство.

   — Где здесь, Григорий Михайлович?

   — Между Россией и Китаем. Там, где будет действовать мой Отдельный Маньчжурский отряд.

   — А из каких земель ты будешь создавать новое государство?

   — Из пограничья китайской Монголии, самой Халхи, Барги и степного Забайкалья. Вот из чего.

   — А зачем создавать такое государство из степей?

   — Цель у меня, Гордеев, высокая. Новое государство станет преградой против Китая, если тот когда-нибудь вздумает напасть на Россию.

   — А разве он посмеет?

   — Ещё как посмеет. Нападёт, когда матушка-Россия будет слабая. А мы через степи и не пустим китайцев.

   — Хорошо задумано, атаман. Но кто-то же должен будет тебе помогать в таком деле?

   — Конечно, должен. Япония. Только она одна понимает мои замыслы.

   — И что, Григорий Михайлович, поможет?

   — Обязательно поможет. В Токио сами опасаются Китайской империи, потому и хотят отобрать у неё Маньчжурию.

   — А ты слышал, что и твой барон помышляет о степной империи в Азии?

   — Слышал. Только Унгерн ищет свою силу в монгольском буддизме, а я её вижу в японской армии. И нахожу сегодня. Японский советник из разведки — это не учёный лама из бурятского дацана. Согласен, Гордеев?

   — Конечно, согласен. От ламства вагона с патронами ждать не приходится...

Семёнов здесь и заблуждался, и не договаривал. Разумеется, он не знал и не мог знать знаменитые слона британского политика и премьера Уильяма Черчилля:

   — У политики нет друзей, есть только интересы...

Москва и Токио мыслили в начале 20-х годов на Дальнем Востоке и в Забайкалье «синхронно». Ленинский Совнарком, опасаясь войны с Японией, создал «буферное» государство под названием Дальне-Восточной республики (ДВР) со столицей в городе Верхнеудинске. Учредительный съезд трудящихся и партизан Прибайкалья в конце марта — начале апреля 1920 горд, проходивший сперва в селении Бичура, а затем в городе Верхнеудинске, провозгласил образование ДВР. Было избрано Временное правительство во главе с большевиком А.М. Краснощёковым. Военное министерство возглавил Н. М. Матвеев.

Подобное государство, но «семёновское», японцы хотели создать на границах «их» Маньчжурии с советским Забайкальем. Оно тоже исполняло бы функции «буферного» и было бы послушным к указаниям, исходившим с Японских островов.

О том, насколько серьёзным виделась угроза нового военного столкновения Советской России с Японией, свидетельствует председатель Совета Народных Комиссаров(СНК) В. И. Ульянов (Ленин). В своём докладе на VIII Всероссийском съезде Советов 21 декабря 1920 года он говорил:

«...Дальний Восток, Камчатка и кусок Сибири фактически сейчас находятся в обладании Японии, поскольку её военные силы там распоряжаются, поскольку, как вы знаете, обстоятельства принудили к созданию буферного государства — в виде Дальне-Восточной республики, поскольку мы прекрасно знаем, какие неимоверные бедствия терпят сибирские крестьяне от японского империализма, какое неслыханное количество зверств проделали японцы в Сибири…

Но, тем не менее, вести войну с Японией мы не можем и должны всё сделать для того, чтобы попытаться не только отдалить войну с Японией, но, если можно, обойтись без неё, потому что она нам по понятным условиям сейчас непосильна. И в то же время, отнимая у нас связь со всемирной торговлей через Тихий океан, Япония наносит нам колоссальный ущерб...

Бороться с Японией мы в настоящий момент не в состоянии...»

Об этом, естественно, белое командование в Забайкалье и на Дальнем Востоке догадывалось. По поведению Красной Армии, которая прекратила преследование отступавших остатков колчаковской армии на западном берегу Байкала, можно было понять, что приказа атаковать передовые японские посты не будет.

А значит, пока не будет и красного похода дальше Байкальского моря на восток...

Атаман Семёнов с самого начала своего появления, как комиссара Временного правительства в Забайкалье, заявил о себе как о «сильной» личности. Японское военное командование решило сделать на него ставку. Семёнов в своих мемуарах «О себе. Воспоминания, мысли и выводы» пишет о том, как он начал контактировать с японцами:

«…Я старался уклониться от более или менее определённого ответа на требование китайцев оставить Маньчжурию и перенести свою базу на российскую территорию до тех пор, пока в Маньчжурию не приехал майор Куроки, прикомандированный японским правительством ко мне в качестве советника, с которым я быстро достиг взаимного понимания и которому удалось уладить вопрос о сохранении моей базы в Маньчжурии с китайскими властями».

Японское командование создало в Забайкальском крае сильную группировку своих войск, основу которой составила 5-я пехотная дивизия. В журнале боевых действий 1-й Иркутской стрелковой дивизии Народно-освободительной армии ДВР численность сил японцев в Забайкалье, по разведывательным данным на март 1920 года, составляла:

«...О боевом составе японских войск точных сведений нет, т.к. японцы о своих частях сведений никому не дают...

Всего в 50-й японской дивизии в день их прихода в Забайкалье всех родов оружия определялось в 3500 человек. В период зимнего времени потери в боях и обмороженные определяются до 700 человек. В настоящее время японских войск в Забайкалье 2700 — 3 тыс. человек.

По сведениям штаба главнокомандующего, японских войск в Сретенске от 250 до 300 человек. Из Нерчинского Завода японские войска ушли. В г. Нерчинске — Приисковая — от 200 до 300 человек. Борзя — Оловянная — 500—600 человек, а также мелкие команды на станциях Забайкальской железной дороги.

Японских войск в Чите 1-й и 2-й на Песчанке и Антипихе не более 2 тыс. — 2 200 человек.

По сведениям чехословацкого консула, находится от Борзи на запад — Карымское — Андриановна 12 тыс. японских войск...»

Присутствие японской войсковой группировки в Забайкалье давало достаточно «мирную» жизнь атаману Семёнову. Но эту жизнь ему немало портили красные партизаны, которых не смущало присутствие японцев на забайкальской земле.

Станция Даурия с её военным гарнизоном в лице Азиатской конной дивизии находилась вдали от зон партизанских действий. Поэтому барон Унгерн-Штернберг мог в спокойной обстановке продолжать формирование дивизии, которая в боевых действиях не участвовала. Все её людские потери выражались в расстрелянных и запоротых насмерть по приказам потомка эстляндских рыцарей, дисциплинарная практика строилась на «бамбуке», то есть на берёзовой палке, которой виртуозно владели дивизионные палачи-китайцы.

Когда атамана Семёнова и его военачальника барона Унгерна фон Штернберга спрашивали об их источниках оружия, боевых припасов и амуниции, прочего военного оснащения, то оба отвечали без тени смущения:

   — Мы конфисковывали на благо борьбы здесь с большевиками часть содержимого эшелонов, которые шли по КВЖД к адмиралу Колчаку из Владивостока.

   — Иными словами, вы грабили эшелоны союзников с военными грузами для колчаковской армии?

   — Зачем грабили? Мы просто брали свою долю из помощи Антанты.

   — А что было для вас основанием конфискации таких грузов?

   — Только собственное решение. И желание до конца сражаться с большевиками.

   — Но говорят, что, например, союзники в лице американцев были против потрошения грузовых эшелонов.

   — Нам не приходилось брать такие протесты во внимание.

   — Но ведь американцы сажали в эшелоны своих офицеров для обеспечения сохранности грузов для адмирала Колчака?

   — Когда такой офицер выскакивал на станции Маньчжурия или Даурия из вагона, то наши казаки, проводившие конфискацию, не обращали внимания на высказываемые протесты.

   — Почему?

   — Во-первых, они не знали английского. А во-вторых, они занимались нужным делом.

   — А как на это смотрит адмирал Колчак? Ведь он Верховный правитель России.

   — У нас с Омском очень плохая телеграфная связь. Многие телеграммы адмирала до нас не доходят...

Ради справедливости, надо сказать, что не только атаман Семёнов и барон Унгерн безвозмездно пользовались военными поставками для армии адмирала Колчака. Много грузов перехватывалось на линии Транссибирской железной дороги и красными партизанами. Они охотились за ними систематически и достаточно успешно.

Страна восходящего солнца оказалась в числе наиболее щедрых «дарителей» Верховному главнокомандующему вооружёнными (сухопутными и морскими) силами Белого движения в России. По решению Токио было передано 30 полевых орудий, 100 пулемётов, 70 тысяч винтовок, 43 миллиона пулемётных и винтовочных патронов, обмундирования на 30 тысяч солдат. Следует признать, что передавалось не самое новое вооружение; Новое предназначалось для императорской армии. Всего за время Гражданской войны в России на содержание Различных белогвардейских формирований японское правительство израсходовало 160 миллионов иен.

Однако бесспорным лидером в оказании военной помощи Белому движению в Сибири и на Дальнем Востоке оказались Соединённые Штаты как самая богатая мировая держава. В первой половине 1919 года США послали адмиралу Колчаку 250 тысяч винтовок, несколько тысяч пулемётов и сотен орудий. В августе того же года последовало новое «вливание» — свыше 1800 пулемётов, более 92 миллионов патронов к ним, 665 автоматических ружей, 15 тысяч револьверов и два миллиона патронов к ним.

Не осталась в стороне от «белых забот» и Великобритания, на всём протяжении истории ревниво относившаяся к любому усилению России.

И атаман Семёнов, и барон Унгерн отлично знали, что такая обильная военная помощь бескорыстной не была. Однажды один из японских журналистов, побывавший в Даурии, спросил:

   — Господин барон. Ваши солдаты прекрасно вооружены и оснащены. У них много патронов. Кто вам всё это даёт?

   — Ваше отечество, господин журналист. Но больше всего американцы стараются.

   — Это гуманитарная помощь?

   — Не совсем так.

   — А как это можно понимать, господин барон?

   — Только так: помощь антибольшевистским силам на Востоке хорошо оплачивается.

   — Чем оплачивается?

   — Золотом.

   — Платите лично вы или атаман Семёнов в Чите?

   — За нас золотом расплачивается адмирал Колчак. Мне об этом известно достоверно...

   — Но ведь и атаман Семёнов, как пишут большевики в своих газетах, владеет золотым запасом?

   — Мне об этом судить трудно, господин журналист.

   — А вы-то, господин барон, имеете в кассе вашей Азиатской конной дивизии золотой запас? Если, конечно, это не военная тайна.

   — Если бы у меня такой золотой запас был, ты вы бы увидели в Даурии харачин, баргудов и китайских хунхузов значительно больше, чем увидели сегодня...

Широкая военная помощь Белому движению в лице Верховного правителя России адмирала Колчака делалась державами Антанты и Японией далеко не бескорыстно. Как бы о том ни писалось впоследствии. Газета «Иркутского военно-политического совета» за 10 февраля 1920 года сообщала о золотом запасе России, который был захвачен чехословаками в городе Казани и впоследствии передан колчаковскому Всероссийскому правительству, которое в истории чаще называется Омским правительством:

«Находящийся в настоящее время в Иркутске золотой запас, охраняемый чехами, по своему происхождению должен быть возвращён тем, у кого он взят, т.е. Советской власти.

В состав золотого запаса входит русская золотая монета, иностранные слитки, полосы и кружки. Здесь и золото Казанского, Московского и др. отделений Государственного банка.

Из Самары он был эвакуирован в Омск. Стоимость его определялась в 645 410 096 (руб.).

Сверх того, золотые предметы Главной палаты мер и весов, золотые и платиновые самородки, а также золотистое серебро и серебристое золото и др. в 514 ящиках Монетного двора. Правильная оценка их не могла быть произведена, и означенные ценности числились на балансе в произвольной сумме 6 122 021 руб. 57 коп.

Из означенного золота производилась переотправила исключительно во Владивостокское отделение Государственного банка. Туда в марте, августе и сентябре 1919 г. было отправлено золота на сумму 192 899 651 руб. 50 коп., не считая вышеозначенных 514 ящиков, которые также высланы во Владивосток. Сверх того, в октябре месяце 1919 г. было направлено во Владивосток, но задержано в Чите золота в слитках на 10 557 744 руб. 06 коп. и в монете российской — на 33 млн. руб., всего — 43 557 744 руб. 06 коп. В Читу же, куда эвакуировалось Омское отделение, отправлены слитки золотосплавочных лабораторий на 486 598 руб.

В эшелоне, прибывшем уже в настоящее время на ст. Иркутск, должно находиться российской монеты на 397 460 743 руб. 78 коп.».

Из этой газетной статьи можно судить о том золотом «дожде», который благодаря мятежу чехословацких легионеров пролился на атамана Семёнова, доселе неизвестной частью «окропив» его армию. Хотя барон Унгерн не раз говорил и посещавшим его штаб-квартиру иностранным журналистам, и своим сподвижникам с предельным откровением:

   — За помощью к атаману Семёнову лучше не обращаться. Присылает чаще всего советы. И не больше...

   — Для борьбы с большевиками нужны не советы атамана, а атаманское золото...

   — Если у армии атамана Семёнова чего-то не хватает, то это надо купить. Золото всегда в цене...

«Золотой эшелон» остановился и не пошёл дальше на восток на станции Иркутск. Чехословаки взяли золотой запас РСФСР под «свою защиту» по приказу французского генерала М. Жаннена, полномочного представителя Антанты при омском Всероссийском правительстве.

Вокруг «золотого эшелона» шла борьба сразу нескольких стран Антанты. Генерал Жаннен приказал командованию белочехов передать весь охраняемый груз во Владивостоке в руки Японии. А чехословацкий министр иностранных дел Э. Бенеш приказал тому же командованию доставить российское золото в Прагу.

В итоге действий иркутского Политического совета, в котором заправляли левые эсеры, «золотой эшелон» вместе с Верховным правителем России достался ему. Адмирала Колчака чехословацкие легионеры на станции Иннокентьевская отдали на расстрел. Благодаря этой сделке 7 февраля на сибирской железнодорожной станции Куйтун между представителями правительства РСФСР и командованием Чехословацкой армии было подписано перемирие, которое легионеры встретили с нескрываемым восторгом. Гражданская война в России для них заканчивалась, и они возвращались домой.

2 сентября 1920 года последний транспорт с чехословацкими солдатами и офицерами покинул порт Владивосток и взял курс на далёкую Европу. Незадолго перед этим два чехословацких полка взбунтовались против дальнейшего участия в Гражданской войне в России. Они были разоружены под угрозой применения силы и отправлены «под арест» на остров Русский под Владивостоком. На родину они отправились в числе последних, что было равносильно коллективному наказанию.

За время своего пребывания в колчаковской столице городе Омске золотой запас РСФСР заметно «похудел». Адмирал Колчак истратил на закупку оружия и военного снаряжения в США, Японии, Великобритании и Франции, на содержание своей белой армии и государственного аппарата из золотого запаса по приблизительным подсчётам 11,5 тысячи пудов золота, или около 242 миллионов золотых рублей.

Больше всего досталось Великобритании — 2833 и Японии — 2672 пуда. Соединённым Штатам было передано — 2118 и Франции — 1225 пудов золота. Верховный правитель России расплачивался русским золотом за «неликвиды» держав Антанты, которые остались на её военных складах после победного завершения Первой мировой войны. И теперь в виде военной помощи Белому движению эти «неликвиды», будучи оплаченными «презренным металлом», бросались в пламя Гражданской войны.

Однако омскому правителю не только золотом приходилось расплачиваться с «дарителями» из союзной Антанты. Так, только за три месяца 1919 года с Дальнего Востока интервентами было вывезено три миллиона шкурок ценной пушнины. В том же году «уплыло» с дальневосточных берегов 14 миллионов пудов тихоокеанской сельди иваси, не считая огромного количества древесины — знаменитой кедровой сосны и много другого, что хранилось на портовых складах владивостокских и других приморских городов.

Пока колчаковская армия вела тяжёлые бои на Волге затем на Урале и, наконец, на берегах реки Тобол, атаман Семёнов и его сподвижник-однополчанин (пока подчинявшийся атаманской власти) всё больше увлекались тенью самого великого завоевателя в мировой истории Чингисхана, оставившего поите себя много поколений воинственных потомков. И Семёнов, и Унгерн имели самые обширные связи среди монгольских князей и лам. Им было достоверно известно, что в юртах, разбросанных по бескрайней степи, много сторонников идеи государственности Монголии, независимой от китайцев.

Идея «Великой Монголии» витала в разгорячённых умах атамана и барона уже не первый год. Если Унгерн фон Штернберг на первых порах рассчитывал на пост верховного главнокомандующего при правителе Монгольской степной державы, то Григорий Михайлович Семёнов метил выше. Ведь он не раз и не два говорил Своему дивизионному генералу:

   — Барон. Ты не забывай, что моя бабка по отцу Принадлежала к роду князей-чингисидов...

В марте 1919 года наиболее влиятельные монгольские князья из степей Халхи встретились с атаманом. Тот не стал делать большого секрета из встречи во время очередного приезда генерал-майора фон Унгерна в Читу. Семёнов по-прежнему доверял своему фронтовому однополчанину:

   — Ты, конечно, знаешь, что монгольские князья побывали у меня в гостях всем гуртом?

   — А кто об этом сейчас не знает, Григорий Михайлович?

   — Они просили меня слёзно стать императором Великой Монголии.

   — Что князья обещали взамен согласию?

   — Встать всем народом под мои знамёна и вихрем промчаться по соседним землям.

   — О! Это делает честь воинственному духу князей Халхи.

   — Да. Но они совсем никудышные дипломаты.

   — Почему? Забыли про японцев?

   — Конечно. Если атаман станет монгольским императором, то ему и на троне придётся считаться со своими японскими советниками.

   — Значит, можно стать коронованным паяцем, нити от которого будут в руках майора Куроки?

   — Не надо столь грубо, барон...

Атаман Семёнов, однако, сильно преувеличивал свой личный авторитет среди жителей монгольских степей. Барон Унгерн смог в этом убедиться. Весной 1919 года Семёнов собрал на станции Даурия съезд монгольских князей. И действительно, на железнодорожную станции в сопровождении отрядов своих телохранителей съехались степные аристократы из Бурятии, Барги и Внутренней Монголии. Но среди них не оказалось ни одного князя из Халхи. На съезде, проходившем в режиме строгой секретности, обсуждался вопрос о создании «Великой Монголии».

Хотя такой форум, в котором участвовали шесть бурят, четыре делегата от Внутренней Монголии и четыре представителя Барги, состоялся, Семёнов не смог достичь своей главной цели. Всемонгольского съезда у него не получилось. Об этом прямо сказал его единомышленник барон Унгерн:

   — Съезда-то всех монгольских князей у нас, атаман, не получилось.

   — Зато есть правительство с Нэйсэ-гэгеном. Об этом читинские и харбинские газеты уже сообщили всему миру.

   — Ну и что из этого? Из Халхи ни одного делегата к нам не приехало.

   — А что мне было делать? Время торопит. Никто ждать не хочет. Ни Москва, ни Япония.

   — Надо было притащить парочку халхинских ханов. Сказал бы мне, я бы поручил дело приглашения своим харачинам.

   — Им только скажи. Вместе с князем пригонят всех его баранов на званые обеды. Разбирайся потом.

   — Что там несколько стад баранов. Важно было, чтобы хан из Халхи проголосовал за Великую Монголию. А стад у него не убудет...

Омское правительство узнало о даурском съезде не из газет. Доверенные лица информировали и омского правителя адмирала Колчака, и высшее японское командование в Маньчжурии о княжеском хурале на железнодорожной станции Даурия:

«Степные князья поднесли атаману Семёнову высший монгольский княжеский титул цин-вана. То есть титул князя первой степени. По-русски — светлейшего князя...»

«Монгольские князья подарили казачьему генералу белого иноходца чистых степных кровей...»

«Они подарили Семёнову то, что в степи ценнее золотого самородка — шкуру белой выдры. Она родится, по монгольским преданиям, раз в сто лет. Он сшил из неё папаху...»

«Монгольские подарки такого рода делаются только исключительно самым знатнейшим лицам. Атаман Семёнов, по всей видимости, готовится занять какой-то высокий пост в Монголии...»

Японские советники, которые не были допущены к присутствию на княжеском съезде в качестве «иностранных наблюдателей», осаждали генерал-майора семёновской армии фон Унгерна-Штернберга. Думается, что он в какой-то мере удовлетворил профессиональное любопытство разведчиков императорского Генерального штаба:

   — Скажите, господин барон, почему была подарена именно шкура белой выдры, которая родится раз в сто лет?

   — Как почему? Атаман ещё с Первой мировой войны носит шапку из степной выдры.

   — Ну и что?

   — А то, что монголам это страшно нравится. Теперь из белой выдры атаману сошьют новую шапку.

   — А вы, господин барон, уверены, что это точно выдра, а не белый бобёр? Ведь он попадается охотникам гораздо чаще.

   — А почему вы считаете, господа советники, что подарок не выдра, а бобёр?

   — Ну, как же, барон. Ведь вас считают непревзойдённым знатоком буддистского Востока.

   — При чём здесь буддизм?

   — А при том, что по монгольским верованиям белый бобёр есть ценнейший талисман для охраны в ратных подвигах.

   — Премного благодарен, господа, за такие сведения. Непременно и у меня будет где-нибудь висеть хвост белого бобра...

Княжеский съезд настроил против атамана Семёнова власти тогдашнего Китая. В Пекине и не помышляли отдавать в состав Великой Монголии хотя бы часть своих степных владений. Тогда Семёнов на своём личном бронепоезде «Атаман» прибыл во Владивосток. Представители союзного командования Антанты вежливо «напомнили» новоявленному цин-вану, что в Токио монгольскую делегацию просто не пустят:

   — Почему, скажите, не пустят на острова моего Нэйсэ-гэгена? Он же уже заявлял корреспондентам о дружбе с Японией.

   — Потому что он никого не представляет, кроме своей личности. Это же обыкновенная марионетка на день-другой. Да ещё к тому же сомнительного аристократического происхождения.

   — Однако он глава монгольского кабинета. Есть министры, есть государственная печать. Шьётся государственный флаг.

   — Пусть шьётся. Под этим флагом нет ни народа, ни армии, ни столицы. Только личное ваше пожелание, господин атаман...

Семёнов проявил известное благоразумие. Он не стал настаивать на «существовании» Великой Монголии и отбыл из Владивостока обратно в Читу. Там его ждал ворох телеграмм от адмирала Колчака: тяжёлые бои с Красной Армией шли на берегах Волги, в низовьях да Камы и на Южном Урале. А в тылу бушевало пламя крестьянских восстаний. Верховный правитель просил у своего «самостийного генерала» хотя бы тысячу солдат Минусинского фронта против партизанской армии Кравченко. Семёнов приказал по телеграфу ответить Омску:

   — У меня есть большие дела, чем воевать с большевиками за пределами Забайкальского края.

Из Омска пришло подтверждение приказа Верховного правителя России. «Разгневанный» атаман приказал повторить свой ответ и добавить к вышесказанному:

   — Всю ответственность на вооружённую и политическую борьбу с большевиками в Забайкалье я возлагаю на себя. Здесь мне советчиков не надо...

Ни атаман Семёнов, ни барон Унгерн тогда ещё не знали, что японцы стали делать в Маньчжурии ставку на восходящую сильную личность — маньчжурского генерал-инспектора Чжан Цзолиня. Он имел собственную, хорошо вооружённую армию, которая готовилась к вступлению в области Внутренней Монголии. Не знали «мечтатели» о Великой Монголии, что китайские генералы всерьёз занялись планированием захвата Халхи.

Впрочем, и тот, и другой могли бы об этом узнать своевременно. Но их японские советники, прежде всего разведчик Курок и, сочли излишним обогащать такой информацией двух белоказачьих генералов. Тем более, что старший из них создал откровенно мифическое Даурское правительство под председательством монгольского князя Нэйсэ-гэгена Мэндэбаяра. Хотя его формирование и проходило при заинтересованном присутствии японского капитана Судзуки.

Японские советники спросили у барона Унгерна, как он относится к семёновскому Даурскому правительству. Тот ответил без видимых размышлений:

   — Отношение к нему у меня резко отрицательное.

   — Почему так?

   — Потому что там собрались пустые люди. И военной силы за ними нет.

   — А если князь Нэйсэ-гэген всё же создаст степную армию? Что тогда будет?

   — Ничего не будет. Собственные отряды иметь не позволят ему ни мой атаман, ни вы, ни я...

По мере того как Восточный фронт неумолимо приближался к берегам Байкала, события в семёновском стане стремительно развивались. И были они, как тогда казалось многим, непредсказуемыми. Всё началось с мятежа... в унгерновской Азиатской конной дивизии.

Барон с начала 1919 года стал деятельно искать себе союзников « по духу» среди степной знати. Однако он не раз убеждался в том, что знать не имеет, как выражались японские военные советники, «своего лица». Монгольские князья заискивали и перед атаманом, и перед Пекином. Причина была предельно проста: они одинаково боялись и того, и другого. Унгерн, как человек проницательный, всё это видел. Единственный из князей, которому он мог довериться, был харачинский племенной вождь Фуршенга. Но именно он поднял против генерала вооружённый мятеж.

Дело обстояло так. Барон в августе 1919 года нанёс «визит вежливости» в столицу КВЖД город Харбин. За себя в дивизии он оставил полковника Шадрина. Во время отсутствия Унгерна станцию Даурию посетила китайская дипломатическая миссия, в состав которой входили верные пекинской власти монголы из числа степной аристократии. Будь на месте барон, он вряд ли допустил бы таких дипломатов к себе в военный городок, тем более в казармы Харачинского полка. Так он не раз делал с омскими и читинскими ревизорами и всевозможными правительственными комиссиями.

Китайские дипломаты, со знанием монгольского языка, с поставленной перед ними в Пекине задачей справились блестяще. Они провели официальные переговоры с Даурским правительством Нэйсэ-гзгена. И совершенно секретные с князем Фуршенгой, который теперь именовался не иначе как «монгольский генерал». Первые переговоры носили чисто формальный характер, поскольку Даурское правительство мало кого представляло. Секретные же переговоры дали желаемый результат.

Через несколько дней после убытия пекинских дипломатов из Даурии в Азиатской конной дивизии вспыхнул мятеж. Причём он был поднят самой её надёжной частью, по глубокому убеждению Унгерна, — харачинами. Когда барону доложили о случившемся, то он разразился гневными словами:

   — Мои харачины! Этого не может быть!.. Существует несколько версий харачинского путча в Даурском гарнизоне. Так, унгерновский интендант генерал Казачихин утверждал: харачины взялись за Оружие по той причине, что давно не получали обещанного жалованья, поскольку были не просто конными солдатами, а конными наёмниками.

По другой версии харачинский мятеж был спровоцирован семёновской контрразведкой. Она опасалась, что отказ харачинов совершить давно обещанный ими поход на Ургу может стать причиной перехода на сторону китайцев. Или ухода из Азиатской дивизии из-под опеки барона Унгерна-Штернберга и возвращения К вольной степной жизни. Было известно, что харачины сильно тяготились службой. Атаман не раз напоминал даурскому коменданту:

   — Смотри, барон, за своими харачинами.

   — А что смотреть? Они одного моего взгляда боятся.

   — Это хорошо. Только самый лучший харачин регулярную службу способен нести хуже последнего казака. Приглядывай за ними...

И» наконец, третья версия была такова. Пекинские дипломаты, действуя по древним традициям, просто подкупили князя Фуршенга серебром. Почему именно серебро? А потому, что в Китае с древности ходила только серебряная монета. Предпочтение золотой никогда не высказывалось и не делалось. За деньги племенной вождь харачинов согласился перебить в Даурии всех русских офицеров и разоружить два «инородческих» полка Азиатской дивизии. Инородцами были забайкальские казаки-буряты.

Эта версия была вызвана к жизни донесением полковника Зубковского, который являлся омским представителем в Чите. Скорее всего, так оно и было, поскольку нашлись среди харачинов люди, которые сообщили помощникам Унгерна о заговоре. Тогда и было решено рано утром 3 сентября арестовать князя Фуршенгу и таким образом обезглавить мятежников. Приказ полковника Шадрина гласил:

   — Если сегодня не обезоружим фуршенговских харачинов, а самого князя не посадим на гарнизонную гауптвахту, то завтра барон спустит с нас со всех шкуру...

Фуршенга проживал в отдельном гарнизонном доме с мощными кирпичными стенами. При нём всегда был безотлучно его конвой — телохранители. Когда к нему явились несколько русских офицеров, предложившие сдать оружие, следовать за ними в штаб дивизии, Фуршенга сразу сообразил, в чём дело. Выполнить требование нежданных визитёров он отказался и запёрся в своей даурской резиденции:

   — Я харачинский князь! Полковник Шадрин мной не командует. Он не барон, который в меня верит.

   — Полковник Шадрин приказывает от имени генерала Унгерна.

   — Мне он не начальник. Я князь Фуршенга. У меня своих офицеров много. Уходите или я прикажу своим воинам вас самих арестовать до приезда барона...

После этого в Даурии начался бой между «своими», который Гражданская война на этой приграничной железнодорожной станции за свою историю не знала. Князь Фуршенга сумел дать знать харачинам в казармы о случившемся и сел в глухую осаду, решив защищаться до последнего. Человеком, предводитель степных разбойников был, вне всякого сомнения, храбрым. Продержавшись до темноты, княжеские конвойцы могли ночью пойти на прорыв.

Дом был окружён поднятыми по тревоге конниками-бурятами. Когда они пошли на первый приступ, княжеские телохранители, стреляя из окон и не жалея патронов, отбили его. Тогда полковник Шадрин, стремясь избежать неоправданных потерь, приказал придвинуть к месту событий стоявший на станции бронепоезд «Грозный» и расстрелять княжескую резиденцию-крепость из орудий:

   — Целить в окна, дверь. Дом развалить до основания. Бурятам отойти на безопасное удаление, чтобы осколками не накрыло...

Толстые кирпичные стены, неодолимая преграда для винтовочных пуль, оказались беззащитны для артиллерийских 75-миллиметровых снарядов. И после нескольких метких залпов пушек бронепоезда дом князя был разрушен. Но Фушенга и его телохранители с первым орудийным выстрелом укрылись в подвале. Когда буряты пошли на приступ развалин, их вновь встретили пальбой из винтовок.

Тогда бронепоезд «Грозный» стал методично обстреливать то, что осталось от кирпичного дома князя. Однако разрушить снарядами бетонированные подвалы оказалось делом сложным и длительным. Тем временем бурятский полк начал разоружение второго полка Азиатской дивизии — харачинского. Казармы монголов были окружены со всех сторон, и они, морально подавленные пушечным грохотом и видом разрушенной до основания резиденции своего вождя, стали сдавать оружие. Да и к тому же они понимали, что всякое сопротивление бесполезно и будет караться только смертью.

«Грозный» обстреливал из своих 75-миллиметровых орудий развалины до трёх часов пополудни. Когда из подвала перестали звучать винтовочные выстрелы, пушечный огонь прекратили. Князь Фушенга и все его телохранители были убиты.

После этого полковник Шадрин приказал изолировать командный состав харачинского полка. Четырнадцать офицеров-монголов, известных своей близостью к князю, посадили в бронепоезд и отправили в Читу на атаманский суд. Но в пути за арестованными должного надзора не было. На полпути харачины напали на конвой, завладели его оружием и двумя головными вагонами бронепоезда. Не сумев захватить весь бронепоезд, они заставили машиниста паровоза ехать обратно, в сторону Даурии. Монгольские офицеры надеялись прорваться на полном ходу через станцию на ту сторону границы, в Китай, в родные кочевья.

Однако в Даурии уже знали о случившемся и перед мчавшимся бронепоездом заранее перевели стрелки. Состав оказался в станционном тупике. Харачинские офицеры отчаянно отстреливались, но атакующим бурятам удалось захватить паровоз. Два передних вагона были отцеплены, после чего их подвели под прямой пушечный выстрел дивизионных батарей. Несколько орудийных выстрелов прямой наводкой превратили два вагона бронепоезда в груду искорёженного металла.

Срочно вызванный из Харбина генерал-майор фон Унгерн к своему ужасу понял, что от его Азиатской конной дивизии осталось немногим более половины людей. Харачины всё ещё находились в Даурии под «домашним арестом», будучи разоружены и лишены большинства своих офицеров, уже не говоря о «монгольском князе» Фуршенге. Унгерн был в тот же день вызван в Читу к атаману Семёнову:

   — Ты расскажи, Роман Фёдорович, как у тебя под боком созрел мятеж против моей атаманской власти?

   — Мятежа, Григорий Михайлович, думается, харачины не устраивали.

   — А майор Куроки говорит обратное. Уж он-то положение в Даурии знает получше меня самого.

   — Нашим японским советникам надо больше приглядывать за китайскими властями.

   — Значит, князя Фуршенгу подкупили пекинские дипломаты, что вели переговоры с премьер-министром Нэйсэ-гэгеном?

   — Значит, так. Именно они. Мне Шадрин доложил именно в таком духе о мятеже. Китайцы хотят отнять у нас монголов.

   — Что будем делать с арестованными харачинами? Ведь не рубить же им всем головы.

   — С харачинским полком надо поступить так. Отправить под хорошим надзором из казаков в Верхнеудинск воевать с большевиками. Подальше от кочевий. Там они окончательно одумаются, почувствовав вкус военной добычи.

   — Разумное предложение. А что теперь делать с даурским правительством?

   — Оно мне на станции совершенно не нужно. Тем более теперь. Я отправлю Нэйсэ-гэгена с харачинами к Верхнеудинску. Эти министры — пустые люди. От них всех толку меньше, чем от одного солдата.

   — Согласен. Пусть тоже повоюет со своими министрами против красных партизан.

   — Пусть. А я начну пополнять Азиатскую дивизию. Харачинов в ней было едва ли не половина состава.

   — Пополняй. Денег из казны я тебе, сколько можно, пришлю на днях. Серебром, китайскими ассигнациями. Но на многое не рассчитывай. Мне армию содержать надо...

   — Армия, как мне кажется, должна содержать сама себя. Войной кормиться, а не атаманской казной...

Харачинский полк действительно был направлен для борьбы с партизанами. К концу 1919 года партизанское движение охватило большую часть Забайкальского края. Во главе одного такого повстанческого отряда даже стоял родной дядя атамана Семёнова, известный под прозвищем «дядя Сеня». Японцы теперь в боях почти не участвовали, и потому семёновцы могли удерживать за собой лишь узкую полосу вдоль железнодорожной линии Верхнеудинск — Чита — Маньчжурия. К тому времени колчаковские армии генерала Сахарова и Ханжина потерпели на реке Тобол поражение.

Атаман Семёнов почти не использовал Азиатскую конную дивизию для действий против красных партизан. Не держала она и ни одного участка линии фронта. Он берег её для другой цели — своего утверждения в Халхе.

Но с партизанами бороться надо было решительно и незамедлительно. Семёнов создаёт в Верхнеудинске новую дивизию во главе с генералом Левицким. В состав этой дивизии и вошёл мятежный харачинский полк. Однако больших боев с красными дивизия не вела: атаман приказал ей готовиться к походу на Ургу. Такая же задача была поставлена и барону Унгерну. По замыслу Семёнова, столица Халхи должна была браться комбинированным ударом с севера и востока.

К тому времени ситуация в Урге изменилась. Живой будда, он же Богдо-гэген, не принял семёновского посланца генерала Левицкого, который должен был склонить монгольского правителя на сторону белого атамана. Последний не знал, что в Урге делами теперь заправлял министр иностранных дел Халхи «отъявленный» китаефил Цэрен-Доржи. Да и к тому же князья Халхи были настроены против харачинов, не раз грабивших их становища.

Унгерн мог только догадываться об истинных планах атамана Семёнова относительно похода двух конных дивизий на Ургу. Он, как и генерал Левицкий, ждал приказа из Читы начать вторжение в монгольские степи, но так и не дождался его. Семёнов в своих монгольских планах оказался на перепутье, долгие размышления не дали ему решения проблемы: идти на Ургу или не идти? С японцами на сей счёт он благоразумно советоваться не стал, решив:

   — Не пустят они меня на Ургу. Я им там сейчас не нужен. А нужен здесь, в Забайкалье. А разве я один удержу его от большевиков...

Вскоре в Даурию прибыл посланец одного из князей восточной Халхи, с которым барон Унгерн поддерживал дружественные отношения, одаривая то винтовками, то патронами. Он привёз «дурные» вести из Урги:

   — Мой князь просит передать генералу, что Урга два дня назад захвачена китайскими войсками.

   — Много китайцев?

   — Несколько тысяч. Но подходят всё новые и новые войска. Все с ружьями. Есть пулемёты и пушки. Конницы у китайцев совсем мало, и та плохая.

   — Кто ими командует?

   — Генерал Сюй Шичен.

   — Знаю такого. Известный генерал. А что сталось с Богдо-гэгеном?

   — Китайцы потребовали от него отречения от престола и держат под стражей в его дворце.

   — Как считает твой князь: подпишет Богдо-гэген Отречение или нет?

   — Князь считает, что да. Китайцы сильно настаивают. Он так и просил сказать господину генералу в Даурии.

   — Почему он так считает?

   — Потому что китайцы уже объявили Халху своей новой провинцией. Халхи сегодня больше нет. Она часть Китая.

   — Ясно. А как монголы относятся к отречению своего Живого Будды.

   — Монголы верны Богдэ-гэгену и почитают его так же, как и прежде.

Унгерн понял, что честолюбивый атаман Семёнов, мечтавший стать во главе панмонгольского движения, не просто опоздал с походом на Ургу. Он проиграл войну за неё с китайцами, не проведя до сих пор ни одного боя. Одно дело было не пустить китайцев в Халху, другое — выбивать их теперь оттуда открытой силой.

Возможно, Семёнов решил исправить свою тактическую ошибку, но без помощи барона. Генерал Левицкий предположительно всё же дождался приказа из Читы, Его дивизия двинулась от Верхнеудинска на юг современной Бурятии, к северным границам Халхи, Там и случилось непредвиденное происшествие: мятежный харачинский полк взбунтовался ещё раз.

Генерал Левицкий расположил свою дивизию на отдых в восьмидесяти вёрстах от Гусиноозёрского монастыря-дацана. Ночью харачины, заранее сговорившись, внезапно напали на ту часть походного лагеря, где спали русские и бурятские казаки и офицеры. Им удалось вырезать около ста человек, пока они не получили должный отпор. Генерал Левицкий в суматохе бежал из походного стана. Торжествующие харачины, сев на коней, погнали их в пределы Халхи.

Вместе с ними был и глава марионеточного Даурского правительства Нэйсэ-гэген, который теперь представлял исключительно только самого себя. Он даже не имел своей столицы: объявленный ею город Хайлар находился в руках китайцев, потому и пришлось министрам жить на станции Даурия в «гостях» у барона Унгерна.

Так степные разбойники отомстили семёновцам за смерть своего племенного вождя Фуршенгн и тех монголов, которые погибли во время мятежа на станции Даурия. Однако мятежных харачннских воинов в Халхе ждала печальная судьба.

Бежавший харачинский конный полк в полном составе прибыл в Ургу. Там китайский командующий генерал Сюй Шичен милостиво разрешил бывшим унгерновцам поселиться подальше от столицы, в Кяхтинском Маймачене, где находился достаточно крепкий гарнизон китайцев. Харачинам выделили фанзы для постоя и в достатке снабдили продовольствием. Разумеется, за счёт местного монгольского населения. После такого приёма беглецы совсем перестали заботиться о собственной безопасности. И зря, ведь шла война.

Всего через несколько дней премьер-министра Нэйсэ-гэгена, его ближайших советников, харачинских лам и офицеров китайцы пригласили на званый обед. Во время его все тринадцать гостей в погонах с вензелем «А.С.» были предательски убиты. Таким образом харачины оказались «наказанными» за ночное вероломство на стоянке у Гусиноозёрского дацана. И за прошлые степные разбои как в Халхе, так и во Внутренней Монголии.

Получив случайно такую удручающую весть, харачинский полк частью обратился в бегство в родные места. Другая часть не решилась так поступить, боясь мести атамана Семёнова. Китайцы разоружили остатки бывшего полка Азиатской конной дивизии, отобрали всех лошадей, отправив харачинов пешим ходом под надёжной охраной на казённые работы в Ургу за самое скромное пропитание, немногим более сытное, чем давалось заключённым в ургинских тюрьмах.

Когда обо всём этом стало известно на станции Даурия, барон Унгерн-Штернберг с сожалением сказал:

   — Этот генерал Сюй Шичен милостиво поступил с мятежниками, не как со своими бунтарями-китайцами. У меня их ждало бы справедливое наказание бамбуком.

   — Господин генерал, но ведь это же степняки. Сели на коней и разбежались по кочевьям.

   — Ничего. Придёт время, всех их повылавливаю в Халхе. Харачинам, изменившим мне, не поможет скрыться даже пустыня с её песками. И китайские тюрьмы, в которых они сейчас сидят...

Идея создания Великой Монголии продолжала витать в головах атамана и командира его Азиатской конной дивизии, которая после харачинского мятежа Спудом восстанавливала свою прежнюю численность. Семёнов продолжал уповать на помощь японцев, прибиравших к своим рукам Маньчжурию. Но там появилась «сильная китайская личность» в лице будущего самовластного маршала Чжан Цзолина, который смотрел на проблемы Внутренней и Внешней Монголии с имперских позиций.

Всё это барон Унгерн-Штернберг знал достаточно ясно, поскольку часто бывал в служебных поездках то в Чите, то в Харбине. В своих «азиатских» расчётах он оказался неплохим шахматистом и, желая переиграть своего начальника-атамана, сделал верный ход по пути к Урге, к своему мимолётному в истории XX столетия владычеству в Халхе.

Атаман Семёнов, сидя в своей резиденции, лучшей читинской гостинице, был немало удивлён докладом прибывшего к нему из Харбина полковника Вериго, которого Унгерн считал верным человеком:

   — Господин атаман. Вся русская половина харбинского общества сейчас живёт одной новостью.

   — Что за новость? Глава администрации КВЖД генерал Хорват получил новое назначение?

   — Никак нет. Генерал Хорват продолжает занимать свой старый кабинет и читает газетные сообщения о новых поражениях адмирала Колчака.

   — Тогда чем так увлечён Харбин?

   — Барон Унгерн женится.

   — Что! Барон женится. Но ведь он же закоренелый женоненавистник. Столько женщин приказал перепороть в Даурии.

   — Хуже того. Он живёт мыслями своего немецкого земляка философа Ницше, который женщин внёс в ряд презираемых тварей.

   — И каких тварей не любил этот Ницше? Мне барон о нём когда-то рассказывал, помнится.

   — Мне о том Унгерн говорил после очередной публичной порки жён своих солдат и офицеров за разврат. Ницше считал презираемыми тварями лавочников, христиан, женщин, англичан и прочих демократов.

   — Наверное, это немец Ницше был глуп и стар, А что же мой друг барон? Кто его харбинская избранница? Что-то мне контрразведчики ничего такого из Маньчжурии не сообщали.

   — Он женится на китайской принцессе.

   — На принцессе?! Настоящей?

   — На самой что ни на есть настоящей, господин атаман. Маньчжурской династии. Императорских голубых кровей.

   — Расскажи-ка мне о ней всё, что ты знаешь. Принцессы ведь на дороге не валяются.

   — Точно так, не валяются. Только она не чисто китайская принцесса, а маньчжурская. Дочь сановника династической крови. Так мне сказал генерал Хорват.

Кто же её отец?

   — Точных сведений нет. Но он принадлежит к одной из ветвей маньчжурского императорского дома. Когда империя Цинь приказала долго жить, ему пришлось бежать с семьёй из Пекина в Маньчжурию.

   — Богат?

   — Совсем нет. Беден, как амбарная мышь.

   — Тогда чем кормится в Харбине этот сановник династической крови, как ты его назвал?

   — Сейчас он кормится при дворе могущественного китайского генерала Чжан Цзолиия.

   — Это уже что-то. Чжан Цзолинь сегодня сильная личность в Китае. И как зовут невесту Унгерна?

   — Кто её знает, как она зовётся по-китайски. По-русски её называют Еленой Павловной.

   — Удивительную новость принёс ты, Вериго. Женоненавистник Унгерн-жених маньчжурской принцессы. Ничего себе. Не сразу и поверишь...

Однако, поразмыслив, атаман Семёнов понял, какой хитрый шаг сделал буддист, вышедший из далёкой Эстляндии. Потомок рыцарей-крестоносцев, бредивший идеей Великой Монголии как азиатского барьера против большевиков, решил поднять свой престиж среди сынов степей.

Семёнова с его стародавними претензиями на потомка «потрясателя Вселенной» не могло не встревожить следующее обстоятельство, вытекающее из женитьбы барона. Среди степных князей и простых пастухов Халхи маньчжурская императорская династия Цинь пользовалась каким-то трудно понимаемым почитанием. Монголы не были противниками Китайской империи, а возникновение вместо неё Китайской республики восприняли без видимого преклонения перед Пекином, который открыто «зарился» на их кочевья и доходы. И Семёнов, и Унгерн чувствовали, как легко им будет поднять монголов на войну за восстановление династии Циней:

   — Мы восстановим Поднебесную империю. Дай только срок и Божью помощь...

Но в таком случае «пальма первенства» на роль военного вождя Богдо-гэгена выпадала барону, поскольку он открыто породнился с маньчжурским императорским двором. Поэтому новость, привезённая из столицы КВЖД полковником Вериго, мало радовала белоказачьего атамана.

Неожиданная женитьба командира Азиатской конной дивизии вызвала немало пересудов и в семёновской Чите, и в самом городе Харбине с его многочисленным русским населением:

   — Каков барон! Говорил, что мечтает о создании ордена военных буддистов, которые обязаны будут давать обет безбрачия. А сам нашёл для себя принцессу...

   — Барон на приёмах всегда так по-рыцарски галантен с женщинами. А сам открыто относится к слабому полу с неприязнью. Да ещё с какой...

   — Как они будут жить? Она не говорит по-русски и не знает английского. Унгерн же по-китайски едва лопочет...

   — Было сказано бароном, что невесту он крестить не собирается...

   — А венчались в лютеранской церкви. Не в православной...

   — Говорят, что маньчжурская принцесса Елена Павловна принесла барону огромное приданое. И что он на китайское серебро нанимает себе новых харачинов и баргуд...

   — Приданого Унгерн не получил. Маньчжурка бедна, так что барону пришлось открыть на её имя счёт в одном из харбинских банков...

   — Говорят, что жена последовала за мужем в Даурию. И теперь стала первой леди местного гарнизона...

   — Барон хотел видеть жену у себя в Даурии всего неделю. После этого отправил её обратно к отцу в Харбин под конвоем...

   — Спал ли он хоть одну ночь с этой принцессой?..

   — История умалчивает. Скорее всего, нет. Но при бароне об этом лучше не говорить...

Став мужем маньчжурской принцессы из династии Цинь, генерал-майор фон Штернберг всё же получил немалые дивиденды на самое ближайшее будущее. Не серебряной китайской монетой, разумеется. Когда слух о необычном бракосочетании в Харбине пришёл в степи Внутренней Монголии, то местные князья преподнесли семёновскому генерала титул вана, то есть князя второй степени. Атаман Семёнов был рангом выше, нося титул цин-вана, монгольского князя первой ступени. Однако с маньчжурской императорской династией он не породнился.

Всё же потомку эстляндских рыцарей-крестоносцев были свойственны отдельные благородные поступки, почти рыцарские, отдававшие романтикой. Перед тем как Азиатская конная дивизия должна была оставить Даурию, барон вызвал к себе адъютанта поляка Гижицкого, человека приближённого и доверенного:

   — Гижицкий. Сегодня приказываю тебе убыть в Харбин и вернуться через сутки. В Харбине задержишься на час-два, не более. Ты мне нужен здесь.

   — Позвольте, господин барон, узнать цель моей поездки в Харбин.

   — Отвезёшь моей жене, Елене Павловне, вот это письмецо.

   — Однако конверт, господин барон, не запечатан.

   — В нём нет ничего секретного. Я просто официально извещаю принцессу о разводе с ней.

   — Но тогда может возникнуть бракоразводное дело.

   — Его не будет. По китайским обычаям брак считается расторгнутым, когда муж об этом письменно извещает жену. Что я и делаю сегодня.

   — Как же так, господин барон? Ваша женитьба вызвала столько восторгов в харбинском обществе...

   — Пустое это. Нам скоро с тобой воевать с китайцами, и я не хочу оставить Елену Павловну вдовой. Это будет с моей стороны некорректно.

   — Значит, вы решили расстаться с прошлой жизнью, Роман Фёдорович?

   — Ты угадал, Гижицкий. У меня теперь есть только будущее. Как говорилось в средние века, оно на конце моего рыцарского копья...

Как выглядел внешне барон Роман Фёдорович Унгерн фон Штернберг в то время? В книге воспоминаний известного сибирского краеведа и публициста Д. П. Першина «Барон Унгерн, Урга и Алтан-Булак. Записки очевидца о смутном времени во Внешней (Халхаской) Монголии в первой трети XX века» есть такое описание внешности семёновского генерал-лейтенанта:

«На коротком туловище с длинными «кавалерийскими» ногами в сапогах-бурках сидела на довольно длинной шее небольшая голова блондина-тевтона...

Светлые блондинистые волосы слегка курчавились и, видимо, требовали стрижки. Из-под высокого лба и светлых бровей смотрели водянистые, голубовато-серые глаза с ничего не говорящим выражением, каким-то безразличием. Под довольно правильным прямым носом торчали давно не холенные, приличной длины усы, слегка прикрывавшие сжатые губы.

Всё его лицо было достаточно ординарно в сильным выражением тевтонизма и остзейского типа, но отнюдь не прусского, и если бы он был одет в хороший модный костюм, хорошо выбрит и тщательно причёсан, то вся его породистая стройная фигура с врождёнными манерами была бы вполне уместна в фешенебельной гостиной среди изящного общества».

...Военный крах Белого движения на Востоке предопределился поражениями колчаковских армий. Теперь белые с боями отступали вдоль Транссиба, имея впереди себя недавних союзников в лице чехословаков. Те лишили белых большей части паровозов и вагонов и, лишь изредка перестреливаясь с сибирскими партизанами, катили с комфортом к Владивостоку.

Под Красноярском колчаковцы потеряли около 60 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными, все армейские обозы и всю артиллерию. Во главе организованно отступавшей 2-й Сибирской армии стал один из подлинных героев Белого Дела генерал Владимир Оскарович Канн ель. Днём командующего армией, у которого ноги были обморожены до колен, сажали на коня, ночью верные бойцы несли генерала на руках.

Каппель умер на разъезде Утай близ железнодорожной станции Канск, когда отступавшие через заснеженною сибирскую тайгу белогвардейцы вновь вышли к Транссибу. Тело генерала положили в гроб, и каппелевцы повезли его с собой. Прорвавшись с боем мимо Иркутска, белые по льду перешли Байкал. Так каппелевцы оказались в семёновском Забайкалье, охваченном партизанской войной.

Прибытие в Забайкальский край 30 тысяч закалённых в боях последних колчаковских войск атаман Семёнов и его военачальники встретили с восторгом. Среди каппелевцев были известные своими делами полки ижевских и воткинских рабочих, одетых в гимнастёрки из мешковины. Ижевцы и воткинцы были в своей массе фронтовиками Первой мировой войны. О их стойкости ходили легенды, и потому красные, заполучив таких пленных, расстреливали их на месте.

Весной 1920 года в Забайкалье была создана белая Дальне-Восточная Русская армия. Она состояла из двух корпусов. Один составили атаманские войска, два других — каппелевцы. Должность главнокомандующего возложил на себя, разумеется, Семёнов. Командующим армии стал генерал Войцеховский. После его отъезда за границу этот пост принял генерал Лохвицкий, а затем — Вержбицкий.

В число атаманских войск входила и Азиатская Конная дивизия, «сидевшая» гарнизоном на пограничной железнодорожной станции. В начале февраля она состояла из 1-го и 2-го конных татарских полков (большая часть конников — татары и башкиры, в основном из казаков), 1-го и 2-го конных бурятских полков, монголо-бурятского конного полка, монгольского конного дивизиона, Азиатского артиллерийского дивизиона. Полки часто перекраивались и переименовывались, по воле генерал-лейтенанта фон Унгерна дивизия всё время находилась в стадии «формирования».

На 10 апреля 1920 года её численность была следующей: 105 офицеров, 1233 конника, 365 пехотинцев при 8 орудиях и 13 пулемётах, не считая дивизионных тылов и обозов. Дивизия было силой (по штатам военного времени старой русской армии) немногим более одного кавалерийского полка и неполных двух рот пехоты при одной конной артиллерийской батарее. Но по меркам Гражданской войны на Дальнем Востоке и в Забайкальском крае унгерновское войско выглядело достаточно внушительно.

По своему составу Азиатская конная дивизия была многонациональной (или интернациональной). В её рядах служили русские казаки Забайкалья, Оренбурга, Амура, буряты, монголы (в том числе харачины и баргуды), татары, башкиры, китайцы, японцы, тибетцы, казахи и многие другие. По словам самого Унгерна, под его знамёнами воевали 16 национальностей.

Дивизия формировалась на чисто добровольных началах, а не по мобилизации, принудительной и насильственной. Условия найма в неё добровольцев любого языка и звания, к примеру, были для лиц служилого казачьего сословия Российского государства следующими:

«1. Молодые казаки, нигде ранее не обучавшиеся, при поступлении на службу в дивизию обязаны прослужить 4 месяца. Приводят с собой коня с седлом, а также обязаны иметь шубу, ичиги (кожаная обувь бурят и монголов. — A.Ш.), бельё, папаху. Единовременное пособие в сумме 50 рублей производится через станичных атаманов, последние выплачивают новобранцу 75 руб. за обмундирование и 50 руб. семье. Месячное жалованье — 7 руб. 50 коп.

2. Строевые казаки старых сроков принимаются на тех же условиях. Срок службы — 3 месяца.

3. Казаки, окончившие учебную команду, урядники получают месячное жалованье 10 руб.

4. Добровольцы, получившие Георгиевские кресты в японскую и германскую войны, получают за каждый крест 5 руб. в месяц.

5. За каждое увечье и тяжёлое ранение, влекущее за собой неспособность к труду, добровольцы получают 1000 руб. единовременного пособия. В случае смерти добровольца семья получает единовременное пособие в сумме 1000 руб. Единовременные пособия производятся станичными атаманами...»

Из этих условий принятия на службу казаков выходило, что почти всё финансовое бремя несли станичные атаманы, а не командир Азиатской конной дивизии. Это тем более любопытная деталь, поскольку многие станицы и посёлки забайкальского казачества находились в «красной зоне».

Забегая вперёд, можно сказать, что когда унгерновская дивизия пошла в поход в Халху, условия добровольного наёмничества (на бумаге, разумеется) заметно изменились. Теперь доброволец давал подписку, что он будет сражаться в Монголии и за её пределами, где будет приказано. Подъёмные при поступлении на службу должны были выдаваться в размере 60 рублей золотом. Всаднику полагалось месячное жалованье 15 рублей в месяц, офицеру, в зависимости от его звания и занимаемой должности — от 25 до 30 золотых рублей в месяц.

Однако проза жизни оказалась иной. Дивизионная казна обычно пустовала, и добровольцу-казаку не приходилось рассчитывать на обещанное жалованье золотом. Он и «за границей» продолжал получать в месяц всё те же 7 рублей 50 копеек. Получал он эти деньги, Разумеется, не своевременно. Так что ему во многих случаях следовало рассчитывать только на участие в реквизициях, или, говоря проще, в грабеже «взятых» населённых пунктов. Что постоянно и делалось.

Азиатской конной дивизии приходилось участвовать в операциях против забайкальских партизан. В ходе таких действий «партизанские» селения подвергались полному опустошению. Однако такое не смущало атамана Семёнова. Он считал унгерновскую дивизию одной из самых боеспособных в созданной им армии. На одном из банкетов в Даурии атаман заявил:

   — Земля держится на трёх китах, а народная власть в Сибири — на Забайкальских казаках, на Первой маньчжурской дивизии и Азиатской конной дивизии барона Унгерна-Штернберга.

Под народной властью в Сибири белоказачий атаман, разумеется, понимал только власть свою самоличную. И никакую другую...

Пока каппелевцы держали фронт в Забайкалье, а большая часть атаманского корпуса бездействовала, отсиживаясь в Чите и на железнодорожных станциях, в семёновском стане началась очередная смута. Генерал Лохвицкий, командующий Дальне-Восточной Русской армией, решил навести законный порядок в своих тылах. И атаману Семёнову пришлось с ним согласиться, поскольку читинское правительство было засыпано сотнями и сотнями жалоб. И особенно на барона Унгерна-Штернберга.

На стол командующего белой армией лёг пространный материал под названием «Доклад об убийствах, расстрелах и других преступлениях, чинимых в Даурии генералом Унгерном и его подчинёнными». Среди них была, например, «Жалоба госпожи Теребейниной об убийстве её мужа, поручика Теребейнина, по приказу Унгерна».

Но это было ещё не самое главное. Каппелевцев глубоко возмутило то, что диктатор со станции Даурия бросил откровенно зловещую тень на благородство Белой Идеи, за которую десятки тысяч людей погибали на фронтах Гражданской войны в России. Возмущало и то, что эстляндский барон до сего дня сумел избежать военно-полевого суда и бесспорной, по мнению каппелевцев, смертной казни за совершенные зверства по отношению зачастую к своим же соратникам.

На стол генерала Лохвицкого легла не одна докладная записка о кровавых зверствах, совершенных и совершаемых на пограничной железнодорожной станции. Понимал это или не понимал атаман Семёнов, но Даурия становилась зловещим символом далеко за пределами Забайкалья. Один из каппелевских офицеров прямо писал генералу Лохвицкому:

«Знаменитый Утери, сумасшедший барон, давно был бы повешен, если бы не японцы...»

Лохвицкий твёрдой рукой провёл инспекцию забайкальских тюрем. Посланный им генерал Молчанов освободил в печально известной нерчинской тюрьме почти всех заключённых, а в страшной даурской гауптвахте вообще всех. Впервые за долгие месяцы даурские застенки «поразило» запустением, как эпидемией чумы. Начальнику унгерновского узилища австрийскому полковнику Лауренцу, по прозвищу Дауренц, пришлось спешно бежать... в Европу, в родную Австрию. Куда он, впрочем, звал и своего покровителя барона Унгерна:

   — Немецкому барону не стоит обитать в этой степи. Он должен жить в цивилизованном мире. Я приглашаю вас, господин генерал, в Австрию, в свой родительский дом.

   — Весьма благодарен за приглашение, полковник Лауренц. Но принять его не могу.

   — Почему, господин барон? Ведь моя Австрия та же Германия. А Вена — лучше Парижа: опера, кафе, аристократическое общество.

   — В Австрии нет самого главного для меня.

   — Чего же?

   — Там нет войны, степей и духов Востока...

Командир Азиатской конной дивизии генерал-майор фон Унгерн крепко «обиделся» на самоуправство Каппелевского генерала Молчанова. В Даурии у двух белых генералов в присутствии свидетелей состоялся не самый дружеский разговор:

   — Почему вы приказали выпустить из даурской гауптвахты всех заключённых? Да ещё именем командующего армией приказываете её совсем закрыть?

   — Потому что генерал Лохвицкий, между прочим наш с вами командующий, возмущён тюремным беззаконием на территории вашей дивизии.

   — Беззакония в зоне ответственности моей дивизии нет, не было и не будет, господин Молчанов.

   — А списки незаконно расстрелянных без суда? А жалобы офицерских жён? А надписи на стенах камер вашей гауптвахты?

   — С большевиками и им сочувствующими у меня всегда короткий разговор. И атаман Семёнов об этом прекрасно осведомлен. Остальных я воспитываю поркой. Но заметьте, берёзовая палка гуманнее казачьей нагайки.

   — Тогда откуда у вас в камерах такие заключённые, как паровозные бригады в полном составе» пастухи с китайской территории, харбинские купцы и прочие невоенные люди? Это же не красные партизаны из тайги.

   — Эти люди не подчинялись моим требованиям. И потому я приказывал брать их под арест. Для их же личного блага. В противном случае их могли лишить жизни мои конники.

   — Но ни один из них не был отдан вами под суд.

   — Зачем эти бумажные проволочки? Сейчас идёт война с большевиками и весь закон должен заключаться в словах командного состава.

   — Я вам повторяю» господин барон. Всё, что творилось вами на станции Даурия, есть беззаконие в условиях военного времени. И генерал Лохвицкий приказал мне лично это зло пресечь.

   — И что тогда ждёт меня, как командира Азиатской конной дивизии?

   — Не скрою, барон: наши судебные чиновники готовят на вас уголовное дело.

   — Что тогда мне делать? Бросить дивизию? Уехать на родину, в Австрию?

   — Не советую. На КВЖД, в городе Харбине генерал Хорват печётся о соблюдении законности. Как российской, так и китайской. Он вам не позволит бежать через Маньчжурию...

Действительно, читинские судебные чиновники собрали целое дело по обвинению генерал-майора Унгерна в правонарушениях, прежде всего тяжёлых, связанных с «лишением жизни». Однако атаман Семёнов не дал делу хода. Да и не мог дать в той ситуации. Документы, подготовленные для начала судебного процесса, «легли под сукно».

Тогда возмущённый происходящим командующий Дальне-Восточной Русской армией генерал Лохвицкий решил напрямую подчинить себе Азиатскую конную дивизию, желая отправить её с тыловой железнодорожной станции на фронт против красных партизан. От такого подчинения барон Унгерн отказался наотрез. По такому поводу у него состоялась беседа по телеграфу с Читой, с атаманом Семёновым:

   — Докладываю. Лохвицкий требует прямого подчинения дивизии лично ему, как командарму.

   — Такое пожелание он высказал и мне, как главнокомандующему.

   — Что вы ответили Лохвицкому?

   — Я ему отказал. Азиатская конная дивизия будет и дальше подчиняться только лично мне, как атаману.

   — Какие распоряжения будут мне?

   — Завтра снимаете дивизию с квартир и в полном составе следуете к Акше. Линию монгольской границы не пересекать.

   — Мои дальнейшие действия?

   — Все последующие распоряжения получите в Акше лично от меня. Никаких приказов Лохвицкого впредь не исполнять.

   — Вас понял. Приступаю к выполнению задачи...

Генерал Лохвицкий, человек настойчивый, решил ещё раз убедить барона Унгерна подчиниться его требованиям. В Даурию из штаба командующего белой армией был послан капитан Никитин, уже не раз бывавший здесь в служебных командировках. Когда в августовский день он сошёл с поезда, то поразился увиденным: на станции не было ни одного военного патруля, а кабинет коменданта станции был закрыт на висячий замок.

Капитан-каппелевец поспешил в даурский военный городок. Его казармы, конюшни и коновязи были пусты, двери распахнуты настежь. У штабного дома стояло несколько осёдланных коней. От всей Азиатской дивизии были в Даурии только генерал-майор Унгерн, его адъютант и нескольких бурят-конвойцев. Представившись командиру дивизии, капитан Никитин спросил:

   — Позвольте спросить, господин барон. Где ваши полки? Почему казармы так спешно оставлены?

Ничего не говоря, генерал Унгерн взял посланца командующего за рукав выцветшей и во многих местах заштопанной защитной офицерской гимнастёрки и подвёл к открытому окну:

   — Вы видите, капитан, вон ту сопку, что едва просматривается нами из окна?

   — Вижу, господин барон.

   — Это направление, куда ушла Азиатская конная дивизия.

   — Если не ошибаюсь, по карте там Акша?

   — Угадали, там действительно Акша. Сейчас я выезжаю туда из Даурии с моими последними бурятскими солдатами.

   — Что мне передать в таком случае командующему, господин барон?

   — Будьте любезны передать генералу Лохвицкому, что если он вздумает догонять мою дивизию, то пусть скачет из Читы к Акше. Но застанет ли он меня там — сказать вам сегодня, капитан, я просто затрудняюсь...

Капитан Никитин оказался в полной растерянности. Он, фронтовой офицер, каппелевец, понял одно: генерал фон Унгерн оголяет тылы белогвардейцев на линии железнодорожной магистрали. И уходит из Даурии без приказа. Никитин спросил:

   — Господин барон. А кто же будет защищать Даурию? Какой гарнизон?

   — Я пока оставляю здесь китайскую сотню подпоручика Гущина. И японскую сотню числом в 70 человек. Здесь пока ещё находится часть дивизионного обоза: 189 подвод с возчиками.

   — Хорошо, я доложу об этом генералу Лохвицкому. А кого оставляете в Даурии за себя, смею спросить?

   — Известного вам полковника Сипайло. При нём будет находиться комендантская команда.

   — Но это же человек-зверь. Разве можно на него положиться?

   — Почему бы нет? Вполне можно. А что говорят о нём в штабе генерала Лохвицкого?

   — Говорят, что в этом вашем человеке совмещаются садизм и ложь, зверство и клевета, человеконенавистничество и лесть, подлость и хитрость, кровожадность и трусость...

   — Можете не продолжать, капитан. Вы храбрый офицер, из фронтовых. По орденскому Георгию вижу. За такие слова другой был бы уже арестован и наказан.

   — Вы считаете, господин барон, что такая характеристика не для Сипайло?

   — Для меня полковник Леонид Сипайло — образцовый начальник дивизионной контрразведки. Не вам обсуждать моих помощников.

   — Понял. Что прикажете ещё доложить моему начальству?

   — Когда моя дивизия займёт Акшу, китайская и японская сотни с обозом уйдут из Даурии. Такой приказ Сипайло уже отдан мною лично.

   — А что будет с Даурией? Со станцией, военным городком?

   — Генерал Лохвицкий и атаман Семёнов могут взять её под свою охрану. Военный городок передаётся в полной сохранности, но без запасов провианта и фуража. Мне здесь делать больше нечего. Мой адъютант есаул Макеев проводит вас до станции. Передайте генералу Лохвицкому всё, что вы здесь видели и слышали.

   — Будет передано.

   — И скажите ещё Лохвицкому, что не ему командовать мной в восточных делах...

К концу августа унгерновская конная дивизия в полном боевом составе сосредоточилась в ближайших окрестностях Акши. Это был небольшой степной город на южной окраине забайкальских степей. От монгольской границы — всего пятьдесят вёрст, от Даурии — триста вёрст. Там барон окончательно понял, что атаман Семёнов решил приступить к реализации химерного плана создания Великой Монголии.

К этому Семёнова подталкивала неблагоприятная для него ситуация, которая складывалась в Китае. Могущество генеральского клуба «Аньфу» в середине 1920 года катилось к закату. Он вступил в борьбу с чжилийским генералитетом, который претендовал, и не без оснований, на первые роли в Китайской республике. Аньфуисты были склонны побороться с чжилийцами, но на сторону последних стал могущественный, обладавший немалой собственной силой Чжан Цзолинь, генерал-инспектор Маньчжурии. Фактически же он был полновластным хозяином большей части её территории.

Чжан Цзолинь мечтал о создании собственного государства. По его замыслам в него должны были войти собственно Маньчжурия и обе Монголии — Внутренняя и Халха. Однако Чжан Цзолинь, чтобы не подвергать себя лично большой опасности, не стремился формально стать главой новой страны на Дальнем Востоке. Он готов был реанимировать императорскую династию Цинь, сделав наследника Пу И номинальным правителем. Сам же при этом он фактически оставался хозяином положения. И подписанные императором указы исполнялись бы только после личного распоряжения Чжан Цзолиня.

В Токио пришлось выбирать между клубом «Аньфу» и Чжан Цзолинем, который всё больше склонялся к сотрудничеству со Страной восходящего солнца. Японцы приняли его сторону, реально надеясь (как показали последующие события) утвердиться на этом огромном обломке Поднебесной империи маньчжурской династии Цинь.

Атаман Семёнов, внимательно следивший из Читы за событиями по ту сторону пограничного кордона, прокомментировал происходящие в Маньчжурии события так:

   — Японцы забывают сказку про свирепого маньчжурского тигра, который не потерпел над собой хозяина-человека. Он сожрал его после того, как отъелся и отоспался...

Иносказательно высказался по такому поводу и барон Унгерн фон Штернберг, который тоже следил самым » заинтересованным образом за маньчжурскими делами:

   — Похоже, что японцы уготовили мне с атаманом Печальную участь изгнанников в монгольские степи. Но двоим в Халхе будет тесновато...

Семёнов уходить из Забайкалья в Маньчжурию, как это было два года тому назад, не собирался. Его «звали» просторы Халхи, ведь не зря же он так пёкся о получении титула цин-вана. Но атаман как-то совсем забыл, что этот титул ему присвоили не халхинские князья, а племенные вожди Внутренней Монголии, давно бывшей лишь частью одной из китайских провинций.

Унгерн, отсылая обратно в Читу капитана Никитина, не сказал ему, что намерен задержаться в опустевшей Даурии на несколько недель. Причиной тому был станционный телеграфный аппарат, который стал единственным источником получения достоверной информации о ходе Гражданской войны в Забайкалье и «внешнеполитических» событиях в маньчжурских городах Мукдене и Харбине.

За эти несколько недель в сосредоточенной в Акте и её степных окрестностях Азиатской конной дивизии «расцвело» дезертирство. Бежали по домам не только буряты и монголы, но даже русские казаки. Когда барон Унгерн наконец-то прискакал в Акшу, то после выслушанного доклада полковника Шадрина о состоянии дивизии на сегодняшний день «впал в бешенство»:

   — Что такое! Две сотни всадников-инородцев и казаков разбежались с войны по домам? Почему силой не оста но вил и дезертиров? Почему ни одного не расстреляли перед строем?

   — Позвольте объяснить, господин барон. Дезертиры уходили по ночам, с оружием. Окажи они сопротивление, мы могли потерять немало верных всадников.

   — Не могу вас похвалить за такое решение, полковник Шадрин. Где больше всего набирается дезертиров?

   — В сотне, которой командует штабс-капитан Рухлядев. Почти четыре десятка бурятских солдат.

   — Сколько в этой сотне русских офицеров?

   — Двое. Сотенный командир штабс-капитан Рухлядев и казачий хорунжий Ефимов. В дивизии с весны прошлого года.

   — Тогда вот мой приказ: сегодня же обоих расстрелять перед строем. Оба они оказались плохими офицерами. И им не место среди нас.

   — Но смею заметить, господин барон, что их казнь может повлиять на самочувствие многих дивизионных начальников.

   — У Фридриха Великого и Николая Первого офицеры палочной дисциплины не боялись.

   — Опять же, смею заметить, господин барон, в прусской армии палками наказывали только нижних чинов.

   — Правильно. Поэтому я и приказываю офицеров за нерадение к службе расстреливать, а не применять к ним меры физические. Вы что, разницы не понимаете...

Сотенные офицеры были расстреляны в тот же день перед строем. Их обвинили в том, что именно они подбивали своих подчинённых — солдат-бурят к побегу по домам. Приговорённые к смертной казни, воевавшие с 14-го года, держались мужественно, зная, что их участь решена окончательно и бесповоротно.

Один из офицеров, штабс-капитан Рухлядев сумел передать через своих полковых друзей прощальный подарок любимой жене — обручальное золотое кольцо. Оно было завёрнуто в клочок бумаги, на котором офицер написал чернильным карандашом всего четыре слова:

«Погибаю ни за что».

...В Акше Унгерн так и не получил никаких приказаний от атамана Семёнова. Тот, сидя в Чите, словно забыл на целый месяц о существовании Азиатской конной дивизии. А та во главе с белым бароном оказалась «окружении. На брошенной станции Даурия обосновались каппелевцы, уже давно обещавшие повесить фон Унгерна за всё, им здесь содеянное. К тому же к Даурии приближался с севера крупный партизанский отряд неустрашимого Лебедева. И он тоже пощады белому барону давать не собирался, помня о разорённых «азиатами» забайкальских поселениях.

Но это было ещё не всё. В Маньчжурии китайские власти, словно по чьей-то подсказке, затеяли шумную «возню» вокруг реквизиций, проводимых Унгерном и Семёновым на железной дороге. Естественно, что большая часть такой военной «добычи» попадала к бесконтрольному даурскому коменданту.

Унгерн начал метаться по югу Забайкалья. Азиатская конная дивизия дошла до озера Долон-Нор и повернула обратно, к Акше. В эти дни в Забайкалье произошли важные события, о которых барон Унгерн-Штернберг узнал с большим запозданием. Атаман Семёнов подписал с «буферной» Дальне-Восточной республикой мирное соглашение. Он передал гражданскую власть в Забайкалье Народному Собранию и перенёс свою штаб-квартиру из Читы в Даурию. Переговоры семёновцев с делегацией ДВР проходили на железнодорожных станциях Гонгота и Хабибулак.

Когда семёновский гонец принёс новость в трудно отысканную степную ставку барона, Унгерн-Штернберг не сдержал своих чувств:

— Наконец-то! Теперь у атамана есть всё, чтобы заняться подготовкой военной экспедиции в Халху...

Однако ожидание барона не сбылось. Атаман Семёнов продолжал «не помнить» о столь бережно опекаемой им Азиатской конной дивизии. Никаких приказов за много недель! Унгерн понимал всю опасность сложившейся ситуации: полное бездействие, если не считать конных переходов, расхолаживает бойцов дивизии. Если опять вспыхнет эпидемия дезертирства, То дело будет похуже мятежа харачинского полка в Даурии. Там был броненосец «Грозный» с его пушками, а здесь кругом степи да глухие леса вокруг многочисленных одёр. Разбежаться могла не только конная сотня, но и большая часть дивизии.

Наконец, окопавшийся в Даурии атаман Семёнов прислал к Унгерну своего вестника. Но без приказа как действовать дальше. Только для того, чтобы проинформировать дивизионного командира о китайских делах.

   — Господин барон. Григорий Михайлович решил посвятить вас в последние китайские новости?

   — Что там, в Китае? Опять война между генералами?

   — Да, они дерутся между собой. Чжилинскнй генерал У Пейфу разгромил аньфуистов.

   — Но у тех же целая армия? Сегодня поражение, а завтра они разобьют этого У Пейфу.

   — Уже не разобьют. Маньчжурский генерал-инспектор Чжан Цзолинь нанёс аньфуистам неожиданный удар в спину, и те о себе больше не заявляют.

   — Теперь мне ситуация в землях севернее Пекина ясна. А что там, в Даурии, Григорий Михайлович?

   — Атаман женился.

   — На ком? На этой Машке, которая деньгами из его кармана расплачивалась в Чите за карточные долги понравившихся ей офицеров?

   — Нет, атаманской женой стала некая Терсицкая. Красавица, оренбургская казачка. Ей всего семнадцать лет. Отступала со своим двоюродным братом вместе с каппелевцами через всю Сибирь. Последнее время служила в походной канцелярии атамана.

   — Значит, этот брак политического расчёта не имеет? Что по такому поводу говорят ваши штабные офицеры?

   — Что говорят? Что наш Григорий Михайлович влюбился как казачонок в эту Терсицкую.

   — И что, новобрачная вошла в роль читинской Машки? Или ещё нет?

   — Вошла сразу. Но обратите внимание — в полном бескорыстии. Просит у мужа больших денег и ни одного рубля не кладёт в свой кошелёк.

   — Удивительно. Для кого же она просит деньги? Ведь золотишка у нашего атамана не мерено. Шутка ли держать в Чите несколько вагонов из золотых эшелонов, что адмирал Колчак отправлял Антанте через Владивосток.

   — Об этом в атаманском штабе предпочитают не говорить. Опасно, знаете ли. А Терсицкая просит деньги у мужа для атамана Дутова.

   — Для генерал-лейтенанта Дутова? Что сейчас в Синьцзяне?

   — Да, для него и тех оренбургских, сибирских и семиреченских казаков, что сейчас находятся в китайском Туркестане, в эмиграции.

   — Его адмирал Колчак назначил походным атаманом всех казачьих войск России.

   — Ну и что из этого. Атаман Семёнов его не признал, как и самого Колчака.

   — И много Терсицкая запросила денег для дутовцев?

   — Говорят, что сто тысяч рублей золотом. Огромная сумма.

   — И что же атаман? Расщедрился. Ведь он денег не привык бросать на ветер, да ещё золотых.

   — Так-то оно действительно так. Только золотых рублей в монетах для генерала Дутова и его казаков-эмигрантов всё же дал жене безропотно.

   — Деньги уже отправлены?

   — Отправлены с надёжной охраной в кашгарский Суйдун. Там сейчас штаб-квартира атамана Дутова...

Спустя полмесяца после свадьбы атаман Семёнов дал знать о себе: генерал-майор Унгерн приглашался для секретного разговора, но не в Даурию, а на станцию Оловянную. То есть подальше от глаз японских советников, которые теперь больше интересовались личностью Чжан Цзолиня, чем атамана Семёнова с его сумасбродными панмонгольскими идеями. И, естественно, Заботившихся теперь об интересах маньчжурского генерал-инспектора, который не раз публично заявлял о своём желании дружить с империей на Японских островах, уже державшей в Маньчжурии (пока преимущественно в её южной части) тысячи своих солдат и офицеров.

На встречу в Оловянной барон Унгерн-Штернберг привёз собственный план широкомасштабной наступательной операции из Акши в направлении столицы красной Дальне-Восточной республики — Верхнеудинска. Правда» соображения носили общий, схематичный характер. И были изложены не на бумаге, а только в доверительном разговоре. Атаман Семёнов сдержанно слушал предлагаемый план операции:

   — Моя Азиатская конная дивизия, подкреплённая пехотой каппелевцев и артиллерией, пройдёт через перевалы Яблонового хребта в направлении Кяхты и Троицкосавска. А затем, разгромив здесь силы большевиков, устремится на штурм Верхнеудинска.

   — Хорошо. Дивизия возьмёт Верхнеудинск. Что дальше?

   — Дальше я продолжу наступление на запад. Дивизия пойдёт вдоль южного берега Байкала.

   — План, скажу прямо, рискован.

   — Почему, Григорий Михайлович.

   — Под Иркутском вас будут поджидать полки и дивизии московской Красной Армии.

   — Ну и что? Ведь если не сегодня, то завтра нам обязательно придётся драться с ней.

   — Время это пока не подошло, Роман Фёдорович. Азиатской дивизии надо решать другую задачу.

   — Какую?

   — Дело в том, что японцев и известного тебе Чжан Цзолиня беспокоит мысль о скором вторжении большевиков в Халху.

   — Вполне трезвая мысль.

   — Вот отсюда и исходит задача Азиатской конной дивизии. Надо оттянуть силы красных подальше от монгольской границы. И при этом поступить по-военному хитро, чтобы не нарушить подписанные мною с Дальне-Восточной республикой на станции Гонгота соглашения.

   — Значит, моим конникам придётся заняться большой политикой?

   — А что делать, барон? Так просят наши с тобой японские советники. Просят от себя и за Чжан Цзолиня. С ними во взглядах мне расходиться не приходится. Не те времена, дорогой Роман Фёдорович.

   — Но времена склонны к переменам, Григорий Михайлович.

   — В обозримом будущем перемен для нас на Востоке не ожидается. Кстати, ты знаешь, как ныне в Халхе называют всяких китайцев?

   — Нет, не знаю.

   — Гаминами.

   — Но это же в переводе означает «революционеры»?

   — Точно так. Загадка здешних степей: монгольский пастух называет китайского солдата, ограбившего его, не иначе как революционер. Гамин...

Речь шла об отвлекающем рейде Азиатской конной дивизии в монгольском приграничье. При этом было неоспоримым фактом, что под знамёнами барона Унгерна сражались то ли пятьдесят, то ли семьдесят японских военнослужащих различного ранга — от рядовых до младших офицеров. То есть «японский след» в последующих действиях семёновского генерала присутствует со всей определённостью.

Когда в далёкой Халхе, затерявшейся где-то в азиатских степях и пустыне Гоби, начались удивительные события, европейская и американская пресса заинтересовалась личностью немецкого барона из старой России. И попыталась, естественно, разузнать, при чём здесь японские солдаты и офицеры, оказавшиеся среди бурятских и монгольских солдат и русских казаков Унгерна фон Штернберга, ставшего по воле атамана Семёнова уже генерал-лейтенантом.

На сей счёт были журналистами из держав Антанты запрошены официальные представители Токио в Чите и Владивостоке. Состоялась, среди прочих, известная беседа журналиста Роберта Эйхе с японским полковником Исомэ:

   — Господин полковник. Что из себя представляет известная вам Азиатская конная дивизия барона Унгерна?

   — Не надо называть её дивизией, господин Эйхе. Это шайка степных разбойников неизвестных национальностей и происхождения.

   — Позвольте задать вам ещё один вопрос относительно войны в этой Монголии? Он очень интересует читателей моей газеты.

   — Пожалуйста, господин Эйхе.

   — В частях генерала Унгерна находятся японские военные. Несколько десятков солдат. Это факт, и его отрицать нельзя. Как они оказались в этой, говоря вашими словами, степной разбойной шайке?

   — Подданные моего императора находятся: там только по собственной воле. Из-за этого они считаются досрочно уволенными из рядов императорской армии, которую я имею честь представлять перед вами.

   — Понятно. Но в штабе генерала Унгерна есть много японских офицеров. Как вы, господин полковник, прокомментируете этот факт.

   — В воинских уставах императорской армии эталоном поведения нижних чинов является наивысшая степень послушания старшему по званию. Это их кодекс чести.

   — А какое отношение это имеет к тем уволенным из вашей армии рядовым и офицерам, которые теперь воюют за Унгерна?

   — Прямое, господин Эйхе. Солдат должен следовать за своим офицером как тень за предметом и эхо за звуком.

   — Теперь понятно, господин Исомэ. Скажите, а присутствие японских военнослужащих, пусть и бывших, не вредит самому барону?

   — Ну, что вы! Даже наоборот. Присутствие доблестных японских солдат и офицеров-самураев только повышает авторитет русского генерала в глазах монгольских князей.

   — А как ваше правительство относится к этой шайке, которая воюет то с большевиками, то с китайцами?

   — Моё правительство шайки генерала Унгерна просто не замечает. Об этом можно прямо сказать на страницах вашей газеты...

Когда же подобные вопросы на станции Даурия иностранными журналистами задавались атаману Семёнову, главнокомандующему белой Дальне-Восточной Русской армии, тот отвечал так:

   — Азиатской конной дивизии у меня больше нет.

   — Как нет, господин атаман? Целой дивизии нет?!

   — А так нет, и всё тебе. Она пропала. И где находится генерал Унгерн со своими азиатами — я лично не знаю.

   — Тогда вы можете сказать, что затеял генерал Унгерн?

   — Он, как мне доложила контрразведка, решил втянуть меня в большую войну.

   — В большую войну? С кем именно?

   — С известной вам Дальне-Восточной республикой. Её правительство красное, и оно поспешит разорвать со мной заключённые ранее мирные соглашения. Такое ожидается если не сегодня, то завтра.

   — А вы, господин атаман, намерены искать пропавшую у вас конную дивизию?

   — Где искать? В монгольских пустынях и степях? Где и телеграфа-то нет. Да это прямое сумасшествие, господа корреспонденты...

Досужливые иностранные журналисты пробовали осаждать с подобными вопросами и нового командующего Дальне-Восточной Русской армии генерала Вержбицкого. Но тот со всей вежливостью отказывался за неимением свободного времени от хотя бы минутного интервью. Однако каждый раз начальник армейского штаба, извинившись за своего командующего, охотно давал корреспондентам ознакомиться с приказом по армии, подписанным генералом Вержбицким:

«Начальник Партизанского отряда генерал-майор Унгерн, не соглашаясь с политикой последних дней атамана Семёнова, самовольно ушёл с отрядом к границам Монголии, в район юго-западнее города Акши. Почему генерал-майора Унгерна и его отряд исключить из состава вверенной мне армии».

Приказ за №463 от 29 сентября 1920 года был объявлен по всем войскам белой Дальне-Восточной армии. Сам Унгерн узнал о нём гораздо позднее. И высказал при своих штабистах только одно-единственное замечание:

   — Нельзя Азиатскую конную дивизию называть партизанским отрядом.

   — Но ведь был же на сей счёт приказ главнокомандующего всеми вооружёнными силами Российской восточной окраины?

   — Был, ещё в марте этого года. Но атаман Семёнов, при всём моём уважении к нему, не понимает, что партизанскому отряду было не взять Ургу и Халху. А вот дивизия такую задачу решила.

   — Тогда что нам ответить на этот приказ, Роман Фёдорович?

   — А ничего. Мы не подчинялись генералу Вержбицкому ещё до этого глупого приказа. Теперь над нами нет и атамана Семёнова.

   — А если он начнёт присылать нам свои распоряжения?

   — Он этого не сделает.

   — Почему вы так считаете?

   — Потому что Семёнов не из глупых людей. И хорошо знает народную пословицу о том, что с возу упало, то пропало...

И всё тут. В списках белой армии Азиатская конная дивизия больше не числилась даже под названием отдельно действующего партизанского отряда. Она действительно 4пропала» для всех за пределами Халхи. Но только не для самой Халхи.

Так Роман Фёдорович Унгерн фон Штернберг самостоятельно вышел на столбовую дорогу войны, которая вписала имя потомка эстляндских рыцарей и баронов в историческую память прежде всего современной Монголии. Потом уж его стали вспоминать советские историки, но почти всегда, единодушно, за «кровавый почерк» в Забайкальском крае во время Гражданской войны. А о его военных и иных делах на земле Внешней Монголии — Халхе — Монгольской Народной Республики российские историки и исследователи стали говорить только начиная с середины 90-х годов прошлого Столетия.

Прямо скажем, у барона Унгерна в российской истории с самого начала была незавидная судьба. Нет, его не забыли. Но как вспоминали!

Что же хотел совершить белый генерал Унгерн фон Штернберг, потомок немецких рыцарей-крестоносцев, в Монголии, в почти неведомых миру степях и песках Центральной Азии? Это вопрос вопросов для многих современных исследователей жизни некоронованного императора пустыни. Один из таких историков — Н.И. Серебряников в своей книге «Великий отход» писал:

«В нём (Унгерне. — A.Ш.)... жила вера в сверхъестественное, потустороннее; он как бы принадлежал минувшим векам: был суеверен, всегда общался с ламами, ворожеями и гадателями, которые сопутствовали ему в его походах во время Гражданской войны...

Барон был своеобразным романтиком, жил во власти каких-то отвлечённых идей. Фантастической мечтой его было восстановление павших монархий мира: он хотел вернуть Ургинскому Богдо-гэгену его царственный трон в Монголии, восстановить династию Цинов в Китае, Романовых в России, Гогенцоллернов — в Германии. В этом смысле он безнадёжно плыл против течения. Выступи он на много лет позже — он, вероятно, имел бы больше шансов на осуществление свой политической программы.

Унгерн был злейшим врагом коммунистов и социалистов и считал, что Запад-Европа одержим безумием революции и нравственно находится в глубочайшем падении, растлеваясь сверху донизу. Слова «большевик» и «комиссар» в устах Унгерна звучали всегда гневно и сопровождались обычно словом «повесить». В первых двух словах для него заключалась причина всех бед и зол, с уничтожением которой должны наступить на земле всеобщий мир и всеобщее благоденствие.

Барон мечтал о рождении нового Аттилы, который соберёт азиатские полчища и вновь, подобно Божьему Бичу, вразумит и просветлит растленную Европу. Вероятно, барон и готовил себя к роли такого Аттилы...»

Хотел ли барон Унгерн восстановить в России монархию в виде низложенной Февральской революцией 1917 года династии Романовых? Бесспорно. Тому есть не только словесные, но и «материальные» доказательства в виде знамени Азиатской конной дивизии, изготовленного, вероятнее всего, по эскизу самого Унгерна фон Штернберга.

Похожее знамя, которое приписывается унгерновскому войску, ныне хранится в Обществе русских ветеранов Великой войны в американском городе Сан-Франциско. Оно изготовлено из жёлтого шёлка и обшито по краям белой и чёрной материей. Изображения нанесены чёрным и красным цветом. На лицевой стороне стяга под традиционным для русских знамён образом Спаса Нерукотворного идёт надпись славянскими буквами: «С нами Бог». На оборотной стороне — под российской императорской короной с двумя 12-лучевыми звёздами по бокам находится вензель «М: II». Под вензелем стоит дата: «1921».

Что означает вензель «М. II»? Смысл его понять несложно. Император Николай II, отказавшись от мысли передать всероссийский престол наследнику цесаревичу Алексею, передал его своему брату Михаилу. Но тот не принял такой «подарок судьбы». И в истории государства Российского не появился второй Михаил Романов, основатель собственной венценосной ветви династии.

Хотел ли Унгерн стать вторым Аттилой, который в Древнем Риме получил от христиан прозвище Божьего Бича? Вполне возможно, что да. Он верил, что ветер из Азии «очистит» Запад-Европу от скверны «левых» идей. Однако в своём исходе из Монголии в Россию потомок эстляндских баронов не дошёл даже до берегов Байкальского моря.

Но это будет несколько позже в том же 1920 году. А пока Азиатская конная дивизия шла походом на столицу Халхи Уpгу, в которой сидел китайский гарнизон, численно превосходивший унгерновское войско больше чем в двадцать раз! Разве можно было при таком соотношении сил верить в военную победу?

Оказывается, можно. Лучший пример тому генерал-лейтенант Роман Фёдорович Унгерн фон Штернберг. К тому времени барон давно уже стал мистиком и верил в «птицу удачи» как никто другой.

Унгерн верил в то, что спасение миру придёт из таинственных стран Агарти и Шамбала, «находящихся где-то в Тибете». Об этом ещё на заре XX столетия казачьему офицеру-хорунжему поведали в монастырях-дацанах учёные ламы. Доказательством тому были древние книги, которые они раскрывали перед таким непонятным для них в своём стремлении познать тайны буддизма русским военным человеком.

ойско барона Унгерна называли то белой армией, то Азиатской конной дивизией, то отдельным семёновским партизанским отрядом, то просто шайкой степных разбойников без роду и племени. Какие же силы реально имел этот белый генерал, облачённый в монгольский шёлковый халат, с золототкаными погонами царских времён на плечах, с орденом великомученика и Победоносца Святого Георгия на груди и древним буддистским манускриптом в кармане видавшего виды жёлтого халата?

Правда, халат он носил сперва из красно-вишнёвого шёлка. Это был традиционный халат простых монголов. Жёлтого цвета одеяние степных жителей Унгерн будет носить только тогда, когда монгольские князья поднесут ему титул «вана». Однако погоны останутся прежние: золотые, с шифровкой «А.С.» — «Атаман Семёнов». В такой униформе генерал с круглой монгольской шапочкой на голове был виден своему войску издалека. Роман Фёдорович наставлял полковых командиров:

   — Азиаты — ваши бойцы — должны не только знать и помнить своих офицеров, но ещё и видеть их издалека. Тогда и порядка будет больше в полках. Даже в обозе...

На начало похода на Ургу Азиатская конная дивизия состояла из трёх конных полков — Монголо-Бурятского» Татарского и имени «атамана Анненкова». Каждый полк имел тотемный знак, нарисованный бароном Унгерном собственноручно. Название каждого полка ни о чём не говорило: они формировались смешанно: буряты и русские казаки, монголы из самых различных племён (преимущественно Внутренней Монголии и восточной Халхи), китайцы-хунхузы и всевозможные авантюристы, которых Гражданская война «вытолкала» в Забайкалье. Можно сказать так: кто только не воевал под знамёнами белого барона.

Каждый из трёх названных полков состоял из 150-200 сабель. По численности людей все вместе унгерновские полки тогда равнялись немногим больше половины одного полка старой русской армии образца 1914 года: лейб-гвардии, драгунского, уланского, гусарского или шестисотенного казачьего. Впрочем, и кавалерийские полки Красной Армии к концу Гражданской войны были примерно такой же численности. Война истощила людские ресурсы России, хотя об этом долгое время отечественные исследователи предпочитали молчать.

Помимо отдельных полков в состав Азиатской дивизии входили Даурский конный отряд с пулемётной командой (самая надёжная часть Унгерна) и две конно-артиллерийские батареи неполного состава. Артиллерийские батареи были укомплектованы почти исключительно русскими офицерами, казаками и солдатами.

Длительное пребывание диктатором на станции Маньчжурия позволило семёновскому генералу «технически» обустроить свою конную дивизию. У него появилось несколько грузовых и легковых автомобилей, изъятых из колчаковских грузов от Антанты. Из автомашин составили небольшую, маневренную транспортную роту.

Имелась в Азиатской конной и своя авиация — целых пять «разномастных» аэропланов с опытными лётчиками. Благо полевым аэродромом могла стать любая ровная площадка в бескрайних степях. Проблема была только с горючим, бочки с ним возили на верблюдах. Поэтому белые воздухоплаватели летали крайне редко и в боевых действиях, по сути дела, не участвовали.

Обоз дивизия имела для степных условий хорошо устроенный. Над обозом начальствовал исполнительный человек — В.К. Рерих. Российской истории эта фамилия говорила о многом. Унгерновец был братом знаменитого русского художника Николая Рериха, большую часть своего творчества посвятившего живописанию Тибета и Гималаев. Он тоже, как и Унгерн, верил в существование таинственных стран Агарти и Шамбала и до конца своей жизни искал встречи с ними, поселившись в предгорьях индийских Гималаев. Но увидеть их смог только на своих удивительных живописных полотнах...

По меркам Гражданской войны белый барон имел крайне малые войска, но для условий Забайкалья это были серьёзные силы. Поэтому правительство Дальне-Восточной республики и командование её Народно-революционной армии всерьёз встревожилось появлением в районе города Акши более чем тысячной белой группировки. На акшинское направление стали стягиваться красноармейские полки и эскадроны, батареи и партизаны, отряды революционных матросов и мадьяр-интернационалистов.

Приказ из Верхнеудинска, дублировавший в таких случаях телеграфный приказ из Москвы, гласил:

«Белобандитов генерала-семёновца барона Унгерна ликвидировать в кратчайшие сроки. Об исполнении доложить немедленно. С революционным приветом председатель реввоенсовета республики товарищ Троцкий».

Унгерн не сразу решился перейти монгольскую границу. На первых порах он нанёс несколько поражений отдельным небольшим отрядам красных. Те отступали в полной уверенности» что если не сегодня вечером, то завтра утром им придёт такая помощь, что «белякам» некуда будет бежать. Но те занимали селение за велением: Парсун, Мангут, Кыра... Азиатская конная дивизия двигалась в общем направлении на Троицкосавск, хотя барон никаких стрел на штабной карте не чертил. Да и приказов письменных не издавал.

Сразу же возникли трудности с провиантом, вернее — с хлебом. У немногочисленного местного населения его «реквизировали» мало. Мука становилась, как говорится, на вес золота: люди не могли питаться только одним мясом. У села Кыра случилась непоправимая беда. Весть о ней привёз Унгерну его адъютант Бурдуковский:

   — Беда, господин барон. Большое несчастье.

   — Что случилось» Бурдуковский? Красные подходят?

   — Нет, хуже. Обозники, перевозившие муку через вон ту речку, подмочили весь дивизионный запас. Теперь хоть выброси...

Барон, как свидетельствовали очевидцы той сцены, «совсем озверел». Он стал избивать ташуром — бамбуковой рукояткой плётки вестового, в страшной ярости крича:

   — Негодяи! Лишить всю дивизию запаса муки! Оставить людей без хлеба!..

Успокоившись через минуту-другую, барон Унгерн угрюмо приказал начальнику дивизионного штаба:

   — Передай сейчас же приказ Сипайло. Пусть китайцы выпорют палками офицера, отвечавшего за муку. А потом пусть его утопят в речке на том же самом месте.

Приказ был выполнен в точности. В те дни унгерновцы боев не вели, но это была не последняя смерть. «Человек-зверь» Сипайло приказал своим экзекуторам расстрелять в селении Алтен местного священника. Начальнику унгерновской разведки и будущему коменданту монгольской столицы Урги показалось, что батюшка как-то неодобрительно смотрит на «азиатов», которые занимались реквизицией всего им нужного в его простом деревенском доме. Такого главный баронский палач стерпеть не смог:

   — Взять попа. Расстрелять у амбара одним патроном. Не получится — выпорю самолично...

Сипайло, его напарник и «соперник» в исполнении наказаний баронский адъютант Бурдуковский, другие экзекуторы рангом поменьше являлись исполнителями прежде всего волн Унгерна-Штернберга. Хотя они и «самовольничали» в своём желании властвовать над жизнями не только мирных поселян, но и «азиатов». Ещё в Даурии её комендант так наставлял своих официальных палачей:

   — Неумолимость есть одна из сильных сторон борцов с большевиками. Они тоже не страдают отсутствием неумолимости. Только попробуй попади к ним в плен...

   — Я знаю, что некоторые из моих единомышленников не любят меня за строгость и даже, быть может, жестокость, не понимая того, что мы боремся не с политической организацией, а с сектой разрушителей всей современной культуры...

   — Разве итальянцы не казнят членов «Черной руки»? Разве американцы не убивают электричеством анархистов-бомбометателей? А Италия и Америка называют себя цивилизованными странами, не в пример нашей России-матушке...

   — По всему миру идёт война против красной заразы. Почему же мне не может быть позволено освободить мир от тех, кто убивает душу народа? Не важно какого: русского, китайского или монгольского...

   — Против большевиков я знаю только одно средство — смерть и ещё раз смерть!..

По степной дороге Троицкосавск — Хайлар унгерновские конники захватили богатую и совершенно неожиданную для себя добычу. Это была, как потом писали белые мемуаристы, «чёрная телега», на которой везли груз золота. Тогда решили, что это золото китайцы везли в подарок монгольским князьям, чтобы заручиться их поддержкой.

Несколько позднее появилась другая версия о происхождении и предназначении «чёрной телеги». Якобы, это была часть золотого запаса адмирала Колчака, который отсылался в Маньчжурию, в один из банков, в городах Харбине или Мукдене. Когда генералу Унгерну доложили о золотом грузе, он приказал:

   — Всё золото на ночь в мою палатку.

Приказание было исполнено без промедления. Груз «презренного металла» в походную палатку барона, а телега с упряжкой — в распоряжение начальника дивизионного обоза Рериха. Утром следующего дня начальник штаба подполковник Владимир Акцинов осмелился спросить барона:

   — Что будем делать с китайским золотом, Роман Фёдорович? Может, поделать его на жалованье солдатам? Ведь они его давно не получали.

   — Золота больше нет, Акцинов.

   — А куда ж оно за ночь делось, осмелюсь спросить?

   — Я приказал своим монголам спрятать его подальше от людских глаз. Они и схоронили его вьюками в тайнике.

   — Не опасно ли? Ведь сбегут ют нас и воспользуются золотишком.

   — Не сбегут. Монголы мне верные. А из наших только я знаю место тайника. Так надёжнее будет. Придёт время, и это китайское золото сослужит нашему делу и России хорошую службу.

   — Дай Бог, чтобы земля его сохранила...

Так родилась легенда об унгерновском золотом кладе на юге Забайкальского края. Золото породило много самых фантастических слухов. Тайник усиленно искали в 20-х годах, ищут и по сей день. Ищут по той причине, что «чёрная телега» была на самом деле. Вопрос только в том, где искать этот таинственный клад. Роман Фёдорович хоть и увлекался в детстве чтением книги «Остров сокровищ», однако карты с крестиком на месте зарытия сокровища не составлял. По всей видимости, надеялся на память своих телохранителей-монголов...

С каждым днём у Акши противника становилось всё больше и больше. У красных имелся полный перевес в артиллерии и пулемётах, снарядах и патронах. Это превосходство в силах особенно обозначилось тогда, когда к месту боев подоспел испытанный в жарких делах с колчаковцами и прочими «белобандитами» Таёжный партизанский полк бывшего идейного анархиста Нестора Каландарашвили.

Именно партизаны Каландарашвили нанесли унгерновцам самый чувствительный удар. Теперь Азиатская конная дивизия теснилась красными со всех сторон. Смертельная петля окружения грозила вот-вот затянуться на узел. Прорваться к железнодорожной линии и дальше к Даурии, где атаман Семёнов сосредоточил свои главные силы, барон уже не мог. Да и стоило ли пробиваться туда? Оставалось только одно: собрать все силы в кулак и, не считаясь с потерями, уходить через границу в степи Халхи. Барон объявил командирам:

   — Прорываться будем с ходу. Одной колонной на юг. Не считаться с потерями. Если надо — кидаться в шашки.

   — Может быть, обманем ещё раз красных? Сделаем манёвр?

   — Маневрировать поздно. Раненых у нас столько, что скоро с их пехотой начнём играть в догонялки. А у нас патроны кончаются...

О жестокости боя на прорыв говорит хотя бы такой факт. Вырвалось из кольца всего около восьми сотен конников. Дивизия лишилась почти всего обоза с запасами провианта, фуража (овса и ячменя) и боеприпасов. Батарейцы потеряли четыре пушки, ставшие вмесите с зарядными ящиками боевыми трофеями красных войск.

Казакам-артиллеристам спасти удалось только три орудия с минимумом снарядов к ним. Это были горные пушки образца 1877 года, переданные унгерновцам в своё время по приказу атамана Семёнова из читинского артиллерийского склада. Так артиллерийский залп Азиатской конной дивизии уменьшился более чем вдвое. Теперь ни о какой контрбатарейной борьбе с красными и думать не приходилось.

Когда об утрате доложили Унгерну, то он, на удивление всем, не вспылил. Хотя желваки и ходили у него на лице от бессильной ярости. Тронув коня, он только оказал командирам батарей капитанам Дмитриеву и Попову:

   — Новые пушки получите в Халхе. Их нам подарят китайцы...

Советские газеты, как по чьей-то команде свыше, дружно дали первополосные материалы о тех событиях. Писалось, что белый барон разбит наголову, только одних пленных взято 700 человек и даже больше. Но если брать эту цифру за искомую, то получалось, что Азиатская конная дивизия была почти полностью уничтожена. Это дало повод репортёрам не объяснять читателям то, куда же девался сам белый генерал. И вообще, что осталось от этого белого войска в наличии.

Однако Азиатская конная дивизия продолжала существовать как реальная военная сила. Она попала в кольцо и вырвалась из него. При этом понесла тяжёлые потери в людях, лошадях и дивизионном имуществе. Но всё же в первых числах октября 1920 года конное войско барона Унгерна оторвалось от преследователей и пропало в просторах монгольских степей. Последний раз красные видели «хвост» близ пограничной станицы Кыринской. Отрезать арьергард белых не удалось.

Унгерновская дивизия ушла в Халху. Для чего? Тогда ещё не все понимали одну простую истину: барон Унгерн фон Штернберг шёл в Монголию, чтобы воевать там.

Так началась монгольская эпопея семёновского генерала. Красные войска силой «проложили» ему путь в степи для освобождения Халхи от китайских завоевателей. Обратная дорога в Забайкалье для унгерновцев в те последние дни уходящего 20-го года была надёжно заблокирована превосходящими силами. Уже на той стороне границы барон сказал своему заместителю полковнику Шадрину:

   — Путь в Россию нам, полковник, заказан. Анархист Каландарашвили и большевики постарались.

   — Пускай стараются сегодня, господин барон. А завтра мы вернёмся в Забайкалье.

   — И завтра нам путь в Забайкалье заказан.

   — Тогда куда идёт так спешно наша дивизия, позвольте спросить, Роман Фёдорович?

   — Я начинаю поход на Ургу. И объявляю войну в монгольских степях бывшей китайской империи Цинь.

   — С одной дивизией?

   — С одной-единственной. И с теми воинами монгольского народа, которые завтра встанут под мои знамёна. Верь мне, Шадрин, мы выбьем китайцев из Урги и остальной Халхи.

   — Дай Бог, Роман Фёдорович.

   — Бог даст победу. Нам с тобой в этой бренной жизни только и осталось, что жить степной войной.

   — И войной с большевиками, смею сказать...

Унгерн, с этим соглашаются многие исследователи, знал ситуацию в Халхе, сложившуюся после того, как китайское войско заняло столичную Ургу и фактически лишило власти Богдо-гэгена. Оказалось, что должниками за много лет китайской администрации оказались не только араты — простые монголы-пастухи, но и степные князья, владельцы несчитанных стад. Последние брали денежные кредиты под непонятные для них проценты в ургинском отделении Дайцинского банка. И тоже оказались в неоплатных должниках у китайских банкиров.

Чтобы понять размеры требуемого долга, можно привести только один пример. С населения Кобдского округа китайцы требовали ни много ни мало 55 тысяч верблюдов, 75 тысяч лошадей, 400 тысяч голов крупного рогатого скота и 500 тысяч баранов. Но такого количества парнокопытной живности жители округа никогда не имели и не могли иметь. А отдать все стада было равносильно голодной смерти. Это понимали в каждой пастушечьей юрте.

На монгольское население тяжёлым бременем легло в обеспечение провиантом китайских войск, разместившихся в Халхе. Араты сами бедствовали, и потому доставки продовольствия в гарнизоны китайцев часто срывались. Это стало причиной повального мародёрствуй грабежей местного населения.

В довершение ко всему китайские солдаты своё мизерное жалованье получали нерегулярно, что тоже толкало их к грабежу. Дело доходило до того, что в сентябре 1920 года ургинский гарнизон хотел взбунтоваться из-за того, что ему уже несколько месяцев не выплачивали положенного жалованья. Городу реально грозил Повальный грабёж. Китайские купцы и русская колония «сбросились» и собрали для пропитания гарнизонным солдатам 800 баранов и деньги в размере 16 тысяч золотом. Поэтому солдатский бунт не состоялся, и ургинцы смогли избежать погрома и разорения.

Люди, посещавшие в то время столицу Халхи, давали китайским солдатам самую нелестную характеристику. Таких свидетельств немало. Так, Д. П. Паршин писал о них:

«Китайская солдатня являлась людскими подонками, отбросами, способными на всякое насилие, для которой честь, совесть, жалость были только пустые звуки, и от этой солдатни, если она почувствует в себе силу, или при каком-либо эксцессе, нельзя было ждать чего-либо путного, хорошего, ибо громадное большинство солдат вербуется из людей или бездомных, или лентяев, или тех, которые у себя дома уже не находили ни дела, ни места и стояли на плохой дороге, зачислясь в разряд отпетых людей, обречённых на хунхузничество».

Как же оценивали современники начавшийся поход малой белой рати на освобождение столичного города Урги от китайцев? Как ни парадоксально, в тёмных красках даже со стороны недоброжелателей и явных врагов Советской России. Считалось, что армия, сформированная из люмпенов, не могла иметь хорошей боевой выучки. Что в действительности и было.

Журналист Альфред Хейдок писал: «За ним (Унгерном. — А.Ш.) шли авантюристы в душе, люди, потерявшие представление о границах государств, не желавшие знать пределов. Они шли, пожирая пространства Азии, впитывая в себя ветры Гоби, Памира и Такла-Макана, несущие великое беззаконие и дерзновенную отвагу древних завоевателей...»

Какая патетика в этих словах. Какой исторический мираж. Авантюристы из России, вставшие на тропу чингисхановских воинов-завоевателей.

Колчаковский офицер Борис Волков, волей военной судьбы лично знакомый с бароном Унгерном, оставил после себя мемуары. Они назывались «Из записной книжки белогвардейца». Писатель Леонид Юзефович приводит в своей книге из волковских воспоминаний ряд интересных выдержек. Вот одна из них:

«За ним (то есть генералом Унгерном-Штернбергом. — А.Ш.) идут или уголовные преступники типа Сипайло, Вурдуковского, Хоботова, которым ни при одной власти нельзя ждать пощады, или опустившиеся безвольные субъекты типа полковника Лихачёва, которых пугает, с одной стороны, кровавая расправа при неудачной попытке к бегству, с другой — сотни вёрст степи, сорокаградусный мороз с риском не встретить ни одной юрты, ибо кочевники забираются зимой в такие пади, куда и ворон костей не заносит...»

Истинным вдохновителем похода унгерновского войска в Халху многими считается не кто иной, как атаман Семёнов. Однако это только исторические и иные изыскания, не подтверждённые ни одной документальной строкой. Позднее Семёнов говорил:

   — Разве можно было в конце 20-го года управлять этим сумасшедшим бароном?

   — Кого он слушал, этот Унгерн? Только себя.

   — Кому подчинялся барон? Только своему помутившемуся воображению несостоявшегося самодержца пустыни...

   — А кто его понимал в той степной войне вокруг Урги? Его даже японцы не понимали. Не только я...

Другая часть исследователей считает, что дирижировали белым бароном именно японцы. И, разумеется, их разведка. Таково было мнение официальной советской историографии. Ещё бы — белый генерал и самураи-милитаристы, размахивающие мечами у дальневосточных границ РСФСР. Что ж, в этом кроется известная доля исторической правды. Но не вся.

В дивизионном штабе у барона «проживал» японский капитан Судзуки. Он исполнял одновременно две должности. Официально значился командиром отдельной «японской сотни» и военным советником по совместительству. Неофициально — представлял разведку императорской армии. Вернее — разведку Генерального штаба империи на островах.

Монголии капитан Судзуки долго «не продержался». Барон его просто выгнал из дивизии за неумелые назойливые советы по военным делам. Японскому разведчику пришлось спешно убыть из Халхи в Маньчжурию.

Там достаточно опытный специалист «плаща и кинжала» не потерялся. Его начальники поспешили представить капитана Судзуки самому маньчжурскому генерал-инспектору Чжан Цзолиню, некоронованному правителю всего северо-востока Китая. Тот был откровенен в разговоре с японским разведчиком, вернувшимся на днях из Внешней Монголии с самой конфиденциальной информацией:

   — Капитан, я хотел бы услышать от вас правду.

   — Господин генерал. Я знаю отношение моего командования к вам и потому готов искренне ответить на любой вопрос.

   — Меня интересует личность и планы барона Унгерна, недавнего вашего хозяина.

   — Смею заметить, он был только моим военным начальником. И не больше. А я — его военным советником.

   — Пусть будет так. Вы должны знать, что и я готовлюсь к завоеванию Халхи. Может ли на этом пути мне помешать генерал Унгерн с его конницей?

   — Скорее наоборот, господин Чжан Цзолинь.

   — Интересное мнение. Разъясните мне вашу мысль поподробнее.

   — Барон Унгерн облегчит вам завоевание Халхи.

   — Каким образом?

   — Город Ургу его дивизии не взять. Можете в том не сомневаться. Но он прикроет победный поход ваших войск на ту же Ургу с севера от большевиков и собираемых ими красных монгол.

   — А что, теперь в Халхе есть и красные монголы?

   — Есть, пока мало. Но благодаря заботам известного вам коммунистического Коминтерна их, вне всякого сомнения, скоро будет больше.

   — Какие советы вы давали русскому барону?

   — Я не раз советовал ему отказаться от похода на Ургу и пойти войной в оставленное им советское Забайкалье. А там захватить важный город Троицкосавск на земле бурятов и перерезать для красных войск Кяхтинский тракт.

   — Это та дорога, что ведёт из России к столице монголов?

   — Именно она.

   — Дельный совет в мою пользу. И как реагировал на ваши слова этот безумный генерал?

   — После каждого такого совета барон становился задумчив.

   — Надеюсь, что вы, капитан Судзуки, бросили зёрна риса на хорошо прогретую почву.

   — Весьма благодарен за оценку моих скромных трудов военного советника.

   — Мой адъютант ждёт вас за дверью, чтобы отблагодарить доблестного японского офицера достойным весом серебряной монеты. Разумеется, китайской...

Японский советник Судзуки в беседе с Чжан Цзолинем не «открылся» только в одном. Уж кому-кому, а ему было достоверно известно то, что Унгерн из Даурии поддерживал в своих стремлениях познать буддистскую «карму» связь с не одним князем Халхи. Японцу было известно и то, что в восточной части современной Монголии уже весной 1920 года против китайских войск генерала Сюй Шучжэна, низложившего Живого Будду в лице Богдо-гэгена, действовали небольшие повстанческие отряды. Во главе их стояли местные князья, наиболее влиятельным из которых был ван Лувсан-Цэвен.

Именно князь Лувсан-Цэвен, превративший своих слуг и пастухов в партизаны, обратился к белому командованию с просьбой оказать монголам помощь в войне против китайцев. Получив устное послание, атаман Семёнов долго колебался с ответом. Но, взвесив все «за» и «против», отказался, поскольку его тылы и личные сбережения в банках Харбина находились на маньчжурской территории. Военный диктатор с железнодорожной станции Даурия княжескому посланцу ответил сразу и без колебаний:

   — Передай вану Лувсан-Цэвену, что я помогу ему и монголам постоять за Богдо-гэгена.

   — Тогда, господин генерал, когда ваших конников можно ожидать в Халхе?

   — Сказать определённо не могу. Передай, что ещё не ляжет снег в здешних местах, как я начну войну с китайцами в монгольских степях...

Уже будучи в плену, генерал Унгерн на допросах будет порой отвечать на некоторые вопросы лаконично и немногословно. Одним из таких вопросов следователей будет следующий:

   — Скажите, каковы были причины вашего военного похода от Акши в Монголию?

   — Монгольский поход был случайностью.

Один из подчинённых генерал-лейтенанта семёновской армии, участник победного похода на Ургу, по-своему объяснил причины «набега» конной дивизии на пределы Халхи:

   — Это были метания затравленного зверя.

   — А кого вы понимаете под затравленным зверем? Дивизию или Унгерна?

   — Разумеется барона!..

Разгром Азиатской конной дивизии на юге современной Бурятии стал прологом поражения Семёновских войск и каппелевцев в Забайкалье и их исхода на территорию соседней Маньчжурии. В ходе боев за Читу атаману удалось спастись только благодаря аэроплану, хотя созданная им армия ещё продолжала оборонять город. Последними под натиском превосходящих сил противника отступали мужественно сражавшиеся каппелевцы. Но удержать за собой даже такой кусочек забайкальской земли, как приграничную станцию Даурия, они не смогли.

Символичными были названия бронепоездов побеждённых и победителей в схватке за обладание Забайкальем. Красные броневые единицы назывались так: «Ленин» и «Коммунист», «Борец за свободу» и «Защитник трудового народа», «Красный орёл» и «Красный сокол», «Стерегущий». Бронепоезда белых носили иные названия: «Атаман» и «Генерал Каппель», «Семёновед», «Отважный» и «Справедливый», «Всадник» и «Повелитель», «Грозный» и «Резвый».

О конном войске барона Унгерна-Штернберга в белом, да и красном стане пока ходили один слухи: на страницах газет, в военных штабах и даже в оперативных сводках. Одни видели его спасшимся, другие — уничтоженным...

Вне всякого сомнения, барон Унгерн ещё с времён своей службы в чине хорунжего Забайкальского казачьего войска хорошо знал места северной и восточной части Халхи. Поэтому он порой не прибегал к услугам проводников. Свою дивизию белый генерал уверенно вёл на юг вдоль берега реки Онон, вверх по её течению.

На берегах Онона его и поджидали князья Лувсан-Цэвен и Дугор-Мерен со своими партизанскими отрядами степных всадников. Большими по численности эти отряды не были. Два монгольских князя на военном совете дали Унгерну фон Штернбергу немало полезных советов:

— Господин генерал. До Урги ещё далеко, и за это время мы сможем поднять пламя войны против китайцев по всей степи нашей Халхи.

   — Каким способом мы можем это сделать, уважаемые Лувсан-Цэвен и Дугор-Мерен?

   — Надо разослать по кочевьям наших людей, которые будут сопровождать ваших.

   — Каких моих людей?

   — Бурят и монголов-баргуд. Обязательно исповедующих монгольскую веру, буддистов.

   — Хорошо, таких людей у меня много, и я вам их дам.

   — Наши посланцы будут говорить в кочевьях зажигательные речи и призывать монгольские роды к восстанию против китайцев. Ненависть к ним питают прежде всего пастухи и их ваны.

   — Что ещё будут говорить посланцы обитателям кочевий?

   — О тебе, господин генерал.

   — А что можно рассказать обо мне простому пастуху?

   — Сказать о тебе можно очень многое.

   — Что, к примеру?

   — Что неожиданно явившийся с севера русский генерал состоит в самом близком родстве с самим Цаган-Хаганом. С Русским Царём. Вы его называете Николаем Вторым.

   — Но его уже нет в живых. Большевики расстреляли его и его семью и тела убитых не найдены.

   — Ну и что. Смерть для буддиста значит мало. Дух переселяется в нового человека. Наши посланцы так и скажут в степи; дух Цаган-Хагана переселился в русского генерала.

   — А как в кочевьях будут разъяснять цель похода моего войска на Ургу, которая сейчас в руках китайского генерала Сюй Шучжэна?

   — Посланцы будут говорить, что родственник Русского Царя пришёл к нам, чтобы жестоко покарать гаминов-китайцев, которые так зло обошлись с нашим Живым Буддой, с Богдо-гэгеном.

   — И ещё пусть говорят, что я буддист по вере и духу. И что сражаться с китайскими солдатами мои воины будут до победного конца...

Унгерн оказался тем военачальником, который мог в степи воевать и пускаться на разные военные хитрости, большие и малые. При этом он знал, что платные шпионы китайцев из числа местных жителей следят за передвижениями Азиатской конной дивизии. Да иного на той войне быть не могло: не все монголы ненавидели завоевателей-иноземцев, к тому же щедро расплачивавшихся за шпионские услуги почитаемым в степях серебром.

Барон приказал своему ближайшему помощнику и давнему знакомцу генералу Резухину сотням передвигаться по Монголии только по два всадника в ряд. Издалека казалось, что идёт бесчисленная вереница конницы. Простые монголы арифметикой не занимались, азов её не знали и сосчитать людей барона не могли.

Чтобы ускорить передвижение по степному бездорожью оставшихся в дивизии трёх орудий, пушки запрягли в бычьи упряжки. Для каждого пулемёта — «максима», «шоша» или «кольта» были придуманы лёгкие повозки, напоминавшие знаменитые тачанки Гражданской войны, получившие боевое (и массовое) применение впервые в «вольной крестьянской» повстанческой армии батьки Махно.

В дивизии оказалось небольшое число лишних кавалерийских карабинов. Их раздали казакам, те получили право лично вооружать каждого монгола, кто пожелает стать под знамёна Цаган-Хагана. Но пока монгольских добровольцев в дивизии набиралось не более двух сотен. Все они прибыли со своими конями, многие имели и сменных.

По дороге Унгерн отправил часть своих казаков-бурят собирать на кочевьях восточной части Халхи племенные ополчения. Для штурма Урги требовалась не одна тысяча бойцов, а их пока не было. Но князья Лувсан-Цэвен и Дугор-Мерен каждый день успокаивали белого генерала:

   — Когда подойдём к Урге, под твоими знамёнами будут тысячи монгольских всадников...

На берегах Керулена барон окончательно «породнился» с Халхой. Он официально признал себя её подданный, стал постоянно носить монгольские халат, круглую шапочку. Кавалерийские сапоги сменил на ичиги. Роман Фёдорович в таком одеянии часто посещал окрестные монастыри-дацаны, неизменно вызывая у лам умаление своими знаниями буддистской религии.

Но время не ждало. Унгерн торопился к столице Халхи. Надвигалась суровая степная зима, а его дивизия не имела ни тёплой одежды, ни надёжного крова. К тому же могли начаться болезни, поскольку от быстрых марш-бросков по степи выматывались и люди, и лошади. Внезапность нападения могла ошеломить китайцев, готовивших сейчас Ургу к защите. Роман Фёдорович говорил:

   — Самое главное — не дать китайцам укрепиться к нашему приходу. А то нароют окопов и волчьих ям, чтобы лошади ноги ломали...

Когда начались первые бои унгерновцев с мелкими китайскими отрядами, встречавшимися по пути, сообщения об этом пришли в Пекин из Маньчжурии. Только тогда всем стало ясно, что это «всплыла» из небытия Азиатская конная дивизия семёновских войск. И что во главе её стоит не кто иной, как сам «кровавый» комендант станции Даурия. Имя генерала Унгерна-Штернберга вновь замелькало на газетных страницах.

Белый барон решил воевать под монгольской столицей по-европейски, выказывая манеры цивилизованного военного вождя. Он послал с одетым по такому случаю в парадный офицерский мундир сотенным командиром китайскому командованию ультиматум. В нём после привычных восточных предисловий говорилось:

«...Я, генерал русского царя барон Унгерн фон Штернберг, требую впустить моё войско в Ургу без сопротивления. Моя Азиатская конная дивизия должна отдохнуть в этом городе перед походом на север, к городу красных Троицкосавску, стоящему на монгольской границе...»

Отправляя в сопровождении небольшого казачьего конвоя посланца в Ургу, барон сказал офицеру такое напутственное слово:

   — Можешь не упорствовать при предъявлении китайцам ультиматума. Но, предъявив его, мы, как говорят японцы, сохраним своё лицо на этой войне...

Впрочем, Унгерн знал содержание ещё не полученного ответа. Китайские генералы со всей вежливостью ответили парламентёру, полюбовавшись перед этим его мундиром при всех медалях:

   — Передайте вашему генералу, что мы вынуждены отказать ему в нашем гостеприимстве.

   — Почему, позвольте узнать?

   — Урга переполнена китайскими войсками. Здесь такая скученность военных людей, что мы давно опасаемся возникновения в городе эпидемии...

Унгерн лично провёл рекогносцировку монгольской столицы, переодевшись по такому случаю в платье простого степняка. Собственно говоря, Ургу можно было с натяжкой назвать городом. Она состояла из нескольких хаотично разбросанных в степи поселений, стоявших поблизости друг от друга.

Столица Халхи (или Внешней Монголии) имела несколько названий. Ургой её называли русские — от монгольского слова «орго» — то есть «Ставка». Местные жители город называли Их-Хурэ («Большой Монастырь»). Столица Халхи только в 1911 году получила своё официальное название Нийслэл-Хурэ, то есть «столица-монастырь». Через тринадцать лет город получит своё последнее название — Улан-Батор.

Из нескольких самостоятельных посёлков — частей Урги больше всего напоминал городское поселение Маймачен, или, как он назывался тогда, Китайский Маймачен. Все остальные посёлки напоминали кочевые стойбища, настолько много в них было не кирпичных домов, а обыкновенных юрт. И столь же много было различного скота. В Урге располагалось необычайное множество буддистских монастырей.

Маймачен являлся китайским пригородом столицы Халхи. Он имел, в отличие от других столичных поселений, плотную, пусть и неправильную застройку. Маймачен многим напоминал запущенную средневековую крепость. В окружавшей его со всех сторон крепостной стене с несколькими воротами зияло немало и малых проломов. С наступлением темноты ворота запирались стражей по сигналу чугунного колокола, который звонил с высоты кирпичной сторожевой банши.

В Маймачене располагалась резиденция пекинского наместника Халхи, банки, конторы и торговые склады крупных торговых фирм, ремесленные мастерские, ресторанчики... Маймачен населялся исключительно китайцами: купцами, мелкими торговцами, ремесленниками, чиновниками. Здесь же в казармах располагалась большая часть гарнизона Урги. Поэтому Унгерн и решил штурмовать именно эту, ключевую часть монгольской столицы.

Здесь следует высказать барону, как профессиональному военному, упрёк в его тактических познаниях. Или подтвердить то, что в Павловском училище он мало чему научился. Готовясь штурмовать Китайский Маймачен, генерал не составил даже схематически план атаки, за что, собственно говоря, и поплатился уже утром следующего дня.

Вся организация штурма заключалась в непродолжительной беседе Унгерна-Штернберга с подчинённым ему генералом Резухиным:

   — Сегодня вечером берёшь три казачьи сотни и занимаешь вон ту горку восточнее Маймачена.

   — А что делать с китайцами, если они покажутся вблизи?

   — Затеешь с ними перестрелку. Но патроны береги, их у нас осталось совсем мало.

   — А вы, господин барон, где будете в это время?

   — Я возьму остальные шесть наших конных сотен »подойду к тебе с артиллерией в следующую ночь.

   — Когда будем брать Ургу?

   — Пока не решил. Но» наверное, дня через два. Князья обещали прислать ещё сотню-другую своих конников...

   — А чем будем их вооружать?

   — Нечем. Винтовок лишних больше нет. Вот только если отобьём у китайцев их ружья.

   — А пока на что будут пригодны княжеские цэрики?

   — Будут для вида исполнять роль резервной конницы. Пускай китайские генералы посмотрят в бинокли.

   — И что из этого будет?

   — А то, что китайским солдатам от конной черноты на снежном поле страшно будет...

Генерал Резухин беспрепятственно занял высоты перед Маймаченом. Китайцы затеяли с ним при свете дня вялую перестрелку, которая под вечер затихла. В ожидании рассвета и в поисках, где можно преклонить голову, резухинские казаки разбрелись по ближайшим сопкам. Сам барон привёл к месту остальную часть Азиатской дивизии только следующей ночью.

Чтобы ещё раз засвидетельствовать перед подчинёнными свою личную храбрость, Унгерн в одиночку на подаренной атаманом Семёновым белой кобыле по кличке Машка отправился на разведку. Он так и сказал Резухину:

   — Съезжу посмотреть, что там делают китайцы. Если будет надо — возьму языка. Вместе допросим...

Самонадеянность барона чуть не стоила ему жизни. Он, держа путь на огни Маймачена, сразу же заблудился в безлунной промозглой ночи среди невысоких сопок, так похожих даже при дневном свете друг на друга. Сам того не подозревая, всадник выехал к линии передовых сторожевых постов неприятеля. Но они прозевали появление одинокого конника. Генерал Унгерн подъехал к крепостной стене, поехал вдоль неё и вскоре оказался перед такой большой, никем не охраняемой дырой, что смог спокойно въехать через пролом в сам город. Долго ли он пробыл в Китайском Маймачене, не известно.

На обратном пути, двигаясь, по сути, наугад, Унгерн наехал на китайского часового, дремавшего у подножия одной из сопок. Встреча для обеих сторон была совершенно неожиданной. Первым опомнился пехотинец-китаец. Он вскинул винтовку, прицелился в силуэт всадника и потребовал пароля. Барон молча дал шпоры лошади и счастливо ускакал. Часовой, однако, успел несколько раз выстрелить вдогонку. Унгерн на скаку только крикнул в ночь:

   — Выпороть бы тебя за такую стрельбу!..

   — С большим трудом, по огню нескольких костерков, командир Азиатской дивизии нашёл расположение казачьих сотен генерала Резухина. Тот учтиво упрекнул барона за легкомысленную поездку к Маймаченской крепости.

   — Роман Фёдорович, разве можно так поступать? Ведь шальная пуля могла оставить нас без вашей головы.

   — Пустое, Резухин. Захотелось поиграть со смертью в прятки. Как на Восточном фронте.

   — Всё равно так не надо делать. Китаец тоже может метко стрелять. В другой раз лично пошлю вслед за вами полусотню казаков-конвойцев.

   — Опять пустое. Разве конвоец убережёт меня или тебя от пули, посланницы нашей судьбы...

Ночное происшествие наделало шуму не только в китайском гарнизоне Урги, но и в Азиатской конной дивизии. Казаки и офицеры по такому поводу поговаривали:

   — И зачем только надо было барону лезть ночью к маймаченской стене?..

   — Чтобы храбрость свою показать...

   — Какая в этом храбрость? Набрался, наверное, опять опиума китайского или кокаина...

На рассвете следующего дня унгерновское войско подверглось неожиданной и внезапной атаке. Ургинский 12-тысячный гарнизон и его военачальники действовали гораздо более тактически грамотно, чем белый барон. В предрассветной темноте китайская пехота смогла скрытно подобраться к стану противника аж с трёх сторон. По условному сигналу — нескольким ружейным выстрелам — китайцы ринулись в атаку. Однако победы решающей они не одержали. Главные силы унгерновской дивизии отступили без заметных потерь в людях. Преследования организовано не было.

Но в то утро барон лишился почти всех остатков своей Дивизионной артиллерии. Китайская пехота к своей великой радости захватила три пушки, безмолвно стоявшие на вершинах сопок. Отступившие смогли увезти с собой только одно-единственное оружие, и то успев заменить в орудийной упряжке быков на лошадей. Войско эстляндского барона могло оказаться уже в самом начале войны в Халхе вообще без одного орудийного ствола.

Генерал Резухин, когда Азиатская дивизия отступила от Урги вёрст на пятьдесят, спросил своего начальника:

   — Когда будем пороть бамбуком наших негодяев-пушкарей? Сегодня вечером или завтра утром?

   — Пороть их не за что, Резухин.

   — Но ведь они сумели угнать от Маймачена одну-единственную пушку. У нас в дивизии теперь не батарея, конно-бычий артиллерийский взвод.

   — Пороть, наверное, меня надо. Жаль, что баронов в прошлом не пороли, а то среди них был бы воинский порядок. Проглядели мы с тобой китайцев.

   — Точно, проглядели. Теперь умнее будем. Но всё равно: китайцы не читинские партизаны...

Всё же в тот день барону Унгерну пришлось отдать приказ о порке своим экзекуторам. Дивизионный штаб а один из полков разместились в посёлке Мандал, в котором проживали семьи русских колонистов. Унгерновцы были встречены там без особых проявлений радости и гостеприимства. Белый барон пришёл в ярость, которая, после бегства от Китайского Маймачена, в нём копилась. Он её и излил на мужскую половину жителей Мандала...

Отдохнув четыре дня, Азиатская конная дивизия вновь двинулась к Урге. За эти дни генерал Унгерн поддал в монгольскую столицу многих разведчиков из числа монгольских воинов-добровольцев и переодетых казаков-бурят. Теперь он знал о китайском гарнизоне достаточно. Резухин докладывал ему о результатах разведывания сил неприятеля:

   — Маймаченские трактирщики говорили, что у генерала Сюй Шучхена в Урге целая армия.

   — Что говорят наши разведчики?

   — Если коротко, то так: многочисленна, прекрасно вооружена и экипирована.

   — Артиллерии много в Урге?

   — Не сосчитали. Но полевых пушек нет, одни горные орудия. Есть пулемёты и три трофейные пушки. Наши.

   — Где штаб китайцев?

   — В Маймачене большой кирпичный дом занимает. Полевых телефонов у китайцев много.

   — А слабость ургинского гарнизона в чём увидели охотники?

   — Слабость у китайцев есть. Как на войне без слабости. Кавалерии генерал Сюй Шучхен почти не имеет.

   — Вот его хорошо. Значит, в случае чего не смогут китайцы гоняться за Азиатской дивизией по степи.

   — Не смогут. Ни догнать, ни обойти, ни перегнать.

   — Прекрасно, Резухин. Будем считать, что степи Халхи у бывшей империи Цинь мы с тобой уже отвоевали...

2 ноября 1920 года Азиатская конная дивизия вновь подошла к Урге. Барон задумчиво посматривал на оборванных и полуголодных всадников, сидевших на заметно отощавших конях. Вся огневая мощь дивизии теперь состояла из одной пушки и одного пулемётного взвода. Патронташи казаков были полупусты. Вглядываясь в лица своих «азиатов», Унгерн фон Штернберг понимал отчётливо одно:

   — Драться будут. Только бы им подобраться к ургинскому гарнизону. Даст Бог удачу — повезёт сегодня. Не даст — ускачем опять в степь...

Направление штурма монгольской столицы теперь менялось. Хорошо укреплённый Маймачен оставался в стороне. Удар теперь наносился на северо-восток. Однако китайцы были начеку и первый приступ успешно отбили сильным огнём. Тогда Унгерн приказал конным сотням отойти на исходные позиции и там дожидаться темноты. Ночью барон лично повёл казаков по руслу речки Сельбы, которое выводило атакующих почти к центральным кварталам Урги.

Бывший «павлон» с баронским титулом опять не взял в расчёт опытность и тактическую грамотность генералов Сюй Шучжэна. Они на всякий случай перекрыли устье Сельбы и береговые сопки линиями окопов. Боевое охранение в них не дремало. И когда передовая казачья сотня в ночи тихо подошла к окопам, оттуда раздались сотни ружейных выстрелов и застрочили пулемёты.

Казачьи сотни вмиг спешились, но оказалось, что выбраться из речной пади нелегко. «Азиаты» барона рвались к китайским окопам, но ноги скользили по глинистым откосам. Атакующие сотни сменялись одна за другой, но ворваться в окопы для рукопашной схватки всё не удавалось.

Унгерн в том бою был, что говорится, на передовой линии. Его видели не только свои, но и китайцы. Он словно искал самые опасные места: без оружия, с неизменным монгольским ташуром — камышовой тростью в руке. Потом один из очевидцев напишет в своих воспоминаниях:

«…Наш барон полировал своим давно излюбленным ташуром спины солдат и офицеров, внедряя в них ужасную дисциплину времён Тамерлана».

Успех казачьих сотен на берегах реки Сельбы мог случиться в первый день штурма. Но здесь не хватало не «бога войны» — артиллерии, а пулемётов. В дивизии исправными осталось всего два «кольта» с ограниченным запасом патронов. Барону пришлось поразмышлять над тем, кому из офицеров вверить эти два бесценных, последних пулемёта. Выбор пал на совсем юного прапорщика Козырева:

   — Прапорщик. Бери в команду эти два наших «кольта». Других у дивизии на сегодняшний бой нет. Но смотри у меня! Если ранят тебя и ты потеряешь пулемёты, повешу как собаку!

Козыреву в том бою не повезло. Сперва он со своими отразил наскок толпы китайских пехотинцев, атаковавших его «пулемётную горку». Те так и не смогли отбить у русских хотя бы один из «кольтов», но вскоре шальная пуля ранила прапорщика в живот. Подскакавший барон, находившийся в ту минуту неподалёку, с седла всмотрелся в посеревшее лицо офицера и, не проронив ни слова, медленно поехал прочь.

Штурм Урги продолжался и на другой день, и на третий. К исходу 4 ноября унгерновцы всё же выбили китайцев из их земляных укреплений и отбросили к каменным стенам буддистского монастыря Да-Хурэ. Обычно сдержанный барон ликовал, то и дело показывая камышовой тростью генералу Резухину на недалёкий монастырь:

   — Смотри, как мои азиаты погнали китайцев. Только для такой толпы буддистский храм маловат. Сами бегут в ловушку...

Атакующим казакам и бурятам под вечер взять монастырь Да-Хурэ не удалось. За ночь китайцы перебросили сюда из Маймачена значительные силы и едва ли не всю свою артиллерию. Резервы же генерала Унгерна были уже исчерпаны, патронные двуколки почти пусты. Об этом знал Резухин, знали дивизионные полковники, но ни один из них не решался перечить барону. А тот в последний день штурма Урги, 5 ноября, всё гнал и гнал конные сотни в атаку. Унгерновцы пытались ворваться в столицу Халхи то с одной, то с другой стороны.

Китайские генералы чувствовали, что они в эти дни «висели на волоске». Чтобы удержать Ургу, они пошли даже на такой шаг: из тюрем были освобождены мятежники-харачины, взятые в плен год назад вместе с главой марионеточного семёновского Даурского правительства Нэйсэ-гэгеном. Им раздали оружие и послали в бой. Однако харачины, видя, что нападавшие могут иметь успех, перебежали на сторону барона Унгерна. Тот, словно забыв прошлое, милостиво принял бывших воинов князя Фуршенги в ряды Азиатской конной дивизии.

Унгерн неиствоствовал среди полков и сотен Азиатской дивизии. Но китайский Маймачен был словно заговорён для всех атак. После очередной неудачной атаки барона «прорвало»:

   — Первого же пленного китайца ко мне!

Приказание командира дивизии незамедлительно передали по всей линии боя. И уже через час-другой перед генералом стоял связанный по рукам китайский пехотинец в разорванном синем халате. Перегнувшись через шею своей белой кобылы, Унгерн сперва нагнал немигающим взором страх на пленного, а потом грозно спросил его на ломаном китайском языке:

   — Кто командует в Маймачене? Сюй Шучжэн?

   — Нет, господин. Генерал Го Суняин.

   — Кто он здесь?

   — Начальник китайского гарнизона, господин.

   — А кто командует китайскими войсками во всей Халхе?

   — Генерал Чен И. Он недавно прибыл из Пекина. Халху знает, так как уже был здесь правителем-амбанем. Но все говорят, что генерал Го Сунлин не ладит с генералом Чен И.

   — Откуда твой начальник ургинского гарнизона знает действия против конницы?

   — Го Сунлин — кавалерийский генерал, господин.

   — Он был хунхузом в Маньчжурии?

   — Не знаю, господин. Его генерал Сюй Шучжэн привёз сюда из Пекина...

Несколько дней спустя, когда белое войско во второй раз откатится от столицы Халхи на север, китайский командующий в Урге скажет иностранным корреспондентам, оказавшимся по случаю в городе:

   — Русский генерал сам упустил из рук свою победу. Ещё два-три дня таких атак на моих солдат, и они бы могли не выдержать натиска...

Унгерн же то, что он выпускает победу из рук, не знал. Потери Азиатской конной дивизии были огромны: около 300 человек убитыми и ранеными, примерно треть бойцов. Патроны были на исходе. В последние дни ударили морозы, и раненые умирали в снегу. Кончалось продовольствие. Страшили потери в командном составе: многие офицеры пали смертью храбрых на ургинских сопках. Обещанное монгольскими князьями подкрепление не появлялось.

Барон гнал к степным ванам гонца за гонцом. Он неистовствовал, слыша раз за разом вежливые ответы, что князья собирают конных воинов с дальних кочевий, но на это надо много-много дней:

Какие хитрецы. Думают только об одном, чтобы прийти во взятую нами Ургу на всё готовенькое...

Видя бесплодность атак на китайские окопы с удобно расположенными на вершинах сопок пулемётными гнёздами, барон заколебался. Такая знакомая Урга лежала перед ним как на ладони. За широким оврагом реки Сельбы маячил круглый, обитый листами меди купол главного храма столицы Майдари-сум, что в переводе означало «владыка будущего», «буддийский мессия». Хорошо был виден Шаро-Ордо с его золочёной крышей — Златоверхий дворец Богдо-гэгена. За ним, на берегах речки Толы угадывались ещё два дворца Богдо-гэгена — Зимний и Летний. И всюду юрты, юрты и юрты...

Вечером 5 ноября Унгерн фон Штернберг собрал на батарее, состоявшей всего из одной пушки, начальственный состав дивизии. Старшие офицеры были подавлены неудачным многодневным штурмом Урги, и потому редко кто осмеливался смотреть в глаза мрачному барону, готовому сорвать свой гнев на любом из них:

   — Я решил завтра не возобновлять штурм Урги. Потери вам известны. Патроны на исходе, из провианта есть только скот на мясные порции людям. Ночью начнём отход. Вопросы есть?

   — Да, господин генерал. Чем мы будем прикрываться от китайцев, когда они начнут нас преследовать?

   — Китайцы напуганы штурмом, и далеко от Урги в степь заходить не будут. И у них нет конницы.

   — Куда пойдёт дивизия на этот раз?

   — Я решил под надёжной охраной увезти раненых на восток от Урги, на берега Керулена.

   — А чем эти места лучше для нас, чем северное приграничье?

   — Берега Керулена — святые места для любого монгола. Семь столетий назад там начинала создаваться империя Чингисхана, потрясшего мир...

Всё же самонадеянный барон решил поостеречься китайцев. Он оставил в качестве сторожевого заслона небольшой отряд вблизи Урги. А сама дивизия, как было решено, двинулась на восход солнца, к Керулену. Полки и сотни, обременённые большим числом раненых, двигались по зимней степи неспешно: со скоростью верблюжьего торгового каравана, а то и ещё медленнее. От Урги отходил на берега священной для монголов реки и отряд конников из молодых пастухов-аратов князя Лувсан-Цэвена, союзника генерала Унгерна фон Штернберга.

Расположив свою ставку на берегах Керулена, покрытых смёрзшейся пожелтевшей степной травой, Унгерн начал обустраиваться в здешних местах. Но начал это дело... с засылки шпионов в Ургу с её многотысячным китайским гарнизоном. Разведку обычно вели цэрики или казаки-буряты, переодетые в монгольское платье.

   — Мне надо знать всё о жизни в Урге, о силах китайцев и их намерениях относительно меня.

   — Мы возьмём языков из китайских солдат, бросим их связанными на коней, и через день они будут стоять перед тобой, господин ван (генерал).

   — Не надо пленных. Исчезновение хотя бы одного китайского солдата может наделать много шума.

   — Тогда как нам, господин ван, выполнить твою волю?

   — Как говорят русские, проще пареной репы. Возьмите несколько баранов для продажи и посетите с ними главный ургинский базар — Захадыр.

   — Знаем такой. Будем там твоими ушами и глазами, господин генерал.

   — Мне важно знать, что делается и что говорится во дворцах Богдо-гэгена и пекинского наместника.

   — Что мы должны говорить ургинцам?

   — Говорите в дацанах и на рынках, что я, ваш бог войны, заговорён от пуль и потому бессмертен. И не бойтесь китайцев. Это они меня боятся.

   — О! Мы об этом чуде знаем. Ламы говорят о том всюду…

   — Роман Фёдорович знал особенности любой страны Востока, а уж Монголии тем более. Действительно, на знаменитом даже за пределами Халхи базаре Захадыр бился пульс столичной жизни. Любые новости, в том числе державшиеся под строгим секретом, стекались именно сюда. И отсюда растекались по городским кварталам, монастырям, во дворцы Богдо-гэгена и штаб-квартиру китайского командования. Теперь к этому потоку самой различной информации добавился ещё один. Он был незаметен, поскольку уходил в юрту семёновского генерала, поставленную для него на высоком берегу Керулена.

С берегов Керулена, становясь всё больше и больше мистиком, Унгерн фон Штернберг посылал доверенных людей не только на ургинский Захадыр. У него были налажены связи с ламами-богословами Гандан-Тэгчинлина — крупнейшего столичного монастыря. (В переводе с монгольского языка его название означало «Большая Колесница Совершенной Радости»). Но здесь барона интересовали не буддистские теологи с их тибетскими учёными степенями, а астрологи и гадатели-изрухайчи:

   — Посетишь Гандан. Смотри, чтобы китайские Шпионы за тобой не увязались. Спросишь ламу такого-то. Пусть повелит своим астрологам указать мне новый путь Азиатской дивизии...

   — Поклонишься от меня вот этим подарком гадателю-изрухайчи. Пусть скажет тебе мою судьбу, если я вновь пойду походом на Ургу...

   — Попросишь главного ламу Гандана замолвить за меня слово перед Буддой. Я буду у него в большом долгу за это...

Собираясь с силами на берегах Керулена, Унгерн ясно понимал, что его планы создания мифической Великой Монголии ничего не стоят, если на его сторону не встанет Живой Будда. То есть почитаемый всеми монгольскими племена Богдо-гэген, находившийся сейчас в своём златоверхом дворце Шаро-Ордо под бдительным присмотром китайских солдат. Это был домашний арест, на иное китайцы в Халхе, чувствуя себя неуютно, пойти не могли.

Барон решил во что бы то ни стало заполучить Богдо-гэгена с его российскими корнями в свои союзники. Или лучше — в духовные покровители, одобряющего начавшуюся войну в Халхе против пекинских войск. Через своих ургинских разведчиков, во главе которых стоял бурят Джамбалон, белому генералу удалось переправить во дворец Богдо-гэгена личное послание. Письмо в руки адресата попало через верных ему лам. В нём говорилось следующее:

«Я, барон Унгерн фон Штернберг, родственник русского царя, ставлю целью, исходя из традиционной дружбы России и Монголии, оказать помощь Богдо-Хану в освобождении Монголии от китайского ига и восстановлении прежней власти. Прошу согласия на вступление моих войск в Ургу».

Богдо-гэген отправил на берега Керулена собственного посланца-ламу. Живой Будда просил передать русскому генералу всего несколько слов:

   — Небо одобряет ваши помыслы. Халха ждёт от вас своего освобождения.

Унгерн беседовал с немногословным посланцем Богдо-гэгена не с глазу на глаз. На приём в юрте генерала были приглашены князья-союзники Лувсан-Цэвен и Дугор-Мерен. Поэтому вскоре вся монгольская степь знала, что войну родственника Белого Царя одобряет сам ургинский Живой Будда.

Пекинский наместник генерал Сюй Шучжэн, по кличке «маленький Сюй», в конце своего пребывания в Урге не мог не видеть опасности. Присутствие на территории новой китайской провинции войска, пришедшего из охваченной войны России, очень беспокоило его. То, что два штурма столицы Халхи были отбиты, ещё ни о чём не говорило. Мог последовать новый приступ Урги.

Сменивший Сюй Шучжэна генерал Чен И примерно знал численность полков барона. Но их малочисленность не успокаивала: вездесущие шпионы за серебро доносили, что с монгольских кочевий к Унгерну начали съезжаться степные воины. Пусть их было пока совсем немного, но местные князья всё больше склонялись на сторону врагов. И неясной оставалась позиция Богдо-гэгена, сидевшего взаперти в своём жёлтом дворце.

«Маленький Сюй», так умело расставивший китайские гарнизоны по всем маленьким монгольским городкам, продержаться в кресле наместника Халки долго не сумел. Слишком много жалоб шло на него из Урги в столичный Пекин. Так, он оскорбил монголов Халхи тем, что заставил Джэмбцуна Дамбу-хутухту в главном ургинском монастыре Их-Хурэ трижды поклониться портрету китайского президента Сюй Ши чана. Перед самым своим отъездом в Пекин генерал Сюй Шучжэн приказал арестовать героев борьбы с китайскими войсками в 1912 году Хатан-Батора Максаржава и Манлай-Батора Дамдинсурэна. Последний умер в тюрьме из-за жестокого обращения.

Генерала-завоевателя с соблюдением всех мер приличия заменили генералом-дипломатом Чен И, служившим ещё при императорском дворе Циней и до этого неоднократно бывавшим во Внешней Монголии.

Как военачальник, Чен И ничего не значил. Китайскими войсками командовал за него кавалерийский генерал Го Сунлин, главный герой отражения двух штурмов монгольской столицы унгерновцами. Барон специально засылал в Ургу разведчиков, чтобы те собрали сведения об этом генерале, командовавшем гарнизоном:

   — Каков он из себя, этот генерал Го Сунлин?

   — Рыжий детина с замашками хунхуза.

   — Однако этот рыжий хунхуз уже дважды защитил Ургу. Знает он европейское военное дело?

   — Скорее всего, нет.

   — Почему так считаете?

   — При нём нет никаких советников, даже японских. Он говорит всем, что стал генералом, воюя сам по себе.

   — Похвально. А что же всё-таки в нём есть европейского?

   — Пожалуй, только одно — он регулярно ходит на званые обеды, которые устраивает русская ургинская колония.

   — И как там себя ведёт?

   — Просто удивительно. Приезжает на коляске под охраной сильного конвоя. Одет в парадный мундир с орденами, кепи с белым султаном и в перчатки на два-три размера больше, чем нужно. Садится в центр стола, долго сидит, обливается потом. Вилкой и ножом пользоваться не умеет.

   — Пьёт много?

   — Генерал Го Сунлин утверждает, что он трезвенник. Но в конце каждого обеда обычно пьёт ликёры, запивая их кофе.

   — Что обо мне говорит пекинский генерал?

   — Он говорит, что вы страшный противник республиканского Китая.

   — Пусть так говорит и дальше. Нам только лучше. Большая в Урге русская колония?

   — Была три тысячи человек. После Колчака за счёт беженцев удвоилась или даже утроилась...

То, что местом собирания сил семёновский военачальник выбрал именно берега Керулена, особо чтимой монголами реки, свидетельствовало прежде всего о знании не столько истории народа Халхи, сколько его психологии и нравственной устойчивости. Уже потом исследователи скажут, что белый генерал ошибок в Монголии совершил не так уж и много. Именно здесь монголы и назвали Унгерна фон Штернберга Богом войны.

Азиатская конная дивизия местом своего квартирования и «кормления» избрала один из четырёх восточных аймаков (провинций) Халхи — Цеценхановский. Сюда войско барона пригласили местные владельцы-ваны, здесь русских белогвардейцев-освободителей действительно ждали с гостеприимством. Свою штаб-квартиру Унгерн расположил в долине Терельджин-Гол, где протекал Керулен.

Сюда к нему стекались сведения, которые позволяли определиться в будущих действиях на территории Внешней Монголии, в войне против китайской экспедиционной армии в этих степях. Вести радовали:

   — Местные князья прислали в дар вот эти табуны лошадей. Отары овец пригонят к вечеру.

   — Прекрасно. Баранов резать, казаков и цэриков Кормить досыта. Забракованных коней у них заменить...

   — Цецен-хан прислал в дар шестьсот тёплых войлочных палаток-майханов и перевязочный материал для раненых.

   — Пошлите офицера в полной парадной форме к цецен-хану. Пусть передаст мою благодарность. И отошлите подарок — саблю, кортик, кинжал, но обязательно с позолоченной рукояткой. Палатки сегодня же распределить по сотням...

   — Китайцы продолжают осквернять буддистские монастыри. Они не уважают здешних лам.

   — И что в ответ буддистские ламы?

   — После того как убили настоятеля монастыря Шадоблин, местные ламы всюду говорят, что родственник Белого Царя ведёт против китайцев священную войну...

   — Прибыли новые отряды воинов от князей.

   — Большие?

   — Нет, всего по десятку-другому всадников.

   — Чем вооружены?

   — Плохо у них с оружием. Винтовки только у немногих, да и то старые. Наши берданки прошлого века.

   — Ничего, ружья добудут сами в бою с китайцами. Цэриков распределять по полкам...

   — Прибыло новое пополнение. Сейчас монголов кормят, а потом распределим, кого куда.

   — Какой князь прислал помощь?

   — Не от князя они. Простые пастухи-араты, ограбленные китайцами. И нищие монахи.

   — Это просто прекрасно. Так мы священную войну против китайцев превратим в народную войну монголов против Пекина...

   — Пришёл тибетский ламас важной вестью, господин барон.

   — С какой?

   — В Тибете, в её столице городе Лхасе сам Далай-Лама Тринадцатый объявил русского генерала Унгерна борцом за буддистскую веру.

   — Правильно объявил. Наше дело такое и есть.

   — Тибетский лама ещё сказал, что к русскому генералу через несколько дней прибудет семьдесят всадников из Тибета. Это гвардейцы-телохранители Далай-Ламы.

   — Подарка из Лхасы лучше быть не может. Начальнику штаба оформить их как отдельную тибетскую сотню.

   — В какой полк передать тибетских гвардейцев?

   — Ни в какой. Тибетская сотня будет подчиняться лично мне. А ламу из Лхасы приглашаю сегодня вечером за свой стол. Мне он должен рассказать многое...

   — Прибыл почтальон из Харбина. Привёз кипу тамошних газет. Прикажете их вам принести?

   — Не надо. У меня и без чтения харбинских газет времени мало. Что пишут сегодня о нас эмигрантские корреспонденты?

   — О том, что Русская армия генерал-лейтенанта барона Петра Николаевича Врангеля отплыла из Севастополя в Турцию.

   — При чём здесь барон Врангель?

   — Харбинцы пишут в своих газетах, что теперь барон Унгерн последняя надежда Белого движения...

Пристрастие к буддизму, познание духовных основ этой восточной религии, с которой Китай безуспешно боролся «на крыше мира» — в Тибете, и в последующем позволило Унгерну выбрать правильную тактику священной войны против китайцев. Он взял на вооружение в борьбе с ними... удивительное пристрастие монголов к легендам. И такое случайной находкой назвать было никак нельзя. Легендарность определяла духовный мир степного народа.

Трудно сказать, знал или не знал барон Унгерн-Штернберг следующий исторический факт. Бурятский врач, в совершенстве владевший познаниями в тибетской медицине, Бадмаев, в последующем близкий друг известного Григория Распутина, в своё время написал императору Александру III письмо. Оно дошло до всероссийского государя и вызвало у него немалый интерес. Отец императора Николая II в конце своей жизни понял, что геополитические интересы России лежат на Востоке.

Бадмаев, объявившись в городе на Неве, знал достаточно много о размышлениях Александра III на тему, куда дальше идти Российской империи по географической карте. Поэтому его письмо, положенное на стол в рабочем кабинете государя в Зимнем дворце, вызвало у получателя несомненный интерес. Среди прочего Бадмаев писал:

«Легенды в Монголии значат больше, чем действительность». Я советую Вам, Ваше Императорское Величество, опереться на них в Вашей восточной политике...».

Приобрести «легендарное лицо» среди сынов степей белому генералу Унгерну фон Штернбергу помог один из самых приближённых к нему людей бурят Джамбалон. Джамбалон был известен своей образованностью, после взятия Урги получил княжеский титул вана. У Унгерна он командовал бурятским отрядом, составленным из эмигрантов, бежавших из Забайкальского края от преследований красных и теперь кочевавших со своими стадами на берегах Керулена.

   — Господин генерал. Сам Тогтогун прислал к нам своего родича Найданжава в союзники. Несколько сотен всадников наберётся.

   — Я буду рад видеть партизана Найданжава с его воинами у себя в дивизии. А почему ты, Джамбалон, сказал «сам Тогтогун»?

   — Потому что у монголов нет более авторитетной личности, чем этот князь.

   — Но ведь он старый и к тому же безнадёжно больной человек.

   — Тогтогун в степи человек-легенда. Ему поклоняются даже ламы из дацанов.

   — А почему его монголы сделали легендарным?

   — Он первым бросил вызов Пекину, обнажив против китайцев свою саблю. Воевал долго и славно.

   — Знаю. Этого вана китайцы так и не смогли захватить в плен. Хотя не раз щипали его бессчётные стада.

   — Китайцы не смогли даже взять его в плен за неслыханные наградные деньги.

   — И много за голову князя давал императорский двор Пекина?

   — Китайцы обещали тем, кто схватит и доставит им Тогтогуна живым, золота столько, сколько весит тело вана. А за мёртвого обещали такой же вес, но уже серебром.

   — Где теперь кочует этот старый князь?

   — Теперь кочует прямо под Ургой.

   — Китайцы не трогают своего непобедимого врага?

   — Нет. И Тогтогун, и китайский наместник Чен И теперь играют друг с другом в политику. И при этом стараются не обидеть ни себя, ни другого.

   — И как у них это получается, Джамбалон?

   — Очень просто. Китайцы не трогают стад князя. А тот не прислал к тебе ни одного всадника даже из числа простых пастухов.

   — Но благословил же он своего родича Найданжава на священную войну под моими знамёнами? Ведь так?

   — Хитрый, как степная лиса, ван Тогтогун сделал это из личных политических расчётов. И не больше. Здесь обманываться не надо.

   — Хорошо, пусть будет так. Будущее покажет.

Но я чувствую, что ты, Джамбалон, к чему-то всё время клонишь, рассказывая мне об этом князе Тогтогуне. Говори теперь прямо.

   — Надо сделать белого генерала легендарной личностью среди монгольского народа. Для этого есть удачный повод.

   — Какой повод?

   — Повод лучше не придумаешь. У монголов есть святое предсказание, что в год белой курицы, то есть в следующий, 1921 год после великой междоусобицы к ним в степи явится непобедимый белый богатырь-батор. И возродит правление монгольского царя-хагана. То есть сегодняшнего Богдо-гэгена, сидящего под арестом у китайцев в Урге.

   — Джамбалон. Я, пожалуй, соглашусь стать для сынов Халхи белым батором.

   — Это будет сделать просто.

   — Каким образом?

   — По степным кочевьям пойдёт слух о появлении на берегах Керулена белого батора. Да ещё с храбрым конным войском. А год белой курицы наступает уже через месяц.

   — Это совсем хорошо. Пора кончать войну с китайцами победой под Ургой. Победим — дам тебе титул монгольского вала.

   — Победа вашего оружия, господин барон, непременно будет. За неё ламы, молятся во всех дацанах. Даже в ургинских монастырях.

   — А ты сам, Джамбалон, как говорят бурятские всадники, восточных царских кровей?

   — Да, моя родословная идёт от древних бурятских царей.

   — Но таких царей не было никогда в Сибири.

   — Это в русских книгах не было. А в бурятских легендах — были...

Стан Азиатской конной дивизии на берегах Керулена, не столь далёкий от границы с Советской Россией, довольно скоро приобрёл притягательную силу. Сюда стали стекаться то в одиночку, то целыми семьями беженцы, которые спасались от красного-террора в Забайкалье и южных сибирских окраинах. Приходили не только люди военные, но и гражданские, никогда не державшие в руках оружия и в Гражданской войне на стороне колчаковцев и атамана Семёнова не участвовавшие.

Генерал Унгерн быстро разобрался в помыслах таких беженцев, выбравших для себя на всю оставшуюся жизнь эмигрантскую судьбу. Большая часть из них не помышляла воевать дальше, а мечтала лишь о том, чтобы через унгерновский лагерь добраться до китайской Маньчжурии, в которой проживали уже десятки тысяч русских людей. Там можно было как-то сносно устроить новую жизнь без страха перед большевиками.

Барон решил сразу же развеять такие мечты тех, кто становился в ряды Азиатской конной дивизии. Он приказал по полкам и сотням объявить следующее:

   — Азиатская конная дивизия в Маньчжурию отходить не будет. Моя цель — поход на освобождение Урги и монгольского народа от власти китайцев-гаминов...

Однако это далеко не всегда действовало на сознание беженцев из советской Сибири и земель Забайкалья. Придя в дружеском воинском стане в себя от пережитых тревог и волнений, немало людей на свой страх и риск уходили с берегов Керулена на восток, туда, где беглецам грезилась Маньчжурия с её мирной жизнью. Однако до китайской границы через степь добирались буквально единицы. Беглых из белого стана барон Унгерн-Штернберг приказывал ловить и жестоко наказывать:

   — Каждого пойманного военного беглеца производить в рядовые...

— Дезертиров отдавать в руки палачей-хунхузав без промедления и без жалости. Пороть только принародно...

   — Тех закононарушителей, кто выживет после порки бамбуком, ставить в строй...

На Керулене Унгерн фон Штернберг, по сути дела, окончательно порвал связи с атаманом Семёновым как подчинённый с начальником. Он понял, что белоказачий генерал после бегства из осаждённой Читы открытой войны с большевиками стал явно избегать.

Однажды в унгерновскую ставку через красные заслоны пробился из Забайкальского края долго партизанивший там отряд войскового старшины Архипова. Отряд был по меркам тех дней не маленький, в девяносто казачьих шашек. Командир Азиатской конной дивизии принял пополнение не без восторга: Архипов был известен в семёновской армии как храбрый и боевой офицер. В день прибытия Унгерн имел беседу с хорошо знакомым ему по забайкальским делам войсковым старшиной:

   — Как пробивались к нам через границу?

   — Да как, господин генерал. Бросились в шашки на пулемёты, положили половину казаков, но заслон смяли и многих порубили.

   — А почему атаковал конной лавой пулемёты?

   — Иной возможности не было. Перекрыли брод чуть ли не батальоном пехоты, а у моих казаков и патронов который день уже не было. Расстреляли все в партизанстве.

   — Старшина, а почему ты прорывался в Халху, а не в Маньчжурию к атаману Семёнову?

   — А что к Семёнову сегодня идти-то. Он с большевиками который уже месяц не воюет. Укатил в Маньчжурию не один вагон с золотишком адмирала и теперь жирует себе в Харбине. Наслышаны мы о том.

   — А ты, Архипов, с большевиками будешь воевать до конца? Или нет, куда кривая выведет?

   — А как с ними не биться до последнего? Могу рассказать, что они от моей семьи оставили.

   — Не надо, сам всё знаю. А что за штатский среди твоих партизан затесался?

   — Доктор Клиигенберг. Сам из немцев, отступал с колчаковцами из Перми. Потом пристал к нам. Врачевание знает, и я к нему пулевую рану залечивать приходил.

— Пришли-ка этого Клингенберга ко мне. Найду ему место в дивизионном лазарете...

Собираясь с силами, Унгерн вспомнил о том, что в северных лесных монгольских аймаках есть немало русских деревень и хуторов. Там проживали не только недавние беглецы из России, но и те, кто пришёл в Халху ещё в царское время. Знал он и то, что там действовали небольшие отряды русских партизан, воевавших с китайцами. Одним из них командовал бывший колчаковский офицер Дмитрий Алёшин. А биться с китайцами насмерть причины у русских колонистов были самые веские.

Появление войск белого генерала в Халхе дало повод китайским оккупационным властям начать войну против русских поселений на монгольской земле. Сжигались деревни и торговые фактории, люди избивались, а их имущество разграбливалось. Особенно печальной оказалась участь русских поселенцев, проживавших вдоль Кяхтинского тракта.

Пекинское правительство видело в остатках белогвардейских войск, отступивших на территорию Китая в Маньчжурии и Синьцзяне, опасность. Поэтому оно смотрело сквозь пальцы, как красные отряды в китайском Туркестане, да и в других местах, переходили линию границы с целью уничтожения интернированных и обезоруженных в приграничье белых войск.

Отношение к барону Унгерну было у официального, республиканского Пекина однозначное. Во-первых, он объявил войну китайцам в одной из их провинций, пусть и населённых монголами. Во-вторых, он мог опереться на русских, проживавших в Маньчжурии, и тем самым расширить вону войны. И, в-третьих, он вознамерился восстановить на востоке маньчжурскую императорскую династию Цинь и низвергнуть республиканский строй в Китае.

Поэтому китайским войскам приказывалось уничтожить русские поселения в Халхе самым безжалостным образом. Однако даже в такой ситуации русские колонисты по многим причинам не хотели идти служить белому барону. Был случай, когда жители посёлка Мандал (находившегося северо-восточнее Урги) отказались выставить назначенное число солдат в Азиатскую дивизию. В ответ по личному приказу Унгерна посёлок был сожжён дотла, а всё его население от мала до велика вырезано.

Ужасающее впечатление на русских колонистов и степной народ произвёл рассказ о казни некоего Чернова. Он был выпускником Владивостокской консульской школы и выполнял при бароне роль порученца. Когда после неудачного штурма Урги в Азиатской конной дивизии оказалось много тяжелораненых, Унгерн решил отправить их в Акшинский госпиталь, думая, что этот городок всё ещё находится в нейтральной зоне между семёновцами и «буферной» Дальне-Восточной республикой.

Не дойдя до границы сотню вёрст, командовавший санитарным обозом Чернов узнал, что атаман Семёнов бежал из Даурии, а над Акшей развевается красный флаг. Тогда Чернов приказал обозу повернуть в сторону Маньчжурии, это был путь примерно в пятьсот вёрст по зимней степи. Тяжелораненые, разумеется, такую дорогу просто бы не выдержали. Тогда бароновский порученец приказал дать им яд.

Унгерн, узнав об этом, пришёл в ярость. Он приказал Чернова хитростью возвратить в лагерь. Экзекуторы-хунхузы превратили берёзовыми палками его тело в кровавое месиво. А потом, ещё живого, отравителя сожгли на костре.

Всё это было сделано по приказу барона. Весь его путь по Забайкалью и Монголии свидетельствовал об одном: прежде всего он бывал смертельно жесток со своими людьми.

Казнь Чернова потрясла воображение монголов, проживавших на востоке Халхи, до такой степени, что местные ламы объявили барона Унгерна-Штернберга, родственника Белого Царя, воплощением Махагалы. В буддистской мифологии это было гневное шестирукое божество, хранитель буддистской веры, устрашающий и беспощадный. Махагала изображался в диадеме из пяти черепов, с ожерельем из отрубленных голов, с палицей из человеческих костей в одной руке и с чашей из черепа — в другой. Махагала всегда побеждал злых духов, питаясь их мясом и напиваясь их кровью.

Думается, что простые монголы из кочевий боготворили жестокость новоявленного Махагалы и родственника Белого Царя, ставшего в их степях Богом Войны. И было от чего. Барон в первое время своего обитания в Халхе безжалостно пресекал все попытки грабежа местных кочевников...

Как ни старались генерал фон Унгерн и его союзники из числа монгольских князей, воинская сила собиралась медленно. К началу декабря 1920 года Азиатская конная дивизия, понёсшая большие потери при штурме Урги, насчитывала, по разным подсчётам, от тысячи до 1200 всадников, включая «интендантских, обозных и прочих бойцов ». Сам барон численности дивизии просто не знал:

   — Мне важно число сотен. Она боевая единица в планах любого генерала, даже китайского...

Отдыхая на керуленских берегах после ургинских приступов, дивизия быстро оправилась. Но бездействие, если не считать небольших стычек с мелкими китайскими гарнизонными отрядами, давало о себе знать с самой нежелательной стороны. Стала падать дисциплина, купцы всё чаще привозили спиртное, обычно самогон.

Тогда генерал Унгерн издал приказ о полном запрещении спиртных напитков. Сам он уже давно был трезвенником. О его буйном прошлом напоминал лишь белёсый сабельный шрам на голове. Но одно дело было издать запретительный приказ, другое дело заставить «азиатов» его исполнять.

Борьба с пьянством на Керулене привела к расформированию одного из трёх конных полков дивизии — «имени атамана Анненкова». Командир полка полковник Лихачёв решил с частью офицеров «справить поминки по алкоголю». Под утро участники дружеской попойки заснули» а тут пришёл приказ Анненскому полку выступать. Лихачёв едва взобрался в седло и скомандовал:

   — Полк! За мной марш!

Анненковцы поскакали» но поскольку полк не управлялся, смешали строй. В таком виде полк и «нарвался» на самого дивизионного командира. Придя в страшный гнев от вида перемешавшихся сотен, Унгерн приказал Лихачёву и всем офицерам полка спешиться и продолжить путь по степи пешим порядком. Такое наказание провинившихся считалось в дивизии случаем редкостным.

Офицеры шли за конниками два перехода по степи. После чего смертельно уставший полковник Лихачёв подошёл к генералу Резухину, оказавшемуся поблизости, и сказал:

   — Ваше превосходительство. Я больше не могу, если мне ещё прикажут идти дальше пешком, я застрелюсь!

Резухин поскакал в голову походной колонны, где находился барон, и заступился перед ним за офицеров Анненковского полка. Унгерн приказ отправить полковника Лихачёва в обоз, а его конную часть расформировать. Люди были влиты в Татарский полк.

В другом случае попавшихся ему на глаза двух пьяных офицеров Унгерн приказал раздеть догола, привязать к лошадям и на верёвке перетащить через реку с её ледяной осенней водой. Всю ночь наказуемые в «костюме Адама» провели на противоположном от лагеря берегу...

Азиатская конная дивизия в третий раз подступила к монгольской столице. Кавалерийский генерал Го Сунлин, уверовав в силу ургинского гарнизона, даже не попытался помешать приближению противника. Он решил действовать иным путём, скорее всего по совету опытного дипломата Чен И, которой слыл знатоком дворцовых интриг.

Когда унгерновская дивизия находилась ещё на марше по Калганскому тракту, случилось следующее. На казачий дозорный отрад, шедший впереди, наскочил одинокий всадник. Кто, естественно, задержали. Он назвался хорунжим Немчиновым и потребовал, чтобы его немедленно проводили к генералу. Что и было сделано без промедления:

   — Господин генерал. Хорунжий Немчинов.

   — Как вы оказались здесь, хорунжий? И куда неслись по тракту как угорелый?

   — Ваше превосходительство. Делайте со мной что хотите. Вот цианистый калий и деньги, две тысячи рублей. Китайцы дали их мне, чтобы я вас застрелил или отравил.

   — От кого вы это получили?

   — От людей генерала Го Сунлина, начальника ургинского гарнизона.

   — Будете воевать с китайцами? С большевиками?

   — Буду, господин генерал.

   — Тогда деньги, хорунжий, оставьте при себе. А ампулу с ядом я беру на память...

Китайскую ампулу с цианистым калием, одним из самых быстродействующих ядов, Роман Фёдорович носил в кармане халата почти до дня пленения. Иногда знающие об ампуле сподвижники барона спрашивали его:

   — Вы всё носите в кармане цианий?

   — Ношу. Вот, смотрите.

   — А зачем, позвольте узнать?

   — Объясняю. В плен ни к китайцам, ни к красным я попадать не собираюсь. Они меня не пощадят...

К Урге Азиатская конная дивизия, пройдя походным маршем пол-Монголии, подступила в декабре 1920 года. Однако готовиться к скорому штурму укреплённого города белый генерал не стал. Он приказал разбить походный лагерь вблизи Налайхайских угольных копей под склонами горы Богдо-ула. Тем самым надёжно перекрывался Калганский тракт, который вёл в столицу с востока.

Хотя китайский гарнизон не «вылезал» из Урги, унгерновцам всё же в это дни пришлось сразиться с противником. У посёлка Баянгол они разгромили оказавшийся по неизвестной причине у них на пути «китайский отряд из двух полков численностью в 2 тысячи человек». Об этом в штаб советской 5-й армии донёс из Урги военный разведчик.

К столице Халхи генерала Унгерн привёл не только своих «азиатов», но и отряды союзников, число которых заметно увеличилось. Это были всё тот же Лувсан-Цэвен из пограничного хошуна Санбэйсэ, князь из внутренней Монголии Найден-гун, бурят, бывший есаул Забайкальского казачьего войска Джамбалон и Батор Гун Чжамцу. Все они имели собственные добровольческие отряды всадников.

По прибытии под Ургу генерал сразу же заслал в город большое число разведчиков и «купил» немало новых осведомителей. Уже в ближайшие дни они принесли немало интересной и полезной информации:

   — Где сейчас находится Дамба-хутухта?

   — Он всё ещё под арестом у китайцев.

   — Кто его охраняет в монастыре? Монгольские цэрики из гвардии телохранителей?

   — Нет. Китайский генерал Го Сунлин ставит в караулы только своих солдат и лично инструктирует. Он сам их отбирает.

   — Похвально, что он не лентяй. Можно ли к хутухте добраться через его приближённых — князей?

   — Нет, нельзя. Князья Пунцагдорж, Цэцэн-ван Гомбосурэн, Эрдэни-ван Намсрай, многие другие тоже брошены китайцами в городскую тюрьму.

   — Значит, Го Сунлин провёл за это время много арестов? Кто ещё взят под стражу?

   — Много людей арестовано. Особенно русских и китайских купцов и лавочников.

   — Почему купцов? Ведь эти люди стараются не ссорится ни с какими властями.

   — Китайские генералы арестовывают их с той целью, чтобы те откупались. Дают большую взятку серебряной монетой и получают свободу.

   — А почему тогда от Го Сунлина не откупаются монгольские князья? Ведь они самые богатые люди в степи.

   — Они беднее ургинских купцов и лавочников. Стад в степи много, а серебра в кошельках мало. Го Сунлину и Чен И баранов не надо...

Новый подход Азиатской конной дивизии к Урге обещал ещё более тяжкую жизнь, чем в первый раз. Причина крылась в том, что унгерновцы не имели сколько-нибудь больших запасов муки и соли. От чисто мясной пищи страдали даже монгольские добровольцы. Барон Унгерн вышел из положения, вызвав к себе хорунжего Хоботова, ставшего в самом скором времени полковником:

   — Хоботов, я тебя знаю ещё урядником. Ты человек храбрый.

   — Премного благодарен, господин генерал, за такие слова.

   — Я их сказал не для красного словца. Тебе будет задание срочное и важное.

   — Готов исполнить. Жду приказания.

   — Возьмёшь полусотню забайкальских казаков или бурят на твоё усмотрение. И обязательно проводников из пастухов. Выйдешь на тракт Урга — Калган и сядешь там в засаде.

   — Задачу понял. А кого мне поджидать на тракте, осмелюсь спросить?

   — Будешь задерживать китайские караваны, которые идут в Ургу и Маймачен. Если надо — применяй оружие, разрешаю. Всё жизненно важное для дивизии будешь привозить сюда, в походный лагерь. Скажи мне, что ты должен отбивать у китайцев на тракте?

   — Патроны, муку, соль.

   — Патроны у нас по нескольку десятков на бойца пока есть. А вот мука и соль уже кончились.

   — Понял задачу, господин генерал.

   — Поспешай, Хоботов. Ты у меня на примете. Последние дни, считай, носишь погоны хорунжего...

Хоботов действительно постарался, сделав с лихой казачьей полусотней непроходимым для китайцев оживлённый тракт Урга — Калган. О числе захваченных купеческих караванов история умалчивает. Но все их грузы доставлялись в ставку барона без промедления. Уже через несколько дней «азиаты» не испытывали голода, поскольку у них появилось достаточно провианта, прежде всего муки и риса. С прибытием очередного «трофейного» каравана Роман Фёдорович только приговаривал:

   — Какой молодец этот Хоботов. Быть ему в полковниках. Всю дивизию накормил...

В полках, обозе и особенно в санитарном отряде тоже хвалили хорунжего Хоботова. Только несколько иначе:

   — Какой молодец наш барон. Найти в единый раз офицера — казака для такого дела и накормить войско? Ну разве это не молодечество?

Штурмовать Ургу войском в тысячу с небольшим людей даже сам барон считал чистым безумием. Хотя к тому времени монгольской конницы у него набиралось за две тысячи. В городе располагалась неприятельская армия численностью около 12 тысяч человек, преимущественно пехоты, одетой теперь в новенькие мундиры, сшитые на европейский — английский манер. Имелось много пулемётов и орудий немецкого производства, крупповских. Из китайцев ургинского Маймачена генерал Го Сунлин создал ополчение в две с лишним тысячи человек, теперь войск он имел под рукой до 15 тысяч.

Говоря иначе, ургинский гарнизон численно превосходил силы белого барона раз в тринадцать — пятнадцать (если не учитывать союзников-монголов). Почти не уступал Унгерн неприятелю лишь в одном — в численности кавалерии. Пехоты у «азиатов» вообще не было. Оказавшись в Халхе, они все сели на коней, которых здесь хватило бы и на все полчища Чингисхана. Но генерал по Русскому фронту мировой войны воочию знал, чего стоит спешенный казак в полевом бою.

Впрочем, «уступка» Го Сунлина в коннице была только номинальной. Ургинский гарнизон насчитывал три тысячи кавалеристов-китайцев. Но по своей выучке они, разумеется, сильно уступали таким наездникам, которыми являлись казаки-забайкальцы, буряты и монголы. К тому же за всё время боевых столкновений «азиатов» с китайцами конница последних ничем себя не проявила.

Всё это Унгерн-Штернберг знал от своих разведчиков, которые под видом то пастухов, то купцов, то бродячих лам легко и беспрепятственно проникали в Ургу. Он решил нанести удар с иной стороны, не бросая свои полки и сотни на штурм вражеских окопов, пулемётных точек и батарей горных пушек.

В ситуации на войне в Халхе время играло только на барона Унгерна фон Штернберга. К нему продолжали прибывать, теперь в Налайху, монгольские добровольцы. В степи усиливалось возмущение против китайских гарнизонов, которые вели себя как оккупанты. Князья-ваны без лишних напоминаний присылали провиант, но сами пока не спешили стать со своими отрядами телохранителей под знамёна Бога Войны. Они выжидали, и барон отлично это понимал. Он посмеивался:

   — Вот возьму Ургу, тогда и сбегутся ко мне все халхинские князья с поклонами и поздравлениями...

   — В степи теперь на самых дальних кочевьях знают, что только я сегодня защитник Жёлтой веры в Халхе. И никто другой...

Только самым проверенным лицам, генералу Резухину и бурятскому офицеру Джамбалону, барон доверил свой план взятия монгольской столицы. План можно было считать образцом военной хитрости:

   — Надо сперва выкрасть у китайцев Богдо-гэгена.

   — А что это нам даст?

   — Богдо-гэген окажется в нашем стане. Он всеми почитаем, его слово здесь закон. Вся Халха будет на нашей стороне: от первого вала до последнего нищего пастуха, не говоря уже о ламах. А их здесь едва ли не половина мужского населения. Вот что такое Богдо-гэген.

   — А как же штурм?

   — Брать Ургу силой оружия будем тогда, когда вся степь встанет за нас и против китайцев.

   — Роман Фёдорович. Да вы стратег войны в Азии!

   — Чтобы им стать, надо изучать буддизм почти двадцать лет.

   — А не много ли?

   — Резухин. Тебе и я, и Джамбалон могут сказать, что кавалерийским наскоком монгольские степи с их буддистским народом никому не взять.

   — Я знаю. Азия — дело тонкое...

Богдо-гэген, внезапно арестованный по приказу пекинского наместника Чен И, теперь содержался рядом с его резиденцией в огромном пустом доме. Собственно говоря, монгольский владыка с мирским именем Джебцзуи-Дамба-хутухта нужен был китайцам как «ценный» заложник; убивать его они не собирались.

Арест Богдо-гэгеиа, по мнению Чен И и генерала Го Сунлина, должен был убедить упавший духом китайский гарнизон в том, что перед военной силой пасует даже Божество. Однако результаты ареста Богдо-гэгена оказались для его инициаторов прямо противоположны. Монголы были не столько напуганы, сколько потрясены и возмущены случившимся. А китайских солдат и горожан охватил суеверный страх. Они шептались, что такое кощунство, как арест их руками Живого Будды, неотвратимо несёт небесное возмездие. Веру их подкрепляли ламы — гадатели и прорицатели:

   — Небо не прощает насилия над Живым Буддой даже генералам из Пекина. А вы только пыль под их белыми тапочками...

Главная ошибка наместника Чен И и начальника ургинского гарнизона Го Сунлина состояла в том, что с Живым Буддой нельзя было поступать как с простым человеком. Арестованный Богдо-гэген был отрезан от всего мира, ему запрещали общаться даже с ламами. Китайцы надеялись таким образом оборвать все его связи с мятежными князьями и, возможно, с русским генералом. В остальном Богдо-гэгена сильно не ограничивали. Любимое им шампанское приносили из Златоверхого дворца по первому желанию.

Поэтому барон Унгерн ясно осознавал, какую выгоду приносит ему арест Богдо-гэгена, последнего хутухты Халки. Теперь уже не китайцы, а он стал избегать открытых столкновений со стрельбой и гибелью людей. Расположив на вершине горы Богдо-ула, которая господствовала над Ургой, бдительные дозоры, командир Азиатской конной дивизии знал о всех передвижениях гарнизонных войск.

Унгерн сделал даже больше, чем просто организовал дозорную службу на высоте. Гора Богдо-ул являлась одной из главных монгольских святынь. Поэтому он подкрепил казачьи дозоры, расположив на вершине часть своих туземных сотен. Цэрики знали, что им придётся защищать, напади на них китайские солдаты. На обратной стороне горы находился особо почитаемый монастырь Маньчжушри-хийд. К тому же Богдо-ула была связана с именем Чингисхана» с его памятью.

Ещё не начав обстреливать Ургу из единственного орудия и не посылая в атаку конные сотни, белый генерал одержал в войне над китайцами большую победу. Но здесь следует оговориться — в какой войне. Победа была одержана в деле подрыва морального духа и стойкости китайских войск, стоявших гарнизонами в Урге и монгольских городках.

Унгерн хорошо знал китайского солдата. Он присматривался к китайцам, которые сотнями служили в семёновском Особом Маньчжурском отряде, к тем хунхузам, что служили в его Азиатской конной дивизии. Знал он и солдат республиканского Китая, которых монголы называли «гаминами». И к тому же барон не зря считался большим знатоком именно «дальневосточного» Востока: ему были ведомы привычки, суеверия и быт китайского военного человека.

Не торопясь сразиться с генералом Го Сунлином под стенами Урги, Унгерн фон Штернберг объявил его официальному начальнику — пекинскому наместнику Чен И настоящую психологическую войну, которую успешно вёл на протяжении двух месяцев, пока стоял па Калгапском тракте. Оружие потомок немецких рыцарей-крестоносцев выбрал самое действенное и эффективное — слух и ещё раз слух.

В город, вернее на его многочисленные и шумные базары, засылались не только разведчики. Унгерн отправлял в Ургу проверенных монголов специально для распространения слухов. Союзником его в ведении психологической войны против китайцев стали столичные ламы. Запретив богослужения в храмах Урги, китайцы сами сделали многочисленное ламство союзником своего смертельного врага. Об этом Роман Фёдорович только мог мечтать.

Журналист и этнограф Дмитрий Паршин, автор книги «Барон Унгерн. Урга и Алтан-Булак. Записки очевидца тревожных времён во Внешней (Халха) Монголии», так описывает атмосферу в монгольской столице:

«Монголы рассказывали китайским купцам всякие небылицы про барона и казаков, особенно про башкир-мусульман, а купцы с прикрасами передавали солдатам. Многие солдаты были охотники до гаданий и обращались к ламам-гадателям, а те этим пользовались и запугивали их карами Богдо, который всемогущ…»

Башкирами-мусульманами в Азиатской дивизии были оренбургские казаки, отступившие на Восток в составе колчаковских войск. Вообще в Оренбургском казачьем войске служило немало башкир, особенно в 3-м Уфимско-Самарском полку, который формировался на юге современной Башкирии.

Обычно лично наставляя монголов-лазутчиков, генерал Унгерн-Штернберг говорил им следующее:

   — Китайцы есть враги священного Богдо-гэгена-хутухты, буддизма и сынов Халхи. Чтобы их победить завтра, нужно сегодня запугать солдат из Китая.

   — Скажи, как это сделать, господин? Мы всё исполним, как прикажешь.

   — Надо на всех ургинских базарах говорить по секрету, что ко мне идут бессчётные подкрепления.

   — Откуда идут?

   — От атамана Семёнова, японцев, каппелевцев из Приморья, от предводителей маньчжурских хунхузов. Под моё командование собирается всенародное монгольское конное ополчение.

   — А поверят ли в это китайцы?

   — Обязательно поверят. Только слух не должен ничего говорить точно.

   — А если нас спросят, идут к белому вану японские войска, то чем можно это подтвердить?

   — Вопрос надо подтвердить ответным вопросом.

   — Каким?

   — Надо спросить спрашивающего: почему белый ван второй месяц стоит перед городом и не штурмует его? А потому, что ждёт со дня па день сильной поддержки...

Такие «новости» регулярно проникали в Ургу. Поскольку Азиатская конная дивизия стояла на виду у города, это подтверждало распускаемые слухи. Принесённые с базаров, они ещё больше плодились в Китайском Маймачене, проникая оттуда в гарнизонные казармы, в полковые и гарнизонный штабы. Наместник Чен И бороться против слухов не мог, хотя и пытался опровергать их своей официальной информацией. Но такие действия граничили с начальственной наивностью.

Действительно, что значило для простого безграмотного горожанина официальное объявление, за подписью наместника, на одной из центральной улиц Урги? А слухи «ходили» из угла в угол любого ургинского базара с рассвета и до захода солнца. Грамотных людей даже в монгольской столице было на тысячу человек от одного до пяти. Не случайно вплоть до начала 30-х годов в министерствах уже не богдо-гэгеновской Монголии говорили откровенно:

   — Самый дефицитный работник у нас — грамотный писец. Остальных чиновников — хоть отбавляй...

Не менее действенными на психику китайских солдат были слухи о самом бароне, его таинственности и, если так можно выразиться, чародействе. Об одном из таких слухов рассказывает тот же Дмитрий Паршин:

«Однажды в яркий солнечный день Унгерн в монгольском одеянии, как всегда, в красно-вишнёвом халате, на своей быстроногой белой кобыле средним аллюром спокойно проехал по главной дороге на Половинку (один из ургинских городских кварталов. — A.Ш.), к дому, где проживал Чен И. Въехав во двор» барон не спеша слез с лошади, подозвал рукой одного из слуг» которые в качестве охраны постоянно находились во дворе» приказал ему за повод держать коня, а сам обошёл вокруг дома, вернулся и, подтянув подпруги у седла, сел верхом и не торопясь выехал со двора.

На обратном пути, проезжая мимо тюрьмы, он заметил часового, спавшего у ворот. Такое нарушение дисциплины возмутило барона. Он слез с коня, наградил спящего часового несколькими ударами ташура, то есть камышовым чернем плети. Спросонья часовой ничего не мог понять, а Унгерн — он знал немного по-китайски — пояснил ему, что на карауле спать нельзя и что за такое нарушение дисциплины он, барон Унгерн, самолично его наказал. Затем, так же не торопясь, он поехал дальше. Перепуганный часовой поднял тревогу, но Унгерн был уже далеко».

Слух обрёл свою достоверность благодаря тому, что после его «рождения» в унгерновской ставке «свидетелями» случившегося объявили себя заключённые ургинской тюрьмы, наблюдавшие за этой сценой сквозь щели тюремной ограды, китайские торговцы и покупатели-монголы.

Готовясь к штурму Урги, Унгерн усилил психологическое давление на неприятеля. Сделал он это так, как китайское командование не могло и ожидать. Используя последние остатки драгоценного авиационного горючего, в воздух несколько раз поднимались аэропланы. Они разбрасывали над городом листовки с воззванием к жителям сохранять спокойствие и не опасаться атакующих столицу Халхи войск.

Слухи и листовки сделали нужное дело. Лояльные Пекину монгольские князья и ламы совершенно неожиданно для Чен И стали требовать сдачи Урги, обещая китайским войскам беспрепятственный и «спокойный» уход на родину. Но генерал Го Сунлин и слышать не хотел о таком «позоре». Несколько наиболее ретивых лам были побиты бамбуковыми палками, чтобы «другим неповадно было».

Наместник Чен И, как опытный дипломат, располагал в Урге собственным «штатом» платных и реже добровольных шпионов. Разумеется, все городские слухи в тот же день «доносились» до его уха. Так что пекинскому главноуправляющему Халхой было от чего хвататься за голову. Он чувствовал, что монгольская земля уходит у него из-под ног.

Слухи оказали сильное деморализующее воздействие не только на китайский гарнизон, но и на его начальника кавалерийского генерала Го Сунлина. При многократном превосходстве в силах он ни разу не отважился на вылазку из Урги. А ведь он видел костры своего противника на вершине горы Богдо-ул каждую ночь. И скоро доподлинно узнал, где находится главный стан войска белого генерала.

После того как брожение умов монголов, китайцев, да и русской колонии, в Урге достигло своего апогея, Унгерн фон Штернберг осуществил главную операцию. Перед тем как начать новый штурм столицы Халхи, белый генерал, он же Бог Войны для монголов, выкрал из китайского стана самого Богдо-гэгена — Живого Будду.

Дело обстояло так. Наместник Чен И и китайские генералы в конце концов убедились в ошибке, которая заключалась в аресте Богдо-гэгена. И попытались хотя бы частично исправить её. Богдо-гэгену разрешили поселиться в своём Зелёном дворце па берегу реки Толы и даже вернули часть многочисленной свиты.

Однако это совсем не означало, что монгольское Живой Будда получил личную свободу. Если раньше дворцовая стража состояла из цэриков-монголов, то теперь все выходы и входы Зелёного дворца охраняли специально отобранные китайские солдаты. Они несли круглосуточную охрану под присмотром офицеров из числа доверенных лиц генерала Го Сунлина.

Охрана относительно небольшого по размерам дворца, возвышавшегося над речкой, состояла из 350 китайских солдат и офицеров. Они имели несколько пулемётов и телефонную связь с гарнизонным штабом. Местность вокруг Зелёного дворца была открытая, и любой человек, приближавшийся к нему, будь то конный или пеший, хорошо просматривался часовыми.

План похищения Богдо-гэгена разработал барон Унгерн не лично, а в соавторстве с верным ему бурятом Джамбалоном. Бели белый генерал разработал детально операцию, то его доверенное лицо нашло главного исполнителя.

   — Господин генерал, я нашёл человека, способного похитить у китайцев хутухту.

   — Кто он, этот завтрашний герой Халхи?

   — Бурят Тубанов.

   — Не из моих ли конников?

   — К сожалению, нет. Коренной ургинец. Сын самой известной в городе портнихи, большой мастерицы шить праздничные монгольские халаты.

   — Какой он этот твой Тубанов?

   — Худой человек.

   — Что значит худой?

   — А то, что этот ургинец отчаянный парень, заядлый игрок, готовый пойти на самое рискованное дело.

   — Ради денег конечно?

   — Да. У Тубанова много долгов, за которые надо расплачиваться, чтобы не оказаться в ургинской тюрьме.

   — Но он же будет воровать у китайцев Богдо-гэгена не один. Ему нужны помощники.

   — Верно, господин генерал. Я и помощников ему нашёл надёжных. И в городе, и у нас в дивизии.

   — Кто именно?

   — В Урге близ базара Захадыра есть квартал, где проживают только тибетцы. Монголы называют их тубуты. Это фанатично настроенные ламаиты. К тому же китайцы нанесли большой урон им как самым богатым ростовщикам. Так что тубутам есть за что отомстить.

   — Но им тоже придётся заплатить?

   — Конечно. И хорошо заплатить. Но лучших исполнителей в Урге мы всё равно не найдём. Ургинские тибетцы сплочены родственными связями и связаны круговой порукой. Более надёжных заговорщиков мы не найдём. Да хутухта очень доверяет тубутам.

   — Согласен с твоим выбором. А кого будем, Джамбалон, посылать на операцию из дивизии?

   — Я уже нашёл несколько человек из тибетской сотни и своих родичей-бурят.

   — Тогда последнее. Пригласи-ка ко мне на беседу этого Тубанова. Хочу посмотреть на него. Если понравится, то расплачусь с ним сразу...

Ургинский «хулиган» Тубанов беспрепятственно побывал в лагере Азиатской конной дивизии несколько раз. С одной стороны, на него можно было положиться в готовящемся опасном предприятии. С другой стороны, внешность Тубанова производила не самое благоприятное впечатление.

Это был плотный, коренастый парень, одетый в замасленный шёлковый халат, с отталкивающей физиономией, волчьими глазами и «зубами лопатой» под толстыми, как у негра, губами. Бак писал одни белый мемуарист, «всё в нём носило характер преступности и решительности, наглости и отваги». Однако Джамбалон ручался за него перед бароном. Поскольку время торопило, тот не стал искать второй вариант главного исполнителя похищения Живого Будды:

   — Ты можешь освободить Богдо-гэгена из Зелёного дворца?

   — Могу, господин.

   — Сколько у тебя готовых людей в Урге?

   — Шестьдесят человек. Оружие есть у каждого.

Всем обещана хорошая плата. Мой сородич Джамба-Доя, что служит у тебя, даст мне ещё людей.

   — Ты знаешь, как надо обращаться с хутухтой?

   — Знаю, господин. Мы его должны вынести из дворца так, чтобы ни одна нога Живого Будды не коснулась земли.

   — Хорошо. Вот тебе полная плата за дело серебряной монетой. Столько, сколько обещал Джамбалон. Возьми на столе кожаный мешочек.

   — Благодарю, господин. Ты щедр, как настоящий Бог Войны.

— Но предупреждаю сразу. Бели не исполнишь мою волю, с тобой познакомятся мои палачи-хунхузы. Попадёшься в руки людей Чен И, тебя ожидают не палки, а смерть.

   — Меня можно не пугать, господин. С китайскими палачами я знаком по ургинской тюрьме.

   — Есть ли у тебя просьбы по делу?

   — Есть, господин. Одна большая просьба.

   — Какая?

   — Богдо-гэген и его приближённые ламы должны знать, что будет похищение. Иначе во дворце поднимется шум.

   — Об этом уже позаботился твой сородич Джамбалон. Он передал хутухте, что всё происходит по поручению самого Далай-Ламы.

Похищение Джебцзун-Дамбы-хутухты шло следующим образом. Люди Тубанова — табуты, тибетцы и буряты, отобранные Джамбалоном, ночью укрылись на горе Богдо-ул, на опушке священного и заповедного для буддистов горного леса. Другая часть участников операции, в основном тибетцы, переодевшись ламами, но имея под халатами короткие кавалерийские карабины и холодное оружие, с молитвами приблизилась к Священным воротам Зелёного дворца Богдо-гэгена.

Китайские солдаты, стоявшие на страже входа во дворец, не обратили внимания на смиренно идущих лам, которые приходили к жилищу Живого Будды буддистов ежедневно. Те, не вызывая подозрения у охранников, спокойно вошли во дворец и разошлись по двору, как бы случайно оказываясь рядом с часовыми. Был морозный, ветреный день 31 января 1920 года.

Богдо-гэген был в волнении. Он ожидал похищения вместе со своей супругой Дондогулам. Рядом находилось несколько вооружённых лам из числа особо приближённых лиц, готовых умереть за Живого Будду в случае провала его побега из Зелёного дворца.

По условному сигналу тибетцы и буряты набросились на китайских охранников и перебили их всех до одного. Часовых уложили на землю без единого выстрела и криков, действуя только ножами. Так была ликвидирована внутренняя дворцовая охрана, которая «проспала» свои жизни. В это время табуты и другие люди Тубанова спустились с горы Богдо-ул и образовали на её лесном склоне и заснеженной степи цепочку парами, которая головой подобралась почти к самому Зелёному дворцу.

После этого похитители, захватившие без шума дворец, приступили к самой важной части операции. Они бережно подхватили на руки Богдо-гэгена и его супругу и побежали по занесённым снегом степным прогалинам к горе. Одновременно часть похитителей открыла из дворца стрельбу по внешней охране жилища Живого Будды. Первый залп с близкого расстояния скосил цепь часовых. От неожиданности китайские солдаты бежали прочь от Зелёного дворца в сторону близкого города, не помышляя даже об ответной стрельбе.

Пока велась пальба, люди Тубанова, стоявшие цепочкой в степи, парами подхватывали драгоценную ношу — Богдо-гэгена и его жену и бежали по снегу изо всех сил к следующим двум парам носильщиков. По льду носильщики перебежали замерзшую речку, быстро выбравшись на её пологий берег. Священная гора Богдо-ул становилась всё ближе и ближе.

Тем временем та часть дворцовой стражи, что уцелела, опомнилась и залегла, начав обстреливать из винтовок Зелёный дворец. На помощь охранникам из ближайших городских кварталов уже спешили караулы китайцев — пехотинцев и ополченцев Маймачена. Тибетцы, засевшие за дворцовой оградой, превратились в настоящих смертников.

Но бой ещё не разгорелся, как живой конвейер похитителей успешно сделал своё дело. Последние пары носильщиков исчезли в небольшом заповедном лесу на горе Богдо-ула и священная ноша — сам хутухта и его жена — исчезла для посторонних глаз за крепкими каменными стенами местного монастыря Маньчжушри-хийд. Многочисленные китайские часовые из Урги, не имевшие биноклей, этого просто не видели. Расстояние между ними и местом событий, то есть людской цепочкой, составляло четыре версты.

Когда за Богдо-гэгеном закрылись монастырские ворота, последняя пара носильщиков, пятясь в земном поклоне от монастыря заспешила вниз с горы. А вверх уже поднималась команда казаков-забайкальцев, чтобы взять на себя охрану убежища Джебцзуна Дамбы-хутухты, «чудом» вырвавшегося из китайского плена. Руководивший операцией Тубанов приказал давно уже готовому вестнику скакать к русскому генералу. Коня было приказано не жалеть.

Тибетец на взмыленной лошади ворвался в походный лагерь Азиатской конной дивизии с победными криками, немало переполошив тем людей. Он подскакал к заметной юрте Романа Фёдоровича Унгерна и с поклоном протянул ему записку от Тубанова. В ней была только одна фраза:

«Я захватил Богдо-гэгена из дворца и унёс на Богдо-ул».

Барон Унгерн-Штернберг, с раннего утра томившийся в ожидании новостей, как рассказывал очевидец, громко крикнул всем, оказавшимся поблизости:

   — Теперь Урга наша! Теперь — наша!..

Новость в единый миг облетела юрты и палатки офицеров, казаков, бурят, монголов и других «инородцев». Всюду раздавалось победное и громогласное:

   — Ура! Ура! Ура-а-а!..

Тубанов стал после совершенного подвига едва ли не национальным героем Монголии. Он получил от генерала Унгерна офицерский чин казачьего хорунжего и через некоторое время стал командовать в Азиатской конной дивизии сотней, составленной преимущественно из бурят. Однако жизнь он кончил плачевно: после разгрома белых недолгое время скрывался в Урге, но был схвачен в 1922 году. Его поспешили расстрелять, несмотря на личное заступничество Богдо-гэгена.

Тем из тибетцев, что засели в Зимнем дворце после похищения Живого Будды, откровенно повезло. Окружённые со всех сторон, они с наступлением темноты вырвались в поле и сумели укрыться в ближайшем каменном монастыре, отстоявшем от дворца версты на две. За его крепкими стенами тибетцы держались трое суток, пока китайские войска не были выбиты из Урги...

Унгерна подталкивали на скорый штурм столицы Халхи не только успешно проведённая операция по похищению Богдо-гэгена и последующий суеверный страх и мистическое отчаяние, охватившие нижних чинов 15-тысячного ургинского гарнизона. В Азиатской дивизии опять кончались последние запасы муки. Подвоза её не было. Тракт Урга — Калган опустел, и людям хорунжего Хоботова там уже нечего было искать. Китайские купцы перестали посылать караваны в Халху, охваченную войной.

Тысяча с лишним человек «азиатов» питались теперь одним мясом — кониной и бараниной. Кончалась и соль: её разводили в воде, где затем мочили сваренное в пресной воде мясо. Считалось, что так соль можно было экономить. От плохого питания люди болели, страдая выпадением прямой кишки. Барон только мрачнел, когда начальник санитарной части дивизии докладывал ему о числе больных в лазарете.

Ударившие сильные холода привели к появлению большого числа обмороженных. Позже, когда Урга будет взята, в местном госпитале сотням унгерновцев придётся ампутировать пальцы рук и ног.

Обувь «азиатов» давно износилась и превратилась в лохмотья. Многие ходили в так называемых «вечных сапогах»: ногу плотно обтягивали тёплой, только что снятой овечьей или звериной шкурой, которую быстро сшивали под вид сапога. Застывая, шкура принимала форму сапога и на ноге сидела мертво, не снимаясь порой месяцами.

Роман Фёдорович потом говорил:

   — Перед вторым штурмом Урги моя дивизия окончательно обнищала...

   — Таких оборванцев не знала ещё ни одна армия. Даже в восточных странах, исключая разве что империю на Японских островах...

От генерала до последнего обозника в Азиатской дивизии все понимали, что жизнь для них будет только в Урге. Всё Забайкалье теперь находилось в руках красных. Границу Халхи с Маньчжурией стерегли значительные китайские войска под командованием генерала Чжан Кунью. Поэтому прорываться к Харбину реально было невозможно. Да и кто в Маньчжурии мог ждать унгерновцев, людей отверженных даже в собственном стане?

В ходе штурма барон Унгерн мог получить помощь от русских колонистов, в рядах которых было небольшое число колчаковских офицеров, пробравшихся сюда из Сибири. Они создали отряд самообороны, имея, правда, на вооружении почти одни револьверы и холодное оружие. Население, опасаясь погромов со стороны китайских солдат, вооружалось дубинками и прочим подобным оружием. Большинство усадеб русских, особенно в Консульском посёлке, превращались по ночам в импровизированные крепости. Спокойно спать их обитателям не приходилось.

Сразу же после похищения Богдо-гэгена в китайском командовании начались серьёзные распри между наместником Чен И и комендантом столичного гарнизона генералом Го Сунлином. Утром 1 февраля между ними произошёл окончательный разрыв: долго колебавшийся генерал Чу Лицзян принял сторону представителя пекинского правительства. Помирить генералов в окружённой с трек сторон столице Халхи не смог никто.

Тогда Го Сунлин, оскорбившись» сел в автомобиль и под конвоем своих кавалеристов убыл из Урги в Китай по Калганскому тракту. Он самовольно увёл с собой из Монголии всю трёхтысячную китайскую конницу. Пусть и плохую, но всё же кавалерию, которая могла действовать в степи. Помешать её уходу никто не решился, даже самонадеянный Чей И. Он решил отбиться от белогвардейцев и их союзников-монголов одной пехотой, пушками и пулемётами. А там, как думал наместник Халхи, подоспеет помощь из Пекина:

   — Республиканский Китай не захочет терять целую провинцию. Неужели Чжан Цзолинь ещё не получил приказа выступить в поход? Вне всякого сомнения получил...

Может быть, так бы и случилось. Но предводитель конного войска, осадившего Ургу, решил не затягивать штурма. Всё по той же причине: время работало против барона и его вконец оголодавших «азиатов».

...Унгеры сидел в своей юрте в окружении ближайших сподвижников, изучая план столицы. Решался важный вопрос: с какой стороны начинать штурмовать город. Вошедший в юрту дежурный по дивизии доложил:

   — Из Урги по Калганской дороге вышла кавалерия китайцев и двигается в нашу сторону.

   — Много?

   — Тыщи три. Впереди дымит автомобиль. Окружён конвоем. Поднимать полки по тревоге?

   — Что говорят монгольские лазутчики?

   — Они принесли весть, что кавалерийский генерал Го Сунлин окончательно разругался с наместником.

   — Значит, верно, что этот генерал со своей кавалерией уходит из Урги в Китай. Приказываю: дивизии в бой с китайской конницей не ввязываться и пропустить её по Калганскому тракту в сторону Маньчжурии.

   — А если китайцы нападут на наш стан, что тогда делать?

   — Не нападут. Но на всякий случай возьмите дорогу под прицел пулемётов...

Китайскую кавалерию по Калганскому тракту белые пропустили беспрепятственно. За ними в степь был послан усиленный дозор из монгольских всадников: кабы чего не случилось. Такая мера предосторожности излишней никому не казалась: Восток возвёл коварство в ранг несомненного достоинства любого военачальника.

В совещании, которое проходило в унгерновской юрте, участвовали только самые доверенные лица: генерал Борис Резухин, которого прозвали «бледной копией барона», и союзные монгольские князья. Из офицеров — начальник штаба дивизии Ивановский, Джамбалон, командовавший бурятской конницей; полковники Лихачёв и Хоботов (он уже сменил погоны), войсковые старшины Архипов и Тапхаев, подполковник Вольфович, ещё несколько офицеров. Оказавшись в красном плену, барон на допросах дал каждому характеристику, которая начиналась со слова «храбрый»:

   — Резухин — человек лично храбрый. Полковник Хоботов — храбрец, дай Бог каждому. Джамбалон поразил своей храбростью не только меня одного...

План нового штурма Урги был прост. Часть сил в пешем строю должна была атаковать позиции противника Па окраине. Удар наносился по Маймачену. Здесь командовал сам Унгерн. Главные же силы Азиатской дивизии в конном строю под командованием генерала Резухина атаковали китайский гарнизон через южные ворота Маймачена. Барон сказал на военном совете:

   — У тебя будет почти вся дивизия. Ты должен сделать то, что мне не удалось сделать три месяца назад, — взять Ургу кавалерийским налётом...

Позже Унгерн говорил о Резухине, который стал главной действующей фигурой в победной атаке на столицу Халхи:

   — Резухин делал всё, что ему прикажут. Он человек послушный. Если передо мной азиаты трепещут, то его они просто боятся...

Перед штурмом Урги белый генерал пошёл па военную хитрость. В ночь перед приступом он приказал разложить на склонах священной для монголов горы Богдо-ул многочисленные костры. Из этого в столичном гарнизоне решили, что к неприятелю подошло сильное подкрепление. В своих воспоминаниях Паршин писал:

«Эти горящие на большой высоте гигантские костры ярко пламенеют на темном фоне неба, а их красивые, зловещие отблески на снежном покрове священной горы настраивают панически китайских солдат, которые везде и всюду видят демонов и всякую нечисть».

Город затаился, ожидая каждый час начала штурма. Все пятьсот ургинских буддистских храмов безмолвствовали, поскольку китайские власти запретили любые богослужения. Были закрыты лавки и харчевни. Городские улицы поражали своей безлюдностью, хотя в ту ночь никто не спал.

Среди монгольского населения Урги ходили разговоры, «заползая» и в казармы солдат, и в китайские кварталы города:

   — Русский князь приносит жертвы духам — хозяевам горы Богдо-ул...

   — Солдаты Бога Войны и ламы молятся на горе о том, чтобы всякие беды пришли к оскорбителям Богдо-гэгена...

   — Бели князь нападёт на Ургу, то вся Халха будет молиться за его победу...

   — Всюду говорят, что бежавший из-под ареста хутухта благословляет на войну с китайцами русского генерала...

   — Духи горы Богдо-ул одержат победу, и Джебцзун-Дамба-хутухта снова вернётся к нам, в Ургу...

На рассвете 2 февраля 1920 года унгерновцы начали штурм Маймачена с его восточной стороны, это был отвлекающий удар. Две сотни башкир и несколько десятков казаков-забайкальцев в пешем строю двинулись в атаку. Каждый из них имел не более десяти патронов, и потому вся надежда была на то, чтобы схватиться с китайцами в рукопашной на шашках. Такого числа патронов могло хватить разве что на полчаса огневого воя, да и то с трудом.

Тем временем основные силы в конном строю ворвались в Маймачен с противоположной стороны. Но узкие улочки китайских торговых кварталов не давали развернуться коннице, тогда генерал Резухин приказал всадникам спешиться и пробиваться к центру Маймачена.

Продолжительных, многодневных уличных боев, как ожидалось, не случилось. Чен И, бросив свою сражавшуюся пехоту, с небольшим числом солдат в числе первых бежал из монгольской столицы в сторону китайского города Калгана (ныне Чжанцзякоу). Штурм Урги же разворачивался следующим образом.

Бой шёл в самом Маймачене, который отделяли от собственно Урги четыре версты. Поскольку начальник гарнизона бежал, то руководство обороной попытались взять на себя несколько старших офицеров, которые с большой группой солдат засели в штабе.

Хотя оборонявшихся китайцев здесь было гораздо больше, чем нападавших, они, словно забыв о возможности вырваться из Маймачена, не предприняли ни одной контратаки, думая отсидеться в домах. Надежда состояла в следующем: русские и монголы быстро расстреляют свои патроны, а тем временем из близкой Урги подойдёт солидная помощь, которая и решит исход боя.

Другие группы китайских солдат и местных ополченцев засели в «кумирнях», в том числе в главном маймаченском храме в честь Гэсэра, древнего монголо-тибетского божества, которое считалось покровителем китайцев-ханьцев. Когда спешившиеся бойцы Резухина пробивались к центральной площади Маймачена, с плоских крыш домов в них летели не только пули и гранаты, но стрелы. Как оказалось, часть ополченцев за неимением огнестрельного оружия традиционно вооружилась луками.

Унгерновцы под ружейным огнём взламывали ворота «кумирен» и врывались внутрь с обнажёнными шашками. Поскольку все китайские храмы были деревянными, их забрасывали гранатами или поджигали пучками сухой травы или хвороста. Люди в горячке боя забывали строжайший приказ барона:

— Храмов китайцев в бою не трогать! Не разрушать. Надо щадить чужие святыни...

Исход боя за Маймачен решился тогда, когда на помощь казакам и башкирам в него ворвались конные отряды монгольских князей. Сразу же началась повальная резня китайских солдат, разбегавшихся куда глаза глядят. Последний узел сопротивления — штаб — был подожжён, и его защитники погибли в огне.

После этого начался бой в самой Урге, куда первыми ворвались казачьи сотни Хоботова, Архипова и Парыгина, а затем и другие отряды. Особенно сильное сопротивление унгерновцы встретили в солдатских казармах, в которых засело восемь рот пехоты. Когда сопротивление и здесь было сломлено, китайские войска стали в панике и полном беспорядке оставлять Ургу.

Очевидцы тех событий потом вспоминали: «Многие солдаты бежали без тёплой одежды и обуви, без котомок, Люди, лошади, телеги — всё было перемешано. Среди этого беспорядочного месива изредка виднелись обозы с оружием и провиантом...»

Армия пекинского правительства уходила из столицы Халхи большей частью на север, по Кяхтинскому тракту, к границе с советской Дальне-Восточной республикой. Беглецов победители не преследовали, настолько они оказались измученными штурмом.

Ворвавшиеся в Ургу казаки первым делом освободили заключённых в городской тюрьме полуживых от холода и голода русских колонистов и беженцев, а также монголов. Таков был приказ самого Унгерна. Тюрьма представляла собой большой не отапливаемый барак, ограждённый со всех сторон забором. Среди освобождённых оказалось немало бывших колчаковских офицеров, с которыми Роман Фёдорович в самые ближайшие дни счёл нужным побеседовать лично. В ходе таких бесед и решалась дальнейшая судьба офицеров:

   — Звание? Кем были в армии Верховного правителя России?

   — Поручик военного времени. Командовал ротой уральских горных стрелков.

   — Прекрасно. Я вам даю взвод монгольских цэриков. Будете не просто кавалеристом, а ездящей пехотой...

   — У вас, капитан, святой Владимир с мечами. За что получили орден в мировую?

   — За Луцкий прорыв, господин генерал.

   — Похвально. Мне как раз не хватает старых фронтовиков. Даю вам сутки на прощание с женой. А потом прибыть в Бурятский полк полковника Хоботова...

Помимо гарнизонных казарм, китайцы оказали упорное сопротивление ещё в Консульском посёлке. Здесь пехотинцы попытались было задержать атакующих перед русским кладбищем на берегу оврага, но тщетно. Белогвардеец Б. Волков вспоминал о той схватке:

«Первым домом, захваченным солдатами Унгерна, был наш дом, бывшее консульство, и я до сих пор не могу забыть, как оборванные и полу замерзшие казаки, разбив прикладами окна, под пулемётным и ружейным огнём засевших во рву за домом китайцев, ворвались в него…»

В полдень 3 февраля генерал Резухин лично доложил командиру Азиатской конной дивизии:

   — Господин барон. Урга взята азиатскими конниками штурмом. Бой за столицу Халхи решён в нашу пользу. Имею честь вас поздравить лично.

   — Что китайский гарнизон?

   — Китайские войска бегут на север. На юг ушли только немногие.

   — К границе с Советами? Любопытно. Пусть бегут. А что в нашей Урге?

   — В городе сейчас полная тишина.

   — Поставил охрану из надёжных людей у банков в Маймачене?

   — Пока нет. Бой был, Роман Фёдорович.

   — Поставь немедленно! Или наши азиаты всё китайское серебро растащат по своим вьюкам. Содержать дивизию будет не на что.

Генерал-лейтенант Унгерн фон Штернберг мог чувствовать себя в тот морозный февральский день полным победителем. Наконец-то столица Халхи пала перед его азиатами. Он приказал начальнику дивизионного штаба полковнику Ивановскому:

   — Моя ставка в Маймачене. Комендантом города назначаю полковника Сипайло.

Торжественный въезд потомка эстляндских рыцарей-крестоносцев в притихшую столицу Халхи ознаменовался первой в её трёхсотлетней истории публичной казнью. Барон по дороге заметил, как две монголки грабили брошенную хозяевами китайскую лавку, таща оттуда куски разноцветной ткани. Барон повелел своим конвойцам:

   — Взять их. Повесить обеих вон на тех базарных воротах. И обмотать ворованной материей. Трупы не снимать несколько дней...

Когда его приказание было исполнено, Унгерн сказал контрразведчику Сипайло, превратившемуся по совместительству в столичного коменданта:

   — Я железной рукой наведу порядок в Урге. Её жители сегодня же должны знать о мною сказанном...

Когда стихли последние, одиночные выстрелы, барон приказал считать трофеи. Они оказались для его дивизии действительно огромны: полтора десятка орудий, пулемёты, свыше четырёх тысяч винтовок самых различных систем, гарнизонные склады с провиантом, фуражом, различным военным имуществом. В плен попало около 200 китайских солдат. Убитых не подсчитывали.

Однако цифры взятых трофеев барона Унгерна не очень порадовали. Надежды на то, чтобы пополнить запас патронов, мало оправдались. Снарядов у китайцев тоже не оказалось, они неразумно для военного времени расстреляли почти весь свой боезапас. На провиантских складах мука оказалась в основном гороховая.

В подвалах двух маймаченских банков — Китайского и Пограничного — нашлось серебряной монеты на сумму примерно 200 тысяч рублей (по другим данным — на 400 тысяч мексиканских долларов), неизвестное по количеству и весу золото в слитках.

К этим серебряным и золотым трофеям следует добавить имущество китайских частных фирм, которое оценивалось их владельцами (естественно, преувеличенно) на 30 миллионов долларов. В эту сумму входили и стада, которые были реквизированы по повелению Чен И в счёт давних долгов монголов, как пастухов-аратов, так и степных князей. В числе «законной» военной добычи оказались деньги и скот ряда фирм российского Центросоюза.

Свою действительно убедительную победу над китайской армией генерал фон Унгерн объяснял «тремя составляющими»:

во-первых, ко мне присоединились все монголы восточной части Халхи;

во-вторых, китайские войска по сравнению с моими азиатами показали малую боеспособность, а ведь их было раз в семь больше;

в-третьих, в ходе последнего штурма Урги мне сопутствовало военное счастье, боги не отвернулись от меня...

При этом Роман Фёдорович поскромничал, не упомянув собственные несомненные способности военачальника. Равно как и низкую дисциплину китайских солдат с их «худой» профессиональной выучкой...

Изгнание ненавистных «гаминов» из Урги столичные ламы отметили с большим торжеством, в присутствии множества горожан, одетых по такому случаю в праздничные шёлковые халаты. Русский генерал, в отличие от китайских, богослужений в буддистских храмах не запрещал! В этом монголы видели «знак неба»:

«Перед заходом солнца из монастырских храмов Да-хурэ послышались густые звуки гигантских богослужебных труб, но теперь эти аккорды не нагоняли уныние, а возвещали о радости и торжестве жизни. После двухмесячного вынужденного молчания трели «башкуров» — храмовых кларнетов в морозном воздухе звучали громко и победно».

Командир Азиатской конной дивизии распоряжался в монгольской столице, как в собственном штабе. Его приказания исполнялись в точности и в установленный срок. В ином случае виновных ожидало самое непредсказуемое наказание, поскольку писаных законов потомок немецких рыцарей-крестоносцев в Халхе не признавал:

   — Мародерствующих ургинцев арестовывать. Применять к ним публично самые крайние меры наказания...

   — Приказываю уличным старостам и городским чиновникам очистить Ургу от куч мусора. Что это такое: улицы города не знают метлы ещё со времён Чингисхана...

   — Немедленно отремонтировать городскую электростанцию. Дать свет во дворцы Богдо-гэгена и в штаб дивизии...

   — Пошлите наших техников на телефонную станцию в Урге. Пусть её запустят любой ценой. Срок — два дня...

   — Возобновить работу ургинских школ...

   — Навести мосты через речки Толу и Орхон. А то лошади на переправах о подводные камни подковы сбивают. Где напасёшься железа...

   — Открыть ветеринарную лечебницу. Разрешаю дивизионным ветеринарам в ней работать. Чтоб монголы туда дорогу, как в свою юрту, знали...

   — Объявите через глашатаев мой указ: женщины, вступающие в незаконную связь с солдатами и офицерами моей дивизии, будут наказываться поркой...

   — Открыть газету. Возобновить работу городской типографии. «Ургинские известия» нам очень нужны. Чтобы во всём чувствовалось, что Урга есть столица независимой ни от кого Халхи...

воё пребывание в Урге барон Унгерн-Штернберг начал с приказов выпустить из тюрем всех монголов и ликвидировать местных революционеров и евреев. Мародёры, грабившие китайские лавки, расстреливались на месте или вешались. Еврейский погром в городе прошёл в ночь на 5 февраля, когда были убиты около пятидесяти человек. В ходе наведения порядка кровавыми палачами заявили о себе Сипайло, его помощник капитан Безродный и унгерновский вестовой Бурдуковский.

Отношение Унгерна к монголам было самое дружественное. Поэтому не случайно Выпущенные из тюрьмы князья Максаржав, Тогтого, Пунцагдорж и другие Стали служить ему. Роман Фёдорович хотел видеть в лице степной аристократии свою социальную опору в Халхе не в будущем, а уже сейчас.

В первые дни после взятия монгольская столица являла собой достаточно странное для войны зрелище. Один из унгерновцев, находясь в эмиграции, красочно писал о тех днях, с явным преувеличением:

«Страшную картину представляла собой Урга после взятия её Унгерном. Такими, наверное, должны были быть города, взятые Пугачёвым. Разграбленные китайские лавки зияли разбитыми дверьми и окнами, трупы гаминов-китайцев вперемежку с обезглавленными замученными евреями, их жёнами и детьми, пожирались дикими монгольскими собаками. Тела казнённых не выдавались родственникам, а впоследствии выбрасывались на свалку на берегу речки Сельбы, Можно было видеть разжиревших собак, обгладывающих занесённую ими на улицы города руку или ногу казнённого. В отдельных домах засели китайские солдаты и, не ожидая пощады, дорого продавали свою жизнь. Пьяные, дикого вида казаки в шёлковых халатах поверх изодранного полушубка или шинели брали приступом эти дома или сжигали их вместе с засевшими там китайцами».

В городе свирепствовал комендант Сипайло. Выпускник томской классической гимназии, не воевавший ни дня на фронте, стал у атамана Семёнова хозяином одного из самых страшных застенков — бадмаевского особняка в Чите. Сипайло вызывал такую всеобщую ненависть к своей личности, что Семёнов даже отдал приказ тайно убить человека, которого он произвёл в офицеры и который за считанные месяцы дослужился до чина полковника. Атаманского контрразведчика спасло то, что он бежал к барону Унгерну фон Штернбергу на станцию Даурия, записавшись добровольцем в Азиатскую конную дивизию.

Сипайло, не раз избиваемый публично бароном «за злодейства», был нужен Унгерну в качестве палача. Роман Фёдорович говорил так:

   — Это мой Малюта Скуратов...

Сам полковник Леонид Сипайло, преданный барону больше чем собака, иллюзий в отношении своего будущего не строил:

   — Мне скрыться негде. Если прогонит от себя дедушка (так он величал барона. — А.Ш.), одна дорога — пуля в лоб...

   — Мне всё едино, что у красных, что у китайцев, что у белых — петля. Пулю для меня точно пожалеют.

   — Жить и дышать могу только при Романе Фёдоровиче...

Сипайло в Монголии стал называть себя не иначе как «известный душитель Урги и Забайкалья». С его именем связаны самые дикие злодеяния, творимые унгерновскими «азиатами» на станции Даурия и в Урге.

...Став фактическим военным диктатором Халхи, семёновский генерал-лейтенант оставался при том как бы в «политической тени». Для начала он созвал монгольских князей и особо почитаемых лам и объявил им о своём желании сделать следующее:

   — Я ставлю целью своей жизни восстановление трёх династий: русской, монгольской и китайской, циньской...

   — В ближайшие дни я восстановлю автономное монгольское правительство, в котором готов занять пост военного министра...

   — Нам с вами сегодня же необходимо выбрать счастливый день для восшествия на свой законный трон Богдо-хана, пригласив его с супругой в Ургу...

Известие о том, что хутухта возвращается в столицу, ургинцы встретили с большим ликованием. В конце февраля состоялась официальная коронация Богдо-гэгена, на которой барон Унгерн фон Штернберг присутствовал в качестве почётного гостя. Теперь вся высшая светская и религиозная власть во Внешней Монголии — Халхе сосредоточилась в руках одного человека — Богдо-хана Джебцзун-Дамба-хутухты.

На коронацию в Ургу съехались почти все князья Халхи вместе со своей многочисленной челядью и родней. В столицу прибыли тысячи лам из всех больших монастырей и совсем скромных дацанов Монголии. Это был действительно всенародный праздник.

Азиатская конная дивизия квартировала в Маймачене, в котором нашлось много брошенных китайцами жилых домов. К празднику барон приказал пошить в ургинских швальнях новую форму для своих конников. Она состояла из тёмно-синего тарлыка (монгольского полушубка, обшитого сверху материей) вместо шинелей, фуражки с шёлковым верхом и висевшего за плечами башлыка, внутри тоже шёлкового.

Башлыки и донца фуражек отличались цветом материи. У татарской сотни они были зелёные, у тибетцев — жёлтые, у штаба — алые. Погоны различались друг от друга (по собственноручным рисункам Унгерна), но все знаки были изготовлены из белого металла — серебра.

Роман Фёдорович, как человек «сугубо военный», к форме одежды своих подчинённых в лучшие времена относился с известным пристрастием. Но таким «лучшим временем» были для него дни после взятия Урги. Больше возможностей навести хотя бы относительное единообразие формы у своих подчинённых генерал-лейтенант Унгерн не имел. Впрочем, такое положение сохранялось у белых и красных на протяжении всей Гражданской войны.

Известно, что барон сам рисовал образцы погон для нестроевых чинов своей дивизии. Интенданты имели красные погоны, ветеринары — синие, нижние чины мастерских — фиолетовые. Санитары, фельдшеры и нижние чины медицинской части носили синие погоны с красным крестом. На всех погонах стоял литер «Д», что означало «Даурия».

На примере отряда Чидорга Батора Пог Чжибхоланта (такую фамилию носил перешедший в монгольское подданство русский генерал-майор Левицкий) известен цвет погон конных полков Азиатской дивизии. Они были жёлтого цвета, окантовка и просветы — фиолетовые. Пуговица и «знак Чингисхана» на погонах изготовлялись из белого металла (серебра).

Собственно говоря, к коронации Богдо-хана приодеться успели только часть сотен Азиатской конной дивизии. Они и участвовали в торжественной церемонии. Приказы барона на этот счёт гласили следующее:

— К трём часам ночи назначенным сотням подседлаться, надеть новую форму и быть при полном вооружении...

   — Из Маймачена выступить походным порядком при оркестре...

   — В Урге построиться шпалерами вдоль дороги от Святых ворот Зимнего дворца Богдо-гэгена и до главной кумирни — храма Май дари.

Унгерновцы выстроились вдоль дороги, по которой предстояло проехать торжественной церемонии, вместе с отрядами воинов монгольских князей. Есаул Макеев писал, что когда из дворца показались первые всадники — «конные вестники» — трубившие в трубы и раковины, «войска замерли, тысячи людей превратились в каменные изваяния».

За «конными вестниками» лошади не без труда везли колесницу в виде пирамиды из трёх толстых, раскрашенных в разные цвета брёвен. Пирамиду венчал шест с огромным монгольским флагом. Он ослепительно блестел на солнце золотом парчи.

Золотом блестела и эмблема независимости Халхи, установленная ещё в 1911 году. Это был первый знак созданного двести лет назад Ундур-гэгеном Дзанабадзаром алфавита «Соембо» — старинный национальный символ монголов.

Так Монголия снова превратилась в независимое от Китая теократическое государство, каковым она была в 1911-1915 годах. И эту государственную независимость Халхе принёс белый генерал-лейтенант Роман Фёдорович Унгерн фон Штернберг.

Было образовано монгольское правительство, председателем которого и министром внутренних дел стал один из самых влиятельных и богатых лам Джалханца-хутухта, близкий друг Богдо-хана. Военным министром стал князь Максаржав. Унгерну достался пост главнокомандующего вооружёнными силами Автономной Монголии. Его заместителем и командующим монгольскими войсками стал Джамбалон.

Богдо-хан Джебцзун-Дамба-хутухта, в знак признательности, возвёл всех офицеров Азиатской конной дивизии в ранг монгольских чиновников по прежней циньской системе из шести чиновничьих рангов. Теперь они могли носить специальные шапочки с шариками разных цветов в зависимости от рангов. Старшему полагался красный коралловый шарик, далее по нисходящей шарики красный с орнаментом, голубой прозрачный, синий непрозрачный, прозрачный бесцветный. Шапочку чиновника самого низшего ранга украшал белый фарфоровый шарик.

Разумеется, никто из русских офицеров к такому маскарадному одеянию всерьёз не относился. Кроме одного-единственного человека — самого барона Унгерна.

Роман Фёдорович получил титулы цин-вана (ранее он был просто ваном) и ханский, который давался только чингизидам по крови. Теперь звание звучало так: «Возродивший государство великий батор, командующий». Генерал теперь имел право носить жёлтый халат-курму (или дэли), жёлтые сапоги, иметь того же священного цвета поводья на лошади, вдевать в шапочку трёхочковое павлинье перо «отго» и ездить в зелёных носилках-паланкине.

Впрочем, прибалтийский барон и монгольский хан фон Унгерн-Штернберг не собирался полностью облачаться в одежду цин-вана. Он преобразил положенный ему шёлковый халат священного жёлтого цвета в полурусский, полувосточный мундир и носил халат с генеральскими погонами, портупеей и орденом Святого Георгия. В таком одеянии образ «самодержца монгольских степей» донесла наиболее известная его фотография, сделанная незадолго до его расстрела в Новониколаевске.

Титул цин-вана получили ещё четыре человека: генерал Резухин, бурят Джамбалон, командир монгольского отряда Найден-гун и князь восточной части Халхи Лувсан-Цэвен. Но в отличие от барона поводья на их лошадях были не жёлтого, а коричневого цвета. Резухин имел звание «Одобренного батора, командующего», Джамбалон — «Истинно усердного», а Лувсан-Цэвен, самый надёжный для барона человек из монгольских князей — «Высочайше благословенного командующего».

В коронационной процессии генерал-лейтенант семёновской армии занимал особенное место, которое говорило всем и каждому о его значимости в случившемся торжестве. За пирамидой с флагом ехала позолоченная открытая коляска, дело рук китайских мастеров. В ней величественно сидел возвратившийся в столицу Богдо-гэген — Живой Будда. При подъезде коляски толпы народа опускались на одно колено.

По бокам коляски скакали монгольские князья в полном одеянии присуждённых им рангов чиновников. За коляской ехал всего один-единственный всадник. Это был «возродивший государство великий батор, главнокомандующий» Роман Фёдорович Унгерн фон Штернберг. Барон был в одеянии цин-вана, которое отливало под солнечными лучами желтизной священного цвета. Это был его полный триумф — триумф рыцаря-крестоносца XX столетия: он, монархист-«интернационалист», возродил в Монголии монархию.

Перед коронованием Богдо-гэгена Унгерн-Штернберг сказал в своём окружении непривычно торжественные слова:

— Завтра будет восстановлена власть его святейшества Богдо-хана. Теперь на очереди восстановление монархий в России и Китае. Романовых и династии Цинь...

Непосредственную охрану личности Джебцзуиа-Дамбы-хутухты в день его коронования несли цэрики-гвардейцы. Они были одеты в красные терлики и носили жёлтые нарукавные повязки с чёрной свастикой — священный знак «суувастик».

Свастика, тогда один из символов Востока, ещё не стала символом фашизма. Она имела самое различное «хождение» в Гражданской войне в России. В 1918 году в войсках Юго-Восточного фронта она была введена, как нарукавная эмблема», В.И. Шориным, советским военным специалистом, полковником старой русской армии. Свастичный нарукавный знак носили красноармейцы калмыцких частей Отдельной 11-й армии. На их головных уборах вместо красной звезды красовалась голубая свастика. В Забайкалье у бурят, воевавший на стороне Советской власти, имелось красное знамя с чёрной свастикой...

Торжественное богослужение состоялось в храме Майдари. Затем светская часть коронации продолжилась в Шаро-Ордо — Златоверхом дворце. Праздник длился несколько дней. И всё это время в многочисленных юртах на берегах реки Толы шли пиры. Самыми почётными гостями были унгерновцы, им в эти дни барон позволял всё.

...Взятие Унгерном столичной Урги и коронация Богдо-хана не принесли мира на землю Халхи. Один из китайских генералов, бежавший на север к советской границе, — Чу Лицзян решил вернуть себе город. Унгерн ошибся, посчитав, что китайские войска навсегда покинут территорию Халхи. Они двинулись не в Маньчжурию, а обратно.

Первое донесение о том, что китайские войска от русской границы двинулись на Ургу, барону Унгерну-Штернбергу принёс знакомый лама из дацана в Кяхтинском Маймачене. Он настолько спешил в монгольскую столицу с тревожной вестью, что загнал не одного степного коня.

Лама говорил с цин-ваном, спасителем Богдо-гэгега и дарителем государственной независимости Халхи, с искренним почтением:

   — Господин великий батор. Солдаты-гамины идут на Ургу. Их много.

   — Китайская армия идёт на Ургу? Откуда?

   — От русской границы. Из Кяхтинского Маймачена.

   — Разве они не ушли в Маньчжурию через Забайкальский край? Ведь Чен И шёл в Улясутай?

   — Чен И в китайском Маймачене вёл переговоры с советскими начальниками. Но теперь о переговорах не может быть и речи.

   — Почему?

   — Китайские солдаты устроили в городе резню всех русских, там проживавших. Не пощадили ни детей, ни: женщин, ни стариков. По слухам, убито было в один день до трёхсот человек.

   — Что же сказал по этому поводу Чен И?

   — Он и генерал гаминов Чу Лицзян сказали, что это месть за убитых в Урге купцов и солдат.

   — Значит, китайскими войсками, идущими к Урге, командует генерал Чу Лицаян?

   — Он, господин цин-ван. Чен И в последний день уехал в Маньчжурию.

   — А что говорят рядовые солдаты?

   — Они говорят, что идут брать обратно Ургу потому, что тысячу вёрст по зимней степи, среди враждебных им монголов, к Улясутаю в голоде и холоде они не выдержат. И что в военной победе они смогут спасти свои жизни.

   — Правильно говорят. Скажи, лама, чем генерал Чу Лицзян ободряет своих солдат?

   — И генерал гаминов, и Чен И всюду говорят, что русских солдат, господин цин-ван, в Урге совсем мало. И что их можно взять голыми руками.

   — Голыми руками. Пусть попробует это сделать хоть в степи, хоть под Ургой. Спасибо тебе за весть.

   — Я лама. И потому верен Богдо-гэгену, нашему Живому Будде, и его командующему.

   — Хорошо сказал. Иди. Твои дорожные расходы будут оплачены с лихвой. Мой адъютант наградит тебя китайским серебром за весть, принесённую вовремя...

Цин-ван Роман Фёдорович Унгерн фон Штернберг сразу же отправился в дом Живого Будды. Но Богдо-гэген уже знал о походе гаминов от русской границы на Ургу. Джебцзун-Дамба-хутухта понимал, что в случае победы китайцы уже не ограничатся в отношении его домашним арестом. Поэтому с тревогой спросил великого батора:

   — Гамины генерала Чу Лицзяна хотят взять Ургу обратно. Можно отстоять независимость Халхи от Пекина? Скажи мне прямо, цин-ван?

   — Можно, ваше величество.

   — Сражаться будешь ты и верные мне ваны. Чем я могу помочь моим воинам кроме молитв?

   — Надо объявить мобилизацию ваших подданных от 19 до 25 лет. Пастухи-араты от 25 до 45 лет должны составить отряды для охраны своих округов-хошунов.

   — Но призвать пастухов под знамя войны быстро не удастся. Ты, цин-ван, должен это знать. Степь обширна.

   — Об этом я знаю. Вся надежда на отряды ванов, чьи кочевья вблизи Урги.

   — Хорошо. Сегодня же они получат мои указы пополнить твоё доблестное войско...

Едва успел барон вернуться в Маймачен, в штаб дивизии, как прибыл новый вестник-лама. Но теперь — с пустынного юга Халхи. Он привёз не менее тревожную весть из Кяхтинского Маймачена:

   — К монастырю Чойри-Сумэ подошли пекинские войска. Они соединились там с конницей генерала Го Сунлина, бежавшего из Урги.

   — Ивановский, расстояние от Урги до Чойри-Сумэ?

   — Вёрст 250 по карте, Роман Фёдорович.

   — Близко. Скажи мне, лама, китайцы скоро будут наступать от монастыря на Ургу или задержатся?

   — Они имеют мало припасов, поэтому в поход выступят в ближайшие дни.

   — У генерала Го Сунлина много конницы?

   — Тысячи три совсем плохих всадников. Это те, что стояли в Урге и бежали от тебя, господин цин-ван.

   — Как ведёт себя местное население близ монастыря?

   — Когда стали подходить первые отряды гаминов, пастухи угнали стада подальше в степь. Туда же отъехали их семьи.

   — А что монастырские ламы?

   — Они молятся за Богдо-гэгена и за твою новую победу над гаминами, господин цин-ван...

Как военачальник, семёновский генерал-лейтенант понял простую истину: противник брал его в кольцо. Если китайское командование в Халхе — Чу Лицзян и Го Суялии — смогут согласовать свои действия по времени и одновременно подойти к Урге, отстоять город будет трудно.

Сперва барон решил разбить китайские войска у монастыря Чойри-Сумэ. Он двинул против своего старого знакомого генерала Го Сунлина большую часть Азиатской конной дивизии и отряд князя Найден-гуна, состоявший из трёх сотен монголов-чахар. Общее командование Унгерн возложил на себя.

Сражение в южных полупустынных степях Халхи состоялось в конце марта 1920 года, когда равнина на высотках начала покрываться молодой травой. Китайцы, вероятно, не ожидали внезапного появления близ Чойри-Сумэ больших сил неприятельской конницы, если за таковые можно было считать тысячу умелых всадников. Унгерн не стал маневрировать в степи, нанеся по войску генерала Го Сунлина удар в лоб, одновременно угрожая ему охватом с флангов.

«Поле смерти» под монастырём Чойри-Сумэ (по-русски — Чойрын) вполне оправдало себя. Генерал Го Сунлин, как и в ургинском деле, сумел со своей кавалерией (которая в три раза превышала численность всей Азиатской конной дивизии) уйти в Китай почти беспрепятственно. Но вся пехота гаминов полегла под ударами сабель.

Трофеи в той степной баталии оказались велики — десять тысяч винтовок самых разных систем. Преобладали японские «арисаки». Унгерн стал обладателем огромного по меркам Халхи арсенала, если к числу этих трофеев добавить четыре тысячи винтовок, захваченных у китайцев при штурме Урги. Теперь вся Азиатская дивизия была вооружена новейшими системами ручного огнестрельного оружия. Барон распорядился часть винтовок передать монгольским войскам, которыми командовал бурят Джамбалон. Тот имел под своим командованием пять тысяч конных цэриков и очень нуждался в оружии. Прибывавшие княжеские рекруты его имели самое малое число.

Романа Фёдоровича беспокоило следующее: патронов в трофеях опять почти не оказалось. Выход из положения нашёл русский инженер из Урги Лисовский, который пришёл на приём к Унгерну после битвы при Чойри-Сумэ:

   — Господин генерал. Поговаривают, что ваши запасы патронов оставляют желать много лучшего.

   — У меня их почти нет на сегодня.

   — Тогда я предлагаю вам наладить патронное производство здесь, в Урге. Благо такие специалисты в русской колонии сегодня есть.

   — На складе в Маймачене есть порох и пустые патронные гильзы. Но нет свинца и меди для отливки пуль. Металла в Халхе взять неоткуда.

   — Верно, свинца и меди здесь не найдёшь даже в лавках у китайцев. Но выход, господин генерал, есть.

   — Какой?

   — Можно отливать пули из стекла.

   — Из стекла?! Но оно же колется при ударе.

   — При выстреле из ружья стеклянная пуля летит не хуже свинцового заряда. Я это уже опробовал не раз на охоте на птицу.

   — Но человек не птица.

   — Ну и что. Он же не носит стальную кирасу. Литая из стекла пуля пробьёт мундир китайского солдата не хуже, чем оперение дикой утки. Я за это ручаюсь своей головой.

   — Хорошо, если головой. Денег на производство патронов со стеклянными пулями я дам. Но, смотри у меня, в случае чего — карать буду строго...

Инженер Лисовский сдержал своё слово. Импровизированный ургинский патронный завод заработал в самые ближайшие дни. Уже вскоре, в полки Азиатской дивизии поступили первые партии, пусть и небольшие, ружейных патронов с пулями, отлитыми из синеватого стекла. Провели пристрелку. Барону доложили о том, что вести огонь такими патронами можно на предельную дальность стрельбы из винтовок и кавалерийских карабинов.

Теперь главным противником барона стал генерал Чу Лицзян. Он шёл на Ургу по опустошённой во время бегства местности: солдаты, не имея провианта, грабили тогда монгольские кочевья, поселения русских и даже своих, китайских колонистов. Это привело к тому, что монголы, ненавидевшие гаминов, вместе со стадами, бросая юрты, ушли из мест, по которым бушевала воина. Часть из них бежала под защиту унгерновских войск. Роман Фёдорович не мог скрыть удовлетворения:

   — Теперь в отрядах моих союзников-князей цэриков будет прибавляться с каждым днём. Пока я не разгромлю этого Чу Лицзяна...

Великий батор и командующий Унгерн фон Штернберг довёл численность подчинённых ему войск примерно до пяти тысяч. Точной численности ни он, ни его штаб просто не знали. Когда на допросе в Иркутске спросили, сколько тогда под его знамёнами имелось людей, Унгерн смог ответить только так:

   — Знаю, что было 66 конных сотен. В Азиатской дивизии и отрядах монгольских князей людей по головам не считали.

   — Почему не считали? Ведь это же были воинские силы.

   — А как можно сосчитать в степи конников? Один приехал, другой уехал...

Если сам барон Унгерн не вёл должной разведки за китайскими войсками, остававшимися в Халхе, то этого никак нельзя было сказать о заинтересованном красном командовании по ту сторону границы... Семёновский генерал не знал о китайцах многого из того, что знала советская военная разведка штаба 5-й армии. Она доносила в Читу, Иркутск и ещё дальше, в Москву, телеграфной строкой следующее:

«Отступившие в беспорядке из Урги после разгрома белыми китайские войска остановились на реке Иро в 60—80 километрах южнее Маймачена. Командует ими генерал Чу Лицзян...»

«Другая группировка войск китайского правительства сосредоточилась в районе станции Ибицык. Провиант добывается грабежом трудового населения из числа монголов-аратов...»

«В 10 и 15 километрах от Ибицыка обнаружено два полка китайской кавалерии. Численность каждого по 16 тысячи человек. Полки расположились на отдых…

Юдин из полков кавалерии китайцев, стоящий у Ибицыка, днём раньше ночевал в улусе Кучеура. Там был атакован отрядом белого генерала барона Унгерна (500 русских казаков и 500 монголов при 4 орудиях) и после короткого боя разбит...»

«Дезорганизованная китайская армия прибыла в Ибицык в количестве 3 тысяч человек при 4 орудиях и 16 пулемётах. Запас боекомплектов к ним имеется...»

«Бурятская белая сотня Очирова совершила налёт на русскую деревню Карнаковку (45 километров юго-восточнее Ибицыка) и выбила оттуда китайские подразделения.

«Две сотни Унгерна — русская и монгольская — прибыли в район впадения реки Букулей в реку Иро...»

«В унгерновско-монгольских войсках много лам, которые ведут пропаганду войны против китайцев...»

Унгерновский штаб такой обстоятельной информации не имел. Его начальник полковник Ивановский говорил своим подчинённым:

   — Роман Фёдорович сказал, что китайцы будут бежать от Урги по Улясутайскому тракту до самой Маньчжурии...

   — У страха ноги на войне всегда велики...

   — Степные ваны и их пастухи добьют китайцев, уцелевших после штурма Урги. Не нам же гоняться за гаминами по здешней степи...

Однако на деле получилось не совсем так. Пекинские генералы избавились от охватившей их паники намного раньше, чем беглецы достигли китайской границы. И Го Сунлин, и Чу Лицзян, приободрившись, удивились тому, что им пришлось спасаться от какого-то русского генерала, который имел войск в несколько раз меньше любого из них. Отряды монгольских «пастухов» почему-то в расчёт не брали.

Здесь-то китайские генералы и просчитались. Они совсем не ожидали, что отряды монголов, прекрасно знавших родную степь, окажут им достойное сопротивление. И одним из «учителей» оказался Баяр-гун, командир небольшого, плохо вооружённого отряда, действовавшего на севере Халхи. Столкнувшись с гаминами, бежавшими из Урги, Баяр-гун послал гонца к великому батору и цин-вану Унгерну:

   — Господин цин-ван. Мой начальник повелел сообщить вам о том, что в местности Богодур-Цаган-Тушету-ycy появились отряды гаминов. Их много.

   — Пешие или конные?

   — Больше пешие. Конных солдат мало. Идут на юг от Маймачена. Медленно идут.

   — Отрады китайцев большие?

   — Больше войска Баяр-гуна в несколько раз. Человек по двести, а то и триста.

   — Что просил передать мне Баяр-гун, верный слуга Богдо-гэгена?

   — Он сказал, что не может сразиться с гаминами. У нас почти нет ружей. А у тех, кто их имеет, совсем мало патронов.

   — Баяр-гун должен хорошо знать китайцев. Пусть без боя заставляет их сдаваться в плен и складывать перед цэриками свои винтовки.

   — Но как это сделать, господин цин-ван?

   — На войне нужна военная хитрость. Пусть напишет китайским офицерам, которые командуют отрядами, грозное письмо от моего имени. Или они складывают оружие, или степь станет для них могилой.

   — Будет исполнено, господин цин-ван. Ваш совет передам Баяр-гуну слово в слово...

Предводитель отрада монгольских конников оказался прекрасным исполнителем совета великого батора. Он написал грозное письмо начальнику двух передовых отрядов гаминов полковнику Шэн Чэнцаю. Тот принял предложение «пойти в плен» и приказал своим солдатам сложить оружие. Его примеру последовали ещё несколько командиров китайской пехоты, больше всего боявшиеся в степной войне неизвестности. И одного имени русского генерала барона Унгерна. В общей сложности в плен Баяр-гуну сдались больше тысячи человек солдат и офицеров.

На радостях от военной удачи Баяр-гун послал нового гонца к цин-вану Унгерну. Но теперь уже не за советом, а с победной вестью:

   — Баяр-гун просит передать, что уже несколько отрядов гаминов испугались письма от вашего имени, господин цин-ван, и сложили оружие.

   — Молодец, Баяр-гун. Где винтовки и патроны китайцев?

   — Они розданы всадникам. А большая часть погружена на верблюды, караван уже идёт в Ургу.

   — Хорошо. Много среди пленных офицеров?

   — Почти столько же, сколько людей в отряде Баяр-гуна.

   — Как ведут себя пленные гамины?

   — Большинство их после сдачи оружия разбежались по степи. У нас нет людей, чтобы их ловить повсюду.

   — А те, что остались, как себя ведут?

   — Они просятся в солдаты к Богдо-гэгену. Хотят служить в армии Халхи. И именно в нашем отряде.

   — Передай своему начальнику, что я разрешаю китайцев-добровольцев принять в его отряд. Пусть вернёт им винтовки. Но при этом присматривать за ними повнимательнее.

   — Но ведь, господин цин-ван, они клянутся верно служить хутухте.

   — Да они уже раз изменили клятве верными быть своему правительству в Пекине. Могут изменить и Богдо-хану...

Унгерн после блестящего разгрома войск генерала Го Сунлина поспешил к Урге, чтобы защитить её от другого противника — Чу Лицзяна. Прибыв в столицу Халхи, барон застал её в страшной панике: там уже знали подробности кровавых расправ китайцев с жителями Кяхтинского Маймачена. В храмах Урги служили молебны: ламы днями и ночами призывали силы небесные защитить Богдо-гэгена и его верноподданных. В городе под ружьё встала почти вся мужская половина русской колонии. Во главе ополченцев были колчаковские офицеры.

Когда походная колонна Азиатской конной дивизии вошла в город, войск в нём, за исключением личной гвардии Богдо-гэгена уже не было. Отряды монголов и русских ополченцев-колонистов выступили навстречу авангарду генерала Чу Лицзяна, чтобы преградить ему путь до прихода Унгерна. Роман Фёдорович остановил своего коня у входа в дивизионный штаб лишь на несколько минут, вызвав к себе дежурного:

   — Хорунжий, где все войска?

   — Ушли навстречу генералу Чу Лицзяну, господин генерал.

   — Почему не послали за мной?

   — Как не послали? Послали несколько разъездов из халхинцев. Ни один из них пока не вернулся в Маймачен.

   — Плохо ищут. По какой дороге наступают на Ургу китайцы?

   — Цэрики от Богдо-хана сказывали, что идут гамины то ли по Кяхтинскому тракту, то ли по Улясутайскому. Точно не знали, господин барон.

   — Выпороть бы тебя, хорунжий, вмести с ханскими цэриками за такую службу, да времени нет.

   — Господин генерал...

   — Молчи, если виновен. Всех, кто есть в штабе, — на коней. И догоняйте дивизию без промедления...

К начальным событиям — «боям отчаяния» — Азиатская конная дивизия не поспела. Случилась редкая ситуация: конное войско Унгерна-Штернберга «проскочило мимо» походной колонны китайцев. Когда ошибка стала ясна, барон погнал свои полки и сотни в обратную сторону, на отдалённые звуки ружейной пальбы и пушечных выстрелов.

На сей раз, не в пример защите Урги, китайские солдаты сражались на редкость упорно, словно в том бою в чистом поле близ ургона Цаган-Цэген решался вопрос жизни и смерти. Роман Фёдорович скажет в тот день:

   — В который раз уже вижу, что китайский солдат стоит выше своих офицеров. Даже тех, кто проходил стажировку в японской армии...

То сражение между унгерновцами и китайскими войсками генерала Чу Лицзяна в официальной монгольской, да и советской истории затерялось по «известным причинам». А зря. Ведь в 1921 году на территории Монголии впервые за последние двести лет (!) произошло такое крупное сражение: в нём участвовали с двух сторон более пятнадцати тысяч человек. Белоэмигрант Волков писал в своих мемуарах:

«И вот китайцы по пяти раз кряду бросаются в атаки рядом с трупами китайских солдат находят тела их жён-монголок, сражавшихся бок о бок с мужьями. Монголы, в обычных условиях легко поддающиеся панике, разряжают, как на учении, винтовки. На русского всадника приходится иногда от десяти до пятнадцати китайцев...»

Почему солдаты ургинского гарнизона имели жён-монголок? Пекинские власти издавна запрещали китаянкам селиться в Застенном Китае, то есть за Великой Китайской стеной. Везде, в том числе и во Внешней Монголии, китайцы-поселенцы женились на местных женщинах. Дети от смешанных браков считались китайцами. Так Пекин проводил ассимиляцию туземного населения на окраинах государства: в Монголии, Тибете, Кашгаре, Джунгарии, других областях.

Генерал Чу Лицзян старался, как мог, чтобы вырвать победу и открыть себе дорогу на Ургу. Но когда в степи показалась голова походной колонны Азиатской конной дивизии, он понял, что победа уплывает из его рук и столицы Халхи ему не видать. А когда унгерновцы стали на ходу разворачиваться в широкую лаву, Чу Лицзян сказал окружавшим его офицерам:

   — Я чувствую приближение смерти...

В поединке конного воина с пешим в рукопашной схватке верх одерживает, как правило, первый. Разве можно было в голой степи убежать пешему от конного преследователя? Азиаты барона Унгерна врубились в ряды китайской пехоты, и поле брани близ Цаган-Цэгена покрылось тысячами тел убитых. Генерал Чу Лицзян проиграл битву, как говорится, вчистую. Один из белых мемуаристов вспоминал спустя месяц:

«Большинство трупов предали земле, но ещё до сих пор среди остатков брошенной амуниции валялось около полутора тысяч не погребённых со страшными ранами от сабельных ударов. Монголы старались объехать стороной это поле ужаса и смерти, и здесь было полное раздолье для волков и одичавших собак».

Унгерн фон Штернберг показал в тот день собственное бесстрашие. Бойцы его дивизии, монгольские цэрики и ургинские ополченцы видели великого батора в самом пекле схваток. Цаган-Цэген добавил к «мифу об Унгерне» немало фантастическо-мистических строк со слов участников того сражения:

   — Великий батор самым первым поскакал в атаку на гаминов. Это видели все в тот день...

   — Когда гамины издалека увидели всадника в жёлтом халате цин-вана, то они всей толпой стали стрелять в него. Целились изо всех сил...

   — Стреляли залпами. И всё мимо и мимо. А он с саблей налетел на них без единой царапины...

   — После боя в седле, седельных сумах, сбруе, халате, сапогах и даже в шапочке цин-вана насчитали следы семидесяти пуль. А говорят, что и больше...

   — И он за весь день не был даже легко ранен...

   — Верно говорят ламы: наш цин-ван, бывший русским генералом, — монгольский Бог Войны...

   — Цин-ван Унгерна великий Богдо-гэген называет своим первым полководцем...

Разрозненные бон в окрестностях Цаган-Цэгена шли три дня. Стороны то сходились, то расходились. На третьи сутки китайцы поняли, что окружены не только степью, но и неприятельскими конными отрядами. Генерал Чу Лицзян прислал парламентёров. В ходе недолгих переговоров китайцы согласились сложить оружие без каких-либо условий.

Такой ход переговоров усыпил бдительность Унгерна и его командиров. Ночью китайцы беспрепятственно ушли в направлении границы. На месте остался только один тысячный отряд, который и сдался в плен. Его солдаты рисковать жизнью не хотели, а служить за плату они могли кому угодно. Барон начал преследование беглецов, но «порубить» азиатам удалось только пехоту гаминов. Кавалерия, оторвавшись от довольно вялого преследования, ушла в Китай.

Унгерн сам вёл преследователей по следу бежавших остатков китайской экспедиционной, вернее — оккупационной армии в Халхе по Калганскому тракту. Спустя несколько дней он спросил полковника Ивановского, делавшего какие-то отметки на видавшей виды штабной карте:

   — Далеко до китайской границы?

   — Два или три перехода. Вёрст около пятидесяти, если верить этой карте, не больше.

   — А сколько отсюда до Пекина будет?

   — Вёрст шестьсот;

   — Значит, до Пекина сегодня Азиатской дивизии ближе, чем до Урги?

   — Точно так, Роман Фёдорович. Ближе.

   — Тогда хватит пылить по тракту. Ивановский, дай команду полкам поворачивать назад и собирать по пути трофеи. Чтоб ни одного патрона китайцев не пропало.

   — Будет исполнено. Я уже приказал излишние личные трофеи сдавать в обоз.

   — Правильно сделал. Подкрепи своё приказание ещё одним. От моего имени. Чтоб боялись сокрывать трофеи. Всё ценное сдавать в дивизионную казну...

Устанавливая в Халхе власть Богдо-хана (и, разумеется, собственную диктатуру), Унгерн фон Штернберг обратил внимание на улясутайские события. В этом городке стоял совсем небольшой пекинский гарнизон силой в 80 солдат. Китайский комиссар Улясутайского округа Ван Сяоцун, узнав о походе Унгерна на Ургу, решил укрепить гарнизон и вооружил проживавших в городе китайцев. Они стали по ночам патрулировать улицы Улясутая.

Это обеспокоило местного монгольского губернатора — сайта Чултан-Байлэ. И негласного главу русских колонистов колчаковского полковника Михайлова. Тот создал из офицеров и других лиц вооружённый отряд на случай ожидавшихся русских и монгольских погромов. Обстановка в маленьком стенном городке сразу же накалилась.

Получив такую поддержку, сайт Чултан-Байлэ потребовал от комиссара Ван Сяоцуна чтобы китайский гарнизон покинул Улясутайский округ и ушёл на родину. В переговорах посредниками были два представителя русской общины — Михайлов и Оссендовский:

   — Господин комиссар. От имени монгольской власти я прошу ваших солдат оставить подвластный мне округ.

   — Я не могу вывести гарнизон. У меня нет ни лошадей, ни палаток для ночёвки в степи, ни продовольствия для солдат.

   — Всё это мы вам соберём с местного населения.

   — Хорошо. Тогда гарнизон пойдёт на запад, в Маньчжурию. У меня большинство солдат родом оттуда.

   — Этого мы не можем позволить. Есть более кратчайший путь отсюда в Китай. В Синьцзян. Ближайший город Гучэн.

   — Пусть будет так. Но я прошу оставить солдатам и офицерам их оружие.

   — Нет. Мы с полковником Михайловым решили, что свои ружья и патроны вы сдадите в монгольский арсенал.

   — А если я, как правительственный комиссар, откажусь отдать такой приказ улясутайскому гарнизону? Что тогда будет?

   — Тогда мои цэрики и русский отряд разгромят вас. Нас больше. К тому же в Халху вошла конная дивизия генерала Унгерна. Все ваны на его стороне.

   — Хорошо. Я подчиняюсь вашим требованиям. Оставляю только самое необходимое в пути оружие. Но прошу вас пропустить гарнизон по Улясутайскому округу беспрепятственно.

   — Такое обещание мы с полковником Михайловым даём...

Китайский гарнизон беспрепятственно покинул Улясутай. Почти сразу же после его ухода командир местного белогвардейского отряда «разошёлся» с местным сайтом. Михайлов хитростью захватил городской арсенал (если так можно было назвать подвал одного из домов). Винтовки и патроны были розданы его сторонникам. Так колчаковский полковник оказался фактическим хозяином столицы одного из округов Халхи. Понимая своё военное бессилие, Чултан-Байлэ не стал конфликтовать с Михайловым.

Тот в самом скором времени продемонстрировал свою власть. Из Иркутска в Улясутай со «спецзаданием» прибыли три командира Красной Армии. Они были посланы своим командованием «проработать» маршруты передвижения советских войск в этой части Внешней Монголии. Михайлов приказал арестовать «незваных гостей» и расстрелять. Что и было исполнено в тот же день.

После взятия Урги барон Унгерн стал планировать поход на советскую территорию. Городок Улясутай становился важной тыловой базой Азиатской конной дивизии. Цин-ван отправил туда полковника Доможирова с небольшим воинским отрядом, приказав следующее:

   — Выясни обстановку в Улясутае. Узнай, почему полковник Михайлов до сих пор не подчинился мне. Где китайский гарнизон и его оружие? Есть ли среди русской колонии в городе большевики. Если есть, то арестуй их и расстреляй на месте...

Получив от генерала Унгерна такие полномочия, Доможиров прибыл в Улясутай с самыми решительными намерениями. Вскоре он встретился с сайтом Чултан-Байлэ и полковником Михайловым. Разговор сразу же принял конфликтный характер:

   — Вы дали китайцам уйти с частью оружия! Приказываю немедленно догнать гарнизон и разоружить его. Пленных офицеров под конвоем отправить в Ургу. Арестовать в Улясутае каждого, кто подозревается в сочувствии большевикам.

   — Но мы дали на переговорах слово беспрепятственно пропустить китайский гарнизон через земли округа.

   — Тогда я прикажу вас, сайт и полковник, расстрелять за содеянное именем генерал-лейтенанта Унгерна фон Штернберга.

   — Мы не можем принять решение без согласия офицеров городского отряда.

   — Разрешаю узнать мнение офицеров улясутайского отряда...

Среди подчинённых Михайлова произошёл раскол. Часть из них во главе с поручиком Стригиным открыто встала на сторону унгерновского посланцы Доможирова. Тот приказал поручику с конной группой догнать в степи уходящий к границе китайский гарнизон. Против этого открыто выступил один из колчаковцев, полковник Полетика. Он прямо заявил Доможирову:

   — Этот ваш барон Унгерн отъявленный авантюрист. Нельзя нарушать законы войны. Ведь мы дали китайцам слово...

Поручик Стригин во главе конных унгерновцев и улясутайских белогвардейцев догнал китайский отряд. Он предъявил командовавшему им комиссару Ван Сяоцуну ультиматум: «или — или». Тот подчинился, и теперь недавний городской гарнизон был разоружён уже полностью. После этого поручик приказал сдать все казённые ценности, личные деньги и вещи. То есть китайцы были ограблены. Взятыми «трофеями» Стригин поделился с Доможировым и Михайловым.

Получив от полковника Доможирова донесение и узнав, что часть офицеров критикуют его действия, барон Унгерн отправил в Улясутай монголо-бурятский отряд под начальством бурята полковника Ванданова. Комендантом Улясутая назначался полковник Казанцев, прибывший недавно в Халху из Урянхайского края (нынешней Тувы). Баронский посланец, прибыв в городок, заявил:

   — Я приехал сюда с намерением провести в жизнь планы моего начальника, барона Унгерна фон Штернберга.

   — А если кто не согласен с ним?

   — Несогласным разрешаю покинуть Улясутай на все четыре стороны...

Несогласных нашлось немало. Группа лиц решила поехать в Ургу, чтобы оттуда перебраться в Маньчжурию, в городах которой, особенно в Харбине, проживали многие тысячи белых эмигрантов. Такое решение приняли полковник Михайлов с женой, полковник Полетика, офицеры три брата Филипповы, бывший акмолинский губернатор Рыбаков, племянник председателя Государственной думы Родзянко — капитан Зубов, бывший предводитель дворянства Писсаржевский, профессор Оссендовский... Все они покинули Улясутай, держа верхом неблизкий путь на столицу Халхи.

Между тем Унгерн направил в важный для него Улясутай ещё один воинский отряд. Во главе его барон поставил капитана Безродного, правую руку даурского палача и ургинского коменданта Сипайло. Тот получил предельно конкретный приказ:

   — Установить порядок в Улясутае самыми жёсткими мерами. Никого из большевистского элемента не миловать.

   — Приказ будет письменный, господин барон?

   — Не стоит на такое дело изводить бумагу. Действуй под мою личную ответственность...

Безродный, знавший о случившемся «возмущении офицеров» из донесения полковника Доможирова, повстречал ехавших в Ургу из Улясутая близ Заин-Шаби. Сипайловский палач приказал зарубить на месте полковника Михайлова с женой, а Полетику и двух братьев Филипповых повесить на ближайшем дереве. Третий из братьев был убит позже по личному распоряжению барона. Рыбакова и Зубова капитан Безродный отвёз в Улясутай и там их публично расстрелял.

Такая же участь постигла и местного сайта Чултан-Байлэ. Но приказывал ли барон убить монгольского аймачного губернатора, истории не известно. Скорее всего, нет. Палач Безродный расстреливал многих людей по «собственному желанию».

Счастливо избежавший смерти Оссендовский оставил после себя воспоминания под громким названием — «И звери, и люди, и боги». Улясутайское дело описывал не только он один. Мемуаристы рассказывают о личном участии барона Унгерна в карательной акции против не признавших его власть колчаковских офицеров из Улясутая по-разному.

Оссендовский впервые увидел генерала Унгерна-Штернберга в примонастырском посёлке Ван-Хурэ, куда капитан Безродный отослал часть арестованных «михайловцев». Посёлок находился на тракте Урга — Улясутай, и туда ожидалось прибытие барона. Он должен был приехать в Ван-Хурэ на встречу с Резухиным и Казагранди. Когда барон прибыл, то в юрту, где остановился цин-ван, привели обезоруженного при Бресте Оссендовского.

Профессор был немало наслышан о диктаторе с железнодорожной станции Даурия и потому приготовился к самому худшему. Оссендовский на всякий случай засунул за обшлаг рукава ампулу с цианистым калием, чтобы отравиться, если Унгерн прикажет его казнить. Причина для убийства находилась веская: третий из братьев Филипповых, только что зарубленный по приказу самого барона, полковник по званию, был товарищем Оссендовского и спутником при отступлении колчаковцев.

Предчувствие беды не покидало арестованного. У входа в юрту стоял адъютант генерала Резухина, капитан Веселовский. За поясом у него был револьвер без кобуры, в руке обнажённая шашка, которой он только что зарубил последнего из братьев Филипповых. Лужа крови ещё не впиталась в землю перед юртой.

В своих мемуарах Оссендовский так описывает первую встречу с «самим» бароном Унгерном:

«Не успел я переступить порог, как навстречу мне кинулась какая-то фигура в красном монгольском халате. Человек встряхнул мне руку нервным пожатием и так же быстро отскочил обратно, растянувшись на кровати у противоположной стены.

   — Кто вы такой? — истерически крикнул он, впиваясь в меня глазами. — Тут всюду шныряют большевистские шпионы и агитаторы!»

Между тем Веселовский неслышно вошёл в юрту и остановился за спиной у Оссендовского. Шашку он по-прежнему держал в руке, не вкладывая её в ножны и ожидая, видимо, что с этим посетителем приказано будет поступить так же, как с предыдущим».

Но барон неожиданно сменил гнев на милость. По-видимому, жажда крови была уже утолена. Он, пристально смотря на стоявшего перед ним штатского человека, сказал:

   — А вы, уважаемый профессор, не лишены самообладания. Похвально, весьма похвально. Откуда оно у вас, гражданского лица?

   — Я с восемнадцатого года воюю с красными.

   — Ас кем вы знакомы из вождей Белого Дела?

   — Со многими. Например, с Сахатовым и Каппелем. Вмести отступали к Байкалу почти что от Табола.

   — А жена моего начальника штаба дивизии полковника Ивановского вам случаем не родственница? Мне доложили, что ваша жена её сестра.

   — Не родственница. Они просто носят одну и ту же фамилию.

   — Вы действительно профессор?

   — Да. Я могу подтвердить это документом о присвоении мне звания ординарного университетского профессора.

   — В таком случае позвольте извиниться перед вами за столь нелюбезный приём. Капитан Веселовский, вы можете идти.

Адъютант генерала Резухина, всего с полчаса тому это назад по воле барона исполнивший обязанности палача, вложил шпагу в ножны и с поклоном вышел из юрты. Было слышно, как он отправил конвойных монголов Оссендовского обратно. Тот облегчённо вздохнул; смерть ему теперь не угрожала.

   — Профессор. Хочу быть с вами откровенен. Я очень прошу вас до поры до времени остаться при мне.

   — Зачем, господин генерал?

   — Не скрою причины. Я столько лет вынужден был находиться вне культурного общества. Был всегда один на одни со своими мыслями.

   — А ваши офицеры? Они же единомышленники?

   — Что вы, профессор. Все они лихие рубаки, храбрецы. Но не из людей образованных, культурных. Вот в чём беда.

   — Хорошо, я готов стать человеком, прикомандированным к вашему штабу, господин Унгерн.

   — Вот и прекрасно. Тогда до встречи в Урге.

Цин-ван Унгерн оказал Оссендовскому после того, как «подарил» жизнь, ещё одну милость. Для дальнейшего путешествия к монгольской столице он отдал ему своего белого верблюда, незаменимого корабля степей и пустынь Халхи.

Улясутай, пожалуй, стал единственным местом в Халхе, где «противоречили» прибалтийскому барону с генерал-лейтенантскими погонами. Унгерну не пришлось посылать свои отряды в два западных аймака — Сайнноинханский и Цзасактуханский. Местные валы полностью одобряли войну за изгнание китайских войск из Монголии и полностью признавали над собой верховную власть Джебцзун-Дамбы-хутухты и командующего его армией в лице хана и цин-вана Унгерна.

Это было лишь ещё одним подтверждением того, что демон монгольских степей Унгерн фон Штернберг, имевший титулы барона, хана-чингисида и цин-вана Богдо-гэгена, чин семёновского генерал-лейтенанта, обладал диктаторскими возможностями. Чем, как не этим, можно, к примеру, объяснить одни из его приказов «по всей Халхе».

   — Ни одного русского из Урги и Монголии в Маньчжурию, Харбин или к атаману Семёнову не отпускать. Пусть служат только в моей Азиатской конной дивизии...

Необъявленная война во Внешней Монголии вызвала в Пекине серьёзную тревогу и озабоченность. Все крупнейшие китайские газеты писали о каком-то белом русском генерале, который дал Халхе государственную независимость, короновал Живого Будду Богдо-гэгена и стал первым по значимости монгольским цин-ваном. И этот генерал всерьёз говорил о том, что он намерен восстановить ещё две династии: Романовых — в России, а Цинь — в Китайской республике.

Пекинское правительство Сюй Шучхена удивило и другое: посланная в Ургу 15-тысячная армия, хорошо вооружённая и обмундированная, понесла полный разгром. С карты Китая исчезла одна из её провинций. В газетах печатались самые нелестные отзывы о военном даровании известных в стране генералов Го Сундина и Чу Лицзяна, которые имели хороший послужной список. Правительству многое ставилось в укор, и прежде всего неспособность справиться с мятежниками в монгольских степях.

С лёгкой руки вездесущих журналистов по Пекину поползли назойливые, тревожные слухи. Они были сродни тем, которые витали во время японо-китайской войны, которая закончилась полным триумфом Страны восходящего солнца:

   — Этот генерал Унгерн опасен Китаю. Он уже разгромил одну из наших республиканских армий...

   — Он готовится вместе с конницей монголов Халхи перейти Великую Китайскую стену...

   — Эти дикие всадники готовы обрушиться на нашу столицу, как воины Чингисхана...

   — Цин-ван Унгерн хочет посадить нового императора в столице Срединного царства. Кого-то из оставшихся Циней?..

   — Русский белый генерал угрожает все республики превратить в монархии...

   — Он говорит, что такой подвиг в истории может совершить только конница сынов степей...

Прекратив преследование, Унгерн отвёл свои конные войска в Ургу. Присматривать за китайской границей на «Калганском фронте» он оставил несколько сотен монгольских цэриков под начальством князя Наин-вана. Не пошёл барон и на север далее реки Иро и Ибицыка. Он лишь заметил:

— Китайцы за лето соберутся с силами. Думаю, что они скоро начнут новый военный поход против Урги...

Однако Роман Фёдорович Унгерн-Штернберг ошибался. Больше воевать ему с китайцами не довелось. Да и те вскоре откажутся от желания вновь захватить столицу Внешней Монголии и удержать в «китайских рамках» Халху. На то у Пекина были достаточно веские причины, поскольку не только в нём задумывались и ад судьбой степной страны с её бесчисленными стадами и «срединным положением» на географической карте Азиатского материка. В 1921 году Москва озадачилась судьбой Монголии.

Революционное движение из России перекинулось не только на страны Европы (Германию, Венгрию, Словакию и ряд других стран), но и на государства Азии. Не могло оно пройти и мимо Монголии. В первых числах марта 1921 года на советской территории в городе Троицкосавске состоялся съезд революционно настроенных монголов. Они образовали Монгольскую народную партию (МНП), стоявшую на большевистских позициях. Её лидером стал Чойбалсан.13 марта было сформировано народное правительство во главе с Д. Бодо, которое распространило свою власть на ряд северных хошунов Халхи.

Монгольские революционеры с помощью советских советников, получив от России оружие и всё необходимое, сформировали свои воинские части. Главнокомандующим был назначен Сухэ-Батор Дамдины. В середине марта 400 конников под его командованием подступили к Кяхтинскому Маймачену (новое название — город Алтан-Булак) и захватили его. Так у барона Унгерна и властей Богдо-гэгена появился в самой Монголии собственный противник.

Алтан-Булак в переводе с монгольского означает «Золотой ключик». Сухэ-Батор считал город ключом ко всей Халхе, как было сказано в его речи перед красными цэриками по случаю одержанной победы. Алтан-Булак действительно стал символом будущих побед красных монголов на своей родной земле.

Военный министр народной Монгольской республики Сухэ-Батор вероятнее всего не знал, что он в истории повторил поступок последнего русского даря и первого всероссийского императора Петра Великого. Когда русские войска в ходе Северной войны 1700—1721 годов взяли у шведов штурмом крепость Нотебург (древний новгородский Орешек), то государь приказал переименовать её в Шлиссельбург. То есть в «ключ-город». Для России он действительно стал ключом к Ингерманландии, Эстляндии, Лифляндии и Курляндии, этих прибалтийских земель...

Унгерн сразу заинтересовался личностью Сухэ-Батора Дамдины и навёл о нём справки. Его больше всего обеспокоило то, насколько решительно начал войну в степях командир красных монголов:

   — Откуда у этого Сухэ-Батора офицерская выучка?

   — Он в 1912 году был призван в армию хутухты. Служил примерно. За свои способности в следующем году его отправили учиться.

   — Куда? В военную школу в Хужир-Булаке?

   — Да, туда. После её окончания командовал кавалерийским эскадроном и пулемётной ротой. Если так можно назвать команду пулемётчиков армии хутухты.

   — Боевой опыт до Маймачена имел?

   — Да. Участвовал в разгроме отрядов халхинского разбойника Бабуджаба. За это и получил почётное прозвище богатыря — батора.

   — Бабуджаба, как мне известно, не был обыкновенным степным разбойником. Он служил японцам.

   — Ваны Халхи его не почитали, как и пастухи. Поэтому и был разбит без их сожаления.

   — Да, судьба этого Бабуджаба не побаловала. Зато какой он был лихой налётчик.

   — Точно так. Много бед наделал местным князьям и китайским купцам. Столько стад угнал у валов» не перечесть. По сей день они плачутся об утраченном добре.

   — А как Сухэ-Батор стал монгольским большевиком?

   — После увольнения из армии хутухты работал в ургинской типографии. Там и сошёлся с известным вам Чойбалсаном.

   — Значит» этот красный монгол человек грамотный?

   — Да, и русский язык знает.

   — Кем он сейчас у монгольских большевиков?

   — Военный министр, главнокомандующий их Народной армией. И входит в красное правительство.

   — Известно вам, как относится к Сухэ-Батору лично Богдо-гэген?

   — Он его побаивается и, как и ламы, настроен к нему враждебно. И только. У нас в старой России таких Сухэ-Баторов давно бы предали анафеме.

   — Почему в старой России? А в Советской России разве не предали нас такой же анафеме. Ждут не дождутся нашей погибели...

Великий батор Унгерн фон Штернберг сразу понял» насколько опасен для его «дела» новоявленный враг. И насколько сильны красные монголы. Китайский маймаченский гарнизон насчитывал полторы тысячи солдат и офицеров, в том числе тысячу ещё не обученных новобранцев и 500 старослужащих (300 пехотинцев и 200 кавалеристов). Большого боя не получилось» и деморализованные гамины после непродолжительного и не самого упорного сопротивления бежали из Маймачена в Ибицык, который недавно унгерновцы занимать не стали.

Известие о появлении конницы красных монголов в северном приграничье обеспокоило начальников Азиатской дивизии. Унгерн собрал совещание, на которое пригласил только верного ему человека генерала Резухина и начальника дивизионного штаба полковника Ивановского. Вопрос стоял один: с кем и как воевать дальше:

   — Ивановский. Какие сведения есть о силах этого Сухэ-Батора?

   — У него в Маймачене четыре сотни конников с пулемётами. Оружия у китайцев взял много, может вооружить ещё не одну сотню.

   — Что у него в тылах сегодня?

   — Части Народно-революционной армии Дальне-Восточной республики. Стоят прямо на границе. В Кяхте и Троицкосавске.

   — Значит, Красная Армия.

   — Выходит, так. У Сухэ-Батора Дамдииы много советских военных советников. Красного бурята от монгола отличить трудно.

   — Значит, пойти атакой на Алтан-Булак нам будет сложно?

   — Сложность только в советских тылах, Роман Фёдорович. Красных монголов мы со своими монголами разобьём.

   — Сухэ-Батора надо выбить обратно через границу. И. постараться уничтожить большевистскую заразу в Халхе с корнем.

   — Согласен. Но то, что понимаем мы, не понимает Богдо-гэген и его князья с министрами. Вы же встречались с ним недавно.

   — Встречался. Богдо-хан вновь мне сказал, что он и ламы в дацанах не хотят больше крови в степях Халхи.

   — Монгольский монарх странный человек. Неужели он хочет усидеть в своих ургинских дворцах, не повоевав ни с китайцами, ни с революционерами Сухэ-Батора?

   — Джебцзуна-Дамбу-хутухту можно понять. Он для монголов Живой Будда, а его вера против кровопролития.

   — Если он не хочет крови сегодня, то завтра красные монголы войдут в Ургу без боя и с хутухтой поступят иначе, чем китайские генералы. Монастырские ламы его не защитят от Сухэ-Батора.

   — Думаю, что хутухта это понимает. Я ему уже говорил, что большевики религиозный вопрос решают просто: закрывают храмы и монастыри, отдавая их под что угодно. Священников и монахов — кого в тюрьмы, кого на трудовое перевоспитание.

   — Понял ли Богдо-гэген эту истину?

   — Скорее всего, нет. Он говорит, что Халха — это не Россия.

   — Значит, Азиатская дивизия пойдёт в поход на север, Роман Фёдорович?

   — Пока нет. Сейчас надо нам позаботиться о собственных тылах. В степях осталось ещё много бродячих китайских отрядов.

   — Когда же выступать?

   — Пока рано. Надо попробовать завязать отношения с этим красным монголом. Ведь для него гамины — тоже враги. Может быть, мы получим в его лице союзника...

Унгерновцы частью своих сил всё ещё стояли на берегах реки Иро. Переговоры с Сухэ-Баторам по приказанию барона начал командир кавалерийского полка имени атамана Анненкова Парыгин. Он направил красному монголу письмо не от себя лично, а якобы от самого Богдо-хана. Предлагалось начать совместные действия против китайцев. Но революционер Сухз-Батор Дамдины ответа на письмо белых монголов не дал.

В то время цин-ван Унгерн ещё не знал, как крепко стоит за спинами монгольских революционеров Советская Россия. В действиях красных монголов Москва и местные власти в Сибири видели надёжный заслон и против унгерновцев, и против семёновцев. Ещё в феврале 1921 года за подписью Б. Шумяцкого и И. Смирнова в Москву была отправлена наркому иностранных дел (НКИД) Г. Чичерину (копия — Ленину) телеграмма следующего содержания:

«В связи с движением Унгерна в Монголии, угрожающим уже нашим границам на линии Кяхта — Маймачен, опирающегося на Японию и ориентирующегося на часть владетельных, контрреволюционно настроенных, совершенно не популярных монгол(ьских) князей, создаётся возможность с помощью партизанских) отрядов Монгольской Нар(одно)-Рёв(олюционной) партии, снабдив их оружием и воен(ными) инструкторами, занять пограничную с нами часть Монголии и провозгласить там действительную независимость Монголии, вовлекая этим часть беднейшего и среднего монгольского элемента и мелких князей, ориентирующихся на Совет(скую) Россию, на борьбу с иноземным нашествием белогвардейских банд Унгерна».

Народный комиссар иностранных дел Чичерин запросил по телеграфу сибирское партийно-советское руководство:

   — Разве советская 5-я армия не может создать на границе РСФСР заслон против банд барона Унгерна?

   — На сегодня из-за слабости и распылённости сил для борьбы с остатками сибирской контрреволюции нет.

   — Что доносит военная разведка из Внешней Монголии?

   — Белогвардейские войска барона Унгерна усиленно готовятся к походу на РСФСР. Есть сведения, что он сносится с известным вам маньчжурским диктатором Чжан Цзолинем.

   — Будет ли вторжение Унгерна сопровождаться ударом семёновцев против Дальне-Восточной республики?

   — Не думаем. Семёнов порвал с Унгерном, и связи с ним, по нашим проверенным данным не поддерживает уже почти год.

   — Сила монгольских революционеров сегодня реальна или только перспективна?

   — В беседах Бодо, Чойбалсан и Сухэ-Батор заявляют, что они уже сейчас готовы выставить до пятисот бойцов. Но у них почти нет оружия.

   — Хорошо. Ваше предложение, посланное мне и товарищу Ленину, одобряется. Действуйте. Обо всём прошу информировать.

— Будет исполнено...

Идея председателя Реввоенсовета Советской Республики Льва Давыдовича Троцкого (Бронштейна) о перманентной пролетарской революции воплощалась в жизнь и на Востоке. Ещё в июле 1920 года в Иркутске при Сибирском бюро РКП(б) была образована секция восточных народов, а в её составе — монголо-тибетский отдел. Задачу секция имела вполне определённую: подготовка и организация коммунистических групп и партий в Китае, Корее и Монголии. Одновременно велась подготовка профессиональных революционеров-коммунистов из национальных кадров.

Уже 16 августа того же 1920 года в Иркутск прибыла представительная делегация революционеров Халхи: Д. Бодо, С. Данзан, Д. Догсом, Д. Лосол, X. Чойбалсан и Д. Сухэ-Батор. Их приняли уполномоченные лица Народного комиссариата иностранных дел РСФСР, руководитель секции восточных народов Ф. Талон и представитель монголо-тибетского отдела С. Борисов. Стороны договорились о главном, то есть о поставках оружия, денежной помощи и командировке военных инструкторов Монгольской революционной партии.

Реввоенсовет и НКИД санкционировали поставки оружия и боеприпасов красным монголам Сухэ-Батора не сразу. Военспец С. Каменев, бывший полковник старой русской армии, а ныне Верховный главнокомандующий Республики, только в начале марта 1921 года приказал штабу 5-й армии выдать партии монгольских революционеров 3 тысячи винтовок, 10 тысяч гранат, два миллиона патронов, 5 пулемётов и 150 револьверов. Оружия и боеприпасов выдавалось на огромные по масштабам Халхи войска в три с лишним тысячи человек.

В Троицкосавске, столице Бурятии, было организовано обучение красных монголов военному делу. Занятие вели опытные инструктора. За самый короткий срок были обучены кавалерийскому делу 400 конников. Они и составили основу армии военного министра Сухэ-Батора, который 18 марта взял у китайцев город Маймачен, переименованный в Алтан-Булак. Так в Монголии началась народная революция, имевшая надёжные и крепкие тылы в Советской России.

Маймачен и его округа стали первой «освобождённой» территорий. Сухэ-Батор начал здесь собираться с силами, понимая, что пока ему трудно тягаться на «тропе войны» с белыми войсками Унгерна и отрядами князей, которые стояли на стороне Богдо-гэгена. Да и к тому же на монгольской территории ещё оставалось немало военных частей пекинского правительства.

Унгерн собирал любые сведения о красных монголах, чтобы «распознать» их действительную воинскую силу. Но при этом постоянно говорил окружавшим его:

   — Красномонгольские отряды за регулярные войска я не считаю.

Роман Фёдорович решил удержать за собой большую часть Халхи, её столицу и одновременно окончательно выбить китайские войска с монгольской территории. Только после этого можно было начать давно задуманный поход в советское Забайкалье. Генерал Резухин с большим отрядом отправился в Чэрэнханский аймак. Отряд Найден-гуна в 500 всадников присматривал за границей на юге, на калганском направлении. В Урге, на случай её защиты от китайцев и красных монголов, барон теперь держал большие силы, не менее тысячи человек.

Вскоре генерал Унгерн-Штернберг нанёс китайцам ещё одно чувствительное поражение. С отборным тысячным отрядом (русские казаки, буряты, тибетцы и белые монголы) он совершил рейд к западу от Урги и подверг разгрому крупный китайский отряд в 5—6 тысяч человек, который, по всей вероятности, стремился уйти из Халхи и находился в районе селения Цзаин-Шаби. Поход «азиатов» состоялся в начале апреля.

Цин-вану Унгерну удалось в весенней степи окружить «пробиравшийся в Китай» неприятельский отряд и заставить большую его часть сложить оружие. Великий батор писал 10 апреля Найден-гуну:

«Я только что возвратился из похода против гамин, шедших из Кяхты, — пробирались на юг между Ургой и Цзаин-Шаби. Удалось их окружить; но часть монгольских сотен прозевала, не все (китайцы. — А.Ш.) попали в плен. Всего взято в плен 4000 во главе с генералом Джа-у. Много убитых, захвачены пулемёты и обоз. Из Дзаин-Шаби сообщают: там китайские войска сдают оружие».

Монгольские сотни действительно проглядели многих китайцев, которые сумели выскользнуть из кольца. Генерал Унгерн узнал об этом только утром следующего дня:

   — Почему в Дзаин-Шаби в плен взято только часть китайцев? Где остальные отряды Джа-у?

   — Разведка из бурят донесла, что ночью несколько китайских отрядов прошло мимо монгольских сотен. Определили по следам в степи.

   — А те что, спали?

   — Точно так. Спали, как на пастбище, забыв про войну. Даже коней расседлали.

   — Пошлите вдогонку тибетскую сотню и казаков-забайкальцев. Пусть доведут дело до конца...

Полный разгром крупного отряда генерала Джа-у наделал в Пекине много шума. Там опять заговорили о цин-ване Унгерне, готовом «вот-вот» ворваться вихрем на земли собственно китайцев. Реакция на новые поражения китайских войск, ещё остававшихся в Халхе, оказалась для многих политиков, знающих Дальний Восток, самой неожиданной.

Состоявшаяся в городе Тяньцзине правительственная конференция пришла к выводу, что «русский генерал Унгерн угрожает Пекину». Уж очень близко «подходили» к столице Китая конные войска монгольского цин-вана. Было принято удивительное для многих решение: генерал-инспектор Маньчжурии Чжан Цзолинь получал неограниченные, равные диктаторским, полномочия. И к этому ещё три миллиона долларов (огромную по тому времени сумму денег) для снаряжения военной экспедиции против Унгерна и Урги. Чжан Цзолинь получил от правительства титул «высокого комиссара по умиротворению Монголии».

Когда Унгерн фон Штернберг узнал об этом (правда, с большим опозданием), он прокомментировал решение официального Пекина так:

   — Там политики сродни японцам. Те строят свои планы на мне и на этом маньчжурском генерале Чжан Цзолине, стремясь подружить нас. Неужели китайские министры не знают, что Чжан Цзолинь не будет воевать с белыми ни сегодня, ни завтра. У него забот со своими революционерами хватает...

Чжан Цзолинь уже был подлинным диктатором Маньчжурии, мало зависимым от пекинского правительства, обладавшим собственной армией. Но чтобы получить все без остатка три миллиона долларов в серебре, он двинул часть маньчжурских войск к Калгану. Получив такое известие, цин-ван Унгерн сказал Богдо-гэгену:

   — Всё это пустое дело. Китайцы дальше Калгана в степь не пойдут. У генерала Чжан Цзолиня другие планы...

Действительно, военный поход в Халху в планах Чжан Цзолиня стоял, пожалуй, на самом последнем месте. Собственно говоря, на этом настаивали и японские советники маньчжурского правителя. Однако самовластному Унгерну с его диктаторскими замашками поведение японцев в той «пограничной» ситуации почему-то не понравилось. На сей счёт у него состоялся разговор с полковником Ивановским:

   — Сколько на сегодня человек в японской сотне?

   — Человек семьдесят. Может, даже меньше.

   — Я удаляю японцев из своего конвоя. Приказываю японскую сотню Азиатской дивизии сегодня же расформировать.

   — Что-то случилось, господин барон?

   — Я разочарован в японских воинах.

   — А как быть с расформированными? Ведь они в дивизии служат по найму. Мобилизованных почти нет.

   — Раскидайте их по полкам и сотням. Распылите среди азиатов...

На «экспедиции против русского генерала Унгерна» по-восточному мудрый Чжан Цзолинь заработал не только три миллиона долларов от правительства, поступивших в его, почитай, личную казну. Маньчжурский диктатор умело провёл немалый сбор «добровольных» пожертвований от тех торговых фирм и крупных купцов, которые пострадали от необъявленной войны во Внешней Монголии и от погрома в Урге. Однако идти войной против Халхи Чжан Цзолинь не собирался. Лично ему она была вовсе не нужна. Он «кормился» одной Маньчжурией, не мечтая о власти в Пекине.

«Высокий комиссар по умиротворению Монголии» хотел видеть в белом генерале, ставшем фактическим хозяином Халхи, не врага, а союзника. Который мог бы прийти к нему на помощь в трудную минуту, поскольку подобных Чжан Цзолиней в Китае развелось много. Чуть ли не в каждой провинции сидел военный с генеральскими погонами, который, если хотел, мог не послушаться пекинского правительства даже в большом деле. О малых речь в республиканском Китае уже и не шла. Сепаратизм генералов в бывшей Циньской империи достиг к тому времени глобального размаха.

Чжан Цзолинь нашёл способ быстро связаться с Унгерном, чтобы узнать про его «завоевательные» планы. Доверенное лицо «высокого комиссара по умиротворению Монголии» полковник Лям Пань прибыл на железнодорожную станцию Маньчжурия в стан семёновских войск. Там он разыскал есаула Погодаева, унгерновского уполномоченного при атаманском штабе.

Через несколько дней полковник Лям Пань, даже не снимавший форму китайского военного, в сопровождении есаула Погодаева уже был в Урге. Барон, много слышавший о маньчжурском диктаторе, принял его посланца в тот же день. Беседа велась с глазу на глаз:

   — Господин генерал. Я уполномочен моим господином Чжан Цзолинем провести с вами строго конфиденциальные переговоры.

   — Я готов выслушать вас.

   — Вы, конечно, знаете отношение к вам пекинского правительства?

   — Да, мне оно известно.

   — Чжан Цзолинь хотел бы получить откровенный ответ на самый главный вопрос к вам, господин цин-ван.

   — Я готов ответить как солдат. Я рыцарь, а не восточный дипломат.

   — Весьма признателен за такой ответ. Что бы вы ответили Чжан Цзолиню на предложение выйти со своим войском из Урги?

   — Мой ответ однозначно отрицателен. Из Халхи я уходить не собираюсь.

   — Так мудрый Чжан Цзолинь и ожидал. Благодарен вам за искренность.

   — Но я могу сделать маньчжурскому губернатору взаимно выгодные предложения.

   — Какие же?

   — Я, барон Унгерн, цин-ван Богдо-хана, готов подчиниться Чжан Цзолиню. Но только при двух непременных условиях.

   — Это очень интересно. Ваши условия?

   — Во-первых, Богдо-гэген должен быть сохранен на монгольском престоле как монарх.

   — А второе ваше условие?

   — Чжан Цзолинь должен совместно со мной включиться в борьбу за восстановление Поднебесной империи.

   — Вы считаете, господин генерал, что империю Цинь сегодня можно восстановить?

   — Уверен в этом, полковник.

   — Тогда позвольте спросить: на чём строится такая твёрдая убеждённость?

   — На том, что последний император маньчжурской династии Пу И нашёл, как я думаю, надёжное убежище при: мукденском дворе вашего господина Чжан Цзолиня. Разве это не так?

   — Так. Чжан Цзолинь старается не портить отношения с китайской знатью. В том числе и с теми людьми, в которых течёт кровь маньчжурской династии.

   — Наследнику маньчжурского трона всего семнадцать лет. Он сегодня совершенно безвластная и не авторитетная фигура на политическом небосклоне Китая. Не так ли?

   — Совершенно согласен с вами, господин генерал.

   — Но сила Пу И в том, что у него нашёлся высокий покровитель в лице Чжан Цзолиня.

   — Вы, господин цин-ван, прекрасно осведомлены о делах в Маньчжурии. Откуда у вас так много интересной и вполне достоверной информации, если можно о том спросить?

   — Большого секрета нет. Военнопленные из пекинских офицеров.

   — А как на ваши планы смотрит атаман Семёнов? Ведь ваша дивизия входит в состав его армии?

   — Поправлю: согласно приказу атамана Семёнова моя Азиатская конная дивизия уже ему не подчиняется.

   — Кому же тогда она подчиняется?

   — Только лично мне, генерал-лейтенанту барону Унгерн фон Штернбергу. И больше никому.

   — А вы тогда кому подчиняетесь?

   — Я цин-ван Богдо-гэгена.

   — Что мне можно ещё передать моему почитаемому начальнику Чжан Цзолиню?

   — Скажите ему, что я, к сожалению, в настоящее время без хозяина. Семёнов меня бросил.

   — Я вас прекрасно понял, господин цин-ван. Ваш ответ будет передан в Мукдене слово в слово...

Полковник Лям Пань в точности передал сказанное Унгерном-Штернбергом маньчжурскому диктатору. Чжан Цзолинь понял, что цин-ван русского происхождения хочет представлять в переговорах с ним независимую Халху. Чжан Цзолинь был многолетним маньчжурским диктатором и многоопытным политиком. Тогда как генерал Унгерн являлся новоявленным монгольским диктатором и опыта в политических «подковёрных» играх не имел. В той ситуации о союзе двух этих людей не могло быть и речи: тогда бы хозяина Мукдена на весь Китай объявили бы изменником национальных интересов. Но, как два карточных игрока, оба держали про запас Циньскую карту.

Но эта карта силу, разумеется, имела разную. Чжан Цзолинь имел в «резерве» такую выигрышную фигуру, как Пу И. Он, правда, так и не даст ему императорский трон. А вот японцы сделают Пу И, последнего отпрыска маньчжурских императоров, монархом, поставив его во главе марионеточного государства Маньчжоу-Го.

Картой барона Унгерна были лишь планы восстановления монархии — Циньской империи в Китае. Под собой «военной силы» эти планы не имели, однако тревожили и заботили многих правительственных чинов в Пекине. Не случайно же там после взятия унгерновцами Урги ожидали вторжения «чингисхановских орд» через Великую Китайскую стену.

То, что маньчжурский генерал-инспектор Чжан Цзолинь получил диктаторские права для наведения порядка в провинции Халха, то есть во Внешней Монголии, случайностью назвать было никак нельзя. Сильная личность, самовластно правившая Маньчжурией уже не один год, получила новую власть по пословице «бережёного Бог бережёт».

Обсудив всё со своими доверенными советниками, Чжан Цзолинь решил не вести больше переговоров с цин-ваном Унгерном. Но и не отталкивать его от себя для возможных планов в будущем. «Высокий комиссар по умиротворению Монголии» приказал:

— Войска из Калгана вернуть к Мукдену. Войной на Ургу я пока не пойду. Мне сейчас не до этого...

Однако заинтригованный вниманием со стороны всесильного Чжан Цзолиня, Роман Фёдорович попытался найти к нему «подход». Он завязал переписку с ближайшим сподвижником маньчжурского диктатора, губернатором пограничной провинции Хейлуцзян генералом Чжан Кунью:

«Из только что полученных случайно газет я вижу, что против меня ведётся сильная агитация из-за войны якобы с Китайским государством. Думаю, что, зная меня, Вы не можете предположить, чтобы я взялся за такое глупое дело...»

«Я воюю не с Китаем, а исключительно с республиканцами-гаминами. Они есть ученики русских большевиков…»

«Не могу не думать с глубоким сожалением, что многие китайцы могут винить меня в пролитии китайской крови. Но я полагаю, что честный воин обязан уничтожать революционеров, к какой бы нации они не принадлежали, ибо они есть не что иное, как нечистые духи в человеческом образе, заставляющие первым делом уничтожать царей, а потом идти брат на брата и вносящие в жизнь человеческую одно зло...»

Строя фантастические планы на восстановление монархий в Китае и России, Роман Фёдорович попробовал сблизиться с маньчжурским правителем. Он решил сперва объясниться с ним по поводу обвинений в свой адрес: «Генерал и цин-ван Унгерн проливал в Халхе невинную кровь китайских военных людей». Барон написал Чжан Цзолиню следующее письмо:

«Ваше сиятельство.

Ведя переговоры с вашими агентами Го Хаошаном и Лун Дицзи, давая им нужные сведения, я понял из разговоров о непонимании некоторых обстоятельств, а потому считаю своим священным долгом сообщить Вам нижеследующее: на днях Бароном Унгерном занята Урга, а злонамеренные люди распространяют слухи, что Барон поднял оружие против Китая. Зная Барона давно, служа с ним много лет, я больше чем уверен, что этого не могло быть. Опишу Вам по слухам Обстоятельство, предшествовавшее этим событиям: из Троицкосавска в Ургу пробралось более 300 человек коммунистов-большевиков русских и китайских, и в течение не особенно большого времени почти весь китайский гарнизон был развращён; началось неподчинение офицерам, грабежи и даже убийства, а вот оставшаяся верной китайским властям часть (кажется, все северяне) снеслась с Бароном, и общими усилиями были выбиты из Урги бунтующие войска...»

Письмо Чжан Цзолиню было передано с есаулом Погодаевым. В Мукдене, столице Северного Китая — Маньчжурии, оно не вызывало ни положительного впечатления, ни очередного негодования. Известный своим уравновешенным характером Чжан Цзолинь только заметил:

   — Этот Унгерн странный человек. Пишет от себя о себе. Он скорее восточный мистик, чем русский сказочник.

Когда Чжан Цзолиня спросили о том, будет ли его ответ в Ургу, тот, подумав, сказал:

   — Пожалуй, не стоит отвечать. Письмо сохраните в моём архиве. Думаю, что оно нам ещё пригодится на переговорах с российской делегацией. Москва рано или поздно покончит с диктатором Халхи...

   — Будет ли устный ответ казачьему офицеру, доставившему в Мукден письмо?

   — Выдайте офицеру за службу небольшую награду серебром. Пусть едет обратно к семёновцам в Харбин.

   — Те считают его агентом цин-вана Унгерна в своих кругах.

   — Пусть считают. На всякий случай прикажите приглядывать за ним. Особенно когда он бывает на железнодорожной станции Маньчжурия. Для нас это граница с Россией и Халхой...

Поведение некоронованного правителя Маньчжурии имеет объяснение, тогда мало кому знакомое и в Мукдене, и в Пекине. Внешняя Монголия, долгое время являвшаяся зоной влияния царской России, осталась без сюзерена. На эту роль теперь претендовала Япония, с которой Чжан Цзолинь никоим образом не собирался ссориться. Даже из-за цин-вана Унгерна, давшего Халхе государственную независимость от Китая.

Чжан Цзолинь, человек лично богатый, мог содержать немалую агентурную сеть. Её паутина «накрыла» и унгерновский штаб. Так хозяину Мукдена стало известно, что цин-ван Унгерн строит свои планы по восстановлению циньской монархии не на голом песке. Оказывается, барон доподлинно знал, что китайские генералы-монархисты Чжан Кунью, Ли Чжанкуй, Чжан Сюнь и Шэн Юнь готовы и сами поднять мятеж против республиканского строя и поддержать любого «первопроходца» в этом деле.

Среди этой генеральской плеяды особенно выделялся Чжан Сюнь. Именно он летом 1917 года поднял монархический мятеж с целью восстановления на троне бывшего императора Пу И. Его войска в июле захватили Пекин и удерживали его двенадцать дней. Однако в тех событиях Чжан Сюнь не получил народной поддержки. Мятежники были разгромлены премьер-министром Дуань Цижуем, бэянским генералом. Об этих событиях барон Унгерн узнал, когда находился на службе у атамана Семёнова.

Чжан Цзолиню, имевшему в Пекине немало высоких по положению осведомителей, были известны многие секреты правительственного кабинета, к которому он особых симпатий, скажем прямо, не питал. Ему было известно, что ещё в 1919 году богатые японские фирмы выдали пекинскому правительству большую ссуду на продолжение строительства Пекин-Калганской железной дороги до Урги. Те же фирмы с Японских островов очень интересовались угольными копями в Халхе и возможностями купить там большие участки земли для хозяйственного освоения.

Из всего этого напрашивался закономерный вывод: Токио против посылки новых китайских войск в Монголию. Ведь в случае победы над силами белого генералу Унгерна эти войска могли «задержаться» в Халхе надолго и стать помехой для японских колонистов. Что же касается денег, ссуженных правительству Пекина на железнодорожное строительство, то Чжан Цзолинь имел повод не раз пошутить:

   — Хитрые японцы рассчитались с нашим правительством циньским серебром...

   — Расплатились с Пекином той императорской казной, которую они так умело захватили в Пекине и увезли на свои острова...

   — Хорошо платят нам за Халху, но только не своим серебром и не в маньчжурскую казну...

   — Надо же, мятежники-ихэтуани не тронули императорской серебряной казны, а японцы её увезли сразу...

«Серебряная история» была такова. В 1900 году в Китае, первоначально в провинции Шаньдун, вспыхнуло широкое народное восстание ихэтуаней, названное европейцами «боксёрским». Оно было направлено прежде всего против иностранного засилья в стране, маньчжурская императорская династия Циней оказалась бессильной что-либо сделать.

Инициатором восстания явилось тайное религиозное общество «Ихэциань» («Кулак во имя справедливости и согласия»). Вступившие в общество давали клятву «не быть жадными, не развратничать, не нарушать приказаний родителей, уничтожать иностранцев, убивать чиновников-взяточников». Позже повстанческие отряды были переименованы в «Ихэтуанн» («Отряды справедливости и согласия»). В связи с тем, что в название общества входило слово «циань» (кулак), европейцы назвали повстанцев «боксёрами», а само восстание — «боксёрским».

Повстанцы, повсюду уничтожая иностранцев и китайцев-христиан, захватили столицу страны и осадили в ней посольский квартал. Мировое сообщество поспешило на выручку дипломатическим миссиям. Во главе международной карательной экспедиции по предложению германского императора Вильгельма II был назначен немецкий генерал-фельдмаршал Вальдерзее, который прибыл в Китай уже после того, как Пекин был взят и «боксёры» из него изгнаны.

Столицу Цииьской империи штурмом брал международный 20-тысячный экспедиционный корпус под командованием русского генерала Н. П. Линевича.

В его состав входили 9000 японцев, 6000 англичан, 4000 русских, американцы, французы и другие участники карательной «освободительной» акции. Посольский квартал, защитники которого успешно выдержали 54-диевную осаду, был освобождён.

Пока европейцы вели уличные бои и пробивались к осаждённым, японская 5-я дивизия «делала своё дело». Они занялись захватом многочисленных императорских дворов, брошенных императрицей-регентшей Цы Си и её двором, они бежали с наследником престола малолетним императором Дуаньчу (Гуансю) в неблизкий от Пекина город Сиань. Главной военной добычей японцев стала огромная по весу и стоимости серебряная казна Китайской империи (в Китае исторически имела хождение не золотая, а серебряная монета), которую они поспешили вывезти к себе.

...Не получив ожидаемого ответа из солдатских казарм Мукдена (именно в них под охраной солдат-маузеристов проживал правитель Маньчжурии), цин-ван Унгерн фон Штернберг обиды на самовластного Чжан Цзолиня не затаил. Барон понимал всю разницу своего и его положений. Он постарался, однако, сделать всё возможное, чтобы умалить свою вину перед Пекином. Но исходя из военной необходимости.

Баяр-гун, командовавший отрядом монголов-чахар, пригнал в Ургу из западных областей Халхи, больше всего из-под Улясутая, около семи сотен пленных китайских солдат и офицеров, голодных и изнемождённых. Цин-ван приказал всем им сохранить жизнь. Из этой толпы военнопленных Унгерн отобрал четыре десятка маньчжур и корейцев, превратив их в своих личных телохранителей. Остальных «добровольцев» в числе 600 человек свели в отдельный дивизион Азиатской конной дивизии. Командовать им барон назначил приглянувшегося ему своей опытностью и исполнительностью китайского офицер Чжан Гуанди.

Такое решение вызвало немалое удивление унгерновских офицеров. Штабисты даже обратились к Роману Фёдоровичу за разъяснениями:

   — Господин барон. Сделать вчерашних врагов личной охраной? Не опасное ли это дело?

   — Совсем нет. Надо знать историю восточных правителей. Они всегда брали в телохранители людей, по национальности не связанных с общей массой войска.

   — Разве тому есть примеры?

   — Почему бы нет. Великий Чингисхан личную гвардию составлял из воинов самых различных степных племён. Покушались ли когда-нибудь на него?

   — Но то были азиаты у ног азиатского деспота. Вы же на Востоке белый человек, европеец.

   — Тогда сделаем ещё один экскурс в историю монголов. Великих ханов-чингисидов в Каракоруме охраняла гвардия из военнопленных русских витязей. Разве она изменяла хоть раз сынам и внукам Чингисхана?

   — Ваша воля, господин генерал. А дивизион китайской пехоты в рядах Азиатской дивизии зачем учреждён, извольте спросить?

   — Этот дивизион из военнопленных в скором времени станет ядром китайской монархической армии.

   — Армии Циней?

   — Да, армии циньской династии. Кто знает, может быть, именно этот дивизион будет личной гвардией нового императора Китая. Вы же знаете, что я сторонник жёлтой расы...

Однако служить Унгерну пошли не все военнопленные: «набор» в китайский монархический дивизион проводился выборочно. Случайных людей в него не брали. Тогда барона спросили:

   — Что прикажете делать с остальными пленными китайцами? Ведь их набирается несколько тысяч. Оград в Урге не хватает.

   — Объявите военнопленным, что они становятся сельскохозяйственными работниками.

   — Но ведь в таком случае им придётся платить. Не из дивизионной же казны давать пленным на содержание?

   — Казна Азиатской конной дивизии здесь ни при чём. Пленные будут работать за еду. Бесплатно.

   — А если они откажутся работать без платы?

   — Тогда пускай подыхают с голода по своей охоте. Кто не работает, тот не ест. Объявите об этом через толмачей...

Как известно, барон Унгерн на первых порах очень пёкся о китайском дивизионе. Он его приодел, вооружил трофейным оружием. И даже не пожалел два пуда «ямбового серебра» на изготовление кокард и трафаретов на погонах. Эмблему для китайских пехотинцев Роман Фёдорович придумал сам: это было «фантастическое соединение дракона с двуглавым орлом». Когда его спросили, что обозначает странный символический знак, то цин-ван ответил не без гордости:

   — Это символ двух великий империй-соседей. Сегодня рухнувших на наших глазах, но завтра поднявшихся из пепла истории. По воле Божией и с нашей помощью...

О том, что в белогвардейской армии, находящейся на территории Халхи, стали создаваться китайские воинские части, стало известно в Мукдене. Но многое видящий наперёд Чжан Цзолинь успокоил своих советников:

   — Пусть будет китайский дивизион у этого Унгерна. Пусть даже полк, и не один. В нужный час по моей воле они станут частью моей армии.

   — Но каким образом? Ведь военнопленные принесли белому генералу слова воинской клятвы.

   — Ну и что из этого? Они родом не из России, а в своём большинстве маньчжурские выходцы.

   — У атамана Семёнова тоже служат китайцы. Они ему не изменяли, когда красные успешно воевали против него у Читы.

   — Атаман не создавал из восточных людей отдельные армейские части под своим собственным командованием. Генерал Унгерн уже раз столкнулся с мятежом харачинов в подчинённом только лично ему гарнизоне...

Став фактическим хозяином Урги, барон не забыл, что в западной части Монголии и в китайском Туркестане расположилось несколько бежавших из советской России белогвардейских отрядов. Это были осколки армии адмирала Колчака. Роман Фёдорович решил объединить их для будущего похода в Забайкалье, на юг Сибири. Он разослал командирам этих белых отрядов письма; В них Унгерн писал:

«…Прошу Вас согласовать свои действия с моими действиями, исходя из непогрешимости военного закона, что только в единстве сила».

Письма были посланы есаулу Кайгароду, чей казачий отряд находился в Кобдоском округе, есаулу Казанцеву, оперировавшему в Урянхайском крае и близ Уланкома, полковнику Казагранди в недалёкий от Урги посёлок Ван-Хуре» вахмистру Шубину, остановившемуся на берегах озера Косогол. Все они присоединились к генерал-лейтенанту Унгерну-Штернбергу по своей воле, признав его за старшего над собой. Каждый из этих отрядов насчитывал не более трёх сотен человек.

Отряд есаула Кайгородова, выходца из простых алтайских казаков, базировался в городе Кобдо, за тысячу вёрст от Урги. Кайгародов был единственным, кто из белых военачальников до последних дней сохранил самые добрые отношения с местным монгольским населением. Один из его приказов начинался словами:

«Мы, как песчинка в море, затеряны среди необъятной шири Монгольского государства...»

Отряд есаула Казанцева, атамана Енисейского казачьего войска, просуществовавшего как таковое меньше года (оно образовалось из енисейских и иркутских казаков), насчитывал полторы сотни людей. Барон Унгерн-Штернберг привлёк на свою сторону есаула тем, что пообещал ему после победы над большевиками образовать на юге Красноярского края особой Урянхайское казачье войско, а самого Казанцева сделать войсковым атаманом. Который, как известно, по «Положению о казачьих войсках России» имел генерал-лейтенантское звание.

В Монголии есаул Казанцев прославил себя делами в Улясутае, на который он базировался. Он помог прибывшим туда Сипайло и его помощнику капитану Безродному очистить город от «вредных элементов» в лице евреев и сочувствующих большевикам. В итоге такой чистке из русской общины Улясутая погибло 42 человека (пятая её часть): мужей и жён связывали вместе, а потом рубили шашками.

Полковник Казагранди имел отряд сотни в две человек. Но это были не казаки, а колчаковские солдаты и офицеры, в своём большинстве сибиряки. Своей базой отряд сделал посёлок Ван-Хурэ на тракте Урга — Улясутай. Казагранди в годы Гражданской войны был известен тем, что совершал массовые казни гражданского населения, примкнувшего к красным.

Вахмистр Шубин (по другим сведениям — иркутский урядник) командовал отрядом в семьдесят человек. Сам в прошлом был таёжником, промышлял скупкой пушнины. Шубина унгерновцы называли «просто бандитом». Служить семёновскому генералу Унгерну он пошёл с большой охотой: тот, помимо обещания произвести в первый офицерский чин прапорщика, прислал на берега озера Косогол «бидон с серебряной монетой» и достаточное число трофейных китайских винтовок с патронами.

Своё обещание наградить Шубина офицерским чином барон выполнит перед самым началом своего второго похода в Забайкалье. Он прикажет начальнику штаба дивизии полковнику Ивановскому:

   — Отправь нарочного к Шубину. Пусть отвезёт приказ о присвоении ему чина казачьего хорунжего. Приказ напиши сам и дай мне на подпись.

   — Печатать не на чем. На пишущей машинке в штабе половина букв скособочилась.

   — Почему скособочилась? Не углядел, значит, за дивизионным имуществом?

   — Какое там не углядел? Нельзя же такой инструмент по степям на верблюде год возить. На каждой стоянке вьюк то снимают, то вновь привязывают. Вот и поломалась машинка-то.

   — Тогда возьми пера и напиши приказ чернилами.

   — И настоящих чернил у меня нет. Все вышли. В китайских лавках не чернила, а печная сажа, настоянная в вине.

   — Тогда пиши приказ чернильным карандашом. Шубину важен не документ, а моя подпись на нём...

Примкнули к Азиатской конной дивизии в разное время и более мелкие белогвардейские отряды Комаровского, Сухарева, Нечаева, Архипова, Очирова, Немчинова, Тапхаева и других. Ценность такого пополнения состояла в том, что это были испытанные в Гражданской войне бойцы, не желавшие ни в коей мере мириться с Советами, которые оставили их без Отечества. Да к тому же репрессии лишили многих по ту сторону границы родных, а конфискации — нажитого добра.

Из Урги барон Унгерн попытался завязать тесные связи и установить взаимодействие с колчаковскими генералами Анненковым и Бакичем, оказавшимися в Синьцзяне. Он просил и того, и другого только об одном:

«...Прошу Вас для пользы общего дела борьбы с большевиками действовать согласованно».

Унгерн, сам конный армейский партизан Первой мировой войны, был много наслышан об Анненкове. Тот командовал партизанским отрядом, Октябрьский переворот не признал и, сумев сохранить своих людей, уехал с ними в Омск. Адмирал Колчак присвоил Анненкову генеральское звание и назначил командующим Отдельной Семиреченской армии. В Гражданской войне атаман Анненков отличился особенной жестокостью при подавлении крестьянских восстаний в Семиречье, Омской и Томской губерниях. После разгрома колчаковской армии, преследуемый красными, ушёл в Синьцзян. Там поступил со своими отрядами на службу в китайские войска.

Однако ужиться с китайскими властями Анненков не сумел. Он поднял мятеж, но был арестован, созданный им полк разоружили. Почти три года ему пришлось провести в местной тюрьме, а затем Анненков волей судьбы оказался на советской территории. В августе 1927 года по приговору суда он был расстрелян за многочисленные злодеяния в коде Гражданской войны в Сибири и Семиреченском крае.

Унгерн, отправляя доверенного человека к Анненкову, не знал о мятежных событиях. Колчаковский атаман не мог ни получить письмо, ни ответить на него. Он уже сидел в тюрьме под бдительной стражей, лишённый всякого общения с внешним миром.

Бакич был совсем иной фигурой, чем Анненков. В звании генерал-лейтенанта он командовал у Колчака корпусом в Оренбургской армии. С его остатками (семь тысяч человек, не считая членов семей колчаковцев) в 1920 году ушёл в Синьцзян. Войска Бакича были интернированы китайцами под городом Чугучак. Но всё оружие белые не сдали, сохранив малую часть на будущее, зарыв в укромных местах в землю.

Близ Чугучака белые изгнанники устроили лагерь из землянок, шалашей и палаток. Чёрные линейки получили название улиц Уральска и Оренбурга. На поселенцев вскоре обрушился сильный голод, унёсший не одну сотню человеческих жизней. В поисках нового места пристанища старый генерал послал в монгольский Алтай отряд оренбургских казаков. Над штабной землянкой генерала Бакича, человека эсеровских взглядов, развевался флаг удивительного цвета. Полотнище было красное, лишь в его верхнем углу, возле древка, был нашит небольшой трёхцветный прямоугольник.

Синьцзянские власти узнали обо всём, но, не имея достаточных военных сил, не смогли «справиться» с белым генералом Бакичем. Их встревожило ещё то, что в лагерь белых прибыло неизвестное число русских крестьян, повстанцев против Советов из Западной Сибири: те наотрез отказались сдать китайским чиновникам своё оружие.

Вскоре, однако, местный губернатор нашёл выход из положения. По его просьбе пекинское правительство обратилось за помощью к Москве. И помощь Пекин получил незамедлительно. 17 мая 1921 года командование Туркестанского фронта подписало секретный договор с властями Синьцзяна о вводе войск Красной Армии на территорию этой китайской провинции. Граница открывалась для входа и выхода армейских частей чужестранной армии. Таких примеров мировая военная история знает немного.

Однако разгромить тогда корпус Бакича сильным и внезапным ударом не удалось. В ходе боев, которые проходили на севере Синьцзяна в мае и июне 1921 года, беглецы-колчаковцы при большом неравенстве в силах потеряли около тысячи убитыми и полторы тысячи пленными. Генералу Бакичу с 5-тысячиым отрядом и частью семей удалось уйти в западную часть Монголии, в Алтайский округ (в это время барон Унгерн уже находился в красном плену). При этом большая часть белогвардейцев огнестрельного оружия не имела.

Но сперва генерал Бакич взял трёхдневным штурмом последний китайский город у границ с Халхой — Шарасумэ. Это спасло оренбуржцев от голодной смерти. Красные войска в погоне за ними не стали заходить столь далеко на сопредельной территории и ушли назад, предварительно предав огню полуразрушенный лагерь белых под Чугучаком. В тот военный конфликт китайские провинциальные войска благоразумно вмешиваться не стали.

Унгерновское письмо Бакич, в отличие от Анненкова, получил. Но командиру Азиатской конной дивизии он не ответил. С посланцем барона Бакич имел самую короткую беседу:

   — Передайте командиру вашей дивизии, что я ему не союзник в военных планах. По двум веским причинам.

   — Почему, позвольте спросить?

   — Во-первых, мой корпус имеет сил больше, чем его Азиатская конная дивизия. Поэтому я могу действовать против большевиков на юге Сибири вполне самостоятельно.

   — А во-вторых, господин генерал?

   — Во-вторых» у меня с вашим начальником идейные разногласия.

   — Какие же?

   — Барон желает восстановить в России монархию Романовых. А я выступаю за созыв в освобождённом Отечестве всенародного Учредительного собрания...

Получив такой устный ответ из Шарасумэ, Унгерн-Штернберг не один день ходил мрачный. Он всё же не терял надежды, что колчаковский корпусной начальник «одумается». Воевать против Советов в одиночку теперь не приходилось. Время генералов Лавра Георгиевича Корнилова и Николая Николаевича Юденича (особо почитаемых бароном) прошло. Но и в дальнейшем самоуверенный Бакич не пытался установить с ним связи. Союзника в Унгерне он упрямо не видел, а главенство его над собой признать просто не мог:

   — Я получил чин генерал-лейтенанта от Верховного правителя России адмирала Колчака. А барон — всего лишь от казачьего атамана Семёнова. Да к его генеральским погонам любой мой сослуживец по царской армии всерьёз относиться не будет...»

Нежелание колчаковского генерала с «мужицкой идеологией» объединиться имело ещё одну подоплёку. Вырвавшиеся из кольца чоновских отрядов повстанцы принесли в стан Бакича обнадёживающие вести о многочисленности крестьянских восстаний в Сибири против Советской власти» об антоновском выступлении на Тамбовщине.

Но генерал Бакич не успел ворваться с остатками своего корпуса белой Оренбургской армии в Южную Сибирь. Красная Армия его опередила, нанеся упреждающий удар. Когда белые были уже почти разгромлены, Бакич повёл последних своих людей на отчаянный прорыв, на ружейные залпы и пулемётные очереди. Он демонстративно отбросил револьвер с ещё не всеми расстрелянными патронами и шёл впереди колонны с деревянным крестом в руках в свой последний бой с красными.

Ближайшее окружение убеждённого монархиста барона Унгерна фон Штернберга не раз интересовалось у него «перспективами» возвращения Романовых на всероссийский престол. В этом программном вопросе Роман Фёдорович высказывался так:

   — Новым государем освобождённой с помощью нашего оружия России будет император Михаил Александрович Романов.

   — Но он же был арестован большевиками и выслан под стражей из Петрограда в Пермь.

   — Это и хорошо. Пермь ближе к Сибири и Монголии, чем Петроград.

   — В газетах писали, что большевики увезли великого князя из гостиницы за город и там убили его.

   — Были такие сообщения. Но по всей Сибири ходят упорные слухи, что великий князь Михаил Александрович сумел бежать. И теперь с помощью верных слуг пробирается на восток.

   — Но на сегодня официальное заявление Советов о его бегстве из Перми ничем пока не подтвердилось?

   — Такую версию никто, кроме моих некоторых штабных, сомнению не подвергает. В том числе и я, ваш командир Азиатской конной дивизии.

   — Значит, если бежавший великий князь прибудет к нам, для красных это будет страшным сюрпризом.

   — Не это. Им будет наш освободительный поход на Верхнеудинск. Великий князь и будущий всероссийский император Михаил Александрович будет нашим знаменем. Знаменем всего Белого Дела и народного восстания против большевистской и всякой революционной власти.

   — Тогда почему великий князь до сих пор не объявился?

   — Значит, пока пора не пришла. Он объявится, когда Белое движение на Востоке и в Сибири обретёт большую воинскую силу.

   — Ещё один вопрос. Кем в действительности был тот, кто в Чите выдавал себя за цесаревича Алексея и был посажен атаманом Семёновым в городскую тюрьму?

   — Это был самозванец. Лжецаревич. Как Лжедмитрии — Гришка Отрепьев и тушинский вор Богданка.

   — Почему тогда великий князь Михаил Александрович не объявился в Омске? Ведь там адмиральские Министры на банкетах поднимали за него заздравные тосты.

   — Наследник трона в Верховного правителя не верил. А вот забайкальское казачество в чудодейственное опасение Михаила Александровича верит. Чем тогда можно объяснить, что верхнеудинские буряты, сибирские городские обыватели верят в официальное заявление большевиков о бегстве великого князя?

   — Так всё же где свидетельства о том, что наследник трона жив?

   — Свидетельства? Читать Библию надо иногда, господа офицеры.

   — Когда читать, когда мы весь день на службе? Да и где взять эту Библию в Урге или в Улясутае?

   — Надо — найдёте. Напомню вам, господа азиаты, библейское пророчество Даниила: «И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа; и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени»...

Монархист барон Унгерн «отметал» любую информацию, которая Говорила за убийство родного брата императора Николая П. Он до последних дней верил в скорое пришествие великого князя Михаила Александровича. Когда после краха адмирала Колчака в руки семёновского генерала попала одна из читинских газет с фельетоном на эту тему, Унгерн фон Штернберг пришёл в неописуемую ярость. Он приказал начальнику штаба полковнику Ивановскому:

   — Запомнить фамилию этого пасквильного газетчика, чей фельетон. Возьмём Читу: найти, выпороть бамбуком, а потом повесить. Газетёнку — закрыть...

После освобождения Урги от китайских гаминов правительство Богдо-гэгена обязалось обеспечивать Азиатскую конную дивизию всем необходимым. При этом сроки не обговаривались. Но вряд ли кто из окружения Живого Будды мог предположить, что «освободители» задержатся в столице и в самой Халхе надолго. Мера благодарности «таяла» с каждым месяцем. Исполнять повинность «пропитания» унгерновцев монголам становилось всё труднее и труднее, о чём Джембцзун-Дамба-хутухта и его министры знали, как говорится, из первых рук.

Унгерн мог выплачивать денежное жалованье своим солдатам и офицерам, «когда у него были деньги». Мука имелась не всегда. В остальном унгерновцы обеспечивались так называемым «чингисхановским пайком». По поводу его барон говорил:

— Моих азиатов, не получающих денег, нужно кормить всегда. Иначе они воевать не будут...

«Чингисхановский паек» равнялся четырём фунтам мяса в сутки. На мясную порцию Азиатской конной дивизии в месяц требовалось около двухсот голов скота. Только в ургинское интендантство ежедневно пригоняли стадо в 60—70 голов: быков, овец, лошадей. Унгерну его тыловики подсчитали, что содержание одного всадника с конём обходится по местным ценам в одни американский доллар в сутки. Дивизия численностью в три с половиной тысячи всадников требовала на своё ежемесячное содержание около ста тысяч долларов. Таких денег барон не имел. И не мог иметь.

Понимал ли Роман Фёдорович всю опасность своего дальнейшего сидения в Урге? Вне всякого сомнения, понимал. Известен даже «последний звонок» об опасности на сей счёт. В ургинское интендантство пригнали как-то три сотни быков, но у них обнаружились все признаки чумы. Тогда стадо погнали на прививку за несколько десятков вёрст от столицы. С учётом времени на их возвращение Азиатская дивизия на две недели должна была остаться без «чингисхановского» пайка.

Унгерновские интенданты, в страхе перед наказанием, поспешили в министерство финансов, которое ведало довольствием войск Халхи. Они просили заменить «чумной гурт» другим, который можно было бы в тот же день отправить на скотобойню. Но интендантам министерские чиновники отказали в самой неприличной форме, а один даже в пылу ссоры выкрикнул:

   — До каких пор русские будут сидеть у нас на шее!..

Цин-вану Унгерну удалось тогда быстро уладить конфликт. Но в тот день он в доверительной беседе с прибывшим в Ургу генералом Резухиным сказал значимые слова:

   — Азия говорит грубо и резко только в одном-единственном случае: когда она чувствует за собой силу. Это уже опасно...

Засидевшиеся гости рано или поздно должны были почувствовать всё нарастающую враждебность совсем недавно таких гостеприимных хозяев. Но Унгерна больше тревожило другое: азиатское войско, с которым связывались все его личные, далеко идущие планы, разлагалось прямо на глазах. И Роман Фёдорович знал тому причину: почти полное бездействие на неоконченной войне с гаминами и Советами.

Во время иркутских допросов следователь задаст семёновскому генерал-лейтенанту барону Унгерну-Штернбергу и такой вопрос:

   — Почему вы потеряли авторитет в Урге?

Ответ подследственного показал, что данный вопрос уже давно являлся головной болью командира Азиатской конной дивизии перед её походом против Советской России. Унгерн ответил по-солдатски прямо и откровенно:

   — Кормиться надо было. Это трудно объяснить.

   — Как трудно? Сформулируйте свой ответ. Он важен для допроса. Почему же такое случилось?

   — Авторитет бы мой никогда не упал. При условии, что я сам бы смог прокормить дивизию. Или надеть на своих мародёров шапки-невидимки...

Бездействие породило для барона ещё одну беду. Часть офицеров, в своём большинстве недавних колчаковцев, стали открыто требовать, чтобы он уводил дивизию из Халхи в Маньчжурию и через неё — в Приморье. В Урге было достоверно известно, что во Владивостоке и под ним скапливаются каппелевцы, не сложившие оружие перед красными:

   — Мы пошли в ряды белой армии не для того, чтобы отсиживаться в этих степях, будь они неладны...

   — Почему каппелевцы в Приморье сражаются с красными, а мы только в бинокли рассматриваем Россию...

   — Надо уходить отсюда в Приморье. Не пустит Чжан Цзолинь — прорвёмся с боями...

   — Как прорываться через Маньчжурию во Владивосток? Как полковник Дроздовский со своим добровольческим отрядом прорвался через весь юг Малороссии в Ростов на соединение с генералом Деникиным...

   — Мы хотим воевать за Россию, а не довольствоваться чингисхановским пайком...

Бунтовали против бездействия не все офицеры Азиатской конной дивизии, а её элитная часть — Офицерская сотня. Она со дня своего образования стала любимым детищем генерала Унгерна фон Штернберга. Барон относился к ней с той же любовью, с какой относились к 4 цветным офицерским полкам — Корниловским, Алексеевским, Дроздовским и Марковским полководцы Вооружённых сил Юга России и Русской армии в Крыму генерал-лейтенанты Деникин и Врангель.

Унгерн каждый раз отказывал дивизионному офицерству, вернее — части его, в праве оставить Ургу и уйти в Приморье, к каппелевцам. Но так долго продолжаться не могло. Как-то утром барона разбудил дежурный по штабу:

   — Господин генерал! Офицерская сотня дезертировала этой ночью.

   — Дезертировала! Это же чудовищное предательство нашего дела! Куда она ушла?

   — Ушли по тракту на восток. С темнотой двинулись к Владивостоку. Все как один колчаковцы, не наши азиаты.

   — А сотенные пулемёты?

   — Взяли только своих коней. Без пулемётов ушли, чтоб идти без тяжестей.

   — Пошли нарочного к князю Баяр-гуну. Приказываю его чахарам догнать и истребить изменников. Никого не щадить из беглецов.

   — Что ещё передать Баяр-гуну?

   — За каждую привезённую мне голову чахары получать по десять золотых империалов. Иди...

Офицерской сотне Азиатской конной дивизии далеко уйти в степь от Урги не удалось. Сотни конников-чахар вала Баяр-гуна настигли беглецов во время привала и внезапно обрушились на них. Большинство, не ожидавших такого коварного поступка от Унгерна с его генеральскими погонами и Георгиевским крестом на груди, так и не успели взяться за оружие для защиты. Чахары в тот день доставили в Ургу тридцати восемь отрубленных голов. И за каждую из них получили обещанные золотые монеты царской чеканки. Потомок эстляндских рыцарей был непривычно щедр на награду.

Это кровавое событие не стало в годы Гражданской войны секретом за семью замками. Во Владивостоке каппелевские офицеры скажут, среди прочего, посланцу атамана Семёнова:

   — Если барон попадётся нам в руки, то сполна расплатится за головы Офицерской сотни...

   — Только сперва мы его разжалуем из хорунжих в штатского...

   — Пусть только выползет из монгольских степей за Уссури или Амур...

   — Святого Георгия снимем с его жёлтого халата, как и голову с плеч, только пусть вылезет...

Унгерн метался, не решаясь выступить в поход против Советов. Он понимал, что в таком деле ему нужны сильные союзники, а в Азиатской конной дивизии не набиралось и пяти тысяч бойцов из «всех племён и народов».

Была сделана попытка увеличить её боевую силу. Барон формирует новый полк. Он назывался Китайско-Тибетский. Китайскими солдатами являлись военнопленные, тибетцами — местные добровольцы из числа выходцев из горного поднебесья.

Однако Китайско-Тибетский полк Азиатской конной дивизии просуществовал недолго. Будучи выведен из Урги на новые квартиры, он за несколько дней растаял. Сперва его покинули тибетцы, ненавидевшие китайцев, а затем исчезла и китайская часть. Одни бывшие военнопленные стремились вернуться к родному очагу, другие превратились в заурядных разбойников-хунхузов, третьи пошли служить в армии генералов-губернаторов. В Халхе, где пахло порохом и текла кровь, желающих остаться в войске русского генерала нашлось совсем немного...

Цин-ван внезапно в Урге оказался в изоляции от общего Белого Дела. Неожиданно дал знать о себе недавний начальник — Григорий Михайлович Семёнов. Атаман всех восточных казачьих войск России прислал официального посланца с собственноручным письмом, в котором предлагал ни много ни мало как поход против Советской России. В письме сообщался «под большим секретом» следующий план военных действий против большевиков:

«...В мае сего 1921 года я начинаю при поддержке японских войск крупномасштабные действия против красных одновременно по всему фронту границы с Китаем. Генерал Сычёв двинет на запад с берегов Амура. Генерал Савельев наступает из Николаевска-Уссурийского. Генерал Глебов выступит со станции Гродевово под Владивостоком. Сам я иду походом в Забайкалье, имея своей целью взятие столицы Забайкальского казачества города Читы...

Вам, господин барон, как моему генерал-лейтенанту и начальнику Азиатской конной дивизии, предлагается одновременно со всеми решительно наступать, перерезать Транссибирскую магистраль в районе Байкала и захватить Верхнеудинск...

О дальнейших наступательных операциях вам будет сообщено дополнительно. Ваше присутствие при обсуждении этих планов обязательно.

Генерал-лейтенант атаман Семёнов».

Письмо Семёнова было Унгерну «соломинкой для утопающего». Он послал ответ, что в назначенный месяц май выступает в поход на север» как приказывает атаман» на город Верхнеудинск, пройдя с огнём и мечом бурятские земли.

Но... Случилось в 1921 году то, о чём генерал-лейтенант и Георгиевский кавалер барон Унгерн-Штернберг не мог и догадываться. Семёновский поход оказался таковым только на бумаге ни сам атаман, ни японские войска в Маньчжурии, ни генералы Сычёв, Савельев и Глебов наступательных операций так и не начали. В наступление против Советов перешла одна-единственная белая Азиатская конная дивизия.

Обо всём этом Унгерн узнал позже, уже находясь в красном плену. Какие чувства он испытывал после осмысления столь удручающей информации, истории не известно...

Первой выступила из Урги бригада генерала Резухина. Сам барон выехал вслед за ней на автомобиле в Ван-Хурэ, где провёл совещание с Резухиным и Казагранди. Обсуждался план походных действий. Каждый участник совещания имел и а этот счёт собственные мнения, которые отстаивались в жарком споре.

Резухин, известный своим безропотным служением барону, выдвинул собственный план наступательной операции. Он предложил свести отряды Кайгородова, Казагранди, Казанцева и Шубина в одну бригаду (численностью до 700 человек), третью по счету в Азиатской дивизии и подчинить лично ему, генералу Резухину. Двум соединённым бригадам конницы намечалось по западному берегу реки Селенги пересечь линию российско-монгольской границы и быстрыми переходами двигаться к берегам Байкала. Резухин доказывал:

   — Здесь мы не встретим сильного сопротивления красных. Именно на этом маршруте местные буряты готовы восстать против большевиков.

   — Хорошо. Предположим, что твоя бригада и присоединённые к ней отряды начнут наступать вдоль берега Селенги. Какой маршрут предлагается третьей бригаде, которая пойдёт под моим личным командованием?

   — Эта бригада самая сильная по составу. Она может через долину Орхона быстро выйти к Троицкосавску и Кяхте, взять их с налёта и дальше наступать на Верхнеудинск.

   — Ладно. Теперь послушаем Казагранди. Он армейский полковник и потому мыслит по-своему.

Казагранди имел собственный план, в корне отличный от плана генерала Резухина. Он предлагал обеим бригадам и отдельным самостоятельным отрядам действовать порознь, но согласованно и на широком фронте. Есаул Кайгородов мог действовать только на единственном направлении — идти на родной Алтай, к городу Бийску. На другое кайгородовцы просто бы не согласились. Казанцеву надлежало выступить на берега Енисея, в его верховья с целью поднятия там на восстание енисейских казаков. Вахмистру Шубину — действовать на таёжном юге Иркутской губернии. Во всём остальном Казагранди соглашался с Резухиным.

Принят был план колчаковского полковника Казагранди. С ним сперва согласился барон, а уж потом бригадный командир Резухин. После утверждения плана операции все три участника секретного совещания заговорили о перспективах предстоящего наступления:

   — Переход красноармейцев на нашу сторону можно считать решённым делом...

   — Приток восставших сибирских и забайкальских крестьян в ряды Азиатской дивизии будет просто колоссальным...

   — Адмирал Колчак в лучшее время не знал такого притока добровольцев-мужиков...

   — Казачье и бурятское Забайкалье сегодня — это пороховой погреб, ждущий только искры...

   — Удача будет. Всё монгольское ламство с завтрашнего дня будет молиться в храмах и дацанах за наш большой успех...

оман Фёдорович Унгерн фон Штернберг рассуждал трезво. Он понял, что его рыцарский триумф не может длиться год, два или больше. Гамины, эти китайские революционеры, были им изгнаны из Халхи или уничтожены в местных степях. Союзника из маньчжурского правителя Чжан Цзолиня не получилось. И, как говорится, дай Бог, чтобы он подольше оставался в «нейтральной зоне». Хотя мысли о военном и политическом союзничестве с «высоким Чжан Цзолинем» не оставляли барона Унгерна. Во всём китайском приграничье ни один пекинский губернатор не имел такой сильной армии, как хозяин Мукдена. Унгерн не раз говорил во всеуслышанье:

   — Чжан Цзолинь будет с нами. Рано или поздно он поймёт, что с южно-китайскими и монгольскими большевиками надо бороться вместе...

   — Только для такого понимания нужно время...

   — Будем ждать. У империи Цинь есть будущее...

   — Надо ждать просветления мысли Чжан Цзолиня. Его так сегодня боится Пекин и китайские республиканцы...

Цин-ван Монголии, он же хан-чингисид и генерал-лейтенант семёновских войск, сидя в Урге, начал собираться в военный поход против России большевиков. Прошло менее четырёх месяцев владения монгольской столицей. Удар нацеливал на запад Забайкалья, на земли казаков-бурятов, выставивших в годы мировой войны 1-й, 2-й и 3-й Верхнеудинские полки Забайкальского казачьего войска. Барон при обсуждении деталей вторжения со своим ближайшим окружением говорил уверенно:

   — Если мы одним конским махом дойдём до Байкала, то разрежем российские Советы на две части.

   — Восточная часть будет наша.

   — С этой части мы будем строить старую Россию-матушку. С бурятских степей и посёлков казаков-забайкальцев.

   — Нас ждут там люди, уставшие от большевистской власти. Мужик возьмётся за вилы, а пастух сядет на коня...

21 мая (по новому стилю) 1921 года генерал-лейтенант Унгерн фон Штернберг издал свой знаменитый в истории приказ за №15 русским отрядам на территории Советской Сибири. Написанный рукой (или под диктовку) самого барона, приказ гласил:

«Я — Начальник Азиатской Конной Дивизии, Генерал-Лейтенант Барон Унгерн — сообщаю к сведению всех русских отрядов, готовых к борьбе с красными в России следующее:

1. Россия создавалась постепенно, из малых отдельных частей, спаянных единством веры, племенным родством, а впоследствии особенностью государственных начал. Пока не коснулись России в ней по её составу и характеру неприменимые принципы революционной культуры, Россия оставалась могущественной, крепко сколоченной Империей.

Революционная буря с Запада глубоко расшатала государственный механизм, оторвав интеллигенцию от общего русла народной мысли и надежд. Народ, руководимый интеллигенцией как общественно-политической, так и либерально-бюрократической, сохраняя в недрах своей души преданность Вере, Царю и Отечеству, начал сбиваться с прямого пути, указанного всем укладом души и жизни народной, теряя прежнее, давнее величие и мощь страны, устои, перебрасывался от бунта с царями-самозванцами к анархической революции и потерял самого себя.

Революционная мысль, льстя самолюбию народному, не научила народ созиданию и самостоятельности, но приучила его к вымогательству, разгильдяйству и грабежу. 1905 год, а затем 1916—1917 годы дали отвратительный, преступный урожай революционного посева — Россия быстро распалась. Потребовалось для разрушения многовековой работы только 3 месяца революционной свободы. Попытки задержать разрушительные инстинкты худшей части народа оказались запоздавшими. Пришли большевики, носители идеи уничтожения самобытных культур народных, и дело разрушения было доведено до конца.

Россию надо строить заново, по частям. Но в народе мы видим разочарование, недоверие к людям. Ему нужны имена, имена всем известные, дорогие и чтимые. Такое имя лишь одно — законный хозяин Земли Русской ИМПЕРАТОР ВСЕРОССИЙСКИЙ МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ, видевший шатанье народное и словами своего ВЫСОЧАЙШЕГО Манифеста мудро воздержавшийся от осуществления своих державных прав до времени опамятования и выздоровления народа русского.

2. Силами моей дивизии совместно с монгольскими войсками свергнута в Монголии незаконная власть китайских революционеров-большевиков, уничтожены их вооружённые силы, оказана посильная помощь объединению Монголии и восстановлена власть её законного державного главы, Богдо-Хана. Монголия по завершении указанных операций явилась естественным исходным пунктом для начавшегося выступления против Красной армии в советской Сибири. Русские отряды находятся во всех городах, курэ (монастырях. — A.Ш.) и шаби (посёлки при монастырях. — А.Ш.) вдоль монгольско-русской границы. И, таким образом, наступление будет проходить по широкому фронту.

3. В начале июня в Уссурийском крае выступает атаман Семёнов, при поддержке японских войск или без этой поддержки.

4. Я подчиняюсь атаману Семёнову.

5. Сомнений нет в успехе, так как он основан на строго продуманном и широком политическом плане.

По праву, переданному мне как военачальнику, не покладавшему оружия в борьбе с красными и ведущему её на широком фронте, ПРИКАЗЫВАЮ начальникам отрядов, сформированным в Сибири для борьбы с Советом Народных Комиссаров...

Наступление против красных в Сибири начать по следующим направлениям:

а) Западное — станция Маньчжурия;

б) на Монденском направлении вдоль Яблоновского хребта;

в ) вдоль реки Селенги;

г) на Иркутск;

д) вниз по реке Енисею из Урянхайского края;

е) вниз по реке Иртышу.

Конечными пунктами операции являются большие города, расположенные на магистрали Сибирской железной дороге.

Командующим отдельными секторами соображаться с этими направлениями и руководствоваться: в Иркутском направлении директивами полковника Казагранди, в Урянхайском — атамана Енисейского Казачьего войска Казанцева, в Иртышском — есаула Кайгородова...

Заявить бойцам, что позорно и безумно воевать лишь за освобождение своих станиц, сел и деревень, не заботясь об освобождении больших районов и областей. Считать такое поведение сохранением преступного нейтралитета перед Родиной, что является государственной изменой. Такое преступление карать по всей строгости законов военного времени...

9. Комиссаров, коммунистов и евреев уничтожать вместе с семьями. Всё имущество их конфисковывать.

10. Суд над виновными может быть или дисциплинарный, или в виде применения разнородных степеней смертной казни, В борьбе с преступными разрушителями и осквернителями России помнить, что по мере совершенного управа нравов в России и полного душевного и телесного разврата нельзя руководствоваться старой оценкой. Мера наказания может быть лишь _ одна — смертная казнь разных степеней. Старые основы правосудия изменились. Нет «правды и милости». Теперь должны существовать «правда и безжалостная суровость». Зло, пришедшее на землю, чтобы уничтожить Божественное начало в душе человеческой, должно быть вырвано с корнем. Ярости народной против руководителей, преданных слуг красных учений, не ставить преград. Помнить, что перед народом встал вопрос «быть или не быть»...

14. Не рассчитывать на наших союзников-иностранцев, переносящих подобную же революционную борьбу, ни на кого бы то ни было. Помнить, что война питается войной и что плох военачальник, пытающийся купить оружие и снаряжение тогда, когда перед ним находится вооружённый противник, могущий снабдить боевыми средствами?..

15. Продовольствие и другое снабжение конфисковывать у тех жителей, у которых оно не было взято красными. У бежавших жителей брать продовольствие по мере надобности...»

К приказу №15 было сделано примечание, которое отвечало унгерновской «духовностью»:

«…Народами завладел социализм, лживо проповедующий мир, злейший и вечный враг мира на земле, так как смысл социализма — борьба.

Нужен мир — высший дар Неба. Ждёт от нас подвига в борьбе за мир и Тот, о Ком говорит Святой Пророк Даниил (глава...), предсказавший жестокое время гибели носителей разврата и нечестия и пришествие дней мира:

«И восстанет в то время Михаил, Князь Великий, стоящий за сынов народа Твоего, и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени, но спасутся в это время из народа Твоего все, которые найдены будут записанными в книге. Многие очистятся, у белятся и переплавлены будут в искушении, нечестивые же будут поступать нечестиво, и не уразумеет сего никто из нечестивых, а мудрые уразумеют. Со времени прекращения ежедневной жертвы и наставления мерзости запустения пройдёт 1290 дней. Блажен, кто ожидает и достигнет 1330 дней...»

Твердо уповаю на помощь Божию, отдаю настоящий приказ и призываю вас, офицеры и солдаты, к стойкости и подвигу».

зиатская конная дивизия отступила в Монголию боеспособной, мобильной силой. Но барон Унгерн-Штернберг ещё не знал многих новостей, которые случились здесь за время второго вторжения в Забайкалье. Тех новостей, которые решили его судьбу. Они приходили с беглецами из числа русских колонистов, проживавших в Урге, местными ламами, посланцами местных князей:

— Богдо-гэген признал власть революционного правительства красных монголов и смирился перед ними...

— Красные захватили склады дивизионного интендантства в Ван-Хурэ. Запасов провианта и патронов у азиатов больше нет...

— Военачальник Богдо-хана Максаржав изменил своему правителю. Теперь он сражается со своим отрядом на стороне красных монголов...

— Белый гарнизон с боем сдал Улясутай...

— Степные князья за последние две недели из белого цвета перекрасились в красный. Они теперь за монгольских большевиков...

   — Ламы в дацанах и монастырях Халхи больше не молятся за русского генерала, объявленного ими же Богом Войны...

   — Красному экспедиционному корпусу приказано начать поиски Азиатской конной дивизии для её истребления...

   — Атаман Семёнов и его казачьи генералы войной на Советскую Россию не пойдут...

   — Японцы держат вооружённый нейтралитет. Семёновцев они поддерживают сейчас только морально...

   — Чжан Цзолинь сказал в Мукдене, что гражданская война в России его не интересует. Но появления на подвластной ему территории новых вооружённых сил русских белогвардейцев он не желает...

   — В харбинских газетах стали называть цин-вана вождём разбойничьей армии, неудачливым степным полководцем...

Всё это, как огромный снежный ком, обрушилось на плечи монгольского хана и цин-вана с титулом «возродивший государство великий батор». Встал риторический вопрос: что делать? Куда опять направить в поход четыре тысячи «азиатов»? Как жить войной? За кого стоять? И, наконец, самый главный вопрос: кому сегодня нужна Азиатская конная дивизия? И сам генерал-лейтенант?

О каком-то сотрудничестве и союзе с Богдо-гэгеном уже не шло и речи. А ведь совсем недавно Живой Будда, который почти всем был обязан лично Унгерну фон Штернбергу, восторженно писал ему следующее:

«...Ваша слава, хан-чингисид и цин-ван Халхи... возвысилась наравне со священной горой Сумеру-Улы...»

Таким сравнением демону монгольских степей можно было только гордиться. Ещё бы, ведь в ламаизме гора Сумеру была местом обитанием богов. Унгерн среди них числился для жителей и лам Халхи своим человеком. Ведь он тоже являлся одним из богов — Богом Войны. Теперь же об этом обитатели дацанов и монастырей старались не вспоминать. Даже прорицатели, получившие от семёновского генерала немало серебра в китайских монетах и слитках.

В Уpгу Унгерн идти не мог. Сил на третье вторжение в советское Забайкалье не имел. Оставалось два пути. Первый — в Маньчжурию, где предстояло разоружиться или поступить на службу к Чан Дзолиню. Но в Пекине не могли хорошо относиться к человеку, изгнавшему из утраченной Китаем провинции правительственные войска. Самовластный хозяин Маньчжурии из-за Унгерна не стал бы конфликтовать с центральной властью. Второй путь лежал в обход Урги на запад Монголии, в Кобдо. Там были отряд Кайгородова и оренбургские казаки генерала Бакича, который не хотел знаться с эстляндским бароном-монархистом, сам воюя с Советами.

Барон не мог не знать, что в его дивизии с первых же дней после перехода границы в обратную сторону пошли жаркие споры. Азиаты судили и рядили о своей дальнейшей судьбе:

   — Надо идти в Маньчжурию. Там атаман Семёнов и японцы. Они дадут нам кров и не отберут оружие...

   — В Хайларе нас уже давно поджидают китайские войска Чжан Цзолиня. Разоружат, а потом напомнят о штурме Урги...

   — В Маньчжурию можно идти только для того, чтобы сесть в китайские тюрьмы и познать законы чиновников-мандаринов...

   — Надо идти в Кобдский округ, не покидая землю Халхи. Там многих белых, что ушли с юга Сибири...

   — Надо пробиваться к своим, в Синьцзян. Там анненковцы и оренбургский корпус генерала Бакича.

   — В Синьцзян идти нельзя. Тамошние китайские губернаторы уже не раз приглашали Красную Армию для уничтожения белых...

   — Пускай синьцзянские губернаторы поспорят с нашей дивизией. Оружия сдавать им мы не будем...

   — В Синьцзян никак нельзя идти. Наш барон говорит, что этот Бакич нам в друзья не годится...

Был ещё один вариант из разряда чисто авантюрных. Прорваться сквозь заслоны войск Чжан Цзолиня в Приморье, к каппелевцам, которые там ещё держались. Но Унгерн, поразмыслив, отказался от него. Ему было известно, что эти каппелевцы-колчаковцы не позволили атаману Семёнову, прибывшему во Владивосток на японском военном корабле, сойти на городские причалы. А барон носил на своём халате погоны генерал-лейтенанта с вензелем «С», что означало принадлежность к семёновской армии.

В том конфликте атаману при его настойчивости всё же удалось ступить на приморскую землю. Каппелевцы тогда не решились обострять отношения с японцами. А вот с генералом фон Унгерном-Штернбергом, помня его даурские «заслуги», церемониться они бы не стали.

Для Унгерна отпадал и вариант бегства в среду белой эмиграции. Будь то Харбин и Мукден с местными китайскими властями или колонии белоэмигрантов в далёкой Европе, например во Франции или Германии. На одном из допросов следователь спросил:

   — Какими вы лично обладаете средствами? Фамильным наследством, награбленными в Монголии ценностями, деньгами от атамана Семёнова и японцев?

   — Могу ответить откровенно. Я беднее самого последнего российского мужика из забайкальской деревни...

   — Значит, вы отрицаете тот факт, что обладаете значительными денежными суммами?

   — Совершенно отрицаю. Денег у меня лично нет, кроме тех, что были найдены при аресте щетинкинцами.

   — Но в описи вещей, при вас найденных, о каких-либо ценностях ничего не говорится?

   — Правильно. Это значит, что их у меня нет...

Унгерн не лгал на допросе. Он действительно никогда не стремился к личному обогащению. И никогда ив путал «тощую» дивизионную казну со своим собственным карманом. Уж в этом-то его не могли упрекнуть ни свои, ни враги. Понятие о «белой» офицерской чести он имел поразительное для времён Гражданской войны. Поэтому, окажись Роман Фёдорович, не имевший никакой профессии, кроме диплома об окончании Павловского военного училища, в белой эмиграции, там его бы ждали только нищета и борьба за выживание. Стать «частным лицом» на чужбине прибалтийскому аристократу хотелось меньше всего.

«Метание» в мыслях сослужило «бешеному барону» плохую службу, подведя его жизнь под трагический конец. Хотя, между прочим, он был вполне логичным. Знавшие его люди говорили, что барон, после отступления обратно в Монголию, впал в «совершенное отчаяние». Это привычно выражалось в сильной ярости, которую он вымещал на людях. В эти дни Унгерн лютовал, как никогда раньше. Есаул Макеев, один из самых доверенных людей барона, сказал однажды:

   — Нашего цин-вана азиаты теперь боятся как сатаны, как чумы, как чёрной оспы...

Участились расстрелы как рядовых солдат, так и офицеров. Причём людей, которых даже в симпатиях к Советской власти заподозрить было нельзя. Унгерн фон Штернберг требовал от генерала Резухина, командиров полков и дивизионов только одного:

— Дивизию надо сохранить любой ценой. Ценой любой крови...

   — Не только пойманного дезертира, но каждого азиата, заподозренного в дезертирстве, — наказывать расстрелом перед строем...

Теперь люди даже не просились на фуражировку, чтобы не быть заподозренными в желании куда-нибудь бежать для «спасения собственной шкуры». Обстановка в дивизии становилась всё более «нервной». Палачи из команд Сипайло и Бурдуковского отдыха не знали. Унгерновские солдаты шептались между собой:

   — Что это наш барон так зверствует после Забайкалья?..

   — Казнит только своих? Тех, кто за него воюет?..

— Может, он хочет заработать так прощение у красных?

Всего полгода назад монголы с восторгом встречали цин-вана Унгерна, побеждавшего гаминов и освобождавшего от них Ургу и самого Богдо-гэгена. Теперь всё стало иным. Местное население по пути движения Азиатской конной дивизии разбегалось и пряталось, где только могло. Так вели себя не только простые араты, но даже степные князья, искавшие убежища в лесах. Угонялись стада. Страна виделась безжизненной, словно испепелённой войной.

В довершение всех бед в степи стояла страшная жара. Она изнуряла и людей, и лошадей. Барон то и дело отправлял в поиск отдельные сотни, приказывая:

— Ищите стойбища пастухов. Без лишних разговоров реквизируйте скот. Бели сопротивляться кто вздумает — стреляйте, рубите, юрты сжигайте...

Унгерн после бегства из Забайкалья лично сам вёл Азиатскую дивизию по степи. Поэтому трудно было угадать, куда он следующим утром направит своего белого коня. Один из очевидцев тех событий писал в мемуарах:

«Степь казалась словно вымершей... Барон, свесив голову на грудь, молча скакал впереди своих войск...

На его голой груди, на ярком жёлтом шнуре висели бесчисленные монгольские амулеты и талисманы. Он был похож на древнего обезьяноподобного человека; люди боялись даже смотреть на него...»

В Азиатской дивизии никто не знал, куда так торопливо ведёт Унгерн своих конников. Барон ни с кем пока не делился своими планами.

Он торопил войско. По пути дивизия вытягивалась в длинную колонну. Цин-ван скакал вдоль неё туда и обратно, и его генеральский ташур то и дело обрушивался на головы тех подчинённых, которые вызывали недовольство. Он безжалостно избивал даже старших начальников. С перевязанными головами ходили командиры полков Хоботов и Марков, начальник дивизионной артиллерии полковник Дмитриев. Однажды крепко досталось даже верному генералу Резухину, которого барон застал спящим у костра в неположенный час.

У реки Эгин-Гол Унгерн решил реорганизовать походное движение «азиатов». Он вновь разделил дивизию на две бригады. В бригаду Резухина вошли два полка и монгольский дивизион. Два других полка, артиллерию и госпиталь барон подчинил себе. Резухинцы должны были следовать за главными силами на расстоянии одного-двух переходов, прикрывая тылы от возможного преследования.

Во время одной из стоянок неожиданно исчезла тибетская сотня, к которой цин-ван относился со времени бегства из китайского плена Богдо-гэгена откровенно благосклонно. «Тубуты» ни в чём не ограничивались, во время боев с красными береглись, находясь в личном резерве Унгерна. Он часто бывал среди них без посторонних лиц, о чём-то беседуя.

Разговоров по поводу исчезновения тибетской сотни, по сути дела отдельной воинской части, велось у костров и на походе много. «Азиаты» всех званий и национальностей строили многочисленные догадки, иные были близки к истине:

   — Может, наш барон отослал тубутов на их родину?

   — Бели отослал, то почему тайком от дивизии?

   — Может, он хочет попросить у Далай-Ламы войско для нового похода на Верхнеудинск?

   — Бели бы это Далай-Лама хотел сделать, то он давно бы прислал нашему барону хотя бы сотню своих воинов. А ведь не шлёт.

   — Генерал не атаман Семёнов. Верит в Жёлтую религию больше, чем мы в свою. А зачем, спрашивается?

   — Как зачем? Если не прижился в Халхе у Богдо-гэгена, может быть, приживётся в Тибете у Далай-Ламы?

   — А как же тогда мы?

   — Поди спроси у барона. Он тебя так отделает своим ташуром, что будешь выглядеть покрасивее нашего полкового начальника. У фельдшера едва бинтов хватило на его голову.

   — Или прикажет Сипайло к первому попавшемуся дереву поставить.

   — Тише, вы, черти. Бон барон вдоль колонны снова скачет. Смотри, как хлещет на скаку ташуром. Гляди прибьёт...

Но секрета из своих дальнейших планов Унгерну фон Штернбергу сделать не удалось. По той простой причине, что ему надо было поделиться с кем-то, поговорить о замышляемом. Самым близким человеком с первых дней появления в степях Халхи Азиатской конной дивизии для барона являлся генерал Резухин, человек «абсолютной» верности.

На одной из ночёвок Унгерн пришёл в резухинскую палатку, зная, что любой «азиат» побоится приблизиться к ней даже ночью. Но здесь Роман Фёдорович смертельно ошибся. В его походном штабе с недавних пор оказался оренбургский казачий офицер Иван Маштаков, который умело скрывал свою ненависть к недавнему кровавому диктатору со станции Даурия. На то у колчаковца были веские причины: уже не один его войсковой товарищ поплатился жизнью по волеизъявлению семёновского генерала.

В тот вечер он сопровождал дивизионного начальника, обходившего лагерь. Но его приказа идти спать Маштаков не исполнил. Зная, что он играет со смертью, офицер всё же отважился подслушать разговор двух ненавистных ему дивизионных генералов:

   — В Маньчжурию, Резухин, нам идти нельзя. Там Чжан Дзолинь поджидает на границе. Китайская тюрьма нас уже ждёт.

   — Значит, Роман Фёдорович, в Кобдо, к Кайгородову?

   — Нет, не туда. В Халхе нам делать больше нечего. Скоро здесь нас будут гонять как последних волков.

   — Значит, в третий раз пойдём на Верхнеудинск? Я готов.

   — Нет, и туда тоже не пойдём.

   — Тогда куда же?

   — В Тибет.

   — К Далай-Ламе? Но проскочить в жару через каменистую, безводную степь? Без запасов провианту, без воды перейти через Гоби? Да в тех местах летом даже верблюжьи караваны гибнут.

   — Ну и что из того, что купеческие караваны гибнут. Мы не торговцы, а конные воины. Да ещё к тому же проверенные войной.

   — А людские потери? Ведь они, вне всякого сомнения, будут значительными.

   — Потери людей меня лично никогда не пугали. Война есть война, в ней выживает сильнейший.

   — Может быть, нам лучше всё же остаться в Монголии. Совершим налёт на Ургу и увезём с собой Богдо-гэгена. И вся Халха встанет на нашу сторону.

   — Не встанет, Резухин. Считай, что Монголия уже пала под натиском революционного безумия.

   — А если податься в Приморье?

   — Нам с тобой за ургинские дела ни в Маньчжурии у Чжан Цзолиня, ни в Приморье у каппелевцев показываться нельзя. Судить даже не будут, сразу пристрелят.

   — Роман Фёдорович. Если в Тибет, то что мы там будем делать?

   — Как что? Наймёмся на военную службу к Далай-Ламе. В его тибетскую армию.

   — А примет он нас?

   — Ещё как примет! Я для него борец за буддистскую веру. Это ему любой монгольский или бурятский лама подтвердит.

   — И это всё? Думаю, что маловато для тёплого приёма целой конной дивизии в тибетских горах.

   — Есть ещё одна веская причина. После падения династии Циней китайские республиканцы всё чаще заявляют о своих правах на Тибет. По всему югу Китая сегодня расползается краснота.

   — Значит, Далай-Ламе сегодня нужно настоящее войско?

   — Конечно. Хозяин дворца Поталы, что в столичной Лхасе, человек энергичный, свою власть над горами будет отстаивать до предела возможного.

   — Хорошо если так. Вот тут-то мы ему и пригодимся. Целая конная дивизия. Да ещё какая.

   — Ещё как пригодимся. Знаешь, на кого хочет сегодня походить ныне живущий в Потале Далай-Лама?

   — На кого? Не на Богдо-гэгена, конечно?

   — На самого Сронцзангамбо Тибетского.

   — Это ещё кто такой?

   — Это правитель первого тибетского царства. Сронцзангамбо создал его в 634 году. Тогда военные отряды тибетцев с гор не раз ходили походами на китайскую провинцию Сычуань, разорили её всю. Воевал с Сронцзангамбо долго и безуспешно сам император Тайцзун.

   — И чем закончилась та война для тибетцев?

   — Китайцы не победили. Императору Тайцзуну, чтобы заключить с Сронцзангамбо почётный для себя мир, пришлось отдать ему в жёны свою племянницу принцессу Вэнь Чэн.

   — И откуда ты всё это знаешь, Роман Фёдорович. Просто удивляюсь я тебе.

   — Знать надо языки здешних степняков. И читать у учёных лам в монастырях их древние книги.

   — Значит, правду говорят, что тибетская сотня по твоему приказу ушла в Тибетские горы через Гоби?

   — Да. Тубуты из верных людей. Они мне поклоняются, потому и стали моими посланцами к Далай-Ламе, в Лхасу.

   — Хорошие воины. Через пустыню пройдут обязательно.

   — У них моё письмо к Далай-Ламе. Только ты, Резухин, о нашем разговоре помалкивай. Не каждый казак или колчаковец мечтает полезть от красных в Тибетские горы.

   — Понял...

Всё, что казачий офицер Маштаков услышал, в ту же ночь стало известно его сослуживцам по оренбургской армии атамана Дутова. Унгерн даже не подозревал, что хранимые им от всех, кроме верного Резухина, планы на будущее и маршрут движения Азиатской конной дивизии перестали быть секретными. И виной тому стал его новый адъютант из оренбургского офицерства, который не раз сумел отличиться в последних боях.

Маштаков волей случая стал душой заговора против барона. К нему примкнули почти все дивизионные начальники, не считая разве что генерала Резухина и старых «даурцев». Для мобилизованных русских колонистов, княжеских цэриков, уже не говоря о колчаковских офицерах, оренбургских казаках и казаках-забайкальцах, горная страна Тибет была огромной каменной пустыней. Знающие Центральную Азию люди убеждённо говорили, что в знойное лето пустыня Гоби совершенно непроходима. И что те небольшие источники воды, которые могут попасться на пути, несколько тысяч людей и лошадей никак не напоят.

Унгерновских военачальников охватил откровенный ужас. Не подчиниться «бешеному барону» открыто означало погибнуть от рук палачей Сипайло и Бурдуковского. Поход через безводную Гоби в Тибет виделся полнейшим безумием и означал тоже смерть.

Скорее всего Маштаков и его ближайшие единомышленники полковники Костромин, Хоботов, Очиров, Островский не удивились тому, насколько единодушно дивизионные офицеры примкнули к заговору. Многие были уже давно недовольны тем, что под знамёнами Унгерна фон Штернберга они терпят от красных почти одни поражения. Что уже два вторжения в советское Забайкалье закончились отступлением. Большинство хотели уйти в Маньчжурию к семёновцам или в Приморье к каппелевцам. Оружия складывать в ещё идущей на Дальнем Востоке Гражданской войне собирались немногие.

Однако унгерновское офицерство открыто высказать барону свои требования не могло. За отказ воевать под своим командованием «белый рыцарь из Эстляндии» тут же приказал бы расстрелять или забить «бамбуком» любого из своих подчинённых. Наглядных уроков за последние два года было вполне достаточно.

Поэтому дивизионные казачьи и колчаковские офицеры могли избрать один-единственный способ борьбы со своим командиром. Устранить его физически. То есть застрелить, зарубить шашкой или взорвать в походной палатке ручной гранатой. Второго способа просто не виделось.

О том заговоре наиболее достоверные воспоминания у начальника дивизионного госпиталя Н. М. Рибо (Рябухин), служившего ранее в Оренбургской армии атамана Дутова. Он оставил после себя мемуары «История барона Унгерна-Штернберга, рассказанная его штатным врачом», известные российскому читателю благодаря книге Л. Юзефовича «Самодержец пустыни». Маштаков был сослуживцем и земляком Рибо и потому ввёл его в круг заговорщиков, ознакомив с планом ликвидации генерала Унгерна-Штернберга.

Согласно этому плану, несколько надёжных офицеров постараются убить барона. После этого командование Азиатской конной дивизией передаётся старшему по званию — генералу Резухину. Но при условии, что тот согласится повести «азиатов» на восток, в Маньчжурию. Если отказывается, то разделяет участь Унгерна. В таком случае командование берёт на себя один из старых полковников, человек с авторитетом, но на тех же условиях: или веди туда, куда велено, или смерть.

Маштаков говорил, что жребий, кому стрелять «бешеного барона», пал на него. Ему следовало привести приговор в исполнение в эту же ночь. После обычного гадания с ламами Унгерн должен был лечь спать в своей палатке. Вот тогда-то казачьему офицеру и следовало совершить покушение. Маштаков просил своего сослуживца позаботиться, чтобы, когда начнётся «ликвидация» палачей Сипайло и Бурдукове кого, среди госпитальных раненых не возникла паника, чреватая излишними жертвами.

Заговорщики были уверены в успехе. В случае открытого боя генерал Унгерн мог рассчитывать в своей бригаде только на монгольских цэриков князя Биширли-тушегана и ненавистную всем комендантскую команду Бурдуковского. Оренбургские казаки были давно готовы покончить с дивизионными палачами. Рибо пишет:

«Там же и тогда же, в моей палатке, при свете умирающего лагерного костра Маштаков тщательно проверил свой «маузер», пожал мне руку и скользнул во тьму так же бесшумно, как вошёл. Разумеется, спать я больше не мог и начал ходить вдоль палаток и подвод, на которых раненые проводили ночь, напряжённо вслушиваясь и стараясь различить звуки выстрелов сквозь шум и плеск быстрого Эгин-Гола, бегущего по своему каменистому ложу. Примерно треть мили отделяла меня от палатки барона…»

Однако в ту ночь судьба хранила демона монгольских степей. Когда Маштаков на правах генеральского адъютанта вошёл в палатку, она оказалась пуста. Унгерн общался с ламами в другом месте. На этот раз гадание затянулось надолго, чуть ли не до самого рассвета. Казачий офицер ещё какое-то время побродил около унгерновской палатки и, поняв, что может вызвать подозрение у охраны, ушёл к себе. Когда цин-ван укладывался спать, начальник его ночной стражи из монгольских телохранителей доложил о подозрительном поведении казачьего офицера:

   — Господин цин-ван. Во время вашего разговора с ламами-прорицателями к вам в палатку заходил одни из адъютантов.

   — Кто это?

   — Маштаков, офицер из оренбургских казаков.

   — Для чего он хотел меня видеть, говорил охране? Или тебе?

   — Нет. Но цэрики и я знали, что он адъютант цин-вана. Близкий к вам человек.

   — Что он делал после того, когда увидел, что палатка пуста?

   — Он ещё долго ходил вокруг.

   — Хорошо. Передай начальнику штаба дивизии, чтобы сегодня же отправил этого Маштакова в его полк. Я ему уже не доверяю.

   — Будет исполнено, господин цин-ван.

   — Если он без моего личного разрешения ещё хоть раз появится у моей палатки, оружие применяйте без предупреждения.

   — Я понял, господин...

Так сорвалась первая попытка покушения на Унгерна со стороны офицеров-заговорщиков. Теперь ни Маштаков, ни кто-то другой из них не могли запросто появиться ночью у баронской палатки. Её всю ночь напролёт бдительно охраняли унгерновские телохранители из монгольских цэриков конвойного дивизиона, которым командовал князь Сундуй-гун.

На следующее утро, как было приказано ранее, дивизия разделилась на две бригады. Им в походном строю предстояло следовать по маршруту, Унгерном ещё не объявленному. Резухинские полки пока оставались на месте стоянки, чтобы, когда солнце будет в зените, двинуться в дивизионном арьергарде.

О событиях того дня рассказывают в своих воспоминаниях и начальник госпиталя Рибо, и есаул Макеев, которые оказались непосредственными участниками мятежа против цин-вана и генерал-лейтенанта барона Унгерна фон Штернберга. События развивались следующим образом.

Мятеж начался в резухинской бригаде, когда походный лагерь был уже свернут, а люди готовились по первому приказу сесть в сёдла. Несколько офицеров-заговорщиков явились к генералу с самыми решительными намерениями, хотя разговор резким не был:

   — Господин генерал. Офицеры бригады предлагают вам сместить барона, принять командование Азиатской дивизией на себя и вести её на восток, в Маньчжурию.

   — Это же мятеж, господа офицеры. Одумайтесь!

   — Мы уже давно всё обдумали. Мы не желаем видеть над собой бешеного барона с его ташуром.

   — Тогда я вас всех объявляю изменниками. Вы за это ответите по законам военного времени.

   — Господин генерал. Мы ваших угроз не боимся.

   — Не боитесь. Почему? Извольте объясниться.

   — Потому что за нами стоят оба полка вашей бригады.

   — Капитан Безродный! Я приказываю арестовать этих мятежников. Немедленно!

Безродный при генерале Резухине исполнял роль палача, каким был Бурдуковский при самом Унгерне. Но главный экзекутор медлил, понимая, случилось что-то совсем непонятное. Приказ об аресте был отдан уже перед строем бригады, когда полки по сотням сидели в седле, а обоз был готов к движению.

Резухин, который в последний раз в своей жизни продемонстрировал личную преданность барону, хотел повторить отданный срывающимся голосом приказ. Но в это время из рядов оренбургских и забайкальских казаков раздалось несколько выстрелов. Стреляющие торопились, и поэтому Резухин получил только одну пулю, которая ранила его в ногу. От неожиданности генерал упал на траву, но тут же вскочил с криком:

   — Ко мне, четвёртая сотня!

Четвёртая сотня была татарской. Резухин почему-то посчитал её самой надёжной в начавшемся мятеже. Но всадники-татары не спешили на помощь унгерновскому генералу, «расстрелянному» у них на глазах. Поняв, что и они против барона, Резухин, прихрамывая, побежал к китайскому дивизиону. Вся бригада в конном строю молчаливо наблюдала за происходящим.

Китайцы, как по команде, отшатнулись от подбежавшего к их строю бригадного начальника. Подъехала часть татарской сотни. Всадники соскочили с лошадей и окружили раненого Резухина. Капитан Безродный, оценивая происходящее, посматривал на группу казачьих офицеров, руки которых лежали на расстёгнутых кобурах. Он успел вовремя тихо шепнуть своему помощнику:

   — Скажи нашим людям, чтоб садились на коней. Моего держи лично. Надо уходить или нас казаки сейчас всех перебьют вместе с генералом.

За безродновской комендантской командой никто не погнался, когда резухинские экзекуторы, нахлёстывая лошадей, помчались в сторону ближайшего леса. Они счастливо избежали неминуемой расправы за ранее содеянное зло и над «азиатами», и над мирными людьми.

Вокруг лежащего на земле раненого Резухина собралась большая толпа. К растерянности бригадных офицеров, она состояла не из тех людей, которые участвовали или поддерживали заговорщиков. Наступил критический миг мятежа. Всё решил своим поступком один из рядовых оренбургских казаков. Он, спрыгнул с коня, решительно стал пробираться сквозь толпу со словами:

   — Ох! Что сделали с голубчиком! Что сделали с нашим генералом-батюшкой!..

Казаку удалось быстро и самое главное — беспрепятственно протиснуться сквозь толпу откровенно лояльно настроенных к Резухину «азиатов». Когда оренбуржец оказался рядом с говорившим что-то генералом, тон его слов резко изменился:

   — Будет тебе пить нашу кровь! Пей теперь свою!..

Казак быстро выхватил наган и в упор выстрелил в голову Резухину. Толпа с криками в панике бросилась к своим лошадям с явным намерением ускакать от этого места. Но один из заговорщиков, полковник Костерин, принял быстрое решение:

   — Бригада! Стройся по сотням! Стройся!..

Слова команды привычно привели военных людей в себя. Паника в считанную минуту улеглась, и полки по сотням вновь застыли на своих местах. Полковник Костерин отдал новые команды. Резухину быстро вырыли могилу и безо всяких почестей закопали, не забыв, однако, установить на свежей могиле наспех сколоченный крест из срубленного тут же деревца.

Костерин, окончательно взяв командование резухинской бригадой на себя, отдаёт окружившим его полковым и сотенным офицерам приказ за приказом:

   — Немедленно послать в первую бригаду гонца с моей запиской. К полковнику Эвфаритскому, нашему товарищу.

   — Кого послать?

   — Лучше надёжного солдата из татарской сотни. Пусть скажет, если его задержат люди Бурдуковского, что сильно заболел и я его послал в госпиталь к. доктору Рибо.

   — Куда пойдём сами, господин полковник?

   — Бригаде принять походный порядок. Выступаем немедленно к бродам через Селенгу. Оттуда пойдём на восток, в Маньчжурию.

   — А как же наши из первой бригады?

   — Мы их будем ждать на селенгинских бродах два дня. После этого походным порядком в Маньчжурию, севернее Урги.

   — Но там нам путь могут преградить красные монголы.

   — Они нам не помеха. Смахнём с пути...

Костеринский гонец нагнал унгерновскую бригаду на привале вечером 21 августа. Но «проскочить» в расположение дивизионной пулемётной команды, которой командовал полковник Эвфаритский, казак-татарин не сумел. Его задержал часовые из Бурятского полка. Поскольку они и задержанный говорили по-русски плохо, последний не смог им объяснить, что прибыл в дивизионный госпиталь.

Буряты, следуя приказу приводить к барону всех задержанных, обезоружили мнимого больного и повели его к палатке Унгерна. Казаку-татарину удалось незаметно проглотить записку — маленький клочок бумаги с карандашной записью. При виде свирепого цин-вана посланец заговорщиков окончательно потерялся:

   — Ты кто таков?

   — Солдат четвёртой татарской сотни из бригады генерала Резухина, ваше превосходительство.

   — Как здесь оказался?

   — У нас ночью был бой, и я потерялся в степи.

   — Значит, убежал! С кем был бой?

   — Не знаю, господин генерал. Может, с красными, а может, и с монголами. В темноте не видно было, с кем стрелялись.

   — Кажется мне, что ты врёшь. Бурдуковский, посади татарина под арест. А утром выбей из него палками всю правду...

Случайным свидетелем этой сцены оказался командир четвёртого полка дивизии полковник Марков, один из главных заговорщиков. Он сразу известил о случившемся Эвфаритского, который находился в это время в расположении своей пулемётной команды:

   — Это точно гонец от резухинцев. Значит, бригада уже в наших руках.

   — Там всё ясно. А вот у нас плохо. Арестованный утром «бамбука» Бурдуковского точно не выдержит. И выложит всё, как есть, барону.

   — Согласен. А тот бросит свою бригаду на резухинцев и подчинит их себе.

   — Значит, надо действовать немедля. Завтра будет поздно...

Эвфаритский послал по полкам нескольких верных пулемётчиков с предложением офицерам-заговорщикам собраться в палатке начальника дивизионного госпиталя. Он по своему положению был вне всяких подозрений. Сбор был произведён быстро. Только начался разговор, как прибыл второй гонец из резухинской бригады, тоже казак-татарин. Его на всякий случай послал полковник Костерин, который решил подстраховаться. Теперь в первой бригаде узнали о происшедших сутки назад событиях:

   — Там всё получилось удачно. Нам надо выступить немедленно.

   — Правильно. Обстановка сегодня самая благоприятная.

   — Благоприятная? Почему?

   — Барон обычно ставит свою палатку среди майханов монгольского дивизиона и людей Бурдуковского. А сегодня вечером цэрики почему-то разбили свою стоянку южнее лагеря, отдельно от наших полков.

   — Может быть, барон что-то заподозрил?

   — Вряд ли. Тогда бы монголы-телохранители стерегли его, а не бурдуковские экзекуторы. Которые «бамбук» держат в руках лучше, чем винтовку.

   — Нам везёт. Прикончим барона без лишнего шума и крови.

   — И сразу поведём бригаду на соединение с Костериным. Он пишет в записке, что будет нас ждать двое суток у бродов через Селенгу. На её правом берегу.

   — Прикончим барона или нет, всё равно повернём на восток. Казаки в Тибет не пойдут.

   — А что будем делать с командой Бурдуковского?

   — Как только убьём Унгерна, так сразу обстреляем из пушек их бивак. Первый орудийный выстрел считать за сигнал к общему восстанию.

   — Всё ясно. По местам, господа офицеры...

Исполнять приговор к генеральской палатке пошли полковник Эвфаритский, четыре офицера-колчаковца и около десятка оренбургских казаков. Остальные заговорщики разошлись и начали поднимать своих людей, которые ситуацию понимали с полуслова. Рибо писал:

«В чернильной темноте мы стали быстро седлать и запрягать лошадей. Люди работали без огней, настороженно прислушиваясь, чтобы не пропустить звука судьбоносных выстрелов. Не менее часа прошло в ожидании. Я и лечившиеся у меня в госпитале раненые офицеры обсуждали, что мы будем делать, если наши планы провалятся, когда до нас донеслись приглушённые звуки револьверной стрельбы, а потом раздались четыре орудийных выстрела. Их огонь прерывистым светом озарил тёмную лесную долину...»

Разрывы снарядов появились на ночном небосклоне там, где расположилась команда Бурдуковского. Стрельбой руководил подпоручик Виноградов: пушки били с расстояния в полверсты, по сути дела, прямой наводкой. Снаряды кучно накрыли пригорок у дороги с несколькими палатками на его склоне. Забегали в панике полуодетые люди:

   — Красные! Красные! На коней!..

Нестройный пушечный залп поднял всю унгерновскую бригаду на ноги. Лишь малая часть «азиатов» знала, что означали эти орудийные выстрелы с кромки походного стана. Остальные подумали, что к лагерю подошли красноармейские части с артиллерией и скоро завяжется бой. Минут через пять бригада сгрудилась на дороге: конные сотни, госпитальные повозки с ранеными, артиллерийские упряжки. В воздухе стоял гул разноязычных голосов:

   — Куда барон-то запропастился?..

   — Почему не выступаем?..

   — Айда сами, без барона. Красные наседают...

В этой внезапной суматохе офицеры-заговорщики потерялись в ничего не понимающей огромной толпе. Никто не знал, убит Унгерн или нет. Эвфаритский со своей группой покушения словно в воду канул. Наконец, от генеральской палатки пришли колчаковские офицеры. С первых их слов стало ясно, что барон жив, невредим и скрылся где-то в ночи.

Когда заговорщики беспрепятственно подошли к унгерновской палатке, то попросили барона выйти к ним. Но вместо хозяина из палатки выглянул полковник Островский, тоже один из участников заговора. Стало ясно, что цин-вана там нет. Как потом выяснилось, он по какой-то причине на ту ночь поменялся палатками со своими штабными чинами. Скорее всего, Унгерн заподозрил что-то неладное и решил ночью поостеречься. Тем самым он спас свою жизнь от пуль заговорщиков.

Островского, выглянувшего из палатки, офицеры в темноте приняли за барона. Один из них выстрелил, но револьверная пуля счастливо не задела полковника, который инстинктивно отшатнулся от входа назад. Второй раз стрелять не дали: заговорщики узнали Островского.

Вот тут-то демон монгольских степей и появился. Он вместе с ламами занимался гаданием в соседней палатке и, услышав выстрел совсем рядом, выглянул наружу. Его появление заговорщики не проморгали. Нестройный залп из пяти-шести револьверных стволов дал понять барону, что против него начался самый настоящий мятеж. Хотя стреляли с дистанции всего с полдюжины шагов, ни одна пуля не задела генерала. Случайно попали в кого-то из лам-прорицателей. Те подняли страшный крик: в Халхе лам не трогали даже пальцем.

Унгерн среагировал на револьверный залп мгновенно. Он упал на четвереньки и юркнул в кусты, около которых стояла палатка. Заговорщики бросились за ним, стреляя в темноте наугад, возбуждённо крича:

   — Он там! Стреляйте!..

Искать бежавшего было совершенно бессмысленно ещё и потому, что вся бригада уже поспешно выступила по дороге на восход солнца. Группа полковника Эвфаритского поторопилась догонять её. Унгерн оказался предоставленным самому себе и какое-то время мог не опасаться за свою жизнь. Ночная темень и густой кустарник у подножия холма оказались для него спасительными.

На походе офицеры сумели навести порядок в полках и сотнях, успокоить людей. Теперь все знали о случившемся, но за «бешеного барона» никто не заступился. Бригада вытянулась по ночной дороге, двигаясь походным порядком к Джаргалантуйскому дацану. Хорошей дороги оказалось вёрст на восемь, Дальше двигаться среди поросших лесом и кустарником сопок по дороге, которая теперь больше напоминала лесную тропу, в ночи стало невозможно. Посовещавшись с офицерами, полковник Островский?, оказавшийся за старшего, приказал устраиваться до утра не привал:

   — Располагаться по сотням. Людям сказать, чтобы были в полной готовности выступить. Мало ли что мажет быть...

Офицеры-заговорщики, собравшись, решали один животрепещущий вопрос: как встретить барона, если тот вздумает объявиться среди изменившего ему мятежного войска.

   — До рассвета от барона нам бежать не стоит.

   — Надо выставить с тыла оцепление из сотни надёжных казаков с офицером от нас.

   — Сотни мало. Надо оцепление усилить пулемётной командой.

   — Зачем пулемёты в оцепление? Одного барона бояться нам, что ли?

   — Почему одного? Монгольского дивизиона среди вас нет. Скорее всего он у Унгерна. Вот с цэриками он и прибудет под утро наводить порядок в дивизии.

   — Пускай приходит. Мы его пулемётами встретим.

   — Верно. Нам терять уже нечего...

Страшное возбуждение владело не только офицерами-заговорщиками. Оно передалось и их подчинённым. Всех волновал один-единственный вопрос: где барон? В лесном распадке, где до утра расположилась мятежная бригада, постепенно установилась тишина. Почти никто не спал. Люди вслушивались в ночные звуки. Неожиданно послышался стук копыт одинокой лошади по каменистой дороге, хорошо различимый для человеческого уха. Повсюду зашептали:

   — Барон! Это может быть только барон...

Это действительно был барон Унгерн фон Штернберг в заметном даже при лунном свете жёлтом халате, ехавший на любимой белой кобыле. Он сумел беспрепятственно объехать лесными прогалинами казачье оцепление и теперь совершенно неожиданно для тысячи с лишним людей оказался перед ними. Уже светало. Всадник спускался с вершины холма к мятежному войску, расположившемуся по дороге полками и сотнями.

Барон медленно объезжал севших в сёдла «азиатов». В предутренних сумерках он не мог определить, что за части находятся перед ним, и потому то и дело грозно спрашивал:

   — Кто здесь? Какая сотня? Где командир?

Но в ответ было только молчание. Будь посветлее, то Унгерн мог бы заметить, что все встречавшиеся ему всадники сжимают в руках оружие. Поведение мятежников было ясным: больше подчиняться цин-вану никто не помышлял. А идти с ним в неведомый Тибетский край тем более.

Неожиданно барон узнал в одном из всадников казачьего есаула Макеева, одно время служившего в экзекуторской команде полковника Сипайло. Он подъехал к нему почти вплотную:

   — А, это ты Макеев?

Казачий офицер ответил нехотя:

   — Я, господин генерал. Уезжал бы от нас подальше, советую тебе. От греха подальше.

   — И ты, Макарка-душегуб, против меня! Изменник! Я сейчас тебя проучу, как мятежи устраивать...

Барон привычным жестом замахнулся ташуром на своего теперь уже бывшего подчинённого офицера. Есаул положил руку на открытую кобуру нагана и сдавленным голосом произнёс:

   — Ваше превосходительство, если вы сейчас меня ударите, то я за себя не отвечаю.

Среди толпившихся за спиной есаула казаков в темноте клацнуло несколько передёргиваемых винтовочных затворов. Унгерн молча опустил ташур и поехал дальше вдоль дороги. Проехав с полсотни шагов, он узнал в одном из конников полковника Очирова, командира Бурятского полка. Барон гневно крикнул:

   — Очиров! Куда ты ведёшь моих бурят?

Полковник дёрнул поводья коня и выехал на несколько шагов перед строем полка. Цин-вану он ответил твёрдым и спокойным голосом:

   — Я и мои люди не пойдём в Тибет. Мы хотим идти на восток Халхи и защищать там наши кочевья.

   — Полковник Очиров! Я приказываю подчиниться мне! Или...

   — Нам нечего делать в Тибете! Иди к Далай-Ламе сам со своим Бурдуковским. Мы тебе больше не служим.

   — Азиаты! Солдаты! Если вы пойдёте в Маньчжурию, то по пути будете от голода глодать кости друг друга.

   — Ну и пусть! Мы уходим в родные места!

   — Родные! Да вас там без меня красные перебьют за одно лето.

Полковник Очиров на этот выкрик не ответил. Угрюмо молчали всадники Бурятского полка. Вскипевший барон, сыпя ругательствами, поскакал дальше вдоль дороги. Через минуту он оказался перед артиллеристами:

   — Подпоручик Виноградов! Приказываю вам повернуть батарею обратно в лагерь!

Офицер не ответил. За его спиной казаки-артиллеристы заговорили:

   — Попробуй-ка только развернуть нас обратно. Гляди, влепим в твою кобылу снаряд. И не один...

Но Унгерн не слышал этих слов. Он всё ехал и ехал дальше вдоль походного строя первой бригады и то и дело отдавал приказы, которые никто и не думал выполнять:

   — Рерих! Владимир Константинович! Я приказываю вам повернуть обоз назад...

   — Хорунжий! Командуйте вашей сотне кругом шагом марш!..

   — Доктор! Поворачивайте госпиталь и повозки с ранеными.

Развязка происходившей сцены наступила там, где вокруг доктора Рибо сгрудилась кучка офицеров-заговорщиков. Первым вытащил свой кольт начальник дивизионного госпиталя. Кто-то спросил:

   — Вы что, доктор, решили лично застрелить барона?

   — Нет, я на это не могу решиться. Я врач, а он человек.

   — Зачем же вы тогда достали свой кольт?

   — Я решил застрелиться, если Унгерн повернёт дивизию назад.

   — А мы стреляться не будем. Лучше убить барона, чем оказаться под палками бурдуковцев.

Офицеры-колчаковцы, стоявшие вокруг Рибо, тоже вынуди револьверы. Барон молча проехал мимо них дальше, презрительно улыбаясь. У нескольких заговорщиков, в том числе и у полковника Эвфаритского нервы не выдержали. Они вскочили на коней и погнали их сквозь кусты в лес.

«Белый рыцарь» из Эстляндии, совершенно один, продолжал бесстрашно объезжать молчаливые ряды конных сотен. Он то уговаривал людей, то стращал их всеми карами, то приказывал подчиниться. «Азиаты» находились словно в оцепенении: их сковал страх перед человеком, который ещё вчера был верховным вершителем их судеб.

Наконец офицеры-заговорщики опомнились. Они понимали, что ещё немного, и военные люди автоматически начнут повиноваться воле барона. Но ни один из тех, кто в эти минуты судорожно сжимал оружие, не решался первым разрядить его в одинокого всадника в жёлтом ханском халате, с Георгиевским крестом на груди, величественно восседавшего на белой лошади.

Первым переборол свой страх перед бароном есаул Макеев. Он выпустил в Унгерна всю обойму своего маузера, но не попал, хотя стрелял, по сути дела, в упор. Первый же макеевский выстрел разорвал пелену мистического страха перед демоном степей Монголии: началась беспорядочная пальба. Стреляли десятки людей, и даже пулемётная команда.

Под градом пуль барон вздыбил свою кобылу, и она единым мигом унесла его за спасительный холм, прикрывший беглеца. Через минуту-другую она уже несла своего седока по лесной долине, покрытой серой пеленой предутренних сумерек. Вслед стреляли ещё долго, но больше в страхе, чем от желания поразить удаляющийся светлый силуэт всадника.

Мятеж в Азиатской конной дивизии описан не только непосредственными его участниками, но и белоэмигрантами, которые рассказали ночные события со слов других. Сам же белый барон Унгерн-Штернберг на одном из допросов говорил о событиях мятежной ночи так:

«Я лежал в своей палатке ночью. Ничего ещё не знал про Резухина. Вдруг — стрельба. Уже было темно. Я вскочил. Кто-то ещё крикнул:

— Ваше превосходительство, берегитесь!

А я думал, что красный разъезд. Подбежал к монголам и сказал, чтобы они собрали человек двадцать. Они вернулись и коня привели мне. Я сел и поехал, а войска уже не было на старом месте. Это мне показалось очень подозрительным. Я встретил казака и спросил, что он делает. Он сказал:

   — Я должен палатки собрать.

   — А где войско?

   — Дальше уходит.

Я проехал вёрст десять и вижу: одна сотня стоит лицом ко мне. Я всё ещё думал, где-нибудь красные. Я спросил:

   — А много красных?

   — Не знаем.

Я поехал дальше, к артиллерии. Они стояли резервом. Я подъехал к Дмитриеву, командующему артиллерией, спросил:

   — Кто приказал двигаться?

Он сказал:

   — Приказ из вашего штаба.

   — А кто посыльный?

   — Не знаю.

Я поехал дальше, к 4-му полку, сказал, что на восток идти нельзя, что там будет голод, надо идти на запад. Когда я ехал мимо пулемётной команды, мне сказали, что офицеров нет. Это мне показалось странным. А когда я проехал весь полк, где раненые были, — ночью это было, слышу, стали стрелять. Я опять думал — разъезд. Проехал мимо. Вижу, пули все около меня.

Тогда я понял, в чём дело, и поехал к монголам, но в ночной темноте я проскочил. Они огней не держали. В это время стало рассветать, я поехал к ним, а они ушли тоже, на запад. Я подъехал к князю и говорю, что войско плохое. Он говорит, что русские все вообще — плохой народ…»

Теперь у семёновского генерала и монгольского цин-вана в подчинении осталось войско силой в один монгольский дивизион князя Сундуй-гуна. Но подчинение не означало верности. Только мистических страх цэриков перед Богом Войны их степного мира не позволял им оставить барона и уйти домой. Унгерн решил рискнуть подавить мятеж в дивизии руками своих телохранителей. Он стал уговаривать Сундуй-гуна:

   — Князь, ты всегда был верен мне и Богдо-гэгену. Могу я положиться на тебя и твоих цэриков?

   — Да, господин цин-ван.

   — Надо пойти по следу мятежников и в удобный момент напасть на них.

   — Но разве может один дивизион заставить повиноваться целую дивизию из четырёх полков? У нас и пулемётов нет.

   — Может. Только для этого надо перебить заговорщиков из числа колчаковских офицеров. Сундуй-гун, ты должен повиноваться мне. Ты — ван, а я цин-ван.

   — Слушаюсь, господин цин-ван.

   — Веди монгольский дивизион по следам моего войска...

Цэрики повиновались приказу. Дивизион двинулся в ночи вслед ушедшей на восток мятежной Азиатской конной дивизии. Барон скакал впереди, за проводником. Он не видел и не слышал, как князь Сундуй-гун о чём-то разговаривал со своими воинами. Они то подъезжали к нему, то отъезжали, уступая место другим.

   — Надо связать барона. Он ведёт нас к беде. Духи степей за нас.

   — Ван. Мы сделаем так, как ты прикажешь. Но мы боимся кары духов.

   — Не бойтесь. Мы не прольём ни капли его крови...

Так в считанный час против демона монгольских степей вызрел ещё один мятеж в его последнем войске. Но никто из цэриков даже и не помышлял об убийстве Цаган-Бурхана — их живого Цаган-Бурхана, Бога Войны.

Телохранители решили «сдать» его живым и невредимым противной стороне. Им было всё равно, кто это будет — или красные монголы Сухэ-Батора, или советские отряды, которые вели поиск белогвардейцев в приграничье. За белого генерала они могли получить прощенье. И безбоязненно вернуться к семьям.

Мятеж Азиатской конной дивизии, не пожелавшей идти вслед за своим командиром в призрачный Тибет, обернулся крахом всех жизненных помыслов Унгерна фон Штернберга, Теперь у него оставался один-единственный козырь — выпестованный им Монгольский дивизион.

Барон видел в цэриках Сундуй-гуна преданнейших телохранителей бостонных владык, на которых можно было положиться в самую трагическую минуту. Но ошибся. Во все времена на Востоке телохранители изменяли своим хозяевам. Даже тем, кого страшились и боготворили. Именно таким был для белых монголов последний цин-ван в многовековой истории Халхи. Бог Войны здешних степей.

После того как Унгерну изменило его войско, произошло то, чего он больше всего боялся в жизни. Он не погиб, как «белый рыцарь» в бою, как «восемнадцать поколений его предков», а живым попал во вражеский плен. Последнее он считал делом совершенно позорным. И никогда не думал, что так оборвётся его жизненный путь, который пролегал по тропе войны.

онгольский дивизион поднял бескровный мятеж против божественного Цаган-Вурхана по приказу князя Сундуйгуна. Он оказался предателем: ведь он давал клятву на верность, вступая в ряды белой Азиатской конной дивизии, хотя ради справедливости надо заметить, что в годы Гражданской войны воинская присяга своей «прежней» цены не имела.

Пленение барона Унгерна-Штернберга свершилось на правом берегу реки Эгин-Гол, неподалёку от монастыря Ахай-гун, у горы Урт. Было утро 22 августа 1921 года, и безоблачное небо при полном безветрии предвещало жаркий день.

Никто из непосредственных участников «второго мятежа» против барона — монголов, разумеется, — не мог оставить после себя письменных воспоминаний. Но в дивизионе князя Сундуй-гуна служило два безымянных русских офицера, рассказы которых послужили источником для бывших унгерновцев, которые брались за перо с целью увековечить себя и демона монгольских степей для истории. С задачей они справились успешно, хотя эти мемуары в российском Отечестве почти не известны.

Наиболее достоверной считается книга Н.М. Рибо (Рябухина). История барона Унгерна-Штернберга, рассказанная его штабным врачом». Он пишет о втором мятеже кратко:

«После напрасной попытки заставить нас вернуться, барон поскакал обратно к монгольскому дивизиону. Измученный, он прилёг в княжеской палатке, чтобы немного отдохнуть. Позже, с наступлением утра, монголы навалились на него спящего, связали и умчались на юг, оставив связанного барона в палатке. Спустя несколько часов его нашли красные разведчики...»

Алёшин, человек с несомненным литературным дарованием, картину последнего дня свободы барона Унгерна описывает более красочно и художественно. Его рассказ из книги «Азиатская одиссея» приведён писателем-историком Леонидом Юзефовичем:

«Монголы не посмели убить Цаган-Вурхана, своего Бога Войны. К тому же они твердо верили, что не в силах этого сделать: он не может быть убит. Разве они не получили только что верное тому доказательство? Не только русские казаки, но и целый полк бурят дал по барону несколько залпов, а каков результат? Их пули не причинили вреда Цаган-Бурхану.

Теперь несколько сотен монгольских всадников, простёршись на земле, обсуждали ситуацию. Наконец, к измученному барону выслали храбрейших. Приблизившись к Богу Войны, они вежливо связали его и оставили там, где он лежал. Затем все монголы галопом помчались в разные стороны, чтобы дух Цаган-Бурхана не знали кого преследовать...

О чём думал барон в ту одинокую ночь? Страшная боль от впивающихся в тело верёвок вместе с голодом, жаждой и холодом оживили, может быть, в его воспалённом мозгу воспоминания о тех, кого он сам заставлял так страдать. Смерть таилась во тьме, ибо окрестные леса кишели волками. Может быть, он вспоминал свору собственных волков, которых держал в Даурии и на растерзание которым бросал иных из своих пленников.

Извиваясь в жуках, он должен был пережить несколько смертей, пока не взошло солнце. Но вслед за утром наступил день, палящие лучи солнца безжалостно жгли его голову и извели тело невероятной жаждой. Я представляю, как вновь и вновь он впадал в бред, и тогда ему мерещилось, что его живьём сжигают в стоге сена, как он сам приказывал поступать с другими людьми...

Между тем небольшая группа красных разведчиков двигалась по долине. Вдалеке они увидели лежащего на земле человека. Он слабо стонал и ворочал головой из стороны в сторону, пытаясь избавиться от муравьёв, облепивших его лицо и поедавших его заживо. Красные подъехали ближе. Один из них спросил:

   — Ты кто?

Барон пришёл в себя и своим обычным громоподобным голосом ответил:

   — Я — барон Унгерн!

При этих словах разведчики так резко дёрнули поводья, что их кони поднялись на дыбы. В следующее мгновение они отчаянным галопом в ужасе бросились прочь.

Такова была слава барона...»

Один из главных заговорщиков, есаул А. С. Макеев в своих мемуарах «Бог войны — барон Унгерн. Воспоминания бывшего адъютанта начальника Азиатской конной дивизии» рассказывает так:

«Унгерн до рассвета метался по горам, наконец, совершенно измучившись, двинулся к опушке, где стояла группа монголов. Они начали стрелять, но он не обращал на это внимания, ибо пули не страшны Богу Войны. Когда он подъехал, монголы пали перед ним ниц и стали просить прощения. Унгерн выпил жбан воды, немного водки и уснул в палатке.

Убить его монголы не решались. Они бесшумно вползли в палатку, накинули ему на голову тарлык, скрутили руки и ноги и, отдавая поклоны, исчезли. Вскоре на палатку наткнулся конный разъезд красных:

   — Кто ты? — спросил командир.

   — Я — начальник Азиатской конной дивизии генерал-лейтенант барон Унгерн Штернберг! — ответил связанный человек».

Мятеж «азиатов» против демона монгольских степей стал крахом не только самого барона Унгерна фон Штернберга. Он стал прелюдией поражения белых сил в новой Монголии, бегства и изгнания из неё их последних отрядов.

Начальник дивизионного госпиталя Рибо, пожалуй, достовернее всех описал последние дни биографии Азиатской конной дивизии, уникального «детищам Гражданской войны в России:

«Нам не суждено было больше встретиться с генералом бароном фон Унгерном-Штернбергом. Сразу после его исчезновения наши части выступили на северо-восток, к переправе через Селенгу. Мы не сумели соединиться с 1-й бригадой: её полки переправились вброд много выше по течению. По дороге в Маньчжурию они были жестоко потрёпаны в боях с монголами, и только небольшой их части с трудом удалюсь достичь зоны Китайско-Восточной железной дороги, где они и рассеялись.

К вечеру (22) августа выйдя на западный берег Селенги, мы тотчас начали переправляться на большой остров посреди реки. Несколько нагнавших нас эскадронов красной конницы попытались атаковать наши тылы и помешать переправе, но попали в западню в ведущем к реке узком ущелье и понесли тяжёлые потери от огня нашей артиллерии и пулемётов, установленных на вершинах окружающих скал. Они поспешно отступили и больше не пытались нас атаковать.

Здесь бригаду нагнали двое русских офицеров из Забайкалья, Ш. и С. Они были из монгольской части князя Виширли-тушегуна и рассказали нам о бароне«. Офицеры, убежавшие от монголов при появлении Унгерна, целый день провели в сопках, наблюдая за тем, что происходило внизу, а ночью по горам вышли к Селенге и присоединились к нам.

В первую же ночь после этого на острове посреди реки прошёл суд над особо ненавистными палачами из числа контрразведчиков и ординарцев барона. Одиннадцать человек были приговорены к смерти и расстреляны тотчас же.

Интересна судьба наших главных заговорщиков: напуганные ночным появлением барона среди дезертирующей бригады, полковник Эвфаритский, полковники Львов» Марков, подпоручик Сементковский и некоторые другие бежали, страшась гнева барона и думая, что наш замысел не удался. Из всех из них только Марков с одним из своих офицеров позже присоединился к нам; остальные пропали» будучи или убиты монголами, или казнены по приговору красных трибуналов.

После переправы через Селенгу наш отряд под командованием полковников Островского и Костромина выступил в многодневный поход на юг» намереваясь обойти Ван-Хурэ с запада и в этом районе переправиться через Орхон, Мы обошли Ургу с юго-запада и спустились до границ Гоби» обманув бдительность красных» которые стерегли нас к северу и востоку от Урги.

В Шаин-Шаби, в верховьях Онона, Очиров со своими бурятами покинул нас и двинулся на северо-запад. Мы также позволили всем» кто хотел уйти в Ургу, которая находилась в руках красных. Пройдя Ургу с юга» отряд повернул к северу, на Керулене был атакован красными, разгромил их и продолжал двигаться на северо-восток, к озеру Буир-Нор. Здесь мы опять встретили большой отряд красных монголов с pycскими инструкторами. Враг вновь был разбит и рассеян.

На озере Долон-Нор мы встретились с представителем китайского губернатора Хайлара (провинции Хейлуцзян. — Авт.) высланным к нам для переговоров о разоружении. 6 октября наш отряд» состоявший из восьмисот человек при пяти орудиях и шестнадцати пулемётах, наконец вступил в Хайлар и сдал оружие, китайцам при условии» что все желающие будут по Китайско-Восточной железной дороге отправлены в Приморье, где у власти тогда находилось правительство братьев Меркуловых.

Таких оказалось около шестисот человек, и через несколько дней они специальным эшелоном были доставлены во Владивосток, чтобы до конца сражаться на этом последнем клочке русской земли, который ещё оставался свободным от власти красных».

Но в действительности не всё было так хорошо для Азиатской конной дивизии. Из резухинской бригады пробилось в Маньчжурию всего человек двести. Остальные погибли в боях с красными монголами, которые настойчиво преследовали белых. Бывшие резухинцы смогли достичь маньчжурской границы только в середине сентября. Там сдались китайским властям.

Те старались не вступать в конфликты со сплочёнными частями белогвардейцев, будь то семёновцы или унгерновцы, хотя и разоружали интернированные войска. Это были люди, выброшенные вихрем Гражданской войны из Отечества» и потому им было больше нечего терять. Собственная жизнь для них зачастую ничего уже не значила.

Совсем иначе маньчжурские власти поступали с одиночками и небольшими группами белых» которые выходили к границе из степей Монголии. Их старательно вылавливали китайские пограничные стражи, убивали на месте или, в лучшем случае, сажали в подземелья печально известной средневековой тюрьмы в городе Цицикаре. Немало белогвардейцев-эмигрантов закончили там свою жизнь на положении безвестных узников. Для тюремщиков они были хуже» чем пойманные разбойники-хунхузы.

Всё это творилось тогда, когда Чжан Цзолинь уже видел в белых своих прямых союзников в борьбе за Халху, которая оказалась в руках красных. Но он всё же разрешил шести сотням бывших унгерновцев из Хайлара переехать во Владивосток. В их числе оказались доктор Рибо и есаул Макеев. В ноябре того же 1921 года унгерновцы участвовали в наступлении каппелевцев, которые сразу же приняли их в свои ряды, на Хабаровск.

Чжан Цзолинь считал русских белогвардейцев своими потенциальными союзниками не на словах. Он создал в собственной маньчжурской армии русскую пехотную бригаду, основой которой стали бывшие унгерновцы. Ею командовал полковник Костромин, погибший в бою с войсками У Пейфу под Шанхаем. Мукденский властелин мог положиться на русских даже больше, чем на своих телохранителей-маузеристов. Изменить они не могли: белоэмигрантам идти было просто некуда. Война для них стала жизненной профессией.

Но не только всесильный Чжан Цзолинь хотел иметь в своих войсках русских солдат и офицеров, прошедших две войны — Первую мировую и Гражданскую. И другие самовластные генералы-губернаторы заводили себе русские отряды, зная твердо, что белые предателями не будут. Но это была скорее всего «дань маньчжурской моде».

Мятеж Азиатской конной дивизией словно подписал смертный приговор всем белогвардейским отрядам, которые отступили из южной Сибири и Синьцзяна в западную часть Монголии, прежде всего в район Кобдо. Были разгромлены отряды Бакича, Кайгородова, Казанцева, Шубина, заменившего Казагранди полковника Сухарева. Последний был окружён на границе китайцами и почти полностью уничтожен в неравном бою. Сам Сухарев, поняв всю безвыходность положения, покончил самоубийством, перед тем застрелив жену и четырёхлетнего сына.

Из унгерновских палачей больше всего повезло самому главному — полковнику Сипайло. Он вместе с 37 конниками был арестован китайцами на границе, опознан и за ургинские дела предан суду. Недавний комендант монгольской столицы получил десять лет каторги и после этого исчез бесследно. Белоэмигранты-унгерновцы утешали себя тем, что «китайская каторга — вещь пострашнее смерти». Очутись по воле случая Сипайло на свободе, то в среде белой маньчжурской эмиграции, вне всякого сомнения, нашёлся бы не один десяток человек, лелеявших мысль отомстить «унгерновскому зверю».

Комендантская команда Бурдуковского безо всякой пощады была расстреляна казаками-унгерновцами на острове посреди Селенги. Доктор Рибо видел, как обезоруженных баронских палачей ведут под конвоем. Рибо узнал Бурдуковский, который крикнул:

   — Доктор, куда меня ведут?

   — Туда, куда ты отправил столь многих...

Те из палачей демона монгольских степей, что сумели избежать казни на Селенге, кончили свою жизнь так. Капитана Безродного, который сумел сбежать в лес после убийства генерала Резухина, поймали красные партизаны-щетинкинцы. Они расстреляли белого офицера на места, даже не допросив его как следует. Помощник Сипайло некто Панков нашёл свою смерть от пули уже в Китае. Стрелял один из офицеров Азиатской конной Дивизии, мстивший экзекутору за недавнее прошлое.

Всего лишь за один неполный 1921 год выпестованная бароном Унгерном фон Штернбергом Азиатская конная дивизия рассеялась и обратилась в прах. Но в истории Гражданской войны она «застолбила» своё место. Как, скажем, например, Корниловская дивизия деникинской армии или Ижевская и Боткинская рабочие дивизии армии адмирала Колчака.

Всего на три года пережил Романа Фёдоровича Унгерна возведённый им на престол получившей государственную независимость Внешней Монголии — Хашхи Живой Будда. Джебцзун-Дамба-хутухта, восьмой по счету Богдо-гэген, до 1924 года официально считался главой страны. Три года к нему являлись с дарами члены революционного правительства. Но Богдо-хан был уже лишь символом верховной власти, которая уплыла из его рук в первый же день вступления в Ургу советского экспедиционного корпуса Константина Неймана (расстрелянного в 1937 году) и красных цэриков Сухэ-Батора. Он лишь властвовал, но не правил страной.

Когда Богдо-гэген ушёл из жизни, его высушенное тело покрыли золотой краской и торжественно поместили «на вечные времена» в особо почитаемом столичном храме Мижид Жанрайсиг. Через несколько лет в народной Монголии по примеру Советской России начались гонении на религию, и мумия последнего Богдо-гэгена бесследно исчезла. Скорее всего борцы с религиозным дурманом тайно уничтожили этот символ монгольского ламаизма.

Унгерн фон Штернберг гордился своим старинным баронским родом. Но вряд ли он мог догадываться о том, что носители его родовой фамилии осенью 1939 года навсегда покинут землю предков — Эстляндию, теперь называвшуюся Эстонией.

На призыв Адольфа Гитлера к прибалтийским немцам немедленно переселиться в Германию откликнулись, как одни, все последние Унгерны. 32 представителя этого аристократического рода навсегда покинули родину на германском пароходе, отплывшем из таллиннского порта. В начавшейся Второй мировой войне мужская половина семейства баронов Унгернов-Штернбергов служила Третьему рейху. Но на советской земле «следа» родня демона монгольских степей не оставила. Скорее всего по той причине, что Унгерны в гитлеровской армии в больших чинах не ходили.

У баронов Унгернов был шанс вернуться на землю предков, в бывшую императорскую Россию, в СССР. В 50-х годах правительство Западной Германии (ФРГ) хотело послать своим послом в Москву дипломата, происходившего из рода Унгернов-Штернбергов. Но на такое намерение глава Советского государства Н.С. Хрущев, знакомый с историей Гражданской войны, будто бы заявил:

— Нам его не надо. Был у нас один такой барон Унгерн, и хватит...

Чуть ли не восемь десятков лет было принято считать, что белый барон Унгерн фон Штернберг оставил на монгольской земле только кровавый след. Не говоря уже о земле Забайкальского края. И потому его имя писалось едва ли не самой чёрной краской среди имён вождей Белого движения. Унгерновщина стало синонимом семёновщины, корниловщины, махновщины, антоновщины в истории Гражданской войны в России.

Однако пришло время для осмысления многого содеянного в отечественной истории первой четверти XX столетия. И не только в ней, но и в истории соседних с Россией государств, которые тоже изрядно опалила Гражданская война у великого соседа. Совсем иначе сейчас стали высвечиваться многие исторические личности, ранее наряженные только в ярко-светлые или совершенно тёмные одеяния. Одной из таких фигур и стал генерал — барон Роман Фёдорович Унгерн фон Штернберг.

Однако оправдывать его за многое им содеянное зло нельзя. История людей, безвинно проливавших на войне кровь других людей, прежде всего мирного населения, не жалует. Хотя и может об атом в силу каких-то веских причин, часто конъюнктурных, промолчать.

Думается, что не будь Гражданской войны именно на российской восточной окраине, вряд ли на исторический небосклон столь высоко взошла бы звезда рядового казачьего есаула, выходца из прибалтийской немецкой аристократии. Но, без раздумий встав под знамёна атамана Семёнова, барон Унгерн за последний год своей жизни стал воплощением настоящего демона войны. Его имя писалось вровень с именем атамана Семёнова.

На заре XXI столетия об Унгерне фон Штернберге вспомнили в Монголии. В стране, где он силой белого оружия восстановил государственную независимость, победив в необъявленной войне китайцев, изгнав их из Халхи. Вспомнили с благодарностью.

Ту войну никто ещё не назвал унгерновско-китайской, хотя она была именно такой в действительности. Почему унгерновской, а не, скажем, монголо-китайской или русско-китайский? По одной простой причине: в том походе за освобождение монгольской столицы командир Азиатской конной дивизии белый генерал барон Унгерн-Штернберг мог представлять и представлял только себя самого. И больше никого.

История всегда рано или поздно отдаёт почести великим по их делам. Поэтому совершенно не случайно, не в угоду какой-то политической конъюнктуре, сегодня в столице Монголии городе Улан-Баторе, бывшей Урге, создан музей Унгерна. Это — выражение народной исторической памяти, обращённой к Цаган-Бурхану — Богу Войны монголов. Воздаяние почестей военному вождю. Признание заслуг человека, который «сорвал» лавровый венок победителя в длительной борьбе степного народа за своё национальное освобождение. Народная память монгольского народа сохранила об Унгерне немало легенд, многие из которых можно отнести только к мифологии. Такое не случайно: в 1921 году сами же монголы прозвали его своим Богом Войны. Они и обожествили его, приписав много чудодейственного цин-вану и хану чингисидов с таким трудно произносимым именем Унгерн.

А кем для России остался барон Унгерн фон Штернберг? Семёновским генералом? Диктатором с пограничной железнодорожной станции Даурия? Одним из рядовых героев Русско-японской и Первой мировой войн? Одним из последних белых генералов, воевавших против Советской власти?

Отбеливать «бешеного барона» в российской истории, прямо скажем, — дело неблагодарное. Но он был и будет присутствовать в отечественном летописании Гражданской войны.

Для истории же Монголии цин-ван Унгерн фон Штернберг — фигура, вне всякого сомнения, «знаковая». Потому и помнят о нём с благодарностью. Потому и создан Цаган-Бурхану — Богу Войны мемориальный музей, ставший одной из столичных достопримечательностей этой огромной по территории, но маленькой по численности населения страны в самом сердце Азии.

Правда истории тем и хороша, что она всегда правда.

1885, 29 декабря — Роман Фёдорович Унгерн фон Штернберг родился в австрийском городе Граде в семье эстляндского барона. (По другим данным — на эстонском острове Даго, ныне Хийумаа.)

1896 — поступление в столичный Морской корпус.

1904 — 1905— участие в Русско-японской войне (вольноопределяющийся в армейском пехотном полку). Награждён солдатским Георгиевским крестом 4-й степени.

1908 — окончание столичного Павловского военного училища с чином хорунжего. Служба в 1-м Аргунском полку Забайкальского казачьего войска.

1910 — перевод в Амурский казачий полк.

1913, июль — в звании сотника уходит в отставку.

1914-1917 — участие в Первой мировой войне на Восточном (Русском) фронте.

1915 — подъесаул, командир 5-й сотни 1-го Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска.

1916 — в звании есаула избран от войск Юго-Западного фронта делегатом съезда Георгиевских кавалеров, проходившего в Петрограде.

1916, октябрь — арестован в городе Черновцы за пьяный дебош и предан военному суду.

1917, март — после Февральской революции освобождён от наказания и отчислен от службы «в резерв чинов».

1917, конец — прибыл в Забайкалье и вступил в семёновский Особый Маньчжурский отряд. Назначен комендантом железнодорожной станции Хайлар.

1917, декабрь — участие в разоружении китайского гарнизона на станции Маньчжурия.

1918, начало — военный советник при монгольском (харачинском) князе Фуршенге.

1918, январь — провёл операцию по разоружению китайского гарнизона на станции Хайлар.

1918, сентябрь — начало формирования в Даурии Отдельной конной туземной бригады (будущей Азиатской конной дивизии).

1918, ноябрь — получает от Семёнова звание генерал-майора.

1919 — от атамана Семёнова получил звание генерал-лейтенанта.

1919, август — женитьба на китайской (маньчжурской) принцессе.

1920, начало года — разрыв с атаманом Семёновым. Азиатская конная дивизия из Даурии уходит в Монголию.

1920, октябрь—ноябрь — две безуспешные попытки захвата столицы Монголии Урги (ныне Улан-Батор), занятой китайскими войсками.

1921, январь — похищение у китайцев Богдо-гэгена.

1921, февраль — третий, победный штурм Урги. Получил от монгольского правителя Богдо-гэгена титул цин-вана, став фактическим военным диктатором Халхи.

1921, март — разгром китайских войск на Калганском тракте и у Чори-Сумэ.

1921, май — войска Унгерна начали вторжение на территорию Дальне-Восточной Республики (ДВР).

1921, июль — второе вторжение на территорию ДВР. Новое поражение и бегство в монгольские степи.

1921, 21 августа — мятеж Азиатской конной дивизии против своего командира. На следующий день он попадает в плен.

1921, 15 сентября — Роман Фёдорович Унгерн фон Штернберг расстрелян по приговору Сибирского революционного трибунала в городе Новониколаевске (ныне Новосибирск).