В окрестностях Петербурга за 200 лет его имперской истории сформировалось настоящее созвездие императорских резиденций. Одни из них, например Петергоф, несмотря на колоссальные потери военных лет, продолжают блистать всеми красками. Другие, например Ропша, практически утрачены. Третьи находятся в тени своих блестящих соседей. К последним относится Александровский дворец Царского Села. Вместе с тем Александровский дворец занимает особое место среди пригородных императорских резиденций и в первую очередь потому, что на его стены лег отсвет трагической судьбы последней императорской семьи – семьи Николая II. Именно из этого дворца семью увезли рано утром 1 августа 1917 г. в Сибирь, откуда им не суждено было вернуться… Сегодня дворец живет новой жизнью. Действует постоянная экспозиция, рассказывающая о его истории и хозяевах. Осваивается музейное пространство второго этажа и подвала, реставрируются и открываются новые парадные залы… Множество людей, не являясь профессиональными искусствоведами или историками, прекрасно знают и любят Александровский дворец. Эта книга с ее бесчисленными подробностями и деталями обращена к ним.
V 1.0 by prussol
400 лет Дому Романовых
В окрестностях Санкт-Петербурга за 200 лет его имперской истории сформировалось настоящее созвездие больших и малых императорских резиденций. Одни из них, например Петергоф, несмотря на колоссальные потери военных лет, продолжают блистать всеми красками. Другие, например Ропша, практически утрачены. Третьи находятся в тени своих блестящих соседей. К последним относится Александровский дворец Царского Села, затененный Екатерининским дворцом с его изумительными интерьерами и уникальной Янтарной комнатой.
Вместе с тем Александровский дворец занимает совершенно особое место среди пригородных императорских резиденций и в первую очередь потому, что на его стены лег отсвет трагической судьбы последней императорской семьи – семьи Николая II. Именно из этого дворца семью увезли рано утром 1 августа 1917 г. в Сибирь, откуда им не суждено было вернуться…
Все остальные пригородные императорские резиденции являлись летними дачами многих поколений Романовых, включенными в круглогодичный график переездов из резиденции в резиденцию. И только две пригородные резиденции, на то или иное время, становились настоящим домом для членов императорской семьи. Так, Александр III в конце марта 1881 г. отъехал в Гатчинский дворец, который он, наряду с Аничковым дворцом, считал своим домом. Николай II фактически продублировал (как и очень многое) эту схему жизни на два дома. При этом с 1895 г. он считал главным своим жилищем именно Александровский дворец, приезжая на свою половину в Зимнем дворце только на время обязательных церемониальных действ.
Александровский дворец за свою 125-летнюю имперскую историю стал свидетелем множества радостных и трагических событий. Большая часть катаклизмов начала XX века также оставила свой зыбкий отсвет на его стенах.
В советский период Александровский дворец (как, впрочем, и Гатчинский) переживал тяжелые времена. Поначалу часть Александровского дворца, в котором находились личные половины Николая II и императрицы Александры Федоровны, использовались как музей, в котором экскурсоводы демонстрировали посетителям всю «мелкобуржуазную нищету духа» его последних владельцев. Эта экспозиция просуществовала вплоть до 1941 г. За эти годы Александровский дворец понес тяжелые утраты.[1]
Немецкие войска заняли г. Пушкин в середине сентября 1941 г. Александровский дворец оказался рядом с линией фронта. В его комнатах расположилось гестапо, а на лугу перед колоннадой устроили кладбище для эсесовцев. Когда советские войска в 1944 г. вошли в город, Александровский дворец, как и все остальные дворцы, находился в ужасающем состоянии. Исторические интерьеры были разграблены, а подчас и полностью утрачены.
После окончания Великой Отечественной войны в стенах дворца менялись арендаторы, шли перепланировки. Внешний облик резиденции сохранили, но Александровский дворец фактически погибал, поскольку арендаторов мало интересовало прошлое дворца.[2] На первый план вышла его «полезная площадь», квадратные метры.
Позитивные изменения начались в конце XX века, после гибели империи под названием Советский Союз. Тогда, в тяжелые «девяностые» и даже в «нулевые», тоже было не сладко. Государственный музей-заповедник «Царское Село» выживал, как и все другие музеи. Тем не менее руководство музея изыскало средства и начало латать крышу над правым флигелем, давить на арендаторов, добиваясь передачи всей площади дворца в ведение музея, и устраивать первые временные выставки. В 1997 г. открылась выставка «Воспоминания в Александровском дворце». Для посетителей были открыты залы половин Николая II и императрицы Александры Федоровны. В 1998 г. истории Александровского дворца была посвящена IV Царскосельская научная конференция. На Детской половине развертывались временные экспозиции. Постоянно шли реставрационные работы и проводились новые выставки. В 2010 г. были открыты для посетителей первые три зала Парадной анфилады – Портретный, Полукруглый и Мраморная гостиная.
Сегодня Александровский дворец живет новой жизнью. Действует постоянная экспозиция, рассказывающая о его истории и хозяевах. Осваивается музейное пространство второго этажа и подвала, реставрируются и открываются новые парадные залы, издаются монографии, посвященные его истории, развиваются мощные сайты, рассказывающие о многогранной истории этой императорской резиденции.
Есть множество людей, которые, не являясь профессиональными искусствоведами или историками, прекрасно знают и любят Александровский дворец. Наверное, эта книга с ее бесчисленными подробностями и деталями обращена к ним. Прекрасно осознавая, что моя работа станет маленькой песчинкой в историографии Александровского дворца, надеюсь, что, прочитав или просмотрев ее, еще многие придут в эту резиденцию с любовью в сердце…
И закончить вступление следует несколькими пояснениями. Во-первых, этот дворец не всегда именовался Александровским. С самого начала существования в документах его именовали Новым, в противовес Старому дворцу, который мы привычно именуем Екатерининским. Только после смерти Николая I, в августе 1856 г., распоряжением Александра II Новый дворец стали официально именовать Александровским – в память о его первом хозяине, императоре Александре I. Главноуправляющий Дворцовыми правлениями и городом Царское Село Я.В. Захаржевский сообщил чиновникам, что «Государь Император в бытность 7 сего августа в Царском Селе, высочайше повелеть соизволил: чтобы Царскосельский Новый дворец именовать. Александровский дворец».[3]
Во-вторых, название флигелей дворца следует традиции, сложившейся в документах до 1917 г. Тогда было принято именовать флигели по ходу из парадных залов на парадный двор. Соответственно, по левую руку выходящего из дворца был левый флигель, а по правую руку – правый.
Александр I провел свое «загородное» детство преимущественно в Царском Селе, куда его вывезли буквально через несколько месяцев после рождения – весной 1778 г. Поэтому для будущего императора Екатерининский дворец навсегда стал главным загородным домом. Даже первая кормилица Александра I была взята из Царского Села.
О первых шагах будущего Александра I по аллеям парков Царского Села осталось множество упоминаний Екатерины II в ее письмах к барону М. Гримму. Например, 23 августа 1779 г. она писала из Царского Села: «Ну, вот является господин Александр. Я делаю из него прекрасного малютку: удивительно, что, не научившись еще говорить, этот крошка имеет двадцать месяцев познания, превышающие способности трехлетнего ребенка. Бабушка делает из него все, что ей угодно: о! он будет любезен, в этом я не обманусь. Как он весел и послушен, и уже с этих пор старается о том, чтоб нравиться. Прощайте, надо играть с ним».[4]
Повзрослев, будущий Александр I сам писал бабушке из Царского Села в 1785 г.: «Любезная Бабушка, я очень жалею, что не могу Вас видеть, целую Ваши ручки, и очень об Вас много думаю, и я хотел севодни прийти к Вам на луг и забыл, что Вас нет».[5]
В парке, близ дворца, маленький Александр Павлович[6] гулял по аллеям, купался в парковых прудах, работал на «своем» садовом участке. Впоследствии эти летние «уроки труда» были официально включены в учебную программу всех молодых Романовых.[7]
Когда Александр Павлович подрос и превратился в юного принца, бабушка-императрица его женила и построила для юной супружеской четы Новый дворец, который впоследствии назовут Александровским. Его архитектурный проект разрабатывал столь почитаемый Екатериной II Джакомо Кваренги. Непосредственно ход работ контролировал архитектор П.В. Неелов. Дворец был построен довольно быстро – работы стартовали осенью 1792 г. и закончились к лету 1796 г.
Со строительством дворца связан ряд важных обстоятельств. Во-первых, Екатерина II, замыслив этот проект, активно обсуждала его
Во-вторых, как следует из документов, Екатерина II неоднократно вмешивалась в ход строительства дворца, поэтому ряд внутренних перепланировок архитектор выполнил по ее настоятельной рекомендации. Так, императрица предложила увеличить боковые флигели дворца «наугольными покоями» вместо террас, задуманных архитектором в угловых выступах здания. 23 мая 1794 г. последовало предложение заменить большой колонный зал в правом корпусе дворца залом «меньшей пропорции, без колонн, с коридором позади, и по сторонам четыре комнаты по смете архитектора Неелова в 18 489 руб. 85 к., что Высочайше и одобрено».[9] Так появился Концертный зал, просуществовавший без значительных переделок вплоть до мая 1902 г.
В-третьих, императрица планировала, что молодая супружеская пара будут использовать дворец как летнюю, загородную резиденцию два-три месяца в году. Этой задаче соответствовали как система отопления, так и относительная скромность дачных интерьеров.
Согласно устоявшейся традиции, двухэтажный Александровский дворец строился по типовой планировке усадебного дворца «П»-образного вида, как говорили в России – «покоем». Главной архитектурной находкой Дж. Кваренги стала двойная колоннада коринфского ордера, связавшая в единое целое главный корпус дворца и его флигели, формируя перед главным фасадом полузакрытый внутренний двор. Позади дворца раскинулся традиционный регулярный парк, вплотную подходивший к центральной полуротонде, перекрытой сферическим куполом. Торцы ризалитов Александровского дворца были оформлены как подъезды с пандусами, а торцы боковых корпусов представляли собой входы с лестницами. Фасад здания ориентировали на главную аллею Нового (впоследствии Александровского) сада. Это лаконичное решение подчеркивало связь здания с окружающим его парком. Парадным входом во дворец считался вход через колоннаду.
Строительство дворца стартовало в конце строительного сезона 1792 г., в августе, когда рескриптом, данным в Царском Селе, Екатерина II предписывала спешно произвести торги и начать работы еще до наступления зимы. Торги выиграл некий прапорщик Новиков, оценивший строительство дворца в 286 000 руб. Отметим, что по первоначальной смете, составленной архитектором Нееловым, стоимость постройки дворца определялась в 221 431 руб. 45 коп. К этой сумме добавлялись средства на постройку Кухонного корпуса и служб – 73 566 руб. 48 коп.[10] В 1793 г. императрица лично определила место, на котором был выстроен Кухонный корпус. По смете и плану Дж. Кваренги общая сумма затрат на строительство увеличилась до 351 166 руб. 69 коп.
Кирпичные работы по возведению Александровского дворца заняли два года – с 1793 по 1794 г. В 1795 г. началась внутренняя отделка дворца. В июле 1795 г. Екатерина II повелела: «Дом г. в. кн. Александра Павловича стараться как можно скорее привести к окончанию нынешним удобным к отделке временем, так чтобы к 1 числу майя 796 года в оном жить е. в…».[11]
Если говорить о пространственной схеме Александровского дворца, то она была стандартной: анфилада парадных залов, личная половина великого князя и княгини и комнаты свиты. Для ближайшей прислуги отводились часть комнат на втором этаже и несколько комнат в подвале резиденции.
По сложившимся канонам, центральную часть Александровского дворца занимала анфилада парадных залов, выходившая окнами в парк. Ядро парадной анфилады составляли три зала, отделенные друг от друга широкими арками. Центральный зал именовался Полукруглым. С восточной стороны к нему примыкает Портретный зал, с западной – Бильярдный зал, который также именовали Мраморной гостиной. К этим трем залам примыкали Зал с горкой («зал Горы»), далее следовала Библиотека, за которой находилась Угловая гостиная. Череда парадных залов завершалась великолепным двухсветным Концертным залом, спроектированным арх. Дж. Кваренги.
Особая ценность трех центральных парадных залов и поныне состоит в том, что они в целом сохранили облик, приданный им Дж. Кваренги. Планировочное решение залов таково, что оно подчеркивает необыкновенный простор, поскольку в их площадь органично включены бесконечные перспективы парковых аллей.
В правом флигеле, за Концертным залом, в двух этажах изначально размещались 16 комнат: 8 – на садовую сторону и 8 – на парадный двор (курдонёр[12]), в которых обустраивалась свита и ближайшая прислуга. Поэтому из истории бытования правого крыла дворца мало что известно вплоть до начала царствования Николая I. Например, до 1817 г. в правом флигеле квартировал знаменитый инженер А.А. Бетанкур, ведший тогда работы в Царском Селе. Тогда же, в 1817 г., планируя расселить в правом флигеле свиту великого князя Николая Павловича, архитектору В.П. Стасову было приказано «в Александровском правом фасе в кавалерских комнатах пробить двери для соединения, а которых из дверей сих комнат в коридор ведущие заделать».[13]
Что касается Концертного зала, то его по прямому назначению использовали довольно редко. Впервые – летом 1796 г., когда великий князь Александр Павлович по повелению бабушки устроил в нем первый бал в своей новой резиденции.
К числу парадных залов Александровского дворца можно смело отнести и зал под открытым небом, то есть пространство между правым и левым флигелями, отделенное от двора двойным рядом коринфских колонн. Колоннада состоит из десяти пар колонн и двух пар пилястр, заканчивающих ее у боковых стен. О том, что это пространство воспринималось как часть парадных залов, свидетельствует и парадная трапеза-десерт, накрытая на этом внутреннем дворе во время презентации дворца Екатериной II летом 1796 г. Поэтому неразрывное единство «зала под открытым небом» и парадных залов дворца представляется несомненным.
В целом пространственная композиция парадных залов дошла до настоящего времени. При этом следует учитывать, что за время «жизни» Александровского дворца бывали большие и малые ремонты, в ходе которых в облик залов вносились те или иные изменения, и подчас значительные.
В начале 1796 г., для того чтобы обставить дворец мебелью, навесить шторы и драпировки, разместить по комнатам все необходимые предметы убранства, требовалось хотя бы вчерне распределить комнаты в резиденции среди свиты великого князя Александра Павловича. В составленной камер-цалмейстером Голенищевым-Кутузовым «Примерной смете» об уборе дворца, комнат и залов в резиденции помещения распределялись следующим образом[14] (см. табл. 1):
Таблица 1
Естественно, перечень комнат неоднократно менялся и уточнялся, но в целом в июне 1796 г. заселение дворца шло по следующей схеме[15] (см. табл. 2):
Таблица 2
Таким образом, в 1796 г. из 76 залов и комнат[16] Александровского дворца парадные залы занимали 7 помещений, внутренние покои Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны – 9, помещения фрейлин и других особ – 29 комнат, свободными оставались 4 комнаты, остальные 27 комнат были заняты прислугой.
Естественно, Екатерина II постоянно отслеживала ситуацию со строительством и наполнением дворца убранством. Так, еще за год до заселения дворца (7 июля 1795 г.) генерал-майор П.И. Турчанинов сообщал обер-гофмаршалу Г.Н. Орлову, что Екатерина II приказала камер-цалмейстеру Голенищеву-Кутузову «для благовременного заготовления мебелей, а особливо деревянных в новостроящийся здесь дом… осмотреть оной и зделать опись всего для того дома нужному с показанием цен». При этом Турчанинов указал Голенищеву-Кутузову, кто и где будет размещен «в парадных, внутренних и для свиты назначенных покоях. причем Ея Величеству благоугодно, чтобы в покоях Их Высочеств стулья были такие, как поданному уже образцу, в покоях Ея, также в деревянном доме, где ныне пребывание имеет Великий Князь Александр Павлович и в Эрмитаже имеются; а для свиты стулья делать противу тех, кои на колоннаде и без фасону, да и прочей мебель полагать самой простой…».[17]
Сначала составлялась примерная смета (всего в описи упомянуто 2350 предметов, которые должны были заполнить 81 комнату дворца), а затем, через торги, среди мастеров размещались соответствующие заказы, а в магазинах шли оптовые закупки. Например, летом 1795 г. предполагалось закупить для дворца: «Жирондолей для поставления по столам под зеркала 36 пар; Паникадил и фонарей хрустальных с бронзою – 16; Кроватей железных разных мер с уборами шелковыми и ситцевыми – 36; В том числе двуспальных – 6, полуторных – 12, одиноких – 18».
Естественно, мебель закупалась в соответствии с целевым назначением комнат и залов и статусом их обитателей. Золоченая мебель[18]шла на оформление парадных залов и личной половины Александра и Елизаветы. Много закупалось мебели, «раскрашенной под лаком»[19]. Отдельным списком шли столы, бюро для писем «из разных дерев и красного дерева» (14 шт.), ночные столики к кроватям (4 шт.), «судна красного дерева ночные» (12 шт.), зеркала туалетные «из разных дерев и красного дерева» (32 шт.), таганы каминные с приборами (9 шт.).
Закупалась и «мебель простого дерева в должностные и прочие покои». Для этих же помещений закупались и простые ночные судна – «простого дерева крашеные» (10 дюжин). Кстати, для Александра и Елизаветы заказали два, штучной работы, «кресла уборных, обитых сафьяном», по 75 руб. каждое.
Очень много приобреталось тканей и другого «приклада». Только для оформления постели Александра и Елизаветы планировалось заготовить «атласу, волосу, пуху и прочего приклада на 500 руб…».
Все помещения дворца, в соответствии с традицией, в обязательном порядке оформлялись иконами. Для этого планировалось закупить 60 образов, в том числе в окладах по полям серебряным 30 шт. и еще 30 шт. без оклада, на 450 руб.
Закупались для дворца и часы для оформления «парадных и внутренних покоев и по разным комнатам для господ»: 8 шт. часов английских столовых и стенных английских и «богатых с бронзою» по 200 руб. каждые, на 1600 руб. Позже число часов увеличили до 12 шт.
Был предусмотрен и досуг великого князя, для чего заказали два бильярдных стола («Бильярд красного дерева большой и средний»). Большой бильярдный стол обошелся «с прибором» в 700 руб. Общая сумма прикидочной сметы на оформление убранства дворца на 13 ноября 1795 г. составила 72 064 руб. 90 коп.[20]
Самый крупный и ответственный заказ на мебель из красного дерева, отделанную позолоченной бронзой, получил любимый мастер императрицы Х. Мейер, поставивший во дворец 180 предметов. В договоре со «стульным мастером» Б. Ватсоном были обозначены березовые «окрашенные под лак» и «цветными красками» канапе и стулья с сафьяновыми подушками и камышевыми сиденьями. Напольные часы и металлические кровати «четырехстолбовые, наверху с шишками медными и на них с чашками» закупались у иностранных и петербургских купцов. Резная золоченая мебель для парадных залов была заказана мастерам И. Либеру и И. Эншу. Для служебных помещений и комнат, предназначавшихся для свиты, мебель изготавливалась из ольхи «под красное дерево», а также из березы и сосны (кровати, ширмы, стулья). Многочисленные «турецкие перегородки» выполняли наемные столярные мастера «под смотрением секунд майора Неелова», в частности крестьянин «Чухломской округи» И. Алексеев и «житель Петербургской Большой Охты» Д. Котиков.[21]
В апреле 1796 г., перед приездом в Царское Село Екатерины II, в оформление Александровского дворца вносили последние, чистовые интерьерные штрихи. Например, в апреле 1796 г. «вышло распоряжение об отпуске архитектору Гварению из Стеклянного завода в Царскосельский дом Его Императорского Высочества Великого Князя Александра Павловича зеркал с подводою… на 12 605 руб. 34 коп., в сем числе старых зеркал на 2141 руб…».[22] В начале мая 1796 г. в Александровский дворец доставили всего 21 зеркало.
Екатерина II переехала в Царское Село 16 мая 1796 г. Она писала М. Гримму: «Я приехала сюда вчера после обеда и с тех пор как я здесь, я все чихаю». Естественно, императрица пристально следила за подготовкой дворца к торжественному открытию. Поскольку сроки поджимали, то, по распоряжению императрицы, для оформления интерьеров дворца были использованы вещи (оконные приборы, дверные накладки с бронзой, фаянсовые печи и камины) из других императорских резиденций.[23]
22 мая 1796 г. Екатерина II лично проинспектировала готовый к сдаче дворец и, конечно, высказала ряд пожеланий, которые немедленно приняли к исполнению: «1). В почивальне прибавить места на четверть для кроватей; 2). В фонарике к бане вынуть из купола стекла; 3). Вход для солдат караульных в их комнаты сделать спуском без ступеней; 4). У обоих спусков ступеням не быть; 5). Цветного садику и решетки прибавить и осенью засадить; 6). В уборной вставить зеркало в трюмо; 7). На колоннаде сделать решетку; 8). Для Шуваловой сделать особую лестницу в садик; 9). Исполнять все приказания г. в. кн. Александра Павловича и вести всему особый счет, дабы после ассигновать на все таковые работы потребную сумму».[24]
На этом этапе и великий князь Александр Павлович, с разрешения бабушки, начал вмешиваться в ход работ. Только на «поправки», им указанные, было выделено 34 483 руб. 96 коп. В их числе было устройство «схода подле углового кабинета» в Собственный садик, на что за работу и материалы выплатили 11 847 руб. 50 коп. Всего сверх первоначальной сметы на различные «поправки» было отпущено почти 128 000 руб., а в общей сложности на строительство дворца вместе с внутренним убранством к июню 1796 г. потратили 606 286 руб. 21 коп.[25]
Переезд двора Александра Павловича был назначен на июнь 1796 г. Великий князь Александр Павлович переехал в Новый дворец со своей свитой
Как мы видим, обычной суеты, связанной с переездом, было много, но в мемуарах графини В.Н. Головиной, бывшей в свите великого князя, все выглядело изящно и легко. Она вспоминала, что 12 июня 1796 г. «великий князь Александр Павлович со своим двором переехал в Александровский дворец, выстроенный императрицей специально для него. Дворец был очень красив и расположен перед большим регулярным садом, примыкавшим к английскому парку. Под окнами великой княгини находился цветник, окруженный железной решеткой, с калиткой, через которую она входила в свои комнаты.
За несколько дней до переезда императрица подозвала меня (это было на одном из маленьких воскресных балов) и сказала:
– Будьте добры передать вашему мужу, чтобы он разместил мебель в Александровском дворце: тот совершенно готов. Я желала бы видеть великого князя уже устроенным со всем его двором в новом помещении. Выберите для себя комнаты, которые найдете наиболее приятными и наиболее близкими к великой княгине Елисавете.
Надеюсь, что она мною довольна: я делаю все возможное, чтобы ей понравиться. Я ей отдала самого красивого молодого человека во всей моей империи. – Ее величество остановилась на минуту и затем прибавила: – Вы видите их постоянно, скажите мне, действительно ли они любят друг друга и довольны ли они друг другом?
Мужу[27] я передала приказ ее величества, и он сейчас же распорядился все устроить. Через три дня мы уже жили на новом месте».[28]
На самом деле заселение Александровского дворца сопровождалось не только обычной суетой и хлопотами, но и столкновением честолюбий и обычными интригами. В документах до нас дошли только скупые отголоски этих «придворных страстей», недоразумений и упущений, связанных прежде всего с оформлением жилых комнат, и все это вылилось на голову бедного комиссара Матвея Шарухина, который отвечал за обустройство свиты великого князя. В рапорте от 3 июня 1796 г. он писал: «По переходе Его Высочества в оной Дворец от свиты большие требования выходят, так что уже и его превосходительству Василию Степановичу скучно. Да и Его Высочество сам уже начал записи писать и посылать со мною к его превосходительству, севодни он был у меня в мастерской и написал записку о золоченых мебелях… поверьте ваше превосходительство так скучно что и не знаю когда могу отселиться особливо теперешними от сих требований… нет той минуты, чтоб из оного чего требовано не было, а особливо в ширмах, один гофмаршал взял шесть».[29]
Но со временем все устроились, мебель и другие вещи заняли положенные им места. По подробной «Описи мебелям и разным вещам, находящимся в покоях вновь построенного каменного дворца Его Императорского Высочества Великого Князя Александра Павловича», мы можем представить, как выглядели первоначальные интерьеры дворца.
Например, в Концертном зале находилось: «Образ в окладе серебряном; 8 столов простого дерева позолоченных с досками белого мрамора; 36 стулов простого дерева крашеных под лаком с подушками алыми сафьянными; ящик красного дерева для дров; 3 паникадила больших хрустальных в бронзовой оправе; 4 дивана, на них матрацы в наволочках штофных белых с такими же покрывалами; на камине 2 монумента римских императоров литых из гипса».[30]
В Бильярдной находились: «Образ в окладе серебряном; 5 столов ломберных красного дерева с бронзою; 24 стула простого дерева крашеных под лаком с подушками алыми сафьянными; термометр на доске медной; фонарь хрустальный в бронзовой оправе; бильярд красного дерева, при нем: 12 кий, 6 мазов, 12 шаров алагвеных, 5 шаров карамбольных, доска для маркировки и покрывало голубое для покрытия бильярда».[31]
Особенно интересен перечень предметов, находившийся в личных покоях Александра и Елизаветы.[32] Например, в опочивальне (комната № 24), находились (перечислим все имевшиеся там предметы, за исключением штор, маркиз и драпировок, выдержанных в зеленых тонах): ширмы, термометры, кресла, стулья, диваны, разные столики и столы, часы и зеркала и, наконец, супружеская кровать «деревянная большая с двумя матрацами пуховыми и шесть подушек в наволочках атласных, розовых» с розовым стеганым одеялом и покрытая штофной белой с бахромою накидкой. Поблизости от кровати стояли «два стула ночных красного дерева».[33] В описи перечислены предметы убранства из «Уборной Ея Высочества»[34] (комната № 29), Библиотеки (комната № 30), Большого кабинета[35] (комната № 31), «Кабинет Его Высочества»[36] (комната № 32, этот кабинет именовался Голубым) и «Уборной Его Высочества» (комната № 33). Всего в описи перечислены предметы внутреннего убранства по 78 комнатам, включая и верхний этаж.
Следует подчеркнуть, что В.Н. Головина называет датой переезда в Александровский дворец
Поскольку Александровский дворец планировалось использовать как летнюю дачу, только в один-два самых теплых месяца, то все парадные и жилые помещения
По свидетельству графини В.Н. Головиной, проведшей июнь-июль 1796 г. с великокняжеской четой, «Александр и Елисавета были очень довольны своим дворцом. Мои комнаты были над покоями великой княгини и, находясь посередине здания, выдавались полукругом. Она могла разговаривать со мной, стоя у последнего окна перед углом. Однажды после обеда мы забавлялись этим: она сидела у своего окна, а я у своего, и мы беседовали. Тем временем великий князь с моим мужем играли на скрипках[38] у нас в гостиной. Тогда между всеми нами еще царствовала гармония.
Через несколько недель картина переменилась: Александр сделался неразлучен со своими новыми друзьями». Новые друзья – это польские аристократы князья Чарторыйские.
Упомянем, что в лето 1796 г. в Старом (Екатерининском) дворце жил со своей молодой супругой такой же юный великий князь Константин Павлович.[39] Его супруга, великая княгиня Анна Федоровна, по свидетельству В.Н. Головиной, «каждое утро приходила за Елисаветой, чтобы идти гулять в сад, и я гуляла с графиней Толстой, комнаты которой были рядом с моими. Она получила в этом году разрешение бывать на вечерах у императрицы».
Когда молодые супруги немного обжились в своем дворце, Екатерина II «объявила их императорским высочествам, что после обеда посетит их в новом жилище. Прекрасный десерт был приготовлен в колоннаде, представляющей нечто вроде открытой гостиной, со стороны сада ограниченной двумя рядами колонн. С этого места открывался обширный и красивый вид. Затем вошли во внутренние покои. Императрица села между великой княгиней и мной и сказала:
– Я прошу разрешения, ваше высочество, показать этим господам ваши комнаты».
Упомянутый «прекрасный десерт» готовился поблизости от дворца – в Кухонном корпусе, в котором расположились все необходимые службы, занимавшиеся обеспечением питания владельцев Александровского дворца.
Однако не все было так благостно и пасторально, поскольку в окружении Александра Павловича появился князь А. Чарторыйский, который начал откровенно ухаживать за великой княгиней Елизаветой Алексеевной. При этом Александр Павлович демонстративно отстранился от этой двусмысленной ситуации. Как вспоминала В.Н. Головина: «Каждый день, казалось, порождал новые опасности. Я очень страдала, наблюдая все, чему подвергалась великая княгиня. Помещаясь над нею, я видела, когда она входила и выходила, видела и великого князя, постоянно приводившего с собой к ужину князя Чарторыйского. Один Бог читал в моей душе. Однажды, больше обыкновенного обеспокоенная тем, что происходило у меня на глазах, я вернулась после обеда у императрицы, переоделась и уселась у окна, находившегося под окном великой княгини. Высунувшись наружу, сколько могла, я заметила кусочек белого платья великой княгини. Оно было освещено луной, лучи которой проникали в наши комнаты. Я видела уже, как вернулся великий князь со своим другом, и предположила, что великая княгиня одна в своем кабинете.
Набросив косынку на плечи, я спустилась в сад и подошла к решетке цветника. Она была одна, погруженная в грустные размышления.
– Вы одни, ваше высочество? – спросила я ее.
– Лучше быть одной, – отвечала она, – чем ужинать наедине с князем Чарторыйским. Великий князь заснул на диване, а я убежала к себе и вот предаюсь своим невеселым мыслям».
В том же июне 1796 г. в императорской семье случилось прибавление семейства. Графиню В.Н. Головину, спавшую в своих комнатах в Александровском дворце, «разбудили в пять часов утра пушечные выстрелы, объявлявшие о разрешении от бремени великой княгини Марии Федоровны сыном, названным Николаем. Она разрешилась в Царском Селе; императрица ухаживала за нею всю ночь и была преисполнена радости от рождения еще одного внука. Через неделю назначили крестины, и Александр стал восприемником своего брата». Тогда никто не мог и представить, что третий сын императора Павла I унаследует императорскую корону и станет первым настоящим хозяином Александровского дворца.
В начале июля 1796 г. в Александровском дворце, в его Концертном зале, прошел первый бал, устроенный по распоряжению Екатерины II. В.Н. Головина вспоминала: «Этот бал мне показался грустным до невозможности. Нездоровье императрицы в глубине души беспокоило меня, рождая тяжелые предчувствия, которые, к несчастью, слишком скоро оправдались. Приглашена была и великая княгиня Анна, но Константин ни за что не хотел пустить ее из дому. Она не пробыла на балу и получаса, как он прислал за нею, и она уехала, едва сдерживая слезы».
Летом 1796 г. в Александровском дворце Александр и Елизавета прожили только месяц: с 3 июня по начало июля. Собственно, упоминание о бале – это последнее мемуарное свидетельство, в котором упоминается об Александровском дворце времен Екатерины II.
Смерть императрицы Екатерины II в ноябре 1796 г. немедленно остановила все работы по отделке дворца. При этом за уже выполненные работы выплачено ничего не было. В такую неприятную ситуацию попал живописец Мартинелли,[40] который в 1796 г. занимался по приказу Екатерины II меблировкой Александровского дворца и был вынужден «на заплату мастерам, за исправленные ими работы, употребить собственных денег от 8 до 10 000 рублей», в результате чего «впал в бедность».[41] С просьбой о выплате потраченных им денег живописец счел возможным обратиться к Александру I только после смерти Павла I. В результате ему выплатили не только потраченные деньги, но и восстановили выплату пенсии из Кабинета Е.И.В. по «1500 руб. на год… по 30-летнему служению».
После начала правления Павла I Александровский дворец начал запустевать, уступая бесспорное первенство Павловскому дворцу. Это была осознанная политика императора, подвергавшего «опале» некоторые из особо любимых Екатериной II резиденций. Как свидетельствует В.Н. Головина, «в то время всеми средствами старались заставить забыть о предшествующем царствовании, и одним из средств, употребленных для этой цели, была перемена местопребывания Двора. Императрица Мария испытывает к Царскому Селу ту неприязнь, которую можно питать разве что к какому-нибудь человеку, и прямо-таки ревнует к нему Павловск – свое создание. Как следствие этого, прекрасный Царскосельский дворец, где могла бы отлично разместиться вся свита, был покинут и разорен, а все самые лучшие его вещи перевезены в Павловск – место, несомненно, красивое, но ничуть не подходящее для Двора, который, однако, принужден был там разместиться, ибо Павловск сделался резиденцией государя, любящего пышность и представительность.
На скорую руку там было возведено еще несколько построек, но все они составили самый выразительный контраст с сооружениями прошлого царствования.
В Царском Селе Екатерина II велела воздвигнуть для своего внука великолепный дворец, а в Павловске императрица Мария поместила сына чуть ли не в хижину, пока, по ее приказанию, ему строили деревянный дом. Это помещение великого князя было весьма тесным, но Елисавета Алексеевна и тем была довольна и даже чувствовала себя счастливой по сравнению с теми тремя неделями, которые ей пришлось провести во дворце».
Двор Павла I вернулся в Царское Село 5 ноября 1797 г., «в годовщину того дня, когда с императрицей Екатериной II сделался апоплексический удар. Лицам, которые еще искренне сожалели о почившей, отрадно было помолиться за нее в том самом месте, где все напоминало о ней; к тому же и время года придавало этому прекрасному месту грустный оттенок, вполне подходивший к случаю. Это был последний день траура. Возвратившись в город, повели совсем другой образ жизни, чем в прошлом году».
За пустовавшим Александровским дворцом, конечно, присматривали. Из Кабинета ежегодно выделялись деньги на дрова (в 1797 г. на отопление отпущено 742 руб.), лакеям выплачивалось жалованье, порционные и мундирные деньги. Александровский дворец тогда обслуживали всего 17 человек: 9 работников (жалованье по 16 руб. 5 коп. в год), 6 истопников (по 20 руб. 14 коп. в год) и два лакея: Никифор Демидов и Кондратий Максимов (по 47 руб. 44 коп. в год).[42]
При Павле I в Александровском дворце проводились и необходимые ремонты. Например, по рапорту архитектора П.В. Неелова в сентябре 1798 г. выплатили софийскому мещанину Иванову «со товарищи» 51 руб. за перестилку «в новой колоннаде мраморной плитки».[43]
Летом 1800 г., после традиционного пребывания в Петергофе, императорский двор провел конец июля и начало августа, вместо Павловска, в Царском Селе. Планировалось, что Александр Павлович и Елизавета Алексеевна будут жить в своем Новом дворце. Перед заездом императорской семьи в Царское Село дворцы проинспектировали и восстановили все утраты. Например, вставили оконные стекла, разбитые «от стреляния из пушек».[44]
27 июля 1800 г. в Александровском дворце случилась первая смерть. В семье великого князя Александра Павловича умерла дочь – великая княжна Мария Александровна: «Здесь великая княгиня Елисавета лишилась дочери. Император был огорчен этой смертью и испуган впечатлением, произведенным на Елисавету сильным горем. Она почти не плакала, что очень беспокоило государя, который выказал при этом случае теплое участие к своей невестке». Для будущего императора построенный для него бабушкой-императрицей дворец так и не стал своим. Впрочем, при Павле I оба дворца по большей части пустовали, поскольку император терпеть не мог Царское Село, столь сильно пропитанное духом его матери.
В конце июля 1800 г. Павел I распорядился наконец закончить внешнюю отделку Александровского дворца, и его начали штукатурить.[45] Заметим, что в это лето штукатурилось буквально все: от Екатерининского дворца до Китайского театра и гротов, включая «голландское зало в Птичном корпусе». В числе 16 объектов,[46] подлежащих оштукатуриванию, значились Александровский дворец и его Кухонный корпус (1200 руб.).
Если говорить предметно о штукатурных работах по Александровскому дворцу, то в смете детально прописывались все элементы работы,[47] на что выделялось 18 967 руб. Кроме этого, в июле 1800 г. выделили еще 20 539 руб. на ремонт фрейлинских комнат во втором этаже левого флигеля. Заметим, что эти комнаты начали приводить в порядок уже в конце лета 1796 г., сразу же после отъезда из дворца великокняжеской четы. Это косвенно указывает на то, что даже после заселения дворца в июне 1796 г. отделка его второстепенных помещений была далеко не закончена. С воцарением Павла I все ремонтные работы во дворце остановили.
Судя по смете, в 1800 г. ремонтировались и парадные залы. Сметой «За сделание фальшивого мрамора и живописной работы», подписанной Дж. Кваренги 12 августа 1800 г., запрашивалось 2000 руб. Всего на строительные и ремонтные работы по Александровскому дворцу летом 1800 г. выделили 20 967 руб. А с учетом строительства каменных конюшен «при Новом дворце»[48] общая сумма затрат составила 194 449 руб. Другими словами, в 1796 г. великий князь Александр Павлович и его супруга жили в «недострое», поскольку в парадных залах отделка («фальшивый мрамор»), запланированная Дж. Кваренги, не была завершена, как не были завершены и фрейлинские комнаты.
Эти штукатурные работы закончили уже после гибели императора Павла I, летом 1801 г. Именно тогда Александровский дворец обрел привычный для нас облик. Любопытно, что, в отличие от Зимнего дворца, неоднократно менявшего свою окраску, Александровский дворец всегда был окрашен в привычный и дошедший до настоящего времени цвет.
Этот желтовато-охристый цвет стен и зеленый (малахитовый) цвет крыши время от времени подновлялся, как это было сделано в апреле 1804 г., когда некто Игнатий Федоров взял подряд «о крашении всей крыши Нового дворца, также на кухне нужном отделении и колоннаде тумб, карнизов, поясов и сандриков собственною его ярко медянною за один раз по загрунтованию с английскими белилами и с таким точно колером, какой на Большом дворце. А балюстрада английскими белилами на масле за два раза с замазкою всех на крыше фальцов, а в балюстраде по балясам трещин тоже замаскою. С прибитием к тумбам плотнее листов и переменою проржавевших 32 листов новыми казенными листами и одного зделать люк, а прочие починить».[49]
Когда в марте 1801 г. Павла I убили в ходе дворцового переворота, то Александр I, став императором, не вернулся в Александровский дворец, а обустроился на половине своей бабушки в Старом (Екатерининском) дворце.
В начале правления Александра I дворец, названный впоследствии его именем, стоял фактически пустой. Только время от времени, с разрешения императора, там в летние месяцы селили разных сановников. Если при Павле I Александровский дворец обслуживали всего 9 слуг, то к 1813 г. их число сократилось. В документах упоминается, что огромный дворец обслуживали всего три человека, и из них, «по недостаточному числу инвалидов», один присматривал за Кухонным флигелем и еще один состоял при Китайском театре.[50] Для сокращения расходов за содержание Александровского дворца отвечали хозяйственники Екатерининского дворца. Например, гоффурьеру Терентьеву «для хождения в вечернее время в оба дворца к наблюдению дежурства служителей и осмотра целости во внутренности тех дворцов» специально выделялся на год «1 пуд свеч сальных». Кроме этого, за системой отопления присматривали печной мастер Воронов и трубочистный мастер Вебер. Также Александровский дворец время от времени посещал слесарный мастер Бевад.
Тем не менее пустовавший Александровский дворец продолжали поддерживать в жилом состоянии, о чем свидетельствуют его ремонты в 1809 и 1817 гг. О необходимости этих ремонтов красноречиво говорит то, что периодически с потолка дворца падали куски штукатурки. Один из таких кусков, упавший с потолка в мае 1801 г., попал «в люстру круглого полированного стекла», разбив в ней «два стеклянных вазика». Конечно, это были пустяки, поскольку утраты ликвидировали за 57 руб., заказав утраченное на Императорском Стеклянном заводе,[51] но пустяки весьма показательные.
Впрочем, подобные неприятности случались и позже. Например, в октябре 1813 г. «в Столовой комнате Нового дворца трех хрустальных больших фонарей с подвесками в бронзовой оправе, один 5 числа упал и разбился сего месяца, с вырвавшимся из потолка крюком на коем был повешен».[52] Тогда немедленно вызвали архитектора П.В. Неелова, который осмотрел место происшествия. Судя по его рапорту, «падение последовало от пропавшей с верха гайки, а равно и от того, что крюк у сего фонаря укреплен был не в брус, как другие, а токмо на потолок, прочие же все с гайками».[53]
В 1802 г. министр финансов озаботился вопросом об источниках финансирования, ежегодно шедших на содержание Царскосельских дворцов. Только из средств Кабинета Е.И.В. в 1801 г. выделили «в приход на содержание дворцов» 105 172 руб. 49 коп. При этом как формировалась эта сумма, в документах не расшифровывалось. Кабинет Е.И.В. немедленно прислал министру финансов необходимые пояснения, из которых следовало, что деньги на содержание Екатерининского и Александровского дворцов действительно шли из самых разных источников, находившихся в ведении Кабинета.[54]
Со временем порядок финансирования Царскосельских дворцов и парков ввели в некий устоявшийся режим. Например, в 1813 г. на содержание Царскосельских дворцов и садов с оранжереями «по штату» тратилось 29 000 руб. Этого было явно недостаточно, поэтому с оброчных крестьян добирали «с повинностями» еще 20 548 руб., а всего в год выходило 49 548 руб.[55]
Говоря о ремонтах пустовавшего Александровского дворца, упомянем, что в апреле 1804 г. крестьянин костромской губернии Никифоров взял подряд переделать «маленький спуск при Новом дворце», «потом стену натесать из плиты тесаной, приправляя оную плотно, но которая штука не будет годна кладет новую».[56] Судя по всему, речь шла о переделке небольшого крылечка (спуска), ведущего в Собственный садик из Углового кабинета.
Так или иначе, несмотря на периодические ремонтные работы, вплоть до 1817 г. Александровский дворец пустовал. Только этим можно объяснить то, что в 1808 г. последовали распоряжения о передаче двух люстр из парадных залов Александровского дворца в Зимний дворец. Первую люстру затребовали в декабре 1808 г., когда управляющий Царскосельским Дворцовым правлением А.И. Леонтьев получил распоряжение передать в Зимний дворец люстру из Круглого зала Александровского дворца.[57] Буквально через неделю от Леонтьева потребовали отправить в Зимний дворец еще одно «большое люстро по выбору». В результате в Зимний дворец отправили две большие бронзовые люстры: одну из Круглого зала, на сорок свечей, другую из «почивальной комнаты» императрицы, на тридцать свечей.
Тем не менее, несмотря на временные утраты, Александр I считал необходимым поддерживать в должном состоянии «собственный» дворец. Поэтому в 1809 г. по высочайшему повелению выделили 135 010 руб. «на исправление Александровского в Царском Селе Новом саду и Дворца и в Старом на делание террасы».[58] Фактически это был первый капитальный ремонт дворца.
Проектные сметы, подготовленные архитектором Л. Руской, были лично просмотрены и утверждены Александром I в апреле 1809 г., после чего он распорядился ассигновать из средств Кабинета просимые архитектором 135 010 руб.[59] На что предполагалось потратить эти деньги?
Список ремонтных работ, продолжавшихся с июня по ноябрь 1809 г., весьма внушителен. Согласно «Описи Александровскому дворцу… с означением вещей на местах, так же что сделано и исправлено вновь», летом 1809 г. в основном шла замена половых и потолочных балок, иногда в залах и комнатах менялся паркет. Как следует из указанной «Описи», половые и отчасти потолочные балки за 13 лет сгнили, и их надо было срочно менять. Сам характер ремонтных работ свидетельствовал, что к 1809 г. в Александровском дворце жить было просто опасно (наряду со сгнившими половыми и потолочными балками, вспомним падающую с потолка штукатурку и люстры) (см. табл. 3).
Таблица 3
С учетом того, что Александровский дворец ввели в строй в 1796 г., размах работ в 1809 г. был колоссальным. Фактически это был полномасштабный капитальный ремонт, свидетельствовавший о низком качестве его строительства. При этом следует помнить, что серьезные работы провели летом 1800 г.
Наряду с ремонтом в парадных залах и жилых комнатах, привели в порядок и территорию вокруг Александровского дворца. Так, были приведены в порядок ступени и пандусы 1-, 2– и 3-го подъездов. Площадка внутреннего двора, отделенная рядом колонн, была заново «устлана мраморными орлеанскими плитками».[60] Своды подвала «под оной площадкой» были «сделаны вновь». Крыша над колоннадой и люки – починены и выкрашены три раза «зеленою краскою ярью медянною». Кроме этого, «весь дворец выштукатурен, изукрашен и положены лепные медальоны, на колонны лепные капители». Там, где был маленький спуск из Углового кабинета, сделали новое крыльцо. В подвале дворца выкрасили все рамы и двери.[61]
Объемы капитального ремонта были столь значительны, что к ноябрю 1809 г. имелись и неоконченные работы. Впрочем, их было немного. Например, в бане, в подвале левого флигеля дворца, не положили на стены штукатурку «по причине сырости», на первом этаже дворца не застеклили окна (!!!) «по неимению стекол» и на новый спуск из Углового кабинета не поставили новую решетку. Недоделки завершали уже в 1810 г. Для этого Царскосельское Дворцовое правление отпустило к отделке «тамошнего Нового дворца из имеющегося в наличности материала… рижского алебастру 3500 пуд…».[62]
В ходе ремонта Александровского дворца в 1809 г., видимо, прошли и перепланировочные работы. По крайней мере 20 сентября 1809 г. Александр I запросил сведения о количестве комнат в Царскосельском[63] и Александровском дворцах. Уже 22 сентября архитектор П.В. Неелов подготовил исчерпывающий ответ, указав, что в Александровском дворце в среднем и верхнем этажах 77 комнат.[64] Напомним, что в различных документах количество комнат в Александровском дворце колеблется от 76 до 81.
За чистоту в комнатах Александровского дворца и в Кухонном корпусе отвечал специальный чиновник – «комиссар по дворцовой чистоте». Эта «чистота» включала как безупречное санитарное состояние производственных помещений Кухонного корпуса, так и отсутствие пыли в парадных залах Александровского дворца. Когда в 1810 г. комиссар по дворцовой чистоте, губернский секретарь Малышев, отвечавший за «заготовление дров, внутреннюю чистоту, дворцовые кухни и комнаты при них», пожелал сменить должность, то им была составлена передаточная «Опись о материалах и вещах, для дворцовой чистоты поступивших от Малышева к Петрову». В этой описи значились разные, но очень полезные вещи: безмен двухпудовый, лопаты, скребки, щетки и пешни, различные веники и щеточки.[65]
Судя по документам, после ремонта 1809 г. Александровский дворец продолжал пустовать. По крайней мере Кухонный корпус «по специальности» не работал. Поэтому в мае 1811 г. граф Ю.П. Литта предписал «придворному часовому мастеру Гейнам и девице англичанке Пичь, отвесть в Царском Селе в кухнях Александровского дворца в верхнем этаже, для помещения их нынешним летом, те комнаты, кои имеют окна в сад».[66] 23 июня 1811 г. уже Александр I «высочайше повелеть соизволил: камердинеру Парланту для жительства его нынешним летом в Царском Селе, отвесть в Александровском дворце не в верхнем этаже, а в нижнем этаже, покои».[67] 28 августа 1811 г. последовало новое высочайшее повеление: «назначить в Царскосельском Новом дворце, два покоя, для подполковника Менина, который возвращаясь из чужих краев, где он находился для излечения ран, имеет повеление проводить остаток лета в Царском Селе».[68]Добавим, что подполковник Менин прожил в Александровском дворце с 12 сентября по 6 октября 1811 г.
Судя по всему, практика предоставления комнат и покоев Александровского дворца на лето сановникам, чиновникам, офицерам и слугам в качестве летней дачи стала привычной. В апреле 1813 г. гоффурьеру Терентьеву поступило следующее распоряжение: «Назначенный для проживания нынешним летом Его Сиятельства графа Виктора Павловича Кочубея, правый флигель Нового Александровского дворца, нижний и верхний этажи, кроме одной комнаты, занимаемой дневальными придворными служителями… приготовить к удобному помещению Его Сиятельства».[69] Кроме этого, на верхнем этаже Кухонного корпуса поселили служителей графа Кочубея. Таким образом, Александровский дворец «сдавался» не только покомнатно, но и целыми флигелями.
В мае 1813 г. гоффурьеру Терентьеву поступило новое распоряжение: «Сверх назначенного для проживания нынешним летом графа В.П. Кочубея правого флигеля Нового дворца. в прибавок к оному еще три комнаты в верхнем этаже того ж дворца, которые были занимаемы камердинером Крыловым. А для помещения генерал-лейтенанта Бетанкура приготовить в оном Александровском дворце называемые “егоровы” в верхнем этаже комнаты с особою для хода лестницею, также кухню для потребных служителей».[70] Практика «покомнатной сдачи» Александровского дворца продолжалась вплоть до смерти Александра I в 1825 г. Впрочем, иногда во дворце Александр I размещал и именитых гостей. Например, графиня С. де Шуазель-Гуфье, жившая в 1824 г. в Царском Селе, упоминает, что в угловых комнатах второго этажа правого флигеля Александровского дворца имелись апартаменты для гостей.[71]
Несмотря на то что отремонтированный Александровский дворец «сдавался покомнатно», Александр I продолжал вкладываться как в сам дворец, так и в Александровский парк. Если говорить только о непосредственно прилегающей к дворцу территории, то 6 июля 1811 г., будучи в Царском Селе, Александр I распорядился: «2. Противу оного дворца, со стороны Кузьмина, от одного угла того дворца до другого, поставить маленький деревянный палисадник, который был бы не выше чугунной решетки, окружающий цветочный садик Государыни Императрицы Елизаветы Алексеевны.
На постройку коего сделать два рисунка: один в прямую линию, а другой с концов в прямую, а посредине противу колоннады полуциркульною фигурою. 3. Весь оставшийся от строения Аркады и спуска мусор известной, кирпичной и из пудожского камня, отвесть на площадь к Александровскому дворцу для отделки, как оной, так равно дорог и дорожек в оном саду предполагаемых».[72]
В декабре 1816 г. по высочайшему повелению Александра I его юношескую библиотеку, составленную Екатериной II и хранившуюся в Александровском дворце, передали по описи в Императорский Царскосельский лицей, «с тем, однако ж, чтобы оная сохранена была и служила для употребления только, а не поступала в собственность Лицея». Библиотека передавалась в Лицей вместе со шкафами красного дерева.[73] Судя по реестру, составленному в январе 1818 г., книги (всего 165 экземпляров) были распределены по разделам: история, экономика, наука и искусство, философия и эстампы. Все книги были на французском языке.
В 1817 г. в жизни Царского Села произошли знаменательные события. Во-первых, в феврале 1817 г. на должность начальника Царскосельского, Петергофского и Ораниенбаумского Дворцовых управлений был назначен генерал-майор Яков Васильевич Захаржевский. Это был боевой генерал, георгиевский кавалер, прошедший все войны начала XIX в., участник Бородинского сражения и битвы под Лейпцигом, награжденный золотым оружием с надписью «За храбрость». С этого времени началась его не менее успешная карьера хозяйственника, продолжавшаяся почти 50 лет.
30 апреля 1817 г. князь П.М. Волконский сообщил Василию Пашкову, что «Государь Император повелевает: все хозяйственные распоряжения по Царскосельскому Дворцу, по всем его частям, возложить на управляющего Царским Селом артиллерии генерал-майора Захаржевского, коему и послать из Придворной конторы ведомость всем мебелям в Царском Селе имеющимся, как для поверки оной, так и для составления новой ведомости мебелям, посуды разного рода и столового белья».[74]
Во-вторых, 13 июня 1817 г. прусская принцесса Шарлотта, принявшая православие с именем Александры Федоровны, обвенчалась в большом соборе Зимнего дворца с великим князем Николаем Павловичем. Отметим, что император Александр I прекрасно знал родителей Шарлотты и очень хорошо относился к девочке, которую знал еще совсем крохой.
Эти два события, несомненно, связаны между собой, поскольку в начале 1817 г. Александр I принял решение о передаче Александровского дворца молодым супругам. Естественно, к свадьбе в Александровском дворце был проведен косметический ремонт.
Когда летом 1817 г. во дворце архитектором В.П. Стасовым был проведен косметический ремонт,[75] в числе прочего последовало указание «некоторые мебели переменить, а другие подновить».
Процесс подновления затронул и парадные залы. Например, в Концертной зале предполагалось перетянуть «48 стулов», в Бильярдную материя выделялась на «7 окошек коленкору белого и на 20 стулов», «перед Столовою… 3 окошка и 26 стулов», «в Столовую – 10 окошек и 36 стулов».[76]
Захаржевский принял Стасова в Царском Селе очень тепло, выделив ему для разъездов экипаж. Архитектор, в свою очередь, использовал этот прецедент для обращения к императору: «…не имея на всякое время сил ходить пешком, а еще менее способов нанимать извощиков осмеливаюсь просить: не возможно ли будет из бедности моей приказать возить и здесь, как и в Царском Селе на казенных лошадях». Александр I распорядился выделить архитектору экипаж.[77]
Еще раз подчеркнем, что Александр I, в отличие от отца,[78] любил свое Царское Село. Это проявлялось в самых разных вещах. Например, в том, что он замкнул лично на себя управление хозяйственными структурами Царскосельского Дворцового управления. Это беспрецедентное решение состоялось 23 апреля 1817 г., когда император принял решение об изъятии Царскосельского Дворцового управления из ведения Гоф-интендантской конторы. Официально это мотивировалось следующим образом: «Желая дать Царскосельскому Дворцовому правлению новое, на лучших основаниях устройство, в отношении к подведомственным оному крестьянам… быть ему отныне в собственной Нашей зависимости, на основании котором оно до издания в 18 декабря 1801 г. штата Двору Нашему состояло».[79]
Это очень характерная формулировка – «в собственной Нашей зависимости», то есть Александр I официально принимал на себя общее руководство развитием своей любимой пригородной резиденции. Кроме этого, новый хозяин Царского Села Я.В. Захаржевский получил формальное право выходить прямо на Александра I как на своего непосредственного «шефа», решая многочисленные хозяйственные и финансовые вопросы. Это обеспечивало Захаржевскому приоритетное финансирование и открывало двери буквально всех чиновничьих кабинетов.
Судя по всему, первые результаты «собственной Нашей зависимости» оказались столь удачными, что уже 7 июня 1817 г. Александр I принял решение о переподчинении и Петергофского Дворцового управления: «Желая дать Петергофскому Дворцовому управлению единообразное с Царскосельским новое на лучших основаниях устройство» – и приказывал «сие из ведения Гоф-интендантской конторы вовсе исключить, и быть ему отныне подчиненным Царскосельскому Дворцовому правлению».[80] Таким образом, в 1817 г. Александр I, создав два локальных строительно-хозяйственных подразделения, фактически замкнул их управление (конечно, только на уровне принятия стратегических решений) на себя.[81] «Рабочей лошадью» новых Дворцовых управлений становился генерал Я.В. Захаржевский.
В 1817 г., заступив в должность, Я.В. Захаржевский провел подробную ревизию подведомственного хозяйства. Поскольку царскосельские дворцы и парки годами финансировались по остаточному принципу, генерал выявил множество «ветхостей». Эти ветхости он планировал начать приводить в порядок в 1818 г. Впрочем, кое-какие ремонтные работы по Александровскому дворцу начались еще в 1816 г., когда у юго-западного угла фасада с полуротондой и перед помещением Малиновой гостиной были сооружены две чугунные террасы, на которых летом размещались кадки с померанцевыми деревьями.
В марте 1818 г. Захаржевский лично доложил Александру I перечень нуждавшихся в ремонте дворцовых «ветхостей», однако император распорядился начать ремонт только тех объектов, «которые необходимы». Отметим, что в смету на 1818 г. попал левый, «императорский», флигель Александровского дворца, где Захаржевский предлагал: «Во всех комнатах верхнего этажа за ветхостию настлать вновь двойные полы, с выкрашением верхних масленою краскою (5072 руб. 50 коп.)». На этот ремонт последовало высочайшее разрешение.[82]
Подчеркнем, что на фоне накопившихся «ветхостей» в Царском Селе это были сущие копейки. В записке на имя императора Я.В. Захаржевский писал: «Царскосельские дворцы и прочие казенные дома и здания не были многие годы исправляемы, кроме мелочных поправок, пришли в совершенную ветхость, как по внутренней, так и по наружной части», поэтому для их ремонта «требуются значительные издержки». Единственным «светлым пятном» было то, что в 1817 г., по случаю предполагавшейся свадьбы великого князя Николая Павловича, был меблирован «весь Новый дворец. Но чтоб все сии строения во всех частях привести в порядочное положение потребно на сие примерно до 500 т. р…».[83] Таких денег тогда не имелось, и ремонты «ветхостей» растянулись на многие годы.
Подчеркнем, что Александр I, назначив Захаржевского главным хозяйственником Царского Села, принял безупречное кадровое решение. Это решение своим доверием к генералу многие годы подтверждали Николай I и Александр II, поскольку Захаржевский проявил себя порядочным и инициативным хозяйственником. Это было вполне в духе эпохи. Так, Николай I не без оснований был убежден, что толковый командир полка или дивизии вполне успешно может справиться хоть с Министерством финансов, хоть с Министерством народного просвещения…
Об инициативности генерала свидетельствует, например, то, что в 1817 г. он обратился к новым технологиям, закупив и протестировав машину «для делания цемента, с принадлежностями», которую использовал для «набивки террасы» Большого Царскосельского сада цементом (2300 руб.), отказавшись от традиционного рульного свинцового покрытия.[84]
Из работ, проведенных в 1817 г., упомянем о решении вымостить улицу, шедшую от Екатерининского к Александровскому дворцу. В обосновании констатировалось, что «одна из главных улиц, идущая от Большого до Нового дворца, остается не вымощенной и весьма в дурном положении. для того чтобы не выделять особой суммы. устройство сей улицы возложить на экспедицию путей сообщения, которая занимается ныне насыпкой Московской и Средней улиц в Царском Селе».[85]
В последующем много или мало, но каждый год в Александровский дворец вкладывались деньги. Это могла быть новая мебель, ремонт штукатурки, покраска крыши, какие-то интерьерные изыски. но, конечно, главные деньги шли на Старый (Екатерининский) дворец, где жили император Александр I и императрица Елизавета Алексеевна.
Весной 1818 г. последовало высочайшее повеление «о приведении в порядок мебелей и уборов в отдельных комнатах Царскосельского Большого и Нового дворцов».[86] Также архитектор В.П. Стасов предложил «вокруг Нового дворца сделать тротуар из плиты, провесть стоки по склонению, а от кровли сделать трубы водосточные – дабы дождевая и снеговая вода не проникала в фундамент». Это предложение Александр I утвердил 29 июля 1818 г.
Поскольку к 1818 г. еще не были выработаны устойчивые алгоритмы финансирования царскосельских «проектов», то Я.В. Захаржевскому буквально приходилось выбивать деньги из различных источников, и прежде всего из Государственного казначейства.
Когда в 1818 г. было принято решение выделить средства «на исправление в Новом дворце в верхнем этаже трех отделений (18 396 руб.) и кровельной работы по оному с окраской крыши (20 360 руб.), всего на 38 757 руб. 21 коп…»,[87] министр финансов категорически отказал в финансировании. Министр Императорского двора князь П.М. Волконский предписал Я.В. Захаржевскому «подавать смету всегда заранее не позднее июля текущего года, дабы Его Величеству можно было при рассмотрении оной, означить какие переделки и строения делать».
Это был серьезный урок для генерала, который нарушил сроки подачи строительных смет в 1817 г. Но выводы, планируя работы на 1819 г., Захаржевский сделал, и в 1818 г. сметы были поданы в установленные сроки. Как обычно, строительные сметы по Царскому Селу легли на стол Александра I, который лично вникал во все хозяйственно-строительные детали.
В результате «дискуссий» в смете на 1819 г. Захаржевскому удалось «выбить» деньги на ремонтные работы по Александровскому дворцу: «на перемену в балюстраде по крыше всего дворца некоторых сгнивших брусьев и баляс новыми, с выкрашением оных, починку и выбеление тумб и перестилку в погребах вновь досчатых полов (6932 руб.). В кухнях при оном дворце на перестилку в верхнем этаже двойных полов, с положением новых балок и выкрашением верхних полов (5746 руб.)». Кроме этого, немалые деньги выделялись на укладку новых сточных труб вокруг Екатерининского дворца.
Довольно часто с запланированными работами за короткие летние месяцы не справлялись, и они переносились (вместе с выделенным финансированием) на следующий летний сезон. Так, в 1819 г., наряду с работами в Верхнем парке, были продолжены «переделки в Новом дворце в верхнем этаже 3-х отделений – с материалами и работой 15 850 руб…». Тогда же залатали крышу Александровского дворца («За исправление по оному дворцу кровельной работы с материалом 18 162 руб…»), поправлялась позолота и резьба в комнатах обоих Царскосельских дворцов (с материалом 3342 руб.), также «за исправление по Новому дворцу наружного штукатурства и на окрашение у подъездов спусков и на стенах отливов – с материалом и работой 776 руб…».[88]
Несмотря на то что Александровский дворец поддерживали в должном виде как одну из значимых императорских резиденций, он, по большей части, продолжал стоять пустой. Конечно, великий князь Николай Павлович с супругой время от времени наезжали во дворец, но подолгу они там не жили. Александровский дворец продолжал «сдаваться» по распоряжению императора «покомнатно», близким ко Двору сановникам. Так, в последнее лето Александра I в его дворце в левом, «императорском», крыле на первом этаже жил князь Трубецкой «с фамилиею», а на втором этаже – барон Ребиндер и граф Соболевский. Упомянем и о том, что в Китайской деревне в домиках № 5–6, как и в прошлые годы, жил Н.М. Карамзин.[89]
Последний раз «остановился» Александр I в своем Царском Селе уже после кончины, в ночь с 4 на 5 марта 1826 г., по пути из Таганрога к фамильной усыпальнице в Петропавловском соборе. Накануне молодой император Николай I приказал выехать в Тосно лейб-медику Я.В. Виллие и личному врачу императрицы Марии Федоровны И.Ф. Рюлю. Гроб с телом усопшего Александра I вскрыли в присутствии врачей. В результате совместного осмотра была составлена «Записка», отправленная Николаю I: «Александр I находится в состоянии, в котором Марии Федоровне его бы лучше не видеть».[90] Николай I сообщил об этом матери, но, когда гроб привезли в Царское Село, она попросила «приоткрыть крышку гроба, чтобы она могла поцеловать руку Александра I».[91]
Вслед за гробом члены императорской фамилии проследовали в церковь Екатерининского дворца, где и прощались с покойным императором в открытом гробе. После чего на императора Александра Павловича возложили золотую погребальную корону, и тело усопшего поместили в свинцовый ящик, который запаяли оловом.
Утром 5 марта 1826 г. около 11 часов процессия двинулась из Царского Села в Петербург по Кузьминской дороге. В Чесменском дворце свинцовый ящик с телом Александра I переложили из дорожного гроба в новый, который был опечатан по всем углам самим Николаем I.
Императрица Елизавета Алексеевна ненадолго пережила супруга. Ее в 1826 г. привезли в Петербург и похоронили в Петропавловском соборе.
При Николае I Александровский дворец, наряду с Коттеджем в Петергофе и Гатчинским дворцом, стал одной из главных его загородных резиденций. Естественно, в силу тех или иных причин на протяжении 30-летнего правления императора Александровский дворец использовался семьей императора с разной интенсивностью.
При этом следует помнить, что будущий император Николай I родился 25 июня 1796 г. в Царском Селе, в Екатерининском дворце. Таким образом, буквально с первых дней своей жизни император незримыми узами был тесно связан с дворцами Царского Села. Вскоре в присутствии Екатерины II протоиерей Савва Исаев[92] совершил молитву над новорожденным, которого впервые в истории семьи Романовых назвали Николаем. Обряд крещения состоялся 6 июля 1796 г., в домовой церкви Екатерининского дворца. Восприемниками новорожденного стали великий князь Александр Павлович и великая княжна Александра Павловна. Екатерина II на крещении по нездоровью не присутствовала.
Именно великий князь Николай Павлович фактически стал первым настоящим владельцем Александровского дворца, почти ежегодно проживая в резиденции два сезона: с апреля по июнь и с сентября по ноябрь.
Николай Павлович периодически наезжал в Александровский дворец еще во время царствования своего старшего брата – императора Александра I, особенно часто с 1817 г., после женитьбы на прусской принцессе Шарлотте, в православии – великой княгине Александре Федоровне.
Накануне свадьбы Николая Павловича в Александровском дворце начали косметический ремонт левого флигеля – императорской половины, которую старший брат уступал младшему, поскольку император Александр I и Елизавета Алексеевна предпочитали жить в Екатерининском дворце.
В марте 1817 г. начальник Главного штаба Е.И.В. князь П.М. Волконский предписал архитектору В.П. Стасову провести ремонт в левом флигеле Александровского дворца, чтобы «занимаемые… Ея Императорским Величеством Государынею Елизаветою Алексеевною комнаты отделать, убрать рисунками[93] или черными эстампами и некоторые мебели переменить, а другие подновить».[94] Выполняя это задание, архитектор Стасов обратился с просьбой «о приказании хранителю эстампов, чтоб доставил ведомость о оных, с отметкою формата и сюжетов».
В архивных документах имеется детализация того, что предполагалось обновить из мебели и другого убранства. Так, в Кабинете императрицы предполагалось заменить занавеси на двух окнах, перетянуть новой тканью 12 кресел и диван. Обновлялись занавеси в Библиотеке, в большом Кабинете императора новые занавеси сшили на все 7 окон и перетянули 24 стула, в новой Уборной занавеси сшили на два окна. В Ванной комнате великой княгини новые шторы пошли на одно окно, новой тканью обтянули диван, кресло и табуреты.
В 1817 г. всю мебель в Александровский дворец по шести счетам поставил придворный мебельщик Генрих Гамбс. Деньги за мебель выплачивались из Кабинета Е.И.В. Это был стандартный дворцовый мебельный набор, жестко ранжированный по статусу, когда самая роскошная и дорогая мебель попадала на великокняжескую половину. Эта мебель шла отдельным счетом, поскольку включала настоящие мебельные шедевры, изготовленные из красного дерева, например: «диван с красным сафьяном, 2 кресла и 10 стульев, большой комод с позолоченною бронзою, на оный комод мраморную доску, небольшой круглый стол цельного дерева» (за весь набор 1740 руб.)».[95]
Имелись и некие функциональные стандарты, предписывавшие для определенной комнаты типовой комплект мебели. Так, в каждую комнату полагался такой обязательный «гигиенический прибор», как «плевательный ящик», или «плевательница». Заметим, что эти предметы гигиены шли массовыми партиями – только по счету от 16 августа 1817 г. оплачены 5 комодов для умыванья и 24 «поплевка». Эти «плевательные ящики» помещали в комнаты как великого князя, так и великой княгини.
Мастер Г. Гамбс поставил в Александровский дворец мебель несколькими партиями, созданными под конкретные помещения.
Поэтому список поставок «по комнатам» позволяет реконструировать мебельную интерьерную составляющую половины молодоженов на 1817 г., которая включала шесть комнат: Проходную, Кабинет, Библиотеку, Большой кабинет, Уборную и Ванную.[96] Имелась, конечно, и Опочивальня. По счету от 16 августа 1817 г. (на 5169 руб.) для Опочивальни доставили «кровать с колоннами цельного дерева» (350 руб.). Возможно, для Опочивальни предназначались проходившие по этому же счету «2 ширмы перед камельками, ночной стол, небольшое овальное зеркало, биде (60 руб.), 2 стола для письма».
Церемония бракосочетания Николая Павловича и Александры Федоровны прошла в Большом соборе Зимнего дворца 13 июня 1817 г., и 19 июня 1817 г. молодожены прибыли в Александровский дворец, проведя в нем большую часть своего медового месяца.
Поскольку в Александровском дворце вместе с молодоженами селилась и их свита, то в 1817 г. во всех отремонтированных комнатах мебель также обновили. В свитские комнаты мебель шла по стандартной номенклатуре: «Мебели желтого тополевого дерева для 8 комнат в каждую 1 диван, 6 кресел и 6 стульев, 8 ночных столов, 8 биде, 19 суден».[97] Судя по количеству биде и ночных горшков, в эти комнаты селились минимум по две персоны. Цена всего набора в 8924 руб. предполагает, что мебель была хорошего качества, впрочем, как и вся мебель из магазина Г. Гамбса. Кроме мебели, в мастерской Г. Гамбса в 1817 г. изготовили два комплекта крутящихся дверей для 3-го и 4-го подъездов, которые тогда были главными: «В Царскосельский Александровский дворец в обеих парадных сенях двое крестовых дверей сделано, с круглыми коробками и входами круглыми и просветом» (1650 руб.). Новые двери опять-таки должны были сохранять тепло, что для дворца, рассчитанного только на летнее проживание, было очень важно. Кроме поставки новой мебели мастера Г. Гамбса, отремонтировали всю имевшуюся в Александровском дворце мебель, которая там находилась с 1796 г.[98]
При этом вплоть до 1825 г. главным центром загородной светской жизни оставался Павловск, где безраздельно властвовала вдовствующая императрица Мария Федоровна, супруга императора Павла I.
В июне 1818 г. Николай Павлович с супругой вновь на короткое время посетил Царское Село, где в то время жил Александр I.
Александра Федоровна вспоминала об этом времени в дневнике: «Там устраивались катанья в двадцати дрожках, которые следовали друг за другом с Императором Александром во главе; ужины происходили в различных павильонах сада – было вечернее собрание в Эрмитаже, другое собрание на острове, посреди пруда…».
Когда в семье великого князя появились дети, то и их стали вывозить в Александровский дворец, как на летнюю дачу, на ранние фрукты и ягоды, которыми были столь щедры царскосельские теплицы и оранжереи.
В Александровском дворце рождались дети Николая I. Любопытно, что поиском кормилиц занималось руководство Царскосельского Дворцового правления. Например, когда летом 1819 г. великая княгиня Александра Федоровна готовилась к очередным родам,[99]Я.В. Захаржевский по приказанию санкт-петербургского военного генерал-губернатора графа М.А. Милорадовича озаботился поиском кормилиц. В письме Милорадовича указывается, что Александр I распорядился поискать кормилиц «из деревень в окружности московской дороги». В результате к Захаржевскому доставили 11 потенциальных кормилиц в возрасте от 18 до 22 лет из деревень: Славянской Ямской (5 чел.), Ижорской Ямской (1 чел.) и Тосненской Ямской (5 чел.).[100]
Наверное, так было и 12 июня 1825 г., когда Александра Федоровна родила в Александровском дворце маленькую Адини – так родители называли свою третью дочь – великую княжну Александру Николаевну. Кстати, рождение девочки возродило почти утраченную дворцовую традицию. Дело в том, что в конце июня 1825 г. царскосельский придворный протоирей Павел Сергеев обратился к князю П.М. Волконскому с просьбой «о выдаче церковнослужителям придворной Царскосельской церкви 1000 руб. по случаю рождения Ея Императорского Высочества Великой Княжны Александры Николаевны в Царском Селе». Он мотивировал это тем, что Екатерина II всегда жаловала по 1000 руб., когда кто-то из августейшей фамилии рождался в Царском Селе, «каковой Высочайшей милости и я был участником при Рождении здесь Его Высочества Великого Князя Николая Павловича». Волконский запросил сведения в Кабинете, те подтвердили, князь доложил императору, и Александр I распорядился выдать памятливому священнику «на всех» 1000 руб.[101]
Именно в Александровском дворце в августе 1825 г. между Александром I и Николаем Павловичем состоялся прощальный разговор, в котором правящий император вновь упомянул о своем возможном отречении. Вскоре после этого разговора Александр I уехал в Таганрог, откуда он вернулся в Царское Село уже в гробу.
После воцарения Николая I в декабре 1825 г. Александровский дворец превращается в одну из главных загородных резиденций, включенной в череду круглогодичных переездов императорской фамилии. Но еще до того как Николай I въехал в Александровский дворец как император, туда продолжали идти поставки различной утвари, заказанной еще при Александре I. Так, 28 декабря 1825 г. мебельные мастера Г. Гамбс и В. Боков поставили в Александровский дворец сукно для занавесок, сукно для обивки пола и провели обойные работы.[102]
31 марта 1826 г. Николай I с супругою отбыли в Царское Село из Петербурга, поселившись в Екатерининском дворце. Обустраиваться в Александровском дворце на новом, императорском уровне Николай I стал через несколько дней. Он посетил Александровский дворец 3 апреля и утвердил список первоочередных работ, представленный архитектором В.П. Стасовым, которые следовало срочно провести на протяжении лета.
Итак, 3 апреля 1826 г. Николай Павлович распорядился провести в Александровском дворце следующие «перемены»: «кабинет и уборную расписать без мраморной обделки стен; в уборную сделать мебель из Папели[103]; ванну не ставить; в окна сделать жалюзи; в комнату для Мердера разделить между окон надвое и на одной половине оной сделать антресоль».
Общая же смета, составленная архитектором В.П. Стасовым, предполагала ремонт и устройство: Приемной, Кабинета императора, Отделения для ванной и «water closets», Камердинерской, устройство лесенки в Гардероб на 2-й этаж, ремонт коридора, устройство антресоли[104] для дежурной прислуги, устройство комнаты наследника и комнаты его воспитателя К.К. Мердера. Все эти комнаты левого флигеля окнами выходили на двор резиденции.
Общая сумма строительной сметы составила 38 537 руб.[105] Распоряжением Николая I эти деньги были выделены из средств Кабинета Е.И.В. 2 мая 1826 г.[106] На все работы отпускалось два месяца (май-июнь). Одновременно с этими работами в Зимнем дворце в его северо-западном ризалите также оборудовались половины для императорской семьи, которые должны были занять все три этажа.
Поскольку Николай I в будущем предполагал жить в Александровском дворце после окончания Красносельских маневров, то есть с августа и до глубокой осени, то летом 1826 г. начались первоочередные работы по утеплению императорских комнат и самые необходимые интерьерные работы. Окончательную отделку помещений предполагалось провести в летний сезон 1827 г.
Перечень ремонтных работ, намеченных на лето 1826 г., детализируется в рапорте архитектора В.П. Стасова. За два летних месяца предполагалось «для содержания должной теплоты в комнатах, назначенных для зимнего пребывания в Новом Дворце Царского Села», провести следующие работы: «1. Поднять паркеты и полы и сделать нижние полы (перемены балок которые найдутся сгнившими) с настилкой кирпичом и заливкою извести по войлокам снизу и сверху; 2. Около закладных оконных и дверных наружных рам штукатурку обрезать, законопатить смоленою паклею, то же и около подоконных досок, а после снова оштукатурить с галателями; 3. Некоторые оконные переплеты по большей части сделать новые по причине, что находящиеся много раз были уже поправляемы и имеют щели, шпингалеты починить, а петли сделать новые; 4. Входные наружные двери переделать по непрочности их и неудобности к удержанию теплоты в комнатах, и приделать к ним тамбуры; 5. Входные комнаты или сени сделать теплыми устройством в них духовых печей – которыми нагреваться будут и лестницы, идущие в верхний этаж; 6. Коридор тоже делать теплыми устройством в погребах духовых печей; 7. Сделать из коридоров в комнаты двойные двери; 8. Две двери, выходящих в сад, по ветхости переделать вновь».[107]
Тогда же, в апреле 1826 г., по распоряжению императора началась реконструкция обязательного Собственного садика императрицы, устроенного еще летом 1796 г. и примыкавшего к Угловому кабинету (ранее – Голубому кабинету Александра I). Именно в этом кабинете должны были установить две новые двери взамен обветшавших.
Для Собственного садика на Александровском литейном заводе заказали чугунную скамейку с деревянным сиденьем, длиной в 8 аршин.[108] Тогда же изготовили решетку, украшенную фигурами, с воротами и калитками. Забегая вперед, добавим, что в 1845 г. Собственный садик в очередной раз увеличили, а в 1846 г. вокруг него установили новую решетку. Кроме этого, в 1826 г. провели работы по кардинальному обновлению инженерной инфраструктуры Александровского дворца.[109]
Поскольку в Александровском дворце начались масштабные ремонтные работы, то первую половину лета 1826 г. наследник Александр Николаевич с двумя сестрами – Марией и Ольгой – размещался в комнатах Старого (Екатерининского) дворца. Придворный штат наследника тогда состоял только из воспитателя цесаревича К.К. Мердера и надзирателя, уроженца французской Швейцарии Жилля. В записках маршала Мармона[110] рассказано о том, как он встретил детей императора в парке, близ Екатерининского дворца. Маршал увидел наследника, управляющего «лодкой на речке, протекающей по парку, и когда один из сопровождавших меня офицеров попросил перевезти его чрез речку на этой лодке, последняя, при быстром входе в нее офицера, пошатнулась настолько, что в нее втекла вода. Другой ребенок этого возраста непременно бы вскрикнул. Он же не выказал ни малейшего смущения и схватил сначала багор, чтобы оттолкнуть лодку от берега, потом весла, чтобы грести. При этом он проявил замечательную уверенность в себе и хладнокровие».
За маленькими детьми Николая I ухаживали старые няньки, те самые, кто вырастил самого Николая Павловича и его младшего брата Михаила – надзирательница Н.В. Тауберт, которой подчинялись три бонны-англичанки – А.А. Кристи, Е.И. Кристи и М.В. Кассовская. Одна из фрейлин императрицы Александры Федоровны упоминала, что в 1826 г. она видела в Царском Селе, как дочь Николая I, великая княжна Александра Николаевна, «каталась в своей маленькой коляске еще с мамкой, няней Коссовой, а вез ее камердинер Тутукин».[111]
Императрица Александра Федоровна и Николай I до июля 1826 г. тоже жили в Екатерининском дворце. Император Николай I в рабочем кабинете своего старшего брата Александра I принимал дела от А.А. Аракчеева. По свидетельству А.О. Смирновой-Россет, «около 10-ти часов слышен был мерный и твердый шаг государя. Он приходил в старом сюртуке Измайловского полка, которого был шефом, без эполет, бледное лицо его выражало усталость. Императрица сказала ему: “Боже мой, какой у вас усталый вид”. – “Да, поработать с Алексеем Андреевичем нелегко, дела страшно запутаны, и мне приходится их разбирать за несколько лет”. Мы ужинали, а государь, посидев с четверть часа, уходил к себе в кабинет, за китайскую залу».[112]
Лето 1826 г. было очень жарким, и императрица Александра Федоровна спасалась от жары в Екатерининском дворце «в мраморной комнате; там она писала свой журнал и письма», сами же фрейлины «из старых комнат спасались от жары в других комнатах окошками в сад».[113]
Там же, в Екатерининском дворце Царского Села, 10 июля 1826 г. Николай I подписал указ о казни пяти декабристов. 12 июля 1826 г. императрица Александра Федоровна записала в дневнике: «Я бы хотела, чтобы эти ужасающие два дня уже прошли… О, если бы кто-нибудь знал, как колебался Николай! Я молюсь за спасение душ тех, кто будет повешен. 1) Пестель. 2) Сергей Муравьев. 3) Бестужев-Рюмин. 4) Рылеев. 5) Каховский». 13 июля императрица записала в дневнике: «Что это была за ночь! Мне все мерещились мертвецы. Я просыпаюсь от каждого шороха. В 7 часов Николая разбудили. Двумя письмами Кутузов и Дибич доносили, что все прошло без каких-либо беспорядков; виновные вели себя трусливо и недостойно, солдаты же соблюдали тишину и порядок…».[114]
После казни декабристов семья императора выехала в Москву для проведения коронационных торжеств. Возвратились они в Царское Село 27 сентября 1826 г., где вновь поселились в комнатах Екатерининского дворца. При этом планировалось, что дети должны поселиться в отремонтированных комнатах Александровского дворца, однако этого не случилось, поскольку строители не уложились в отведенные им сроки.
Еще до возвращения из Москвы в Царское Село шли запросы о ходе ремонтных работ в Александровском дворце. Более того, из Москвы пришел запрос на список «для занятий комнат». Для этого Я.В. Захаржевскому направили список свиты наследника (7 чел.) и великой княжны Марии Николаевны (8 чел.).[115] Однако уже тогда рассматривалась и возможность размещения детей в Екатерининском дворце.
Князь А.Н. Голицын 16 сентября 1826 г. предписывал Я.В. Захаржевскому: «…приготовить комнаты в Александровском дворце, ежели в нем не стыло и тепло; в противном же случае, хоть малейшее будет неудобство, то поместить Их Высочеств в Большом дворце в их обыкновенных комнатах». 21 сентября Захаржевский сообщал Голицыну: «Комнаты, отделываемые для Его Императорского Высочества в Новом дворце еще не окончены (теперь настилка паркетных полов делается) и при том новая штукатурка не совсем суха».[116]Поэтому и было принято решение поместить детей в Екатерининском дворце «в их прежних комнатах, ибо комнаты в Новом Дворце, находясь в смежности с переделываемыми, совершенно не удобны к занятию».
Любопытно, что, судя по воспоминаниям великой княгини Ольги Николаевны, в 1826 г. в Александровском дворце некоторое время жили девочки строящегося Патриотического женского института, который после смерти императрицы Елизаветы Алексеевны курировала императрица Александра Федоровна. Великая княгиня вспоминала: «Во время строительства одного из домов,[117] для этого предназначенных, детей поместили в Александровском дворце в Царском Селе. Мы часто ходили туда и играли и танцевали на газонах с девочками. Нам сшили форменные платья, какие носили они, коричневые камлотовые с пелеринками, передниками и нарукавниками из белого перкаля, нас поставили между ними по росту. Бабушка, которую мы хотели этим удивить, уверяла, что она нас не узнала, подняла меня за подбородок и спросила, как моя фамилия. Начальница, госпожа фон Вистенгаузен,[118] немного сгорбленная, с нежными чертами лица и выражением печали и страданий, завоевала наши сердца».
Весной 1827 г. традиционный переезд в Царское Село не состоялся. Николай Павлович в апреле уехал на фронт очередной Русско-турецкой войны, а императрица Александра Федоровна переехала в Одессу с дочерьми, наследник остался в Павловске с бабушкой – императрицей Марией Федоровной. Поэтому в 1827 г. ремонтные работы в Александровском дворце были продолжены, а именно на первом этаже левого флигеля. Например, в ходе этих работ Угловой кабинет Александра I перешел во владение императрицы Александры Федоровны со всеми сопутствующими интерьерными изменениями.
В 1827 г. ремонт в комнатах императорской четы продолжили. Отметим, что в Александровском дворце половина императора Николая I была очень скромной по перечню помещений, включая: Приемную (№ 51), Кабинет (№ 52), Уборную (№ 53) и Камердинерскую (№ 54). Такой лаконизм был обусловлен как относительно небольшим числом помещений левого, императорского флигеля (при внушительной площади каждой из комнат), так и тем, что часть обязательных для императорской половины комнат входила в число парадных залов Александровского дворца, например Бильярдная и Библиотека.
Судя по смете, составленной архитектором В.П. Стасовым в 1827 г., на половине императора предполагалось провести следующие работы.
В
Центральное место в покоях императора Николая Павловича занимал его рабочий
В 1827 г. в Кабинете установили двойную дверь полированного орехового дерева, вместо печки возвели камин работы Трискорни, карниз и плафон заново перештукатурили и расписали. Потолок расписал «под лепное» живописный мастер Брандуков. Плафон представлял сложную разбивку из пересекающихся рам с орнаментальными и групповыми фигурными композициями, исполненными тушевкой под лепку: в боковых широких частях – полукруги с фигурными группами, в узких – гирлянды с факелами. На фоне голубого потолка вырисовывались венки. Поперечная ось комнаты подчеркнута на плафоне двумя сюжетными группами в полуовалах.[120]
Стены Кабинета покрыли искусственным мрамором и уложили новый паркет. Мебель в Кабинете поставили из полированного орехового дерева: большой письменный стол, стол для планов, шкафы, два дивана, шесть кресел и шесть стульев, обитых зеленым сафьяном, два «шкапа книжных со стеклами» и один «глухой шкаф», корзины для бумаг.[121] Отметим, что всю мебель на половину императора в 1827 г. поставил мебельщик А. Тур[122] и обошлась она в 33 436 руб.
В Кабинете установили трюмо и зеркало на камин, а также солидные напольные часы. Для украшения камина приобрели каминные часы золоченой бронзы, корпус которых воспроизводил западный фасад знаменитого Реймсского собора. Зеркала и зеркальные стекла для дворца заказывались на Императорском Стекольном заводе. Освещался Кабинет двумя канделябрами, двумя бра и люстрой. В Кабинете, как и в других помещениях резиденции, применялось локальное зонирование жилого пространства, для чего использовались ящики с декоративными растениями.[123]
Все вышеописанное убранство можно увидеть на акварели Э.П. Гау, выполненной в 1860-х гг., когда кабинет императора Николая Павловича, хотя и с некоторыми утратами, продолжал сохраняться как объект мемориального характера.
В
В
Например, на антресолях мебельщик установил гардеробный шкаф длиною 10 аршин, два больших комода, две кровати, два дивана, 8 плетеных стульев и 4 умывальных стола.
В 1827 г. в Александровском дворце отремонтировали комнаты 9-летнего наследника, великого князя Александра Николаевича (№ 50) и его воспитателя (с 1824 г.) К. Мердера (на плане № 47–49). В
Отметим, что все мебельные гарнитуры из тополя, ореха, ясеня, осины, березы и красного дерева, поставленные в Александровский дворец в 1826–1827 гг., изготавливались в мастерской А. Тура по эскизам В.П. Стасова. Результатом такой работы стала стилистическая законченность интерьерных композиций, в которых все предметы и отделка комнат находились в неразрывной лаконичной связи. Может быть, с точки зрения представления о комфорте такие классицистические интерьеры не были столь уютны, как это будет позже, в период так называемого историзма, но эти строгие интерьеры идеально вписывались в контекст царствования императора Николая I.
В 1827 г. Николай I принял решение сформировать в Александровском дворце библиотеку, основу которой составили дублеты из библиотеки Императорского Эрмитажа. В марте 1827 г. из каталога Эрмитажной библиотеки исключили первые дублеты, поскольку их передавали в библиотеку Александровского дворца.
Важной частью работ 1827 г. в Александровском дворце стало его утепление. Это было связано с тем, что во дворце подолгу жили маленькие дети, а петербургское лето далеко не всегда бывает жарким. Кроме этого, периодически семья императора задерживалась в Александровском дворце до ноября. Камины, выполнявшие преимущественно декоративную функцию, сохранялись, но наряду с ними начали ставить и вполне функциональные печи. Поскольку ремонт отопительной системы довольно затратная позиция, то к концу строительного сезона, 1 августа 1827 г., по распоряжению Николая I «за отделку комнат» разным подрядчикам выплатили 83 005 руб.
Лето 1828 г. три дочери (Мария, Ольга и Александра) императорской четы и их маленький брат Константин прожили в Александровском дворце без родителей, «под надзором княгини Волконской, незначительной и очень некрасивой женщины, и князя Александра Голицына, старого друга семьи и бывшего пажа Императрицы Екатерины Великой».[125]
В то лето наследник в сопровождении К. Мердера и двух товарищей периодически наезжал в Царское Село, где мальчишки катались на лодке по озеру, играли на Детском острове, пили чай на Ферме; занимались уженьем рыбы, стрельбой и купаньем. Как следует из воспоминаний А.О. Смирновой-Россет, «фрейлины помещались в Большом дворце, а Жуковский в Александровском, при своем царственном питомце…».[126] Только 13 сентября 1828 г. наследник с сестрами вернулся в Зимний дворец. Это было их последнее лето, проведенное под опекой бабушки – императрицы Марии Федоровны, скончавшейся в Зимнем дворце 24 октября 1828 г.
В целом отделочные работы по Александровскому дворцу продолжались три летних строительных сезона – с 1826 по 1828 г. Судя по рапорту в Царскосельское Дворцовое правление (17 января 1829 г.), за это время уплачено «за отделку и меблировку в Новом дворце комнат для Государя Императора и за сделание чугунной решетки при садике того дворца 83 005 р. 88 коп. к прежде полученным в прошлом 1827 г. 35 000 руб. еще двадцати тысяч рублей».[127] Следовательно, за три года на ремонтные работы в Александровском дворце потратили порядка 140 000 руб.
Весна 1829 г. была занята коронацией Николая I в Польше и визитами к немецким родственникам. Наследник цесаревич Александр сопровождал родителей, а сестры и его младший брат с начала мая жили в Александровском дворце. В начале июня 1829 г. наследник вернулся из-за границы и 25 июня, в день рождения отсутствующего отца, его сестры – великие княжны устроили в честь возвращения брата на Детском острове праздник, на который пригласили целое общество их сверстников и сверстниц. Наследник очень обрадовался вниманию сестер и с благодарностью рассматривал украшенные гирляндами из цветов чайный стол, дом, деревья и пристань, которую Ольга Николаевна называла «Мысом доброго Саши», или мысом «Доброй Надежды». Дети долго веселились, играя и прыгая на сетке. Поясним, что сеткой называлась мачта с вантами и сеткой-батутом внизу, установленная близ Белой башни.
Летом дети ходили купаться в Большой Царскосельский сад, где с 1791 г. существовала деревянная купальня-бассейн, находившаяся между Рамповой аллеей и Большим прудом. Она представляла собой большой деревянный короб, опущенный на дно пруда. Именно в этом бассейне учились плавать будущий Александр I и его брат Константин.
Периодически подгнившую купальню ремонтировали. Например, в июле 1820 г. на «переделку» огромной деревянной ванны отпустили 19 963 руб., однако Александр I распорядился «приостановить переделку купальни в Царскосельском саду до того времени, как перестанет купаться принц Карл Прусский».[128] В 1826 г., когда у Николая I подрос наследник, для него «на пруду» устроили новую купальню, почти напротив фонтана «Девушка с кувшином». В этой купальне наследник учился плавать вместе со своими младшими братьями и сестрами.
Что из себя представляла купальня, видно из сметы, представленной в августе 1830 г. Я.В. Захаржевским министру Императорского двора П.М. Волконскому: «Купальня, устроенная для Его Императорского Высочества Наследника на пруду, в Большом Царскосельском саду, оказывается весьма неудобною, ибо вода в ней стоячая», поэтому генерал представил «смету на перестройку большой деревянной купальни и на вычищение верхних прудков близ Киоски, из которых вливается в сию купальню вода». Смета включала работы по «разломке двух павильонов с крышами, стен бассейна, нижних полов… замощение бассейна на 298 кв. саженей булыжным камнем». В смете предусматривались и такие функциональные вещи, как возможность согревания воды скудным петербургским солнцем: «Для большего согревания солнечными лучами воды, понизить стены против настоящего положения на 4 арш…вместо ныне существующего деревянного пола вымостить дно камнем и усыпать песком».
Вся смета вылилась во внушительные 67 264 руб., поэтому князь Волконский предложил удешевить смету, сохранив «в купальне решетки деревянные, дабы вода не стояла». Однако Захаржевский возражал, указывая, что «вода стоит не от преграды стенами ее течения, ибо она свободное имеет сообщение с прудом, но от недостатка течения в самом пруду… вода цветет и затхнет». Этот спор хозяйственников решил Николай I, приказав «оставить купальню в прежнем положении».[129] Так купальня и осталась деревянной. Время от времени ее ремонтировали, включая пришедшие в ветхость деревянные павильоны, которые возобновляли архитектор В.П. Стасов и в 1860-х гг. архитектор А.В. Видов.
В конце августа 1829 г. Царское Село посетил персидский принц Хорзев-Мирза (1813–1875), прибывший ранее в Петербург с «искупительной миссией» за смерть посла в Персии А.С. Грибоедова. Персидского принца принимала в одной из гостиных Александровского дворца императрица Александра Федоровна, «где общество развлекалось салонными играми, и Хорзев, как и все остальные степенные персы, весь вечер бегал, хлопая ладошками. Было бы очень любопытно узнать, какое впечатление произвел на эти серьезные умы вид императрицы Всея Руси, играющей в кошки-мышки?» – записала в дневнике жена австрийского посла Долли Фикельмон.[130]
Весну 1830 г. семья Николая I провела в Александровском дворце. Лето 1831 г. семья императора также провела в Царском Селе, и это лето было длинным. Затянувшееся пребывание в Царском Селе летом 1831 г. было вынужденным. Дело в том, что в 1831 г. на Петербург обрушилась эпидемия холеры, поэтому семья императора добровольно закрылась в Царском Селе и Петергофе. В пригородных дворцовых городах ввели режим жесткого карантина, когда с июня по сентябрь жителям столицы запретили въезд в эти резиденции.
Сам император не единожды рисковал, периодически выезжая в столицу. Возвращаясь в Царское Село, Николай I принимал предписанные врачами меры, чтобы не занести заразу в Александровский дворец. В камер-фурьерском журнале упоминается, что 15 июля 1831 г., вернувшись в Царское Село, император поехал прямо в Слоновник, где «изволил тут вымыться в приготовленной теплой ванной»; 23 июля – «по прибытии на место, называемое Слоновые Сараи, изволил тут вымыться в приготовленной теплой ванной, и после того прибыл в Новый дворец»; 26 июля – «приехал благополучно в 12-м часу вечера в очистительный Дом в саду за Александровскими воротами, где как Его Величество, так и люди с ним бывшие, мылись в ваннах и другие надели платья, а свои оставили в окурке. После того Его Величество прибыл в Новый дворец в 1-м часу полуночи».
В это лето в Александровском дворце, кроме тревог, были и радостные семейные события. Во-первых, 18 мая 13-летнего наследника произвели в штабс-ротмистры «за успехи в науках на экзамене»; во-вторых, 23 августа его назначили шефом лейб-гвардии Кирасирского полка; в-третьих, после кончины цесаревича Константина Павловича Николай I указом Правительствующему сенату от 29 августа официально даровал старшему сыну титул цесаревича.
28 сентября 1831 г. Александру Федоровну посетила супруга австрийского посла Д. Фикельмон. Императрица приняла ее в своем будуаре, а затем общество обедало в «большой зале» Александровского дворца. Фикельмон, сидевшая рядом с императором, «уловила глубокую грусть в его улыбке и горечь в словах, должно быть, невольную, неосознанную, но вырывавшуюся из глубины сердца; в его душе кровавая рана, оставленная польскими событиями, и это так ощутимо!».[131]После окончания обеда на 60 персон «мы долго общались небольшим кружком… Потом вечер у императрицы. Музицировали».[132]
«Кровавая рана» была связана с восстанием в Польше. Время от времени в Царское Село приносили тревожные вести фельдъегеря. Когда пришло известие о взятии Варшавы (25–26 августа 1831 г.), во фрейлинский коридор Екатерининского дворца с этим известием прибежал лакей из Александровского дворца, и вот как вспоминает дальнейшее А.О. Смирнова-Россет: «Мы все бросились в Александровский дворец, как были, без шляп и зонтиков, и, проходя мимо Китаева дома, я не подумала объявить об этом Пушкину. Что было во дворце, в самом кабинете императрицы, я не берусь описывать. Государь сам сидел у ее стола, разбирал письма, писанные наскоро, иные незапечатанные, раздавал их по рукам и отсылал по назначению».[133]
В 1831 г. Александровский дворец посетила морганатическая супруга скончавшегося великого князя Константина Павловича, княгиня Ж.А. Лович. Она оказалась в Царском Селе после бегства из Царства Польского, охваченного восстанием. Как вспоминала великая княгиня Ольга Николаевна, княгиня Лович, бежав из Польши вместе с великим князем Константином Павловичем, «ухаживала за ним до последнего вздоха в Белостоке и приехала потом к нам в Царское Село, где Родители приняли ее как сестру».
Если вновь обратиться к «стенам» Александровского дворца, то в апреле 1831 г., накануне очередного царскосельского сезона, на втором этаже левого флигеля «столярный мастер Гамбс» меблировал детские комнаты, выходившие окнами на садовую сторону. Комнаты маленького великого князя Константина Николаевича обставили мебелью красного дерева, в числе которой упоминаются две ширмы «о четырех половинках, обитых зеленым камелотом», и «судно детское обитое красным сафьяном и с замшею».[134]
Комнаты княжны Марии Николаевны обставили мебелью, изготовленной из «дерева акажу»: «Кровать с решеткою, обтянутая зеленым и розовым атласом, с возвышением изголовья у оной для занавесей; Волосяной матрац обтянутый красным сафьяном и желтою кожею; Матрац, обтянутый белым; Валиков, обтянутых розовым атласом; Подушки, покрытые кожею; Корзинка с крышкою для подушек, обтянутая розовым левантином и белою тафтою; Столик 4-угольный маленький; Стулик маленький, обтянутый зеленым сафьяном; Вешалка для платья» и обязательное в этом возрасте «судно, обитое красным сафьяном».
В комнаты великой княжны Ольги Николаевны поставили: кровать детскую, матрацы, валики, подушку пуховую, покрытую кожей, корзинку для подушек, столик, стулик, вешалку и опять-таки обязательное судно, обитое красным сафьяном. В комнатах маленькой великой княжны Александры Николаевны был практически тот же самый набор мебели, что и у ее старших сестер.
К этому времени дети Николая I подросли, но на приволье Александровского парка у них оставалась возможность периодически выходить за жесткие рамки придворного этикета, оставаясь просто детьми. Великая княгиня Ольга Николаевна вспоминала, что «наряду с очень строгим воспитанием, с другой стороны, нам предоставляли много свободы. Папа требовал строгого послушания, но разрешал нам удовольствия, свойственные нашему детскому возрасту, которые сам же любил украшать какими-нибудь неожиданными сюрпризами. Без шляп и перчаток мы имели право гулять по всей территории нашего Летнего дворца в Петергофе, где мы играли на своих детских площадках, прыгали через веревку, лазили по веревочным лестницам трапеций или же прыгали через заборы. Мэри, самая предприимчивая из нашей компании, придумывала постоянно новые игры, в то время как я, самая ловкая, их проводила в жизнь. По воскресеньям мы обедали на Сашиной молочной ферме со всеми нашими друзьями, гофмейстерами и гувернантками, за длинным столом до тридцати приборов. После обеда мы бежали на сеновал, прыгали там с балки на балку и играли в прятки в сене. Какое чудесное развлечение! Но графиня Виельгорская находила такие игры предосудительными, так же как и наше свободное обращение с мальчиками, которым мы говорили “ты”. Это было донесено Папа; он сказал: “Предоставьте детям забавы их возраста, достаточно рано им придется научиться обособленности от всех остальных”».
27 июля 1831 г. стены Александровского дворца услышали очередной младенческий крик. В этот день в загородной резиденции родился великий князь Николай Николаевич, третий сын в семье императора. Напомним, что выкармливали царских детей простые крестьянки, подбираемые для этой ответственной задачи в окрестных селах (например, в селе Федоровском под Павловском). Для кормилиц это был счастливый лотерейный билет, который выливался не только в пожизненную пенсию и ежегодные «праздничные» деньги, но даже собственные дома. Например, в 1827 г. такой дом за 12 000 руб. построили для кормилицы великой княжны Александры Николаевны, родившейся в Александровском дворце в июне 1825 г. В 1832 г. такой же дом построили для кормилицы великого князя Николая Николаевича.
При Николае I царская семья не замыкалась в стенах Александровского дворца. Как родители, так и дети жили открытым домом, куда охотно приглашали всех имеющих право доступа в ближний круг императорской семьи. Наряду со взрослыми, охотно приглашались в Александровский дворец дети сановников, живших «на даче» в Царском Селе. Великая княгиня Ольга Николаевна вспоминала, что в то время «в Царском Селе наша компания еще увеличилась, благодаря детям соседей. Но мы предпочитали свои увеселения в небольшой компании, прогулки и поездки, цель которых почти всегда была молочная ферма в Павловске, где мы любили пить молоко. Мы ездили в одной коляске, называвшейся “линейкой”, таких не видно больше теперь. Она походила на канапе “dos a dos” [спина к спине (фр.)] и имела восемь мест, которые были расположены так низко, что можно было легко, без посторонней помощи, влезать и слезать. В Павловске толстая экономка родом из Вюртемберга угощала нас черным хлебом с маслом, картофелем, отваренным с луком, и сопровождала такие закуски маленькими рассказами о нашей Бабушке».
Судя по воспоминаниям Ольги Николаевны, летом 1831 г. дети Николая I впервые посетили Китайский театр в Александровском парке: «Нам пообещали посещение царскосельского театра в одно из воскресений, если мы будем иметь хорошие отметки в течение недели. Наступила суббота, мои отметки были лучшими, а у Мэри ужасные. Решили, что ни одна, ни другая в театр не пойдут, чтоб не срамить Мэри, старшую. Я смолчала, но в глубине души была возмущена, считая, что меня можно было, по крайней мере, спросить, согласна ли я принести эту жертву моей сестре. В следующую субботу та же история! В этот момент Папа неожиданно вошел в комнату и сказал: “Олли, иди!”. Я была совершенно взбудоражена, когда узнала, что меня в театр все-таки возьмут. Давали “Отелло”; это была первая опера, которую я слышала».
Летом 1831 г. в Петербург приехала певица Генриетта Зонтаг[135]: «Прекрасная как цветок, с голубыми глазами и прелестными губами, которые во время пения обнажали два ряда мелких безупречных зубов, она вызывала восхищение, где бы ни появлялась. Она пела как-то днем у Мама по-немецки и сама аккомпанировала себе». Судя по этому упоминанию великой княгини Ольги Николаевны, Г. Зонтаг могла посетить Александровский дворец, выступая в его Полуциркульном или Концертном залах.
Летом 1831 г. в Царском Селе жил на даче А.С. Пушкин. Он снял дачу (дом Китаева на Колпинской улице), в которой много и плодотворно работал, прожив в Царском Селе до глубокой осени и время от времени бывая в Екатерининском дворце. Фрейлина императрицы A. О. Смирнова-Россет упоминает, что воспитатель цесаревича поэт B. А. Жуковский и А.С. Пушкин регулярно приходили в ее комнаты в Большом дворце. Жуковский писал тогда: «Пушкин мой сосед, и мы видаемся с ним очень часто. А женка Пушкина очень милое творение. И он с нею мне весьма нравится. Я более и более за него радуюсь тому, что он женат. И душа, и жизнь, и поэзия в выигрыше». Часто к поэтам присоединялся и Н.В. Гоголь, живший в 1831 г. в Павловске.
Весной 1832 г. Императорский двор не выезжал в Царское Село, а сразу 1 июня перебрался из Зимнего дворца в Петергоф, а август-сентябрь прожили в Александровском дворце. О своих занятиях в эту осень[136] вновь упоминает Ольга Николаевна: «В то время опять входило в моду все китайское. Некто мадемуазель Флейшман учила нас рисованию в китайской манере, а также изготовлению лакированных работ и вышивке золотом по черному шелку. Многие дамы Двора собирались у Мама, чтобы украшать таким образом столики, стулья и ширмы. Старая графиня Бобринская, которая отличалась изобретательностью, придумала занимать грубые пальцы мужчин вырезаньем из персидских материй цветов с крупным узором, которые потом наклеивались на стекло для ширм. Целый зал в Александровском дворце был декорирован в этом новом вкусе; стали также ставить мебель посреди комнат, вместо того, чтобы выстраивать ее, как прежде, по стенам. Кроме бильярда, рояля и ломберных столов в зале могли уместиться по крайней мере сто человек. В конце сентября мы переехали в Зимний дворец…».
О том, как распределялись в 1833 г. комнаты Александровского дворца между членами семьи Николая I, а также кто и где жил из свиты, дает представление ведомость «предполагаемых изменений по Новому дворцу и казенному дому по Малой ул…», составленная архитектором Царскосельского Дворцового управления В.В. Кокоревым.[137]
Во-первых, старших мальчиков императора пересилили из левого флигеля в правый и в 1833 г. комнаты наследника Александра Николаевича (окнами на садовую сторону) и его младшего брата великого князя Константина Николаевича (окнами на парадный двор), разделенные коридором, располагались в бельэтаже правого флигеля за Концертным залом.[138] Судя по тому, что комнаты братьев были разделены коридором, у каждого из них в распоряжении было по 4 комнаты.
Во-вторых, судя по документу, большая часть помещений дворца была покрыта сосновыми полами, которые, видимо, закрывались коврами по всей площади комнаты. Даже в двух передних комнатах у подъезда императрицы полы были сосновые, которые архитектор предлагал «окрасить… под паркет». Архитектор также спрашивал, «в Передней комнате в Апартамент Императора, вместо соснового пола, не благоугодно ли будет приказать настлать дубовый паркетный», однако это предложение было вычеркнуто карандашом.
В-третьих, в левом флигеле на первом этаже, окнами на двор, располагались комнаты маленьких Николая и Михаила Николаевичей, в том числе две учебные (для мальчиков и девочек) комнаты (№ 50 и 49), где нужно было: «В учебной комнате Их Высочеств на фальшивой печи отдувшую парусину перетянуть и покрыть лаком; В учебной комнате, фальшивую печь покрыть лаком; В почивальне Великого Князя Михаила Николаевича, фальшивую печь покрыть лаком; В передней комнате, пол окрасить под паркет».
Отметим эти примечательные, рисованные на холсте, фальшивые печи, очень напоминающие рисованный очаг в каморке папы Карло. Объяснить их существование можно только устойчивой «традицией прежних лет», когда старые интерьерные решения сохраняли, в том числе, и таким способом. По крайней мере такие прецеденты имелись в истории Зимнего дворца.[139]
На втором этаже левого флигеля располагались девичьи комнаты. В их общей Столовой архитектор также предлагал сосновый дощатый «пол окрасить под паркет». Далее упоминаются две комнаты воспитательницы великих княжон Барановой,[140] несколько фрейлинских[141] и камер-юнгферских[142] комнат. На втором этаже жили семейный доктор императорской четы В.П. Крейтон[143] и генерал А.А. Кавелин[144].
За многие годы жизни семьи Николая I в Александровском дворце его комнаты и залы постепенно наполнились вещами, лично купленными или заказанными Николаем Павловичем и Александрой Федоровной, либо им подаренными. В частности, в марте 1833 г. на половине императора появились две этрусские вазы, купленные у скульптора Терциани. Принимал император и частные подарки.
Некая г-жа Есипова поднесла императору ковер. В августе 1833 г. старшая сестра императора великая княгиня Мария Павловна прислала брату для Большого кабинета в Александровском дворце «стол круглый из серого дерева». Тогда же министр Императорского двора князь П.М. Волконский подарил императрице Александре Федоровне «столик маленький и туалетное зеркало из белого дерева с рисованными цветами». Так, постепенно, Александровский дворец превращался из холодной официальной резиденции в теплый семейный дом, заполненный множеством вещей, имевших свою историю.
Любопытно, что в реестре упоминаются и вещи, которые закупались для слуг: в ноябре 1833 г. у мебельного мастера Бабкова купили «в подвалы Нового дворца для камердинеров комоды, 12 кроватей, столы, стулья, ширмы и 8 туалетов с зеркалами».
Осенью 1833 г. придворный часовой мастер англичанин В.Р. Гейнам привез в Александровский дворец двое столовых часов. Одни поставили в комнатах великого князя Константина Николаевича в правом флигеле, другие отправили в комнаты, занимаемые лейб-медиком В.П. Крейтоном. В декабре часовой мастер В.Р. Гейнам вновь доставил во дворец «часы столовые в футляре красного дерева», поставленные «в кумпольной» зале (то есть в Полукруглом зале). Одновременно с часовщиком мебельный мастер Андрей Тур привез во дворец этажерку орехового дерева, понадобившуюся Николаю I для его Кабинета.
Осень 1833 г. семья провела в Александровском дворце. Д. Фикельмон записала в дневнике 20 сентября 1833 г.: «Мы собрались у императрицы вечером, и едва она успела сообщить нам, что Император выехал из Модлина 13-го и будет здесь не ранее, чем послезавтра, т. е. 18-го, как вдруг в дверь салона кто-то постучал. При повторном стуке Императрица громко вскрикнула и бросилась, следуемая детьми, к дверям, которые тут же распахнулись, и пред ней предстал Император! Эта театральность его неожиданного появления была поистине трогательной. Через полчаса вся семья вернулась к нам, и я еще никогда не видела Императора более красивым, Императрица же буквально светилась от счастья… На следующий день его возвращения в Царское Селе сначала была отслужена обедня, за ней последовал торжественный обед, а вечером бал…».[145]
В марте 1834 г. вновь понадобились услуги мебельного мастера Г. Гамбса, когда им были поставлены в комнаты маленького великого князя Николая Николаевича «стол низенький, три креслы детские, обитые зеленым сафьяном» и три стульчика. На половине Николая I появился мраморный бюст работы скульптора Б.И. Орловского, «изображающий Венеру». В мае у мебельного мастера Бабкова для комнат наследника купили письменный стол красного дерева. В июне у беседки в собственном садике Александровского дворца появились две вазы белого мрамора с тумбами серого мрамора. В августе в Александровский дворец с Императорского Стеклянного завода доставили несколько зеркал. Одно установили в парадной почивальне императорской четы, другое – в Уборной Николая I, третье – в большом Кабинете Александры Федоровны.
Постепенно детство старших детей Николая I подходило к концу, тем более что в то время 16-17-летние девочки считались вполне созревшими для брака. Первым звонком завершения детства для цесаревича стала смерть его воспитателя К. Мердера, умершего в Риме в марте 1834 г. От наследника эту весть поначалу скрыли, поскольку ему предстояло в апреле принять присягу в Зимнем дворце. Николай Павлович сообщил сыну о смерти его воспитателя только в мае, после переезда семьи в Александровский дворец.
Один из наставников цесаревича вспоминал, как в Александровском дворце к нему в комнату (которую занимал ранее К. Мердер) вбежал наследник «в сильном расстройстве, в слезах, бросается он на колени перед диваном. В первый момент я как бы не вдруг понял причину его внезапного отчаяния, но мне не нужно было долго догадываться о причине, – рыдания Великого Князя объяснили мне оную, и вместо утешения, я смешал слезы мои с его слезами. Дав время облегчить слезами столь сильный порыв сердечной скорби, я поднял Великого Князя. Обнимая меня, он сказал: “Не понимаю, как вы могли скрывать от меня свои чувства и как я не мог догадаться об ожидавшей меня горести? Боже мой! Я все надеялся, что скоро увижу бесценного Карла Карловича!” Слезы и рыдания прерывали несколько раз слова его. Объяснив волю Государя Императора, чтобы удалить от него всякое подозрение о сем горестном для всех нас событии и собственно мне данное его величеством приказание: скрывать скорбь свою, я не мог не сказать, что эта скорбь была тем тяжелее для моего сердца и мучительнее, что не могла быть никем разделена. После некоторого размышления Великий Князь присовокупил: “Как хорошо, однако же, сделали, что не сказали мне… перед присягой моей…” Сегодня (три дня спустя) Его Величество изволил расспрашивать меня о Великом Князе, и когда я сообщил описанные мною выражения чувств скорби его, которая до сих пор ясно обнаруживается и на лице его, и в его действиях, равно и то, что он часто и долго стоит, погрузясь в размышления перед портретом незабвенного Карла Карловича, Его Величество изволил сказать мне: “Я весьма этим доволен; таковые чувства его мне весьма приятны; надобно, чтоб он чувствовал свою потерю”».
К.К. Мердер на протяжении всей своей службы (12 июня 1824 г. – 24 марта 1834 г.) тщательно отслеживал особенности характера цесаревича, стараясь развивать те из них, которые могли бы пригодиться Александру Николаевичу в роли самодержавного владыки. Надо заметить, что Александр II сохранил о своем воспитателе самую благодарную память, приказав поставить портретный бюст К.К. Мердера на Детском острове Александровского парка Царского Села. Там же был поставлен и бюст В.А. Жуковского.
Осенью 1834 г. императрица Александра Федоровна со старшей дочерью Марией отправились в Берлин. Все остальные дети остались в Александровском дворце, где «были поручены в Царском Селе попечению нашего дорогого князя Александра Голицына и княгини Ливен, супруги бывшего посла при английском Дворе. Последняя должна была стать во главе салона Саши и отшлифовать его речь, а также манеры. Это на первых порах ей совершенно не удавалось. Она говорила только о политике, от которой благодаря нашему воспитанию мы были очень далеки. Когда мы приходили к чаю, некоторые старые господа, сидевшие вокруг княгини, говорили о Талейране, Веллингтоне, о революционном движении на Балканах, о Марии да Глориа и других вещах, которыми были в то время полны газеты, и все это отдавалось пустым звуком в наших ушах. Как только чай бывал кончен, Саша отодвигал свой стул и стремительно бежал к столу молодежи, предоставляя всех Тори, Мигуэлистов и Карлистов их судьбе, в то время как он сам с упоением отдавался игре в “Трубочиста” и смеху, становившемуся тем заразительнее, чем больше мы боялись гнева княгини. Будучи умной женщиной, она вскоре переменила свой метод и стала устраивать для Саши танцевальные вечера в Александровском дворце, в то время как ее политические партнеры получали приглашения к ней уже частным образом».
Во второй половине октября 1834 г. Николай I, совершавший путешествие по России, вызвал цесаревича в Москву, куда он прибыл в сопровождении попечителя, князя Ливена, но пробыл там всего два дня и затем возвратился в Александровский дворец, а оттуда 27 октября, вместе с отцом, выехал в Берлин, где находилась императрица Александра Федоровна.
Упомянем, что тогда, в декабре 1834 г., в Царском Селе начал службу корнет лейб-гвардии Гусарского полка М.Ю. Лермонтов.
В январе 1835 г. по высочайшему повелению в Александровский дворец из Германии доставили две вазы с гирляндами голубого фарфора. В феврале у мебельного мастера Бабкова купили «ко вновь устроенному мраморному камину в ванной комнате» императрицы Александры Федоровны станок для каминного прибора красного дерева и прибор к нему (щипцы, лопатка, шевелка, щетки и меха), а также ящик для дров и каминный экран. В марте в Угловом кабинете императрицы Александры Федоровны расстелили «ковер большой». В мае в комнатах императрицы установили «стол алебастровый круглый с пьедесталом», в июне – вазу яшмовую черную золоченую.
В августе 1835 г. мастер Гамбс поставил в правый флигель, в комнаты великого князя Константина Николаевича, диван с двумя ящиками и 12 стульев. Напомним, что великий князь Константин Николаевич с 1833 г. жил в комнатах бельэтажа правого флигеля, за Концертным залом. Там же находились и комнаты наследника. Тогда же в левый флигель для Столовой великих княжон Гамбс поставил 12 стульев плетеных.
В 1835 г. у повзрослевших детей появилась новая забава – телескоп, который для них установили в Белой башне. 17-летний цесаревич записал в дневнике: «В 4 ч. мы пошли обедать к сестрицам и после бегали в горелки и ходили на башню, где устроили телескоп, чтобы смотреть на комету. После чая в залах и чтения в 9 ч. мы с сестрицами отправились на башню смотреть комету, но ничего не видели». Заметим, что в телескоп на звезды смотрела еще Екатерина II. Для его размещения над покоями императрицы, на крыше Фонарика в Зимнем дворце, устроили башенку, которую снесли по распоряжению Николая I в 1826 г.[146] В феврале 1836 г. на императорскую половину Александровского дворца доставили из Петербурга четыре фарфоровые вазы голубого цвета и чуть позже от столярного мастера Карла Болгагена – диван «в почивальню наследника».
Осень 1836 г. (сентябрь-ноябрь) Николай I с семьей провел в Александровском дворце. Тогда он восстанавливался после перелома ключицы, случившегося во время очередной «командировки» императора по России. В октябре он писал И.Ф. Паскевичу:
«Мне, слава Богу, лучше; прихожу помаленьку в силы; рука еще слаба и с трудом сижу на лошади, ибо левой рукой не могу править, и на рысях плечу чувствительно. Здесь все тихо и смирно; сына занимаю командою малых отрядов на маневрах, и идет порядочно.
Жена моя тебе кланяется; целую ручки княгине, а тебя сердечно обнимаю. Прощай, любезный Иван Федорович, верь искренней неизменной моей дружбе».
В феврале 1837 г., после почти 10-летнего перерыва, в Александровском дворце на императорской половине вновь были запланированы ремонтные работы. Предполагалось, во-первых, установить новые ватерклозеты и водопровод;[147] во-вторых, несколько новых печей; в-третьих, провести ремонтные работы в парадных залах.
На работах в парадных залах остановимся подробнее, поскольку ремонт в них, судя по документам, не проводился с 1809 г. В 1837 г. ремонтные работы прошли только в «кумпольной комнате», где установили «бревенчатую перегородку, нижнюю часть глухую, а верхнюю светлую со стеклами». Также заменили двери, выходящие в парк, установив «одну светлую двухстворчатую и три одностворчатых филенчатых». Переделали заново печь, обогревавшую парадный зал, и сложили еще одну дополнительно. Кроме этого, устроили лестницу «из дубового дерева» на второй этаж. Завершающим штрихом в ремонте Полукруглого («кумпольного») зала стала переборка паркета.
В-четвертых, в трех комнатах на императорской половине провели косметический ремонт (стены оклеили новыми обоями); в-пятых, провели частичную перепланировку на императорской половине: «В коридоре, возле гостиной комнаты, дверь пробить и вновь обделать, тут же сделать вновь деревянную бревенчатую перегородку».
Строительная смета, вместе с работой и материалами, составила 15 527 руб.[148] Любопытно, что деньги на эти работы выделили из статьи, определенной «на содержание Фермы». Видимо, денег не хватало, поэтому, когда начались работы, вместо оклейки обоями трех комнат оклеили только две. При этом, как подчеркивается в документах, для оклейки комнат были использованы вполне «бюджетные» обои Императорской обойной царскосельской фабрики.
Судя по всему, в ходе ремонта такие отступления от первоначального плана шли постоянно, что может объясняться не только нехваткой средств, но и, прежде всего, постоянным личным вмешательством императора. Например, по завершении ремонтных работ архитекторский помощник Черфолио составил «Реестр комнат в коих произведена вновь живописная и малярная работы». При этом в первоначальной смете ни о каких живописных и малярных работах и речи не было. Реестр довольно любопытен, поскольку наглядно иллюстрирует масштаб ремонтно-косметических работ на императорской половине.
Итак… «в Ванной комнате написаны вновь живопись по потолку и сделан на стене фриз согласно оной, также покрыты стены бирюзовым колером по 3 раза; возле Ванной – в комнате, где помещен бассейн, покрыты: потолок и стены палевым колером и выкрашена белилами на масле за три раза новая перегородка с дверью; в комнате, назначенной для Спальни, расписан потолок согласно поданному мне рисунку; в Гардеробе написана вновь по потолку живопись также устроенном в оной комнате нами расписан соответственно оной потолок; в существующей ныне Спальне – расписан потолок согласно данному мною рисунку; в чуланчике[149] возле парадной спальни покрыты: потолок и стены колером, выкрашена вновь сделанная перегородка, белилами за три раза, где устроен ватерклозет и в проходной комнате написана по потолку под орнамент живопись».[150] Кроме этого, живописные и малярные работы затронули также коридор первого этажа левого, императорского флигеля, Большой гардероб, переднюю комнату «на подъезде» и вновь сделанную дубовую лестницу.
В марте 1837 г. мастер Гамбс выполнил крайне ответственный заказ, доставив в опочивальню их величеств двуспальную кровать красного дерева с резьбой.
Большую часть ремонтных работ провели весной 1837 г., до приезда в Александровский дворец детей Николая I. Ольга Николаевна вспоминала, что весной и летом 1837 г. она, Адини и младшие братья оставались в Александровском дворце «под покровительством нашего маленького князя Голицына, этого милого старичка, который никогда не казался нам старым, а также некоей мадам Плещеевой, жившей обычно в Павловске… Постоянно осаждали мы обоих старичков расспросами о наших тетках, сестрах Папа, которые все пятеро были очень хороши собой. Мы рассматривали их портреты, просили рассказать нам об их характерах, манерах, появлении в свет. Сравнивали эти идеальные для нас существа с собой и находили себя очень посредственными в сравнении с ними.
Вообще же эта осень проходила спокойно и для нас была заполнена работой. Анна Алексеевна очень следила за моими науками: предполагалось, что я выйду замуж в шестнадцать лет. Я начала писать маслом. Наш учитель рисования Зауервейд устроил мне в Сашиной башне[151] ателье, к которому вели сто ступенек. Оттуда можно было наблюдать за облаками и звездами.[152] Он хотел научить меня быстрой и успешной манере писать. Я принялась за это с восторгом и была вскоре в состоянии с успехом копировать некоторые картины в Эрмитаже».
Весной 1838 г. главный вход в Александровский дворец со стороны колоннады по распоряжению Николая I украсили двумя статуями, отлитыми на Александровском литейном заводе из чугуна.
Первая из фигур – «Русский парень, играющий в бабки» – была выполнена по оригиналу (1836 г.) Н.С. Пименова. Вторая – «Игра в свайку» – выполнена по оригиналу А.В. Логановского (1836 г.).
Подчеркнем, что этот проект также плотно курировался императором, не только внимательно отслеживавшим процесс создания скульптур, но и неоднократно высказывавшим свои рекомендации. Например, в декабре 1836 г. император, через министра Императорского двора, высказал пожелание «обоим художникам вылепить драпировки в виде полотенца, прикрывающие “тайные части тела”, чтобы можно было эти драпировки приставлять и прикреплять к фигурам по надобности»[153]. Как это («приставлять и прикреплять») должно было происходить, не очень понятно, так же как и когда наступала эта «надобность». Однако распоряжения Николая I не обсуждались, и в мае 1837 г. скульптуры с полотенцами на бедрах показали императору, который и распорядился отлить фигуры из чугуна. Также император лично определил, что фигуры следует установить «без пьедесталов, на постаментах среднего крыльца», что и было исполнено весной 1838 г.
Семья Николая I жила в Александровском дворце осенью в 1837, 1838 и 1839 гг., уезжая в Петербург только в конце ноября. Например, в дневнике А.И. Храповицкого (22 октября 1838 г.) упоминается о театральной постановке в Александровском дворце: «При сем спектакле присутствовала вся императорская фамилия с многочисленным двором. Во время французской пьесы[154] аплодисментов почти не было, но в продолжение русской государь много аплодировал и смеялся. Потом всем было объявлено высочайшее благоволение».[155]Но семья императора далеко не всегда собиралась в Александровском дворце в полном составе. Так, в 1838 г. императрица Александра Федоровна много месяцев провела за границей в сопровождении своего нового лечащего врача М.М. Мандта. Кроме этого, старшие дети выросли, и родители были озабочены их судьбой, подбирая мужей Марии и Ольге и невесту наследнику. Поэтому родители часто отправляли «на дачу» только маленьких детей в сопровождении их воспитателей.
Когда императрица осенью 1838 г. вернулась из-за границы в Царское Село, в Александровском дворце произошло очень важное событие – в октябре 1838 г. в резиденции состоялась первая официальная встреча герцога Максимилиана Лейхтенбергского с родителями его будущей жены, великой княжны Марии Николаевны. Максимилиан Лейхтенбергский побывал в России еще в 1837 г. и был тепло принят в Зимнем дворце, где и познакомился со старшей дочерью Николая I. 2 июля 1839 г. старшая дочь императора, великая княжна Мария Николаевна, вышла замуж, оставшись при этом в России.
Эти приятные семейные хлопоты не прерывали непрерывный процесс наполнения комнат Александровского дворца разными вещами и милыми безделушками. Например, в сентябре 1839 г. в резиденцию, на половину императрицы, доставили целую коллекцию – 32 штуки разных фарфоровых фигур. В их числе – шесть обезьян «стоячих и сидящих, представляющих музыку». Надо сказать, в семье фарфор любили, что вылилось не только в коллекционирование декоративного фарфора, но и в целое направление, связанное с декорированием мебели и интерьеров фарфоровыми вставками.
Осенью 1839 г. повзрослевшая великая княжна Александра Николаевна блестяще проявила свои театральные способности, разыграв старшего брата, который совершенно не узнал юную младшую сестру в образе провинциальной офицерской жены «из Торжка». Воспитатель великого князя Ф.П. Литта описывает этот эпизод следующим образом: «В воскресенье на вечеру у императрицы была первая мистификация. Великая княжна Александра Николаевна вывела себе брови сажей, надела чепчик и палатин императрицы и принимается как М-m Максимович из Торжка. Шутка была для наследника, который совершенно и попался, говорил с ней долго, умирая со смеху над неловкостию и провинциальными манерами Максимовичевой. Он почти испугался, когда Александра Николаевна закрыла себе брови и показалась ему в настоящем виде».
Поскольку импровизация удалась, шутку решили повторить на вечере у императрицы. Великая княжна в роли жены офицера из Торжка, приехавшая в столицу определять своих детей, импровизировала подчеркнуто неловкие манеры и шепелявую речь перед членами царской семьи и придворными. Император, посвященный в секрет, подходил по очереди к разным лицам и рассказывал «о проказах молодости Максимовичевой». Придворные с трудом сдерживали смех, совершенно не подозревая, что их разыгрывают, и удивлялись лишь тому, как может императрица запросто принимать в свое общество такую смешную персону. Когда секрет раскрылся, недоумению и веселью присутствующих не было предела.[156]
В 1840 г. в семье обозначились перспективы еще одного брака. Предполагалось, что наследник-цесаревич женится на принцессе Максимилиане Вильгельмине Августе Софии Марии Гессенской. Когда состоялась помолвка, Александра Федоровна приказала выгравировать дату «21 апр. 1840» на своем золотом кресте с четырьмя бриллиантами и шпинелью. Позже, когда состоялась помолвка Ольги Николаевны, на кресте появилась еще одна семейная дата «1 июля Ольга 1846». Дата свадьбы наследника и Марии Александровны отложилась на одной из брошей императрицы: «16 апреля 1841». После смерти Александры Федоровны золотой крест и брошь вошли в число коронных бриллиантов.
Отметим, что путь очередной немецкой невесты в Зимний дворец также начался через залы Александровского дворца. Работы по обустройству комнат для гессенской принцессы начались в Александровском дворце в начале августа 1840 г. Работы не предполагали ничего глобального, просто проводился очередной косметический ремонт: перетягивалась новой тканью старая мебель, приобреталось кое-какая новая для комнат принцессы, которые располагались на углу второго этажа левого флигеля (над Большим кабинетом). Весь ремонт обошелся в 23 598 руб. асс., или 6742 руб. сер.
В числе прочего, для комнат принцессы купили в английском магазине ковер (1250 руб.); братьям Гамбс выплатили за мебель 10 003 руб.; фортепианному мастеру Вирту – за фортепиано орехового дерева – 2000 руб. асс.; столярному мастеру Болгагену за устройство площадки (возвышения) в углу комнаты «за решеткою с плющем» – 6 руб. 21 коп. Кроме этого, в английском магазине купили новый ковер «для обивки пола в малом Кабинете Государыни Императрицы в Новом дворце» за 358 руб. 41 коп.[157]
Дармштадская принцесса прибыла в Александровский дворец 3 сентября 1840 г. под проливным дождем, что было сочтено хорошей приметой, поскольку это, по народным верованиям, предполагало богатую жизнь. После нескольких дней отдыха, в сияющий солнечный день 8 сентября, невеста в окружении новых родственников торжественно въехала в Петербург: «Мама, Мари, Адини и я ехали в золотой карете с восемью зеркальными стеклами, все в русских платьях, мы, сестры, в розовом с серебром. От Чесменской богадельни до Зимнего дворца стояли войска, начиная с инвалидов и кончая кадетами у Александровской колонны».
Поскольку предполагалось, что весной 1841 г. молодые супруги выедут на жительство в Царское Село и проведут свой медовый месяц в Александровском дворце, для комнат левого флигеля Александровского дворца закупили очень много мебели. В числе прочего 24 сентября 1840 г. во дворец доставили «шкаф ясеневого дерева с полками»; 8 октября фортепианный мастер Вирт доставил в комнаты невесты еще одно «фортепиано орехового дерева», стоимостью 571 руб., и т. д.
5 декабря 1840 г. немецкая принцесса приняла православие с именем Мария Александровна, а 16 апреля 1841 г. в Зимнем дворце состоялась свадьба. После свадьбы планы на медовый месяц поменялись, и родители решили предоставить молодоженам совсем отдельный Зубовский флигель Екатерининского дворца, где Александр Николаевич и Мария Александровна прожили всю свою последующую «царскосельскую жизнь». В результате весной 1841 г. в Екатерининском дворце Царского Села обосновались две молодые семьи: семья наследника и семья Лейхтенбергских.
О том, как прошло это лето, наследник писал в сентябре 1841 г. своему другу, будущему министру Императорского двора А.В. Адлербергу: «С тех пор что мы в Царском Селе, мы ведем жизнь довольно однообразную, сначала нас забавляли скачки… Первая наша скачка очень хорошо удалась, а на последней бедный наш Барятинский, скакавший через барьер с Теттенборном, с своей рыжей лошадью; она осталась на месте, а его подняли без чувств, тут же кровь пустили и мы за него очень боялись, ибо он ударился со всего размаха головой, т. е. левым виском. меня лошадь лягнула в правую ляжку, так сильно, что должны были пиявки поставить, и я теперь еще чувствую последствия; к счастию это попало в мягкое, а не в колено.
Вчера по случаю рождения Кости был детский бал; 30 числа был спектакль в театре; 31… бал, равно и 6 сентября… Кавалергардов привезли сюда по железной дороге и церковный парад происходил на плузе перед Александровским дворцом».[158] Можно предположить, что детский бал для Константина Николаевича был проведен в Концертном зале Александровского дворца, поблизости от его комнат.
Максимилиан Лейхтенбергский с супругой, великой княгиней Марией Николаевной, поселился в покоях, которые в 1796 г. занимала императрица Мария Федоровна. В этих покоях, где когда-то родился Николай I, у молодых в октябре 1840 г. родилась первая дочка. Конечно, молодые пары регулярно посещали Александровский дворец, где жили Николай I и Александра Федоровна.
Поскольку молодые семьи обустроились в Екатерининском дворце, в Александровском дворце в 1841 г. больших изменений не произошло, за исключением того, что для Бильярдной залы купили два длинных кия и для «покрывания цветов в кабинете императрицы покрывало стеклянное большое». Видимо, тогда же, в 1841 г., у двери Бильярдной залы появились парные портреты, хорошо видные на акварели Л.О. Премацци. С одной стороны – портрет Александры Федоровны, с другой – английской королевы Виктории. Появление портрета английской королевы – след мимолетной взаимной симпатии наследника и Виктории, возникшей во время визита Александра Николаевича в Англию в 1839 г. Тогда флигель-адъютант наследника князь В.А. Долгорукий от его имени заказал целых три картины, «изображающие коронование Ея Величества Королевы Виктории» художнику Бакстеру.[159] К 1841 г. эта романтическая история забылась, да и наследник уже был женат, но из Англии напомнили, что российский наследник должен за заказанные картины 36 фунтов 7 шиллингов и 6 пенсов (около 900 руб.).[160] Сам наследник, когда ему в ноябре 1841 г. доложили об этой истории, «отозвался запамятованием сего дела». Тем не менее картины выкупили и одну из них поместили у двери в Бильярдной зале. Рядом, видимо, по «смысловой» симметрии, разместили портрет Александры Федоровны.
Главным событием в 1842 г. в жизни Александровского дворца стала рыцарская карусель, устроенная на плацу перед резиденцией, в честь серебряной свадьбы Николая I и Александры Федоровны. Великая княгиня Ольга Николаевна, описывая события 1842 г., вспоминала: «Начались приготовления к серебряной свадьбе наших Родителей. Уже в июне прибыли дядя Вильгельм Прусский, кузен Генрих Нидерландский и наша горячо любимая тетя Луиза со своим мужем. Они все жили в недавно выстроенных готических домах, которые были расположены между Летним дворцом и Большим дворцом и которые назывались Готическими. Приехали еще герцоги Евгений и Адам Вюртембергские, друзья юности Папа, а также эрцгерцог Карл Фердинанд. Наконец накануне 13 июля орудия Кронштадта возвестили прибытие короля Фридриха Вильгельма IV, визит которого ожидался, но не было уверенности в том, что он состоится». Все эти европейские родственники должны были увидеть галантное зрелище рыцарской карусели.
Так называемые рыцарские карусели устраивались при российском Императорском дворе еще при Екатерине II, в частности и на Дворцовом лугу у Зимнего дворца. Это аристократическое развлечение, связанное с постановкой «танцев на лошадях», требовало тщательной подготовки и высокой квалификации участников.
От всадников требовались безупречная техника выездки и умение естественно чувствовать себя в средневековых костюмах. Отметим, что ни при Павле I, ни при Александре I рыцарские карусели не устраивались, отчасти и потому, что их семейные обстоятельства были далеки от воплощения культа прекрасной дамы.
В отличие от отца и старшего брата, Николай I всячески поддерживал дома культ своей прекрасной дамы – императрицы Александры Федоровны. Поэтому он счел возможным и необходимым организовать несколько рыцарских каруселей. Например, такие карусели были проведены 9 и 12 апреля 1834 г. и 18 марта 1835 г. в Петербурге в Манеже гвардейской Берейторской школы. В первом случае участвовало 19 конных пар во главе с императором и императрицей. Среди мужчин значатся юный наследник Александр Николаевич, великий князь Михаил Павлович, принц Ольденбургский, шеф III Отделения – А.Х. Бенкендорф.[161] Здесь же встречаются фамилии фрейлин Е. Тизенгаузен и А.П. Фредерикс. Во втором случае приняли участие 17 конных пар. Участники были почти те же, но появились и новые фамилии – флигель-адъютант А.Ф. Львов, автор русского национального гимна (1833 г.), и флигель-адъютант Н.И. Крузенштерн, полковник Конногвардейского полка.[162]
В 1842 г. рыцарскую карусель провели на фоне Александровского дворца, окруженного парковыми павильонами в готическом стиле. Для карусели использовали подлинные рыцарские доспехи, хранившиеся в личной коллекции императора в Царскосельском Арсенале.
Техническая подготовка к рыцарской карусели началась за два месяца до ее проведения. Был определен круг участников. Конечно, главными действующими лицами были сам Николай Павлович и Александра Федоровна. При этом сценарий царскосельской карусели был выстроен по мотивам знаменитой потсдамской карусели «Праздник Белой Розы», устроенной в 1829 г. ко дню рождения императрицы Александры Федоровны ее германскими родственниками.[163]
Во время Великого поста 1842 г. в Петербурге, в Михайловском манеже, провели репетиции, сшили платья и подогнали максимили-ановские доспехи, доставленные из Царскосельского Арсенала. Михайловский манеж к этому времени был привычным местом для проведения каруселей. Так, В.А. Жуковский в одном из писем упоминает о карусели, состоявшейся в Михайловском манеже 2 апреля 1828 г.: «Был два раза карусель, т. е. 16 пар дам и мужчин верхами в Михайловском манеже. Видеть это было очень приятно. Дамы были одеты в обыкновенном суконном верховом платье; все почти в черном, с белыми кавалергардскими фуражками на головах. Царица была лучше всех, она удивительно ловка верхом».[164]
Рыцарская карусель 1842 г. прошла в два этапа. В конце апреля 1842 г. в Михайловском манеже, «для своих», под контролем Николая I провели генеральную репетицию карусели. Она прошла без исторических костюмов и доспехов, в отсутствие главного действующего лица – императрицы Александры Федоровны.
Промежуточным подарком императрице Александре Федоровне стало приглашение в Александровский дворец Ф. Листа, который на концерте 13 мая 1842 г., по свидетельству присутствующих, «сам себя превзошел».
Главное представление рыцарской карусели состоялось в 7 часов вечера 23 мая 1842 г. в Царском Селе, на площадке перед Александровским дворцом. Здесь все действо строилось вокруг императрицы, которая в костюме средневековой дамы восседала в седле. Кавалеры, окружавшие императрицу, были в подлинных максимилиановских доспехах средневековых рыцарей.
Всего в карусели участвовало 16 пар, которые сначала проехали торжественным маршем, а затем составили «кадрили», «шены» и прочие танцевальные фигуры. Все мероприятие продолжалось полтора часа: с семи часов вечера до половины девятого. Зрителей было очень мало, только родственники участвующих в карусели лиц.[165] На картине неизвестного художника, старательно запечатлевшего необычный праздник, немногочисленные зрители просматриваются перед колоннадой Александровского дворца.
Примечательно, что пафосная по задумке карусель, неожиданно превратилась в смешной семейный праздник. Дело в том, что хотя все мужчины и были прекрасными наездниками, но рыцарские доспехи оказались многим маловаты, и, кроме того, они даже вечером нагрелись на майском солнце, так что участникам карусели было некомфортно и душно. Поэтому лошади нервничали, спотыкались, какие-то плохо пригнанные части доспехов отваливались, а сам Николай Павлович ни как не мог справиться с забралом шлема, который все время закрывался. Императору было душно, и он пытался откидывать забрало, дергая головой. В результате пафосная рыцарская карусель превратилась в некую пародию, но именно это и обеспечило ей теплые воспоминания всех ее участников, поскольку зрители буквально «лежали» от смеха, наблюдая, как закованные в железо участники карусели пытаются сохранить лицо. В результате дамы подарили свои платки тем «рыцарям», которые больше всего их рассмешили.
Мемуарные оценки произошедшего несколько разнятся. Например, императрица Александра Федоровна признавалась, что никогда так не смеялась, как на этой карусели. Николай Павлович еще в ходе «тренировок» обронил: «Нет, такие проделки нашим старым костям не под силу, десять часов на маневрах меньше меня утомляют». Юная поросль императорской семьи, также участвовавшая в действе, но без рыцарских доспехов, откровенно по-мальчишески развлекалась. Великий князь Константин Николаевич в тот день записал в дневнике: «Был карусель, мущины в латах, дамы в костюмах. Мы пажами. Все в восхищении». Его младший брат, 9-летний великий князь Михаил Николаевич, зафиксировал: «Когда кончился карусель, то поехали к Арсеналу, и мне было ужасно весело».
Самую пространную запись оставил в дневнике воспитатель великого князя Константина Николаевича, моряк Ф.П. Литке: «Кавалерам латы даны были из Арсенала. Все это прибрать и пригнать в неделю, дамам сшить себе костюмы. С ног все сбились. Но это еще не главное: надо было видеть этих несчастных, когда они влезли в железные футляры, не на них сшитые, совершенные мученики, и в этом состоянии управлять лошадью. Кавалеристы записные признавались, что они совсем не покойны, тем более что и лошади не привыкли к таким фигурам. Государь, примеряя шлем свой, чуть не задохся. С его расположением к притечению крови к голове. Словом тоска наполняла душу, пока все не кончилось!.. Между тем все-таки факт любопытный и стоит сохранить его в памяти. Было 16 пар… Все это собралось в Арсенале, где кавалеры и одевались. Дамы одели своих кавалеров шарфами, все сели на коней, и поезд двинулся. Впереди С.А. Юрьевич в костюме герольда, с булавой в деснице – совершеннейшее когда-либо виданное олицетворение Санчо-Панса; за ним хор трубачей, в латах и шлемах, потом взвод черкес в полном орнате и кольчугах… Поезд шел от Арсенала, мимо башни к Александровскому дворцу, перед которым на площади достаточное пространство устроено было глубоко песком. Тут объехав раза два кругом, императрица остановилась перед крыльцом с своим рыцарем, пажи по сторонам, а кортеж… начал делать фигуры… Художники постараются сохранить напоминание – Зауервейд уже пишет, Орас Верне, только что приехавший, смотрел из окна государева кабинета… Спору нет, зрелище недурное, да стоит нам слишком дорого».[166]
Что касается пафоса, то упомянутый в дневниковой записи Литке французский художник Орас Верне написал групповой семейный парадный портрет, ныне украшающий один из залов Александровского дворца. В центре картины мы видим в образе Прекрасной дамы императрицу Александру Федоровну, одетую в средневековое платье из золотой парчи и синего бархата, на белоснежном коне, рядом – ее верный рыцарь Николай Павлович в доспехах с поднятым забралом. Возле императора – наследник, 24-летний великий князь Александр Николаевич; за его спиной – Максимилиан Лейхтенбергский, зять Николая I, муж его старшей дочери, Марии Николаевны. За спиной императрицы художник расположил верхами двух милых, тогда еще незамужних дочерей императорской четы – Ольгу и Александру. На коне справа – молодой великий князь Константин Николаевич. В образе маленьких пажей – великие князья Николай и Михаил Николаевичи. В левом верхнем углу картины просматривается силуэт здания Арсенала, от которого и началось торжественное шествие.
Возвращаясь к прозе жизни, упомянем, что в 1842 г. в комнатах Николая I установили душевую кабину, или, как ее тогда называли, «шкаф дождевой». К весне 1842 г. с разрешения Николая I на втором этаже левого флигеля в комнате великих князей Николая и Михаила, по ходатайству их воспитателя А.И. Философова,[167] провели перепланировку. Тогда сняли продольную перегородку, уничтожили антресоль и сделали один большой альков между двумя дверьми, из которых одна вела к ватерклозету, а другая – в отгороженное альковом пространство, в котором поставили шкафы с «дождевыми ваннами».[168] [169] Эти душевые кабины сделали тогда же, но поскольку их возили вслед за великим князьями из Царского Села в Гатчину, то к весне 1845 г. для мальчиков в их комнате сделали две стационарные «дождевые ванны с прибором из ясеневого дерева», так же как и учебную доску из липового дерева.[170]
К той же прозе жизни отнесем и вскрывшиеся серьезные проблемы, связанные с состоянием перекрытий Александровского дворца. Как следует из рапорта архитекторского помощника Черфолио от февраля 1842 г., «в Царскосельском Новом дворце во втором этаже над Официантскими комнатами, при проводе в стене вновь дымовой трубы для делаемого теплого шкафа к разогреванию кушаньев, оказалось, что концы двух балок вделанные в стену до того сгнили, что при ударе ломом оный проходит на сквозь».[171] Поскольку при дальнейшем исследовании оказалось, что «у многих балок остающихся закрытыми концы сгнили», то было принято решение об их «непременном исправлении».
Но сначала на протяжении весны 1842 г. предполагалось провести детальную диагностику состояния всех несущих балок Александровского дворца. Напомним, что потолочные балки уже менялись во время ремонта 1809 г., то есть чуть больше 30 лет назад, что является непозволительно малым сроком для такого важного конструктивного элемента.
Как указывается в рапорте архитектора Ефимова, предполагалось «вскрывать полы для освидетельствования по частям». Чем закончилась эта диагностика балок, из документов неясно, поскольку крупных счетов на эту серьезную работу по замене межэтажных перекрытий в 1842 г. не проходило.
Как следует из воспоминаний великой княгини Ольги Николаевны, в 1843 г. вся семья собралась вместе в Александровском дворце только осенью, поскольку в Зубовском флигеле Екатерининского дворца 8 сентября 1843 г., «в день Рождества Богородицы, у Мари родился сын Николай, будущий Наследник престола. Радость была неописуемой. Папа приказал своим трем сыновьям опуститься на колени перед колыбелью ребенка, чтобы поклясться ему, будущему Императору, в верности. Кто мог тогда подумать, что этот Наследник, этот ребенок, с которым связывали столько вполне заслуженных надежд, которого так тщательно воспитывали, что это существо сгорит в 22 года вдали от Родины, незадолго до свадьбы с датской принцессой Дагмарой. (Нике умер в Ницце 12 апреля 1865 года. В его память там основана церковь, украшенная иконами с Родины.) Крестины были в октябре, Папа и я были крестными отцом и матерью. Как своей “куме” Папа подарил мне, по русскому обычаю, прекрасную опаловую брошь.
Мы очень полюбили те тихие дни, когда молодая мать должна была жить вдали от всяких развлечений и обязанностей. Как уютно было в комнатах, совершенно закрытых для внешнего мира, с полуспущенными шторами, где лежало юное существо, ослабевшее, но счастливое, с ребенком в руках. Какими сердечными, какими откровенными были наши разговоры, как мы все, сестры и братья, любили друг друга и наших Родителей! Происшествия этого года сблизили нас, если это только было возможно, еще больше, каждый приобрел опыт, мучительный или счастливый, и каждый получил поддержку любящих его. Только потом я поняла, как легко в таких условиях делать добро, исполнять свой долг. Если передо мной стояла какая-нибудь задача, я отдавалась ей всей душой».
После рождения Никсы (8 сентября 1843 г.) его дяди – великие князья Николай и Михаил – собственноручно произвели салют 101 выстрелом из двух пушек, установленных на бастионе перед Башней-руиной.
Упомянем, что в 1843 г. из всех перестроек на императорской половине Александровского дворца была усовершенствована только ванна Александры Федоровны, где установили некое приспособление «для греяния белья во время ванной».
В январе 1844 г. император Николай I распорядился провести ремонт на втором этаже левого флигеля во всех шести комнатах дочери – великой княжны Ольги Николаевны. Ранее в этих комнатах жили все три дочери императора. Потом две из них вышли замуж: Мария – в 1839 г., Александра – в январе 1844 г. Ольга же «засиделась в девках», хотя справедливо считалась самой красивой из дочерей Николая I. Поэтому она «унаследовала» все комнаты, в которых прежде жили ее теперь уже замужние сестры. В связи с этим ремонтом министр Императорского двора предписывал Захаржевскому: «…все комнаты Ея Императорского Высочества Великой Княжны Ольги Николаевны оклеить бумажными обоями, по цветам, на возвращенном у сего плана показанным. доставить ко мне с Царскосельской обойной фабрики образцы обоев для предоставления на выбор Ея Высочеству».
Кроме этого, в комнатах Ольги Николаевны предполагалось провести «живописные работы», из описания которых мы можем, хотя бы в первом приближении, представить доминирующую цветовую гамму этих комнат: «Для расписания бывшей Учебной комнаты потолка – обои зеленого цвета (300 руб. сер.); Столовая – согласно ее обоям белого цвета под литерою С (300 руб. сер.); Кабинет – обои голубого цвета (300 руб. сер.); Опочивальня – обои шоколадного цвета (300 руб. сер.); Уборная – обои розового цвета (300 руб. сер.); Камер-юнгферская – обои сиреневого цвета (300 руб. сер.); Всего 1550 руб. сер…».[172] Все живописные работы выполнил к марту 1844 г. «художник живописи Яков Додонов».
В первой половине 1840-х гг. в Александровском дворце начался масштабный косметический ремонт, затронувший в первую очередь парадные залы резиденции. Частью ремонта дворца стала и окраска крыши Александровского дворца в традиционный малахитовый цвет.[173]
Судя по документам, ремонт парадных залов был намечен еще на осень 1839 г. Напомним, что Купольный зал был частично перепланирован в 1837 г. Остальные парадные залы тогда не ремонтировались.
Однако в 1840 г. начало ремонта затянулось, поскольку предполагались переборка паркетов, замена оконных рам, перекладка печей и устройство новых каминов, проведение живописных работ. Все это не укладывалось в летне-осенние два-три месяца, когда дворец был свободен, поэтому надо было выкроить достаточное время для столь масштабных работ. Совершенно новой задачей, поставленной императором перед архитекторами и подрядчиками (октябрь 1840 г.), была задача по утеплению парадных залов. Семья императора все чаще задерживалась в Александровском дворце до глубокой осени, и все это время парадные залы были активно задействованы в дачной светской жизни.
Важной частью работ по утеплению парадных залов Александровского дворца стали работы по переборке или полной замене паркетных полов. В парадных залах предполагалось частично или полностью поменять паркет, использовав редкие породы «разных иностранных деревьев, как то: Красного, Аморантового,[174]Сахарданового,[175] Розового, Кленового и части Черного с украшением цировкою». Если указывать «по залам», то в «Горной, Портретной, Круглой и Гостиной» паркет должен был быть набран «из деревьев: Сахарданового, Дубового и Березового» общей площадью в 105 кв. саж. В Концертной, Бильярдной и Библиотеке предполагалось уложить дубовый паркет площадью в 156,5 кв. саж. Тогда же должны были поменять и сгнившие оконные переплеты «венецианских окон – 7, простых 14».[176]
Условия, или, как тогда говорили, «кондиции на паркетные полы», объявили в ноябре 1839 г., требуя «всю работу окончить непременно к 1 апреля 1840 г…». В торгах приняли участие три подрядчика. В результате торгов подряд на паркетные работы и работы по замене оконных переплетов достался столярному мастеру Дворцового ведомства Карлу Болгагену. В итоге паркетные полы отремонтировали в 9 залах: Парадной опочивальне, Горной, Портретной, Круглой, Гостиной, Концертной, Бильярдной и двух залах Библиотеки.[177] Полностью работы по ремонту паркетов парадных залов, начатые весной 1840 г., завершили к началу весеннего сезона 1843 г., причем буквально в последний момент.[178]
Затронув эту «паркетную тему», отметим, что состоянию и качеству пакетов в императорских резиденциях традиционно придавалось огромное значение. Как правило, архитекторы, составляя дизайн-проект того или иного помещения, определяли и рисунок паркета, который должен был составлять неразрывное целое с интерьерными решениями всего проекта.[179]
Паркеты берегли, и снятые при ремонтах старые паркеты либо хранились в кладовых Гофмаршальской части, либо продавались по остаточной стоимости. Например, в ноябре 1848 г. министр Императорского двора князь П.М. Волконский писал Я.В. Захаржевскому, что для ремонта паркета в двух передних правого и левого флигеля Александровского дворца, а также в двух коридорах, общей площадью в 110 кв. сажень, он может воспользоваться старым паркетом, хранящимся в Гоф-интендантской конторе, предписывая окончить ремонт паркета к весне 1849 г.[180] Однако от этого варианта пришлось отказаться, поскольку после осмотра старого паркета архитекторским помощником и столярным мастером оказалось, что он к употреблению негоден «по тонкости дубовых фанерок во многих местах отклеивающихся, а также поврежденных фундаментов».
Одновременно с паркетными работами шли работы по возобновлению (исправлению) живописи парадных залов. В документах указывается, что «во всех 5 комнатах весьма повредившееся живописи» будут исправляться «по тем же рисункам, но лучшими, более приличными колерами…».[181] Впрочем, в феврале 1843 г. министр Императорского двора кн. П.М. Волконский передал Я.В. Захаржевскому распоряжение императора, чтобы «живопись на потолках в переделываемых парадных комнатах вовсе уничтожить и сделать их совсем белыми кроме розеток над люстрами».[182] Любопытно, что все расходы по этому ремонту шли из Государственного казначейства, а не из Кабинета Е.И.В.
Известный исследователь В.И. Яковлев не без оснований называет это распоряжение Николая I варварским (1927 г.). При этом следует иметь в виду, что тогда ни первые лица, ни хозяйственники не испытывали священного трепета перед историческими классицистическими интерьерами. Александровский дворец со всеми его уникальными интерьерными решениями был для императорской семьи прежде всего домом, который они периодически переделывали «под себя», руководствуясь собственными вкусовыми предпочтениями. Архитекторы, творения которых сегодня являются архитектурной классикой, тогда, в XIX в., воспринимались как квалифицированные чиновники, недалеко ушедшие от прочей квалифицированной прислуги. Им полагалось представлять варианты тех или иных интерьерных решений, а окончательные распоряжения, безусловно, отдавали только царственные заказчики. Поэтому то, что, с точки зрения искусствоведов, является варварством, для Николая I было не более чем рядовым решением по изменению облика его дома.
В связи с этим следует обратить внимание еще на одну грань взаимоотношений в системе «архитектор – первое лицо империи». Восхищаясь творениями того или иного архитектора, мы часто упускаем из виду, что первые лица империи подчас, хотя бы на уровне архитектурной идеи, выступали как соавторы в деле создания архитектурных шедевров. Поэтому, когда мы говорим о елизаветинском барокко или александровском (николаевском) ампире, это не только дань памяти правящим монархам, но и признание их архитектурного вкуса.
Еще одним любопытным сюжетом ремонта парадных залов в Александровском дворце начала 1840-х гг. является история возобновления Катальной горы в одноименном зале.
Напомним, что деревянные катальные горки появились в императорских резиденциях с подачи императрицы Марии Федоровны, когда она, будучи молодой матерью и вспоминая свое «немецкое детство», приказала поставить деревянные горки в Павловском, Гатчинском и Зимнем дворцах в 1780-1790-х гг. Одну из этих старых деревянных горок перевезли из Павловского в Александровский дворец в 1833 г. по распоряжению императрицы Марии Федоровны для ее подросших внуков и внучек.
К началу 1840-х гг. горка пришла в ветхость, поэтому, когда в парадных залах начался ремонт, гоффурьер рапортом от 16 сентября 1841 г. счел необходимым «донесть в Новом Дворце в парадных комнатах имеющаяся деревянная гора от частого и тяжелой тяжести употребления в Высочайшее присутствие пришедшее в ветхость и столярный мастер отзывается, что починкою исправить, твердости быть не надеется» и просил «приказать вновь сделать таковую».[183] К 1 декабря 1841 г. составили смету, согласно которой строительство новой горы, вместе с материалами и работою, должно было обойтись в 500 руб. сер.
Поскольку горку надо было ставить только после завершения паркетных и других отделочных работ, то к этому вопросу вернулись лишь в марте 1843 г. В рапорте архитектора И.Е. Ефимова от 18 марта 1843 г. указывается, что у имеющейся старой горки ветхий фундамент, «который весь расщелился, а поверхность была несколько раз вычинина из которой уже неоднократно выходили гвозди столь опасные при катании с горы». Поэтому архитектор вновь задавал непосредственному начальству вопрос: восстанавливать горку или «оставить комнату без горы».[184]
В свою очередь, 28 марта 1843 г. Я.В. Захаржевский задает этот же вопрос П.М. Волконскому, попутно излагая историю «ветхой катальной горы» Нового дворца: «Доставленная в 1833 г. по воле Государыни Императрицы из Собственного Ея Величества Дворца для помещения в Царскосельском Новом дворце, катальная горка и тогда уже была довольно подержана и поэтому ежегодно исправлялась. Ныне, по случаю переделки серой Мраморной комнаты в Новом дворце, упомянутая горка разобрана и оказалась по ветхости к употреблению опасною и к починке более не способной. За сделание вновь горки со своим материалом столярный мастер объявил цену 500 руб. сер… нужно ли новое устройство горки, или оставить упомянутую комнату без оной…».[185]
Поскольку проблема касалась непосредственно членов семьи императора, то «вопрос о горе» был доложен Николаю I, который высочайше повелел «сделать таковую же вновь», уплатив за нее требуемые столярным мастером Болгагеном 500 руб. сер. Архитектор Ефимов в рапорте от 2 апреля 1843 г. сообщал, что «вновь гора может быть поставлена не ранее как после 1 мая».[186] Именно эту вновь построенную горку мы видим на рисунках Чернышева и на фотографиях 1920-х гг., об этой горке упоминается во множестве мемуаров.
На этой горке катались все дети Николая I, Александра II и Александра III. Императоры, даже став «большими», периодически скатывались с любимой с детства горы. Например, воспитатель будущего Александра III С.А. Юрьевич писал родителям в 1847 г., после переезда в конце августа из Петергофа в Царское Село, предполагая будущие шумные игры в зале Горы: «То-то будет шуму и резвости на горе и у горы».[187] Одна из мемуаристок упоминает, как ее ребенком пригласил в Александровский дворец Александр II и пригласил покататься с деревянной горы. Поскольку девочка смущалась, то Александр II «сам, для примера, скатился с внуком на руках».[188] Примечательно, что этим внуком был будущий Николай II, следовательно, Александру II на тот момент было по меньшей мере 50 лет.
Дочери Николая II и цесаревич Алексей были последними, кто, по праву хозяев, катался в зале Горы. Как и в прежние годы, на этой горке с неменьшим удовольствием катались не только дети, но и взрослые. Одна из мемуаристок упоминала, как в 1908 г. она, будучи беременной, вместе с великими княжнами каталась «на американских горах, установленных в одном из помещений дворца. Мы целыми часами развлекались, получая от катания огромное удовольствие. Я совершенно забывала о том, что я замужняя женщина, которая через несколько месяцев собирается стать матерью».[189]
Погибла гора, построенная в 1843 г., в годы оккупации Царского Села в годы Великой Отечественной войны, фактически в свою 100-летнюю годовщину.
Затянувшийся ремонт Николай I категорически приказал закончить к началу сезона, то есть к 1 мая 1843 г. Однако подрядчики катастрофически не успевали, и 10 мая П.М. Волконский раздраженно запрашивал Я.В. Захаржевского: «…окончена ли отделка парадных комнат… к какому времени будет окончена?».[190] Захаржевский заверял, что отделка «будет совершенно окончена к 16 числу текущего месяца». Положение его стало совершенно безвыходным, когда 11 мая 1843 г. министр Императорского двора в ультимативной форме сообщил Захаржевскому, «что Высочайший Двор переезжает в Царское Село в будущий четверг 13 числа сего месяца».[191] 12 мая Захаржевский с беспокойством писал министру, что в парадных залах «прибиваются еще плинты, навешиваются оконные переплеты, прирезываются в ниши приборы и оканчиваются некоторые другие поделки», и задавал министру непростой вопрос: «продолжать ли окончание работ или приостановить оные». Министр отмолчался, но, впрочем, все окончилось благополучно, и семья Николая I переехала в Александровский дворец в привычные сроки.
Однако кое-что доделывали и на следующий год. Например, «исправление живописи», не терпящее ситуации форс-мажора, было продолжено в парадных комнатах Александровского дворца в 1844 г., когда художник Дадонов исправил плафон в Бильярдной комнате.[192]
После ремонта Большой зал (так в документах называется Полуциркульный зал) стали периодически использовать для установки театральной сцены, на которой выступали как любители (коих в окружении императорской семьи было множество), так и профессионалы. Напомним, что император сам иногда выходил на сцену в домашних спектаклях.
Поскольку семья разрослась и в Александровском дворце в 1840-х гг. были выделены комнаты для замужних дочерей, возникла необходимость в дополнительных помещениях для свиты. Поэтому в начале 1840-х гг. император принял решение устроить жилые комнаты над Библиотекой, что, в общем-то, тоже можно отнести к числу «варварских» решений Николая I. Впрочем, таких решений, с точки зрения искусствоведов, у императора было довольно много: это и уничтожение серебряных губернаторских сервизов времен Екатерины II, это и сожженные во дворике Эрмитажа картины, вывезенные из Польши после подавления восстания 1831 г., это и распродажа за копейки «малоценных» эрмитажных картин в 1855 г. и т. д.
Так или иначе, 23 февраля 1843 г. министр Императорского двора сообщил Захаржевскому, что «Государю Императору угодно, чтобы в Царскосельском Новом дворце во втором этаже над Библиотекою» были устроены «жилые комнаты на железных балках, с горшечною между ими заборкою и с горшечными же стенами и чтобы в Большом зале, где становится театр, сделаны были своды из горшков или же положены железные балки, смотря потому, что будет удобнее».[193]
Архитектор Ефимов немедленно составил проект и смету предполагаемых ремонтных работ для доклада министру. На основании этих документов 5 мая 1843 г. П.М. Волконский сообщил Я.В. Захаржевскому высочайшее повеление: «1. Железные балки… устроить согласно предложению архитектора Росси, и сделать оные здесь в Петербурге, под наблюдением его; 2. К изготовлению балок приступить теперь же, дабы к приезду высочайшего Двора в Петергоф, могли быть доставлены в Царское Село; 3. Балки по смете 22 305 руб. асс. внести в общую смету; 4. Окончить отделку комнат к августу, т. е. ко времени возвращения Двора; 5. Устройство железных балок над Большим залом отменить и донести: нельзя ли сделать в сем зале хоры на железных кронштейнах, для сообщения с прочими комнатами верхнего этажа, как означено на плане карандашом; 6. Устройство пневматических печей в остальных парадных комнатах Нового дворца отложить до времени»[194].
Поскольку сохранялась альтернатива: либо хоры на кронштейнах «над Большим залом», либо металлические балки, то архитектор Ефимов, тщательно просчитав оба варианта, пришел к выводу, что устройство хоров возможно, но выглядеть это будет «не благовидно». Поэтому летом 1843 г., после отъезда Императорского двора в Петергоф, в Александровском дворце вновь закипела работа по переустройству потолка на железных балках в Большом зале библиотеки. При этом шкафы библиотеки вместе с книгами на время ремонта перенесли «в угловую комнату».
Попутно заметим, что в каком-то из этих библиотечных шкафов хранилась секретная библиотека Николая I. Император был брутальным мужчиной, любивший маленькие мужские приключения, которые он именовал «васильковыми дурачествами». Следы этих «дурачеств» нашли отражение как в графике самого императора, так и в его секретном книжном собрании.
Эта библиотека представляла собой богатейшую коллекцию эротической графики, картин, эстампов и мелкой декоративной пластики.[195] Собираемая императором коллекция регулярно пополнялась, когда в Зимний дворец приходили из Европы запечатанные пакеты, с грифом «XXV», в которых доставлялась соответствующая книжная и графическая продукция.
В 1855 г., во исполнение духовного завещания Николая I, его так называемая секретная библиотека с коллекцией эротической графики, хранившаяся в Александровском дворце, перешла к наследнику – императору Александру II, который и перевез ее в Зимний дворец.[196] Александр II был последним, кто активно пополнял секретную библиотеку. Например, придворный художник императора М. Зичи[197] значительную часть своего творческого наследия оставил именно в этом, тогда «закрытом», жанре.
По высочайшему повелению от 5 мая 1843 г. работы по изготовлению железных балок для устройства потолка над библиотекой возглавил архитектор К.И. Росси. При этом работы по «устройству» 18 железных балок (длиной 4 сажени 8 вершков 1 аршин) велись в Манеже дворца великой княгини Марии Николаевны.[198] Уже 22 мая 1843 г. в присутствии К.И. Росси провели первое испытание четырех новых балок. Комиссия, исследовав простоявшие под грузом 6 часов балки, не выявила никаких отклонений. Когда все балки изготовили, их протестировали, поместив под груз на неделю. Уже 13 июня 1843 г. К.И. Росси докладывал, что балки поставлены в Александровском дворце на соответствующие места. В августе 1843 г. семья Николая I, вернувшись в Александровский дворец, могла ознакомиться с новым обликом одного из парадных залов.
Возвращаясь к семейной истории Романовых в стенах Александровского дворца, обратимся к событиям 1844 г.
В эту зиму в семье Николая I состоялась третья свадьба – 16 января 1844 г. замуж вышла младшая дочь императора, Александра, или, как ее называли в семье, «Адини». Этот брак с принцем Фридрихом Вильгельмом Гессен-Кассельским был заключен по взаимной и столь редкой для этого круга любви. Полугодом ранее, 29 июля 1843 г., заканчивая последнюю страницу своего дневника, юная княжна писала: «Кончаю этот дневник и, по странной случайности, одновременно завершаю свое девичье существование. Оно было прекрасным, это существование, и очень счастливым. Я не знала горя. Бог и любящие меня люди помогли мне запастись необходимым для моей будущности. Оно раскрывается теперь передо мной как заря прекрасного дня. Так пусть же облака, которые ее обложат, рассеются прежде вечера, а вечер моей жизни да будет похож на его зарю! Да поможет мне Бог!».
Однако жизнь обернулась иной стороной. Летом 1844 г. в Александровском дворце произошла настоящая трагедия.
Об этом трагическом событии пишет сестра Адини – великая княгиня Ольга Александровна. Она вспоминает, что, когда Адини «бывала в комнатах детей, она всегда поднимала маленьких на воздух, кружилась с ними, шалила с младшими братьями и совершала с ними самые дальние прогулки верхом. Обежать парк в Царском Селе было для нее пустяком, в то время как я считалась хрупкой и была обязана беречься. И все-таки это я должна была ее пережить! С июня этого (1843) года Адини начала кашлять».
Вскоре после свадьбы молодая жена забеременела, при этом кашель, начавший беспокоить великую княгиню в 1843 г., постепенно усиливался. Врачи списали ухудшение состояния здоровья великой княгини на токсикоз и уложили ее в постель.[199]
30 апреля 1844 г. Императорский двор по традиции переехал в Царское Село. За городом, в апартаментах Александровского дворца, Адини начала вставать с постели. 4 мая она впервые появилась за общим столом. 7 мая присутствовала на литургии в домашней церкви. Это обнадежило и успокоило родителей, и 9 мая 1844 г. Николай I отправился в Англию с официальным визитом. Но, видимо, у императрицы Александры Федоровны было нехорошее предчувствие, и 14 мая Адини, уступив уговорам матери, позволила лечащему врачу императорской семьи М.М. Мандту осмотреть себя. После обследования Мандт, не говоря ни слова императрице, немедленно отправился вдогонку за Николаем I. Именно Мандт сообщил императору, что его дочь смертельно больна. Николай I, прервав поездку в Англию, немедленно возвратился домой.[200]
Вернувшись из Англии в Александровский дворец, Николай Павлович новыми глазами посмотрел на дочь. Он увидел вместо цветущей девушки «истощенное существо». И это была его дочь! 20 июня 1844 г. императрица Александра Федоровна писала брату, прусскому королю Фридриху Вильгельму IV: «…как можно питать надежду, когда видишь это истощенное существо. Я бы не поверила, что такие изменения возможны. Собственно, ее и не узнать совсем! Ах! Это настоящая картина разрушения – что за слово, когда вынужден употребить его по отношению к своему собственному дитя!».[201]
С 12 июня 1844 г. у порталов Зимнего дворца начали вывешивать бюллетени о состоянии здоровья Адини. По всей России служили молебны. Тем не менее беременность у смертельно больной девушки развивалась. 29 июля 1844 г. начались роды, в результате которых на три месяца раньше срока родился мальчик. Даже сегодня, с учетом заболевания матери, у ребенка не было шансов. Поэтому, опасаясь, что лютеранский пастор не успеет приехать в Александровский дворец, Николай I сам окрестил своего внука у походного алтаря императора Александра I, установленного в Александровском дворце, и только потом подоспел пастор. Священник подтвердил факт крещения, и ребенка нарекли Вильгельмом.
Младенец прожил полтора часа.
Мать ребенка умерла спустя пять с половиной часов. Поскольку Адини была женой принца Гессен-Кассельского, то цинковый гроб с младенцем отправили в Копенгаген, для последующего погребения в усыпальнице герцогов Гессенских.
Великая княгиня Ольга Николаевна подробно описывает эти события: «Когда Мандт в мае вернулся обратно, он два раза очень тщательно исследовал больную. После этого, не тратя лишних слов, он сейчас же уехал к Папа в Лондон. Папа тотчас же прервал свой визит и приехал в большой спешке в Петербург.
Мы уже несколько дней жили в Царском Селе. Деревенский воздух оживил Адини, она часто сидела в саду и предпринимала маленькие прогулки в экипаже с Фрицем, чтобы показать ему свои любимые места. Когда Папа сказал нам о диагнозе Мандта, мы просто не могли ему поверить. Врачи же Маркус, Раух и Шольц выглядели совершенно уничтоженными. Их, кроме Шольца, который был необходим как акушер, сейчас же отпустили. Мандт взялся за лечение один. Он был так же несимпатичен Адини, как нам всем, и только из послушания она пересилила себя и позволила ему себя лечить. К счастью, он не мучил ее. Горячее молоко и чистая вода, чтобы утолить жажду, было, собственно, все, что он предписал. Эту воду он магнетизировал, что, по его мнению, успокаивало больную. Когда дни стали теплее, Адини начала страдать припадками удушья. Мама отдала ей свой кабинет с семью окнами, он даже летом полон был воздуха и свежести. Его устроили как спальню для Адини. Когда Мандт сказал ей, что было бы лучше для нее, чтобы Фриц жил отдельно, она долго плакала.
Фриц был преисполнен нежности к своей молодой жене, но Адини знала, что он не выдержит долго спокойной жизни, и постоянно уговаривала его что-либо предпринять, боясь, что он может скучать из-за нее. Уже в начале своей болезни она выразила желание видеть свою “Мисс”, и Мисс приехала, сейчас же прошла к постели своей “дорогой девочки”, чтобы уже больше не покидать ее. У нее на груди Адини выплакала то, что ее заставили расстаться с Фрицем. В середине июня, за несколько дней до ее девятнадцатилетия, положение ухудшилось. Она была точно выжжена жаром. Приступы тошноты мешали ей принимать пищу, а припадки кашля – до сорока раз в ночь – разгоняли сон. Мне было поручено предложить ей причаститься. “Я слишком слаба, чтобы приготовиться”, – возразила она мне. Отец Бажанов написал ей: “Ваша длительная болезнь – это лучшая подготовка”.
“Если он считает меня достойной, я хочу причаститься завтра”, – было ее ответом. На следующий день было рождение Адини. Обедню служили в наскоро устроенной часовне в Александровском дворце; оттуда мы все шли за священником, который нес Св. Дары к больной. Мы все опустились на колени у ее кровати, в то время как священник читал молитву. Ясным голосом она повторяла слова молитвы и, принимая Святое Причастие, скрестила руки на груди. В глазах ее было какое-то особое сияние. Она протянула всем нам руку с улыбкой, в которой уже не было почти ничего земного. Затем она молча попросила нас удалиться, ей нужен был покой. Когда через несколько часов она позвала меня к себе, ее лицо все еще светилось неземным светом.
“Сегодня ночью мне пришла мысль о смерти, – сказала она и сейчас же добавила: – Боже мой, неужели я не смогу выносить своего ребенка до конца?” Но тут же тихо добавила: “Пусть будет, как угодно Господу!”. И затем она добавила своим обычным, почти детским голосом: “Знаешь, Оли, я много думаю о Папа, который теперь из-за меня остается в Царском, где он живет так неохотно. Я подумала о занятии, которое доставит ему удовольствие. Посмотри, здесь я нарисовала что-то для него”. И она показала мне эскиз маленького павильона, который был задуман для пруда с черными лебедями. Этот эскиз она переслала Папа со следующими строками: “Милый Папа, ввиду того, что я знаю, что для вас нет большей радости, как сделать таковою Мама, предлагаю вам следующий сюрприз для нее”.
Этот павильон был построен после ее смерти и поблизости от него на берегу пруда часовня с ее статуей с ребенком в руках, сделанная Витали.
С того дня, как она приняла Причастие, стало казаться, будто болезнь приостановила свое разрушительное действие. Мы, обнадеженные этим, воображали, что это улучшение. Мама говорила о поездке в Берлин, что позволило бы ей сопровождать Адини при ее поездке в Копенгаген, по крайней мере до Штеттина, так как ребенок должен был родиться в Копенгагене. 30 июня акушерка установила первые движения ребенка. Адини сейчас же написала об этом счастливом событии Мама. Начиная с этого дня ни одной жалобы больше не сорвалось с ее губ. Она думала только о ребенке, и только ему она посвятила свою болезнь. Лежа у окна, она смотрела на синеву неба. Так она лежала часто со сложенными руками в немой молитве.
Однажды, когда я принесла ей букет полевых цветов, она сказала мне: “О, пожалуйста, не нужно больше; они вызывают во мне только грусть, оттого что я не могу больше собирать их сама”. И когда Папа подарил ей изумрудный крест: “Вы так хороши все ко мне, ваша любовь прямо давит меня”.
Врачи хотели, чтобы наши Родители поехали ненадолго в Петергоф, полагая, что больная увидит в этом хорошее предзнаменование; на самом же деле они только хотели немного отвлечь их от удручающих забот. Смотреть на Папа было правда ужасно: совершенно неожиданно он стал стариком. Мама часто плакала, не теряя, однако, надежды.
Прохладные, дождливые дни в июне, которые принесли облегчение Адини, сменились в июле жарой. Красные пятна на ее щеках возвестили о возвращении жара. Врачи прописали ингаляцию креозотом; Адини все исполняла с большим терпением, но ее слабость усиливалась. Сначала она отказалась от прогулок в сад, затем от балкона и могла пройти только несколько шагов от постели к дивану, который стоял у открытого окна. Скоро она перестала даже читать, и Фриц, “ее Фриц”, когда он бывал при ней, утомлял ее. Мисс Хигг и старая камер-фрау Анна Макушина менялись, ухаживая за ней. Она так похудела, что ее губы не закрывали больше зубов, и прерывистое дыхание заставляло ее держать рот открытым. Но все это не делало ее некрасивой. От худобы обручальное кольцо спадало с ее пальца; Папа дал ей тогда совсем маленькое колечко, которое держалось на нем. Это кольцо я ношу по сей день ровно сорок лет. В середине июля она неожиданно выразила желание выйти в сад и попросила Папа и Фрица к себе, чтобы они снесли ее вниз по лестнице. Поддерживаемая с обеих сторон, она сделала только несколько шагов и попросилась обратно в комнату. Врачи увидели в этом последнюю вспышку ее сил и не надеялись на то, что она переживет ночь. Но она прожила еще пятнадцать дней. В конце месяца она позвала к себе наших маленьких братьев и Кости, который только что вернулся из поездки на Белое море. Всем троим она передала маленькие подарки и сказала: “Хотя ваши дни рождения и осенью, я сегодня уже хочу передать вам маленькие сувениры, кто знает, где я буду тогда!”. Мысль о родах очень занимала ее. Она хотела быть в то время в Аничковом дворце. Но ночью с 28 на 29 июля у нее начались сильные боли; это были первые схватки. Ей ничего не сказали об этом, но она догадалась сама по встревоженным лицам сиделок, и начала нервно дрожать при мысли о преждевременных родах. “Фриц, Фриц, – вскричала она, – Бог хочет этого!” И неописуемый взгляд ее поднятых кверху глаз заставил догадаться о том, что она молится. Ее пульс ослабел, послали за священником, и о. Бажанов исповедал и причастил ее. Это было в восемь часов утра. Между девятью и десятью часами у нее родился мальчик. Ребенок заплакал. Это было ее последней радостью на земле, настоящее чудо, благословение Неба.
Ребенку было только шесть месяцев. В этот момент меня впустили к ней. “Оли, – выдохнула она, в то время как я нежно поцеловала ее руку. – Я – мать!” Затем она склонила лицо, которое было белое, как ее подушки, и сейчас же заснула. Лютеранский пастор крестил ее маленького под именем Фриц Вильгельм Николай. Он жил до обеда. Адини спала спокойно, как ребенок. В четыре часа пополудни она перешла в иную жизнь.
Вечером она уже лежала, утопая в море цветов, с ребенком в руках, в часовне Александровского дворца. Я посыпала на ее грудь лепестки розы, которую принесла ей за день до того с куста, росшего под ее окном. Священники и дьяконы, которые служили у гроба, не могли петь и служить от душивших их рыданий. Ночью ее перевезли в Петропавловскую крепость; Фриц, Папа и все братья сопровождали гроб верхом».
Можно только поражаться силе духа Николая I, который продолжал тащить «царскую работу», в одночасье потеряв и дочь, и внука. В своей записной книжке Николай I записал: «ужасный день». Императорская семья покинула Александровский дворец и вернулась в свою резиденцию только через год – в июле 1845 г.
Эти трагические события не могли не повлиять на императорскую чету. Как вспоминала Ольга Николаевна, Николай I «избегал всех траурных церемоний, не любил черного и слез. Он не вернулся больше в Царское Село и распорядился изменить там клумбы, балкон и все, что напоминало о болезни Адини. Комнату, в которой она умерла, кабинет Мама, разделили надвое; на том же месте, где она скончалась, повесили большую икону Св. Царицы Александры, черты лица которой отдаленно напоминали Адини. Остальные недели лета мы провели в Летнем дворце в Петергофе, покуда нас не выгнали оттуда осенние туманы».
Тем не менее жизнь продолжалась, и в конце 1844 г. в Александровский дворец купили много мебели для обустройства комнат герцогини Мекленбургской. Говоря о болезни Адини, упомянем, что в июне 1844 г. для постоянно недомогавшей императрицы Александры Федоровны приобрели «кресло березовое подъемное обитое синим сафьяном с ручками и чехлом из цветной клеенки» за 50 руб. Следует пояснить, что под «подъемным креслом» не имелся в виду некий прообраз лифта, скорее это было некое кресло-портшез, приспособленное для подъема императрицы по ступеням или пандусу из Собственного садика в комнаты Александровского дворца. Более чем вероятно, что это кресло купили для умиравшей Адини, чтобы хотя бы на короткое время ее можно было выносить в Собственный садик.
Наступила зима 1845 г. По воспоминаниям Ольги Николаевны, «единственными просветами были в феврале и марте рождения двух детей. У Мари родился мальчик Александр (теперешний Император Александр III), а у Мэри – девочка Евгения.
Чудесные майские дни пробудили в нас тоску по Царскому Селу, где мы всегда проводили весну; но Папа не хотел больше там жить, и мы переехали на Елагин остров. Ввиду того, что общество собиралось там только в июне, мы жили совсем по-деревенски и на свободе.
Ко дню смерти Адини приехал Фриц Гессенский. Мы поехали с ним в Царское Село, где в маленькой часовне у пруда была только что поставлена статуя Адини. У павильона, построенного по ее рисунку, ждали, что их покормят, черные лебеди. Но наверху во дворце не существовало больше балкона перед ее комнатой, а также сирени под ее окнами, цветущие ветви которой доходили до самого окна. В дворцовой часовне служили панихиду, все разрывающие сердце воспоминания прошлого года встали передо мной: я видела ее лежащей с ребенком на руках посреди моря цветов, и мне казалось, что с любимой сестрой я похоронила свою молодость. Потом мы поехали в Крепость и той же ночью вернулись на Елагин. Когда я думаю об этом последнем лете на Родине, меня охватывает невыразимая тоска по всем тем, кто раньше меня ушел в другую жизнь».
Великая княгиня упоминает в воспоминаниях о «маленькой часовне у пруда» и «дворцовой часовне». Кроме этого, в Александровском дворце к 1845 г. имелась и домовая церковь с походным иконостасом Александра I.[202]
Начнем с
Как свидетельствуют документы, еще в апреле 1844 г., когда началась подготовка к переезду семьи императора в Александровский дворец, Николай I распорядился «походную церковь Его Величества поставить в той же комнате Нового Царскосельского дворца, где она и прежде находилась».[203] Это уточнение, «где она и прежде находилась», очень важно. Судя по всему, парадная спальня Александра I и Елизаветы Алексеевны была самым незадействованным помещением дворца, где время от времени и устанавливали походный иконостас императора. Например, 1 ноября 1826 г. князь П.М. Волконский писал гофмаршалу Нарышкину: «Высочайше повелено поставить походный иконостас по-прежнему в Голубой Гостиной комнате, что пред Кабинетом покойного Государя императора Александра Павловича».[204] Когда в тяжелое для семьи время понадобилось место для молитв, в апреле 1844 г. походный иконостас Александра I установили именно в Малиновой гостиной. При этом сняли все картины светского содержания. Родители беременной Адини надеялись только на лучшее, считая, что она родит своего первенца в Александровском дворце. Через некоторое время, когда в кабинете императрицы возвели «дворцовую часовню» (слова Ольги Николаевны), походный иконостас убрали.
Этот походный иконостас имел свою историю. Его Александр I возил с собой во время заграничных походов 1813–1814 гг. Перед иконостасом в 1814 г. отслужили молебен по случаю победы союзников над Наполеоном.
19 августа 1825 г., перед отъездом в Таганрог, Александр I поручил архитектору В.П. Стасову изготовить второй походный иконостас, поскольку имевшийся он забирал с собой. Император особо отметил, чтобы новый походный иконостас был изготовлен к 6 января 1826 г. Выполняя распоряжение, архитектор В.П. Стасов составил смету работ,[205] указав, что справится за 7 месяцев «со дня приказания». Когда же потрясения, связанные с восстанием на Сенатской площади, остались в прошлом, в конце апреля 1826 г. вспомнили о распоряжении Александра I, тем более что Стасов докладывал, что новый иконостас почти готов. О ситуации сообщили Николаю I, который распорядился новый походный иконостас «обратить в походную Его Величества» церковь и изготовить «для нее новый фургон, такой же точно, какой был сделан для прежней церкви, находящейся ныне у Государыни Императрицы Елизаветы Алексеевны».[206] Распоряжение Николая I выполнили, и новый иконостас принял камер-фурьер Бабкин. Однако, когда стало известно о кончине Елизаветы Алексеевны, Николай I поменял свое решение. Походный иконостас Александра I был доставлен в Петербург, а новый – отправлен в Таганрог, с указанием установить его в комнате, в которой скончался Александр I.
Забегая вперед, добавим, что у этого походного иконостаса тайно венчался в Царском Селе Александр II с княжной Е.М. Долгоруковой в 1880 г., а затем им пользовался Николай II, установив его в 1897 г. в Александровском дворце, в той же самой гостиной.
Возведение «дворцовой часовни» началось вскоре после смерти Адини, скончавшейся 29 июля 1844 г. Буквально через неделю Николай I принял решение о кардинальной перепланировке той части жилой половины Александровского дворца, в которой находились комнаты императрицы Александры Федоровны, поскольку «императрица не в силах была жить в комнате, напоминавшей понесенную ею утрату. Поэтому распределение покоев было совсем переиначено… и в Александровском дворце больше никогда не давалось при жизни Николая Павловича и Александры Федоровны ни балов, ни празднеств. Их величества не хотели, чтоб веселились в залах, через которые проносились останки их возлюбленной дочери, отошедшей преждевременно в вечность». Этим решением Николай I желал хотя бы отчасти притушить острую боль, вызванную памятью о днях, когда они с женой в одночасье потеряли внука и 19-летнюю дочь.
Добавим, что после трагической гибели дочери император немедленно принял меры профилактического противочахоточного характера. В октябре 1844 г. из Петербургской таможни для великой княжны Ольги Николаевны доставили рыбий жир весом 1 пуд 32 фунта (почти 29 кг!), привезенный на пароходе «Николай I».[207]
Упомянем, что весной 1844 г. на половине императрицы, «у второго подъезда», между первым и вторым этажами устроили антресоли «в передней комнате» по проекту архитектора Ефимова. Все работы обошлись в 388 руб.[208]
Решение о начале масштабных работ на половине императрицы Александры Федоровны было принято Николаем I сразу после смерти дочери. Уже в августе 1844 г. была составлена смета «на переделку» столовой комнаты «возле большого Кабинета Государыни императрицы в Новом дворце». Строительная смета предполагала следующие работы: 1. Роспись потолка и фриза с позолотою; 2. Окраска дверей «под орех»; 3. Обойные работы (зеленые и красные обои); 4. Украшение окон; 5. Установка багетов, «с постановкою на место с большими вызолоченными гвоздями»; 6. Мебель орехового дерева.[209]Общая сумма сметы составила 2805 руб. сер.[210]
Одновременно император Николай Павлович совместно с супругой приняли решение об устройстве часовни на том месте Углового кабинета императрицы, где стояла кровать умершей дочери. 11 августа 1844 г. архитектор Ефимов распорядился «о возведении горшечной стены в кабинете Ея Величества в Новом дворце».[211]
В октябре 1844 г., после возведения горшечной стенки, в молельной комнате начались отделочные и живописные работы, к которым планировалось привлечь «свободного художника» Трофима Киселева, работавшего в Московском Кремле, как художника, «уже занимавшегося такого рода работою в Московских теремах и в особенности в молельне царя Алексея Михайловича». Упоминание о молельне царя Алексея Михайловича неслучайно, поскольку предполагалось, что роспись стен и сводов в молельной комнате Александровского дворца будет стилизована под живопись XVII в. Также предполагалось, что всю столярную и резную работу в молельне выполнит мастер Крейтон.
Однако, несмотря на наметки архитектора Ефимова, правила требовали объявить открытые торги на перечисленные работы. В торгах приняли участие «мастера позолотной работы» Крейтон и Кастрюлин, которые боролись за право на изготовление «двух киот и дверей для капеллы в Новом дворце».[212]
Тогда же архитектора Ефимова командировали в Москву «для обозрения работ Киселева в молельне царя».[213] К этому времени были объявлены торги и на живописные работы. Согласно условиям, требовалось стены и свод молельни «расписать по золотому полю по рисункам, существующим в Московской Дворцовой конторе… по коим писались стены и свод молельни царя Алексея Михайловича в Кремлевских теремах, разноцветными масляными красками. В парусах между стрелками – в золотом поле восемь круглых образов поясных. Посредине свода в кругу изображение Бога-Отца… По стенам написать цельные фигуры пяти образов. В киотах наверху в резных украшениях шесть малых образов. не отступая ни в чем, как написаны оне в молельне царя…». Указывались и размеры молельни: длина 8 арш. 10 вершк.; ширина 4 арш. 2,5 вершк.; высота 5 арш. 15 вершк. (1 аршин = 0,711 м; 1 вершок = 0,044 м). Предполагалось, что вся живописная работа обойдется не более чем в 14 080 руб.[214]
Однако с художником Киселевым, специалистом по древнерусской живописи, что называется, не сложилось. 19 января 1845 г. министр Императорского двора сообщил Захаржевскому, что «Государь Император высочайше повелеть соизволил: художнику Киселеву, по непомерно выпрошенной им цене отказать в работе, а вызвать здесь на торги хороших стенных живописцев. по рисунку, сделанному художником Солнцевым…».[215] При этом Николай Павлович, поскольку дело касалось его лично, неоднократно менял концепцию росписи молельни (см. табл. 4).
Таблица 4
Также из переписки следует, что заказ на роспись молельни предполагалось передать иконописцу Пешехонову, занимавшемуся в Императорском Эрмитаже реставрацией икон. Его пригласили в Александровский дворец для переговоров.[216]
На объявленные торги собрались три живописца. Художник Васильченко обязался выполнить все позолотные работы и написать 23 образа за 5295 руб. Художник Василий Дадонов, «не принимая на себя писание образов», сбавил цену до 3490 руб. 50 коп., а с образами – до 5070 руб. 50 коп. Иконописец Пешехонов брался выполнить все работы за 5000 руб. сер. к 1 мая 1845 г. Он и был выбран для росписи молельни Александровского дворца. С учетом непредвиденных расходов смета по устройству молельни была определена в 14 080 руб. Конечно, все эти живописцы были, что называется, «второго ряда», но живописным центром молельни должна была стать икона «Царица Александра», написанная великим Карлом Брюлловым.
Работы по устройству молельни на половине императрицы продолжались с августа 1844 по июль 1845 г. В ходе работ в концепцию молельни и урезанного кабинета императрицы неоднократно вносились изменения. Например, 11 февраля 1845 г. В.Ф. Адлерберг как один из близких к императорской семье людей сообщил Я.В. Захаржевскому, что «Государыня Императрица изволила изменить желание Свое иметь в Большом Кабинете Ея Величества, возле вновь устроенной молельни… нишу в коем назначалось поставить статую в Бозе» усопшей Адини. Уже установленную нишу, изготовленную мебельным мастером Гамбсом, предлагалось «снять и хранить».[217]
Как следует из документов, эту нишу супруги решили переместить в саму молельню. 7 апреля 1845 г. Волконский сообщил Захаржевскому, что «Государю Императору угодно, чтобы в Кабинете Государыни Императрицы в Новом дворце в середине стены молельной комнаты устроена была ниша, с постановкою в ней гипсовой статуи великой княгини Александры Николаевны без младенца» по рисунку проф. Витали.[218]
История с нишей имела продолжение. В середине 1846 г., в ходе визита Николая I в Александровский дворец (17 и 18 июля), архитектору Ефимову было предложено вновь восстановить нишу в кабинете императрицы. Уже 20 июля 1846 г. мебельщик Гамбс представил на рассмотрение императора проект продольного разреза Кабинета императрицы, показывающего «переделку в нише по назначению Вашего Императорского Величества».[219] Кроме этого, мебельщик представил проект «зеркала и под ним шкафа библиотеки… вместо зеркала может быть повешена большая картина, как угодно было выразится Ея Величеству и что для этой комнаты должна быть заказана и новая мебель».[220]
Летом 1845 г. работы в молельной комнате завершили. Последним штрихом стало приобретение в июле в английском магазине Никольса и Плинке бархатного ковра «цветом масака, гладкого – 40 арш. по 4 руб. 30 коп. сер. за арш. на 172 руб…».[221] Тогда же в магазине поставщика Императорского двора Лихачева купили малиновый бархат для «сделания к образу св. царицы Александры. бархатной полоны».[222]
Икону св. царицы Александры офицеры-преображенцы заказали художнику К. Брюллову. При этом потрясенный смертью юной великой княгини К. Брюллов отказался от гонорара. Икону, написанную на досках от кровати умершей великой княгини, офицеры подарили императору, который приказал поместить ее в устроенную молельню.
Одновременно с работами по устройству молельни, также с августа 1844 г., шли работы по ремонту комнат императрицы Александры Федоровны. Ремонтные работы планировалось провести в Угловом кабинете императрицы, в Гостиной и «возле Секретарской комнаты». За эти работы отвечал архитектор А.И. Штакеншнейдер. При этом все ткани отбирала лично императрица, и, естественно, все проектные рисунки Штакеншнейдера также высочайше утверждались. Предполагалось, что все работы должны быть завершены к марту 1845 г.
Как следует из рапорта архитектора Д.Е. Ефимова от 13 октября 1844 г., он запрашивал «рисунок, сделанный живописцем г. Дадоновым для плафона бывшего кабинета Ея Императорского Величества в Новом дворце за цену, объявленную им за работу 400 руб. сер. (1400 асс.)»[223]. Некоторое время между Захаржевским и Волконским шли консультации по поводу выбора рисунка плафона. 2 декабря 1844 г. Я.В. Захаржевский писал П.М. Волконскому: «В образовавшемся из Большого кабинета Ея Императорского Величества в Новом дворце комнат, большая на плафоне живопись стерта. Теперь время приступить к окончательной отделке. 1. Какого рода живопись сделать на плафон, по представляемому ли рисунку согласно с смежным апартаментом Ея Высочества Великой Княгини Ольги Николаевны, или иного, или же просто белый плафон оставить так как оный имеет вид свода. 2. Бывшие тут картины должны ли быть развешены по-прежнему, что необходимо знать, дабы в горшечную стенку до оклеения ее можно было свободно вколотить крючья. 3. На счет мебели, какое последует распоряжение. Ширина комнаты прежняя 13 арш. 9 вершков. Длина нынешняя – 14 арш. 4 вершков. Менее прежнего 4 арш. 8 вершков».[224]
21 декабря 1844 г. Волконский после доклада императору сообщал Захаржевскому, что Николай I утвердил «рисунок для плафона Гостиной комнаты Ея Величества в Новом дворце… по высочайшему повелению прошу Вас представить наперед образцы насыпных обоев малинового цвета». Также предписывалось указанные «насыпные обои малинового цвета» заказать на Царскосельской обойной фабрике, крючья в стены не вбивать, а укрепить под карнизом железные прутья («медный погон») и представить императрице Александре Федоровне образцы мебели «от Гамбса» на утверждение.[225]
Поскольку сроки ремонта были довольно жесткие (к марту 1845 г.), а распоряжения Николая Павловича было принято исполнять, архитекторы и подрядчики работали с максимальной отдачей. Но работы тормозились самими «заказчиками», поскольку в облик уже отделанных комнат вносились бесконечные «последние» интерьерные штрихи.
Так, 31 марта 1845 г. Захаржевскому сообщили, что «Государыне Императрице угодно, дабы в переделываемой столовой комнате, возле большого Кабинета Ея Величества в Царскосельском Новом дворце, занавеси к 3 окнам сделаны были только по одной половинке и подзор из выбранной материи, другие же половинки из кисеи…»[226]. Через два дня последовало уточнение: «Государыне Императрице благоугодно было для занавесей к окнам в столовой комнате возле кабинета Ея Величества в Царскосельском Новом дворце выбрать материю в магазине Гамбса».[227] Или 6 июля 1845 г. Николай I, рассматривая «представленные при записке Вашего Превосходительства ведомости об успехах работы. изволил собственноручно отметить карандашом против статьи по Новому Царскосельскому дворцу о работах в бывшей Гостиной, обращенной в Спальню: “двери выкрасить под орех”».[228] Все эти «высочайшие» поправки тормозили ход работ.
В апреле 1845 г. началась отделка Секретарской комнаты на половине императрицы. 28 апреля 1845 г. Я.В. Захаржевский сообщал министру Императорского двора П.М. Волконскому, что действительному статскому советнику Лубенскому приказано «развесить картины в Царскосельском Новом дворце на половине Государыни Императрицы, в передней комнате, что возле Секретарской – уже совсем отделанной, кроме постановки фальшивой печи».[229]
Казалось бы, что задачи, поставленные перед хозяйственниками в августе 1844 г., полностью решены, но 2 мая 1845 г. министр Императорского двора срочно вызвал Я.В. Захаржевского в Петербург «для личного объяснения». На следующий день в ходе беседы министр сообщил Захаржевскому, что император распорядился сделать «некоторые изменения» в ходе «назначенных переделок и перемен в размещении комнат Государыни Императрицы в Царскосельском Новом дворце».[230]
Решение о «переделках» Николай I принял 29 апреля 1845 г., непосредственно в ходе осмотра резиденции перед планировавшимся переездом семьи в Александровский дворец. Отметим этот факт: Николай I пристально следил за ходом работ, периодически лично посещая Александровский дворец. Видимо уже тогда, 29 апреля 1845 г., император принял решение, что его семья в эту весну не приедет в резиденцию, поскольку еще не зарубцевались душевные раны, вызванные семейной трагедией. Соответственно, освобождалось время для масштабного ремонта, буквально перетасовавшего комнаты левого флигеля по их функциональному предназначению.
Надо сказать, что эти «некоторые изменения», как тактично сформулировал министр Императорского двора, носили глобальный характер, поскольку в высочайшем повелении предписывалось произвести следующие перемены: «1. Большой Кабинет Ея Величества в Новом дворце назначается вместо Малого кабинета, в который из сего последнего перенести мебель с переменой обивки, по особому назначению последовавшему Гамбсу. Сюда же переставить и фарфоровый камин с таким же к зеркалу рамою на заводе приготовляемою; 2. Столовая или Гостиная комната обращается в Спальню: (кровать поставить посредине) в ней: а). дверь со стороны малого коридора сделать фальшивую с оклейкой обоями; б). в коридоре перегородку с одинокою дверью; с). в углу этого отделения ватерклозет; 3. В проходной комнате от упомянутого коридора, в простенке против окна пронять дверь; 4. Бывший Малый кабинет обращается в Уборную Государыни Императрицы, куда перенести мебель из теперешней уборной и обить ситцем, который снимется с ореховой мебели рококо; 5. Нынешняя Спальня назначается для Столовой, в которой открывается заложенная дверь к стороне гардеробной комнаты. Стены оклеить белыми обоями с употреблением бордюра с кнопками; 6. В теперешней Уборной, печку перенести в другой угол, обои освежить (о цвете обоев будет особое повеление), а на этом месте, где теперь стоит печь, сделать зеркальную дверь в гостиную Мраморную комнату, что приходится против зеркала, а в уборную задвинуть дверь; 7. В комнате возле кабинета Ея Величества, снять фальшивую печь; 8. Ежели найдется возможным, то в передней Спальне, отнять в нем зеркало для сделания отверстия».[231]
Работы начались немедленно. Среди прочего, 11 мая 1845 г. директору Императорского фарфорового завода направили предписание об отправке в Царское Село изготовленной фарфоровой рамы к зеркалу с консолями и о ее установке «на место над фарфоровым камином в Малом кабинете Ея Величества».[232] Фарфор тогда активно стал использоваться как интерьерный материал, поэтому фарфоровые вставки на мебели и дверях были обычным делом, как и фарфоровые каминные рамы и люстры.
В 1845 г. строительные и интерьерные работы в Александровском дворце продолжались на протяжении двух месяцев – с середины мая по конец июля. 28 июля 1845 г. Николай I вновь лично посетил Александровский дворец. В ходе инспекции император, по обыкновению, дал ценные указания: «1. В новой Почивальне, вместо зеленой оклеить стены светло-синею или голубою бумагою, образцы которой ныне же представить; 2. Мебель в новой Почивальне обить голубою материею, под цвет стен; 3. Накаминное трюмо или зеркало, из новой Уборной перенести в новый Угловой кабинет, куда и вся прочая мебель уже перенесена; 4. Для Столовой Государыня Императрица изволила выбрать белую бумагу Moire; вокруг стен обложить полубархатные коймы малиновые с медными большими гвоздями; 5. Мебель в Столовую сделать: а). вокруг стен по бокам дверей, что в переднюю, скамьи, а по прочим стенам стулья; и б). обить оную малиновым полубархатом или пунцовым и в). из углового Кабинета перенесть в большой, как большой письменный стол, так и перегородку с плющем». Все производимые работы курировались архитектором В.П. Стасовым.[233]
Наряду с ремонтом в комнатах императрицы Александры Федоровны, в июле 1845 г. для подрастающих великих князей Николая и Михаила Николаевичей купили две душевые кабины («ванны дождевые») «с надлежащим прибором» (на 136 руб.). Кроме этого, поскольку с годами императрица Александра Федоровна начала терять зрение, в ноябре 1845 г. для парадной спальни купили новую бронзовую люстру «о 60 подсвечниках».
Предполагалось, что в 1846 г. семья Николая I, впервые после трагедии лета 1844 г., вернется в Александровский дворец. К началу сезона «высочайшего пребывания» срочно устраняли последние недоделки. В марте 1846 г. архитекторский помощник С.К. Черфолио в рапорте сообщал, что в ходе подготовки Александровского дворца к весеннему пребыванию императорской семьи «г. Главноуправляющий словесно приказать изволил: 1. В Новом дворце в трех парадных комнатах: зале, гостиной и портретной, исправить починкою стены фальшивого мрамора с надлежащим замастичением, а равно вычистить и выполировать оные. 2. В комнате занимаемой Библиотекою расписать потолок трафаретом и в бывшем Арсенале, где устроен из металлических балок потолок, между оных горшечные своды – перетереть заново».[234] При этом обращалось внимание, что подобные работы в парадных залах уже были выполнены в 1843 г.[235] Тем не менее для подготовки ремонта обмерили площадь стен и объявили тендер, который выиграл «Мраморный мастер Михаил Коев».
Император Николай I перед заездом семьи в резиденцию счел необходимым вновь лично посетить Александровский дворец 1 мая 1846 г. Тогда он продиктовал Я.В. Захаржевскому обширный перечень работ, которые необходимо было провести в кратчайшее время. При чтении этого перечня буквально возникает перед глазами образ грозного императора, идущего по залам и покоям Александровского дворца во главе свиты, буквально ловящей устные распоряжения Николая I. Даже стилистика перечня этих устных распоряжений, положенная на бумагу, наглядно показывает, что Николай Павлович не чурался мелочей. В этом была сильная и одновременная слабая сторона делового стиля «каторжника Зимнего дворца», буквально погребавшего себя под грузом этих мелочей. Хотя, с другой стороны, Александровский дворец был его домом и только император мог вносить изменения в его облик. Отметим, что в документе рядом с записанными указаниями императора имеются карандашные пометы, связанные с их реализацией.
Полностью перечень указаний, продиктованный Николаем I 1 мая 1846 г., выглядит следующим образом: «1. В нише большого Кабинета вынуть зеркало, которое поставить на заднюю стену, обделав пилястры подлежащим образом; 2. Подушки у стульев в новой Столовой, по замечанию Его Величества, с завалом к спинке (для передачи объявлено Гамбсу); 3. В Красном кабинете люстру бронзовую снять, повесив соответственную прочему убранству (спросить Фарфоровый завод – есть ли у них соответственная люстра); 4. Тут же четыре старинные вазы, находящиеся на столах пред зеркалами, убрать прочь (приказать г-ну Прозорову с тем, чтобы вазы эти переместить, где прилично); 5. В маленьком коридоре желтого цвета стены покрасить зеленым (приказать малярному мастеру исполнить. Исполнено); 6. В нижнем коридоре левого флигеля (от задней стены по вторую дверь), сделать светлую перегородку для прислуги; 7. Сделать маленькую клумбу против нового балкона в садике (предписано садовому мастеру Маркварту); 8. Там же увеличить по указанию три клумбы; 9. Снять два большие дерева за прудом (исполнено); 10. В бывшей Бильярдной комнате картин вешать не надобно; 11. Проезжая парком Его Величество разрешил проложить дорогу по шоссе до новой парковой дороги № 4 (предписано уже Пиперу); 12. Решетчатые чугунные ворота перенесть от Лам в полуциркуль к д. Александровке, а от Красносельских ворот на Красносельскую дорогу (исполнить, когда удобно будет)».[236]
Как мы видим, работы были разного масштаба, от мелочей до довольно крупных проектов. К мелочам можно отнести замечание Николая I, переданное «придворному механику Гамбсу», что «в новой Столовой сиденья у стульев съехали к спинке».[237] Кроме этого, императрица Александра Федоровна пожелала увидеть в своем Кабинете новое зеркало и шкаф, проекты которых были также представлены на высочайшее рассмотрение Гамбсом. В августе 1846 г. по высочайшему повелению императрицы Гамбсу лично передали «План большого Кабинета Государыни Императрицы в Царскосельском Новом дворце… которому Ея Величество сама изволила указать, какую и где Ей угодно иметь мебель».[238] А также императрица Александра Федоровна в очередной раз захотела «переменить в том же дворце в бывшей Уборной комнате Ея Величества обои, а в новой, теперешней Уборной – ситец, с тем, чтобы наперед здесь представлены были на Высочайшее Ея Величества усмотрение и выбор, образцы для первой комнаты бумазейных обоев, а для второй ситцев».
При этом царскосельским хозяйственникам передали высочайшее повеление, чтобы ремонты и поправки закончить к концу августа 1846 г. Следовательно, лето 1846 г. Александровский дворец вновь пустовал.
Как исполнялись распоряжения Николая I? Естественно, немедленно. Например, когда Николай I распорядился повесить в Красном кабинете, вместо бронзовой люстры фарфоровую, «соответствующую прочему убранству»,[239] то для выполнения этого распоряжения немедленно вызвали специалистов Императорского Фарфорового завода.
Выполняя распоряжение Николая Павловича, специалисты работали над заказом по уже сложившемуся алгоритму. Поскольку среди готовых вещей ничего подходящего не нашлось,[240] в Александровский дворец направили мастера Фарфорового завода Александра Новикова для «осмотра». Естественно, на стадии проектирования возникали вопросы: какую люстру проектировать – с карсельскими лампами или свечами? В ответе чиновники сообщали, что нужна люстра на 24 свечи (в прежней, бронзовой, было 22 свечи). Мастерам завода поставили жесткие сроки – 2 месяца на весь технологический процесс и утвердили цену фарфоровой люстры – 775 руб. против 200 руб., которые стоила бронзовая люстра. Кроме фарфоровой люстры, предполагалось украсить фарфоровыми вставками двери Углового кабинета с внутренней стороны.
В сентябре 1846 г. архитектор А.И. Штакеншнейдер, проектировавший эскизы рисунка дверей и фарфоровые вставки для них, сообщил Я.В. Захаржевскому: «Двери эти я полагаю обклеить такого цвета деревом, как мебель, филенки украсить расписным фарфором, укрепленном бронзовыми накладками».
26 октября 1846 г. императрица Александра Федоровна утвердила рисунок двери с шестью фарфоровыми пластами и «по оному уже делаются мебельным фабрикантом Гамбсом двое дверей для Орехового дерева». Тогда же последовало высочайшее повеление: «двери в прежний большой Кабинет в Новом дворце Царского Села сделать по утвержденному уже Ея Величеством 26 минувшего октября рисунку, с фарфоровыми живописными пластами картин рококо, а других дверей в Малиновую новую Гостиную вовсе не делать, оставя нынешние».[241]
Кроме этого, архитектор Штакеншнейдер сообщал, что изготовленная ранее фарфоровая люстра так понравилась Николаю I, что он распорядился составить новый эскиз для еще одной подобной люстры, поскольку «Государю Императору угодно, чтобы по этому рисунку была сделана люстра для большого Петергофского Дворца во вновь отделываемые комнаты… при сем возвращаю рисунок, составленный на Фарфоровом заводе».[242]
Таким образом, можно констатировать, что с 1840 по 1846 г. в Александровском дворце прошли беспрецедентные по своему размаху работы, включавшие не только ремонт парадных залов резиденции, но и личных комнат императрицы в левом, императорском, флигеле Александровского дворца. И если толчком к ремонту парадных залов послужила «производственная необходимость», то ремонт и частичная перепланировка личных комнат императрицы Александры Федоровны были вызваны стремлением сгладить страшную семейную трагедию лета 1844 г.
К крупным проектам 1846–1847 гг. можно также отнести работы по устройству чугунной террасы на углу Малинового (Красного) кабинета Александровского дворца. Эти работы были вызваны как желанием «изменить всё», так и перепланировкой самого Углового кабинета, в котором устроили новое крыльцо на месте двух окон. При этом две двери, выходившие на старую лестницу, превратили в окна.
Чугунную террасу заказали заводчику Францу Берду. В конце ноября 1846 г. он представил смету и обозначил условия выполнения заказа: «За приготовление моделей, отливку из чугуна и отделку. сквозного пола и ступеней для двух лестниц. полукруглой скамейки, железных стропил для зонта… 10 200 руб. сер…».[243] На эти работы заводчик просил 5 месяцев со дня заказа. Навес покрывался железом, «с постановкою перед полукруглой частью террасы на земле скамеек». Железный навес покрывался бумажным тиком с голубыми и белыми полосами шириной в 1,5 аршина. Вся терраса с зонтом и скамейками дважды окрашивалась зеленой краской по грунту. Общая смета проекта с работой и материалами составила 12 493 руб. 10 коп. сер. Проектировал террасу архитектор К.Г. Макер.[244]
В ноябре 1846 г. живописный мастер Карл Мекет представил подробное описание цветовой гаммы террасы, определив за всю работу 80 руб. сер.: «Терраса на углу Малинового кабинета в Новом дворце окрасится краскою составленной из английских белил, Мейснер-блау и неаполитанской желти или Крангели – края украшений из листового железа между колонн под потолком обведены будут кармином. верхняя часть пола окрасится умброю, а нижняя простою светло серою белильною краскою, крыша – медянкою, а подзор снизу белилами».[245] Как мы видим, в конечном варианте от однообразного зеленого цвета отказались.
Итогом деловой переписки стала резолюция Николая I от 9 декабря 1846 г., предписывавшая «площадку и лестницу сделать уже, как назначено и совершенно по тому же рисунку, как у существующей террасы, а зонт ниже, как означено; переделать и представить». Деньги на возведение террасы выделялись из Кабинета Е.И.В.
Весной 1847 г. дворцовые садовники провели перепланировку собственного садика в связи с устройством новой террасы. Напротив уничтоженного крыльца устроили новую площадку «со скамейки при оной».[246]
Поскольку младшие дети императорской четы – Николай и Михаил – подросли, а у великой княгини Марии Николаевны к концу 1840-х гг. была уже большая семья, то для них также устраивались свои половины. Младших сыновей Николая I разместили на втором этаже императорского флигеля. Для старшей дочери, великой княгини Марии Николаевны, апартаменты устроили «в нижнем этаже» левого флигеля, окнами в парк. Как правило, при устройстве комнат ограничивались либо косметическим ремонтом с обновлением мебели, либо только меняли мебель. Так, в 1847 г. для великой княгини Марии Николаевны закупили у купца Афанасьева новую мебель орехового дерева на 835 руб. и среди нее обязательные «поплевковые ящики без крышек».[247]
Примечательно, что, когда старшие дети Николая I и Александры Федоровны выросли, их детские комнаты в Александровском дворце продолжали называть их именами, добавляя – «бывшие комнаты» того или иного князя или княжны. Например, в 1847 г., когда у купца Якова Афанасьева купили мебель на 549 руб., то в документах указывалось, что мебель куплена «в комнату, бывшую Учебную, что подле Малинового кабинета». В этой же партии закупили мебель в комнаты Николая I: четыре дивана, 21 кресло, 24 стула, покрытые новым сафьяном разных цветов на 447 руб. Всего в 1847 г. новой ореховой мебели для Александровского дворца закупили на 2756 руб. 45 коп.
В январе 1848 г. для вышедшей замуж и уехавшей в Веймарское герцогство великой княгини Ольги Николаевны на первом этаже левого флигеля устроили новые комнаты, поскольку в ее прежних комнатах, располагавшихся на втором этаже левого флигеля, устроили комнаты принцессы Саксен-Альтенбургской – невесты великого князя Константина Николаевича.
Этот ремонт лично курировала Александра Федоровна, которая любила и очень ждала приездов из Веймара своей средней дочери.
В это время по Европе прокатилась волна революций, и дочь Николая I провела это тревожное время в спокойной России. Упомянем также, что летом 1848 г. семья задержалась в Царском Селе дольше обычного, что было связано с эпидемией холеры, которая охватила значительную часть Российской империи.
6 октября 1848 г. министр Императорского двора Волконский писал Захаржевскому: «Государыне Императрице угодно, чтобы для приезда Ея Императорского Высочества Великой Княгини Ольги Николаевны в спальне Их Императорских Высочеств великих князей в Царскосельском Новом дворце в алькове сделано было драпери из ситца».[248]10 октября 1848 г. последовало новое указание: «Государыне Императрице угодно, чтобы… комнаты… были расположены и меблированы следующим образом: 1. При входе сделать дежурную Камердинерскую, а за Переднею устроить Буфет; 2. Кабинет. В оном поставить мебель, бывшую великой княгини Марии Николаевны, настлать во всю комнату полетный ковер, у маленьких дверей навесить драпери, как было прежде, из материи подходящей к мебельной, переменить люстру, убрать письменный стол необходимыми вещами, поставить фортепьяно, комнату украсить цветами, картины оставить как есть, на двери повесить портьеры и провести в камердинерскую колокольчик; 3. Туалетная. 4. Почивальня. кровать поставить бывшую великой княгини Ольги Николаевны; 5. Комнату генерал-адъютанта Философова назначить для камер-фрау Ея Высочества». Следовательно, для Ольги Николаевны в 1848 г. готовилось пять комнат.
Для невесты великого князя Константина Николаевича, принцессы Саксен-Альтенбургской, комнаты в Александровском дворце начали готовить заранее. В октябре 1847 г., когда принцесса приехала в Россию, в ее комнатах на втором этаже левого флигеля Александровского дворца, выходивших окнами на Собственный садик, уже расставили новую мебель (на 924 руб.). В феврале 1848 г. невеста перешла в православие, приняв имя Александры Иосифовны. Предполагалось, что молодые, по традиции, проведут медовый месяц в Александровском дворце. Свадьба планировалась на осень 1848 г.
28 мая 1848 г. министр Императорского двора, препровождая план новых комнат, сообщил Захаржевскому, что Николай I распорядился «приступить немедленно к переделке оных, согласно сделанному на сем плане назначению». С этим же письмом передавался «Высочайше утвержденный рисунок для отделки ситцем Опочивальной Комнаты Их Императорских Высочеств», который, наряду с мебелью, был утвержден императрицей Александрой Федоровной «по образцам, представленным от Гамбса».[249]
Кроме этого, министр П.М. Волконский направил письмо с образцами ситца и «план комнат верхнего этажа Нового Царскосельского дворца с означением предполагаемого размещения прислуги великой княгини Александры Иосифовны».[250] На этом плане были обозначены еще 8 комнат, предназначавшиеся для гардероба и гладильщицы, гофмейстерины, фрейлины Маковой, двух камер-медхен, камер-фрау, камер-юнгферы и еще одной фрейлины.
Непосредственной реализацией этого проекта занимался архитектор И.А. Монигетти. При этом император Николай Павлович со свойственной ему педантичностью лично курировал ход работ. 5 июня 1848 г. император распорядился привезти из Петергофского Большого дворца и установить в кабинете Александры Иосифовны фарфоровый розовый камин с зеркалами и канделябрами. Кроме этого, в ее Туалетной разместили некий «зеленый туалет».
В ходе ремонта 1848 г. альков и перегородку, находившиеся в спальне великих князей Николая и Михаила, перенесли на половину великого князя Константина Николаевича, находившуюся в правом флигеле за Концертным залом. Тогда же сломали «существующую лестницу» и проделали «в стене дверь из смежной комнаты для хода на антресоли».[251]
Все эти усилия по обустройству комнат и опочивален были востребованы после свадьбы Константина Николаевича и Александры Иосифовны, состоявшейся 11 сентября 1848 г. в Зимнем дворце. Вскоре после свадьбы молодые, как и предполагалось, отправились в Александровский дворец, где провели свой медовый месяц.
Что касается младших братьев Константина, Николая и Михаила, у которых «забрали» их альков, то им его сделали заново, причем «во всем подобный переносимому». Кроме этого, в ноябре 1848 г. для великих князей Николая и Михаила купили два «подвижных ватерклозета» ясеневого дерева «с механизмом».
В конце декабря 1848 г. императрица решила поменять ситец, которым были обиты стены, мебель и из которого изготовлены занавеси «в почивальной комнате Их Императорских Величеств в Новом Дворце». В связи с этим министр Императорского двора запрашивал Захаржевского, сколько всего потребуется ситца. Хозяйственники быстро подсчитали, что, кроме стен и мебели, для драпировки трех окон, двух дверей и колонн «кругом кровати» понадобится 600 аршин ситца, который и был заказан за границей. Ситец (648 аршин в 6 кусках) доставили в Царское Село в июле 1849 г.[252] Именно этот белый ситец с голубыми розами запечатлен на акварели Э.П. Гау, написанной в 1861 г., через год после смерти императрицы Александры Федоровны. Сам же император Николай Павлович, как его отец и старшие братья, спал на деревянной раскладушке.
Упомянем, что большую часть лета 1848 г., впервые с 1844 г., Двор провел в Царском Селе. В то лето «были приняты самые строгие меры для охраны членов Царствующего дома от занесения свирепствовавшей в Петербурге и по всей России холеры».[253] Кроме этого, в семье случилась еще одна трагедия – 16 июня 1848 г. в Зубовском флигеле Екатерининского дворца умерла внучка Николая I, 6-летняя великая княжна Александра Александровна, которую в семье называли Линой.[254] Ее смерть не была связана с холерой, вероятно, это был менингит. С этого времени ни одну девочку, родившуюся в императорской семье, не называли Александрой, поскольку имя стало считаться несчастливым.
После ремонтов начала 1840-х гг. и перепланировки комнат Александры Федоровны в 1844–1846 гг. в Александровском дворце просто жили. Обновления если и были, то по мелочам. Любопытно, что подчас покупка новой мебели, даже самой пустяковой, становилась неким знаком внимания. Наверное, так было и в июле 1849 г., когда для великой княгини Александры Иосифовны по распоряжению Николая I мастер Гамбс привез в Александровский дворец две обитые ситцем скамейки для ног на колесиках. Тогда Александра Иосифовна была беременна первым ребенком, и Николай I такой мебельной мелочью проявлял к невестке внимание. Надо сказать, что император был вообще весьма внимателен к своим невесткам.
Как водится, интерьерные работы и изменения были бесконечны. 14 ноября 1849 г. министр Императорского двора сообщил Захаржевскому, что «Государыня Императрица повелеть изволила: сделать во фронтонах, под окнами, и в нише, вместо старых зеленых атаментовых занавесей, таковые же атамантовые занавеси малиновые; равно шелковые полузанавески; и для окон дродамедовые, малинового же цвета, матрацы; прежние же матрацы[255] пунцового цвета употребить в бильярдную комнату».[256]
В ноябре 1849 г. начал обсуждаться вариант изменения функционального назначения Углового зала, одного из залов парадной анфилады. 19 ноября 1849 г. П.М. Волконский сообщил Я.В. Захаржевскому, что он получил рапорт (от 18 ноября) заведующего Арсеналами и Библиотекой действительного статского советника Ф.А. Жиля[257] «касательно помещения Библиотеки в Угловом зале Нового дворца» и просил «немедленно сделать распоряжения».[258] Такая оперативность в принятии решения была вызвана высочайшим повелением, которое, по принципу домино, меняло функциональное назначение нескольких парадных залов и комнат Александровского дворца. Согласно повелению Николая I, «Угловая зала, украшенная зеркалами», предназначалась теперь «для перемещения Библиотеки, которой шкапы должны быть расположены по Собственному Его Величеству назначению». При этом «находящиеся в зале пять зеркал должны быть вынесены для постановления там шкапов». Эти перестановки были вызваны смертью верного соратника Николая I – его младшего брата великого князя Михаила Павловича. В освобождаемом помещении Библиотеки предполагалось разместить коллекцию оружия (Арсенал) усопшего великого князя, завещанную наследнику-цесаревичу.
Напомним, что для наследника великого князя Александра Николаевича в начале 1840-х гг. в Зубовском флигеле оборудовали собственную половину (на первом этаже). На втором этаже находилась половина цесаревны Марии Александровны и Детская. Дети регулярно наносили визиты бабушке и дедушке в Александровский дворец. Летом 1849 г. распорядок дня внуков Николая I в Царском Селе был следующим.
В
К
В
С
В
В
В
В
Многие из традиций, бытовавших в Петергофе, в несколько ином виде реализовывались и близ Александровского дворца. Например, знаменитые штурмы кадетами петергофских фонтанов в Царском Селе заменялись кадетскими трапезами перед Александровским дворцом.
Поскольку в Царском Селе находился Александровский (малолетний) кадетский корпус, курировавшийся лично Николаем Павловичем, а также квартировал лейб-гвардии Кирасирский полк, то «в праздники, даваемые кирасирам, перед Александровским дворцом разбивались длиннейшие шатры, накрывались столы и тут, вперебой с солдатами, размещали нас за полковую трапезу. Разница была только в том, что им давали стакан водки, а нам бутылку меду, которую всегда пивали солдатики. Также частенько водили на Коровью ферму, где поили молоком досыта, отчего шествие роты домой по саду сильно замедлялось, ибо много было остановок в кустах по случаю желудочных отправлений. Тут на ферме мы бегали на лошадиное кладбище, почему я узнал, что конь Александра I прозывался “Бьют” На нем он сделал всю Французскую кампанию. Не знаю, придется ли мне лежать в такой злаченой могиле», – вспоминал художник А.П. Боголюбов, множество картин которого украсили стены императорских комнат в Александровском дворце в 1860-1870-х гг.
О малолетних кадетах старались заботиться и без официального на то повода. По воспоминаниям художника-мариниста А.П. Боголюбова, окончившего Александровский кадетский корпус: «Не состоится какой-либо обед во дворце или есть излишек конфет и фруктов – все это присылалось в Корпус. Царица с детьми тоже часто у нас бывала. Но ее приходы были больно церемонны. Кто мало-мальски подскочит к ней бойко с обычной фразой: “Дайте что-нибудь на память”, того после драли розгами, почему её и побаивались. Но все-таки, коли даст, бывало, платок, то вмиг он уже оказывался в кусках, а иногда обдирали и всякие фалберм платья или шубки».
Осенью 1852 г. по повелению императрицы вновь «поправлялись» комнаты великого князя Константина Николаевича и великой княгини Александры Иосифовны (гостиная, кабинет и опочивальня), устроенные в бельэтаже правого флигеля за Концертным залом в 1849 г. Для Кабинета тогда сделали два «оконных матраца из трипа цветом масака». Надо отметить, что подушки на широкие подоконники, на которых так удобно сидеть, были обычной деталью дворцовых интерьеров еще в XVIII в. Главные работы тогда шли в Опочивальне великой княгини, где поставили «односпальную кровать орехового дерева с матрасами и подушками вместо двуспальной», которую приказали «перенесть в спальню Константину Николаевичу и к ней прибавить 2-е ширм орехового дерева. Туда же сделать два оконных матраца под цвет стен».[260]
В комнатах великого князя Константина Николаевича в Уборной поставили односпальную кровать красного дерева; в Детской комнате – письменный стол вместо большого дивана, обитого зеленым бархатом, который убрали в кладовую; в Спальне разместили упомянутую выше двуспальную кровать великой княгини Александры Иосифовны.
Последний раз императрица Александра Федоровна обновила свои покои в Александровском дворце в ноябре 1852 г., когда столярный мастер Якобс установил в опочивальне императрицы две витрины орехового дерева с зеркальными стеклами, оклеенные внутри бархатом (по 140 руб. за витрину) для хранения бриллиантов. Эти витрины видны на акварели Э.П. Гау (1861 г.).
Последний раз при Николае I вопрос о косметическом ремонте парадных залов Александровского дворца был поднят в 1853 г., когда, согласно рапорту от 10 декабря в Царскосельское Дворцовое правление, архитектор И.А. Монигетти при осмотре Круглого зала выявил «порчу на стенах по фальшивому мрамору» и предложил «сделать все вновь под фальшивый мрамор на английском цементе по примеру сделанному в Турецкой Ванне, но не белый, а с прожилками… или просто оштукатурить. и покрыть колером». Однако архитектор отмечал, что, хотя последний вариант и более дешевый, но при этом главный парадный зал «по величине гладких плоскостей потеряет весь вид».[261] Кроме этого, в рапорте Монигетти упоминает, что скульптор Ботт берется восстановить первоначальный облик фальшивого мрамора по цене в 90 коп. сер. за кв. аршин.
Однако этот проект не был осуществлен, поскольку осенью 1853 г. Россия вступила в войну с Турцией, которая весной 1854 г. переросла в Восточную (Крымскую) войну. Поэтому к этому вопросу вернулись только после прекращения войны в 1856 г.
Когда в феврале 1855 г. в Зимнем дворце умер Николай I Александровский дворец начал постепенно запустевать, поскольку центр придворной жизни во время пребывания в Царском Селе Императорского двора переместился в Зубовский флигель Екатерининского дворца. В Александровском дворце продолжала жить императрица Александра Федоровна. Ремонты если и случались, то они носили, как правило, косметический или интерьерный характер.
Так, в 1855 г. в правом флигеле дворца оборудовали квартиру (гостиная, столовая и спальня) для фрейлины трех императриц графини Е.Ф. Тизенгаузен, которая вскоре перешла на должность помощницы А.Ф. Тютчевой, воспитательницы младших детей Александра II.
22 июня 1856 г. архитектор Монигетти возобновил хлопоты по ремонту парадных залов, начатые им еще при Николае I. Он сообщил начальству, что все тот же «скульптор Бота» гарантирует исправление фальшивого мрамора в парадных залах за 1,5 месяца по цене в 1000 руб. сер., давая при этом годовую гарантию на свою работу. В рапорте Монигетти пишет, что в Круглом зале и двух смежных с ним парадных залах «имеются с давнего времени трещины». При этом восстановление первоначального колера фальшивого мрамора довольно сложно и неизбежно «поправленные места будут заметны». Поэтому архитектор предлагал изменить первоначальный облик зала, заполнив трещины «голубым составом, что будет изображать как бы жилки и придаст существующему белому мрамору вид каррарского 2 сорта».
Доводы Монигетти показались руководству убедительными, и 7 июля 1856 г. Александр II высочайше повелеть соизволил: «…допустить к исправлению фальшивого мрамора на стенах в трех комнатах Нового Царскосельского дворца». Скульптор Ботт свои обязательства выполнил в полном объеме, и в марте 1861 г. Монигетти докладывал руководству, что «означенный мрамор до сего времени хорошо сохранился».
В последние годы жизни императрицы Александры Федоровны в Александровском дворце светская жизнь практически прекратилась. Императрица почти ослепла и фактически не покидала своих комнат. Поэтому в Александровском дворце постепенно начались «ликвидационные работы». Так, сцену для любительских спектаклей, периодически устанавливавшуюся в Полуциркульном (Круглом) зале Александровского дворца с 1842 г., в 1858 г. демонтировали. Весной 1859 г. все ее элементы и декорации передали в Китайский театр.[262]
В январе 1856 г. приняли решение провести ремонт комнат великой княгини Марии Николаевны, располагавшихся к этому времени на втором этаже левого флигеля Александровского дворца. Дело в том, что эти работы планировались еще в 1855 г., но после смерти Николая I проект на некоторое время заморозили, поскольку Александр II повелел «работу сию отложить до более удобного времени». Весной 1856 г. архитектор Монигетти, выполняя распоряжение, составил смету и описание предполагаемого ремонта. Судя по «Описанию ремонтным работам 1856 г…», в комнатах великой княгини предполагалось: 1. В гостиной комнате покрасить стены и покрыть лаком паркет; 2. В двух детских комнатах – оклейка обоями стен, покраска стен, покраска соснового пола масляной желтой краской. Такие же работы намеревались провести и в гардеробной комнате.[263]
В 1857 г. в Александровском дворце оборудовали комнаты для очередных молодоженов – великого князя Михаила Николаевича и великой княгини Ольги Федоровны.[264] 31 мая 1857 г. Главноуправляющий Дворцовыми правлениями генерал от артиллерии Я.В. Захаржевский получил из Строительной конторы Министерства Императорского двора следующее предписание: «Вследствие данного Его Императорским Величеством разрешения Великому Князю Михаилу Николаевичу после бракосочетания осенью нынешнего года и на будущее время проживать в Новом Царскосельском дворце, предназначенные для помещения Его Императорского Высочества апартаменты требуют, в числе прочего, некоторой отделки по строительной части».[265]
Поскольку все работы предписывалось закончить к осени, архитектор Монигетти немедленно составил смету (2867 руб. 41 коп.), предполагавшую легкий интерьерный ремонт, сводившийся к обновлению штор и перетяжке новой тканью стульев и диванов. Предполагалось отремонтировать 10 комнат бельэтажа левого флигеля, которые затем обставлялись мебелью, купленной у давнего поставщика Императорского двора А. Тура. Для подготовки комнат к ремонту пришлось убрать из них 102 картины и застелить паркетные полы клеенкой.
Работы выполнили в срок, и 23 августа 1857 г. великий князь Михаил Николаевич уже осматривал готовые комнаты. Естественно, были пожелания. Так, 25-летний великий князь «изъявил желание, чтобы была добавлена мебель, а именно в Опочивальне Ея Высочества одну витрину для бриллиантов, подобно там находящейся, равно умывальный шкаф с мраморной доскою и откидною крышкою, а в уборной – два платяных шкафа, подобно имеющимся и 2 вешалки на столбах».
В результате проведенных работ половину молодоженов, по классический схеме, разделили на две квартиры. Это стало возможно, поскольку дворец к этому времени опустел. Первая квартира – великого князя Михаила Николаевича – включала четыре комнаты: Переднюю, Уборную, Кабинет, Гостиную (с двумя обязательными «поплевками»); вторая – великой княгини Ольги Федоровны – семь помещений: Переднюю, Камер-юнгферскую, комнату «под Антресолями», Почивальню, Уборную, Кабинет и Приемную комнату «за перегородкою».[266]
В этих комнатах молодые провели свой медовый месяц после бракосочетания в Большом соборе Зимнего дворца 28 августа 1857 г. Отметим этот факт. Для многих поколений Романовых, начиная с Николая I и до Николая II, именно Александровский дворец становился местом, с которого начиналась их семейная жизнь.
В начале 1859 г. «помещения», обставленные в 1848 г. для пребывающей в качестве невесты Александры Иосифовны на втором этаже левого флигеля и освобожденные ею в начале 1850-х гг. (она переехала на первый этаж правого флигеля к мужу), передали великой княгине Ольге Федоровне, супруге великого князя Михаила Николаевича.
В феврале 1859 г. гофмейстер граф Шувалов направил министру Императорского двора графу В.Ф. Адлербергу записку, в которой сообщал, что «в Александровском дворце половина великой княгини Александры Иосифовны, по приказанию Государыни Императрицы Александры Федоровны предназначается для помещения великой княгини Ольги Федоровны и, как имеющаяся там опочивальня Ея Высочества обита цветным ситцем, которые от долговременности уже слишком полиняли», предлагалось эти ситцы «исправить или заменить», а также «переменить ковер».[267] Все эти работы предписывалось закончить к 1 апреля 1859 г.
Такие сроки были связаны с тем, что «Высочайший переезд» предполагался в первой половине апреля 1859 г. и хозяйственники с разрешения министра Императорского двора начали протапливать «высочайшие помещения во избежание сырости, в особенности в покоях Императрицы». После переезда во дворец императрица Александра Федоровна пожелала поменять «чехлы на бархатную мебель в Угловом кабинете», выбрав новую ткань «по образцам, представленным мебельным фабрикантом Туром».
В 1858 г. некоторое время в Александровском дворце жила овдовевшая великая княгиня Елена Павловна, которой отвели в резиденции обширный Угловой кабинет. Отметим и то, что с 1840-х гг. и до смерти императрицы Александры Федоровны в 1860 г. в Александровском дворце сохранялись обширные покои великой княгини Марии Николаевны.
Если свести данные о последних визитах Александры Федоровны в Александровский дворец после кончины супруга, то получим следующую таблицу (см. табл. 5):[268]
Таблица 5
Императрица Александра Федоровна в эти годы продолжала жить прошлым. Свидетельством этому является установка написанной проф. Нефом картины на стекле «Ангела Молитва».[269] Последним сезоном для императрицы Александры Федоровны, проведенным в Александровском дворце, стала осень 1860 г. Императрица скончалась 19 октября 1860 г., в возрасте 62 лет, в Александровском дворце, куда она молоденькой девушкой впервые приехала 19 июня 1817 г.
После смерти императрицы ее комнаты законсервировали: мебель и картины затянули чехлами. Многочисленные вещи (более двух тысяч), делающие казенное помещение уютным домом, бережно собрали и отправили в камер-цалмейстерскую кладовую, составив подробную опись. В этой описи перечислено множество вещей, о которых нам почти ничего неизвестно. Но можно не сомневаться, что многие из них имели свою семейную историю. Что-то было подарено, что-то приобретено в заграничных магазинах, напоминая о поездках.[270] Символично, что часть этих вещей выбрала для своих комнат другая императрица Александра Федоровна – супруга Николая II.
После смерти императрицы Александры Федоровны осенью 1860 г. Александровский дворец буквально осиротел. Конечно, там оставались половины великой княгини Марии Николаевны и великого князя Михаила Николаевича с Ольгой Федоровной, но они бывали во дворце только наездами.
В это время «сердцем» Царского Села вновь стал Екатерининский дворец, где в Зубовском флигеле с 1840-х гг. жил с семьей император Александр II. Как и его отец, он приезжал в Царское Село ранней весной, а затем, после пребывания в Петергофе, возвращался в него осенью. Баронесса М.П. Фредерикс вспоминала, что Александр II выезжал «из Зимнего 29 апреля в Царское Село, летом на 6 недель в Петергоф и по окончании маневров и лагерей возвращался обратно в Царское Село, где оставались почти до Рождества. Государь очень любил Царское Село, а Петергоф не любил».[271]
Поэтому «загородное» детство Александра III, как и всех детей Александра II, прошло в Зубовском флигеле Екатерининского дворца. Отметим, что из восьми детей Александра II пятеро родились именно в Зубовском флигеле и были окрещены в домовой церкви резиденции.[272] Хотя будущий Александр III родился в феврале 1845 г. в Зимнем дворце, уже через несколько месяцев, в конце апреля, его впервые вывезли в Царское Село.[273]
Конечно, будучи маленьким, великий князь Александр навещал своих дедушку и бабушку – императора Николая Павловича и императрицу Александру Федоровну, живших в Александровском дворце, но это были только эпизоды детства будущего императора.
По мере взросления сыновья Александра II постепенно выходили за решетку Фрейлинского садика, расположенного близ Зубовского флигеля, и все чаще оказывались на просторах Александровского парка, где внуки Николая I особенно любили играть на Детском острове и на гимнастической площадке близ крепости-руины у Белой башни. Во время этих игр будущий Александр III особенно сблизился со своим старшим братом Николаем Александровичем, которого домашние называли Никсой.
Дети знали, что 8 сентября, в день рождения их старшего брата Николая, будет что-то необычное. Так было в 1848 и в 1853 г., когда для детей устроили фейерверк, которым они любовались с площадки Камероновой галереи. Инициатором фейерверка была, конечно, мама – цесаревна Мария Александровна. Программа салюта 8 сентября 1853 г. включала:
«1. Сигнал: шланг из бурака с белыми звездами. Букет из 50 ракет с блестящими швермерами. Первая декорация: Три 3-фунтовых фонтана с разноцветными бураками, а в промежутках между фонтанами по одному 3-х форсному колесу, украшенному разноцветными огнями.
2. Сигнал: букет из 25 разноцветных ракет. Вторая декорация: Посредине: двойное свечное колесо, с неподвижною серединою, украшенное разноцветными огнями с сиянием из разноцветных фонтанов. По сторонам: свечные колеса с неподвижными бордюрами и вертящимися серединами, украшенные разноцветными огнями.
3. Сигнал: букет из 5 бураков с разноцветными звездками. Третья декорация: Два букета римских свечей.
4. Сигнал: букет из 10 ракет с парашютами. Четвертая декорация: Посредине вензель “Н.А.” с императорскою короною в лавровом венке, окруженном разноцветными пятиугольными звездами. По сторонам: две вертящиеся пирамиды на вертящихся пьедесталах с каскадами. Во время горения вензеля салютация из бураков с белыми и разноцветными звездочками и марсовым огнем. Павильон из ракет и бураков. В заключение фейерверка освещение местности разноцветными бенгальскими огнями».[274]
Сценографом этого действа выступал некий декоратор Федор Вальц, которому императрица выразила «совершенное удовольствие» и наградила его золотыми часами с цепочкою.
Об отношении мальчишек к Царскому Селу можно судить по сочинению, написанному Никсой 19 октября 1854 г., которое так и называется «Царское Село». Крупным детским почерком, с массой ошибок, 11-летний наследник писал, что на аллеях Александровского парка «вы не найдете ни одного засохшего листика не только на дорожках, но даже и на лужках». Он перечисляет многочисленные лодки, хранившиеся со времен Екатерины II в Адмиралтействе: «…одна турецкая большая лодка, длинная индейская байдарка. и старый буер…». Он пишет о матросах Гвардейского экипажа, которые обслуживали в Царском Селе многие «детские объекты»: «В одно время, я помню, содержались все посты, именно на сетке два человека, на Детском острове четыре, на трех паромах по одному…». Естественно, мальчик не мог не упомянуть о разных зверях, обитавших в императорской резиденции: «В Царском Селе есть разные интересные предметы, например: слоны, ламы, кролики, птичий двор, черные лебеди и сетка с играми и крепостью. В Петергофе же есть: («море» зачеркнуто. –
Поясним, что «сетка» с играми, о которой упоминает Никса, ставилась летом внутри бастиона, близ Белой башни. Это была высокая корабельная мачта со всеми снастями и веревочными лестницами, окруженная у основания натянутой на столбы сеткой для прыжков. На этой мачте поначалу упражнялся великий князь Константин Николаевич, которого родители прочили в моряки, а затем и его младшие братья – Николай и Михаил. Для учителя гимнастики Л.И. Линдена это был универсальный спортивный снаряд, развивавший в мальчиках ловкость и храбрость.
Подчеркнем, что именно при Николае I среди учителей царских детей появилась штатная должность учителя гимнастики. Линдена в конце 1840-х гг. сменил Дерон (де Рон), занимавшийся «пассивной гимнастикой» с цесаревной Марией Александровной. На смену ему в 1858 г. пришел новый учитель, отставной поручик шведской армии Вальфельд.[277] В 1873 г. его место занял очередной швед, Андрей Берглинд, с 1858 по 1863 гг. занимавшийся с великой княжной Марией Александровной и получивший официальное звание «придворного гимнаста». Все они работали в Царском Селе.
Дядька Константина Ф.С. Лутовский писал в дневнике о работе на «тренажере» своего воспитанника: «Были на сетке и примеряли марсель, великий князь сам привязывал парус и продевал все снасти, что, как казалось, очень его занимало, и он усердно работал». Присматривали за сеткой матросы Гвардейского экипажа.
Рядом с этой гимнастической площадкой для великих князей и княжон был разбит небольшой огород, на котором они сажали рожь, деревья, рыли маленькие водоемы для поливки саженцев, учились варить картофель под руководством унтер-офицеров роты дворцовых гренадер.
Никса и Александр мальчишками не единожды вместе отмечали свои именины и дни рождения на Детском острове в Александровском парке, как это было в 1857 г., когда будущему Александру III шел 13 год. Поскольку именины и день рождения Никсы (8 сентября) и Александра (тезоименитство 30 августа) приходились на конец августа – начало сентября, то праздник в 1857 г. шумно отмечался на любимом многими поколениями детей Детском острове. Сначала для мальчиков устроили фейерверк, а затем они сами приготовили себе очень не простое для их возраста угощение: ленивые щи и бифштекс с картофелем. Этим событием для детей Александра II закончилось лето 1857 г.[278]
Как выглядел Александровский дворец в 1840-х гг., когда в нем жила большая семья, и в 1850-х гг., когда там жила только императрица Александра Федоровна, дают представление акварели И. Майера и Ф. Тейхеля.
На акварелях просматривается один из подвальных выходов, устроенный для сообщения с Кухонным флигелем; с южной стороны, над окнами 1-го этажа – маркизы и в окнах 2-го этажа – жалюзи, на другой акварели мы видим выходы из Углового кабинета и комнаты, соседней с ним. Огромные застекленные двери занимают третий и четвертый пролеты от южного угла западного фасада левого бокового корпуса. Общая лестница перед парою выходов имеет ступени, развернутые в три стороны.[279]
Если в Царском Селе задерживались до глубокой осени, а в это время выпадал ранний снег, то сыновья Александра II с удовольствием катались на лыжах и коньках. Воспитатели, поскольку мальчики не блистали успехами в учебных делах, использовали эти увлечения в целях стандартного педагогического шантажа. Один из воспитателей будущего императора вспоминал, что, когда поздней осенью 1861 г. Александру Александровичу запретили кататься на лыжах рядом с Александровским дворцом, он «был сильно огорчен тем, что я не позволил ему этого без особого разрешения графа».[280] Возможно, мальчишки скатывались на лыжах со склонов Белой башни.
Об этих беззаботных временах взросления на фоне царскосельских дворцов и парков напоминали рисунки, которые Александр III хранил всю жизнь. Сюжеты были очень разные: ужение рыбы «на Царскосельском озере» (воскресенье, 28 апреля 1863 г.); охота на вальдшнепов близ Царского Села (3 мая 1863 г.); «Странствование на лыжах по Царскосельским озерам» (17 мая 1863 г.).
Если говорить собственно об Александровском дворце, то в его правом флигеле с начала 1860-х гг. квартировали отставные сановники, там же устроили комнаты, предназначенные для министров, приезжавших на доклады к императору Александру II.
В 1864 г. наследник Николай Александрович был отправлен родителями в поездку по Европе. В самом начале своего путешествия он посетил Данию, где его познакомили со средней дочерью датского короля Христиана IX и королевы Луизы. Вскоре было объявлено о помолвке русского наследника престола и датской принцессы Дагмар.
Когда о предстоящей женитьбе наследника стало известно в России, в октябре 1864 г. начал обсуждаться вопрос о ремонте покоев в Александровском дворце, который планировалось передать наследнику в качестве загородной резиденции. Министр Императорского двора писал в Царское Село: «Предполагая, что Государь Наследник Цесаревич по вступлении в июле или августе месяце будущего года в брак, изволит поместиться с Супругою в Царскосельском Александровском дворце, где и займет главные покои, я покорнейше прошу… сообщить мне Ваши соображения о возобновлении сего Дворца, и приведении оного в надлежащий вид, представить смету необходимым переделкам и исправлениям».[281] Предполагалось, что всеми ремонтными работами займется архитектор А.Ф. Видов.
В ходе официальной переписки, опираясь на распоряжения Александра II, определили, где будут находиться эти «главные покои» семьи цесаревича: «Государю Императору угодно, чтобы Высоконареченная Невеста Государя Наследника, по прибытии в Россию, до бракосочетания с Его Высочеством, занимала, во время пребывания своего в Царском Селе комнаты блаженныя памяти Императрицы Марии Федоровны в Старом Дворце и чтобы по вступлении в брак Их Высочества помещались в бывших комнатах, почивающих в Бозе Императора Николая Павловича и Императрицы Александры Федоровны, в котором сделать следующие изменения: спальню устроить в бывшей, в последнее время, Столовой комнаты, где оная была прежде;[282] уборную для Ея Высочества в Проходной комнате, возле сей столовой; Спальню же покойной Императрицы, в которой Ея Величество скончалась, обратить в столовую».[283]
Такие «перестановки» помещений бывали по разным причинам в Александровском дворце и ранее. Так или иначе, в 1864 г. решили, что покои цесаревича и его супруги будут устроены в «исторических комнатах» дедушки и бабушки. При этом помещения с «печальной историей» старались перепрофилировать под другие задачи. Как указывалось выше, спальню, в которой скончалась императрица Александра Федоровна, обратили в гостиную. При этом мемориальный кабинет Николая I остался в неприкосновенности.
Однако этим планам не суждено было свершиться, поскольку цесаревич Николай Александрович умер в Ницце 12 апреля 1865 г. В результате великий князь Александр Александрович после смерти старшего брата Николая неожиданно превратился в наследника престола.
Отметим, что с 1860 г., года смерти императрицы Александры Федоровны, и до 1866 г. Александровский дворец запустел и несколько обветшал, ремонты не проводились,[284] дворец постепенно заселялся самым разным придворным людом. Например, в Кухонном корпусе на верхнем этаже жили «лекарский помощник Репьев с семейством, лекарский помощник Кононов с семейством, лекарский помощник Яковлев с семейством», несколько придворных арапов, шесть рядовых инвалидной полуроты Зимнего дворца. На первом этаже Кухонного флигеля продолжала работать «по специальности» только «Кондитерская должность». Кроме помещений «Кондитерской должности», на первом этаже Кухонного флигеля располагались «12 семейств городовых унтер-офицеров в ведении полковника Рылеева находящихся».[285] Городовые унтер-офицеры также жили в подвале Александровского дворца. Городовыми полицейскими именовались тогда чины нарождавшейся спецслужбы – Дворцовой полиции, созданной в 1861 г.
В самом же Александровском дворце, на первом этаже правого флигеля, располагались гофмейстер князь П.А. Вяземский[286] с супругой и воспитательница великой княжны Марии Александровны – Анна Федоровна Тютчева. В комнатах второго этажа, как упоминалось, останавливались приезжавшие к императору с высочайшими докладами в Царское Село министры и статс-секретари.
Когда в Россию поступило известие о внезапной кончине цесаревича Николая Александровича (12 апреля 1865 г.), уже 29 апреля 1865 г. в Царское Село пришло повеление: «Государь Император высочайше повелеть соизволил: работы в Новом Царскосельском дворце по предполагавшимся переделкам, в настоящее время не производить и оставить их впредь до того времени, когда оне окажутся нужными».[287] Такое распоряжение вполне объяснимо, поскольку новый цесаревич, великий князь Александр Александрович, официальной невесты еще не имел.
Кстати говоря, когда Контроль Министерства Императорского двора начал проверку хода выполнения проведенных к этому времени работ, то в июне 1865 г. чиновники констатировали, что «к отделке помянутого Дворца и не приступали». К весне 1866 г. был намечен ремонт и отделка только четырех залов: «библиотеки и коридора, с фрейлинским подъездом, имея в виду, что во время пребывания Двора в Царском Селе библиотека постоянно посещается». О свадьбе цесаревича тогда и речи не было.
Впрочем, вопрос с невестой для наследника был решен Александром II через год после смерти старшего сына. Поскольку речь шла о государственных интересах, сантиментам в императорской семье не было места. Как известно, дети в императорской семье рождались не для счастья, а для блага страны. В результате, по замыслу Александра II, датская принцесса Дагмар переходила от старшего брата к младшему, причем в том же качестве – невесты цесаревича.
11 мая 1866 г., после тяжелого разговора наследника с отцом-императором, когда великий князь Александр Александрович осознал неизбежность брака с датской принцессой, он отправился в Царское Село, где осмотрел свою будущую главную загородную резиденцию. Там он дал указания архитектору А.Ф. Видову «по переделкам в Царскосельском Александровском дворце и Кухонном при оном флигеле… 1. На внутренние работы по бельэтажу и верхнему этажу левого флигеля – 36 807 руб.; 2. На ремонтировку подвального этажа, для помещения должностей и прислуги – 4205 руб.; 3. На наружную ремонтировку Дворца – 15 223 руб.; 4. На ремонтировку Кухонного флигеля при этом Дворце – 3380 руб. Всего – 59 616 руб…».[288]
После посещения Александровского дворца наследником архитектор А.Ф. Видов, слегка подкорректировав пять смет, вышел на окончательную сумму в 58 116 руб. 96 коп. Архитектор подчеркивал, что если эти сметы утвердят, то главный подрядчик (купец Дылев) скинет значительные 26 % от общей суммы и закончит все работы к августу 1866 г. Действительно, царскосельский купец 1-й гильдии Петр Дылев взялся выполнить указанные работы за 45 000 руб. против изначальных почти 60 000 руб. О срочности этих работ говорит то, что в условиях торгов, намеченных на 14 мая 1866 г., указывалось, что к работе следует приступить «немедленно по заключении контракта и окончить совершенно к 1 числу ноября месяца сего года».
Отметим, что первоначальная смета на ремонтные работы по Александровскому дворцу (для Николая Александровича в 1865 г.) составляла всего 18 000 руб. против 58 117 руб. (для Александра Александровича в 1866 г.). Архитектор А.Ф. Видов, оправдываясь столь значительным ростом смет, ссылался на личные указания наследника. Во-первых, архитектор сообщал, что в левом флигеле бельэтажа «к отделке назначались» бывшие комнаты великой княгини Ольги Федоровны «взамен комнат покойного императора Николая I, в которых по смете 1865 г. не предполагалось значительного ремонта». Отметим этот факт особо. Будущий Александр III пожелал сохранить комнаты своего деда, императора Николая I, в качестве мемориальных – так же, как они сохранялись в Зимнем дворце.
Во-вторых, значительные траты предполагались по позиции «механических и мраморных работ», а также «печных работ».1 В-третьих, в ходе «лепных работ» предстояло отделать малый Кабинет «для Ея Высочества, а также в Опочивальной и Уборной комнатах». В-четвертых, намеревались перестелить паркетные полы «в сенях и передней Собственного и Фрейлинского подъездов, в сенях и коридоре в левом флигеле бельэтажа». В-пятых, требовалось переклеить обои и отремонтировать помещения второго этажа левого флигеля «для помещения фрейлин, камер-фрау, камер-юнгфер и прочих лиц Двора Его Высочества».
Поскольку эти личные указания великого князя Александра Александровича влекли серьезные ремонтные работы на серьезные деньги, Александр II счел необходимым вмешаться. Он приказал, «чтобы помещение для Государя Наследника Цесаревича с будущей Супругою в Александровском дворце оставить в настоящем их расположении и назначении, без тех изменений, кои в 1864 г. предполагались и были высочайше утверждены для почившего великого князя Николая Александровича, но привести их, относительно убранства стен и меблировки, в приличный вид, на что и представить предположительную смету… к самим же работам приступить весною или летом хозяйственным образом и окончить в будущем году в августе месяце».[289]
Дело в том, что ситуация с предполагаемым браком цесаревича Александра и датской принцессы Дагмар в мае 1866 г. оставалась неопределенной. Об этом свидетельствует распоряжение министра Императорского двора от 24 мая 1866 г., переданное управляющему Царскосельским Дворцовым правлением: «Государь Император высочайше повелеть соизволил: впредь до повеления ни каких работ по этому дворцу не приступать и затем, назначение особого кредита отложить до того времени, когда положительно разрешено будет: в какое время и какие работы производить».[290]
Эта неопределенность была вызвана конфиденциальным письмом короля Дании Христиана IX, который просил Александра II подтвердить серьезность матримониальных намерений русского двора относительно принцессы Дагмар. Дело в том, что ранее, в ходе бурного разговора отца с сыном, наследник Александр Александрович категорически заявил, что не желает жениться на датской принцессе и выразил желание отречься от престола для того, чтобы жениться на фрейлине М.Э. Мещерской («милой Дусеньке»), в которую он был тогда пламенно влюблен.[291] Александру II удалось настоять на своем варианте развития событий, но указанное выше распоряжение императора красноречиво указывает на то, насколько неустойчивой была тогда ситуация с предполагаемой свадьбой.
Тем не менее цесаревич Александр Александрович отправился в Копенгаген, где 17 июня 1866 г. в состоялась запланированная помолвка.[292]19 июля 1866 г. последовало распоряжение Александра II «приступить к сим работам немедленно, дабы оныя были окончены в начале ноября месяца сего года». В этот же день Контроль Министерства Императорского двора представил в Царскосельское Дворцовое управление смету мебельного фабриканта Тура, который брался подготовить комнаты для наследника «не к 10 ноября сего года, а к 1 апреля будущего 1867 г…» при условии, что наряд на работы будет полностью согласован к 15 августа 1866 г.[293]
Предполагалось, что в ходе работ будет обновлена мебель в следующих помещениях: 1. Угловая зала; 2. Портретная («существующую мебель исправить, вновь перебить с добавкою материала и сделать более с золотом»); 3. Полукруглое зало; 4. Бильярдная; 5. Гостиная; 6. Ванная («ковер на всю комнату, 1 диван, 4 стула, 1 столик…»); 7. Библиотека; 8. Столовая; 9. Гардеробная; 10. Камер-юнгферская; 11. Спальня («ночной шкафик с мрамором, кровать двуспальная, две большие витрины для бриллиантов с зеркальными стеклами и бархатом»[294]); 12. Уборная; 13. Молельная комната; 14. Угловой кабинет; 15. Приемная Ея Высочества; 16. Приемная Его Высочества; 17. Вторая приемная Его Высочества; 18. Кабинет Его Высочества; 19. Уборная Его Высочества; 20–21. Комната дежурного флигель-адъютанта; 22–23. Передняя и Передняя с главного подъезда левого флигеля.[295]
По первоначальной смете расходы составляли 65 352 руб. 50 коп., однако в ходе нескольких корректировок, когда безжалостно вычеркивались и мебель, и некоторые виды работ, бюджет работ по «обмеблировке» комнат для молодоженов сократили наполовину – до 31 397 руб. 50 коп.
Такое стремление к экономии полностью вписывалось не только в экономическую политику Министерства Императорского двора, но и было близко к желаниям самого императора Александра II. Когда министр Императорского двора В.Ф. Адлерберг передал три сметы императору, Александр II наложил следующую резолюцию: «Требую чтобы сметы эти были непременно уменьшены и для того все прихоти отбросить и употребить существующую мебель, возобновив и дополнив только чем нужно. Новую совершенно мебель допускаю только в спальной».[296] В результате 17 августа 1866 г. был утвержден окончательный вариант сметы в 29 839 руб., что составило 50 % от первоначальной суммы.
14 сентября 1866 г. датская невеста на судне «Шлезвиг» прибыла в Петергоф, где ее встречали жених, наследник цесаревич Александр Александрович, и император Александр II. После торжественной встречи огромная кавалькада карет и почетного караула из различных кавалерийских подразделений потянулась в Царское Село для представления невесты императрице Марии Александровне. Там датская принцесса Дагмар впервые переночевала в подготовленных для нее покоях в Екатерининском дворце. Все это время в Александровском дворце шли ремонтные работы на бывшей половине императора Николая I и Александры Федоровны.
После свадьбы, состоявшейся 28 октября 1866 г. в Большом соборе Зимнего дворца, молодые вновь отправились в Александровский дворец, где провели свой медовый месяц. Для сопровождавшего их принца Уэльского с супругой Александрой[297] за три дня в октябре 1866 г. в правом флигеле Александровского дворца возобновили комнаты и мебель, поручив эти работы мебельному фабриканту А. Туру. Затраты по этим работам составили 4725 руб. Но первым поселился в обновленных комнатах (15 октября 1866 г.) великий князь Михаил Николаевич. С этого времени Александровский дворец стал главной загородной дачей наследника-цесаревича Александра Александровича и цесаревны Марии Федоровны. С 1866 по 1880 гг. они почти ежегодно проводили по нескольку месяцев в Царском Селе.
Апартаменты семьи наследника традиционно располагались в левом флигеле Александровского дворца, в бельэтаже. Конечно, по указаниям молодой четы в убранство их комнат вносились те или иные изменения. Например, к весне 1867 г. там установили дополнительные люстры и лампы. О том, какое значение наследник придавал этим работам, свидетельствует его желание лично осмотреть Александровский дворец накануне переезда. Этот инспекторский визит состоялся 7 апреля 1867 г.[298]
Осень 1867 г. молодые супруги также провели в Александровском дворце, после того как цесаревич вернулся с отцом из Парижа, где проходила Всемирная выставка.[299] Во время визита Александра II в Париж на него было совершено второе покушение. Справедливости ради отметим, что в коляске, в которую стрелял поляк А. Березовский, сидело четыре человека: император Александр II, император Наполеон III, цесаревич Александр Александрович и великий князь Владимир Александрович, и как могла пойти пуля – Бог весть…
Судя по тому, что первенец у молодой четы родился 6 мая 1868 г., цесаревна Мария Федоровна горячо встретила своего супруга в Александровском дворце в сентябре 1867 г.
В конце апреля 1868 г. цесаревич с беременной супругой переехали из Аничкова дворца в Петербурге в Александровский дворец Царского Села, в котором 6 мая 1868 г. родился их первенец – будущий император Николай II. Цесаревичу тогда было 23 года, Марии Федоровне – 20 лет. Мария Федоровна почувствовала приближение родов рано утром, около 4 часов. Тогда немедленно в спальню позвали акушерку Михайлову, дали знать императору Александру II, который примчался в Александровский дворец из своего Зубовского флигеля. Несколько позже в Александровский дворец приехала и императрица Мария Александровна.
В 12 ч. 50 мин. Мария Федоровна перешла в специально подготовленную для родов спальню и легла на кушетку. Подчеркнем, что при родах Марии Федоровны присутствовали свекор – император Александр II и муж – наследник-цесаревич Александр Александрович. Они с двух сторон держали Марию Федоровну за руки, когда она рожала своего первого мальчика (в 14 ч. 30 м.).
Молодой отец записал в дневнике (6 мая 1868 г.): «Наконец в 3 пришла последняя минута и все страдания прекратились разом. Бог послал нам сына, которого мы назвали Николаем. Что за радость была, это нельзя себе представить, я бросился обнимать мою душку жену, которая разом повеселела и была счастлива ужасно. Я плакал как дитя, и так было легко на душе и приятно. Обнялись с Папа и Мама от души».[300]
Имя мальчику родители придумали заранее, назвав его в память об умершем в 1865 г. цесаревиче Николае Александровиче, который должен был стать Николаем II. Трудно сказать, насколько удачной была такая идея, да и родился Николай II в день Иова Многострадального…
Пушки Петропавловской крепости отметили рождение великого князя 101 выстрелом.[301] После рождения будущего Николая II министр Императорского двора немедленно отправил традиционные распоряжения, в том числе о выплате родителям новорожденного из Государственного казначейства 36 000 руб.[302] Также наградили годовым окладом жалованья ближайшую прислугу, бывшую в комнатах роженицы 6 мая 1868 г.: англичанку Кемп (1953 руб.), помощницу няни Воробьеву (1302 руб.) и комнатную женщину Фурман (485 руб.). Тогда же наняли кормилицу (без определенного содержания, при увольнении от службы наградили 1000 руб. и золотыми серьгами в 126 руб., а также ежегодной пенсией из собственной суммы новорожденного в 100 руб.).[303] Также по традиции в честь рождения первенца наследника оплатили долги «неисправных должников».[304]
7 мая 1868 г. последовало распоряжение «доставить сколь возможно скоро меру роста Высоконоворожденного для изготовления согласно установлению иконы в означенную меру – 12 вершков».[305] То есть на этой 53-сантиметровой иконе был написан образ Иова Многострадального, о котором так часто вспоминал Николай II в период кризисного развития страны.
Спустя две недели, 20 мая 1868 г., будущего Николая II окрестили в Большой церкви Екатерининского дворца. За основу организации обряда взяли церемониал крещения великого князя Николая Александровича в 1843 г., в память о котором и назвали новорожденного. Крещение также отметили пушечной пальбой (101 выстрел) с кронверков Петропавловской крепости.[306] Современник описал событие следующим образом: «Крестины новорожденного происходили 20 мая в Царском Селе с особенной торжественностью. При церемониальном шествии через все залы Большого Царскосельского дворца, в церковь дворцовую, новорожденного несла гофмейстрина княгиня Куракина, поддерживаемая с одной стороны Государственным канцлером князем Горчаковым, с другой – фельдмаршалом князем Барятинским (поддержка не очень надежная, так как оба сановника сами плохо держались на ногах). Восприемниками были Государь и великая княгиня Елена Павловна, а, кроме того, заочными – королева и наследный принц Датские».[307]
После внесения имени новорожденного в Метрическую книгу последовал высочайший указ, согласно которому днем рождения Николая Александровича объявлялось 6 мая, а тезоименитство – 6 декабря. Попутно упомянем, что цесаревна Мария Федоровна впервые посетила Гатчину, свою будущую резиденцию, только летом 1868 г.
Если вернуться к описанию половины Александра III в Александровском дворце, то ее центром был, несомненно, рабочий кабинет, размещенный на месте бывших комнат великой княгини Марии Николаевны. Рабочий кабинет будущего Александра III находился почти напротив кабинета Николая I, выходившего окнами на двор резиденции. Два окна кабинета цесаревича выходили в сад Александровского дворца.[308]
До нас дошли описания этого кабинета и его фотографии. В кабинете стояла тяжелая дубовая мебель, крытая сафьяном темно-синего цвета. Среди этой мебели упоминаются шесть стульев с овальными спинками, обитыми синим сафьяном; шесть кресел «с колесами» (имеются в виду бронзовые колесики на передних ножках кресел); полушкаф; зеркало; стол; столик круглый; корзина для бумаг камышовая бронзированная; две плевательницы «с машинками»; термометр внутренний в рамочке дубового дерева; шторы на двух окнах.
Рабочий стол императора был изготовлен из наборного дерева с бронзовой отделкой. Столешница была оклеена синим сукном, в столе имелось четыре выдвижных ящика на двух одностворчатых шкафиках, «в коих три глубоких и три открытых выдвижных ящика».[309]
Вдоль стены стояла гигантская оттоманка длиной 5 метров на шести ножках, с колесиками на передних ножках, при ширине в 1 метр 80 см. Пол кабинета украшал персидский ковер. В углу у окна стоял телефон, служивший для вызова экипажей, здесь же – детская мебель. Поскольку в перечне вещей кабинета упоминаются и детские игрушки, то можно предположить, что в этом кабинете играли старшие сыновья цесаревича, Николай и Георгий, пока отец работал. Стены кабинета украшали картины. В основном это были картины художника-мариниста А.П. Боголюбова.
Если быть документально точным в описании кабинета Александра III в Александровском дворце, то главный материал нам дает сохранившаяся комнатная опись императорской половины, составленная в 1883 г., когда стало ясно, что в этой резиденции ноги императора уже не будет.
Прежде всего обратимся к упомянутому дивану, который описывается следующим образом: «Диван турецкий обтянутый персидским ковром по черному фону разные цветы и птицы с тремя разноцветными бордюрами и розеткою посредине. Длина ковра 6 арш. 6 вер. К нему подушек, обтянутых разноцветным плюшем, 8 шт. и валиков обтянутых тем же – 2 шт…».
Кроме этого, среди вещей, хранившихся в кабинете Александра III, упоминается «гиря из темно серой яшмы; копилка серебряная золоченая в виде яблока на сучке и листьях; жбан липового дерева; пьедестал с бронзовым барабаном и 3 ружьями, составленными в козлы; судовые принадлежности: якоря, цепи и т. д. светлой бронзы с надписью “Парусная гонка в Царском Селе 27 сентября 1870 г. 1 приз” на пьедестале; станок для часов с надписью “1 приз под веслами в Царском Селе 1863 года 21 сентября”; пресс-папье светлой бронзы с надписью “1 приз под парусами в Царском Селе 1863 года 21 сентября”; голова мопса липового дерева с металлическим втулком для помещения сигар с крышкою».[310]
Обратим внимание на упомянутые призы. Они свидетельствуют, что Александр III неплохо ходил под парусом и на веслах.
Причем цесаревич брал призы в парусных гонках не только в молодые годы (в 1863 г. ему было 18 лет), но и будучи уже отцом семейства (в 1870 г. ему было 25 лет, а его сыну, будущему Николаю II, шел третий год). Да и сигаретница в виде головы мопса была следом как детских игр (у мальчишек была целая «страна Мопсов»), так и прозвища зрелых лет, когда семью Александра Александровича близкие «с любовью» именовали «мопсами».
Среди памятных вещей в кабинете Александра III хранилось множество фотографий и литографий. Герои на этих снимках вполне предсказуемы и дороги их владельцу: фотопортреты родителей – Александра II и императрицы Марии Александровны «в бархатных с золотыми ободочками рамках»; отдельные фотографии Александра II и Марии Александровны и литографии столь чтимого деда и бабушки – Николая I и Александры Федоровны.
Туалетная комната Александра III (ранее там была спальня великой княгини Марии Николаевны) была щедро декорирована охотничьими трофеями. Цесаревич унаследовал страсть к псовой и ружейной охоте от отца. По принятой традиции, после того как зверь был застрелен, его доставляли таксидермистам, которые либо изготавливали чучела (особенно часто медвежьи), либо выделывали лосиные, оленьи, козьи рога. На рогах указывалась точная дата, когда был добыт тот или иной зверь. В Туалетной на стенах была собрана коллекция охотничьих принадлежностей – хлысты, кнуты, нагайки.
На комодах под стеклянными футлярами хранились «чучела птиц, убитых в царскосельских парках» цесаревичем еще в детские годы. В витринах – подковы, найденные «на счастье», и мелкие подарки, сделанные родителями и друзьями. По периметру комнаты, вверху, располагались фарфоровые и гипсовые раскрашенные собачьи головки с крючками-вешалками. На стенах видны картины художника Р. Френца, который не раз (с 1869 по 1875 г.) сопровождал цесаревича на охоту.
Отметим, что среди предметов, упомянутых в описи, есть множество вещей «с историями», о корнях которых мы можем только предполагать. Например, в Столовой на императорской половине хранилась фарфоровая тарелка с карикатурой художника Боголюбова на командира императорской яхты «Держава» Г. Головачева с надписью: «Митя, писем я не пишу, но живописью напоминаю часто, что милый образ твой со мною неразлучен».[311] Из мемуаров А.П. Боголюбова мы знаем, что его карикатуры были необычайно популярны в окружении Александра III, что подчас приводило даже к конфликтам.
Естественно, на императорской половине хранилось много датского фарфора, коллекционированием которого увлекался и Александр III. Например, в Уборной находилась «лампа керосиновая датского фарфора, белая с синими цветами на бронзовом пьедестале с бронзовым абажуром».
В описи фарфора Александровского дворца имеется упоминание о «Датском сервизе», в котором только плоских тарелок насчитывалось 120 штук. Возможно, это была часть исторического сервиза «Флора Дании», малую часть которого Мария Федоровна получила в качестве приданого.[312]
Этот изысканный обеденный сервиз на 100 персон под названием «Flora Danica» был заказан принцем-регентом Дании и Норвегии Фредериком VI в 1790 г. для императрицы Екатерины II, которая так и не получила его, умерев в 1796 г. Название сервиза связано с тем, что на его предметах воспроизведены изображения растений (2600 видов), произраставших в Дании. Соответственно число предметов этого сервиза составляло 2600 шт. За основу рисунков взяли гравюры, опубликованные в одном из самых замечательных трудов по ботанике эпохи Просвещения – «Flora Danica». Сервиз стал настоящим фарфоровым гербарием Датского королевства. Чашки, тарелки различных диаметров и предназначений, супницы, соусники, салфетницы и прочие вещи из набора украшает оригинальная тончайшая роспись – изображения всех растений, которые только можно было встретить в тогдашней Дании.
Отметим, что в 1863 г. этот сервиз повторили в качестве части приданого принцессы Александры Датской, выходившей замуж за будущего английского короля Эдуарда VII. Как известно, Александра и Дагмар дружили всю жизнь. Они, подчеркивая свою родственную близость, носили даже одинаковые платья, заказывая их у модельера Ч. Ворта. Вполне возможно, что часть сервиза «Flora Danica» могли повторить и к свадьбе Дагмар в 1866 г.
Кроме «Датского сервиза», в описи упоминается еще один явно подарочный фарфоровый сервиз с видами датских дворцов. Заметим, что «собственной» посуды[313] было довольно много, да это и понятно, поскольку Александр и Мария прожили в Александровском дворце 14 весенне-осенних сезонов.
В описи встречаются и довольно странные для императорской резиденции, явно «подносные» предметы. Зная тягу Александра III ко всему русскому, народному, ему часто во время поездок по стране дарили такие вещи. Так, в Белом кабинете Александровского дворца стоял «Стол листового железа, расписанный красками в русском стиле с портретами крестьянина и крестьянки с надписью “Без соли и хлеба плохая беседа” и “Хлеб соль ешь, а правду режь”». Там же находились 12 железных ведер (!!!), «раскрашенных желтыми цветами по красному фону с вензелем “А” под короною».
Цесаревна Мария Федоровна занимала комнаты, которые ранее принадлежали императрице Александре Федоровне. Кабинет императрицы Марии Федоровны в Александровском дворце мало походил на рабочее помещение, поскольку был оформлен в виде гостиной, плотно заставленной мебелью и заполненной множеством вещей. Отметим, что среди мебели встречался и антиквариат. Так, в Уборной Марии Федоровны упоминается «стол дубового дерева старинный». Мебель была очень разной, в том числе и «березового дерева», обитая «французским ситцем с разноцветными букетами и гирляндами по белому фону».
Опочивальня у молодых супругов в Александровском дворце была общей, и ее «сердцем» являлась двуспальная кровать орехового дерева с двумя матрацами, обтянутыми замшею и сафьяном. Стены спальни цесаревны Марии Федоровны, оформленной в «стиле Людовика XVI», были обиты розовым французским ситцем с пасторальными сценами и орнаментальными композициями. Традиция декорирования спален ситцем и устройства драпировок на четырех стойках вокруг кровати сложилась еще во второй четверти XIX века и сохранялась в дальнейшем. Спальный мебельный гарнитур из американского ореха включал кровать, ночные столики, корзины, шифоньеры для белья и витрины для драгоценностей, которые обычно стояли у окон. Из комплекта выделялось зеркало-псише в раме кленового дерева, украшенное «росписью цветами», возможно, этот предмет был заимствован из большого гарнитура расписной мебели, изготовленного по проектам В. Стасова для вдовствующей императрицы Марии Федоровны в 1820-х годах.[314]
Отметим, что спальня Александра Александровича и Марии Федоровны выполняла ту же роль и при Николае I. Убранство спальни, по словам В.И. Яковлева, «сколько-нибудь архитектурных форм не имело и лишь могло служить показателем упадочности вкусов конца царствования Николая I».[315] Напомним, что в этой спальне родились Николай II (6 мая 1868 г.) и его брат Георгий Александрович (27 апреля 1871 г.) и ее занимали Николай II с Александрой Федоровной во время своего медового месяца в ноябре-декабре 1894 г.
Возможно, в этой спальне цесаревна Мария Федоровна на глазах супруга совершала свои гимнастические экзерсисы. Как утверждают мемуаристы, она могла сделать переворот через голову, опершись руками о кресла. Каждое утро она делала гимнастику, обливалась холодной водой, а «колесо» делала до зрелых лет.[316]
Среди предметов, перечисленных в описи на императорской половине, упомянуты и французский орган красного дерева и бильярд букового дерева «с прикладом».[317]
На императорской половине было множество икон, образков, крестов и крестиков, которые оставались и от предшественников. Естественно, в покоях будущего Александра III появлялись и свои иконы. Всего в описи по этой позиции упомянуто 170 предметов. Например, в Опочивальне императорской четы хранилась их свадебная икона Нерукотворного Спаса в золотой чеканной ризе, в золотой рельефной рамке с головками четырех херувимов по углам и бриллиантовой звездою с синим камнем посредине (размер 12 1/4 на 9,5 вершков). Всего же только в Опочивальне находилось 13 икон.
Больше всего икон было сосредоточенно в Молельной комнате. Например, среди них упоминается и образ св. Митрофана Воронежского чудотворца в серебряно-золоченой с рельефным бордюром рамке.
В отделке Столовой, которая чаще использовалась как Гостиная (обеденный стол вносился только на время трапезы), цесаревна Мария Федоровна оставила свой след в буквальном смысле. Дело в том, что стены Столовой были обтянуты небеленым холстом, на который цесаревна вместе с придворными дамами собственноручно нашивала узоры, вырезанные из ситцевого кретона. При этом рисунок из цветов и птиц образовывал на стенах «рамы».
Мемуаристы оставили описания жизни молодой семьи наследника престола в Александровском дворце. Художник Боголюбов, оказавшийся в Александровском дворце осенью 1868 г., вспоминал: «Комнаты адъютантов и свиты помещались в левом крыле дворца в верхнем этаже и составляли анфиладу. Тут жили: адъютанты гр. Шереметев Сергей Дмитриевич, кн. Барятинский, Козлов, я, впоследствии Шереметев Владимир, гр. Александр Васильевич Олсуфьев и еще позже казак Мартынов. Эксцентричный и вечно шумный Козлов обитал в фойе анфилады и устроил у себя стрельбу из всякого рода пистолетов, комнатных револьверов и дуэльных. В это время анфилада растворялась, и начиналась стрельба в цель. А иногда вешался колокольчик в дверях, и надо было его заставить звонить, чтобы выиграть пари. Я всегда стрелял порядочно, но тут набил руку здорово и почти всегда обыгрывал Павлика Козлова, что его приводило в страшный азарт».
Заметим, что это была довольно странная и беспрецедентная для императорских резиденций забава – стрельба из револьверов прямо в коридоре второго этажа Александровского дворца. Любопытно, что простреленные двери сохранялись в резиденции вплоть до советских времен, вызывая самые разные домыслы, объясняющие их появление. Так, самой распространенной «идеологической» легендой стала история о «трусоватом» наследнике престола Александре Александровиче, который, принимая представлявшихся в эпоху народовольческого террора, не расставался с револьвером и при малейшем подозрении стрелял «на поражение».
Далее Боголюбов пишет, что осенью 1868 г. молодежь свиты цесаревича развлекалась музыкальными забавами: «На другой стороне коридора была квартира доктора Густава Ивановича Гирша.[318]Этот страстный меломан пилил пренегоже на скрипке, а гр. Олсуфьев изощрялся пронзительно на флейте, что вообще делало наше житье весьма шумным и оживленным. Каждый вечер мы ходили к Их Высочествам, где играли в карты, а Его Высочество составлял партию в ералаш. Иногда приглашались для чтения актрисы французской труппы. Около 6 декабря Двор переезжал в Петербург, и там вечера у Их Высочества в Аничковом дворце были, как и в Царском».
В 1872 г. Александровский дворец посетил германский император Вильгельм I, почтив память своей усопшей сестры – императрицы Александры Федоровны. Вильгельм I и Александр II навестили ее покои в Александровском дворце, осмотрели Арсенал, после чего в честь Вильгельма I был дан обед в Большом Царскосельском дворце.
В ноябре 1873 г. архитектор А.Ф. Видов начал приводить в порядок комнаты первого этажа правого флигеля Александровского дворца, предназначавшиеся для очередных молодоженов – дочери Александра II великой княжны Марии Александровны и герцога Эдинбургского. В ноябре на эти работы отпустили аванс в 3000 руб., предполагая, что общие траты составят порядка 10 000 руб.[319]
Эта свадьба планировалась на январь 1874 г. Единственная дочь Александра II познакомилась со своим будущим мужем, вторым сыном королевы Виктории, принцем Альфредом Эрнестом Альбертом, герцогом Эдинбургским, графом Ультерским и Кентским в 1872 г. в Дармштадте (Гессен). В июне 1873 г. в замке Югенгейм, близ Дармштадта, состоялась их помолвка. С этого момента началась активная подготовка к свадьбе, частью которой стали работы по устройству новой половины в Александровском дворце.
3 октября 1873 г. министр Императорского двора В.Ф. Адлерберг писал управляющему Царскосельским Дворцовым управлением Г.Ф. Гогелю, что в «первые дни после бракосочетания Их Высочества предполагают провести по англинскому обычаю вне города и Их Величествам угодно, чтобы по этому случаю» приготовили «для новобрачных помещения в Царскосельском в правом флигеле Александровского дворца, а именно: комнаты окнами в сад, для Великой Княгини, а окнами на двор для принца. Те из лиц свиты, которые будут их сопровождать, могут быть размещены на верху, а если в этом есть затруднение, то в Лицее». К работам следовало приступить, как всегда, «безотлагательно… чтобы все было устроено прилично, уютно и роскошно».[320] Забегая вперед, заметим, что в 1895 г. в этих же комнатах устраивали свои половины Николай II (окнами на двор) и императрица Александра Федоровна (окнами в сад).
На втором этаже правого флигеля тогда предполагалось разместить высокородную молодежь: наследного принца и принцессу Германских; принца и принцессу Валлийских; принца Артура Великобританского, герцога Кембриджского. Кроме этого, на втором этаже отводилась и комната для жениха – герцога Эдинбургского.
К этому времени комнаты правого флигеля резиденции представляли собой довольно грустное зрелище. Г.Ф. Гогель писал министру Императорскому двора, что, «когда отделывались комнаты в 1866 г… высочайше повелено было, сократить до возможности, сделав только необходимое. Вот почему в виду сокращения издержек при возобновлении всего дворца, правый флигель оного, вместе с Концертною залою, остался без возобновления, поэтому я вынужден теперь представить две сметы: 1. по строительной части – 10 016 руб.; 2. по обмеблированию и убранству комнат – 30 800 руб. Всего 40 816 руб…».[321] Кроме этого, Гогель отмечал, что в правом флигеле «печи ветхие и прогорели», представляя собой «безобразный вид».
Поскольку тогда все финансовые потоки контролировал глава Контроля Министерства Императорского двора барон К.К. Кистер, проводивший режим тотальной экономии, то 28 октября 1873 г. он направил Гогелю телеграмму, сообщая, что «работы по устройству правого флигеля отменены. Их Высочества займут комнаты Государя Наследника и Цесаревны. Кистер».
Надо сказать, что такое решение не имело прецедентов, поскольку существовала прочная «традиция прежних лет», когда для молодоженов отделывались комнаты заново, а не сдавались «внаем». Видимо, даже Александр II не согласился с таким решением и переменил свое первоначальное мнение, поэтому в начале ноября 1873 г. Гогель получил высочайше разрешение продолжить начатые в правом флигеле работы.
Судя по всему, работы в запустевшем правом флигеле было так много, что буквально накануне свадьбы не могли определиться, где же все-таки остановятся молодожены в Александровском дворце. 13 декабря 1873 г. Гогель получил следующее распоряжение: «…в самый день предстоящего бракосочетания. новобрачные предполагают отправиться вечером в Царское Село на три дня и занять там. помещение Государя Наследника Цесаревича в Александровском дворце». При этом молодоженов должна была сопровождать «малочисленная свита из двух дам и двух или трех кавалеров».[322] Любопытно, что в этом же письме Гогеля уведомляли, что из Императорского Эрмитажа на три дня в Александровский дворец в комнаты молодоженов доставят картины, которые после отъезда молодых следует вернуть обратно.
Но буквально через полторы недели – 24 декабря 1873 г. – Гогель получил известие о том, что «высоконовобрачные изволят занять помещение во вновь устроенных апартаментах Александровского дворца». Гогель был в панике, поскольку комнаты для гостей на втором этаже правого флигеля готовы не были. Поэтому он предложил поселить высокопоставленных сопровождающих в Лицее, «поместить же дам и кавалеров в Александровском дворце. нет никакой возможности».
О степени запустения Александровского дворца в 1860-1870-е гг. наглядно говорит эпизод, случившийся в резиденции 4 октября 1874 г., когда рухнула часть карниза левого, императорского флигеля. Архитектор А.Ф. Видов в рапорте от 7 октября 1874 г. сообщал управляющему Царскосельским Дворцовым правлением и г. Царского Села генерал-адъютанту Г.Ф. Гогелю: «Осмотрев, обрушившийся в ночь на 4 сего октября нижнюю часть главного карниза с правой стороны Собственного Его Высочества Государя Наследника Цесаревича подъезда в левом флигеле Александровского дворца, нашел: 1. обвалом карниза испортило сандрик у окна, базу колонны и в нескольких местах ступени у крыльца; 2. часть карниза обрушилась между колонн на протяжении 2,5 саженей и в относе от стены до 1 аршина; 3. обвал произошел от разрыва спусковой плиты, которая по ветхости от долгого времени (от постройки дворца) расслоилась и не выдержала тяжести; 4. при постоянных осмотрах Дворцов и зданий провеса в означенном карнизе мною замечено не было и обвал произошел внезапно, почему предотвратить его не было возможности; 5. все остальные карнизы у подъездов дворца устроены одинаково и имеют одинаковый относ от стены, почему за прочность их ручаться нельзя и очень легко обвал может повториться в других частях карниза».[323]
Для предотвращения возможного несчастного случая архитектор приказал поставить «бревенчатые стойки для поддержания карниза, у Собственного подъезда Ея высочества, у Библиотеки и у Правого флигеля». Остальную часть карниза огородили «легкими деревянными загородками… Таким образом к приезду в Царское Село Высочайших особ не понадобится заставить Дворец деревянными лесами которых нельзя признать безобразными». При этом ремонт карниза архитектор предлагал отложить «до лета будущего года».
Поскольку во второй половине 1870-х гг. отношения между семьей наследника и Александром II, при всей внешней благопристойности, перешли в стадию некой «холодной войны», то даже дни рождения детей становились поводом для публичной демонстрации разногласий между ближайшими родственниками. Поводом для обострения отношений стало то, что Александр II не только откровенно жил на две семьи (каких только скелетов в шкафу не было в большой семье Романовых!), но и поселил свою любовницу с детьми на третьем этаже Зимнего дворца (в 1877–1878 гг.), прямо над комнатами своей супруги – императрицы Марии Александровны.
В мае 1875 г., за день до дня рождения будущего Николая II, которому исполнялось 7 лет, семья наследника переехала из Аничкова в Александровский дворец. Отметим, что семилетний возраст являлся рубежным в жизни царских детей и внуков, когда они переходили из женских рук в руки офицеров-воспитателей. Младший брат цесаревича Сергей, который, видимо, был «не в курсе» особенностей взаимоотношений между семьей цесаревича и Александра II, пребывал в недоумении. Тогда он записал в дневнике: «Это удивительно, что они не могли подождать до завтра! И даже у них не было обедни сегодня! Боже мой, куда все это поведет? Мы не были у них».[324] Вне всякого сомнения, инициатором этого демарша была цесаревна Мария Федоровна, которая совершенно не принимала ситуации «на две семьи».
Наследник цесаревич Александр Александрович и великая княгиня Мария Федоровна приезжали в Александровский дворец с 1866 по 1880 г., однако после смерти Александра II сразу покинули Царское Село, фактически исключив Александровский дворец из списка своих резиденций.
Дело в том, что для цесаревича Александра Александровича сильной душевной травмой стали смерть матери и тайное венчание отца с княжной Е.М. Долгоруковой в июле 1880 г. в Екатерининском дворце, которое оскорбило и наследника, и его супругу. Весной 1880 г. императрица Мария Александровна уже не вставала с кровати в своей Синей опочивальне в Зимнем дворце. При этом Александр II с «милой Дусей» отъехал в Зубовский флигель Екатерининского дворца в Царском Селе. Отношения между отцом и сыном обострились настолько, что весной 1880 г. наследник не поехал в Александровский дворец, а перебрался с семьей в Елагиноостровский дворец.
Вспоминая день кончины «милой Мама», Александр III писал Марии Федоровне спустя 4 года, 22 мая 1884 г.: «…никогда не забуду это ужасное утро, когда мы на Елагине получили эту страшную новость и как неожиданно! С ее смертью началось все это страшно смутное время, этот живой кошмар, через который мы прошли и который навсегда испортил все хорошее. Дорогое воспоминание о семейной жизни; все иллюзии пропали, все пошло кругом…».
Действительно, после смерти императрицы Марии Александровны (22 мая 1880 г.) княжна Е.М. Долгорукова в рекордно короткие сроки «дожала» Александра II, буквально заставив его жениться сразу же после сороковин по усопшей императрице (6 июля 1880 г.). Тогда же княжна Е.М. Долгорукова превратилась в княгиню Е.М. Юрьевскую. Почти сразу же она начала отделывать для себя покои в Зубовском флигеле и деятельно готовиться к коронации, намеченной на август 1881 г.
Отделываемые апартаменты уже княгини Е.М. Юрьевской заняли комнаты бывших великих князей на первом этаже Зубовского флигеля (там прошло «царскосельское детство» цесаревича Александра) и часть комнат «левой стороны главного корпуса Старого Царскосельского дворца».[325] На отделку этих помещений было отпущено 60 000 руб. Осуществлял надзор за ходом работ архитектор А.Ф. Видов.
В документах упоминается, что большая часть вещей для комнат Е.М. Юрьевской в Зубовском флигеле закупили в Париже: мебель, материю, ковры и т. д. поставил мебельный мастер Лизере (31 307 руб.); бронзу и лампы – Торговый дом Ганьо в Париже (969 руб.), Торговый дом Дассоне в Париже (2495 руб.) и фабрикант Шопен (1995 руб.), всего на 5459 руб. 69 коп.
Любопытно, что даже в отделке апартаментов отразился и мелочный характер княгини, и политическая ситуация в стране. Тень неизбежной гибели буквально витала над головой Александра II, и княгиня Е.М. Юрьевская очень хотела все успеть и ничего не потерять. Даже крохи… При этом Александр II еще в 1876 г. завещал ей капитал более чем в 3 млн руб.[326]
Видимо, поэтому отпущенные на ремонт и отделку 60 000 руб. «по утвержденным Его Величеством сметам. по книгам Царскосельского Дворцового правления
В переводе с бюрократического канцелярита это означало, что в случае гибели императора юридическим владельцем всех вещей в отделываемых апартаментах оставалась княгиня Е.М. Юрьевская. Думается, что описанная схема исходила из окружения Юрьевской, набившей руку на различных гешефтах. И действительно, после гибели императора Александра II 1 марта 1881 г. убитая горем княгиня Юрьевская очень быстро вывезла все «свои» вещи из Зубовского флигеля. 17 февраля 1882 г. министр Императорского двора граф И.И. Воронцов-Дашков получил известие, что «в настоящее время. все заготовленные вещи, как-то: мебель, материи, занавеси, шторы, портьеры, ковры, бронза и лампы, сданы доверенному княгини Юрьевской и затем осталось из отпущенной суммы 3142 руб. 71 коп…».
Судя по всему, именно этими грустными воспоминаниями объясняется то, что, став императором в марте 1881 г., Александр III навсегда покинул Александровский дворец Царского Села, бросив через плечо, что ноги его здесь больше не будет.
Однако в марте 1881 г. никто из дворцовых хозяйственников еще не мог предположить, что Александр III прекратит бывать в летние месяцы в Александровском дворце. Поэтому руководство Министерства Двора и Царскосельского Дворцового управления немедленно озаботились ремонтом Александровского дворца, в связи с предполагавшимся возвращением его статуса главной летней резиденции.
Тогда, по традиции, предполагался косметический ремонт некоторых парадных залов Александровского дворца. Когда в марте 1881 г. Александр III отъехал с семьей в Гатчину, пропустив очередной весенний царскосельский сезон, руководство Царскосельского Дворцового управления сочло это событие за некий форс-мажор, вызванный террористической угрозой. Поэтому к весеннему сезону 1882 г. начали готовиться еще в декабре 1881 г., составив смету «на возобновление мебели, штор и других вещей, в комнатах Их Императорских Величеств и парадных, в нижнем этаже Александровского дворца, к весеннему Высочайшему присутствию будущего 1882 г…».
19 декабря 1881 г. министр Императорского двора И.И. Воронцов-Дашков сообщил в Царское Село, что возможно «из испрашиваемых Вами 19 652 руб. 91 коп. ассигновать в распоряжение Царскосельского Дворцового правления только 15 109 руб. 96 коп., исчисленных по первым двум сметам на возобновление мебели и проч. в комнатах Их Императорских Величеств и на возобновление мебельных и стенных шелковых обивок в бельэтаже Старого Дворца». При этом министр запрашивал, «были ли Его Величеством утверждены обращики материи для Собственных Его Величества комнат?».[328] Ремонт предполагался более чем скромный, сводившийся к перетяжке мебели новыми тканями и очередной замене штор.
По этой смете в комнатах Александра III предполагалось обновить все шторы и драпировки. Например, в Уборной комнате «к двум окнам зеленых канаусовых, на белой коленкоровой подкладке, подъемных штор в буфах» и «к двум окнам зеленых репсовых на белой подкладке занавесей». Также обновлялись шторы и драпировки в его Кабинете, Гостиной и Приемной.[329] Также менялись шторы в комнатах императрицы Марии Федоровны: в Приемной («ныне Бильярдная»); в Уборной; в Опочивальной; в «малиновом гостином Кабинете Ея Величества»; в дежурной камер-юнгферской и Ванной комнатах («ситцевые занавесы на белой коленкоровой подкладке, обивка цветным ситцем стен и потолка до ниши, а также розовым коленкоровым гласе стен и потолка в нише»). Общие затраты планировались в 10 069 руб. 96 коп.
Несколько позже, кроме замены занавесок, на половине Марии Федоровны запланировали строительные и живописные работы, поскольку в начале 1882 г. императрица Мария Федоровна утвердила рисунок плафона в своем Кабинете. В конце января 1882 г. архитектор А.Ф. Видов сообщал рапортом управляющему Царскосельским Дворцовым управлением К.Г. Ребиндеру, что он «во исполнение воли Ея Императорского Величества Государыни Императрицы» составил рисунки и смету «на отделку Гостиной (Кабинета) в бельэтаже Александровского дворца. При этом «вся переделка углового Кабинета будет стоить по строительной смете 10 522 руб…». Кроме этого, на закупку новой мебели у фабриканта Шрадера для углового Кабинета было запланировано потратить 9280 руб., на замену штор и драпировок – 6112 руб. Следовательно, в 1882 г. на обновление императорской половины потратили 25 914 руб.[330]
Как водится, итоговая сумма затрат на ремонт несколько превысила первоначальную смету. Так, в ходе строительных работ в кабинете императрицы установили новый камин «из белого мрамора первого сорта с орнаментацией в стиле Людовика XVI» работы скульптора Руджио, обошедшийся в 1450 руб. Живописные работы выполнили мастера Матье и Мориц. Они получили свои деньги за «написанные филенки на стене, за подклейку обоев в Игральной комнате Августейших детей, за окраску балкона у Кабинета». Кроме этого, ревизор телеграфов Волков провел по дворцу сигнальные электрические звонки.
Соответственно, в ходе этих ремонтных работ в Кабинете элементы нарядного фарфорового убора в стиле Людовика XVI, изготовленные Императорским Фарфоровым заводом при Николае I, демонтировали. Двери с фарфоровыми вставками, трюмо в фарфоровых рамах, фарфоровый камин и набор разных фарфоровых предметов (вазы, часы, канделябры, люстры и проч.) были удалены из Кабинета. В 1908–1909 гг. архитектор С.А. Данини использовал эти вещи при расширении Китайского театра, украсив ими одно из фойе.
Заметим попутно, что искусствоведы советской эпохи весьма скептически оценивали итоги перестройки Кабинета, указывая, что гостиная Марии Федоровны оказалась тяжеловесной и перегруженной лепными украшениями.[331]
Наряду с собственными комнатами, обновили убранство парадных залов. Занавеси на окнах поменяли в Гостиной (Бильярдной); в Полуциркульном зале (к 4 окнам, одной двери и 2 узеньким просветам – белые полумериносовые, то есть полушерстяные, на белой же коленкоровой подкладке подъемные шторы в буфах); в Угловой комнате (Большая бильярдная – на 7 окон); в Концертном зале (8 нижних и 8 верхних окон – малиновые полумериносовые, на белой коленкоровой подкладке подъемные шторы в буфах). Во всех залах поставили мебель красного дерева с позолотою.[332]
27 декабря 1881 г. Александр III, следуя традиции, лично утвердил образцы материи в свои комнаты и заодно образец материи для Полуциркульного зала. «Что же касается до отделки и возобновления Концертного зала, то повелено этой работы не производить».[333] Удивительно, как нехватка средств или другие соображения буквально хранили интерьеры Концертного зала с конца XVIII в. и до мая 1902 г.
Таким образом, к весне 1882 г. перетянули мебель и обновили шторы в Полуциркульном зале и примыкающем к нему Портретном (шторы на 4 окна и 2 узких просвета); в зале Горы (4 окна и 4 узких просвета) и в Угловом зале (бывшей Бильярдной – к 7 окнам).[334]
Все вышеописанные работы были проведены весной и летом 1882 г. Александр III увидел все это лично 6 ноября 1882 г., когда он, фактически в последний раз, заехал в Александровский дворец. Тогда император повелел «развесить картины на тех же местах, где они были до переделки Кабинета».
Любопытно, что одна из картин не вошла на свое место, поскольку в ходе ремонта камин в Кабинете императрицы был несколько увеличен. Не вмещалась картина столь любимого императором художника А.П. Боголюбова «Фрегат в бурю». В связи с этим заведующий царскосельскими дворцами подполковник М.М. Аничков запрашивал министра Императорского двора, «не оставить меня указаниями по сему предмету». В результате обширной деловой переписки коллизия завершилась личным решением Александра III – «обрезать раму этой картины, не трогая полотна оной», что поручалось специалистам Императорского Эрмитажа.
Ремонтные работы предполагали вести и в 1883 г. В декабре 1882 г. архитектор А.Ф. Видов представил в рапорте начальнику Царскосельского Дворцового правления М.М. Аничкову смету на 3117 руб., которая предполагала продолжение ремонта в трех парадных залах: Бильярдной, Полукруглом зале и Портретной. Косметический ремонт включал в себя «перетирку стен и потолков и окраску колерами в существующем виде»,[335] кроме этого, в Бильярдном зале предполагалось подправить паркет.
По минимуму провели ремонт в правом флигеле Александровского дворца. Летом 1882 г. там привели в порядок две лестницы вестибюля и починили паркетные полы в сенях.[336] В Концертном зале никаких ремонтных работ не проводилось со времени Николая I. Этот зал изредка продолжали использовать как танцевальный, поскольку для профессиональных артистов более подходила сцена Китайского театра, расположенного буквально в двух шагах от Александровского дворца. О запустении Концертного зала отчасти свидетельствует курьезный случай, когда в годы правления Александра III этот зал использовали для игры в лаун-теннис великий князь Владимир Александрович и его супруга. Правда, когда Александр III узнал об этом «нецелевом использовании» зала, его младший брат немедленно получил выговор.
Собственно этим и ограничились ремонты, проведенные в парадных залах и жилых комнатах Александровского дворца за все 13 лет правления Александра III. Конечно, в годы его царствования Александровский дворец поддерживался в должном виде, но не более того. Комнаты императорской четы были законсервированы – стены затянуты тканью, мебель стояла в чехлах, ковры убрали в кладовые.
Как о примере «поддерживающих» работ можно упомянуть о работе скульптора К.О. Гвиди, который осенью 1892 г. «в собственном Его Императорского Величества саду» вычистил и замазал швы фонтана, сделал плиту на надгробие «для темно-гнедой лошади “Алик” из путиловского камня» с позолоченной надписью из 92 букв, получив за эти работы 82 руб. 20 коп.[337]
Впрочем, будущий Николай II время от времени бывал в Александровском дворце. Когда в мае 1890 г. он проходил царскосельские лагерные сборы, то время от времени ночевал в своих комнатах в Александровском дворце. В воскресенье, 13 мая 1890 г., цесаревич записал в дневнике: «Встал поздно, как всегда дома. Ходили к обедне с т. Ольгой. Завтракали в Арсенале. Приехали Сандро и Сергей. Все вместе сожалели об отсутствии картофеля.[338] Катались в байдарке и легких двойках. Пили чай у Мама. Обедали в Арсенале с музыкой, кот. я давно не слышал. В 10 часов вернулся в распоряжение своего штандарта».[339]
Судя по всему, в начале 1890-х гг. Александровский дворец планировалось по традиции передать наследнику цесаревичу. Примерно в тоже время кое-какие вещи цесаревича Николая Александровича начали перевозить в Александровский дворец из Аничкова дворца. Однако эти планы до октября 1894 г. по большей части так и остались планами…
Императрица Мария Федоровна стала вновь наезжать на короткое время в Александровский дворец только после того, как императором стал ее сын – Николай II. Однако учитывая то, что с невесткой у вдовствующей императрицы отношения не сложились, Мария Федоровна очень редко (например, в 1905 г.) оставалась ночевать в Александровском дворце, в котором прошли летние месяцы ее молодости и в котором она родила двоих детей. Отметим также, что мемориальный кабинет Александра III сохранялся в Александровском дворце вплоть до 1941 г.
Из всех загородных резиденций Николай II безусловное предпочтение отдавал Александровскому дворцу. В Александровском дворце он родился, в годы детства проводил во дворце летние месяцы, в этом дворце прошла первая неделя его семейной жизни, в нем родилась его первая дочь, именно этот дворец с 1904 г. стал постоянной жилой резиденцией, в которой последний российский самодержец прожил 13 лет и из которого его увезли 1 августа 1917 г. в Сибирь навстречу смерти.
Говоря о жизни семьи Николая II в Александровском дворце, следует иметь в виду несколько соображений. Во-первых, выбор Александровского дворца был отчасти предопределен, поскольку все остальные «исторические» императорские резиденции были заняты. В Аничковом и Гатчинском дворцах жила императрица Мария Федоровна с младшими сестрами и братьями императора. В Коттедже в Петергофе тоже жить на две семьи было невозможно. Поэтому в Петергофе и началось строительство Нижней дачи. Зимний дворец был свободен, и в его северо-западном ризалите началось оформление императорской квартиры. А в Царском Селе, в силу уже упомянутых ностальгических мотивов, император предпочел Александровский дворец Зубовскому флигелю, в котором устроилась сестра императора, Ксения Александровна. Кроме того, принимались во внимание и прецеденты, поскольку Александровский дворец традиционно считался дачей наследников-цесаревичей и императоров.[340]
Во-вторых, Николай II воспроизвел схему своего отца, Александра III, который жил на два дома: в Петербурге – в Аничковом, а за городом – в Гатчинском дворце. И трудно сказать, какой из них был главнее для императора, поскольку с каждым из них был связан важный «кусок жизни». Что касается Николая II, то официально главной его резиденцией являлся Зимний дворец, в котором располагалась его квартира. Но фактически своим главным домом с 1895 г. супруги считали Александровский дворец, куда приезжали (возвращались) каждый раз с огромной радостью. Когда осенью 1904 г., накануне Первой русской революции, в столице обострилась обстановка, император получил веский повод для того, чтобы окончательно переехать из Петербурга в Царское Село, навсегда покинув Зимний дворец.
В-третьих, имел место «фактор императрицы», на который наложился «фактор цесаревича». Императрица, в силу ряда причин, пренебрегала своими служебно-представительскими обязанностями и всегда чувствовала себя лучше вдали от чопорного, пронизанного интригами Петербурга. Кроме этого, когда в 1902 г. Р.Ф. Мельцер начал второй этап оформления императорской половины в правом флигеле Александровского дворца, то он сделал это именно в той стилистике, в какой хотела видеть свой дом императрица, впитавшая любовь к модерну под влиянием своего старшего брата – герцога Гессенского. В свою очередь, ее квартира в Зимнем дворце, оформленная по «стратегическим идеям» старшей сестры императрицы – великой княгини Елизаветы Федоровны, не была столь близка ей, как уютные гостиные Александровского дворца.
Что касается «фактора цесаревича», то буквально сразу же после рождения Алексея Николаевича супруги узнали, что их долгожданный ребенок – инвалид, выживание которого проблематично. Эту государственную тайну[341] легче было сохранить вдали от Петербурга. Поэтому, видимо, Александровский дворец осознанно или неосознанно воспринимался Николаем II и его супругой как главный дом семьи, а Зимний дворец – как официальная резиденция, в которой жили только на время длинной череды зимних официальных празднеств.
Николай II родился 6 мая 1868 г., в опочивальне императрицы Марии Федоровны на первом этаже левого флигеля Александровского дворца. До нас дошли акварели придворного художника Михая Зичи, на которых запечатлена процедура крещения будущего Николая II в мае 1868 г. в церкви Екатерининского дворца. В Александровском дворце он бывал в летние месяцы, вплоть до 1880 г.
Когда цесаревич Николай Александрович повзрослел, его в августе 1890 г. отправили вместе с братом Георгием в кругосветное путешествие. Буквально за день до начала путешествия камердинер цесаревича Н.А. Радциг затребовал из Александровского дворца пианино, которое срочно доставили на фрегат «Память Азова», где разместили в каюте наследника. Добавим, что это пианино в мае 1899 г. было доставлено в Александровский дворец из Зимнего дворца.[342]
Более чем вероятно, что родители, «планируя» жизнь взрослеющего цесаревича, изначально предполагали, что именно Николаю Александровичу отойдет в качестве дачи Александровский дворец. Тогда же родители начали оформлять для старшего сына квартиру на третьем этаже северо-западного ризалита в Зимнем дворце. Поэтому после кончины Александра III в октябре 1894 г. эти два дома уже были «закреплены» за наследником, внезапно ставшего императором.
Когда наследник превратился в императора-молодожена, он, с 22 по 27 ноября 1894 г., провел часть своего медового «месяца» в стенах Александровского дворца. Поскольку свадьба Николая II и Александры Федоровны носила скоротечный и спонтанный характер, то никаких, даже минимальных косметических ремонтов, как это бывало в подобных случаях ранее, в Александровском дворце проведено не было. При этом комнаты Александра III и Марии Федоровны в Александровском дворце стояли законсервированными с 1882 г.
О том, как прошли эти несколько дней, свидетельствуют дневниковые записи Николая II. Свадьба Николая II прошла в Большом соборе Зимнего дворца 14 ноября 1894 г. Вскоре, 22 ноября, молодые уехали в Царское Село. Естественно, прибытие на станцию «Александрова» молодого императора с супругой было обставлено по протоколу: «На Александровской ст. встретили нач. частей и масса Царскоселов». Император отметил, что они поселились с женой в левом флигеле Александровского дворца порознь. Николай II записал: «Я живу в своих старых комнатах, а моя Аликс в комн. Мама». В этот день они «обедали tete a tete в угловой комнате и легли спать рано!». Отметим, что молодожены легли спать в опочивальне императрицы Марии Федоровны.
На следующий день (23 ноября, среда) Николай II в дневнике записал: «Странно было провести ночь в спальне дорогих Папа и Мама, в кот. я родился. Прошел в халате, как вчера вечером, из спальни в свои комнаты через апартаменты Николая Павловича, для утреннего туалета». Затем молодые попили кофе и отправились в парк гулять: «Было ясное солнце и 4 ° мороза». Впрочем, гуляли недолго, поскольку даже в свой медовый месяц император не был избавлен от работы, что он кратко отметил: «Читал». (Под словом «читал» император имел в виду бесконечные отчеты и доклады, которые он обязан был прочитывать, принимая окончательные решения.) В 13 часов состоялся завтрак, на котором присутствовали фрейлины молодой императрицы графини Ламздорф и Бенкендорф. В четвертом часу, когда уже было темно, молодые «отправились в коляске в Павловск». Вернувшись домой к чаю (то есть к пяти часам), они, как и положено молодоженам, «провели остаток дня и вечер вдвоем – обедали также одни!».
В четверг 24 ноября опять «после кофе гуляли», а затем занимались – «она письмом, я чтением». Потом «катались днем в дрожках, посетили моего цейлонского слона, кот. очень вырос за три года… Легли спать рано – в 11 ч…».
В пятницу 25 ноября утром опять гуляли: «…в Баболове на одиночке – я шел рядом. Был свободен, т. к. почти ничего читать не пришлось. Завтракали одни и обедали также. Словами не описать, что за блаженство жизнь вдвоем в таком хорошем месте, как Царское!». Вечером молодые получили телеграмму от Марии Федоровны «о том, что мы можем остаться тут еще день».
В субботу 26 ноября молодые «гуляли после кофе ясным морозным утром. Завтракали и обедали одни. В 3 часа поехали кататься в Павловск. Пили чай в моих комнатах. Блаженство мое беспредельное – очень грустно покинуть Царское, которое стало нам обоим таким дорогим местом: в первый раз после свадьбы оставались одни и жили действительно душа в душу».
На следующий день, 27 ноября (воскресенье), молодые после кофе сходили к обедне в церковь Екатерининского дворца. После завтрака с фрейлинами и дежурными флигель-адъютантами император «в последний раз гулял с моей душкой женой по парку. Выпив чаю, покинули Александровский дворец и отправились в Петербург».
Фактически эта неделя определила, какая из пригородных императорских резиденций станет главной на летние месяцы для молодой семьи. Для Николая II это были милые его сердцу детские воспоминания, для Александры Федоровны важным было отсутствие в непосредственной близости свекрови и других родственников супруга. А в своих силах переделать «под себя» Александровский дворец она нисколько не сомневалась.
10 декабря 1894 г. Александра Федоровна писала бабушке в Англию: «Мы вдвоем пробыли только пять дней в Царском, одни с одной дамой и одним господином; отдых и покой сделали дело. Мы гуляли, катались и наслаждались чудесным деревенским воздухом. Мы хотели уехать сюда от всех, но это мало получилось».[343]
Как уже отмечалось, Николай II во время этого визита решил воспроизвести схему, которая сложилась в семье его отца, Александра III, когда значительную часть времени семья жила в Гатчинском дворце, приезжая в Аничков дворец на время больших зимних балов в Зимнем дворце. У Николая II эта схема выглядела следующим образом: семья императора постоянно живет в Александровском дворце, приезжая в Зимний дворец только на зимние месяцы или на важные церемониальные праздники. Поэтому уже в начале 1895 г. почти одновременно начались ремонтные работы в двух «квартирах» Николая II: на втором этаже северо-западного ризалита Зимнего дворца и в бельэтаже правого флигеля Александровского. В Зимнем дворце ремонтные работы были завершены к концу 1895 г., а в Александровском дворце они шли в два этапа, вплоть до 1904 г.
После визита молодоженов в ноябре 1894 г. никаких глобальных распоряжений не последовало, кроме того, что, уезжая, Николай II распорядился «поставить в Уборной комнате Его Величества в Александровском дворце новую медную ванну и обшить ее деревом».[344]
Вскоре, при первой возможности, супруги вновь уехали из Петербурга в Царское Село, завершая свой медовый месяц. 11 декабря 1894 г. Николай II с нехарактерной для него эмоциональностью записал в дневнике: «С каким удовольствием мы оба увидели наши комнаты! После чаю читал ей. Обедали в 8 ч. Аликс легла раньше, т. к. все еще не чувствовала себя хорошо». Отметим, что «нашими комнатами» они уже называли комнаты Александра III и Марии Федоровны в левом флигеле Александровского дворца.
В понедельник 12 декабря молодые «заспались очень долго», поэтому «сели за breakfast в 9 ½». Затем они вышли погулять в парк. Тем не менее около 12 Николай II «принял Ермолова с докладом», но завтракали молодые вдвоем. Поскольку жена «чувствовала лучше и бодрее», то после завтрака они «поехали кататься на сером иноходце в моих охотничьих санях. Правили сами попеременно. Наслаждались этой прогулкой в одиночестве! После чаю поспал, а затем читал Аликс франц. книгу. Легли спать в свое время в 11 ½».
Во вторник 13 декабря все повторилось. Фактически тогда, в декабрьские дни 1894 г., сложился тот распорядок, который продержится в Александровском дворце несколько лет: совместный утренний завтрак (кофе), затем совместная утренняя прогулка по Александровскому парку, обязательный прием министров с докладами до завтрака (примерно с 10 до 13), завтрак с фрейлинами и дежурными флигель-адъютантами (в 13.00), совместная прогулка («отправился с милой моей Аликс кататься в санках как вчера. Объехали весь парк и Баболово тоже. Вечер провели вчетвером[345] и разошлись рано»). В этот раз супруги пробыли в левом флигеле Александровского дворца с 11 по 24 декабря 1894 г. И эти дни навсегда запомнились императорской чете как легкое и беззаботное время начала их супружеской жизни.
Если говорить о каких-либо «событиях» этих дней, можно упомянуть о визите в Екатерининский дворец (15 декабря, четверг), когда супруги подробно осмотрели комнаты Александра I и его супруги Елизаветы Алексеевны. Наверняка для Александры Федоровны это был первый предметный экскурс в русскую историю. Вполне возможно, что именно тогда она услышала от мужа не официальную, а семейную версию восшествия на трон Александра I, связанную с убийством Павла I. Тогда же они осмотрели и комнаты императрицы Марии Федоровны (супруги Павла I). После они прошли в Зубовский корпус Большого дворца, где осмотрели «также комнаты Анпапа и Анмама». Так император называл комнаты своих бабушки и дедушки – императора Александра II и императрицы Марии Александровны. Думается, что и тогда Николаю II было что рассказать супруге о семейных скелетах в шкафу.
Впрочем, тогда молодые супруги были полностью поглощены друг другом и им думалось, что уж у них-то все будет совершенно по-другому и впереди их ожидает только счастье. Из дневников императора рисуется идиллическая картина: совместные длительные прогулки, игра на фортепиано в четыре руки, чтение вслух русской классики.
Но царская работа – это настоящее «непрерывное производство», и 16 декабря император впервые принял «в биллиардн. около ротонды» военных. Ротондой Николай II именовал главный парадный Полуциркульный зал Александровского дворца, по аналогии с Ротондой Зимнего дворца.
17 декабря к молодым приехала императрица Мария Федоровна со старшей сестрой («тетей Аликс»[346]) и младшими сестрой и братом императора – Ольгой и Михаилом. Все они «завтракали вместе в угловой комнате», то есть в гостиной-кабинете Марии Федоровны. Приехавшие, чтобы не мешать молодым, расположились в Екатерининском дворце. На следующий день (18 декабря, воскресенье) молодые съездили в Петербург, вернулись в Александровский дворец и «вечером разбирали вещи моей дорогой жены, присланные с фельдъегерем из Дармштадта».
Напомним, что принцесса Алиса Гессенская приехала в Ливадию (Крым) 10 октября 1894 г. в качестве невесты цесаревича. Поскольку сборы в Россию были быстрыми, то вещей у невесты было немного, а потом время для нее буквально спрессовалось: 20 октября 1894 г. умер Александр III и жених стал императором; 7 ноября 1894 г. опустили в склеп Петропавловского собора тело усопшего императора; 14 ноября 1894 г. она вышла замуж; 22 ноября 1894 г. императрица Александра Федоровна въехала в Александровский дворец в качестве хозяйки.
Начиная с XVIII в. это был самый стремительный рывок на непредсказуемой дистанции от статуса невесты цесаревича до статуса императрицы. Наверное, это стремительное превращение скромной немецкой принцессы в императрицу Российской империи сыграло свою негативную роль в судьбе Александры Федоровны, поскольку все предшествующие императрицы, начиная с Екатерины II, прошли длительную школу пребывания в статусе цесаревны. Эта школа, по крайней мере, дала им возможность лучше узнать Россию, а свекрови-императрицы держали невесток в «ежовых рукавицах», приучая их к добросовестному исполнению своих представительских обязанностей.
В эти дни Николай II, наверное, много рассказывал жене о своем детстве, они вместе ходили (19 декабря, понедельник) «наверх в наши детские комнаты… сидели в кабинете Папа и рассматривали его альбомы войны 1877 г…». Поскольку к этому времени супруги окончательно определились с судьбой Александровского дворца, то императору переслали его вещи из Гатчинского дворца.
Даже во время этого отпуска дела не отпускали императора. Это было еще непривычно для 26-летнего императора, который свыкся с довольно неспешной жизнью наследника престола. 22 декабря он записал в дневнике: «Благодаря занятиям по утрам я не вижу дорогую Аликс до завтрака – даже забываю, что женат». Наконец, к общему сожалению, в субботу 24 декабря 1894 г. супруги «простились с милым Царским на этот год и в 10 ч. уехали в Петербург».
К концу декабря 1894 г. стало ясно, что главной загородной резиденцией для молодых станет Александровский дворец. Поэтому, планируя ремонтные работы на весну 1895 г., хозяйственники Царскосельского Дворцового управления представили министру Императорского двора обширный перечень предстоящих работ. Главным было то, что, во-первых, Николай II и Александра Федоровна
Судя по всему, такое нестандартное решение было вызвано тем, что в левом флигеле Александровского дворца было слишком много мемориальных зон, на которые «не поднималась рука», по крайней мере в декабре 1894 г.: кабинеты Николая I и Александра III, комнаты императрицы Марии Федоровны. Николай II был любящим сыном, который мог на некоторое время занять половину родителей, но заниматься ее перепланировкой он не был готов. При этом, видимо, уже тогда все понимали, что мемориальных комнат вскоре не будет, поскольку в Александровском дворце надо было разместить свиту. Возможно, Мария Федоровна разумом понимала необходимость этого, но даже после стольких лет, прошедших с 1880 г., ей было тяжело предполагать, что ее Угловой кабинет и супружеская Опочивальня будут переделаны. Все эти «неприкосновенные комнаты» не позволяли обустроить то, о чем мечталось императрице Александре Федоровне, а она тогда, в декабре 1894 г., прожив «в семье» неполные три месяца, понимала, что время жестких решений еще не пришло. В общем, «жить было негде».
Вне всякого сомнения, проектировала будущую новую квартиру именно молодая императрица. Правый флигель, хоть и не был столь статусным, как левый, но развязывал Александре Федоровне руки именно в силу отсутствия там мемориальных, «неприкосновенных» зон. При планировке новой половины за основу взяли расположение комнат великой княгини Марии Александровны (окнами в сад) и ее супруга, герцога Эдинбургского (окнами на двор).
Поскольку почти половину правого флигеля занимал Концертный зал, то для новых половин оставались только комнаты за и перед Концертным залом и второй этаж, где ранее жили только слуги и сановники. Понятно, что с Концертным залом надо было что-то решать, но с судьбой зала, сохранявшего свой облик с конца XVIII в. определились далеко не сразу.
По плану, представленному архитектором С.А. Данини императору 17 апреля 1896 г. (в день выхода приказа о его назначении на должность архитектора), предполагалось, что по первому этажу вместо Концертного зала будет продолжен коридор. Пространство слева от него остается двусветным и преобразовывается в Готический кабинет, или гостиную. Высота коридора уменьшается за счет антресолей и лестницы на второй этаж. Справа от коридора на первом этаже должна была расположиться приемная, откуда можно было попасть в рабочий кабинет императора или по лестнице на второй этаж.[347] Однако этот проект «не пришелся», и Концертный зал просуществовал еще несколько лет – вплоть до мая 1902 г.
Так или иначе, в конце декабря 1894 г. в «Ведомости о ремонтных работах и комнатного убранства на половине Их Императорских Величеств в Александровском дворце» планировались работы как в правом, так и в левом флигелях Александровского дворца.
В левом флигеле предполагалось провести следующие работы: «В вестибюле и коридорах между подъездами Их Императорских Величеств настелить новый паркет, обновить окраску стен и потолков», постелить «новую ковровую дорожку. Закрыть ходы из нижнего этажа в верхний, в бывший кабинет генерал-адъютанта Даниловича,[348] заменить обивку на мебели», в том числе «в Уборной комнате Его Императорского Величества».
В исторических комнатах Николая I в декабре 1894 г. предполагалось провести косметический ремонт: «В бывших комнатах императора Николая I возобновить без изменений рисунка» роспись потолков, установить «новые оконные переплеты, заменить обивку на мебели новою, таковую же, как ныне существующая и переменить стекла в колпаках на конных фигурах».
В правом флигеле предполагалось оборудовать две половины – для Николая II и Александры Федоровны. К этому времени определилась их планировка: комнаты, обращенные окнами во двор, отводились для Николая II. В свою очередь, комнаты, обращенные на садовую сторону (на Кухонный корпус), – императрице Александре Федоровне. Кроме этого, предполагалось оформить гостиную императрицы перед Концертным залом.
Поскольку оформление новых половин в правом флигеле должно было занять некоторое время, то в декабре 1894 г. планировались бережные вмешательства в левом флигеле, на бывшей половине Александра III и Марии Федоровны, где, собственно, молодые и жили во время своих приездов в ноябре и декабре 1894 г.:
«В Ванной комнате Ея Императорского Величества поставить печь, обить стены и мебель новым материалом и постелить новую дорожку от Опочивальни»;
«В Приемной комнате Его Императорского Величества (возле Столовой) и в Бильярдной заменить сукно на бильярде и разбитые абажуры на лампах, навесить новые портьеры»;
«В Молельной комнате заменить старые ковры новыми того же цвета и сукно на стенах под образами»;
«Переменить обивку на мебели и портьерах в Уборной комнате Его Императорского Величества (собственной рукою Его Величества начертано “без изменения рисунка“)»;
«В Уборной Ея Императорского Величества переменить обивку на стенах и мебели (собственною рукою Его Величества начертано “не нужно“)»;
«В смежной комнате (камер-юнгферской) переменить обивку на мебели и драпировку»;
«В Малиновой гостиной установить новые оконные двери на террасу»;
«В общей столовой (Красной) обить мебель не изменяя цвета и рисунка существующего ныне».
О том, что император лично знакомился с этим перечнем работ, свидетельствуют его карандашные пометы, по традиции покрывавшиеся специальным лаком. Например, напротив позиции «В Опочивальне новая обивка на стенах и мебели» имеется карандашная помета Николая II: «Не нужно».[349]
На протяжении декабря 1894 г. перечень работ по комнатам и залам левого флигеля уточнялся и детализировался: «В вестибюле (передней) потолок и стены возобновить в том же характере, двери, перегородки и окна окрасить, настлать новый дубовый пол, и сделать новую дубовую лесенку при входе в коридор. В большом коридоре настлать новый дубовый паркет и возобновить потолок и стены. В проходной комнате и по прямой линии коридора и передней при подъезде Их Величеств настлать новый дубовый пол, в столовой комнате, возобновить потолок, в существующем виде, стены оклеить вновь обоями, окна и двери окрасить и настлать новый дубовый паркетный пол, в библиотечной комнате настлать новый дубовый паркетный пол, а также в ванной комнате Ея Императорского Величества; в 2-х комнатах Покойного Императора Николая Павловича возобновить в том же характере стены и потолки, двери отполировать и сделать новые оконные переплеты. В малиновом кабинете сделать новые оконные переплеты и дверь, выходящую на террасу».
В конечном счете, к 24 декабря 1894 г. в «Ведомости ремонтным работам…» были выделены позиции «крайне необходимых работ» по левому флигелю Александровского дворца: 1. В Бельэтаже, в залах и комнатах, «за исключением половины, занимаемой Их Императорскими Величествами переменить зеркальные рамы, летние и зимние переплеты и местами окрасить стены и переменить обои». В этот день – 24 декабря 1894 г. – Николай II на перечне работ «собственной рукою Его Императорского Величества» написал: «Согласен».
В правом флигеле Александровского дворца предполагалось: «2. Настлать новые паркетные полы в библиотечных комнатах, угловом зале, коридоры и подъезды, правого флигеля, в Гофмаршальском подъезде и в 2-х проходных комнатах правого флигеля Александровского дворца; 3. В верхнем этаже правого флигеля Дворца сделать новые оконные коробки, летние и зимние переплеты, поставить новые печи, настлать новые паркетные полы, взамен щитового, окрасить панели и оклеить стены новыми обоями».
Общая смета ремонта составила более чем внушительные 410 272 руб. Просмотрев этот документ, Николай II начертал «Согласен», еще раз упомянув, что обивка стен в его уборной должна быть произведена «без изменения рисунка».[350] Обратим внимание на то, что сумма была очень крупной. По-видимому, она шла не только на перетяжку мебели и замену оконных драпировок, но и на строительные работы в правом флигеле, однако в документах эти работы расписаны не были.
Поскольку в перечне работ по Александровскому дворцу часто упоминалась перемена тканей, то, следуя примеру «прежних лет», молодой императорской чете в Аничков дворец в середине января 1895 г. прислали образцы «матерчатых и ковровых образцов по ремонтному внутреннему исправлению Царскосельского Александровского дворца». В ведомости перечислены материи и ковры: для Малиновой гостиной, для Камер-юнгферской, для «Уборной Ея Величества» (ситец, шелк, креп, котлин, ковры разных поставщиков), для «Биллиардной Его Величества» (крепон, пеньковая материя, шелк), для «Приемной Его Величества», для «Ванной Его Величества» (ситец, креп, шелк, ковер), для «двух комнат бывшей половины покойного императора Николая I» (тюль из Лионского магазина и сафьян), для «Красной столовой Их Величеств» (красный сафьян).[351]
Окончательно вопросы ремонта флигелей Александровского дворца были согласованы хозяйственными структурами министерства Императорского двора к февралю 1895 г. Отметим, что важной частью этого ремонта стал монтаж электрической системы освещения дворца и начало модернизации его отопительной и канализационной систем (см. соответствующие главы).
Отметим, что еще до начала ремонта правого флигеля Александровского дворца стены комнат стали «обрастать» личными фотографиями, которые постепенно превращали пустоватые комнаты в «собственные». 9 декабря 1894 г. фотограф К.Е. Ган поднес императору несколько фотографий, которые через два дня были повешены: «1 в коридоре правого флигеля Александровского дворца, другая в Зимнем Дворце в комнатах Его Величества».
Распоряжением Николая II от 10 декабря 1894 г. из комнат императора в Аничковом дворце на его половину перевезли «17 фотографических картин в рамах под стеклами для помещения таковых в Царскосельском Александровском дворце».[352] В конце января 1895 г. по распоряжению Николая II в Александровский дворец доставили один из первых портретов императрицы Александры Федоровны «писанный тушью художником Шмаровым[353]».[354]
Примечательно, что, кроме комнат императора и императрицы, картинами и эстампами декорировались также и комнаты их ближайшего окружения. 10 января 1895 г. в Управление Императорского Эрмитажа было направлено следующее незатейливое предписание: «Для убранства комнат верхнего этажа левого флигеля Александровского дворца, отведенных для помещения в них гофмаршала, фрейлины и учительницы, встречается надобность в картинах, посему прошу Управление сообщить – не может ли оно для вышеозначенных помещений, отпустить из кладовых Эрмитажа, некоторое количество картин».[355]
Поскольку молодая императорская чета еще вела довольно активную светскую жизнь, посещая различные мероприятия, то в апреле 1895 г., после посещения Третьей выставки Санкт-Петербургского Общества художников, в Александровский дворец доставили несколько приобретенных ими картин и акварелей.[356] Вскоре, в конце апреля 1895 г., в Александровский дворец перевезли собрание картин Николая II, находившееся в его комнатах в Аничковом дворце.[357]
Большая часть этих картин являлись подарками родителей, которые много и охотно дарили живопись старшему сыну. Так в стенах Александровского дворца начала формироваться третья коллекция живописи, шедшая на смену живописным коллекциям Николая I и Александра III.
Возвращаясь к ремонтным работам, планировавшимся на 1895 г., отметим, что организацией и контролем за их проведением должны были заниматься архитектор Царскосельского Дворцового управления А.Ф. Видов и его помощник А.Р. Бах.[358]
В Александровском дворце при А.Ф. Видове был произведен ремонт паркета, обивки и отделки стен и потолков, дверей, заменен ковер в молельной комнате. Например, летом 1895 г. А.Ф. Видов представил рапорт начальнику Царскосельского Дворцового управления, в котором он приводил перечень необходимых работ по Александровскому дворцу: переделать лестницу, ведущую из вестибюля правого флигеля Александровского дворца в подвал, провести разметку окон для нижнего этажа Александровского дворца, заказать новые коробки зимнего и летнего переплета, а также оконные приборы «без золочения». В кабинете императора предполагалась установка нескольких венецианских окон, для которых заказали оконные золоченые приборы. Такие же золоченые приборы предполагалось установить как на полуокна в Круглом зале, так и на овальную дверь. В конце рапорта карандашом расписано количество окон, нуждавшихся в ремонте: «…в апартаментах Их Императорских Величеств в нижнем этаже правого флигеля окон 16, в Концертном зале 8, в Угловом зале 7. Всего 31».[359] Этот рапорт недвусмысленно свидетельствует о размахе и ходе ремонтных работ на новой императорской половине в правом флигеле Александровского дворца.
В ночь с 1 на 2 января 1896 г. архитектор А.Ф. Видов умер. Поскольку Царское Село обретало вторую жизнь, то начальник Царскосельского Дворцового управления В.Е. Ионов просил министра Императорского двора ввести в штат управления должность еще одного архитектора. В результате в апреле 1896 г. Николай II утвердил первым архитектором Царскосельского дворцового управления А.Р. Баха и вторым архитектором С.А. Данини.
Важно было, что в ведение С.А. Данини передали Александровский дворец, парки со всеми парковыми постройками, квартал, прилегающий к Садовой улице и Певческому переулку («Певческий квартал»), дом придворнослужащих на углу Церковной и Средней улиц, водонапорные башни и Знаменскую церковь. Эти здания оставались сферой ведения С.А. Данини вплоть до февраля 1917 года.
В третий раз Николай II и Александра Федоровна посетили Александровский дворец в марте 1895 г. Тогда они провели в Царском Селе время с 10 по 30 марта 1895 г.
10 марта (пятница) Николай II записал в дневнике: «Поселились в другом флигеле Александров. дворца. Чувствовали себя как бы в гостях!». Подчеркнем, что ночь с 10 на 11 марта императорская чета впервые переночевала в правом флигеле, где с декабря 1894 по март 1895 г. успели оборудовать Опочивальню, Приемную и Кабинет Николая II. На следующий день император записал: «Спали отлично; странно было проснуться в незнакомой комнате, в окнах кот. были видны деревья и вдали купола церкви Большого дворца».
В Опочивальне,[360] в алькове, были установлены две позолоченные кровати,[361] сдвинутые вместе. По всему алькову развешаны иконы, при этом в алькове находился и WC. В 1902 г. в Опочивальне установили ширму «для коллекции старинных крестов». Всего же различных культовых предметов в Опочивальне в 1930-е гг. насчитывалось порядка 700 шт. Подчеркнем: то, что мы видим на фотографиях, по большей части относится к 1910-м и 1930-м гг. Естественно, все со временем менялось. Например, в 1895 г. в Опочивальне сначала стояла двуспальная кровать орехового дерева, «полированная под воск», и только позже появились металлические кровати, которые мы видим на фотографии.
У лицевой стены Опочивальни с двумя окнами находился туалетный стол и две традиционные витрины для драгоценностей императрицы. Эти витрины просматриваются на фотографиях, сделанных из соседней Сиреневой гостиной. В Опочивальне в одной из стен был устроен домашний сейф. Он был настолько замаскирован, что простоял необнаруженным с 1 августа 1917 до 1941 г. (?). Об этом сейфе стало известно только в 1944 г., когда г. Пушкин освободили советские войска и вернувшиеся хранители обнаружили открытую дверцу сейфа, вмурованного в одну из стен Опочивальни. Можно предположить, что кто-то был прекрасно осведомлен, как и где надо было искать спрятанный сейф.
Интерьер Опочивальни не менялся вплоть до 1917 г., о чем свидетельствуют фотографии из альбома А.А. Вырубовой.
Перед Опочивальней были устроены четыре функциональных помещения, которые сегодня слиты в один зал. Первое – Уборная императрицы (№ 74), оклеенная светлыми обоями. Второе – Ванная императрицы (№ 75), представлявшая собой совершенно непарадное, низкое и темное (без окон) помещение, со стенами и потолком, обитым чинцем. В углу Ванной комнаты стоял шкаф с медицинскими инструментами. На вешалке в 1917 г. хозяева оставили «халат для электролизации». Из Ванной комнаты лестница вела на второй этаж, на Детскую половину. Третье – камер-юнгферская (№ 76), и четвертое (№ 77) – проходная комната с лестницей на Детскую половину.
Возвращаясь в 11 марта 1895 г., приведем еще несколько цитат из дневника Николая II, в которых упоминается, что супруги вдвоем «совершили обычную прогулку пешком по парку вблизи Фермы»; император принимал доклады министров, катались в охотничьих санях, читали вслух «в моем кабинете!». Отметим, что это был новый, небольшой Кабинет («Старый кабинет») Николая II, интерьер которого отчасти сохранился до настоящего времени. Два окна Кабинета выходили во внутренний двор Александровского дворца.
Перед Кабинетом находилась Приемная (№ 63), в которой сановники ожидали времени своего доклада. Когда у императора заканчивался «рабочий день», эту комнату часто использовали в качестве столовой.
Стены Приемной обшиты дубовыми панелями, в верхней части которых шла длинная полка, со временем заполнявшаяся множеством памятных вещей, от датского фарфора до вещичек «от Фаберже». Вдоль стен Приемной стояла дубовая мебель. В полушкафах, расположенных напротив окон, хранилась библиотека императора – около 700 томов, посвященных истории России.
Что касается Кабинета (№ 64), то он также был выдержан в темных, деловых тонах. Верхняя часть стен Кабинета была окрашена темно-зеленой краской, низ обшит панелями орехового дерева. Мебельный гарнитур – орехового дерева. Особо отметим огромный диван-оттоманку, стоявший в Кабинете, над которым были протянуты две полки, уставленные множеством фотографий, миниатюр, ваз и других предметов. Вряд ли тогда, в конце 1894 – начале 1895 гг., у Николая II, заваленного делами, было время углубляться в решение интерьерных деталей,[362] но наличие этого дивана свидетельствует о сознательном или подсознательном стремлении подражать отцу – императору Александру III. Так же, как и у отца, диван закрывал огромный персидский ковер.
Главное место в Кабинете занимал «Г»-образный стол. Над ним на вращающемся стержне крепилась лампа, которую с помощью специального блока можно было регулировать по высоте. Как это было принято тогда, рабочий стол был уставлен семейными портретами и фотографиями,[363] различными безделушками.[364] Поскольку Николай II много курил, то в кабинете было множество предметов, связанных с процессом курения: на столе – кожаная пепельница (явно «от Фаберже», подарок детей в 1916 г.), трубки, пеньковая и деревянная; у оттоманки на столике – зажигалка в виде античного светильника.
Таким образом, к началу марта 1895 г. в правом флигеле Александровского дворца было подготовлено четыре новых помещения для императорской четы: для Николая II – Приемная и Кабинет; для Александры Федоровны – Опочивальня и четыре служебные комнатки, вписанные в объем одного из залов.
Тогда Николай II начал чувствовать себя хозяином Александровского дворца и начал смотреть вокруг как хозяин. 12 марта 1895 г. с ноткой недовольства он записал в дневнике: «…пошли гулять по всему парку. Солнце сильно грело, сидели на скамейках, кот. кстати очень мало очищенных от снега, и наслаждались чудным чистым воздухом». 13 марта (понедельник) императорскую чету посетили ближайшие родственники – старшая сестра Александры Федоровны, великая княгиня Елизавета Федоровна и ее муж, дядя Николая II, великий князь Сергей Александрович. Вне всякого сомнения, во время совместной прогулки обсуждались планы по ремонтам Александровского дворца. Дело в том, что в это время Елизавета Федоровна активно занималась устройством квартиры Николая II и Александры Федоровны в Зимнем дворце.
Поэтому более чем вероятно, что она была готова заняться и Александровским дворцом.
Возможно, тогда, во время этих совместных прогулок в марте 1895 г., и были «приговорены» исторические императорские комнаты в левом флигеле.
Николай II буквально наслаждался и семейным счастьем, и своими комнатами в правом флигеле Александровского дворца. В этот день он записал в дневнике: «Сидели в моем кабинете, я читал вслух!
Не могу выразить, как я наслаждаюсь такими тихими спокойными вечерами, с глазу на глаз, со своей нежно любимой женой! Невольно сердце обращается к Богу с благодарною молитвою, за дарование такого полного безграничного счастья на земле!».
Тогда, гуляя по Александровскому парку, императорская чета часто пересекалась с «Ксенией и Сандро», квартировавшими в Екатерининском дворце. Так, 18 марта они «встретились в саду… и пошли вместе на Малый Каприз, с которого смотрели на походное движение мобилизованного стрелкового батальона со всем своим обозом. Было интересно и красиво смотреть, как тянулась по шоссе эта огромная кишка». Гуляя вдвоем с женой по Александровскому парку, Николай II постепенно знакомил ее с его историей и достопримечательностями. Так, 19 марта они «осмотрели Китайский театр и обошли большое озеро»; 21 марта «посетили слона – он сделался злым, must,[365] как говорят англичане в Индии».
Периодически служебные обязанности требовали присутствия Николая II в столице. Иногда Александра Федоровна сопровождала мужа. После представительских мероприятий они возвращались «в Царское, довольные удрать из города». Уже тогда у Николая II вошло в привычку после напряженного рабочего дня «работать в саду в снегу»: «Во время прогулки ковырял лопатой в разных местах, в особенности на Детском острове». В марте 1895 г. император расчищал снеговой лопатой дорожки парка.
Заметим, что только Александр III и Николай II сами работали «здоровья ради», расчищая снег на парковых дорожках. Причем у Александра III эта привычка, вызывавшая недоумение окружения, сформировалась еще в юношеском возрасте. В ноябре 1861 г. один из воспитателей с удивлением записал в дневнике: «Я всегда удивлялся, смотря на Александра Александровича, и думаю, как юношу почти в 17 лет могут занимать детские игры, как, например, перекидывание снега лопатой».[366] А между тем из этого «перекидывания снега» выросла целая традиция, и уже никто не удивлялся, когда Николай II за зиму «перекидывал» тонны снега. Конечно, представить Николая I с лопатой, разгребающего дорожки в парке трудно, но для Александра III и Николая II этот образ был уже вполне органичен.
Спустя годы воспитательница детей императора С.И. Тютчева, как-то «проходя неподалеку от катка» в Александровском парке, «увидела государя за этой работой. Но он был так ею увлечен, что не заметил меня и высморкался по-русски – в пальцы. Увидев меня, он смутился и сказал: “Как вы думаете, Софья Ивановна, хорошим бы я мог быть дворником?”. Вообще государь очень любил всяческие физические упражнения. Он говорил, что это для него лучший отдых после занятий государственными делами».
Вечером 30 марта 1895 г. Николай II и Александра Федоровна на поезде Марии Федоровны со станции «Александровская» вернулись в Петербург. На следующий день, после совместной прогулки по саду Аничкова дворца, Николай II записал в дневнике: «Утром погуляли в саду, кот. теперь нам кажется узкою клеткою после приволья в Царском».
Как и другие императоры, Николай II лично контролировал и дополнял перечень ремонтных работ, которые велись в Александровском дворце. Проведя большую часть марта 1895 г. в резиденции и уезжая оттуда, император лично перечислил гоффурьеру Яковлеву все те позиции, которые необходимо было «исправить». В этот же день гоффурьер направил рапорт с перечнем высочайших повелений на имя министра Императорского двора. Итак, «Его Императорское Величество высочайше соизволил объявить мне сегодня, следующие повеления: 1. В Уборной комнате Его Императорского Величества поставить ванну, находящуюся ныне в таковой же комнате левого флигеля Дворца… постелить ясеневую обшивку и заделать там же дверь, выходящую в коридор; 2. В Ванной комнате Ея Императорского Величества закрыть ход на антресоль, переделать лестницу из этой комнаты в смежный коридор; переставить ванну и обить стены и потолок английским ситцем по представленному образцу; 3. Сделать новые шторы в Опочивальне, Уборной Ея Императорского Величества и в Гостиных».[367]
Судя по приказаниям, после отъезда императора из Александровского дворца должны были начаться работы по оборудованию его Ванной комнаты и Уборной (№ 65). Вероятно, тогда, в марте 1895 г., что-то вроде Уборной имелось, но предполагалось, что это помещение будет «доводиться до ума». Но при этом, судя по документу, идея бассейна тогда еще не родилась, поскольку упоминается о переносе обычной ванны из левого флигеля. Кроме того, в документе речь идет о гостиных Александры Федоровны. Вне всякого сомнения – это Сиреневая (№ 72) и Палисандровая (№ 71) гостиные, которые должны были быть введены в строй в течение лета 1895 г.
Поездки Николая II в Александровский дворец совершенно выбивались из формализованного графика переездов императоров из резиденции в резиденцию. Впрочем, молодоженов можно было понять. Своей квартиры в 1894–1895 гг. у них еще не было, и жили они в комнатах Николая II, которые он как наследник занимал в Аничковом дворце. Кроме этого, Аничков дворец с осени 1866 г. являлся домом родителей молодого императора. Кстати, императрица Александра Федоровна в письмах к родным с пренебрежительной интонацией называла комнаты супруга в Аничковом дворце «комнатками».
Наверное, поэтому молодые супруги так полюбили Александровский дворец, который они ощутили своим первым семейным домом, где они могли жить сначала одни, а затем и со своими детьми. Вне всякого сомнения, эти первые года супружества были для них самыми счастливыми, поскольку тогда страна еще сохраняла стабильность и не начала сползать в штопор политических кризисов, а также тогда они и подумать не могли, что их долгожданный сын родится со столь безнадежным диагнозом.
Поэтому совершенно не удивительна запись в дневнике Николая II (13 апреля, четверг), что они с супругой «в 3 часа отправились в милое Царское Село. По приезде туда немедленно пошли гулять; воздух был дивный, птички щебетали, ручейки журчали. Много снега стаяло, поля чисты, но в лесу осталось порядочно еще. Обедали в 8 ч. и читали». Эти «щебечущие птички» и «журчащие ручейки» совершенно нетипичны для лапидарных записей в императорском дневнике, но при этом достаточно полно отражают его душевный настрой…
Императрица Александра Федоровна тогда уже была беременна первым ребенком, поэтому часто недомогала. 15 апреля, суббота: «Идеальный летний день. Дорогая моя Аликс чувствовала себя скверно целый день – несносно, особенно в такую погоду! Погулял один. Доклады затянулись до половины 2. Завтракал с Митей (деж.), около двух часов прогуливал себя в парке. После чаю Аликс поехала покататься. Читал до обеда. Провел вечер у постели».
Своя половина в правом флигеле Александровского дворца стала уже привычной, и только изредка в дневнике Николая II появляются упоминания (16 апреля, воскресенье), что они с женой «обедали в моем кабинете. Вечером много читал». Упомянем и о том, что обеды «в кабинете» породили некую привычку, которая вылилась в то, что в Александровском дворце на императорской половине так и не появилось особой столовой, как это было у них в Зимнем дворце (Белая столовая). Поэтому обед подавали в разных комнатах, по желанию хозяев, и очень часто в кабинетах (в 1902 г. у императора появился второй кабинет). Впрочем, такое часто бывало и в Зимнем дворце, когда обедали то в Готической библиотеке, то в рабочем кабинете императора.
Эти первые комнаты императорской четы – Столовая[368] (№ 63), Кабинет (№ 64), Уборная императора (№ 65), Опочивальня (№ 73), Уборная императрицы (№ 74) на первом этаже правого флигеля Александровского дворца – были обставлены мебельных дел фабрикантом Карлом Гринбергом.[369] При этом большая часть мебели просто ремонтировалась. Судя по приведенному ниже списку, это была мебель, которая оставалась в этих комнатах с 1870-х гг., и ее только слегка подновили:
«По Столовой Их Величеств: ремонт стульев (24), стол обеденный, столик ломберный, простеночная зеркальная рама со шкапиком, стол закусочный, ящик для дров, шторы – 1251 руб. 70 коп…»;
«По Кабинету Его Величества: новая обивка на 4 кресла, стулья (4), стулья жакоб (6), табуреты (4), кресло к письменному столу, скамейка подножная, стол круглый большой, этажерка с 4 полками, стол письменный, корзина для бумаг, экран – 1252 руб. 65 коп…»;
«По Уборной Его Величества: мебель исправить и отшлифовать заново, диван, кресла (4), стулья (4), стол уборный, зеркало туалетное, стол круглый, столиков для подавания чая (2), плевательниц (2), экран, корпус для часов, стол ломберный, рамок для картин отполировать (36)»;
«По клозету: вделать в стену две полки на кронштейнах ясеневого дерева белого полированного, ящик для бумаг так же, сиденье новое накладное на волосе обитое и покрытое бумазеей (2) – на 374 руб. 25 коп…»;
«По Ванной: вделать в стену вешалку ясеневого белого полированного дерева – 2 руб. 75 коп…»;
«По Дежурной камердинера Его Величества – 87 руб. 75 коп…»;
«По Опочивальне Их Величеств: старую мебель вновь перекрасить лаковую краскою, 2 плевательницы, витрины (под бриллианты. –
«По уборной Ея величества… две плевательницы – 2011 руб. 51 коп…»;
Семья Николая II, конечно, жила в Александровском дворце не одна. В подвале, по традиции, жила ближайшая прислуга, на втором этаже левого флигеля, где когда-то жил сам Николай II со своими братьями и сестрами, поселились фрейлины и лица из ближайшего окружения императорской семьи. Например, Николай II упоминает в дневнике (17 апреля 1895 г., понедельник) о своей прогулке по Александровскому парку вместе с супругой и Екатериной Адольфовной Шнейдер,[370] которая тогда обучала императрицу русскому языку.
Гуляя по парку, Николай II продолжал знакомить супругу с его «объектами». Например, во вторник 18 апреля они, гуляя, «посетили все оранжереи и пожрали в них много плодов земных». Для них, выросших в цепях дворцовых церемониалов, плотной охраны и тысяч внимательных и не всегда добрых глаз, Александровский парк был настоящей отдушиной, огромным миром, позволявшим наслаждаться жизнью вдвоем (19 апреля, среда: «Во время прогулки набрали целую корзину анемон»).
Уже в 1895 г. Александровский дворец стал их домом. В Аничковом дворце были свекровь и детские «комнатки» императора. А в Царском Селе – огромный дворец, который начали менять по их воле, и обширный парк, где можно было гулять, не видя необходимой охраны. Когда дела того требовали, супруги выезжали в Петербург или Гатчину, но каждый раз с огромным облегчением и радостью возвращались обратно к себе, в Александровский дворец. Поэтому в дневнике Николая II так часто встречается фраза: «…уехали к себе в Царское».
В апреле 1895 г. Николай II освоил в Александровском парке дело, которым он занимался на протяжении всего своего царствования, вплоть до апреля 1917 г., – колол ломом лед на каналах и прудах парка. Личный лом императора хранился в дворницкой каморке подвала на подъезде правого флигеля. 21 апреля (пятница) в дневнике отмечено: «Уничтожил остатки льда на пруде».
К концу апреля Николай II и Александра Федоровна обжились в своих новых комнатах, и император в субботу 22 апреля записал: «После завтрака развешивал во всех комнатах картины, так что, наконец, помещение пришло в благоустроенный и уютный вид». Это очень характерное царское – «наконец».
23 апреля 1895 г. супруги впервые отметили семейный праздник – именины Александры Федоровны, на которых их поздравляли слуги или, по придворной терминологии, «люди»: «После кофе принимали всех садовников с фруктами и цветами, а также большую депутацию от людей Двора, кот. поднесли каждому из нас по иконе. Камер-фурьер Герасимов сказал очень трогательное приветствие». Естественно, в этот день были гости, для которых был накрыт фамильный завтрак на 26 человек «в угловой зале Александровского дворца».
25 апреля (1895 г., вторник), после семейного завтрака, супруги долго «сидели на “Детском острове”, наслаждаясь погодой». Наверняка Николай II рассказал супруге историю Детского острова и свои истории, с ним связанные. В этот день они «катались с Аликс на пруде, заставляя собак плавать». Этих собак было много, они жили в Александровском парке в особом Собачьем домике.
Характер работы императора был таков, что достаточно часто приходилось осматривать объемные макеты или карты. Для этого требовались большие столы или даже залы. Так, впервые, в пятницу 28 апреля 1895 г., император осматривал в Александровском дворце «планы и карты Мин-ва Путей Сообщения, расставленные по всем залам». Имелись в виду, конечно, парадные залы. Это было в порядке вещей, поскольку и в Зимнем дворце для этих же целей часто использовался Концертный зал.
После окончания этой части рабочего дня император «катался с Аликс в шлюпке; затем трогательно пили чай вдвоем на Детском острове». Судя по всему, пили чай в домике, построенном архитектором Горностаевым для маленького Александра II.
1 мая 1895 г., когда лед окончательно сошел с каналов и прудов Александровского парка, Николай II открыл свой очередной байдарочный сезон: «Катался в байдарке и перетаскивал волоком из пруда в канал и обратно. После чаю пошли на Детский остров и выпустили там 4 кроликов».
Во-первых, отметим для себя это неудобство: император сам перетаскивал волоком байдарку из пруда в канал. Поскольку это было неправильно, Николай II, уезжая из Царского Села, распорядился исправить недостаток. Тем не менее с этого дня прогулки на байдарке и лодках стали обыденностью и частью жизни в Царском Селе (2 мая 1895 г., вторник: «Катался в своей белой байдарке (из Скерневиц[371]) по каналам и прудам, пока Аликс гуляла и собирала цветы»). Во-вторых, отметим, что на Детском острове, как в дни детства императора, держали 30 кроликов, за прокорм которых он платил из своей гардеробной суммы. Например, в 1896 г. император направил некоторую сумму «лакею Александровского дворца на прокорм 30 кроликов, принадлежащих Его Императорскому Величеству». На эти деньги покупали хлеб, овес, капусту и молоко.[372]
3 мая 1895 г. император для встречи с сановниками впервые использовал Красную гостиную[373] в левом флигеле («В 2 часа имел заседание Сибирского Комитета в угловой красной гостиной»). Это было многолюдное совещание, и на половине императора сановников просто негде было рассадить, поэтому и была использована совершенно неделовая и даже женская гостиная в центральном объеме дворца.
4 мая 1895 г. император на лодке с супругой заплыли в дальнюю и еще не освоенную ими часть Александровского парка: «Катались на лодке на пруде между арсеналом и фотографией. Имел обычные три приема. После завтрака сделал прогулку в одиночестве, затем ездил там же в байдарке, пока Е.А. Шнейдер возила Аликс в шлюпке». Кстати, отметим эту особенность: императрица тогда предпочитала гулять по аллеям парка со своей учительницей русского языка Е.А. Шнейдер, а не с официальными фрейлинами, которые в силу должностных обязанностей должны были сопровождать ее на прогулке. Это все, конечно, были мелочи, которые, однако, впоследствии переросли в трагическое отчуждение императорской семьи от петербургского бомонда.
Тогда молодая семья не только начала строить свой дом, но и сажать деревья рядом с ним, рассчитывая при этом, что за сыном у них дело не станет. Некоторые из этих «императорских» деревьев можно увидеть и сегодня. Рядом с Феодоровским собором можно увидеть четыре дуба из семи, посаженных членами семьи Николая II в 1909 г. Но эта традиция началась много раньше, когда император и Александра Федоровна 11 мая 1895 г. «посадили вербы в саду и сидели до 6 1/2 на Детском остр…». Возможно, эти вербы сохранились по сей день.
С 15 мая 1895 г. Николай II стал кататься по Александровскому парку на велосипеде, «только что поправленном». В это время по парку катался на велосипеде не только Николай II, но и его родственники: «В парке встретил Кирилла, тоже на велосипеде (самокате)».
С 16 по 17 мая 1895 г. император Николай II дал два сеанса датскому художнику Л.-Р. Туксену, который писал картину, посвященную свадьбе императора в Зимнем дворце.
Очень часто в эту весну император с супругой ездили в Павловск – просто погулять по парку, послушать там музыку и зайти в гости в Павловский дворец к «Косте и Мавре».[374] Там они «осматривали… весь верхний этаж этого красивого и интересного дворца».
19 мая 1895 г. супруги «осматривали верхние комнаты над Аликс, которые собираемся устроить для известного помещения!». По срокам, императрица должна была родить во второй половине октября, и уже в мае комнаты над покоями Александры Федоровны планировалось оборудовать как детские. Примечательно, как император, видимо, боясь сглазить, называет будущие детские комнаты «известными помещениями».
Заметим попутно, что к этому времени из кладовой Серебряных вещей Аничкового дворца в Александровский дворец переправили множество полезных вещей. Среди них упоминается «ванночка серебряная детская с деревянными ручками. В ящике красного дерева. Весом 15 фун. 12 зол…», а также «кастрюлька маленькая внутри золоченая с крышкою с ручкой черного дерева» и «кастрюлька побольше, внутри золоченая с крышкою с серебряною вкладною ручкою. 1 фун. 63 зол…».[375]Что должны были варить в этих позолоченных кастрюльках – шоколад или манную кашу, мы можем только предполагать.
Когда осенью 1895 г. устроили Детскую, то упоминавшийся мебельщик Гринберг обставил и ее:
«По Детской столовой – 938 руб. 65 коп…»;
«По Детской дневной: диван большой турецкий старый переделать заново, обить, а подушки и валики при оном обшить новым казенным ситцем – 1145 руб. 50 коп…»;
«По Детской спальне – 1025 руб. 50 коп…»;
«По ванной на антресолях»;
«По комнате перед Детской столовой»;
«По комнате 2-х нянь – 853 руб. 85 коп…»;
«По передней – 255 руб…».[376]
В апреле-мае 1895 г. супруги несколько раз выезжали в Гатчинский дворец. Там тоже было что рассказать и показать молодой жене. Например, 22 мая Николай II и Александра Федоровна «пошли осматривать комнаты Павла Петровича, кот. Аликс еще не видала». Напомним, что в этих комнатах стояла походная кровать Павла I с простынями, заляпанными его кровью. Что и говорить, скелетов в семейном шкафу Романовых хватало. Когда в этот день супруги вернулись из Гатчины в Царское Село, Николай II отметил в дневнике: «…тут я чувствую себя как-то совсем дома». Это тоже примечательная фраза, поскольку еще совсем недавно он чувствовал себя «как дома» именно в Гатчинском дворце.
23 мая 1895 г. в Полуциркульном зале (император называет этот зал «большим») состоялся большой прием выпускников четырех военных академий (105 чел.).
Поскольку пребывание в Александровском дворце заканчивалось, предполагалось, что в нем немедленно начнутся работы по «доведению до ума» интерьера и инфраструктуры дворца. Поэтому очень многозначительна запись в дневнике 24 мая 1895 г. (среда): «После завтрака выбирали материи для обоев и ковры для наших комнат в Александровском дворце».
24 мая Николай II поздравлял свою жену с 23-летием, даря свои первые ювелирные подарки:[377] «Первый день рождения, который проводим вместе, дай Бог, чтобы еще много таких дней нам позволено было прожить в обоюдном мире, тихой радости и счастии! За все, что Господь дал нам уже, за все, чем наградил нашу нелегкую жизнь – надо благодарить Его за великую благость и милосердие!». Любопытно, что в этот день, после большого семейного завтрака в Екатерининском дворце, вечером «пили чай впятером на острове». Это было уже привычное семейное чаепитие на Детском острове.
Поскольку первые совместные дни рождения[378] стал неким рубежом, то 26 мая супруги «в 3 ч. поехали в фотографический павильон и снимались много и долго у Пазетти».
27 мая 1895 г. император с супругой переехал из Царского Села в Петергоф. В этот день, отъезжая, Николай II вновь перечислил гоффурьеру Яковлеву целый список работ, которые необходимо было провести в Александровском дворце на протяжении летних месяцев:
«1. В Уборной комнате поклеить новые обои;
2. В Ванной комнате обшить стены и потолок ясеневой обшивкой и установить высребренную ванну;
3. В Кабинете императора поклеить новые обои, устроить камин, навесить вторую дверь со стороны Столовой[379] и обить мебель, навесив новые драпировки на окнах и дверях;
4. В Столовой – обои, обить мебель кожей, навесить новые драпировки;
5. В Опочивальне супружеской четы стены и мебель обтянуть английским ситцем, утвержденного образца, сделать новый туалетный стол и кушетку, настлать мягкий ковер и изменить существующее электрическое освещение;
6. В Уборной императрицы обтянуть стены новым английским ситцем, настелить на пол мягкий ковер и изменить электрическое освещение;
7. В Ванной императрицы установить высеребренную ванну и пробить лестницу в верхний этаж;
8. В верхнем этаже правого флигеля Дворца комнаты, выходящие в сторону Кухонного флигеля, переделать и приспособить для Детских, сделать мебель и всю обстановку по назначениям Ея Императорского Величества Государыни Императрицы;
9. Снять решетки с окон подвального этажа Александровского дворца».
Поскольку летом 1895 г. предполагалось провести достаточно масштабные строительные работы, то в перечне документов сохранились имена тех подрядчиков и мастеров, которые ими и занимались. Например, упоминавшийся мебельный мастер Гринберг «за столярные и мебельные работы» получил 5000 руб.; купец Дылев «за штукатурные и лепные работы» – 5000 руб.; подрядчик Леднев «за малярные работы» – 9850 руб.; слесарный мастер Веберг «за слесарные работы» – 8552 руб.; в магазине Кольбе закупались принадлежности для монтажа электрического освещения на 2033 руб.; заводчик Сан-Галли получил «за механические работы» 640 руб. Всего было выплачено на этом этапе ремонта подрядчикам и мастерам 37 077 руб.
Из работ летнего сезона 1895 г. в Александровском дворце упомянем также ремонт и замену части «цветных» паркетных полов (80 кв. саж.). Этот старый паркет после «исправления» отправили в Екатерининский дворец.[380]
Николай II и Александра Федоровна вернулись в Царское Село из Петергофа во вторник 12 сентября 1895 г. и прожили в Александровском дворце до конца декабря 1895 г. Таким образом, ожидая рождения первенца и заканчивая отделку своей квартиры в Зимнем дворце, Николай II и его супруга большую часть 1895 г. прожили именно в Александровском дворце, только изредка посещая другие резиденции.
Вернувшись 12 сентября в Александровский дворец, супруги прежде всего осмотрели свои «вновь устроенные комнаты, принялись разбираться. К 6 ч. это несносное занятие кончилось, и я начал заниматься. Обедали в 8 ч. в столовой. Читал Аликс вслух».
В последующие дни Николай II все реже и реже упоминал названия новых комнат их половин, поскольку они постепенно становились привычным фоном их жизни в Александровском дворце. 15 сентября 1895 г. царь впервые упомянул о
Комната «mauve», или Сиреневая гостиная, фактически выполняла функцию рабочего кабинета императрицы и находилась рядом с Опочивальней. Название «Сиреневая» было связано с тем, что стены комнаты были затянуты сиреневой (лиловой) тканью.[382] По устойчивой легенде, императрица, определяя цветовую гамму своей новой гостиной, дала архитектору Р.Ф. Мельцеру ветку сирени, который использовал этот оттенок в качестве главной цветовой доминанты. Декор стен завершался расписным фризом из стилизованных цветов ириса, на полках углового дивана, шкафах и камине разместились предметы из фарфора, камня и стекла, в том числе вазы Э. Галле, модные в то время. Мебель в кабинете была выкрашена эмалевой краской под слоновую кость. Комплексную отделку Сиреневой гостиной в 1895 г. провела фирма братьев Р.Ф. и Ф.Ф. Мельцеров, которая не только изготовила на своей фабрике мебель в рекордно короткие сроки (2,5 месяца от эскизов до готовых вещей), но и установила всю электрику, оконные приборы и таганы.
В этом кабинете Александра Федоровна проводила большую часть своего времени. В кабинете было два окна, выходивших в парк. Торцом к межоконному пространству стоял рабочий стол императрицы.
У одного из окон, в углу, ближе к двери в Опочивальню, стояло любимое семейное кресло, запечатленное на множестве фотографий. Оно так удобно было повернуто к окну, что свет хорошо падал на книгу в руках. Над креслом была укреплена стенная лампа-бра, освещавшая кресло вечером. В эту гостиную иногда подавали пятичасовой чай. В этой гостиной семья часто собиралась вечерами, и тогда за кресло среди детей шли настоящие бои.
Сиреневый кабинет императрицы был разбит на несколько уютных уголков, каждый из которых был функционально и уютно освещен электрическими лампами. В кабинете за ширмой, у двери в Палисандровую гостиную, стояла кушетка, дополнял убранство огромный угловой диван, расположенный напротив окон. По стенам кабинета шла длинная полочка, сплошь заставленная дорогими императрице фотографиями. В уютный интерьер было вписано белое пианино, на котором часто играла императрица, поначалу даже с мужем в четыре руки.
Николай II и Александра Федоровна, в полной мере ощутив груз публичности, очень ценили возможность побыть наедине друг с другом. К этой теме Николай II постоянно обращается в своих дневниковых записях: «Вечером играли в 4 руки – так трогательно» (22 октября 1895 г.); «Обедали одни и играли в четыре руки» (8 декабря 1895 г.).
Анна Александровна Вырубова, постоянно бывавшая на половине императрицы с 1906 г., вспоминала, что «большую часть дня Императрица проводила у себя в кабинете, с бледно-лиловой мебелью и такого же цвета стенами (любимый цвет Государыни). Оставшись вдвоем с Государыней, я часто сидела на полу на ковре возле ее кушетки, читая или работая. Комната эта была полна цветов, кустов цветущей сирени или розанов, и в вазочках стояли цветы. Над кушеткой висела огромная картина “Сон Пресвятой Богородицы”, освещенная по вечерам электрической лампой. Пресвятая Дева изображена на ней спящей, прислонившись к мраморной колонне; лилии и Ангелы стерегут ее. Подолгу я смотрела на этот прекрасный облик Богоматери, слушая чтение, рассказы или разделяя заботы и переживания наболевшей души моей Государыни и друга.
Тишину этой комнаты нарушали звуки рояля сверху, где Великие Княжны поочередно разучивали одну и ту же пьесу, или же когда пробегут по коридору и задрожит хрустальная люстра.
Иной раз распахнется дверь, и войдет с прогулки Государь. Я слышу его шаги, редкие и решительные. Лицо Государыни, часто озабоченное, сразу прояснялось. Государь входил ясный, ласковый, с сияющими глазами. Зимой, стоя с палочкой и рукавицами, несколько минут разговаривал и, уходя, ее целовал.
Около кушетки Государыни на низком столе стояли семейные фотографии, лежали письма и телеграммы, которые она складывала и так иногда и забывала, хотя близким отвечала сейчас. Обыкновенно раз в месяц горничная Маделен испрашивала позволение убрать корреспонденцию. Тогда Императрица принималась разбирать свои письма и часто находила какое-нибудь письмо или телеграмму очень нужную».
Кроме игры в четыре руки, Николай II много читал вслух супруге, знакомя ее как с русской классикой, так и с историей России. Например, в сентябре 1895 г. Александра Федоровна целую неделю слушала «интереснейшие записки гр. Головиной, времен Екатерины и Павла Петровича». В этих действительно интереснейших записках упоминалось и о первом лете, проведенном Александром I в стенах Александровского дворца. 24 сентября император «начал чтение вслух записок кн. Адама Чарторыйского». Вне всякого сомнения, супруги, у которых недавно родилась дочка, обсуждали еще один семейный скелет в шкафу, связанный с рождением первой дочери императрицы Елизаветы Алексеевны. Дневниковые записи, подобные такой: «Обедали у нее, и затем я читал ей вслух» (29 сентября), встречаются в дневнике очень часто.
Осенью 1895 г. с императорской четой много времени проводили великая княгиня Елизавета Федоровна и ее муж, Сергей Александрович (дядя императора), которые тогда поселились на первом этаже левого флигеля Александровского дворца: «Обедали впятером; играли на фортепиано, рисовали и рассматривали альбомы» (24 октября); «Обедали вчетвером; вечером красили и играли на фортепиано» (28 октября); «Вечер провели у Аликс, причем, как всегда, каждый занимался своим делом» (1 ноября). Впрочем, если родственники покидали дворец, об этом упоминалось с некоторым удовлетворением: «Пили чай и обедали одни, т. к. сожители наши по Александровскому дворцу были у Мама в Гатчине» (22 октября).
Попутно заметим, что в сентябре 1895 г. в Александровский дворец привезли маленькую Ирину Александровну[383], племянницу Николая II. Ее поселили на втором этаже левого флигеля Александровского дворца, в «наших старых детских комнатах наверху». Там она находилась до октября, пока не приехали родители.
Очень редко супруги покидали свою половину, выходя в парадные залы дворца. Так, 31 октября 1895 г., после обеда «впятером с д. Павлом», они все перешли в Библиотеку и рассматривали старые издания, альбомы, гравюры и всякие другие курьезы, вытащенные из шкафов и витрин.
Осенью 1895 г. Николай II и Александра Федоровна продолжали выполнять представительские обязанности, когда их «для вечности» запечатлевали скульпторы. Николай II 20 сентября записал: «После завтрака сидел более часа, пока с меня лепил Бернштам,[384] за кот. просил Боголюбов». Всего он дал скульптору два сеанса по часу (20 и 23 сентября). Александра Федоровна «сидела для Бернштама» только один сеанс (25 сентября).[385]
Конечно, львиную долю времени Николая II занимала «царская работа»[386] – чтение непрерывного потока документов, выслушивание трех ежедневных (по графику) докладов министров, личных встреч с сановниками, приемом представлявшихся и решением сотни других дел. Например, 3 октября 1895 г. Николай II принял Хельмута фон Мольтке,[387] который вспоминал, как он «выехал в Царское Село из Петербурга 3 октября в десять часов так называемым придворным поездом, где для меня был зарезервирован вагон. Снова – как при первой моей аудиенции[388] – когда я прибыл в Александровский дворец, граф Бенкендорф провел меня в приемную Его Величества, и обо мне было немедля доложено Государю… Император встретил меня чрезвычайно любезно, пожал мне руку и спросил, как мне понравился Петербург. Аудиенция продлилась немногим более получаса».
25 октября император записал в дневнике: «Опять начинает расти та кипа бумаги для прочтения, которая меня так смущала прошлою зимою; я успел уже позабыть об этом за последние два-три месяца». Напряженно работая, император отметил первый юбилей своего царствования, в этот день (21 октября) он вспоминал своего отца: «Тоже не из веселых дней. Как-то совестно и жаль снять траур; он еще служил некоторою видимою связью с дорогим прошлым!».
Помня о ранней смерти отца, Николай II много внимания уделял спорту или, по крайней мере, ежедневным длительным прогулкам по царскосельским паркам. Фиксации этих прогулок встречаются в дневнике постоянно. Те, кто хорошо представляет «географию» Александровского и Баболовского парков, согласятся, что прогулки были стремительно-продолжительными: «Пошел гулять и вышел полями около Фермы» (17 сентября); «Сделали хорошую прогулку и посетили детей д. Павла» (21 сентября); «Обошел весь парк в полтора часа» (9 октября); «Прогулялся довольно далеко, прошел мимо новой станции, выстроенной для нас гораздо ближе к дому, чем существующие две» (15 октября).
Гуляя в Александровском парке, супруги периодически заходили в Екатерининский дворец, где навещали «детей д. Павла. Они оба выросли и очень похорошели» (16 сентября). Великий князь Дмитрий Павлович и великая княжна Мария Павловна – дети вдовца, великого князя Павла Александровича, – вплоть до 1917 г. были очень близки с семьей Николая II, считаясь почти их приемными детьми.
В сентябре 1895 г. пешие прогулки перемежались с прогулками на шлюпке. Устойчивая лодка гарантировала безопасность беременной Александры Федоровны.
Кроме Сиреневой гостиной, осенью 1895 г. открыли Детскую половину на втором этаже правого флигеля. Эти детские комнаты приготовили к рождению первенца, который ожидался в октябре. Тогда Николай II и Александра Федоровна еще не замкнулись в своих непростых жизненных проблемах и охотно общались с родственниками, которые часто навещали императорскую чету в Александровском дворце. Дяди и тети, мама, братья и сестры, двоюродная и прочая родня, бывая в Царском Селе, непременно наносили визиты царской чете. Все ждали…
Конечно, самым ожидаемым событием осени 1895 г. в семье Николая II стали приближающиеся роды императрицы Александры Федоровны. Отсюда и интерес к крошечной племяннице Ирине, размещенной в левом флигеле Александровского дворца: «Присутствовал при ванне маленькой Ирины» (24 сентября). Отсюда фиксации в дневнике каждого недомогания императрицы: «Дорогая А[ликс] жаловалась на боль в животе, она пролежала из предосторожности целый день в постели. Обедал в спальне у постели [Аликс]. Потом читал немного. Отт[389] и г-жа Гюнтц[390] приехали осмотреть мою душку!» (26 сентября); «Вечером читал; Аликс себя чувствовала хорошо, изредка появлялись боли. Отт и Гюнц довольны» (30 сентября).
Естественно, большую часть времени императрица проводила в своих комнатах, где все свое свободное время старался бывать и император: «Аликс, к счастью, чувствовала себя хорошо и провела весь день на кушетке в комнате “mauve”. Завтракал у Аликс» (28 сентября).
В сентябре 1895 г. в Екатерининском дворце поселилась старшая сестра императрицы – великая княгиня Елизавета Федоровна, приехавшая поддержать младшую сестру и поэтому много времени проводившая в комнатах Александры Федоровны: «Элла провела целый день с Аликс, они рисовали вдвоем» (2 октября); «Сидели у Аликс; она и Элла пели и играли на пианино» (4 октября).
5 октября 1895 г. Елизавета Федоровна перебралась в комнаты первого этажа левого флигеля Александровского дворца, поскольку со дня на день ожидали начала родов. В этот день император и акушерка на втором этаже правого флигеля в детской комнате развешивали вдвоем картинки. На следующий день всем показалось, что роды начались: «С вечера у Аликс опять появились боли, которые она чувствовала ночью, когда просыпалась. Так как утром они продолжались, я отказал охоту и остался дома. Около 10 час. Аликс встала и провела весь день на ногах как ни в чем не бывало; так вот, а я думал, что эти боли начало конца». 7 октября Николай II с нотками разочарования констатировал: «Весь день моя душка жена чувствовала себя отлично – дело застряло, а мы так надеялись, что к воскресенью известное событие произошло бы. Завтракали с д. Павлом в первой комнате Аликс».
25 октября 1895 г. по распоряжению Александры Федоровны «сделано письменное предложение проживающей в Лондоне мисс Инмэн занять должность англичанки к будущему ребенку Их Императорских Величеств с вознаграждением по 150 руб. в месяц при готовом помещении, столе и всем остальном содержании».
Для императора происходящее было удивительно, все сроки прошли, а ребенка нет. Тем более что тогда УЗИ не было и интрига сохранялась до последнего момента. При этом Николай II ожидал, конечно, мальчика: «Каждый день ждем желанного прибавления семейства, даже каждый час, а между тем сутки проходят за сутками, и опять то же ожидание! Это уже тянется с начала октября» (27 октября).
Наконец, 3 ноября 1895 г. (пятница), Николай II записал в дневнике: «Вечно памятный для меня день, в течение которого я много-много выстрадал! Еще в час ночи у милой Аликс начались боли, которые не давали ей спать. Весь день она пролежала в кровати в сильных мучениях – бедная! Я не мог равнодушно смотреть на нее. Около 2 ч. дорогая Мама приехала из Гатчины; втроем, с ней и Эллой, находились неотступно при Аликс. В 9 час. ровно услышали детский писк, и все мы вздохнули свободно! Богом нам посланную дочку при молитве мы назвали Ольгой! Когда все волнения прошли и ужасы кончились, началось просто блаженное состояние при сознании о случившемся! Слава Богу, Аликс перенесла рождение хорошо и чувствовала себя вечером бодрою. Поел поздно вечером с Мама и когда лег спать, то заснул моментально!».
Как следует из дневниковой записи, схватки продолжались почти сутки – с часа ночи и до позднего вечера. Рожала Александра Федоровна в своей Опочивальне, где врачи «развернули» родильное отделение. Бюллетень о рождении великой княжны подписали лейб-акушер А. Крассовский, проф. Д. Отт и лейб-хирург Г. Гирш.
В этот же день – 3 ноября 1895 г. – по распоряжению министра Императорского двора предпринято несколько действий по случаю рождения дочери императора: комендант Петропавловской крепости получил приказ о традиционных пушечных выстрелах; издан манифест о рождении великой княжны; с младенца сняли «меру роста» для изготовления «ростовой» иконы; митрополиты Петербургский и Московский получили по 3000 руб. для раздачи бедным; на счета императрицы Александры Федоровны перевели из Кабинета Е.И.В. некий аналог современного «материнского капитала» в 42 858 руб. по случаю рождения первенца.[391]
О том, что Николай II ждал только сына, свидетельствует документ от 25 октября 1895 г., где указывается, что в случае рождения сына необходимо произвести 301 выстрел, а вариант дочери вообще не упоминается. В документах, подписанных Николаем II 3 ноября, говорится, что по случаю рождения дочери пальба из пушек должна вестись «по установленному порядку».
Отметим, что вопрос о числе пушечных выстрелов простым не был. В этом вопросе решающие значение представляли как имеющиеся прецеденты, так и некие тонкие нюансы, как, например, то, что великая княжна родилась в семье императора, а не цесаревича и считалась «порфирородной». Что касается прецедентов, то с 1819 по 1860 г. родившимся великим княжнам салютовали, как правило, 201 выстрелом.[392] Когда у будущего Александра III в 1875 г. родилась первая дочка – Ксения Александровна, ее рождение отметили всего 51 выстрелом. Затем, с 1882 г., установили стандарт в 101 выстрел.[393]
На следующий день, 4 ноября, молодую мать перевезли «в mauve room, для перемены воздуха». Напомним: это – Сиреневая гостиная рядом с Опочивальней, где оставался младенец, кормилица и акушерка. Заметим, что первые роды 23-летней императрицы простыми не были. Ребенку пришлось накладывать на головку щипцы,[394] а у самой императрицы были разрывы, ушитые Д.О. Оттом, и швы сняты через неделю. Император упомянул в дневнике: «У дорогой Аликс сняли швы, и все шло хорошо» (9 ноября).
4 ноября 1895 г. в Александровском дворце состоялся благодарственный молебен, на котором присутствовало все наличное императорское семейство. Все последующие дни главное место в дневниковых записях Николая II занимала его дочка. Он регулярно присутствовал при ее купании: «Видел ее в ванне» (10 ноября). Более того, в декабре ему доверили самому купать дочку (18 декабря).
Император, как и всякий молодой отец, не переставал удивляться этому чуду: «Она большой ребенок 10 фунтов весом и 55 сантим. длины. Почти не верится, что это наше дитя! Боже, что за счастье!!!». Он присутствовал при первом «прикармливании к груди, что окончилось тем, что Аликс очень удачно стала кормить сына кормилицы, а последняя давала молоко Ольге. Пресмешно!» (5 ноября).
Естественно, появились и первые проблемы: «…дите не хочет брать у нее грудь, приходится еще звать кормилицу» (6 ноября). Александра Федоровна сама время от времени кормила дочку, что было совсем не в традициях русской аристократии, и этот процесс шел с переменным успехом: «Сидел с Аликс пока она кормила; но маленькая не принимается сосать без борьбы, что их обеих, очевидно, утомляет» (15 ноября). Чувствуется, что император еще не привык ни к имени своего ребенка, ни к самому ребенку, поэтому поначалу не называл Ольгу по имени.
Ребенок находился в Опочивальне вместе с матерью: «Вечер, как всегда, провел с моей душкой в спальне», а родственников дальше «mauve room» не пускали: «Затем пил со всеми чай в “mauve room”» (11 ноября). Вскоре молодую мать перевели на постоянное жительство в Сиреневую гостиную: «Хороший счастливый и ясный день! Перед завтраком дорогой Аликс позволили покинуть постель и перейти на кушетку в mauve room, где она и осталась лежать весь день» (13 ноября), а ребенка оставили в Опочивальне.
Во вторник 14 ноября 1895 г. великую княжну Ольгу Николаевну крестили в соборе Екатерининского дворца: «Утро было светлое и вполне праздничное. В 10 3/4 нашу дочку повезли в золотой карете в Большой дв. Из серебряной залы началось шествие в церковь; я шел с Мама – княг. М.М. Голицына несла дочку. Сидел один в комнате за церковью, пока происходило крещение. Все обошлось хорошо и маленькая душка вела себя, оказывается, примерно. Обедня окончилась в 1 1/2, а вернулись мы домой только в 2 ч. Обняв Аликс, сел за семейный завтрак. Обедали в столовой, потому что нас было 9 чел…». Отметим это уже привычное «домой» в дневниках императора. Отметим и то, что свою Приемную император именовал только Столовой. Действительно, к концу 1895 г. Александровский дворец стал для молодых супругов первым и главным домом.
После тяжелых родов императрица встала на ноги только 18 ноября 1895 г., переместившись из кровати в «подвижное» кресло: «Сидел у Аликс, которая каталась в подвижном кресле и даже побывала у меня».[395] Только 4 декабря Николай II и Александра Федоровна совершили первую пешую прогулку по аллеям Александровского парка.
«Подвижное кресло» использовалось Александрой Федоровной не только накануне и после всех последующих родов, но и во время непреходящих болезней вплоть до 1917 г.
16 декабря супруги выехали из Царского Села в Петербург, где они впервые осмотрели свою новую квартиру в Зимнем дворце.
Видимо, уже первые роды неблагоприятно сказались на здоровье императрицы, и поэтому в Александровском дворце в комнатах императрицы начались общеукрепляющие процедуры. Царь записал в дневнике: «После ванны маленькой Аликс имела свою первую ванну и затем была уложена в постель» (23 ноября); «Аликс опять купалась – теперь она будет по-прежнему принимать ежедневно соляные ванны» (28 ноября); «Разошлись до 10 ч. из-за ванны Аликс» (2 декабря).[396] Лечащим врачом императрицы, занимавшимся ее больными ногами, стал врач-ортопед Марсимилиановской больницы К.Х. Хорн.
25 ноября в Александровском дворце впервые появился педиатр И.П. Коровин,[397] который курировал и всех последующих детей Николая II, вплоть до своей смерти в 1908 г.[398] Все это время Детская половина на втором этаже стояла пустая. Только 1 декабря родители с маленькой дочкой поднялись на второй этаж, для того чтобы всем вместе продолжить развешивать картины на ее стенах.[399]
Вскоре после родов Александры Федоровны в Александровский дворец приехал ее старший брат, великий герцог Гессенский Эрнст, с супругой: «В 93/4 поехал на станцию встречать Ерни[400] и Ducky,[401] которых я привез прямо к Аликс. Поместили их в моих старых комнатах» (18 ноября). Заметим, что это были комнаты на втором этаже левого флигеля, где в сентябре-октябре находилась маленькая Ирина Александровна. Периодически в Александровский дворец приезжала императрица Мария Федоровна с младшими – Ольгой и Михаилом, но никогда не оставалась ночевать.
По традиции 5 декабря 1895 г., накануне тезоименитства Николая II, в Александровском дворце собрались все наличные родственники: «Обедали большим обществом, после чего опять получил подарки от всех». Этот обед «большим обществом» прошел в парадном Полуциркульном зале, где, как правило, и проходили подобные протокольные мероприятия. Что касается подарков, то эти скромные ювелирные мелочи Николай II педантично фиксировал в своем Ювелирном альбоме.[402] После того как гости покинули Александровский дворец, Николай II получил «подарки от душки Аликс в своей уборной в 7 ½».
Через несколько дней Николай II записал в дневнике: «Завтракал с Аликс и провели весь день совсем одни. Катались, гуляли пешком. После чаю долго занимался, вечером играли в 4 руки и я читал для себя» (10 декабря).
Семейная идиллия была нарушена 17 декабря 1895 г., поскольку в Александровском дворце появилась английская няня, присланная из Англии королевой Викторией – бабушкой Гранни. Новая няня немедленно взяла бразды правления в импровизированной детской в свои руки, распорядившись о перемещении крошечной великой княжны на второй этаж в Детские комнаты. Императрица Александра Федоровна, совершенно не ожидавшая таких демаршей в ее собственном доме, была «в беспокойстве». Император на эти новости отреагировал философски: «…дочке придется переехать наверх, что довольно скучно и жаль!».
19 декабря великую княжну Ольгу Николаевну перевели «наверх в детскую – дай Бог в добрый час!». На следующий день английская няня сама купала девочку. Примечательно, что в этот же день из Александровского дворца уехала акушерка Е.К. Гюнст, которая до этого, видимо, играла главную роль при ребенке: «Простились с доброй Гюнст, которая пробыла у нас почти – яко три месяцы!».
Для того чтобы увидеть дочку, родителям теперь надо было подниматься на второй этаж. 25 декабря они «после чаю зажгли маленькую елку для дочки и рядом другую для всех женщин Аликс и детской». Любопытно, что богатый «народный» сарафан первой кормилицы Ольги, а затем и всех остальных кормилиц хранились в Александровском дворце как реликвия, даже после того как все девочки выросли, в шкафу № 1 в коридоре на втором этаже Детской половины.
29 декабря 1895 г. начали собираться, готовясь к переезду в Зимний дворец. В этот день «утро было чрезвычайно суетливое: пришлось много почитать, укладываться и делать разного рода распоряжения». В числе этих распоряжений императором был обозначен перечень работ по Александровскому дворцу и парку на летний сезон 1896 г. В дневнике император констатировал: «Комнаты достаточно опустели и глядят унылыми! Невесело уезжать из милого Царского, где мы более трех месяцев прожили тихо и счастливо».
30 декабря 1895 г. супруги «простились с милым Царским и сели в поезд, с кот. Мама приехала из Гатчины».
Первый раз в 1896 г. Николай II с супругой приехали в Александровский дворец 4 апреля, что было, в общем-то, против правил, поскольку в Царское Село переезжали обычно в конце апреля: «В 3 часа отправились в новом собственном поезде в милое Царское Село. Дочка совсем не боялась стука колес. Приехали в Александров[ский] дв. с дождем. Сейчас же начал разбираться. В кабинете сделаны некоторые улучшения, очень его украсившие. Пили чай в mauve room. Читал до 8 час. Обедали вдвоем и играли в 4 руки». Судя по всему, улучшения в Кабинете императора были связаны с завершением работы над камином.
В апреле 1896 г. в Александровском дворце все пошло по уже устоявшейся колее: длительные прогулки по парку, расчистка снега на катке и в аллеях парка, император катался на велосипеде по аллеям, один за другим проходили тихие семейные вечера с привычным музицированием в 4 руки.
В понедельник 29 апреля, в память о покушении на императора в Японии, в Александровском дворце состоялся молебен в Красной гостиной, где император «горячо благодарил Бога за спасение, ниспосланное Им рукою Джоржи в Японии!».
На проведенном молебне остановимся особо. Поясним, что домовая церковь Екатерининского дворца, как правило, использовалась для больших событий, например таких, как крещение родившихся детей. Для тихих семейных молитв поначалу использовалась молельня (№ 32), устроенная при Николае I (1844–1845 гг.) в память об умершей дочери в Угловом кабинете (№ 33, Голубой гостиной Марии Федоровны).
Судя по упоминанию в дневнике Николая II, к 29 апреля 1896 г. в Малиновой (Красной) гостиной установили упоминавшийся выше пятиметровый деревянный иконостас походной церкви императора Александра I, с написанными на холсте иконами[403] (В.К. Шебуев). В 1896 г. в зале стояла мебель кавказского ореха в стиле рококо времен Николая I, работы Тура или Гамбса. Позже, когда детей стало пятеро, в зале поставили в ряд четыре стула для великих княжон, кресло для Николая II и стул для цесаревича Алексея.
В этом же зале, за колоннами, устроили маленькую, с иконами на стенах молельню Александры Федоровны, где для нее поставили кушетку и аналой. Заметим, что походный иконостас периодически снимали, перевозя вслед за семьей Николая II в Ливадию и Спалу. В молельне горела неугасимая лампадка, и, как свидетельствуют воспоминания, в ней очень долго ощущался запах розового масла. Свечи и другие религиозные принадлежности царица хранила в шкафчиках молельни. Здесь же приходящие священники (духовники) принимали исповеди всей семьи императора.
Возвратимся к делам семейным. В этот же день, 29 апреля 1896 г., случилось радостное событие: «Сегодня нас покинула несносная няня-англичанка; радовались, что, наконец, отделались от нее!». Эта няня категорически «не сработалась» с Александрой Федоровной, которую она пыталась оттеснить от маленькой дочки, с чем императрица была категорически не согласна. Правда, уже через несколько дней у младшей сестры императора Ксении Александровны «на прокат» взяли другую англичанку – Mrs. Coster.
4 мая 1896 г. Николай II с супругой отбыли в Москву, где должна была состояться коронация императора. После отъезда императора в Александровском дворце сразу же начались строительные работы. Одним из главных событий в строительном сезоне 1896 г. стало сооружение в Уборной императора бассейна. Совершенно очевидно, что это был личный проект императора, который видел такие «личные» бассейны в Европе, да и у его отца имелся такой бассейн в Беловежском дворце. Кроме того, в конце декабря 1895 г., когда император въехал в свою новую квартиру на втором этаже северо-западного ризалита в Зимнем дворце, бассейн там уже имелся.
Для работ по устройству бассейна на половине Николая II в Александровском дворце привлекли архитектора графа Н.И. де Рошфора,[404]самым известным проектом которого было строительство Беловежского дворца. Поэтому перед архитектором стояла задача – воспроизвести в Александровском дворце бассейн, построенный им в Беловежском дворце.
В мае 1896 г. начальника Царскосельского Дворцового управления генерал-майора В.Е. Ионова ознакомили с проектом и сметой «высочайше одобренной переделки уборной в Александровском Царскосельском дворце». Обратим внимание на то, что Ионова поставили перед фактом, поскольку проект был уже одобрен императором. Этот эпизод положил начало длительной подспудной борьбе между дворцовыми хозяйственниками и архитекторами «со стороны» Н.И. Рошфором и особенно Р.Ф. Мельцером.
Надо сказать, что такое вмешательство «посторонних архитекторов» воспринималось хозяйственниками Министерства Императорского двора очень ревниво. Так, руководство технического отдела Контроля с раздражением сообщало В.Е. Ионову (8 июня 1896 г.), что в проекте «не имеется необходимых указаний о способе устройства основания для купального бассейна, глубине последнего, расположении проектируемых в установке 3 баков на 7000 ведер воды, представляющих нагрузку свыше 7000 пудов, устройстве помещения для предохранения этих баков от охлаждения, расположении водопроводных и сточных труб, водогрейного котла с принадлежностями и т. п.
За отсутствием означенных данных, Контроль не может судить о степени безопасности для здания дворца, расположения упомянутых баков, весящих вместе с водою и металлическими поддерживающими частями свыше 7000 пудов, о правильности расположения в подвале водогрейного котла, с поверхностью нагрева до 300 кв. ф., о целесообразности устройства основания под бассейном, о связанном с этими работами переустройстве подвального этажа под уборною Его Императорского Величества, о выборе направления сточных вод и пр…», поэтому специалисты технического отдела Контроля сообщали, что они не имеют «возможности дать своего заключения» и полагают необходимым «возвратить проект и смету… составителю их для дополнения указанными данными».[405] Однако проект был высочайше одобрен, и работы начались в мае 1896 г.
Тогда, летом 1896 г., в ходе работ по устройству бассейна на половине Николая II обнаружилась очень неприятная вещь. Как следует из рапорта архитектора С.А. Данини, «при замене деревянных балок железными было усмотрено, что первые сильно прогнили в своих концах, заделанных в стены». После тщательного осмотра всех балок «над всеми покоями Собственных Их Императорских Величеств, оказалось, что все балки в означенных помещениях в своих концах прогнили в ветхость, вследствие чего происходит постоянная осадка их, дающая трещины в карнизах потолков». Комиссия, осматривавшая сгнившие балки, настоятельно рекомендовала «принять безотлагательные меры. завести железные балки между деревянными с укреплением последних хомутами. что и было исполнено в тоже лето 1896 г…». Но проделанная работа рассматривалась как временная мера.[406]
В мае 1896 г., перед отъездом в Москву на коронационные торжества, император распорядился «покрыть террасу у Круглого зала Дворца железным навесом».[407] Однако буквально через месяц, 25 июня 1896 г., проект был скорректирован, поскольку Николай II распорядился «вместо проектированного к устройству постоянного железного навеса у террасы Круглого зала Александровского дворца… поставить съемный навес на железных колонках с приспособлениями для затягивания его. при чем площадка у этой террасы должна быть выстлана мрамором (белым и серым), а сходни его же путиловским, большого размера плитами».[408] По смете на эти работы выделялось 10 633 руб.
Тогда же, в мае 1896 г., Николай II распорядился, чтобы «по наружной стороне Александровского дворца возле Концертного и Углового залов – устроить балкон того же типа, какой имеется ныне в Собственном садике; вход в балкон должен быть устроен из Концертного зала». По смете на эти работы потратили 14 741 руб. В конце декабря 1896 г. Николай II вернул окончательно скорректированный план балкона, уточнив ряд деталей: «Его Величество приказал наклонной плоскими для схода с балкона в сад, не устраивать, а оставить лестницу, которая теперь утверждена».[409] Сохранилось множество фотографий семьи Николая II, сделанных на этом обширном балконе, изготовленном на С.-Петербургском Металлическом заводе.
12 января 1899 г. Николай II записал в дневнике: «Алексас выходила на балкон и сидела полчаса утром и полчаса днем».
Кроме этого, в 1896 г. снесли павильон-уборную, выстроенную еще в 1796 г. Это решение вполне обоснованно, поскольку окна гостиных императрицы выходили на эту уборную: «…здание это потребно лишь для садовых рабочих, но не может быть терпимо на этом месте, как находящееся против окон правого флигеля Александровского дворца со стороны сада на половине императрицы».[410]
В конце июня, перед длительным турне по европейским странам, супруги буквально на несколько дней (22–25 июня 1896 г.) заехали в Александровский дворец. В эти дни их успела посетить «тетя Мари», которая «приехала к нам осмотреть наши комнаты».
Тогда же императрица Александра Федоровна распорядилась провести ремонт в комнатах второго этажа левого флигеля Александровского дворца: «…к предстоящему осеннему прибытию Высочайшего двора сделать ремонт Угловой комнаты в верхнем этаже левого флигеля Александровского дворца (бывшая Августейших детей) – постлать дубовый паркет вместо крашеного соснового пола.
Фарфоровый камин, печь и двери заменить мраморными и двери в коридор… мебель для комнат принести из помещений императора Николая I, причем обивка оной» должна была быть проведена тем материалом, который выбрала императрица.
По смете этот ремонт комнат в верхнем этаже левого флигеля Александровского дворца должен был обойтись в 5000 руб.[411]
Обратим внимание на то, что императрица распорядилась мебель из помещений императора Николая I перенести на второй этаж. Это означало, что к этому времени анфиладу мемориальных комнат Николая I Александра Федоровна с сестрой Елизаветой Федоровной уже «приговорили», планируя создать анфиладу комнат, предназначенных для старшей сестры, великой княгини Елизаветы Федоровны, и великого князя Сергея Александровича.
Тогда, проводя все ремонты и усовершенствования в правом и левом флигелях Александровского дворца, императорская чета, а точнее Александра Федоровна, очень рано осознала, что глобальные перестройки в этих флигелях встретят массу возражений. Слишком многих в семье Романовых задела бы, а то и оскорбила перепланировка помещений, овеянных памятью многих поколений императорской семьи. Как можно было уничтожить исторические комнаты столь почитаемого Николая I? Для супруги Николая II эти имена мало что говорили, но тогда она еще должна была считаться с мнением супруга, свекрови и прочей родни.
Вполне возможно, что после рождения первой дочери, понимая, что детей надо рожать «до мальчика», императрица Александра Федоровна замыслила кардинальное расширение в Александровском дворце своей «собственной квартиры», где все должно было сделано по ее вкусу, без оглядки на бледные тени родственников ее супруга. Глобальные изменения могли быть произведены «без большой крови» только в правом флигеле, за счет практически не использовавшегося Концертного зала, с которым и воспоминаний-то особых связано не было. К лету 1896 г., прожив в России полтора года, императрица уже считала себя вправе уничтожить мемориальные комнаты Николая I (хоть и в урезанном варианте), сохранявшиеся при Александре II и Александре III. Главным идеологом ремонта на первом этаже правого флигеля выступила старшая сестра императрицы – великая княгиня Елизавета Федоровна.
В Царское Село императорская чета после утомительного вояжа по европейским странам вернулась 19 октября 1896 г. и пробыла в резиденции до января 1897 г. Оказавшись во дворце, супруги немедленно осмотрели отремонтированные комнаты как в правом, так и левом флигелях: «В 8 ч. поехали в Царское и прямо со станции в наш дом. Радовался своей великолепной новой ванне, еще обширнее, чем в Зимнем; столовая тоже вновь отделана. Пошли осматривать мои старые комнаты, которые очень хорошо устроил англ. Maples. В них остановились д. Сергей и Элла. Обедали в 9 1/2 с ними и д. Павлом».
Этот фрагмент дневника нуждается в пояснениях. Во-первых, фраза: «Радовался своей великолепной новой ванне, еще обширнее, чем в Зимнем» – означала, что все работы в Уборной императора, начатые в мае, закончили. И император остался доволен своей ванной. Потом несколько дней подряд он фиксировал в дневнике свои впечатления: «С великим удовольствием купаюсь, полощусь и плаваю в своей новой громадной ванне» (21 октября); «По вечерам радуюсь в своей писсине и катаюсь в пробковой лодке, которую получил на именины от Аликс» (7 декабря). Забегая вперед, заметим, что детей допускали купаться в бассейне только с личного разрешения Николая II. 7 марта 1915 г. великая княжна Анастасия писала отцу: «Большое спасибо за то, что ты позволил нам пользоваться твоим бассейном. Мы вчера купались в нем. Это было великолепно!».
Вероятно, тогда же в Уборной императора, рядом с бассейном, появился турник, на котором регулярно занимался Николай II. Он с юношеских лет внимательно относился к своему здоровью и много занимался спортом. Сестра императора, великая княгиня Ольга Александровна, вспоминала, что ее брат ел и пил умеренно, «единственной его слабостью было то, что он много курил – результат постоянного нервного напряжения».[412] Она писала, что царь старался поддерживать свою физическую форму и для этого в Александровском дворце Царского Села «имел небольшой гимнастический зал,[413]примыкавший к его рабочему кабинету. Единственным видом разрядки для него была гимнастика. Помню, однажды, полагая, что он сидит у себя в кабинете, целиком поглощенный работой, я увидела, что он вертится на турнике. “Чтобы думать, необходимо, чтобы кровь приливала к голове”».[414] Отметим, что великая княгиня имеет в виду старый кабинет императора.
Во-вторых, император, упоминая, что «столовая тоже вновь отделана», имел в виду Палисандровую гостиную Александры Федоровны. Поскольку специального помещения для столовой во дворце не существовало (Столовая на половине Николая II, созданная в 1895 г., вскоре стала служить Приемной императора), в Палисандровой гостиной стали накрывать обеденный стол для императорской семьи. Так как нижнюю часть гостиной облицевали панелями из отполированного теплого оттенка палисандра, ее и назвали Палисандровой. Этим же деревом оформили и большой камин в гостиной. Поверх палисандровых панелей стены затянули французским шелком желто-зеленого цвета.
Как и все личные комнаты на императорской половине, Палисандровая была заполнена предметами и картинами, которые лично выбирали Николай II и Александра Федоровна. Например, слева от камина висела картина «Благовещение», написанная в столь любимом императрицей стиле ар нуво; картина справа – «Мадонна с младенцем» работы П. Тумана. Эти картины Александра Федоровна специально купила для своей новой гостиной. В этой же гостиной находились портреты родителей императрицы. Ширма, стоявшая напротив камина, была украшена акварельными видами дворцов Гессена, где прошло детство Александры Федоровны. Напротив очага стоял каминный экран, а на полочках камина разместился датский фарфор.
Вся мебель и дизайн интерьеров были разработаны специалистами фирмы Ф.Ф. и Р.Ф. Мельцеров, которые делали гостиную «под ключ». Палисандровая мебель, инкрустированная редкими сортами дерева, гармонировала со стенными панелями, создавая законченный интерьерный образ. Собственно, стилистическая идея Палисандровой гостиной нова не была, поскольку сочетание дерева (низ) и ткани (верх) в обшивке стен было стандартным приемом так называемого английского стиля. Однако заслугой Р.Ф. Мельцера было включение в это стандартное на то время интерьерное решение мотивов нарождавшегося стиля модерн.
В этой гостиной, впрочем, как и в других на половине императрицы, часто собиралась семья и самые близкие их друзья. Сохранились и личные фотографии, сделанные на фоне интерьеров Палисандровой гостиной.
В-третьих, за фразой Николая II: «Пошли осматривать мои старые комнаты, которые очень хорошо устроил англ. Maples. В них остановились д. Сергей и Элла» – была своя история. Речь здесь идет об упоминавшемся ремонте в анфиладе комнат левого флигеля, окнами выходивших на двор Александровского дворца.
Конечно, половину Николая I «обрезали» еще при Александре II, сохранив только мемориальный кабинет императора. В 1870-х гг. в этой анфиладе устроили спальню будущего Николая II и его брата Георгия (№ 50). При Николае I в этой комнате жил будущий Александр II. Еще раз отметим, что в императорских резиденциях случайностей было очень мало и многое строилось на прецедентах, поэтому комнату одного цесаревича, через поколение, занял другой. Поэтому Николай II в 1896 г. и упомянул о «моих старых комнатах». В следующей комнате (№ 51) при Николае I была его приемная, а в 1870-х гг. там устроили классную комнату для сыновей будущего Александра III. В следующей комнате анфилады (№ 52) с 1826 по 1896 гг. (то есть 70 лет!!!) находился кабинет Николая I, до 1855 г. – как действующий, а после – как мемориальный. Последняя комната анфилады (№ 53) была Уборной комнатой Николая I. Там находились туалетный стол, биде, умывальник с зеркалом, две плевательницы с крышками. В 1870-х гг. там устроили детскую комнату для маленького сына будущего Александра III – великого князя Михаила Александровича, а затем для великого князя Дмитрия Павловича.
За лето 1896 г. всю анфиладу перестроили специалисты лондонского торгового дома Maple под руководством архитектора англичанина Шернбурка. В результате отремонтированные в левом флигеле комнаты получили название английской половины («английских комнат», или «комнат Maple»). В ходе ремонта мемориальный кабинет Николая I уничтожили, памятные вещи отправили в Зимний дворец (в Малый кабинет Николая I на первом этаже северо-западного ризалита). Мебель императора Николая I Александра Федоровна буквально рассовала по разным помещениям Александровского дворца (включая подвал), заменяя веселым ситчиком солидный сафьян николаевской эпохи.
В результате анфилада английской половины (комнат Maple) включала: Спальню (№ 50), Гостиную (№ 51), Кабинет (№ 52), Уборную (№ 53), Камердинерскую (№ 54), Буфетную с чугунной лестницей на антресоли и на второй этаж (№ 55) и Проходную комнату (№ 56).
В эти комнаты «вложилась» не только Елизавета Федоровна, но и владельцы Александровского дворца. Стараясь придать новым комнатам домашний уют, Николай II и Александра Федоровна в воскресенье 24 ноября 1896 г. сами «развешивали картины в новых комнатах (Maples) и украсили их фарфоровыми и стеклянными вещами».
Кроме этого, в ноябре 1896 г. начали расширять детские комнаты на втором этаже правого флигеля, поскольку императрица, уже оправившаяся после первых родов, была вновь беременна. Об этих работах в детских комнатах упомянул в дневнике Николай II: «Перед прогулкой зашли в верхние комнаты, которые теперь тоже переделываются по указаниям Аликс – домашним способом! Они уже смотрят веселыми и чистыми» (2 декабря).
Таким образом, в ходе строительного сезона 1896 г. на половине императора появился бассейн (Уборная комната, № 65); на половине императрицы – Палисандровая гостиная (№ 71); в правом флигеле – комнаты Maples (№ 50–56). Также начали расширять Детские комнаты на втором этаже правого флигеля и отремонтировали комнаты на втором этаже левого флигеля.
Интерьеры английской половины почти утрачены, сегодня эта анфилада восстанавливается, но восстанавливается не в облике 1896 г., а в том виде, в каком она сохранилась на 1941 г.
Если говорить о жизни императорской четы в Александровском дворце осенью 1896 г., то все шло по уже устоявшейся колее. Но вместе с тем были новые нотки: и радость от самого пребывания за городом в любимой резиденции, и удовлетворение от удачного ремонта.
В семье отпраздновали первый день рождения маленькой Ольги. В пятницу 1 ноября 1896 г., накануне первого дня рождения внучки, в Александровский дворец приехала императрица Мария Федоровна. Николай II записал в дневнике, что императрица «присутствовала при ванне дочки. Обедали вместе, показывали вновь устроенные комнаты и в 10 ч. отвезли Мама и Мишу на станцию».
Тогда родители старались быть как можно ближе к подраставшей дочке. Поэтому Ольгу очень рано усадили за стол с родителями: «…пили чай с дочкой, кот. сидела за нашим столом на детском стуле» (23 октября 1896 г.). Вообще с девочкой, как и с любым первым ребенком, родители много и с удовольствием играли: «Возился с дочкой до полного изнеможения; она бегает по всем комнатам, но ее нужно поддерживать за кушак как помочи» (7 декабря).
К этому времени Александра Федоровна была вновь беременна. Естественно, для Николая II вторая беременность супруги была главной семейной новостью, и он, не говоря об этом прямо, пишет в дневнике: «У дорогой Аликс третий день появились боли в боку и спине и, самое главное, теперь ей лежать возможно больше. Меня, малейшая такая вещь с нею, сильно беспокоит и волнует! Господь да благословит и подкрепит ее!» (5 декабря); «Аликс пролежала целый день в постели, что для нее теперь самое лучшее» (7 декабря).
Вскоре это событие вышло за рамки семьи и близких родственников. Во вторник 10 декабря в Александровском дворце появились специалисты, которые осмотрели императрицу: «Провел довольно тревожный день из-за нездоровья дорогой Аликс. С утра появились Отт и Гюнст; хотя Аликс и чувствовала себя бодрою».
Судя по всему, существовала серьезная угроза выкидыша, и императрице предписали постельный режим. Она пролежала в Опочивальне две недели. Но когда возникали неотложные дела, такие как распределение подарков для членов императорской семьи на Рождество, Александра Федоровна принимала в этом деятельное участие, сидя в своем «подвижном кресле»: «После обеда опять выкатили Аликс в постели в ротонду, где распределяли хрустальные и фарфоровые вещи для членов семейства» (19 декабря). Напомним, что Ротондой император именовал парадный Полуциркульный зал.
В начале декабря 1896 г. в Александровский дворец из Москвы вернулись Елизавета Федоровна (Элла) и Сергей Александрович, которые поселились в своих английских комнатах: «Гулял с д. Сергеем; Аликс каталась с Эллой. Мороз был небольшой, но дул свежий ветер. После чаю долго занимался. Обедали также впятером; они живут у нас, в комнатах Maples» (4 декабря).
Родственникам не преминули показать новые детские комнаты: «Утром водил д. Сергея и Эллу наверх во вновь устроенные комнаты, которые им весьма понравились» (8 декабря). В этих английских комнатах стали собираться на родственные трапезы: «К чаю приехала из Гатчины Мама с Мишей. Обедали впятером у Эллы, в комнатах Maples» (13 декабря).
На Рождество 1896 г. супруги устроили елку «для дочки в нашей спальне. Елка Аликс и моя не была особенно веселая, потому что она бедная опять лежала в постели, а у меня отчаянно трещала голова! Лег спать рано – в 11 ч. Проснулся через час, уже без головной боли и тогда мы друг другу показали наши взаимные подарки. Оригинальная Елка в первом часу ночи в спальне!!!» (24 декабря). Елка была усыпана свечами, которые супруги зажгли «по доброй детской привычке» (25 декабря).
Ночь с 31 декабря 1896 г. на 1 января 1897 г. не была тогда большим праздником, его отмечали разве что семейным молебном, на который Николай II, следуя традиции, отправился в Малую церковь Зимнего дворца. После молебна «В 9 час. поехал назад к Аликс. Не могу сказать, чтобы с грустью простился с этим годом. Дай Бог, чтобы следующий 1897 г. прошел бы также благополучно, но принес бы больше тишины и спокойствия». Подчеркнем, что, несмотря на наличие квартиры в Зимнем дворце, супруги провели новогоднюю ночь с 31 декабря 1896 на 1 января 1897 г. в Александровском дворце.
Весной 1897 г. семья Николая II, как обычно, приехала в Александровский дворец, где провела весенние месяцы. После отъезда семьи 12 мая в Петергоф, где и родилась вторая дочь императора Татьяна (29 мая 1897 г.), строительные работы в Александровском дворце были продолжены.
Распоряжения о строительных работах Николай II лично передавал гоффурьеру Александровского дворца Яковлеву, который немедленно доводил их до министра Императорского двора, а тот, в свою очередь, сообщал об этих распоряжениях в Царскосельское Дворцовое управление. Масштаб распоряжений был очень разный – от явных пустяков до проектов, требовавших серьезной инженерной проработки. Например, к числу пустяков 1897 г. можно отнести распоряжение императора «о поднятии до потолка перегородки на Детской половине Александровского дворца в столовой комнате великой княжны Ольги Николаевны».[415]
12 мая 1897 г. Николай II лично распорядился, в числе прочего, чтобы к осеннему приезду семьи в Александровский дворец были проведены следующие работы:
1. «В Собственных покоях Их Величеств и в комнатах занимаемых великой княжной Ольгой Николаевной, а равно в угловом помещении верхнего этажа левого флигеля Александровского дворца, бывшее Августейших детей, устроить обогревание оконных рам посредством электричества»;
2. «В угловом помещении верхнего этажа левого флигеля Дворца поставить в 2-х комнатах на потолках розетты к люстрам по утвержденному образцу и изготовить мебель в мужской кабинет и уборную этого помещения по тем рисункам кои благоугодно будет дать Ея Величеством Государыней Императрицей»;
3. «Представить образцы ламп для электрического освещения этих комнат».[416]
Кроме этого, ряд распоряжений касался обустройства Александровского парка.
Как следует из этого документа, императрица Александра Федоровна вполне могла набросать эскизы мебели, которую предполагалось разместить в комнатах резиденции. Императрицу, конечно, в силу традиций учили рисованию, но русские живописцы (в частности, В.А. Серов) к ее талантам относились с большим скепсисом.
Если образцы ламп для электрического освещения, по большому счету, – пустяк, то обогрев оконных рам «посредством электричества» – это серьезный инженерный проект, который с железной неизбежностью повлек за собой и другие, не менее серьезные инженерные решения.
Кроме того, 16 июня 1897 г.[417] архитектор С.А. Данини представил смету «на постройку тоннеля между Александровским дворцом и Кухонным флигелем». И хотя в этом же рапорте представлены счета на капитальный ремонт Караулки и Беседки при памятнике великой княгини Александры Николаевны, главным вопросом был вопрос о тоннеле, поскольку, устраивая квартиру в правом флигеле, надо было убрать тропу, по которой к дворцу без конца бегали официанты и лакеи. Эта суета под окнами половины императрицы была совершенно неуместна, и такие полумеры, как обсадка кустами сирени Кухонного флигеля, в 1896 г. проблему не решали.
Таким образом, первая волна ремонтов (1895–1897 гг.) превратила Александровский дворец в очень уютную и современную императорскую резиденцию, фактически ставшую главным домом семьи Николая II.
С 1897 по 1902 г. глобальных изменений в Александровском дворце не происходило, хотя, конечно, менялась или переставлялась мебель, наращивалась инженерная инфраструктура (гидравлический лифт на императорской половине появился в 1899 г.) и т. д. Зиму 1898/99 г. семья Николая II провела по большей части в Александровском дворце. Великий князь Константин Константинович (К. Р.) записал в дневнике 17 декабря 1898 г.: «Сегодня утром Их Величества прибыли в Царское; ожидается третье прибавление в семействе (вероятно, в июне). Императрица нуждается в полном покое, отчего они и проводят зиму в деревне, а не в городе».
То, что к 1901 г. в семье появились четыре дочки, не прошло бесследно для здоровья Александры Федоровны. За это время определились отношения императорской семьи со столичным бомондом, характеризующиеся нараставшим взаимным отчуждением. Все это время императрица вынашивала планы переустройства императорских половин в правом флигеле Александровского дворца. Видимо, неоднократно проводились консультации с архитектором Р.Ф. Мельцером.
К 1902 г. у него был опыт работ в Зимнем,[418] Аничковом, Александровском дворцах, в Нижнем дворце и Коттедже Петергофа. В 1900 г. Р.Ф. Мельцера назначили главным архитектором Русского павильона на Всемирной выставке в Париже. Императрица благоволила Мельцеру, судя по всему, они понимали друг друга, и Александру Федоровну устраивали стилистические решения Р.Ф. Мельцера, предложившего вариант расширения императорских половин за счет уничтожения Концертного зала, который устроил императорскую чету.
Архитектор Царскосельского Дворцового правления С.А. Данини пытался конкурировать с Р.Ф. Мельцером. В марте 1902 г. архитектор представил Николаю II новый проект трех комнат и «один поперечный разрез Концертного зала», но они «не удостоились высочайшего одобрения».[419]
Как это ни удивительно, но Концертный зал в ходе бесконечных ремонтов и перестроек в Александровском дворце в XIX в. в целом «дожил» до начала XX в. Столь долгая его «жизнь» отчасти понятна, поскольку наличие такого зала по стандартам XVIII в. было обязательным, несмотря на наличие поблизости Китайского театра. Кроме этого, правый флигель не подвергался серьезным перепланировкам, поскольку всегда «главные деньги» шли на ремонты левого, императорского флигеля. И только когда в 1902 гг. императорская чета приняла окончательное решение о расширении своих «квартир», Концертный зал «погиб».
Семья Николая II переехала в Царское Село 17 апреля 1902 г.: «… давно желанный день переезда в милое Царское Село. После час занимался чтением и уборкой комнат». После переезда жизнь пошла по устоявшемуся кругу: «Гулял и работал в снегу на “Детском острове”» (18 апреля); «Работал у моста и на островке два часа» (20 апреля). Через день супруги «развешивали новые картины в верхних комнатах». 30 апреля Николай II начал кататься на велосипеде: «До обеда ездил на велосипеде и свалился, потому что столкнулся с одной из своих собак».
Все это время императрица принимала окончательные решения по перестройке Концертного зала. Поэтому в мае 1902 г. Николай II вновь поставил дворцовых хозяйственников перед фактом, высочайше утвердив проекты Р.Ф. Мельцера. Такой порядок, безусловно, нарушал сложившиеся алгоритмы принятия архитектурных решений.
В конце мая 1902 г. Р.Ф. Мельцер начал работы по реконструкции правого флигеля Александровского дворца. После «ликвидации» Концертного зала за лето 1902 г. предполагалось провести следующие работы: «1. Устройство бетонных сводов на антресоли Кабинета Его Величества, в коридоре и под полом второго этажа; 2. Переделка сводов в подвале; 3. Устройство паркетных полов 200 кв. саж.; 4. Плафон красного дерева в Кабинет Его Величества; 5. Плафон лепной в кабинете Ея Величества; 6. Плафон красного дерева в библиотеку[420] Его Величества; 7. Двери красного дерева, кленового и дубового (красного дерева в кабинет Его Величества, кленового дерева в кабинет Ея Величества)». Смета по этим работам составила 85 738 руб. 45 коп.[421]
Когда в 1902 г. приняли окончательное решение об уничтожении Концертного зала, то, наряду с интерьерными работами, предполагалось и радикальное обновление инженерных систем Александровского дворца. Это был ремонт «под ключ», выполнявшийся единственной подрядной организацией – фирмой «Ф. Мельцер и К°». В документах указывается, что, отъезжая в Петергоф 22 мая 1902 г., уже после всех согласований, Николай II распорядился:
«1. В правом флигеле Александровского дворца все ватерклозеты старой системы и фановые трубы заменить новыми;
2. Устроенное в 1896 г. в этом флигеле укрепление ветхих деревянных балок хомутами к положенным вновь железным – временно оставить;
3. Поручить фирме Овчинникова сделать лампаду по образу находящейся в уборной Его Величества в Александровском дворце и отправить в Петергоф для размещения в таковой же комнате Ея Величества».[422]
Как это часто бывало, глобальные распоряжения императора чередовались с совершеннейшими пустяками (лампада), но, конечно, очень важными для супругов. Отметим и то, что в этом распоряжении Николая II, обращенном к чиновникам Царскосельского Дворцового управления, нет ни слова о проекте Р.Ф. Мельцера, который курировался лично императором и его супругой и к реализации которого специалисты Дворцового управления фактически не привлекались. Это, безусловно, сказывалось на цене проекта.
Во второй половине мая 1902 г. начались работы не только по оборудованию новых помещений на месте Концертного зала, но и по устройству новой системы отопления в парадных залах резиденции. В сентябре 1902 г. на капитальный ремонт водопровода и ватерклозетов, «вызываемый переустройством Концертного зала и облицовкой искусственным мрамором стен коридора и библиотеки», выделили 7700 руб.[423] Кроме этого, в связи с работами по установке в окна электрических грелок в 1902 г. была составлена «смета на переустройство электрического освещения в Александровском дворце».
В документах этого периода все чаще встречаются личные распоряжения императрицы Александры Федоровны по переустройству интерьеров или по другим работам по Александровскому дворцу. Как правило, эти распоряжения отдавались устно гофмаршалу императора, генерал-майору графу П.К. Бенкендорфу, который, в свою очередь, уже в письменной форме доводил их до начальника Царскосельского Дворцового управления. Если эти распоряжения носили глобальный характер, превышая смету Царскосельского Дворцового управления, тогда следовало обращение к министру Императорского двора, который изыскивал необходимые суммы из средств Кабинета или Государственного казначейства.
Например, перечень работ на лето 1902 г., обозначенный лично императрицей, включал:
«В Угловой гостиной, 1 и 2 Библиотечных комнатах бельэтажа Александровского дворца стены облицевать искусственным мрамором и окрасить потолки белою масляною краскою»;
«Там же Проходную комнату, смежную с Биллиардным залом (у 3 подъезда), по снятии обоев, окрасить белою масляною краскою»;
«Во 2 Бильярдную комнату сделать вновь три шкафа красного дерева, по образцу находящихся в ней ныне»;
«Мебель, находящуюся ныне в разных помещениях Китайского театра, в количестве 25 предметов, заново отремонтировать и часть ея поставить в указанную выше проходную комнату»;
«Вычистить и исправить два гобелена, полученные из Придворной Конюшенной части».
По смете, утвержденной начальником Царскосельского Дворцового управления В.Е. Ионовым, на перечисленные выше работы, требовалось 29 603 руб. 45 коп. Но, как правило, распоряжения императрицы выполнялись немедленно, в нарушение всех правил Министерства, то есть без составления сметы работ, без экспертного заключения специалистов технических служб Контроля, без тендера подрядчиков, без целевого выделения денег на указанные работы. Такая практика приводила к перерасходу средств.
21 июня 1902 г. начальник Царскосельского Дворцового управления В.Е. Ионов писал министру Императорского двора В.Б. Фредериксу, что «сего числа Ея Императорскому Величеству Государыне Императрице благоугодно было объявить мне, чтобы в коридорах первого этажа правого и левого флигелей Александровского дворца панель обложить искусственным мрамором, снятым с пилястр бывшего Концертного зала, а стены окрасить белою мастичною краскою». Далее Ионов сообщает, что, когда обмерили площадь стен коридоров, выяснилось, что мрамора хватит только на 1/3 площади коридора и если буквально выполнять распоряжение Александры Федоровны, то придется отделывать новым мрамором 2/3 коридоров, что «едва ли соответствует смыслу Высочайшего повеления и может быть, поэтому означенная отделка может быть отменена».
Далее он информировал министра, что «при осмотре 27 июня оказалось, что к указанным в смете работам уже приступлено» – уже отбили штукатурку, не проверив смету. В.Е. Ионов не без возмущения писал министру Императорского двора, что подобные действия не только нарушают сложившийся порядок, но и превращают проверку сметы «в простую формальность».[424] Также упоминалось, что в мае 1902 г. фирма Р.Ф. Мельцера начала «ремонт фасадов, крыши и парапетов Александровского дворца, но представленная смета еще не утверждена», при этом «раскрытие крыши Дворца… в осеннее время рискованно».[425] Судя по всему, начальник Царскосельского Дворцового управления В.Е. Ионов пребывал в легкой панике, поскольку за дворец отвечал именно он, а не Мельцер, «раскрывший крышу».[426]
Министр сообщил о проблеме лично Николаю II, который 13 июля 1902 г. принял соломоново решение: «В виду недостатка мрамора облицевать только левый коридор (в помещениях Их Величеств), а правый окрасить белою мастичною краскою». К этому времени стены левого коридора уже загрунтовали, для того чтобы положить по грунту фальшивый мрамор.
Отметим, что поскольку у архитекторов Царскосельского Дворцового управления и техников Контроля уже имелся негативный опыт сотрудничества с «чужими» архитекторами, то, в конечном счете, им удалось добиться от Александры Федоровны следующего повеления: «…с соизволения Ея Императорского Величества. Мельцеру вменяется в обязанность, чтобы на все собственно строительные работы им были предварительно представлены точные чертежи и расчеты и чтобы в этом отношении он вполне подчинялся указаниям, какие будут даны техникам Министерства Императорского Двора».
В целом работы «по переустройству помещений» в правом флигеле Александровского дворца», начатые в 27 мая, закончили в декабре – «к приезду их величеств 11 декабря 1902 г…». К этому времени «общая стоимость работ по перестройке и обмеблировке помещений Александровского Царскосельского дворца» складывалась из:
Возведение каменных стен; заведение железных балок, устройство металлических сводов;
Полное устройство вентиляции и отопления, водопровода;
Устройство деревянных и лепных плафонов, установка мраморных колонн, все стекольные работы (зеркальные и цветные стекла в медной пайке), устройство подоконников, оконных рам, дверей с полным бронзовым прибором;
Отделка каминов и печей с бронзовым прибором и пр.;
Устройство временного и постоянного электрического освещения и полная бронзовая арматура к нему и проводка электрических звонков (18 607 руб. 25 коп.).
Общая сумма по всем строительным работам составила 249 992 руб. 10 коп.[427] Кроме этого, архитектор высочайшего двора Р.Ф. Мельцер провел полную меблировку помещений первого (57 344 руб. 95 коп.) и второго (29 931 руб. 75 коп.) этажей правого флигеля Александровского дворца. Также у Р.Ф. Мельцера закупили запасные материи, обои, стекла к люстрам, абажуры, чехлы и прочее на 8 069 руб. 03 коп.
В результате весь проект «по перестройке и меблировке помещений Александровского Царскосельского дворца» в 1902 г. обошелся Кабинету Е.И.В. в 363 945 руб. 08 коп. Эти деньги выплачивались несколькими траншами, первый из которых (21 332 руб. 22 коп.) был проведен на счет фирмы Р.Ф. Мельцера 26 октября 1902 г.
На конец декабря 1902 г. императорская половина на первом этаже правого флигеля Александровского дворца пополнилась следующими помещениями: Кабинет Его Величества (Новый кабинет, № 68); Антресоль Его Величества; Кабинет Ея Величества (Кленовая гостиная, № 70); Антресоль Ея Величества (в Кленовой гостиной); Комната камердинера Его Величества; Коридор между кабинетами Их Величеств и комната камердинера. Всего 6 помещений (с антресолью в Кленовой гостиной – 7).
На втором этаже были устроены: Учебная комната № 1 (Ольги и Татьяны, вся мебель ясеневого дерева полированного[428]); Уборная комната № 2[429]; Спальня № 1 (Ольги и Татьяны, вся мебель крашенная под слоновую кость[430]); Спальня № 2 (Марии и Анастасии, вся мебель крашенная под слоновую кость); Угловая игральная (отделка дубового дерева полированного[431]); Запасная комната № 6; Запасная комната № 7; Библиотека № 8; Ванная рядом с библиотекой;[432] Комната камердинера Ея Величества; Ванная трех нянечек; Комната для трех нянечек; Комната англичанки и Коридор 2-го этажа. Всего 14 помещений. Таким образом, за счет ликвидации Концертного зала императорская половина, занимавшая первый и второй этажи правого флигеля Александровского дворца, приросла 20 помещениями.
Работы по меблированию Нового кабинета и Кленовой гостиной были продолжены Р.Ф. Мельцером весной 1903 г. На всех счетах его фирмы (СПб., наб. р. Карповки, 27), представляемых к оплате, указывалось: «Работы, исполненные по повелению Их Императорских Величеств для вновь отделываемых помещений Их Величеств». Подчеркнем еще раз: архитектор «работал» крупный подряд «под ключ» – от сноса Концертного зала до оформления интерьеров с их последующим обслуживанием. Отметим и то, что сметы на мебель из красного дерева, драпировки были завизированы уже 20 мая 1902 г., то есть еще до начала сноса Концертного зала. Вне всякого сомнения, что все эти сметы с соответствующими эскизами проходили через руки императрицы Александры Федоровны.
По счетам Р. Мельцера интерьеры новых комнат Александровского дворца реконструируются в деталях. Например, для кабинета Николая II, который впоследствии стали именовать «Новым кабинетом», Р. Мельцер поставил: 1 диван угловой, большой со столиком и шкафчиком около камина (1450 руб.); 1 кресло около камина со столиком (390 руб.); 2 шкафа библиотечных малых в простенках (950 руб.); 1 шкаф для книг большой угловой, низкий с этажерками (1275 руб.); 1 библиотека, частью открытая, частью закрытая (585 руб.); 1 этажерка (385 руб.); 1 бильярд (3550 руб.); 1 диван большой угловой с этажеркою со шкафами (2285 руб.); 1 стол четырехугольный с зеркальным стеклом (295 руб.); 1 стол большой круглый (685 руб.); 1 стол письменный с бронзовыми передвижными кронштейнами лампами и проч. (1575 руб.); 1 щит для киев (275 руб.); 1 диван мягкий (390 руб.); 1 кресло мягкое большое (165 руб.); 8 кресел с ажурными резными спинками красного дерева полированного и с деревянными локотниками (1400 руб.); 8 стульев таких же (1000 руб.); 1 кресло к письменному столу (150 руб.); 1 столик овальный с роликами (185 руб.); 1 столик круглый (175 руб.); панель высокая около письменного стола и в простенке и низкая по стенам и под окнами 29 кв. арш. (1450 руб.); 4 подоконника красного дерева полированного (260 руб.); 4 тренгеля бронзовых с шайбами и кольцами с постановкою (400 руб.); материя на мебель 36 арш. (216 руб.); кожа на мебель (380 руб.); галун и гвозди (365 руб.); 4 драпировки – 72 арш. материи (900 руб.); подкладка шелковая, басон, бомазей, раздержки и проч. (340 руб.); кройка, шитье, отделка и постановка (240 руб.); площадка соснового дерева под обивку ковром, под угловой диван у бильярда (75 руб.). Все это великолепие обошлось Николаю II в 21 791 руб.[433]
Вся эта мебель просторно стояла в огромном, на четыре окна, кабинете. Потолок кабинета был выполнен из красного дерева. В окна кабинета были вставлены цветные стекла. Стены выкрашены синезеленой краской. На пол брошена шкура рыси. Мебель кабинета покрыта сафьяном или тканью. В кабинете стоял бильярдный стол, на котором играли после позднего обеда. Во время войны на бильярдном столе раскладывали военные карты. В кабинете было множество книг и фотоальбомов. На огромном рабочем письменном столе стояли многочисленные фотографии и рисунки.
В рабочие кабинеты императоров доступ, даже членам семьи, всегда был ограничен. После начала Первой мировой войны соблюдение режима секретности в рабочих императорских кабинетах стало на порядок жестче. Поскольку в этом Новом кабинете Николая II хранились военные карты с нанесенной на них оперативной обстановкой, то «никто не смел входить туда: ни императрица, ни дети, ни прислуга. Ключи находились у Государя».[434]
Говоря о режимных мерах в императорской резиденции, следует сослаться на «Правила хранения в дворцах собственных вещей, принадлежащих членам Императорской фамилии», разработанными в 1911 г.: «Собственные вещи, принадлежащие членам Императорской фамилии… охраняются во время Высочайшего в них пребывания личною прислугою. По отъезде Их Величеств из кого-либо дворца, администрация того дворца, в составе, по назначению Начальника Управления, немедленно приступает к приему на хранение оставленных вещей, причем администрации дворца подлежат обзору только те предметы и вещи, которые оставлены на виду или находятся в незапертых помещениях, отнюдь не касаясь предметов, оставленных в запертых помещениях, ключи от которых не преданы администрации дворца».[435]
Знаменитая Кленовая гостиная Александры Федоровны, которая в счетах проходила как «Кабинет Ея Величества», декорированная мебелью «кленового дерева серого полированного», стоила несколько дешевле – 17 389 руб.[436]
Эта гостиная – одно из самых ярких произведений модерна в петербургских интерьерах. По единодушному мнению специалистов, корни многих интерьерных решений, использованных при оформлении Кленовой гостиной, восходят к советам, которые давал императрице Александре Федоровне герцог Гессенский Эрнст.
Предметы убранства, обивка мебели и стены в гостиной выдержаны во всех оттенках зеленого цвета. Стены гостиной украшал белый резной рельеф в виде стволов роз с бутонами, которые обвивались и сплетались между собой в бледно-зеленое «кольцо» в центре высокого потолка.
В 1902 г. Р.Ф. Мельцер использовал оригинальное решение освещения гостиной, в которой не имелось привычной центральной люстры под потолком. Архитектор применил совершенно оригинальный для того времени прием рассеянного освещения. По периметру гостиной шел изогнутый карниз, скрывавший около двухсот электрических лампочек, дававших мягкий, рассеянный свет, отражавшийся от белого потолка. Бронзовые ажурные лампы с абажурами из художественного стекла напоминали летучих мышей на держателях. Напомним, что в те времена электрическое освещение было далеко не во всех зданиях Петербурга.
Древесина клена, использованная в оформлении гостиной, прошла специальную обработку, позволявшую мастерам придавать ей изогнутые формы, характерные для стиля модерн. Особенно бросались в глаза невероятные очертания балкона гостиной, шедшего поперек от одной стороны комнаты до другой. Решетка балкона аркой изгибалась кверху, а внутри была отделана стеклянными панелями. Именно использование полированного клена и дало название новой гостиной императрицы.
Под балконом находились два уютных уголка, разделенных камином из керамической плитки. Рядом с окном располагался шезлонг императрицы, как раз напротив огромных цветочных ящиков – там в горшках стояли благоухающие цветы. На противоположной стороне от шезлонга – тоже под балконом – было место для детей, где они могли работать и играть, пока Александра Федоровна читала или занималась рукоделием неподалеку. Над банкетками располагались полки для маленьких вазочек и различных коллекций.
Заметное место в Кленовой гостиной занимала горка-витрина, в которой императрица хранила большую часть своей коллекции пасхальных яиц «от Фаберже». Эти яйца по семейной традиции, восходящей к 1884 г., ежегодно дарились императором на св. Пасху супруге. Когда императором стал Николай II, то на Пасху 1895 г. он подарил два пасхальных яйца – матери и супруге.
На Пасху 1908 г. Николай II преподнес супруге пасхальное яйцо «Александровский дворец».[437] Внутри яйца в качестве сюрприза находился золотой столик, на котором стояла серебряная модель ставшего родным Александровского дворца. На самом яйце были укреплены миниатюры с портретами всех детей императорской четы, а на одном из золотых медальонов была выгравирована дата «3 ноября 1895 г…» – день рождения великой княжны Ольги Николаевны, появившейся на свет в стенах Александровского дворца.[438]
Отметим, что после демонтажа Концертного зала выход на металлический балкон-террасу шел через тамбур из Кленовой гостиной. Соответственно, пространство Кленовой гостиной расширялось на всю огромную площадь балкона.
Главным украшением Кленовой гостиной служила великолепно оформленная антресоль, органично вписывавшаяся в интерьер всей гостиной. Комплект мебели для оформления антресоли проходил отдельным счетом, включая множество предметов, также изготовленных из «кленового дерева серого, полированного». Этот мебельный гарнитур[439] стоил 7411 руб. Следовательно, вся Кленовая гостиная (Кабинет императрицы) обошлась в 24 800 руб.
Например, для Кленовой гостиной в декабре 1902 г. изготовили «два дивана больших полуциркульных с полками, серого клена полированного, с бронзовыми чеканными колонками и кронштейнами для ламп, с абажурами и драпировками из шелковой материи с кружевами», стоимостью в 2675 руб.[440]
Если сегодня в Александровском дворце мы можем увидеть восстановленный Новый кабинет Николая II, гигантскую фотографию Кленовой гостиной, то интерьер антресоли, соединявшей половину Николая III и Александры Федоровны, проходившей над коридором, можно представить только по счетам Р.Ф. Мельцера. Это было закрытое личное пространство семьи, и фотографии антресоли до нас не дошли. В литературе только упоминается, что императрица часто сидела на антресолях, слушая интересовавшие ее доклады министров. В счетах Р.Ф. Мельцера эта антресоль именовалась «Библиотека на антресоли. Мебель красного дерева полированная». Комплект мебели для оформления антресоли стоил 7513 руб.[441]
Кроме этих крупных интерьерных заказов, фирма Р.Ф. Мельцера поставила мебель для «комнаты Ея Величества» на 4100 руб.[442]
Таким образом, в 1902 г. фирма Р.Ф. Мельцера поставила в Александровский дворец только мебели на 58 204 руб. Эта мебель была расставлена в Кленовой гостиной императрицы, в Новом кабинете императора, на антресоли, соединяющей эти два помещения, возникшие на месте Концертного зала.
Заканчивая сезон 1902 г… Николай II 13 декабря лично распорядился «во вновь отделанных помещениях» провести следующие работы: в Новом кабинете поставить корзину «для бумаг красного дерева полированную, отделанную шелком»; поставить печь-камин «израсцовую заграничную: 1 решетка бронзовая, цвета Барбедиен на мраморную ступень (135 руб.), 1 доска красного дерева полированного под мраморный бюст (20 руб.)». В Кленовой гостиной императрицы также устанавливался печь-камин, еще заказывались: «1 колонка, 1 этажерка, 2 кресла серого клена обитых желтою материей, 1 корзина для бумаг, 1 тумба соснового дерева крытая материей для мраморного бюста 18» и очень много шнура для развески картин.
Имелись у императора пожелания и по Детским комнатам. Для Учебной комнаты требовалась подушка для стула к пианино. Для Уборной – «устройство 1 рамки бронзовой никелированной с зеркальным стеклом с фацетом для отметки роста Их Императорских Высочеств Августейших детей». В 1 спальне требовалось установить «1 киот большой на три части» и «1 ширму большую на 5 частей». Для 2-й спальни требовалось «150 вешалок для платьев с длинными ручками, дубового дерева с бронзовыми никелированными ручками». Стоимость всего этого заказа по счету Р.Ф. Мельцера составила 4692 руб. 75 коп.[443] Сам заказ свидетельствует, что хозяева Александровского дворца обустраивались в новых комнатах, и, естественно, у них возникали те или иные интерьерные пожелания. Баронесса С.К. Буксгевден вспоминала: «Спальни и детские просто обиты ярким ситцем. Императрица преданно придерживалась английского стиля своей матери и эти комнаты были похожи на комнаты в уютном английском доме».[444]
Какова реакция Николая II на появление новых помещений на императорской половине? Более чем сдержанная. 14 декабря 1902 г. император выехал из Петербурга в Царское Село вместе с великим князем Сергеем Александровичем и великой княгиней Елизаветой Федоровной для осмотра новых комнат. Судя по тому, что в дневнике никаких оценок ни Нового кабинета, ни Кленовой гостиной не имеется, увиденное его разочаровало или оставило, по меньшей мере, спокойным. Напомним, что ремонты 1895–1896 гг. вызывали краткие, но эмоциональные записи положительного характера в дневнике императора. Единственный след появления новых комнат – это упоминание 16 декабря 1902 г.: «развешивали картины в обеих новых комнатах». И все. В литературе есть упоминания, что Николай II более чем прохладно относился к модерну. Однако новые комнаты были проектом его жены, и поэтому не подлежали критике.
Баронесса С.К. Буксгевден писала: «В Дармштадте появился Jugendstil, который без сомнения повлиял на вкус Александры Федоровны в это время. Ее лилово-розовый будуар, ее большая светло-зеленая гостиная, связанные индивидуальным проходом по наружной галерее с Императорским кабинетом, были определенно Art Nouvean. Однако личность самой Императрицы ясно видна в ее комнатах, в красивой коллекции древних крестов, в картинах на стенах – замечательном “Благовещении” Нестерова, в сиреневой комнате, утонченной по колориту, в акварелях гессенских и английских пейзажей, которые она знала и любила, в красивых безделушках и фарфоре на столах – все они были выбраны ею самою или подарены теми, кого она любила и кто знал ее вкус».[445]
24 декабря 1902 г. на Детской половине «была елка для детей; забавно было видеть радость маленьких». 31 декабря 1902 г. семья уехала в Зимний дворец.
Попутно упомянем, что в ночь на 12 января 1903 г. умер гоффурьер 9-го класса Александровского дворца Павел Яковлев. Буквально в тот же день начальник Царскосельского Дворцового управления ходатайствовал о назначении на эту должность помощника гоффурьера Александровского дворца Василия Филипповича Шалберова,[446] который оставался на этой должности вплоть до 1917 г. В.Ф. Шалберов происходил из так называемых дворцовых мальчиков, то есть из известной семьи придворнослужителей Шалберовых. Его брат, Николай Филиппович Шалберов (1853–1910), являлся камердинером Николая II. Другой брат, тоже Василий Филиппович (1848–1895), начал карьеру в 1858 г. в 10 лет с должности работника царскосельских дворцов. В 1864 г. он получил должность истопника, затем – рейнкнехта-истопника в комнатах великого князя Алексея Александровича в Зубовском флигеле (в 1870 г.), потом рейнкнехта лакейского звания (в 1874; г.), камер-лакея (в 1878 г.), лакея 1-го разряда Зимнего дворца (в 1885 г., сверх штата) и, наконец, официанта Высочайшего двора (в 1886 г.).[447]
Именно В.Ф. Шалберов являлся главным «домуправом» Александровского дворца в тот период, когда резиденция официально превратилась в главный дом императора. В его обязанность входило поддержание чистоты и порядка во всех залах и комнатах Александровского дворца, и этот порядок основывался на составленной им должностной инструкции 1910 г., которая определяла следующий ритм работ по дворцу:
«1. В комнатах Их Императорских Величеств, Их Высочеств в Александровском дворце и 1-м подъезде, утренняя уборка производится 9 человеками, из коих 3-е несут суточное дежурство;
2. В парадных комнатах, уборка производится 4 человеками из коих 1 чел. несет суточное дежурство;
3. В помещениях покойного Императора Александра III и вдовствующей Государыни Императрицы Марии Федоровны, уборка производится 5-ю человеками, из коих 2 несут суточное дежурство;
4. В помещениях Фрейлин Их Величеств уборка производится 3 человеками, из коих 1 несет суточное дежурство;
5. В Кухонном флигеле 1 человек, и в подвальном этаже Дворца 1 человек несут дежурство с утра до позднего вечера;
6. Во время Высочайшего присутствия суточное дежурство усиливается».[448]
9 марта 1903 г. семья уже вновь въехала в Александровский дворец: «Устраивался в своих комнатах. После обеда обошли дворец и указывали места для развешивания картин. Вечером привели все в порядок». Еще раз отметим, что семья вернулась в Царское Село, как только закончился сезон больших балов в Зимнем дворце. До Николая II никто так рано в Александровский дворец не переезжал.
Главным событием больших балов в Зимнем дворце стал февральский костюмированный бал, воссоздающий эпоху царя Алексея Михайловича. Кроме роскошного фотографического альбома, изданного после бала, фотограф Ган проводил и документальную съемку этого действа. 14 марта 1903 г. в стенах Александровского дворца «после обеда Ган показывал нам кинематографом шествие наше в русских костюмах через залы Эрмитажа». Эта запись в дневнике императора позволяет датировать начало кинематографических демонстраций в Александровском дворце 1903 г. Впоследствии в резиденции установили стационарное кинематографическое оборудование.
Еще одним из постоянных развлечений весеннего сезона 1903 г. были уже традиционные выступления струнного оркестра В.В. Андреева. Тогда в Александровском дворце струнный оркестр выступал: 15 марта – «играл струнный оркестр»; 22 апреля – «обедали в зале рядом с круглой, в которой играл струнный оркестр»; 5 мая – «Андреев со своим оркестром услаждал наш слух чудною игрою». Заметим, что это был далеко не первый сезон, когда оркестр Андреева «услаждал слух» хозяев резиденции. Например, 22 марта 1899 г. Николай II записал в дневнике: «Слушали наших балалаечников, которые сделали большие успехи»; 9 апреля: «Слушали наш струнный оркестр»; 5 мая: «Слушали с наслаждением хор балалаечников Андреева который играл идеально».
Это совершенно не типичное для Императорского двора увлечение балалайкой было по большей части увлечением императрицы Александры Федоровны. Немецкая принцесса до замужества вряд ли слышала русскую балалайку, но, услышав этот незатейливый народный инструмент, она его полюбила и пропагандировала, как могла. Например, в июле 1902 г. Александра Федоровна купила в магазине Циммермана балалайку в подарок.[449] На яхте «Штандарт» был балалаечный оркестр из матросов Гвардейского экипажа, а в 1913 г. игру на балалайке как отдельный предмет ввели в программу обучения цесаревича.
В 1903 г. Николай II распорядился отправить в Зимний дворец последние вещи из Кабинета Николая I, еще хранившиеся в Александровском дворце: письменный стол с креслом, чернильницу, корзину для бумаг и модель паровоза.[450]
В 1903 г. архитектор Р.Ф. Мельцер продолжал обслуживание обустроенных им помещений, время от времени ремонтируя или заменяя те или иные детали интерьера. Примечательно, что в 1903 г., когда отремонтированные комнаты были введены «в строй», довольно много ткани, обоев и проч. закупалось в фирме архитектора «для запаса». Например, в июле 1903 г. для разных комнат в правом флигеле Александровского дворца закупили различных материалов «для запаса» более чем на 6000 руб. По этим счетам[451] можно реконструировать Детскую половину на втором этаже, в структуру которой тогда входили: Учебная комната, Уборная, 1-я спальня, 2-я спальня, Угловая игральная; Комната англичанки, Комната трех нянек и Ванная августейших детей.
Кроме фирмы Р.Ф. Мельцера, мебель тогда приобреталась и у других поставщиков. Например, 1 июня 1903 г. императрица Александра Федоровна по обыкновению через гофмаршала «благоугодно повелела»:
«В Угловую гостиную бельэтажа Александровского дворца, взамен находящейся ныне мебели, поставить взятую в минувшем году по указанию Ея Величества из Китайского театра и заново отремонтированную»;
«Обивку этой мебели и сделание подзоров к окнам исполнить по одобренным Государыней Императрицей образцам материи фабриканта Сапожникова, а шторы навесить такие же, какие имеются в смежной Гостиной»;[452]
«Поручить фабриканту Свирскому сделание для означенной гостиной одного углового дивана и для Портретного зала 6 легких стульев с плетеными сиденьями и спинками, 2 круглых и 2 квадратных, с мраморными досками, столов, по одобренным Ея Величеством рисункам». Смета на эти работы составила 3445 руб.[453]
В 1903 г. работы на императорской половине продолжались. С 25 августа и весь сентябрь 1903 г. на императорской половине ежедневно работало по 10–12 чел. столяров паркетной фабрики А.Г. Захарова, которые занимались ремонтом паркетов. На Детской половине шли водопроводные работы. Малярный мастер Г.С. Савичев работал в Кленовой гостиной императрицы с 15 августа по 21 декабря 1903 г., покрывая стены розовой и кремовой с лепкой мастичной краской.
Кое-что по желанию императора переделывалось. Например, осенью 1903 г. мастера фирмы Р.Ф. Мельцера «по повелению Его Императорского Величества» в Новом кабинете переделали лампы с абажуром над бильярдом (148 руб.). В марте 1903 г. в Новый кабинет императора привезли красный ковер (305 арш. по 6 руб. 50 коп. за аршин, всего на 1982 руб. 50 коп.).[454]
А в апреле 1904 г. «по повелению Ея Императорского Величества» для Кленовой гостиной добавили «диван полуциркульный под этажерку» и «шкаф этажерка серого клена полированного», кроме этого переделали два полуциркульных дивана.
В марте 1903 г. «в новых помещениях Их Императорских Высочеств и Августейших детей» в коридоре 2-го этажа были «исправлены» живописные фризы и в апреле, перед приездом августейшей семьи, выколочены и почищены дорожки и ковры. Тогда же оборудовали комнату для камердинера императрицы (мебель дубового дерева под воск: комод, шкаф для платья, умывальник, поставщик – компания «Лидваль и Ко»). В Новом кабинете Николая II установили «приборы для двери на балкон… 4 ручки бронзовые чеканные серебряные (360 руб.), 2 замка и 4 задвижки». Кроме этого, были установлены крючки для форточек и окон. В этом же кабинете были «исправлены» 8 стульев. Также поправлялась и окраска стен, исправлялся и полировался бильярд (ноябрь 1903 г.).
К весне 1904 г. Р.Ф. Мельцер завершает работу по оформлению «Розовой спальни Их Императорских Величеств в Александровском дворце». Для закрытия стен купили 147 аршин кретону розового по 191 руб. за аршин. Сумма счета только за ткань составила 5521 руб. 80 коп. (счет Р Мельцера от 15 августа 1904 г.).[455]
Таким образом, вторая волна ремонта, ведшегося фирмой РФ. Мельцера в Александровском дворце, охватывала период с мая 1902 по апрель 1904 гг. За это время оформление квартиры семьи Николая II в правом флигеле Александровского дворца было в целом завершено. Проводившиеся работы включали не только перепланировку помещений, интерьерные работы, но и замену инженерных коммуникаций.
Завершение ремонта на императорской половине не означало прекращения сотрудничества с фирмой Р.Ф. Мельцера. Энергичный предприниматель наряду с гарантийными обязательствами выполнял все необходимые «поправки» и ремонты, выливавшиеся в довольно крупные суммы.
Например, по счету фирмы Р.Ф. Мельцера от 30 апреля 1905 г. за работы 1904–1905 гг. выплатили 3128 руб. 01 коп. В этот счет вошел следующий перечень работ: протирка мебели, выбивание ковров и пр.; разборка круглой печи в Кленовой гостиной; снятие зимних переплетов; работа обойщиков по укреплению персидских ковров «в кабинете и на антресолях Его Величества и в нижнем коридоре (май 1904 г.)»; уборка в помещении княгини Орбелиани; в Уборной комнате детей – уложена новая циновка, обитая клеенкой, у умывальника взамен старой, разорванной; в комнате детей – работа обойщика «для снятия пятна в ковре перед ванной (ноябрь 1905 г.)»; установка в детской ванной «полочки стеклянной с полированными кромками взамен разбитой». Всего на 3128 руб. 01 коп.
Как видим, кроме интерьерных работ, фирма Р.Ф. Мельцера выполняла и клининговые функции, занимаясь уборкой комнат императорской четы и их детей, а также ремонтом по мелочам. Также фирма Р.Ф. Мельцера брала на себя все работы по уходу за мебелью (полировка и протирка стекол на дверях), драпировками и коврами. Их чистили, убирали на лето, перекладывая бумагой или пересыпая камфарой и табаком. Например, после того, как императорская семья уезжала из Александровского дворца, вся мебель и картины убиралась в чехлы. Эти чехлы изготовили летом 1903 г. и их периодически стирали (счет Р.Ф. Мельцера от 10 июля 1903 г. на 1905 руб. 18 коп.). Уборка всей мебели и картин в чехлы на зиму 1904–1905 гг. обошлась в 722 руб. 40 коп. (счет Р.Ф. Мельцера от 30 апреля 1905 г.). Для хранения чехлов в подвале дворца была выделена специальная комната.
Как упоминалось выше, эти, в общем-то пустяковые, работы выливались в очень крупные суммы, что вызывало вполне обоснованное раздражение царскосельских хозяйственников, в распоряжении которых имелся штатный персонал, способный успешно выполнять все указанные работы за жалованье. В результате недовольство архитектором Высочайшего двора Р.Ф. Мельцером со стороны руководства Царскосельского Дворцового управления периодически выливалось в острые конфликты.
В июне 1907 г. в Александровском дворце разгорелся конфликт между начальником Царскосельского Дворцового управления генерал-майором Н.Ф. Пешковым и архитектором Высочайшего двора Р.Ф. Мельцером, связанный с отвалившимися кафельными плитками в бассейне императора в Мавританской уборной. В этом конфликте Мельцер после личного разговора с Николаем II «победил» Пешкова.
Тем не менее 25 июля 1907 г. начальник Царскосельского Дворцового управления генерал-майор Н.Ф. Пешков обратился к министру Императорского двора В.Б. Фредериксу с настоятельной просьбой «совершенно устранить вмешательство архитектора Мельцера по части отопления, освещения и водопровода, т. к. эти устройства находятся под постоянным наблюдением, как с санитарной, так и технической стороны, и работают вполне исправно».[456]
Кроме бассейна, летом 1907 г. фирма Р.Ф. Мельцера занималась также тем, что «перебила большой диван, вследствие появления моли», а также в помещениях Николая II и Александры Федоровны «освежили полировку». Однако эти работы затянулись, поэтому 15 сентября 1907 г. генерал-майор Пешков телеграфировал Мельцеру: «Требую ускорения производимых Вами работ было условлено, что 15 окончите беспричинная медлительность неосновательна 20 должен приступить к уборке».[457] В ответ Мельцер 18 сентября 1907 г. очень наступательно ответил: «…что касается остальных работ, то они продвигаются успешно и если бы со дня получения мною Высочайшего повеления на производство этих работ до разрешения приступить к ним на месте не прошло бы более трех недель, то они были бы уже давно закончены».
Это был новый виток «боевых действий». В ответ Пешков привлекает специалистов Контроля Министерства Императорского двора, которые 11 июля 1908 г. сообщили, что «при осмотре произведенных работ замечены на штукатурке вновь окрашенных стен кабинета Его Величества две трещины, из которых одна имеет вид старой, не расшитой при ремонте», в заключение предлагалось «выяснить причины появления трещин до оплаты счетов».
Следующим был ход Мельцера, который объяснил появление трещин в Новом кабинете императора тем, что «8 октября, несмотря на мои личные заявления в том, что работы далеко не закончены, был прекращен всякий допуск рабочим фирмы Ф. Мельцер в Александровский дворец». В результате терпение Пешкова лопнуло, и он в письме министру Императорского двора объявил, что, «оставляя в стороне обвинения г. Мельцера по адресу Дворцового управления и меня, как расходящиеся с действительностью», распорядился, чтобы мастеров фирмы Мельцера не пускали в Новый кабинет императора. Вообще.
Напомним, что специалисты фирмы Р.Ф. Мельцера начали работать в Александровском дворце еще в 1896 г., когда они оборудовали бассейн императора в Мавританской уборной и интерьеры Палисандровой гостиной Александры Федоровны. За 9 лет только за ежегодный «ремонт полировки Палисандровой гостиной» фирме Р.Ф. Мельцера выплатили 2489 руб. 10 коп.[458] У чиновников Царскосельского Дворцового управления, Кабинета Е.И.В. и Контроля Министерства Императорского двора по этому поводу возникало множество вопросов: и о качестве полировки, и о завышенных, по сравнению с другими подрядчиками, ценах. В результате в декабре 1909 г. Кабинет Е.И.В. предложил Царскосельскому Дворцовому управлению обратить внимание Р.Ф. Мельцера как на качество работы его специалистов, так и на «преувеличенные цены на поденных столяров полировщиков».[459]
Тем не менее при поддержке императрицы Александры Федоровны Р.Ф. Мельцер довольно долго успешно «отбивался» от нападок хозяйственников Министерства Императорского двора. Только в 1909 г., после экспертной оценки хозяйственного отдела Кабинета Е.И.В. (2 января 1910 г.), констатировавшей, что работы по полировке мебели могли выполнить не только любая из петербургских мебельных фирм, но и штатные специалисты Царскосельского Дворцового управления, «что и было выполнено в истекшем 1909 году»[460], отношения с фирмой Р.Ф. Мельцера были постепенно свернуты.
В 1908 г. на втором этаже правого флигеля, на Детской половине, были срочно начаты ремонтные работы. Работы были вызваны старой проблемой, связанной с тем, что выявленную в 1896 г. гниль на концах балок потолочных перекрытий так и не устранили. Хотя сгнившие балки и укрепили железными вставками, заведенными в промежутки между ними, это проблемы не решило, и пол в некоторых комнатах второго этажа начал проседать. Деформация пола была видна обычным глазом, и в документе констатировалось: «пол в Игральной комнате… в сильной степени качается». Да и А.А. Вырубова писала в воспоминаниях, как раскачивались люстры в гостиных императрицы, когда дети пробегали по своей половине.
Поскольку проседание пола угрожало жизни детей Николая II, то в первых числах сентября 1908 г. для расследования прискорбного факта спешно создали комиссию, которая приказала вскрыть часть пола, так как возникло подозрение в прочности балок. Пол вскрыли, но балки, как это ни удивительно, оказались в исправном состоянии, однако «ввиду большого пролета дали прогиб и качку настолько сильную, что люстра, подвешенная к ним внизу в гостиной, качается при малейшем сотрясении балок сверху».[461]
Решение комиссии было следующим: «…немедленно снять паркет, черный пол и выбросить мусор положенный на подбор. укрепить балки шпренгелями, привинтив их болтами к балкам, вместо мусора поверх подбора положить пробковые пластины, заменить старый паркет новым на клею». Немедленно была составлена смета (1383 руб.), и 6 сентября 1908 г. последовало высочайшее повеление «приступить к работам немедленно и окончить работы к 1 октября текущего года».
В конце 1912 – начале 1913 гг. начались масштабные работы на втором этаже правого флигеля Александровского дворца. Тогда на Детской половине оформлялась половина цесаревича Алексея Николаевича.
Оставляя в стороне масштабные инженерно-технические проекты, упомянем, что в ходе работ навешивались новые люстры, устраивалась звукоизоляция всех помещений пробковыми плитами, укладывался новый паркет, устраивалась кладовая на чердаке первого подъезда, проводились печные и малярные работы, в окна вставили зеркальные стекла, завод Сан-Галли установил умывальник и ванную, бронзовые бра и белые мраморные доски.
В январе 1913 г. составили смету на мебель, «купленную для вновь отделываемого помещения Его Высочества». Половина наследника была не только отремонтирована, но и обставлена всей положенной статусной и функциональной мебелью. Архивные документы позволяют не только реконструировать перечень комнат наследника, но и то, как они были обставлены. Для тех, кто знает и любит Александровский дворец, это интересно и важно, поскольку до нас дошли фотографии далеко не всех комнат Александровского дворца. Итак, половина наследника включала:
Спальня наследника: киот угловой, диван угловой, стулья с мягкими сиденьями, шкафик для белья, столик ночной со стеклом, стол туалетный, остов мягкого кресла, два стола, шкаф-этажерка, вешалка для полотенец, градусник комнатный, термометр наружный, чехлы на мебель. Всего на 5694 руб. Коридор рядом со спальней наследника устлан бархатной красной дорожной с черной каймой;
Комната доктора[462] (ее занимал «дядька» цесаревича боцман Гвардейского экипажа А.Е. Деревенько): мебель на 6515 руб. 16 коп.;
Классная: парта системы Шварца,[463] доска букового дерева, состоящая из двух уравновешенных частей, движущихся в стоячей раме, кушетка,[464] мягкое кресло, стол преподавательский дубовый,[465] шкаф ясеневый под воск угловой длиной 9 аршин 4 вершка с 12 дверцами и зеркальными стеклами, стульев 6, ковры.[466] Всего на 9425 руб.;
Приемная: два пианино,[467] диван кожаный,[468] три кресла спокойные с накладными пуховыми подушками,[469] рамок кожаных к 12 стульям, стол красного дерева чиппендель старинный, стол буфетный с откидными полками, ширма о 4 створках, этажерка, письменный стол красного дерева, кресло к столу, ковер;
Светлый коридор:[470] 12 фототипий с картин Васнецова, дорожка кладется на ночь в коридоре прилегающей к спальне Его Высочества, поверх постоянно лежащей, для заглушения шума от шагов;
Коридор рядом с кабинетом воспитателя (коридор всей половины) устлан бархатной красной дорожной с черной каймой, длиной в 219 аршин;
Ванная комната Его Высочества: кушетка, покрышка деревянная на ванну, ковер на пол,[471] циновки;
Кабинет воспитателя: диван, кресла, стулья николаевского времени, шкаф красного дерева Александровского времени;
Спальня воспитателя;
Комната ожидания: стол круглый, деревянный, золоченый, резной на 3 фигурных ножках с подножками с белой мраморной доской, ковер оливковый гладкий в 10 полотнищ длиною 6 арш. 13 вер.;
Гардероб Его Величества (в антресольном этаже);
Передняя со 2 подъезда (рядом с комнатой ожидания, ковер оливковый);
Лестница на половину Его Высочества (со 2 подъезда) устлана бархатной красной дорожкой с черной каймой;
Ванная комната воспитателя;
Буфетная комната;
Ванная комната людская;
Площадка каменной лестницы со 2 подъезда с темно-синим ковром;
Камердинерская;
Комната второго камердинера.
Всего мебели было приобретено на 23 867 руб.
Отметим, что в распоряжении дворцовых хозяйственников имелись дворцовых мастерские, в которых имелись мастера, способные изготовить мебель. Они и изготовили часть мебели красного дерева для половины цесаревича, например: киот, угловой диван, шесть стульев, шкафик, столик, стол туалетный и два стола. Все это обошлось в 1980 руб. Однако Александра Федоровна, которая лично курировала проект, признала эту мебель «неподходящей» и предназначила ее «ныне для других помещений дворца, с заменой этой мебели вновь изготовляемой – буковой».[472]
Кроме мебели, для половины цесаревича закупили множество сопутствующей мелочи – шнуры для картин, письменные приборы для столов, портьеры, ковры, кровати (никелированные венского фасона), матрасы (пружинный, покрытий хорошим тиком), подушки (пуховые).[473]
Таким образом, к 1914 г. оформление Александровского дворца в целом завершается. Возможно, какие-то проекты были бы еще реализованы, но начавшаяся война положила конец масштабным строительным работам в императорской резиденции.
Кроме бесконечных ремонтов, в Александровском дворце семья Николая II просто жила. Просто росли дети с их домашними радостями и бедами. Просто учили уроки с домашними учителями и гуляли по парку. Все было, как у очень многих. Но, как и в каждой семье, имелись нюансы.
Тему жизни императорской семьи в Александровском дворце, в силу ее обширности и многогранности мы затронем только вскользь, поскольку этому посвящено множество книг. Но на некоторых сюжетах, проходивших в стенах Александровского дворца, необходимо остановится.
Как уже упоминалось, 3 ноября 1895 г. в стенах Александровского дворца родилась великая княжна Ольга Николаевна, все остальные дети императорской четы появились на свет в Петергофе, но все они своим главным домом считали Александровский дворец.
Повседневная жизнь царских дочерей была довольно аскетична. Мать воспитывала дочерей так же, как воспитывали ее саму – по английской «викторианской» модели. Одна из мемуаристок, часто бывавшая в комнатах великих княжон, упоминала, что «сестры спали на походных кроватях – так было заведено еще в царствование императора Александра III, который полагал, что царские дочери не должны спать на более удобных постелях, пока не выйдут замуж».[474]На кровати были уложены волосяные матрацы с тощими подушками под голову. Заметим, что «английский воспитательный аскетизм» сложился уже при детях Павла I, когда детям в обязательном порядке на завтрак подавалась овсяная каша, в их спальнях было много свежего воздуха, им полагалось пользоваться холодным душем в ванных комнатах. И все они спали на раскладушках – походных кроватях.
Имеющаяся иконография подтверждает воспоминания мемуаристов. Действительно, на фотографиях старших дочерей – Ольги и Татьяны – стандартные дворцовые раскладушки просматриваются. Однако, когда девочки подросли, спали они уже на обычных кроватях с панцирной сеткой. Когда в 1913 г. заболела брюшным тифом Татьяна, то ее много фотографировали лежащей в обычной кровати.
Поскольку семья жила довольно замкнуто, то воспитывала девочек сама императрица, без привычных штатных воспитательниц. Только в январе 1907 г. Александра Федоровна пошла на уступки, согласившись назначить воспитательницей дочерей свою фрейлину Софию Ивановну Тютчеву (1870–1957).
Спустя многие годы С.И. Тютчева, вспоминала, что «так называемая “детская половина” помещалась на втором этаже Александровского дворца и занимала ряд смежных комнат. Здесь были две спальни, ванная, игральная, две классных и столовая. При детях были старшая няня Мария Ивановна Вишнякова, более известная под именем Мэри, особа лет тридцати с лишним, и ее помощница Александра Александровна Теглова – Шура, лет 23-24-х, а также две молоденькие комнатные девушки Нюта Уткина и Лиза Эльсберг. При наследнике, кроме няни, находился матрос Деревенько».[475] По словам воспитательницы, «две старшие девочки спали в комнате с Шурой, а две младшие и наследник с Марией Ивановной». Тогда, в 1907 г., Ольге было 11 лет, Татьяне – 9, Марии – 7 и Анастасии – 5 лет. Цесаревичу шел третий год. Подчеркнем, что ни у кого из детей Николая II отдельных комнат не было и даже старшие девочки спали с воспитательницей. Стандарты жизни того времени были таковы, что все дети, даже разнополые и разновозрастные, могли жить вместе.
В 1907 г. распорядок жизни детей был следующий: дети вставали в 7.30 утра, через полчаса им приносили утренний завтрак. Воспитательница приходила к детям около 9 часов, и они все отправлялись гулять, невзирая на погоду. Пред прогулкой одетые девочки спускались на половину родителей – поздороваться. Прогулка длилась около часа, затем, в 10 часов, у Ольги и Татьяны начинались уроки, продолжавшиеся с небольшими перерывами до 12.45. В июне 1905 г. Александра Федоровна писала о старших дочерях Ольге (десятый год) и Татьяне (семь лет): «Дети прекрасно справляются со своими уроками, у них есть также преподаватели английского и французского. Они много ездят верхом, что доставляет им огромное удовольствие».[476]
Затем девочки переодевались и шли завтракать, иногда с родителями (в 13.00), проводя после завтрака с родителями еще около часа. С 14 до 16 воспитательница снова гуляла с детьми по Александровскому парку.
Иногда с дочерьми после завтрака гулял отец. Особенно часто это было зимой, когда он расчищал для них пруд, на котором девочки катались на коньках. Каждую зиму с помощью матросов Гвардейского экипажа дети с отцом строили снежную крепость и ледяную горку, с которой с удовольствием катались.
В 16.00 девочкам подавали чай, затем старшие садились готовить уроки. В конце дня Ольга и Татьяна по расписанию занимались музыкой или могли делать, что хотели. Часто в это время С.И. Тютчева им читала, а они или рисовали, или работали.
Под работой понималось самое разное рукоделие (вязала на спицах даже маленькая Анастасия), что всячески поощрялось Александрой Федоровной. Примерно в 19 часов старшие девочки начинали готовиться к обеду с родителями. Дело в том, что к обеду, подававшемуся в 20.00, императрица всегда выходила «в бриллиантах» и девочки должны были этому соответствовать. Это расписание, конечно, с возрастными поправками, сохранялось примерно до 1914 г.
По свидетельству мемуариста-слуги, «дети вставали в 8 часов, пили чай и занимались до 11 часов. Учителя приезжали из Петрограда. В Царском Селе жили только Гиббс и Жильяр. Иногда после уроков перед завтраком совершалась недолгая прогулка. После завтрака – занятия музыкой и рукоделием».[477]
Классные комнаты девочек располагались на втором этаже на Детской половине. Поскольку девочки жили парами, то и классные комнаты были у них отдельные. Классные комнаты представляли собой функциональные помещения с довольно скромными интерьерами. В классной комнате старших великих княжон Ольги и Татьяны стены были оклеены матовыми обоями оливкового цвета. Пол закрывал бобриковый ковер цвета морской волны. Мебельный гарнитур был изготовлен из ясеня.
Большой учебный стол находился посередине комнаты и освещался шестирожковой люстрой, высоту которой можно было регулировать. На одной из полочек в классной стоял бюст Н.В. Гоголя, на стене крепилось расписание уроков. В шкафах хранились книги, в основном религиозного и патриотического содержания, а также учебники. В библиотеке девочек было много книг на английском языке. Вместе с книгами хранился человеческий череп. Этот череп остался в классной, видимо, после занятий анатомией в августе 1914 г., когда девочки готовились к экзаменам на звание медсестер военного времени. Преподаватели вели журнал, в который записывались домашние задания и выставлялись оценки по пятибалльной шкале.
В классной комнате младших княжон Марии и Анастасии стены были покрашены простой белой краской. Мебель – ясеневая. В комнате хранились чучела птиц, детские книги русских и французских авторов. Особенно много было книг известной детской писательницы Л.А. Чарской. На стенах – религиозные рисунки и акварели, расписание уроков, пара детских объявлений шутливого характера. Поскольку девочки были еще маленькими, то в классной комнате были и куклы с их туалетами. За перегородкой хранились игрушечная мебель, игры. На стене классной находилась картина И.И. Шишкина «Дорога в сосновом лесу в Спаде».[478] Естественно, подлинник.
Там же, на втором этаже, находилась классная комната цесаревича Алексея. Ее стены были покрашены белой мастичной краской. На окнах – стандартные для дворца тройные занавески (кисейные, белые капусовые и чинц). Мебель, как и везде, была из простого крашеного ясеневого дерева. В качестве «элементов роскоши» присутствовали мягкий диван и кресло. Собственно классная мебель состояла из учебного стола из серого бука, специально сконструированного в 1913 г. студентом Технологического института Шварцем.
Крышка стола регулировалась по высоте, как и спинка стула.
Напротив стола располагалась двухсторонняя классная доска с электрической подсветкой. Над партой располагалась опускная бронзовая лампа. На полушкафах, тянущихся вдоль стен, были расположены учебные пособия, стоячие счеты, карта разрастания России при Романовых, учебная коллекция уральских минералов и пород, микроскоп. В шкафах хранились книги учебного и военного содержания. Особенно много было книг по истории Дома Романовых, изданных к 300-летию династии. Кроме этого, там хранилось собрание диапозитивов по истории России, репродукции художников, альбомы и различные подарки. На двери крепилось расписание уроков и завет Суворова.
На Детской половине также находилась комната, которую использовали как учительскую и одновременно музыкальную. В ней находилось два прекрасных пианино санкт-петербургской фабрики Оффенбахер. В комнате хранились многочисленные коллекции различных кустарных и ботанических изделий.
Немаловажную роль в образовательном процессе играли «собственные» библиотеки девочек. Общее количество книг, находившихся в детских библиотеках на Детской половине Александровского дворца Царского Села, оценивается в три с половиной – четыре тысячи книг. Сейчас эти книги рассеяны по разным библиотекам, включая Мурманск, но большая их часть хранится в Москве, в Российской государственной библиотеке. Очень много книг детям дарили. Это были почти обязательные подарки во время семейных праздников, поэтому роскошные подарочные издания составляют значительную часть библиотек девочек. Для каждой из девочек, следуя давней дворцовой традиции, были разработаны собственные экслибрисы, которыми они помечали «собственные» книги. Подчеркнем, что эти книги читали и с этими книгами работали. Так, в книжке «Иванушка дурачок» (СПб., 1903) все непонятные слова подчеркнуты и пояснения к ним даны на полях.[479]
Со временем количество уроков увеличивалось. Штат преподавателей подбирал заведующий учебной частью действительный статский советник Петр Васильевич Петров.[480] Первые уроки новых преподавателей обязательно посещала императрица, которая и принимала окончательные решения. Она же утверждала расписание уроков, выполняя роль «директора» домашней школы.
Отметим, что подбор преподавателей был, по большей части, удачным. Как сообщает С.И. Тютчева, преподавателя русского языка П.В. Петрова дети любили и уважали. Закон Божий сначала вел настоятель церкви Государственного совета протоиерей профессор Александр Рождественский, однако его занятия были догматичны и скучны, поэтому его сменил протоиерей Александр Васильев.
В 1910 г. у него было 8 уроков в неделю.[481] Также скучного преподавателя математики Соболева заменил директор Царскосельского реального училища Эраст Платонович Цистович, который сумел заинтересовать своих учениц. Позже, когда девочки начали «проходить» физику, Цистович вывозил их в физический кабинет своего училища, где проводились опыты. Историю преподавал директор Петербургской XII гимназии Константин Алексеевич Иванов. По словам С.И. Тютчевой, его уроки «проходили живо и увлекательно, я с удовольствием их слушала». Уроки английского языка вел носитель языка Сидней Гиббс. Напомним, что в семье Николая II супруги говорили между собой на английском, император с детьми – на русском, императрица с дочерьми – только на английском языке. Немецкий язык преподавал тоже носитель языка – Клейнберг, которого, как свидетельствует С.И. Тютчева, «девочки не любили, что и отразилось на их знании этого языка. Впрочем, немецкий язык вообще не был в чести при дворе». Французский язык преподавал швейцарец Пьер Жильяр,[482] которого Тютчева называет «премилым».[483]
Если говорить о количестве уроков, то в 1908/09 учебном году девочкам преподавались следующие предметы (см. табл. 6):
Таблица 6
Таким образом, на неделю приходился 31 урок, то есть при пятидневном режиме занятий – по 6 уроков в день. Преподаватели обычно, как и врачи, подбирались по рекомендациям. Наиболее часто после П. Жильяра в мемуарной литературе упоминается преподаватель английского языка, выпускник Кембриджа Сидней Гиббс. Протежировала ему фрейлина С.И. Тютчева.
В октябре 1908 г. она направила секретарю императрицы графу Я.Н. Ростовцеву письмо с просьбой сообщить ей, «какое он на Вас произведет впечатление».[484] К этому письму были приложены рекомендации г-жи Бобрищевой-Пушкиной, в учебном заведении которой С. Гиббс преподавал английский язык. Директриса писала о нем как о «чрезвычайно талантливом» преподавателе, работающем в классах училища правоведения. В ноябре 1908 г. С. Гиббс был назначен учителем английского языка царских детей. Поскольку царская семья постоянно проживала в дворцовых пригородах Петербурга, то ему ежемесячно доплачивали деньги на транспортные расходы.[485]
Когда осенью 1912 г. подбирали учителя французского языка для наследника, учли «опыт прошлых лет». Естественно, все преподаватели «прошлых лет» были носителями языка. Из справки видно, что детям Александра II преподавал французский язык некий Лакост, которому платили пенсию из Государственного казначейства. При Александре III учителя иностранного языка Хис (английский язык) и Тормейстер (французский язык) также получали пенсию из Государственного казначейства.
В 1909/10 учебном году нагрузка увеличилась в два раза – с 31 урока до 79 уроков, то есть при шестидневной неделе – 13 уроков в день. Это, соответственно, отразилось и на жалованье преподавателей (см. табл. 7):
Таблица 7
Это расписание, конечно, не было фиксированным, поскольку светские обязанности и переезды, безусловно, уменьшали фактический объем занятий. Кроме этого, продолжительность одного урока составляла 30 минут.[486]
Говоря об изучении иностранных языков, необходимо заметить, что наследника довольно поздно начали обучать им. С одной стороны, это было связано с его постоянными недомоганиями и длительными реабилитационными периодами, а с другой стороны, императрица сознательно откладывала обучение наследника иностранным языкам, поскольку считала, что у Алексея должен сначала выработаться чистый русский говор.[487]
В мае 1913 г. подданного Великобритании Чарльза Сиднея Гиббса наградили орденом Св. Анны 3-й степени. В марте 1914 г. у него состоялось последнее занятие с 17-летней Ольгой Николаевной.
По этому случаю ему пожаловали золотые запонки. По мере того как взрослел Алексей, внимание С. Гиббса сосредоточивалось на нем, и поэтому в сентябре 1916 г. «в связи… с усилением его занятий с Его Императорским Высочеством Наследником Цесаревичем» оплата его занятий возросла до 6000 руб. в год.[488]
Наладить полноценное обучение наследника так и не удалось из-за его заболевания. Проблемы, связанные со здоровьем, всегда выходили на первое место, да и характер избалованного мальчика был достаточно сложен, что также сказывалось на учебном процессе. Поэтому занятия велись от случая к случаю, хотя существовала и определенная программа.
Тем не менее учебную нагрузку цесаревича Алексея постепенно увеличивали. В относительно свободный от «болячек» 1914/15 учебный год распорядок дня цесаревича строился следующим образом. В отличие от его прадеда, которого поднимали в 6 часов утра, цесаревича будили в 8. Ему давали 45 минут на молитву и приведение себя в порядок. С 8.45 до 9.15 он пил утренний чай. Далее ему давали 5 минут, чтобы поздороваться с мамой. В расписании это время было обозначено как «пребывание у Ея Величества». С 9.20 до 10.50 было два первых урока (первый урок – 40 мин., второй – 50 мин.) с переменой в 10 минут. Большая перемена с прогулкой продолжалась 1 час 20 мин. (10.50–12.10). Затем следовал еще один 40-минутный урок (12.10–12.50). Чуть более часа отводилось на завтрак (12.5014.00). Как правило, на завтрак (13.00) вся семья первый раз собиралась за одним столом, если только в этот день не было официальных мероприятий. После завтрака полтора часа 10-летний цесаревич отдыхал (14.00–14.30). Затем опять следовала прогулка, занятия и игры на свежем воздухе (14.30–16.40). В это время у него был шанс пообщаться с отцом, который гулял по парку, или с матерью. Затем следовал четвертый урок, продолжавшийся 55 мин. (16.45–17.40). На обед цесаревичу отпускалось 45 мин. (17.45–18.30). После обеда цесаревич полчаса готовил уроки (18.30–19.00). Обязательной частью «рабочего дня» цесаревича был получасовой массаж (19.00–19.30). После массажа следовали игры и легкий ужин (19.30–20.30). Потом цесаревич готовился ко сну (20.30–21.00), молился и ложился спать (21.00–21.30).
Как мы видим, учебная нагрузка для 10-летнего мальчика не была запредельной, всего четыре урока в день общей продолжительностью в два часа, да еще подготовка к урокам в полчаса. Снижение учебной нагрузки по сравнению с предыдущими годами объясняется тем, что в конце 1912 г. мальчик перенес тяжелую травму, которая едва не свела его в могилу. В буквальном смысле. Поэтому в 1914/15 учебном году продолжал сохраняться щадящий режим обучения.
Дети много гуляли по Александровскому парку, огромному «детскому миру», где были ламы, слоны, лошади, байдарки и велосипеды, ледяные горки и лыжня зимой.
Когда девочки подросли, они с удовольствием весной вместе с отцом вылавливали льдины баграми на каналах и прудах парка. В этой ежегодной забаве принимал участие весь персонал детской половины во главе с дядькой наследника, матросом А.Е. Деревенько. Даже аристократка С.И. Тютчева азартно колола лед на каналах, неоднократно получая «одобрение государя. Он говорил: “Видно, что вы много жили в деревне"… До сих пор вспоминаю с удовольствием об этом времени. Забрызганные водой, раскрасневшиеся, веселые возвращались дети домой. Когда же каналы окончательно освобождались ото льда, представлялось новое удовольствие: на воду спускались байдарки, и государь с детьми, чаще всего с наследником, катались по каналам, причём государь всегда греб сам. Иногда за ним следовала целая “флотилия": в одной байдарке две старшие девочки со мной (гребли мы по очереди), в другой две младшие с матросом Деревенько».
По традиции каждому из детей отводились «свои» садики и огороды, где они сажали цветы и овощи. На планах Александровского парка, изданных в 1920-х гг., указан Собственный садик цесаревича Алексея, а на фотографиях, сделанных П. Жильяром, можно увидеть цесаревича Алексея, который серпом жнет рожь на «своем» участке.
Девочки, конечно, ангелами не были, впрочем, как и все нормальные дети, и С.И. Тютчевой поначалу пришлось с ними нелегко. Воспитательница вспоминала: «Они не слушались и всячески пытались вывести меня из терпения. Я же старалась быть очень спокойной и сдержанной, особенно, когда услышала, как одна из девочек говорила другой: “Саванну (так сократили они мое имя и отчество) никак не выведем из себя”. Однажды я им сказала, что, остановив их раза два, я не буду больше делать им замечания. “А потом что?” – спросили они. “А потом уеду от вас домой” Это заставило их призадуматься. Убедившись в том, что главным их коноводом была Ольга Николаевна, я решила с ней поговорить. “Вы могли бы во многом мне помогать”, – сказала я ей. “Как помогать?” – спросила она. “Вы имеете влияние на ваших сестер, вы старше их и можете уговорить их слушаться меня и поменьше шалить”. – “Ах, нет, – воскликнула она, – ведь тогда мне придется всегда хорошо себя вести, а это невозможно!” В душе я не могла не согласиться с тем, что она права, что живой двенадцатилетней девочке очень трудно быть постоянным примером и образцом для других детей. Впрочем, впоследствии она останавливала расшалившуюся Анастасию Николаевну: “Перестань, а то Саванна от нас уйдет, и нам же будет хуже”».
По мере того как росли дети, во всех императорских резиденциях Николая II «возобновили» игральные комнаты. При этом игрушки девочек хранились в их комнатах, а цесаревичу Алексею «по статусу» была выделена «своя» отдельная игровая комната, в которой, конечно, играли и его сестры.
Сохранилось несколько фотографий и описание игровой комнаты цесаревича Алексея в Александровском дворце. Большая угловая комната на втором этаже Александровского дворца была буквально забита игрушками. В одном из углов комнаты находилось возвышение – эстрада. Там был устроен уголок из детской и игрушечной мебели. Из этого множества игрушек следует упомянуть о золоченом стуле с музыкальным ящиком. Музыка начинала играть, когда ребенок садился на стул. У эстрады находилась стойка с детскими ружьями. Там же хранилась настоящая ручная граната системы Лишина, присланная наследнику с фронта в 1916 г. В игровой были доспехи средневекового рыцаря, индейское снаряжение – две пироги, луки, головной убор и вигвам. Множество моделей было расставлено вдоль стен: четырехтрубного миноносца, госпитального фургона, пулемета и пушки. Под потолком крепились модели самолетов. На фотографии хорошо видна большая собака из белого шерстяного плюша с рыжими ушами, на колесах с механизмом. Это был подарок наследнику от кайзера Германской империи Вильгельма II. Были в этой комнате и игрушки с политическим подтекстом. Один из клоунов-паяцев был изготовлен с лицом известного германского социал-демократа А. Бебеля.
Поскольку семья была большой, то дни рождения и тезоименитства праздновались довольно часто. Но это была императорская семья, и все семейные праздники неизбежно приобретали характер дворцовых церемоний. Например, 29 мая 1905 г. в 11 утра родители с тремя дочерьми (Ольга, Татьяна и Мария)[489] присутствовали на Божественной литургии в церкви Екатерининского дворца. После литургии в Александровском дворце состоялся парадный завтрак, который начался в 12 часов 25 мин., в честь дня рождения второй дочери царя – 8-летней великой княжны Татьяны Николаевны. Столы накрыли в Портретном зале Александровского дворца. Собственно «для семьи» накрыли стол на 10 персон. В центре зала – два круглых стола на 10 человек и два на 11 человек гостей. Следовательно, семейный праздник по случаю дня рождения Татьяны собрал около 50 человек. Обслуживали завтрак 64 лакея в парадных ливреях. Надо заметить, что у каждого «гостевого» стола, по протоколу, один стул оставался свободным. Он предназначался для царя, который в обязательном порядке, на правах хозяина, обходил все столы, присаживаясь и беседуя с гостями.
Что касается подарков, то они были очень разными. Императрица Александра Федоровна по традиции дарила дочерям по крупной жемчужине для их будущего ожерелья. Цесаревичу Алексею по статусу подарки были богаче. Например, 30 июля 1914 г. вдовствующая императрица Мария Федоровна после официального завтрака подарила «маленькому Алексею» маленького ослика Ваньку, «чему он был очень рад».[490] А на тезоименитство, 5 октября 1914 г., бабушка-императрица подарила 10-летнему внуку настоящий маленький автомобиль, что «его необычайно обрадовало».[491]
С.И. Тютчева оставалась на должности воспитательницы дочерей Николая II вплоть до лета 1912 г. В мае 1912 г. Тютчева получила письмо от статс-дамы Нарышкиной с извещением о том, что «императрица находит, что при взаимном непонимании воспитание детей невозможно и что им лучше расстаться». Причина такого решения Александры Федоровны состояла отчасти в том, что обе дамы не отличались легким характером,[492] поскольку у каждой имелась «своя» система воспитания царских дочерей. После ряда мелких столкновений с Александрой Федоровной они основательно «схватились» по поводу присутствия в Александровском дворце Г. Распутина и А. Вырубовой.
Тютчева совершенно не желала понимать, почему простой мужик имеет доступ не только в Александровский дворец, но и в комнаты взрослых девушек-принцесс. Своего недоумения она не скрывала и «выносила сор из избы»: «Воспитательница великих княжон крайне негодовала на то, что Распутин бывает в их комнате и даже кладет свою шапку на их кровати. Императрица же заявила, что она не видит в этом ничего дурного. Тогда возмущенная С.И. Тютчева обратилась к государю. Он согласился с ее мнением и сказал, что переговорит по этому поводу с государыней. Результатом же переговоров царя и царицы явилось немедленное удаление Тютчевой от двора».[493] Впрочем, в записках С.И. Тютчевой (1945) об этом нет ни слова. Своим же близким она действительно говорила, что настоящей причиной ее отставки было отрицательное отношение к Г. Распутину и А.А. Вырубовой, «о чем последняя всегда сообщала императрице».
После отречения Николая II в марте 1917 г. и изоляции всей семьи в Александровском дворце образование младших детей было продолжено усилиями тех, кто остался при семье. Буквально до последних дней жизни Александра Федоровна преподавала Алексею катехизис, гофлектрисса «Трина» Шнейдер – математику, лейб-медик Е.С. Боткин – русский язык, фрейлина графиня А.В. Гендрикова давала Татьяне уроки искусства, баронесса С.К. Буксгевден обучала трех младших сестер игре на фортепиано и давала Алексею уроки английского языка.[494] Кроме этого, с семьей остались учителя П. Жильяр и С. Гиббс, которые продолжали заниматься с мальчиком.
Для Николая II и его супруги Александровский дворец был не только домом, но и главным рабочим местом, поскольку император тогда был единственным «фрилансером»[495] империи.
Мы уже упоминали, что Николай II, став императором в 1894 г., немедленно впрягся в хомут нескончаемых государственно-представительских обязанностей. Это был непрерывный процесс как у любого первого лица, работавшего по принципу: «Попала белка в колесо – пищи, но беги». Сам император писал об этом: «Утром начались доклады и колесо обычных занятий завертелось» (24 ноября 1903 г.).
23 декабря 1905 г. Александра Федоровна писала сестре о муже: «Ники работает, как негр. Иногда ему даже не удается выйти подышать воздухом – разве что уже в полной темноте. Он страшно устает, но держится молодцом и продолжает уповать на милость Господа».[496] Прошло еще шесть лет, и опять почти те же самые слова (31 мая 1911 г.): «…нам совершенно необходим этот отдых: мой муж работал, как негр, целых 7 месяцев. Я же почти все это время была больна. Спокойная, уютная жизнь на борту яхты всегда оказывала на нас самое благотворное воздействие».[497]
Алгоритм императорской работы сложился еще при Николае I, и все последующие императоры с большей или меньшей точностью копировали его. Конечно, была текучка. Например, только 15 ноября 1907 г. императору фельдъегеря доставили 6 пакетов и 19 телеграмм, последняя из них прибыла в Александровский дворец в 23 часа 50 мин.[498]
Важной частью работы императора были утренние доклады министров и сановников. Кроме этого, было множество «представлявшихся». Николай II принимал их у себя в рабочем кабинете, непременно выходя из-за стола.
Конечно, была некоторая разница в приеме постоянных докладчиков и «разовых» представлявшихся. С первыми император работал, со вторыми – играл роль. Очень часто, принимая разового докладчика, император подходил к окну и поворачивался к нему спиной, глядя на собеседника. Свет тогда падал на представлявшегося, а лицо царя оказывалось в тени, и за его мимикой было трудно следить. Когда царь терял интерес к собеседнику или вопрос был исчерпан, он слегка поворачивался к окну и задавал один-два малозначащих вопроса. Это означало, что аудиенция себя исчерпала. Конечно, «ход к окну» и поворот спиной к свету относились к маленьким профессиональным хитростям, столь важным при повседневной работе с людьми…
Один из таких разовых докладчиков описывал представление Николаю II в апреле 1905 г. в Александровском дворце следующим образом: «Я вошел. Царь был в кителе, безо всяких орденов, и, когда я, входя, закрывал за собою две тяжелые двери, он, встав из-за стола и разминаясь и нагибаясь, подошел к окну, а затем повернулся мне навстречу. Я низко поклонился; царь сделал шага два или три ко мне и на представление Глазова пожал мне руку».[499]
Если представление происходило повторно, то император мог предложить собеседнику сесть: «Государь принял меня в кабинете и на этот раз предложил мне сесть».[500] Все отлично понимали, что это больше, чем жест обычной вежливости. Это расценивалось как свидетельство расположения к собеседнику, которого причисляли к негласному списку «своих».
Следует подчеркнуть, что Николай II «на работе» активно использовал свое природное обаяние, буквально очаровывая собеседников вниманием к их проблемам. Те, кто встречался с царем, отмечали, что он, общаясь с собеседником, все свое внимание «сосредотачивал на личности того, с кем он говорил, выказывая живой интерес к его службе, к его здоровью, к его семейному и даже материальному положению и т. п…».[501] Дейл Карнеги тогда еще не написал своих знаменитых книг,[502] но российские императоры на эмпирическом уровне уже вполне владели методикой, которую психолог опишет несколькими десятилетиями позже.
Но обаяние не всегда срабатывало, и некоторые из собеседников царя довольно отчетливо чувствовали, что весь церемониал – это только дань традиции и прошлому. Что его выполняют «без души» и только в силу обязанности. Да и принимать приходилось подчас людей, отношение к которым было у Николая II весьма сложным. Но принимать их было надо, надо было улыбаться и говорить все нужные слова. Мемуаристы это прилежно фиксировали: «6 мая, в царский день, я был вынужден ехать в Царское Село, так как получил официальное предложение… Была обедня, было поздравительное дефилирование мимо государя и государыни, был завтрак. Завтрак был сервирован на отдельных небольших столах – по 6–8 кувертов на каждом. Вся церемония носила характер скучной формальности».[503]
Те, кто работал с Николаем II годами, единодушно отмечали ум царя и его способность схватывать «на лету главную суть доклада».
Царь «понимал, иногда с полуслова, нарочито недосказанное; оценивал все оттенки изложения. Но наружный его облик оставался таковым, будто он все сказанное принимал за чистую монету. Он никогда не оспаривал утверждений своего собеседника; никогда не занимал определенной позиции, достаточно решительной, чтобы сломить сопротивление министра, подчинить его своим желаниям и сохранить на посту, где он освоился и успел себя проявить… Царь был внимателен, выслушивал, не прерывая, возражал мягко, не поднимая голоса».[504]
Николай II сознательно воспитал в себе «закрытость» мимики, эмоций и мнений, отчетливо понимая, что его «мнение» или неосторожное замечание могут легко превратиться в «высочайшее повеление». Он продолжил традицию, сформировавшуюся еще при Александре II, четко разграничивавшего свою частную жизнь и работу. Этому правилу Николай II следовал неукоснительно, поэтому «только с министрами на докладах царь говорил серьезно о делах, их касающихся. Со всеми другими, с членами императорской фамилии, с приближенными, – государь тщательно старался избегать ответственных разговоров, которые могли бы его вынудить высказать свое отношение по тому или иному предмету».[505]
Наиболее проницательные современники это понимали довольно отчетливо. А. Богданович пересказала в дневнике (8 июня 1908 г.) одно из подобных мнений: «Стишинский говорил про царя, что он – сфинкс, которого разгадать нельзя. Царь – слабовольный, но взять его в руки невозможно, он всегда ускользает, никто влияния на него иметь не может, он не дается, несмотря на всю слабость характера».[506]
Завершая разговор о манере работы царя, уместно привести высказывание В.И. Гурко, которое полностью вытекает из вышеизложенного: «Техника царского ремесла имеет свои трудные стороны, но и свое немаловажное значение, хотя бы с точки зрения степени достигаемой популярности. Эта техника Николаю II и Александре Федоровне была совершенно чужда и даже недоступна. Но у государя отсутствие непринужденности в общении с незнакомыми ему лицами искупалось чарующим выражением его глаз и теми особыми флюидами личного обаяния, которые обвораживали всех, впервые к нему приближавшихся. Императрица, наоборот, всех обдавала холодом и вызывала у своих собеседников отнюдь не симпатичные к себе чувства».[507]
Конечно, царская работа[508] не могла занимать все время императора, и у него оставалось время для общения с очень узким кругом близких ему лиц.
Как правило, после завтрака (после 14.00) Николай II гулял. Чаще один, иногда с детьми. Он очень ценил эти прогулки, и только самые чрезвычайные обстоятельства могли заставить его их пропустить. Ценил настолько, что даже проливной дождь не был поводом пропустить прогулку. Это было время уединения, иногда неспешных разговоров с близкими и общения с детьми. Во время прогулок Николай II стремился максимально загрузить себя физически, проходя в хорошем темпе значительные расстояния. Зимой мог встать на лыжи, о чем не раз писал в дневнике: «Скатывались с… дочками на лыжах с горы»; «сделали круг по парку и затем скатывались с Парнаса на лыжах»; «Хорошо покатался с дочерьми на лыжах»). Были и экстремальные забавы, когда император с детьми скатывался с крутого склона у Белой башни: «…дети съезжали с горы на лопатах»; «Покатался с дочками с горы». Впрочем, те, кто представляют склоны горы Парнас в Александровском парке, согласятся с тем, что это почти слаломная трасса.
Зимой император время от времени, вместо прогулки, расчищал дорожки парка от снега: «Гулял и работал над остатками снега в теневой части сада». Весной с детьми колол лед на прудах. Когда с аллей и каналов Александровского парка стаивал снег, наступало время велосипедных прогулок и семейных плаваний на байдарке. Довольно редко император совершал прогулки верхом.
В 20 часов начинался обед, который продолжался около часа. Как правило, на обеде присутствовали только взрослые. Начиная с 1907 г. к взрослому столу стали иногда приглашать старших дочерей. За время жизни семьи в Александровском дворце сотрапезники периодически менялись. В 1904 г. «с царями» часто обедала Лили Ден,[509] которую императрица считала подругой. В январе 1905 г. в числе обедавших впервые упоминается флаг-капитан К. Нилов. В сентябре 1905 г. в числе обедавших появляется А.А. Танеева.[510] Периодически за обедами собиралось большое общество. Но всегда это были люди, к которым «цари» были расположены лично. Так, в сентябре 1905 г., наряду с Танеевой, на обеде присутствовали четыре офицера с императорской яхты «Полярная звезда».
После обеда время могло распределяться по-разному. Все зависело от степени занятости императора. Дочери, во всяком случае, уходили к себе на второй этаж, на Детскую половину Александровского дворца. Если император после обеда оставался с гостями, а это, как правило, были «свои», то можно было всем вместе посмотреть «огромную коллекцию фотографий Гана из поездки в шхеры». Часто играли в «дутье», бильярд, домино. На политические темы во время досуга не разговаривали. Это считалось некорректным, и, кроме этого, все понимали, что император «наедается» политикой в свои «рабочие» часы. Великий князь Александр Михайлович свидетельствует: «Все темы о политике были исключены… В царской семье существовало молчаливое соглашение насчет того, что царственные заботы царя не должны были нарушать мирного течения его домашнего быта. Самодержец нуждался в покое».[511] Этого же правила придерживалась и Александра Федоровна. Ее фрейлина писала: «Она никогда не говорила о политике со своими придворными – на эту тему было наложено табу».[512]
Иногда вечером выбирались в гости. Как правило, в дом А.А. Танеевой, которая жила в нескольких минутах[513] езды от Александровского дворца. Для «царей» это была редкая возможность провести вечер в неофициальной обстановке: «После обеда поехали к Ане. У нее были Дены и офицеры с яхты. Видели небольшое забавное представление чревовещателя. Затем поиграли в общую игру и закусили; дома в 12 ½».
Периодически дела накапливались, и император не успевал прочесть все бумаги до обеда, тогда он уходил в Кабинет и работал еще 2–3 часа: «Занимался почти до 11 час…»; «Читал долго после обеда». Это чувство долга и трудолюбие царя отмечало и ближайшее окружение: «Исключительное самообладание давало царю силы проводить целые часы за неустанным чтением представляемых ему докладов и подробных записок. В этом тягостном и неинтересном для него занятии он полагал главное исполнение своего долга и не отступал от него. “Я никогда не позволю себе идти спать, – говорил он, – пока совсем не расчищу моего письменного стола”».[514]
После того как император завершал работу с бумагами, он возвращался на половину императрицы и день завершался в 23.00–24.00 вечерним чаем.
Так проходил обычный рабочий день. Конечно, приведенная «схема» не была статичной. Наряду с докладами, были необходимые представительские мероприятия и инспекционные поездки. График в этих случаях корректировался. С возрастом, временем года и политической ситуацией в стране характер дел и развлечений мог меняться. Однако если обобщить, то получалось, что «средний» рабочий день Николая II складывался из
Как упоминалось, даже личные праздники неизбежно принимали оттенок государственно-представительских мероприятий. Например, особым днем в Александровском дворце было 6 декабря – день тезоименитства Николая II. Но, наряду с родными, в этот день (например, 6 декабря 1907 г.) императора, в числе прочих, поздравляли: бывшие кормилицы Николая II Дарья Легонькова и «Смолина из Тосно» (9.00–10.40); садовник Петров из Петергофских оранжерей с цветами (9.00–11.45). На Рождество 25 декабря 1907 г. царей поздравляли кормилицы их детей: Негодова-Крот, Воронцова, Мурина и Ершова, Иванова и Кузьмина.[515]
Так же обстояло и с Рождеством, когда, кроме семейной елки, Николай II обязан был посещать елки, устраиваемые по традиции, заведенной Александром III, для охраны и слуг. При этом все приглашенные на елки предварительно высказывали пожелания, что они хотят получить в подарок в пределах положенной им суммы (15–25 руб.). Когда 25 декабря 1905 г. «в высочайшем присутствии» устроили елку для чинов Конвоя и Сводного батальона, то на ней были и слуги, работавшие в Александровском дворце.[516] На этой елке водопроводный мастер Павел Овечкин получил портсигар, установщик Илья Дроздов – серебряные столовые ложки. Другие получили в подарок подстаканники серебряные с чайной ложкой и стаканом, серебряные ножи и вилки, часы серебряные с цепочкой, чайные серебряные ложки (8 шт.). Вероятно, многие из этих вещей были закуплены у К. Фаберже, мастера которого производили широкую линейку недорогих стильных рождественских подарков.[517]
В 2014 г. Государственный музей-заповедник «Царское Село» получил в дар два серебряных набора[518] (чайный и столовый), подаренных в 1909 г. П. Жильяру великой княжной Анастасией.[519] Любопытно, что эти наборы пополнялись каждое Рождество, поскольку ученица с 1909 г. дарила учителю по одному столовому комплекту в год, успев, таким образом, к 1916 г. подарить только восемь приборов, состоявших из ложки, ножа и вилки. Предполагалось, что к моменту окончания учебы Анастасии набор укомплектуется полностью. Подобная метода подарков была вполне в характере Александры Федоровны.
Как проходили воскресные дни Николая II? Как правило, он также работал. Правда, не так напряженно, как в рабочие дни. Тем не менее позволить себе удовольствие провести
Если взять четыре «случайных» воскресенья царя и распределить их «по временам года», то получается следующая картина.
«Зимнее» воскресенье (17 февраля 1913 г.) вместило в себя: 11.00 – церковный парад в манеже 1-го Кадетского корпуса; 12.00 – вернулся в Царское Село, позавтракал и поехал в Большой Екатерининский дворец к обеду кадет. В 14.00 в Александровский дворец крестным ходом принесли икону Почаевской Божией Матери, поместив ее перед походным иконостасом Александра I. С 15.00 до 16.30 – большая прогулка. После чая император посмотрел кинематограф вместе с сыном и его товарищами. Потом час работал: «Читал до 8 час…». День завершился благотворительным спектаклем в Царскосельской ратуше, на котором царь был со старшими дочерьми.
«Весеннее» воскресенье (21 апреля 1913 г.). В 10.30 – на обедне в Феодоровском соборе, после обеда посадил два дерева против церкви. Завтрак. Во время прогулки, несмотря на то что «холод был собачий», покатался в лодке с сыном. Потом с женой пил чай («дочери уехали в Петербург к тете Оле»). Вторая половина дня прошла в работе: «Занимался до обеда. Вечером читал». Следовательно, в этот день только работе с документами было посвящено 3–4 часа.
Что касается императрицы Александры Федоровны, то ее рабочий график перегруженным не был, тем более она постоянно «болела». Императрица поднималась в 9 часов утра. После дежурного гоголь-моголя в постели она занималась в своем кабинете, периодически принимая представляющихся. После приема иногда совершала прогулку по парку в экипаже вместе с детьми или с какой-либо из фрейлин (графиней А.В. Гендриковой или баронессой С.К. Буксгевден). После завтрака (13.00) до чая (17.00) Александра Федоровна занималась ручными работами, живописью, писала письма – это было «личное время». После чая – вновь «ручная работа» до обеда (20.00) или прием представлявшихся. Дети могли приходить к матери во всякое время без предварительного о себе доклада.
Представительские обязанности тяготили императрицу, и она их по возможности избегала, что вызывало возмущение не только петербургского бомонда, но и свекрови, императрицы Марии Федоровны, которая, несмотря на возраст и «болячки», всегда была «на посту». Однако если какое-либо дело задевало глубинные струны души императрицы, она проявляла недюжинную энергию, здравый смысл и волю.
Например, Александра Федоровна на личные средства создает в Царском Селе «Школу нянь» (1902 г.), взяв за образец английские учреждения подобного рода. В июне 1902 г. секретарь императрицы граф Я.Н. Ростовцев писал: «По словам няни Августейших детей Государыни императрицы Miss Eager, она обратилась к доктору Бернардо с просьбой сообщить некоторые сведения относительно Hawkhurst Baby Home[520] непосредственно графу Ламздорфу». В результате переписки «Государыня изволила дать указания по представленному… проекту положения о няньках».[521] Во главе этого учреждения был поставлен лейб-педиатр К.А. Раухфус. Кроме этого, императрица патронирует Дома трудолюбия, в которых получали рабочие профессии девушки из бедных крестьянских семей.
Ее волновали проблемы туберкулеза, и с подачи императрицы под Ялтой появляются первые специализированные санатории.
Осенью 1904 г., во время Русско-японской войны, императрица создает «свой» лазарет «Имени Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны для выздоровления воинов, эвакуированных с Дальнего Востока». Во время Первой мировой войны она патронирует уже целую систему подведомственных ей лазаретов, работая в Дворцовом госпитале в качестве операционной сестры. Тогда же Александра Федоровна как многодетная мать начинает заниматься проблемами материнства и детства, поставив во главе этого «национального проекта» лейб-педиатра К.А. Раухфуса.
Поскольку семья императора с 1905 по 1909 г. была фактически заперта в своих резиденциях, несколько важных для семьи Николая II свадеб прошло в Царском Селе. Венчание проходило в соборе Екатерининского дворца, там же устраивали торжественную трапезу, а затем молодожены посещали Александровский дворец.
В апреле 1907 г. в соборе Екатерининского дворца прошло венчание, которое взбудоражило весь петербургский бомонд. Свадьба была почти императорского уровня, при том что сочетались браком фрейлина императрицы Анна Александровна Танеева и лейтенант флота А.В. Вырубов.
Об уровне бракосочетания свидетельствует список приглашенных. Со стороны невесты на свадьбе был весь бомонд, включая великого князя Константина Константиновича с супругой Елизаветой Маврикиевной, герцога Георга Георгиевича, герцога Михаила Георгиевича, принцесс Елену Георгиевну, Ольгу Саксен-Альтенбургскую и Марию Саксен-Альтенбургскую.[522] Были статс-дамы и фрейлины,[523]сановники и офицеры Свиты императора.[524] Были офицеры элитных гвардейских полков,[525] врачи[526] и чиновники.[527] Со стороны жениха все было скромнее, но и там, кроме родственников, присутствовали значительные персоны, например Свиты контр-адмирал К.Д. Нилов с супругою (урожд. кнж. Кочубей), флигель-адъютант В.Н. Воейков с супругою (ур. бар. Фредерикс), флигель-адъютант А.А. Дрентельн. Императорский уровень события подчеркивался даже в пригласительном билете, в котором гости приглашались по повелению «Их Императорских Величеств».[528]
После свадьбы бомонд горячо обсуждал, почему императрица так плакала на этой свадьбе, словно выдавала замуж свою дочь. Обсуждался и тот факт, что после свадьбы молодые пили чай на половине императорской четы в Александровском дворце.
Из этого замужества ничего хорошего не вышло, и супруги Вырубовы вскоре развелись.[529] Но А.А. Вырубова сохранила свое положение ближайшей подруги императрицы.
Не вдаваясь в эту тему, заметим, что основания для слухов имелись. Императрица, ограничив круг своего общения, виделась с Вырубовой практически каждый день. Очень часто она посещала дом Вырубовой,[530] заезжая к ней на 30–40 минут поздно вечером. Например, 3 февраля 1911 г. подруги виделись дважды. Первый раз с 14.45 до 15.15 императрица с Вырубовой каталась по Царскому Селу и Павловскому парку.[531] Второй раз императрица с Николаем II выехала из Александровского дворца в 18.50, через две минуты супруги были у дома Вырубовой, обратно во дворец они выехали 19.07. При этом в тот же день императрица проигнорировала Высочайший завтрак на 159 особ в Екатерининском дворце (в 13.00), оставшись с детьми завтракать дома.[532] Императрица и Вырубова постоянно обменивались записками (иногда по нескольку раз на дню), которые передавали через слуг (эти контакты поминутно фиксировались чинами Дворцовой полиции).[533]
В апреле 1908 г. в Царском Селе состоялась еще одна свадьба на высочайшем уровне. Тогда племянница Николая II великая княжна Мария Павловна (Мл.) вышла замуж за шведского принца Вильгельма. Это был типичный высочайший брак, заключавшийся по политическим и династическим соображениям, без всякой любви.
Прибывших в Царское Село шведов разместили в Большом Екатерининском дворце, где и состоялся торжественный ужин, сопровождавшийся всеми положенными тостами и заранее подготовленными торжественными речами.
В день бракосочетания 18-летняя Мария Павловна (Мл.) пообедала с семьей Николая II в Александровском дворце и облачилась в свадебное свадьбе, приготовленное для нее в английских комнатах. Там же ее благословил иконой отец – великий князь Павел Александрович. Венчание по православному обряду прошло в домовом храме Большого Екатерининского дворца. Мария Павловна вспоминала: «Наконец служба закончилась. Мы поднялись, чтобы пройти в одну из гостиных, и в течение еще полутора часов принимали поздравления придворных. После этого тетя отвела меня в отдельные апартаменты для отдыха перед банкетом. Меня освободили от мантии и короны, что принесло некоторое облегчение. Подали чай. Пока мы с тетей писали ответы на поздравительные телеграммы, я положила усталые ноги на стул. Жесткие складки моего платья все еще тяготили меня, и на мне все еще была диадема и кружевная вуаль». После торжественного обеда «начался праздничный церемониал, который ни в чем не изменился со времен Екатерины Великой. Под медленные звуки старинного полонеза монархи, царственные гости и царская семья разделились на пары. Каждая трижды обошла бальную залу, всякий раз меняя партнера. Они держали друг друга за руку, как в балете, и, когда пара разделялась или начинала новый круг, дама делала реверанс, а кавалер низко кланялся. В придворном этикете сохранилась даже традиция ставить в одном конце бальной залы карточный столик с зажженными свечами и колодами карт в память об императрице Екатерине, которая во время церемоний играла в карты с высокопоставленными гостями».
В конце церемонии «стоявшая на пороге Александровского дворца императрица в сопровождении короля Швеции встретила нас по традиции хлебом и солью на большом серебряном блюде. На императрице все еще была большая диадема из жемчуга и бриллиантов и бальное платье из белого муара, украшенное золотой вышивкой. Мы вышли и приняли из ее рук блюдо. Так закончилась церемония моего бракосочетания»[534].
То, что семья Николая II была набожной, общеизвестно. Об этом свидетельствует «Книга с записями о выездах императорской семьи в разные церкви на моленье», охватывающая период с 1912 по 1917 гг. Как правило, семья, в том или ином составе, присутствовала на воскресных литургиях или молебнах, посвященным каким-либо торжественным событиям. Воскресные литургии до постройки Феодоровского собора проходили в Александровском дворце, перед походным иконостасом Александра I. Праздничные богослужения отправлялись в домовой церкви Екатерининского дворца. После завершения строительства Феодоровского собора (освящен 2 сентября 1912 г.) службы шли в нем.
Дети в семье Николая II, как и родители, отличались глубокой набожностью, что было далеко не частым делом в то пронизанное атеизмом время. И набожность детей была связана не только с влиянием родителей, но и с благотворной ролью их преподавателя Закона Божия, протоиерея Александра Петровича Васильева.[535] Сын крестьянина Тверской губернии, окончивший Санкт-Петербургскую духовную академию кандидатом богословия (1893 г.) и прослуживший 18 лет настоятелем храма Крестовоздвиженской общины сестер милосердия, отец семерых детей,[536] 9 января 1910 г. он был назначен законоучителем царских дочерей и с 7 января 1912 г. – законоучителем наследника.[537]
Надо сказать, что семья довольно редко собиралась полностью на этих службах. Причины были разные. Так, в декабре 1912 г., когда цесаревич Алексей только начал поправляться от почти смертельной травмы, на литургии присутствовали по большей части император и дочери.[538] В марте 1913 г. императорская семья слушала литургии в Феодоровском соборе. 6 и 7 марта 1913 г. на службе присутствовала вся семья.[539]
1 января 1917 г. в Главном храме на литургии (с 10.50 до 12.05) молились император и все дочери. 5 января на литургии в Главном храме присутствовали Николай II и Мария с Анастасией (с 11.10), спустя полчаса подошли Ольга с Татьяной (с 11.40), а через 10 минут появилась и императрица (в 11.50). Возможно, их задержка была связана с работой в дворцовом госпитале. Служба закончилась в 12.35. В субботу 18 февраля на литургию (с 9.00 утра до 10.50) и приобщение Св. Тайн пришли император с супругой, Татьяна и Анастасия. Последний раз члены императорской семьи были на службе в Феодоровском государевом соборе 19 февраля 1917 г., когда «к поздней литургии в Главном храме» пришли император и великая княжна Татьяна Николаевна (с 10.40), императрица подошла позже (в 11.00).[540]
Первые лица страны не только при жизни, но и после смерти обречены на публичность. Их дневники и личная переписка публикуются, перипетии их жизни становятся предметом дискуссий. То же касается и состояния здоровья первых лиц, поскольку оно самым непосредственным образом влияет на принимаемые ими решения. Например, когда супруга Николая II императрица Александра Федоровна родила больного гемофилией цесаревича, это стало одним из дестабилизирующих факторов жизни империи. Да и слухи о психическом нездоровье императрицы способствовали дискредитации царской семьи. В конечном счете, трагедия одной семьи переросла в трагедию все страны, а тема здоровья императрицы стала объектом активного исторического мифотворчества.[541]
Если выстроить в хронологическом порядке все упоминания о заболеваниях императрицы, то можно достаточно отчетливо увидеть, что она уделяла серьезное внимание состоянию своего здоровья, не пренебрегая необходимостью регулярного лечения. Например, только за три первых месяца 1900 г. медики разных специальностей посетили императрицу 106 раз. Отметим, что императрицу пользовали высококлассные специалисты, которые имели серьезную репутацию, были тесно связаны с практической медициной, имели обширную частную практику. Но рождение подряд четырех дочерей, интриги, связанные с престолонаследием, страх от ожидания рождения наследника[542], его болезнь привели к формированию специфического отношения к медикам. Александра Федоровна была склонна верить докторам и принимать их помощь лишь в тех случаях, когда их диагнозы совпадали с «диагнозами» императрицы.
Говоря о врачах первых лиц, следует иметь в виду, что еще в конце XVI в., при Иване IV (Грозном), начали формироваться структуры Аптекарского приказа. В XVIII в. здоровьем первых лиц занимались лейб-медики. Наконец, в 1841 г. при Императорском дворе была образована мощная структура – Придворная медицинская часть Министерства Императорского двора, включавшая несколько дворцовых госпиталей. При этом никто из императоров никогда в клинике не лежал, лечась только «на дому», а императрицы лечились и рожали также только дома. Тем не менее в штат Придворной медицинской части (ПМЧ) входило по должности пять лейб-медиков. Однако медицинские реалии рубежа XIX – начала XX в. были таковы, что для пользования императорской четы часто приглашали узких специалистов, не входивших в штат ПМЧ. Их услуги оплачивались «за счет кредита на непредвиденные издержки по Министерству Императорского двора». Оплата велась по таксе: 25 руб. за визит в Петербурге и 50 руб. – в дворцовых пригородах. За 23 года царствования Николая II его супругу лечили самые разные врачи, о них и пойдет речь…
Впоследствии «фактор ног» постоянно учитывался в церемониальной и повседневной жизни императорской четы. Так, накануне коронации 1896 г. императрице сшили платье из особой «облегченной» парчи, поскольку во время коронации ей предстояло много стоять. Николай II, планируя совместные мероприятия, постоянно учитывал то, что жена не может долго находиться на ногах. Поэтому со временем императрица до минимума сократила свое участие в различных церемониальных и представительских мероприятиях. Дома Александра Федоровна много времени проводила, лежа на кушетке, а по аллеям Александровского парка ее катал супруг все в той же инвалидной коляске.
В России больными ногами императрицы занимался врач-ортопед К.Х. Хорн, которого рекомендовали императрице ее германские лечащие врачи. С 1894 г. Хорн возглавлял ортопедическое отделение Максимилиановской лечебницы, также работая в своей частной ортопедической клинике. О том, насколько интенсивен был процесс лечения, свидетельствует справка камер-фрау М.Ф. Герингер за январь, февраль и март 1900 г.: «Доктором Хорном было сделано Ее Величеству в Царском Селе 14 визитов и в Петербурге 70 визитов». Тогда же, по его рекомендации, для императрицы купили два тренажера. Побочным результатом врачебной деятельности Хорна стало строительство Института ортопедии в Александровском парке, близ Петропавловской крепости.[544]
Когда в Петергофе для императорской четы построили Нижнюю дачу, в ней отвели специальную комнату для принятия серных, солевых[545] и грязевых ванн. Такие же ванны принимались и в Александровском дворце. Вскоре после рождения первой дочери Николай II записал в дневнике (28 ноября 1895 г.): «Аликс опять купалась – теперь она будет по-прежнему принимать ежедневно соляные ванны».
После рождения третьей дочери, осенью 1899 г., царская семья впервые отправляется на лечение в Германию, на курорт Вольфгартен. За лечение императрицы профессор терапевтической клиники Берлинского университета Г. фон Бергман[546] был награжден орденом Св. Анны 1-й ст. В октябре 1899 г. Николай писал сестре, великой княгине Ксении Александровне: «…от здешней спокойной жизни боли у нее совсем прошли, слава Богу! Лишь бы они не возобновились опять зимою от стояния при разных случаях и приемах».
В июне 1901 г., после рождения четвертой дочери – Анастасии, начались уже привычные для императрицы послеродовые осложнения, и поэтому лечащий врач доктор К.Х. Хорн вызывался в Петергоф в течение лета 1901 г. 33 раза. Осенью того же года императрица прошла очередной курс грязевых ванн в Александровском дворце. В октябре 1901 г. Александра Федоровна писала великой княгине Ксении Александровне: «Приняла сегодня 18-ю грязевую ванну». После смерти К.Х. Хорна в 1905 г. его обязанности перешли к ортопеду Р.Р. Вредену.
Первым звонком в этой сфере стали бесконечные изнуряющие головные боли, которые беспокоили Александру Федоровну на протяжении многих лет. Николай II поначалу супружеской жизни без конца упоминал об этом в дневниковых записях. Потом это стало привычным фоном жизни: «Дорогая Аликс проснулась с головной болью, поэтому она осталась лежать в постели до 2-х» (29 января 1895 г.); «К несчастью у дорогой Аликс продолжалась головная боль целый день… только теперь после целой недели у нее прошли головные боли!» (апрель 1895 г.).
Тяжело сказывалось на душевном состоянии императрицы рождение подряд четырех дочерей. Отметим, что отсутствие наследника волновало не только придворные круги. Начиная с 1899 г. в Министерство Императорского двора начинают поступать письма из различных стран: Англии, Франции, Бельгии, США, Латинской Америки и Японии с предложениями сообщить секрет, гарантирующий рождение наследника. Советы были небескорыстны. Суммы назывались разные, в некоторых письмах в несколько десятков тысяч долларов. Большинство советов основывалось на известной в то время теории австрийского эмбриолога профессора Венского университета Шенка. Он опубликовал целый ряд расследований по развитию яйца и органов чувств у низших позвоночных и стал известен своими опытами по определению пола зародыша у млекопитающих и человека при помощи соответствующего кормления родителей. Писали также и жители империи.[548]
Для того чтобы представить содержание этих советов. обратимся к одному из них, написанному относительно сведущим в медицине человеком – фельдшером Н. Любским: «…можно предсказать какого пола отделяется яйцо у женщины в данную менструацию и, следовательно, можно иметь ребенка желаемого пола. Такую строгую последовательность в выделении яичек у женщин я осмеливаюсь назвать законом природы». Были советы и попроще: «… попросите Государя, Вашего Супруга, ложиться с левой стороны, или иначе сказать к левому боку Вашего Величества и надеюсь, что не пройдет и года, как вся Россия возликует появлением желанного наследника». Отметим, что архивное дело с подобными рекомендациями насчитывает более 260 листов.
Как следует из документов, некоторые советы принимались во внимание. Например, крестьянин деревни Хотунки (Тульская губерния) Д.А. Кирюшкин писал министру Императорского двора В.Б. Фредериксу: «В 1902 г., 7 января я имел счастие быть во дворце у Вашего Высокопревосходительства по поводу рождения наследника престола. Я ходатайствовал перед Вашим Высокопревосходительством о допущении меня и доклада Его Императорскому Величеству Всемилостивейшему Государю Императору».
В 1901 г. в Россию пригласили французского экстрасенса Филиппа,[549] который гарантировал царской чете рождение мальчика. Результатом гипнотических пассов французского экстрасенса стала ложная беременность императрицы в 1902 г. При этом ни лейб-акушера Д.О. Отта, ни акушерку Е.К. Гюнст к императрице даже не подпускали. Это событие породило в народе множество слухов, например говорили, что царица родила «неведому зверушку». Государственный секретарь А.А. Половцев в августе 1902 г. писал, что «во всех классах населения распространились самые нелепые слухи, как, например, что императрица родила урода с рогами». В результате этой, в общем-то трагической для царской семьи, истории, за императрицей окончательно закрепился диагноз истерички. Даже друг семьи императора Николая II, великий князь Александр Михайлович, писал об «остром нервном расстройстве», а министр финансов С.Ю. Витте называл Александру Федоровну в мемуарах «ненормальной истеричной особой».
Объективная медицинская информация об этом неврологическо-акушерском эпизоде содержится в архивном деле Кабинета Его Императорского Величества Николая II.[550]
После этого эпизода императрица периодически страдала недомоганиями неясной этиологии, не расшифровывавшимися в документах. Периодически императрице становилось очень плохо. Воспитательница царских дочерей С.И. Тютчева вспоминала, как в 1907 г. «в середине ноября императрица, гуляя с государем в царскосельском парке, почувствовала себя настолько дурно (у нее был невроз сердца), что государь почти принес ее во дворец. К этому нездоровью прибавилась еще простуда. Незадолго перед этим лейб-медик, всегда лечивший императрицу, умер[551] и на его место никого еще не назначили. К императрице пригласили какого-то доктора Фишера из царскосельской городской больницы».
Действительно, с 11 по 30 ноября 1907 г. в Александровский дворец 29 раз приглашался врач Дворцового госпиталя Придворной медицинской части доктор Фишер. С 1 по 21 декабря он посетил императрицу 13 раз. То есть сделал в общей сложности 42 визита. Видимо, эти визиты продолжались и далее, поскольку сама императрица писала дочери Татьяне 30 декабря 1907 г.: «Доктор сейчас опять сделал укол – сегодня в правую ногу. Сегодня 49 день моей болезни, завтра пойдет 8-я неделя».
Следствием этой болезни стала поездка императорской семьи осенью 1908 г. на бальнеологический курорт Наугейм в Германии. Недолюбливавший императрицу С.Ю. Витте упоминал в своих «Воспоминаниях», что поездка была вызвана проблемами «нервно-психического» характера. Курс лечения, по словам С.Ю. Витте, был связан с приемом лечебных ванн. По его сведениям императрица «большею частью ванны эти брала в самом замке.[552] Вообще лечение ее шло, как мне говорили франкфуртские профессора и знаменитости, недостаточно рационально, и именно по этой причине Наугейм не принес ее величеству надлежащей пользы».[553]
В июле 1910 г. царская семья, как и в 1908 г., вновь приехала в Наугейм, где пробыла до ноября. По свидетельству А.А. Вырубовой, эта поездка была предпринята в надежде, что «пребывание там восстановит здоровье государыни». Лечение не было особенно эффективным, и А.А. Вырубова пишет, что по ее приезде в Наугейм она «нашла Императрицу похудевшей и утомленной лечением». В качестве лечащего врача императрицу в этой поездке сопровождал ее новый лейб-медик Е.С. Боткин. В ноябре 1910 г. царская семья отправилась домой, и, по словам А.А. Вырубовой, ситуация несколько стабилизировалась. По ее мнению, «лечение принесло пользу и она чувствовала себя недурно». Однако, как следует из письма царя к матери в ноябре 1910 г., «Аликс устала от дороги и снова страдает от болей в спине и в ногах, а по временам и в сердце».
Поскольку недовольство императрицей постоянно накапливалось в самых разных слоях общества, то мемуары пестрят множеством ее негативных оценок. Весьма информированная А.В. Богданович в дневнике в феврале 1909 г. записывает: «Про царицу Штюрмер[554]сказал, что у нее страшная неврастения, что у нее на ногах появились язвы, что она может кончить сумасшествием». Бывший министр народного просвещения граф И.И. Толстой записал в дневнике 21 февраля 1913 г.: «…молодая императрица в кресле, в изможденной позе, вся красная, как пион, с почти сумасшедшими глазами, а рядом с нею, сидя тоже на стуле, несомненно усталый наследник… Эта группа имела положительно трагический вид».
Посол Франции в России М. Палеолог, профессионально собиравший информацию об императорской чете, в июле 1914 г. описал в дневнике свои впечатления о встрече с императрицей: «…вскоре ее улыбка становится судорожной, ее щеки покрываются пятнами. Каждую минуту она кусает себе губы… До конца обеда, который продолжается долго, бедная женщина видимо борется с истерическим припадком». Через месяц, в августе 1914 г., он вновь фиксирует внешний облик Александры Федоровны: «Она едва отвечает, но ее судорожная улыбка и странный блеск ее взгляда, пристального, магнетического, блистающего, обнаруживает ее внутренний восторг». В дневнике (в августе 1916 г.) французский посол приводит мнение весьма информированного министра финансов В.Н. Коковцова:[555] «Это очень благородная и очень чистая женщина. Но это больная, страдающая неврозом, галлюцинациями, которая кончит мистическим образом и меланхолией».
Приведем мнение одного из ключевых руководителей личной охраны Николая II, полковника А.И. Спиридовича, который по должности с 1905 по 1917 г. постоянно находился близ императорской семьи. Он прямо называет императрицу «нервно больной» и «религиозной до болезненности». В мемуарах он жестко пишет, что «она была нервно и психически больной женщиной». Спиридович подчеркивает, что «вообще Государыню не любили. По разному, за разное, очень часто несправедливо, но не любили». Фактически это была констатация профессиональной непригодности императрицы Александры Федоровны. При этом Спиридович упоминает и о том, что императрица «безусловно хорошей души человек».
Кардиологов в современном понимании у императрицы не имелось, хотя, видимо, проблемы были. Лечил ее от «сердечных припадков» лейб-медик Е.С. Боткин, которого по современной классификации можно назвать врачом общего профиля, или домашним врачом. Сердечные «припадки», о которых упоминалось выше, начались у 35-летней императрицы осенью 1907 г. Ближайшая подруга императрицы А.А. Вырубова писала, что осенью 1909 г. в Ливадии «все чаще и чаще повторялись сердечные припадки, но она их скрывала и была недовольна, когда я замечала ей, что у нее постоянно синеют руки, и она задыхается. – Я не хочу, чтоб об этом знали, – говорила она». Таким образом, начиная с 1906–1907 гг. в воспоминаниях просматривается отчетливая симптоматика, указывающая на серьезные кардиологические проблемы императрицы.
Но поскольку эти проблемы не афишировались, на них начинают накладываться слухи о ее психической неуравновешенности.
О проблемах с сердцем упоминается и в дневнике сестры царя, Ксении Александровны. В январе 1910 г. она записала в дневнике: «Бедный Ники озабочен и расстроен здоровьем Аликс. У нее опять были сильные боли в сердце, и она очень ослабела. Говорят, что это на нервной подкладке, нервы сердечной сумки. По-видимому, это гораздо серьезнее, чем думают». Великий князь Константин Константинович тогда же записал в дневнике: «Между завтраком и приемом Царь провел меня к Императрице, все не поправляющейся. Уже больше года у нее боли в сердце, слабость, неврастения».
Для лечения императрицы активно применяли успокаивающий массаж. Александра Федоровна писала Николаю из Александровского дворца: «Была массажистка, голова лучше, но все тело очень болит, влияет и погода… идет доктор, я должна остановиться, кончу позже».
Борясь с сердечными недомоганиями, императрица пыталась бросить курить. В апреле 1915 г. она упоминает, что принимает «массу железа, мышьяку, сердечных капель» и после этого чувствует себя «несколько бодрее». В августе 1915 г. она упоминает в письме, что ее «пост состоит в том, что я не курю – я пощусь с самого начала войны и люблю ходить в церковь».
По мнению современных медиков, лечащий врач императрицы Е.С. Боткин был убежден, что императрица в первую очередь была больна истерией, на фоне которой развились различные психосоматические нарушения. При этом истерия в «чистом» виде встречается редко. Чаще ее симптомы соседствуют с клиникой, характерной для других неврозов – неврастениеи, психастениеи, ипохондрического невроза. Элементы неврастении – неприятные ощущения в сердце, связанные с изменениями погоды, приступы сердцебиения и одышки, ощущение «распирания» в груди, хроническая бессонница. Императрица плохо переносила резкие звуки и яркий свет. Как все неврастеники, из-за «игры вазомоторов» – реакций, вызывающих сужение или расширение сосудов, – она легко и болезненно краснела. Диагноз Боткина подтвердил и немецкий врач Тротте, не обнаруживший у императрицы серьезных изменений сердца. В свою очередь, он рекомендовал лечить нервную систему и изменить режим в сторону его активизации.[556] Отметим, что, когда началась Первая мировая война и императрица полностью погрузилась в решение организационных проблем своих санитарных поездов и лазаретов, все ее сердечные проблемы как-то незаметно сошли на нет или, по крайней мере, не проявлялись столь отчетливо.
Главной обязанностью всех российских императриц было рождение детей, желательно мальчиков. Как известно, только пятая беременность принесла императорской чете долгожданного сына. За это время сложилась «акушерская команда», которая решала соответствующие проблемы Александры Федоровны. Эту «команду» возглавлял крупнейший гинеколог Д.О. Отт, роды императрицы принимала акушерка Е.К. Гюнст, кроме этого, периодически привлекались и другие специалисты-гинекологи.
Если говорить о конкретике, то в ходе первых родов императрицы (3 ноября 1895 г., Александровский дворец Царского Села) на головку ребенка были наложены щипцы. Судя по тому, что великая княжна Ольга Николаевна выросла совершенно нормальной девушкой, последствий эта манипуляция не имела. В результате именным высочайшим указом от 4 ноября 1895 г. Д.О. Отт был «всемилостивейше пожалован в лейб-акушеры Двора Его Императорского Величества с оставлением в занимаемых должностях и званиях». Акушерке Е.К. Гюнст ежегодно выплачивалось по 1000 руб. и оплачивались ее ежегодные поездки на крымские курорты. Отметим, что Д.О. Отт жалованье по должности лейб-медика не получал. Его услуги оплачивались разовыми гонорарами, а после рождения детей он получал разовые крупные выплаты (за Алексея – 10 000 руб.). Кроме этого, на Рождество он несколько раз получал императорские подарки – усыпанные бриллиантами золотые табакерки.
Подчеркнем, что императрица аккуратно рожала раз в два года (1895 г. – Ольга, 1897 г. – Татьяна, 1899 г. – Мария, 1901 г. – Анастасия. Все роды, кроме Ольги, в Петергофе), давая возможность восстановиться организму. Такая аккуратность связана с тем, что императорская чета пользовалась контрацептивами (в бухгалтерских книгах императрицы имеются соответствующие счета).
В 1905 г. императрице понадобились услуги специалистов по женским болезням. С весны 1905 г., как следует из документов, женщина врач Докушевская[557] «пользовала Ее Величество» с 10 мая по 4 сентября 1905 г. Она приезжала в Александровский дворец и Петергоф, по рекомендации доктора Д.О. Отта, более 90 раз. Одновременно с ней консультировал императрицу и Д.О. Отт. Он бывал «для пользования» императрицы в Петергофе 3–4 раза в неделю в течение двух месяцев. Осенью 1905 г. основным консультантом царицы становится доктор А.А. Драницын.[558] Он с первых чисел октября 1905 г. по 8 января 1906 г. бывал у императрицы в Александровском дворце почти ежедневно, нанеся ей за три месяца 50 визитов. Таким образом, акушерская помощь императрице за 1905 г. была связана со 185 визитами специалистов по женским болезням.
Попутно отметим, что интимная жизнь императорской четы была более чем гармонична. Уцелевший массив переписки между Александрой Федоровной и Николаем Александровичем за 1914–1917 гг., содержит более 400 писем и телеграмм, которыми они обменивались изо дня в день. Они дают нам возможность понять некоторые сокровенные стороны жизни этой семьи. Известная писательница З. Гиппиус сказала об этих письмах следующим образом: «…не знали бы мы правды, отныне твердой и неоспоримой, об этой женщине. Не знали бы с потрясающей, неумолимой точностью, как послужила она своему страшному времени. А нам надо знать. Эта правда ей не принадлежит».
Их переписка сразу же приняла доверительно-откровенный характер. После помолвки в апреле 1894 г. Аликс писала жениху: «Как я безумно тебя хочу». Всю их супружескую жизнь у них была общая спальня. Через полтора года после свадьбы Николай II записал в дневнике (6 мая 1896 г.): «В первый раз после свадьбы нам пришлось спать раздельно; очень скучно!». В письмах к супругу императрица регулярно упоминала о приходе «критических дней», которые в переписке именовались либо «инженером-механиком», либо «мадам Беккер». Например, в начале января 1916 г. она пишет: «Инженер-механик явился неожиданно и лишил меня возможности принимать лекарства, это очень неприятно». Свои визиты в Ставку к супругу во время Первой мировой войны императрица старалась подгадывать сразу же после завершения визитов «мадам Беккер».
Говоря о здоровье императрицы Александры Федоровны, нельзя пройти мимо вопроса, связанного с проблемой гемофилии. О том, что родственники британской королевы Виктории несут в себе гены гемофилии, было доподлинно известно среди владетельных домов Европы, поэтому гемофилию вполне официально назвали «викторианской болезнью». Механизм ее действия на генном уровне на рубеже XIX–XX вв. не был известен, но ее страшные последствия на эмпирическом уровне были известны хорошо. Естественно, возникает вопрос, как случилось, что германская принцесса, внучка королевы Виктории, то есть потенциальная носительница мутантного гена, стала невестой, а затем и женой российского императора? Мнений на этот счет множество, но достоверно известно, что мнение медиков по этой проблеме не запрашивалось.
Следует подчеркнуть, что проблема гемофилии для самодержавной России с ее традициями персонифицированной власти носила, безусловно, политический характер. В весьма авторитетном «Историческом вестнике» в апреле 1917 г. проблема гемофилии рассматривалась в конспирологическом ключе: «Знал ли Николай II, что в роду Алисы Гессенской имеются гемофилики, – неизвестно. Но об этом хорошо знала сама Александра Федоровна и, особенно, князь Бисмарк. Существует предположение, что железный канцлер из вполне понятных политических расчетов умышленно подсунул наследнику русского престола Алису Гессенскую, кровь которой была заражена страшным ядом». Отчасти это мнение косвенно подтверждается и тем, что император Вильгельм II счел необходимым приехать в Кобург в апреле 1894 г., где около двух часов, наедине, уговаривал принцессу Аликс дать согласие на помолвку с наследником Николаем Александровичем. Что же касается самого Николая II, то он просто любил свою принцессу.
Можно утверждать, что к 1904 г. императорская чета была вполне осведомлена о наследственной болезни среди потомков королевы Виктории мужского пола – гемофилии, но супруги надеялись, что «проскочит». Дело в том, что старшая сестра императрицы Александры Федоровны Ирена (1866–1953) вышла замуж за принца Генриха Прусского (в 1888 г., младший брат кайзера Вильгельма II). От этого брака родилось три сына: Вольдемар (1889–1945); Сигизмунд (18961978), которые дожили до преклонных лет. Третий сын, Генрих (19001904), больной гемофилией, погиб от гемофилического кровотечения буквально накануне рождения цесаревича Алексея в 1904 г. Необходимо также добавить, что «фактор гемофилии» не способствовал душевному равновесию императрицы.
Лечащим оториноларингологом Александры Федоровны был профессор Н.П. Симановский (1854–1922), основавший в 1893 г. в Военно-медицинской академии первую в России кафедру и клинику болезней уха, носа и горла. Первые 22 визита его в Зимний дворец состоялись зимой в 1900 г. Судя по всему, недомогание была серьезным. По крайней мере в марте 1900 г. Николай II счел необходимым сообщить министру внутренних дел Д.С. Сипягину: «Ее Величество просит предупредить, любезный Дмитрий Сергеевич, что к крайнему Ее сожалению, но по совету доктора Симановского, Она не может быть на завтрашнем обеде у Вас». Зиму 1901 г. Александра Федоровна, в отличие от предыдущих, практически не болела. В документах упоминается только о трех визитах, нанесенных ей профессором Симановским в течение зимы 1901 г.
В ноябре 1903 г. во время пребывания императорской семьи в Польше, в Скреневицах, ЛОР-проблемы императрицы обострились настолько, что в газетах начали появляться бюллетени о состоянии ее здоровья, где указывалось, что императрица «заболела острым воспалением правого среднего уха». Лечили ее лейб-хирург Г.И. Гирш и профессор Симановский. Последнего срочно вызвали в Скреневицы 9 ноября 1903 г.[559] В бюллетенях, которые начали печататься с 5 ноября 1903 г., отмечались «довольно сильные боли». Кризис в развитии болезни наступил 12 ноября, когда Симановским был сделан «прокол перепонки». На следующий день, 13 ноября, началось «обильное отделение гноя из больного уха», оно продолжалось вплоть да 15 ноября, и только 16 ноября бюллетени зафиксировали, что «общее состояние удовлетворительное».
Военный министр А.Н. Куропаткин записал в дневнике (13 ноября 1903 г.): «Сейчас светлейшая Мария Михайловна Голицына говорила мне о делах в Скреневицах. Болезнь государыни очень мучительна, теперь прокололи барабанную перепонку, гноя идет очень много». 17 ноября 1903 г. в газетах появился последний бюллетень, в котором сообщалось, что «отделение из уха постепенно уменьшается. В виду хорошего общего состояния здоровья и благоприятного хода местного болезненного процесса печатание бюллетеней прекращается».
Судя по всему, оториноларингологические проблемы Александры Федоровны носили хронический характер, поскольку о визитах специалистов этого профиля в императорские резиденции упоминается вплоть до 1917 г. Например, в июле 1906 г. камер-фрау императрицы в записке к секретарю императрицы упоминает об одном визите «горлового врача (ассистент Симановского)» Гелебского «один раз в июле». В декабре 1906 г. к императрице в Александровский дворец вновь трижды приглашался профессор Симановский. В ноябре 1912 и в марте 1916 г. в документах зафиксированы однократные приглашения к императрице профессора Симановского.
Первое обращение императрицы Александры Федоровны к окулистам фиксируется по документам в 1897 г., вскоре после рождения второй дочери. Тогда лейб-окулист профессор Н.И. Тихомиров (1860–1930) после 12 визитов прописал 25-летней императрице очки. Среди многочисленных опубликованных фотографий императрицы нет ни одной, где она была бы снята в очках, поскольку пользовалась ими она только в самом тесном кругу семьи.
Преемником Н.И. Тихомирова стал профессор Императорской Военно-медицинской академии Л.Г. Беллярминов. В июле 1906 г. камер-фрау императрицы в записке к секретарю императрицы указывала, что «в апреле месяце был у Ее Величества для пользования окулист Беллярминов три раза в Царском Селе».
Сама императрица в переписке с мужем неоднократно пишет о своих офтальмологических проблемах. Так, в марте 1916 г. Александра Федоровна, рассказывая, что проходит курс лечения массажем, упоминает, что Беллярминов выписал ей более сильные очки. При этом императрица буквально мучилась от болей в глазных яблоках. По ее словам, боли происходили от подагры, так же как и нервные боли в лице. Поскольку применяемые мази помогали мало, то начиная с середины марта начали применять электролизацию. Все это помогало мало, и боли были такие, «как будто втыкали карандаш в самую середину глаза».
Зубы Александре Федоровне лечил придворный зубной врач Генрих Васильевич Воллисон. Когда в 1895 г. в Зимнем дворце отстраивалась квартира императорской четы, там, в служебных комнатах, установили стоматологическое кресло, за которое уплатили 250 руб.
Когда после рождения четырех дочерей у императрицы начали «сыпаться» зубы, визиты стоматолога стали регулярными. В декабре 1898 г. Г.В. Воллисону выплатили 129 руб. 50 коп. за лечение зубов императрицы и 6 руб. за осмотр зубов 4-летней великой княжны Ольги Николаевны.[561] Г.В. Воллисон лечил зубы императрицы около 20 лет. В декабре 1912 г. ему выплатили за лечение по двум счетам 840 руб. 50 коп.[562]
Летом 1900 г. Александра Федоровна писала мужу: «…я должна скорей позвать детей и кончать это послание пока не пришел дантист. С большим трудом и морем слез я выдворила детей из комнаты, так как они хотели посмотреть, как дантист трудится над моими зубами… Он положил две пломбы, почистил зубы и полечил десны. Он приедет снова в понедельник, т. к. деснам нужен отдых».
В мае 1914 г. у семьи Николая II появляется новый «собственный» зубной врач – коллежский регистратор С.С. Кострицкий, практиковавший в Ялте. Высочайшим приказом по Министерству Императорского двора, «данному в Ливадии мая 25 дня 1914 г. за № 12», зубной врач коллежский регистратор С.С. Кострицкий был пожалован «в звание Зубного Врача Их Императорских Величеств». Отметим, что С.С. Кострицкий действительно был врачом, поскольку окончил медицинский факультет Киевского университета, поэтому его правильнее именовать врачом-ортодонтом.
К 1914 г. царская семья уже 10 лет постоянно жила в Александровском дворце Царского Села. Для того чтобы лечить царственных клиентов, Кострицкому потребовалось оборудовать там «свой» зубоврачебный кабинет. Это следует из письма секретаря императрицы, который 12 сентября 1914 г. сообщил С.С. Кострицкому, со ссылкой на лейб-медика Е.С. Боткина, что ему причитается «по случаю приглашения Вас по повелению Их Императорских Величеств в Царское Село… за труды ваши по лечению и по оборудованию зубоврачебного кабинета… одну тысячу руб…». Тогда же был закуплен новый инструментарий – боры на 200 руб. и инструменты на 400 руб.
Обращались к С.С. Кострицкому довольно часто. Как следует из финансовых документов, «зубной врач Кострицкий пользовал Ея Величество три раза. Наследника Цесаревича 4 раза. Великую княжну Ольгу Николаевну три раза. Великую княжну Татьяну Николаевну один раз. Великую княжну Марию Николаевну пять раз и Великую княжну Анастасию Николаевну пять раз. 19 августа 1915 г…». За эту работу зубной врач получил из кассы Министерства двора 1300 руб., которые раскладывались на путевые расходы (200 руб.); на приобретение инструментов (400 руб.) и «вознаграждение за 21 визит» (700 руб.). Следовательно, один визит зубного врача оценивался примерно в 33 руб.
В декабре 1915 г. зубной врач С.С. Кострицкий заработал «на царях» еще 1000 руб. Тогда он проработал 4 дня – с 14 по 18 декабря. Императрица Александра Федоровна писала мужу: «…завтра будет очень мало времени для писания, так как меня ожидает дантист.
Я была целый час у дантиста. Сейчас я должна идти к дантисту. Он работает над моим зубом (фальшивым). в 10.30 идти к дантисту. Дантист покончил со мной на этот раз, но зубная боль еще продолжается. я курю, потому, что болят зубы и – еще более лицевые нервы».
В феврале 1916 г. С.С. Кострицкий вновь приехал из Ялты в Царское Село, получив за визит 700 руб. Причиной тому было очередное обострение у императрицы Александры Федоровны. 2 февраля 1916 г. Александра Федоровна писала царю: «…не спала всю ночь. Сильная боль в лице, опухоль. Послала за крымским другом. я одурела: всю ночь не спала от боли в щеке, которая распухла и вид имеет отвратительный. Вл. Ник. думает, что это от зуба и вызвал по телефону нашего дантиста. Всю ночь я держала компресс, меняла его, сидела в будуаре и курила, ходила взад и вперед. Боль не так сильна, как те сводящие с ума боли, какие у меня бывали, но мучит вполне достаточно и без перерыва, от 11 часу я устроила полный мрак, но без всякого результата, и голова начинает болеть, а сердце расширилось».
После Февральской революции 1917 г., отречения Николая II, падения монархии почти все медики сохранили верность царю. В том числе и С.С. Кострицкий. В октябре 1917 г. он приезжал, с разрешения Временного правительства, в Тобольск, куда царскую семью вывезли в августе 1917 г. из Царского Села. Остались крайне лаконичные записи о визите зубного врача в дневнике императрицы Александры Федоровны. 17 октября: «Приехал дантист Кострицкий (из Крыма)»; 18 октября: «Повидала Кострицкого»; 19 октября: «11–12 [часов]. Дантист. [Знак сердца.] 1½ [часа]»; 21 октября: «1½ [часа]. Дантист»; 22 октября: «1½ [часа]. Дантист»; 23 октября: «Дантист»; 26 октября: «Дантист. Обедала с Бэби. Отдыхала и читала. Попрощалась с Кострицким, который уезжает в субботу утром»[563].
Таким образом, С.С. Кострицкий работал с Александрой Федоровной пять раз. Записи императрицы крайне лаконичны. Из них можно только понять, что каждый сеанс продолжался не менее часа. Очень показателен рисунок сердца в дневнике («Знак сердца»). Это могло означать все, что угодно: и то, что императрице стало плохо с сердцем во время первого сеанса работы над ее зубами; и то, что императрица душевно расположена к зубному врачу, ради нее приехавшему из Ялты в Тобольск, через всю страну, охваченную революционной анархией.
Наряду с обычными сезонными инфекционными болячками, у Александры Федоровны случались и более серьезные проблемы. Так, в феврале-марте 1898 г. императрица переболела корью, которую Николай II в одном из писем назвал «поганой», добавив, что жена «вчера, в первый раз после семинедельного сидения дома… вышла погулять в саду». Болела императрица достаточно тяжело, если детская корь заставила ее провести почти два месяца в постели.
Лечил Александру Федоровну, как это ни удивительно, ортопед, уже упоминавшийся доктор медицины К.Х. Хорн, который, как следует из справки камер-фрау от 1 мая 1898 г., «с 9-го марта посещал Ее Величество ежедневно за исключением воскресенья и праздничных дней. В Царское Село ездит с 15-го апреля». Всего консультант Максимилиановской лечебницы доктор медицины К.Х. Хорн нанес императрице 29 визитов в Санкт-Петербурге и 48 визитов в Царском Селе и Петергофе и в общей сложности заработал на лечении «императорской» кори 3125 руб., что было равно годовому жалованью ординарного профессора университета.
Отметим, что лечение было комплексным, поскольку в это же время к императрице приглашались на консультацию акушер профессор Попов (более 30 раз, выплачено 2000 руб.) и оториноларинголог профессор Симановский (12 визитов, выплачено 1000 руб.). Таким образом, двухмесячное заболевание императрицы корью потребовало вмешательства трех известных медиков, которые нанесли ей как минимум 118 визитов, что обошлось Кабинету Е.И.В. в 6000 руб.[564]
Зимой 1899 г. императрица болела гриппом. В дневнике великого князя Константина Константиновича в феврале 1899 г. появляется запись: «…он ответил, что императрица лежит с инфлюэнцией». Болезнь, видимо, также переносилась тяжело и привела к обострению хронических заболеваний Александры Федоровны. Как следует из письма царя к матери в марте 1899 г., «Аликс себя чувствует, в общем, хорошо, но не может ходить, потому что сейчас же начинается боль; по залам она ездит в креслах». Позже инфекционные болячки заслонили более тяжелые проблемы, и о них фактически перестает упоминаться в документах.
После начала Первой мировой войны, уже 9 августа 1914 г., императрица попросила женщину-хирурга В.И. Гедройц приехать в Александровский дворец и прочесть курс лекций по программе подготовки сестер милосердия военного времени.[565] В.И. Гедройц описала в дневнике свой первый визит в Александровский дворец: «Началось мое чтение лекций в Александровском дворце. Хочу написать подробно, как все это было в первый день, чтобы выяснить свои собственные впечатления и воспоминания. Условлено было, что читать я буду от 6 до 7 вечера ежедневно и ездить буду просто в собственном экипаже, а не в придворном.
У меня в ту пору была маленькая умная крестьянская лошадка, называемый Сашка, запряженная в длинные оглобли дрожки; она имела очень непрезентабельный вид. Немудрено поэтому, что когда мой милый Сашка, скакавший где-то в конце оглобель, кучер Яков, гордый тем, что едет во дворец, и, наконец, я, в английском костюме, мужской шляпе, с разборным анатомическим манекеном и хирургическими чертежами, появилась перед решеткой мирно дремавшего в своем величии дворца, то околоточный надзиратель отказался нас пропустить. Только после длительного разговора по телефону ворота открылись и Яков, растопырив локти и потрясая синими новыми вожжами, подъехал к левому крыльцу, на котором ожидал великолепный в своей неподвижности швейцар с булавой, мешавшей ему подтащить мой хирургический груз. Сознаюсь еще, что перед началом первой лекции меня интересовал вопрос совсем отвлеченный, а именно – увижу ли я арапа. Арапа, занимавшего очень мое воображение в детстве».
Подруга Александры Федоровны Лили Ден вспоминала: «Преподавала им княжна Гедройц, профессор-хирург, и большую часть своего времени императорская семья посвящала лекциям и практическим занятиям. После того как они сдали необходимые экзамены, государыня и “четыре сестры Романовых” стали работать в качестве хирургических сестер, часами ухаживая за ранеными и почти всегда присутствуя на операциях».[566] И Вырубова пишет о решении императрицы «лично пройти курс сестер милосердия военного времени с двумя старшими великими княжнами и со мной. Преподавательницей Государыня выбрала княжну Гедройц, женщину-хирурга, заведующую Дворцовым госпиталем. Два часа в день занимались с ней и для практики поступили рядовыми хирургическими сестрами в первый оборудованный лазарет при Дворцовом госпитале, дабы не думали, что занятие это было игрой и тотчас же приступили к работе – перевязкам, часто тяжело раненых. Государыня и великие княжны присутствовали при всех операциях. Стоя за хирургом, Государыня как настоящая операционная сестра, подавала стерилизованные инструменты, вату и бинты, уносила ампутированные ноги и руки, перевязывала гангренозные раны, не гнушаясь ничем и стойко вынося запахи».[567]
Выпускница медицинского факультета Лозаннского университета В.И. Гедройц вспоминала о тяжелых для нее как врача августовских днях 1914 г. в Царском Селе (20 августа 1914 г.): «Все придворные автомобили и экипажи были отданы для перевозки раненых… Цветы из оранжерей, сладкое придворных кондитеров – все это направлялось в лазареты для раненых. Казалось, чугунная решетка Александровского дворца раскрылась и дыхание народной жизни обожгло душу ее обитателей. И ежедневно черное ландо с тремя сестрами милосердия скользило по заросшим зеленью улицам мирного городка, останавливаясь то перед одним, то перед другим лазаретом. Мне часто приходилось ездить вместе и при всех осмотрах отмечать серьезное, вдумчивое отношение всех трех к делу милосердия. Оно было именно глубокое, они не играли в сестер, как это мне приходилось потом неоднократно видеть у многих светских дам, а именно были ими в лучшем значении этого слова».[568]
Официально лекционный курс «сестры Романовы» окончили 7 ноября 1914 г., когда они сдали экзамены за курс сестры милосердия военного времени. Экзамены принимала начальница Царскосельской общины сестер милосердия княгиня С.С. Путятина. Императрица сдавала экзамен первой, а затем она сама приняла участие в экзаменовке своих дочерей, задавая им самые трудные вопросы.[569]После сдачи экзамена они все получили красные кресты и аттестаты на звание сестер милосердия военного времени. Впоследствии Александра Федоровна высказывала сожаление, что ей не суждено быть врачом.
В переписке царя и царицы тема работы в лазарете являлась одной из главных, особенно за 1914–1915 гг. Начиная с сентября Александра Федоровна постоянно упоминает в письмах о своей работе в качестве операционной медсестры. В конце сентября 1914 г. она впервые упомянула: «Раненые прибыли. Мы работали с четырех до обеда».[570] Затем эти упоминания стали носить постоянный характер. Поскольку императрица чувствовала себя неважно, то во время операций хирург В.И. Гедройц «оперировала сидя, для того, чтобы я могла подавать, тоже сидя, инструменты. Она не позволила мне делать перевязок, чтобы я не делала никаких лишних движений, так как голова и сердце давали себя чувствовать».[571]
Императрица с гордостью писала Николаю, что «в первый раз побрила солдату ногу возле и кругом раны – я сегодня все время работала одна, без сестры или врача, – одна только княжна подходила к каждому солдату, смотрела, что с ним».[572] Начиная с октября 1914 г. императрица постоянно упоминала, что принимала участие в двух-трех операциях ежедневно, причем рядом с матерью, как правило, находились и старшие дочери, которые также работали в качестве операционных медсестер. Она с гордостью упомянула о том, что княжна-хирург В.И. Гедройц похвалила ее работу, сказав, что «она очень благодарна нам за то, что… мы все делаем добросовестно. Это ведь не забава».[573] Свое место в операционной императрица рассматривала как место простой сестры милосердия. И даже подчеркивала это. Среди медиков были недовольные таким положением императрицы. Например, княжну Гедройц упрекали за то, что она держала себя с Александрой Федоровной «вызывающе начальническим образом». Между операциями или сложными перевязками она могла попросить императрицу «передать папиросы или спички».[574] Безусловно, такие взаимоотношения также выходили за принятые рамки отношений императрицы и ее подданных.
Александра Федоровна очень ценила время, которое отдавала своему лазарету. Несмотря на усталость, она считала: «Лазарет мое истинное спасение и утешение. У нас много тяжело раненых, ежедневно операции и много работы».[575] Эта работа достаточно высоко оценивалась медиками.
По свидетельству дочери лейб-медика Е.С. Боткина, Т. Мельник, «впоследствии они работали так, что доктор Деревенко, человек весьма требовательный по отношению к сестрам, говорил . мне уже после революции, что ему редко приходилось встречать такую спокойную, ловкую и дельную хирургическую сестру, как Татьяна Николаевна. Великая княжна Ольга Николаевна, более слабая и здоровьем, и нервами, недолго вынесла работу хирургической сестры, но лазарета не бросила, а продолжала работать в палатах, наравне с другими сестрами, убирая за больными».[576]
Из царских дочерей[577] наиболее значимо проявила себя на медицинском поприще великая княжна Татьяна Николаевна. Она, без всяких скидок, стала квалифицированной операционной сестрой. Кроме этого, великая княжна Татьяна Николаевна возглавила Комитет для оказания помощи раненым, одной из главных задач которого была организация сбора средств на нужды раненых. На одном из его заседаний в 1915 г. была разработана и принята «Инструкция для производства сбора в пользу комитета Великой княжны Татьяны Николаевны».[578] Для сбора средств должны были устраиваться лотереи, предполагалось обращение к собственникам кинематографов с просьбою поступиться в дни проведения лотерей частью своих доходов, продажа на улицах открытых писем с портретом Ее Высочества и т. д. Уже после Февральской революции, оторванная от ставшего родным лазарета, она в письмах постоянно интересовалась его делами. В письме к В.И. Чеботаревой, написанном в Царском Селе в апреле 1917 г., она спрашивала: «Много ли Вы бываете в лазарете. Что будет в нашем старом лазарете теперь, тоже госпиталь – хирургическое отделение или заразное? Вспоминаем постоянно, как хорошо было работать в лазарете, и как мы с Вами всеми сжились. Правда?».[579]
Семейным врачом Николая II был лейб-хирург Г.И. Гирш,[580] унаследованный им еще от отца. Это был, мягко говоря, очень средний врач, но при этом охотник и вообще «приятный человек». После его смерти в 1907 г. встал вопрос о новом домашнем враче.
Вопрос этот был весьма не прост. С одной стороны, в медицинской среде продолжалась подспудная борьба между представителями «русской» и «немецкой» партий, а с другой стороны, в самой императорской семье существовали медицинские тайны, носившие политический характер. Поэтому человек, назначаемый на эту должность, должен был быть безусловно лоялен по отношению к царской семье.
О накале борьбы «за место» свидетельствует письмо старшего врача Гатчинского госпиталя Придворной медицинской части Г.Г. Надеждина к обер-гофмаршалу князю А.С. Долгорукову, написанное им в 1907 г. Обвиняя Инспектора Придворной медицинской части Н.А. Вельяминова в покровительстве «инородцам, особенно жидам», он пишет: «Я знаю, Вельяминов хочет посоветовать Государю лейб-хирурга, на место Гирша, своего протеже шведа Дидерихса, ничем ровно себя не заявившего. Тогда Вельяминов будет еще более властным, и уже без стеснения будет выгонять русских и заменять их жидами и поляками. Ваше Сиятельство! В этом великая опасность для русского дела! Не говоря о том, что влияние инородцев, жидов при Дворе усилится, может быть такой момент, когда это может кончиться страшной катастрофой для Царя, России и для русских! Неужели не возможно найти на эти, в высокой степени важные, посты русских врачей, преданных Царю и Родине? Несомненно, можно и даже должно! Ваше Сиятельство! Вы столь близко к престолу, у Вас обширные связи между сильнейшими русской аристократии: употребите все Ваши усилия, чтобы не совершилось это ужасное по своим последствиям дело». Что любопытно, в качестве кандидата на вакантное место царского врача Г.Г. Надеждин предлагал себя и в качестве одного из аргументов приводил свою черносотенную деятельность: «В частности, я прошу о себе. За мою черносотенную деятельность и направленность, которая конечно известна пронырливым жидам, мне грозит серьезная опасность уже не от пули революционера, а от слуги Государя Инспектора».
Окончательный выбор был сделан императрицей Александрой Федоровной осенью 1907 г., когда у нее начались серьезные проблемы с сердцем. Как рассказывает С.И. Тютчева, «ко мне пришла очень взволнованная Анна Александровна Вырубова, впоследствии стяжавшая такую печальную известность в связи с Распутиным. Но в то время я была еще с ней в хороших отношениях. Она сказала мне, что императрица чувствует себя плохо, что к ней необходимо пригласить опытного врача и что она рекомендует Евгения Сергеевича Боткина (сына знаменитого клинициста), лечившего ее за год перед тем от брюшного тифа. “Вызовем его к императрице телеграммой за нашими подписями”, – предложила она. Я ответила, что без ведома и разрешения государя мы не имеем на это права, но что есть другой выход. Пусть Вырубова вызовет его к себе (она жила в Царском Селе), а когда он приедет, то спросим императрицу, не желает ли она его принять. Так и было сделано. С тех пор Боткин стал лечить императрицу, а через некоторое время был назначен лейб-медиком. Евгений Сергеевич был, безусловно, хороший врач, опытный и знающий, но ему недоставало твердости и решительности. Когда императрица не хотела исполнять его предписания, он не настаивал, а говорил как многие придворные: “Как будет угодно вашему величеству”».
Сама А.А. Вырубова писала об этом в мемуарах: «Выбор ее остановился на Е.С. Боткине, враче Георгиевской общины, которого она знала с Японской войны, – о знаменитости она и слышать не хотела. Императрица приказала мне позвать его к себе и передать ее волю. Доктор Боткин был очень скромный врач и не без смущения выслушал мои слова. Он начал с того, что положил Государыню на три месяца в постель, а потом совсем запретил ходить, так, что ее возили в кресле по саду. Доктор говорил, что она надорвала сердце, скрывая свое плохое самочувствие».
Дочь Е.С. Боткина описывает этот эпизод, определивший всю последующую жизнь врача, следующим образом: «Императрицу Александру Федоровну спросили, кого она желает пригласить, она сказала: “Боткина… Того который был на войне”». Надо отметить, что семейный врач был нужен прежде всего императрице, у которой к этому времени накопился ряд хронических заболеваний, и ей требовалось постоянное медицинское наблюдение. В числе прочих протежировала Е.С. Боткину его родственница, фрейлина императрицы О.Е. Бюцова. Николаю II, который физически был очень крепок, видимо, импонировало участие Е.С. Боткина в боевых действиях, а также то, что он был сыном знаменитого С.П. Боткина, который лечил Николая в детстве и был лидером «русской» партии в медицине. Нельзя сбрасывать со счетов также то, что царь покровительствовал черносотенному движению в России. Видимо, сочетание этих, достаточно разнородных причин привело к назначению Е.С. Боткина на этот ответственный пост.
4 апреля 1908 г. обер-гофмаршал П.К. Бенкендорф направляет министру Императорского двора В.Б. Фредериксу извещение, в котором сообщает, что императрица «желает, чтобы ко дню Св. Пасхи почетный лейб-медик Е.С. Боткин был бы назначен лейб-медиком, на место покойного Г.И. Гирша». 8 апреля 1908 г. Фредерикс наложил резолюцию «Высочайшее повеление исполнить». Назначение Е.С. Боткина состоялось 13 апреля 1908 г., содержание было определено в 10 000 руб. в год (5000 руб. жалованья и 5000 руб. столовых) при квартирном довольствии. До этого назначения жалованье Е.С. Боткина составляло 2280 руб. в год. Обязанности Боткина сводились к ежедневному контролю за состоянием здоровья членов императорской семьи, и прежде всего за здоровьем императрицы. «Ее Величество принимала моего отца в начале 10 часа в спальне», – писала его дочь.
Несколько слов о предшествующей карьере Е.С. Боткина (1865–1918), который был четвертым ребенком в семье основоположника петербургской терапевтической школы С.П. Боткина. После окончания II Петербургской гимназии он поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, но, проучившись там некоторое время, перешел в Военно-медицинскую академию, которую окончил в ноябре 1889 г. «лекарем с отличием», третьим в выпуске. В январе 1890 г. Е.С. Боткин стал ассистентом-интерном Мариинской больницы, в конце этого же года перевелся в Придворную медицинскую часть и был отправлен за границу. В 1897 г. он получил звание приват-доцента ВМА и стал сверхштатным врачом амбулаторной лечебницы Свято-Троицкой общины сестер милосердия, сохраняя за собой и должность сверхштатного врача Мариинской больницы. 1 января 1899 г. Е.С. Боткин был назначен Главным врачом Свято-Троицкой общины сестер милосердия. Императорской семье он стал известен в ходе Русско-японской войны 1904–1905 гг. В ходе боевых действий он проявил себя с самой лучшей стороны.[581]
Сохранилась записная книжка доктора Е.С. Боткина за 1913 г., в которой он ежедневно фиксировал результаты этих утренних осмотров, проводившиеся им в Александровском дворце.
Как правило, записи фиксировали неважное состояние императрицы: «Спала всего 1,5 часа, хотя ничего не болело» (19 января); «Государь вернулся из Берлина. С утра болела голова, к 4 часам стало так худо, что рвало. Затрудненное дыхание» (13 мая); «Боли в спине и ногах. Спала плохо, все больше на правом боку, очень болел крестец» (28 сентября).
Наряду с этим Е.С. Боткин записывал показания пульса, отмечал тоны сердца и результаты анализов. Лечил, как правило, каплями, в сентябре 1913 г. Александра Федоровна прошла курс из пяти ванн. Присматривал он и за больным цесаревичем. В записях за 1913 г. отмечаются успешные результаты грязевых ванн «на левое бедро и колено», проведенных в августе 1913 г.
Е.С. Боткин быстро стал своим в семье, его имя постоянно упоминается в переписке царя и царицы в 1914–1917 гг. И если до его назначения к императрице приглашалось довольно много самых разных медиков, то начиная с 1907–1908 гг. их визиты уже носят единичный характер. Приближение Е.С. Боткина к императорской семье повлияло и на его политические взгляды. Лили Ден свидетельствует, что «это был умный, либерально настроенный господин, и, хотя его политические воззрения расходились с идеологией монархистов, он настолько привязался к его Величеству, что позабыл свои прежние взгляды». Протопресвитер русской армии и флота о. Шавельский замечает, что при Е.С. Боткине в Ставке не вели разговоров, могущих каким-либо образом задеть царскую семью. Надо отметить, что и он избегал разговоров о состоянии здоровья своих пациентов. Начальник канцелярии Министерства Императорского двора генерал А. Мосолов упоминает в мемуарах, что «Боткин был известен своей сдержанностью. Никому из свиты никогда не удалось узнать от него, чем была больна государыня и какому лечению следует царица и наследник. Он был, безусловно, преданный их величествам слуга». Императрица, в силу особенности своего характера, была «закрытым» человеком и свои личные проблемы не стремилась выносить на всеобщее обсуждение. Она следила за собой, хорошо выглядела, и поэтому ее внешний вид вводил в заблуждение тех, кто не сталкивался с ней ежедневно. Дворцовый комендант В.Н. Воейков, описывая события марта 1914 г., писал, что, «благодаря цветущему виду императрицы, никто не хотел верить в ее болезнь сердца, и острили по поводу этого диагноза над лейб-медиком Е.С. Боткиным».
После Февральской революции Е.С. Боткин остается с царской семьей и сопровождает ее в Тобольск и Екатеринбург. В.С. Панкратов, комиссар Временного правительства в Тобольске, проведший 14 лет в одиночке Шлиссельбурга, отмечал, что «он был очень расположен к Александре Федоровне и часто являлся ко мне с разными от нее просьбами». И эта привязанность и верность долгу заставила Е.С. Боткина сопровождать своих царственных пациентов буквально до могилы, и совершенно справедливо, что его прах ныне покоится в усыпальнице Петропавловского собора.
Цесаревич Алексей Николаевич родился в Петергофе в Нижнем дворце 30 июля 1904 г. О его судьбе и болезни написано множество книг, поэтому мы затронем только те обстоятельства болезни, которые так или иначе связаны с Александровским дворцом.
О том, что наследник может нести в себе мутировавший ген «викторианской болезни», родители были осведомлены еще до рождения мальчика, но надеялись на чудо. Чуда не случилось, и они узнали о заболевании наследника буквально сразу же после родов.
Поскольку рождение наследника родители напрямую связывали с магическим влиянием экстрасенса Филиппа, то у них не было секретов от великой княгини Милицы, которая поддерживала связь с французом. Уже 1 августа 1904 г. Николай II писал ей: «Дорогая Милица. Пишу тебе со слов Аликс: слава Богу, день прошел спокойно. После перевязки в 12 часов и до 9 часов 30 мин. вечера не было ни капли крови. Доктора надеются, что так будет продолжаться. Коровин остается на ночь. Федоров уезжает в город и вернется завтра. Он нам обоим чрезвычайно нравится! Маленькое “сокровище” удивительно спокойно, а когда ему делают перевязку или оно спит или лежит и смеется. У родителей теперь немного отлегло от сердца. Федоров говорит, что по приблизительному исчислению потеря крови за двое суток составляет от 1/8 до 1/9 всего количества крови».[582]
Император упомянул в записке о двухдневном пупочном кровотечении. Поэтому очень симптоматично, что сразу же после родов в Петергофе оказался профессор-хирург Военно-медицинской академии Сергей Петрович Федоров,[583] который тогда в своих исследованиях был ближе всего к проблемам гемофилии. Видимо, родители наследника, просчитывая негативный вариант, озаботились заранее приглашением «узкого» специалиста в Петергоф.
Вплоть до 8 сентября 1904 г. в дневнике Николая II нет упоминаний о кровотечении. Вероятно, весь август родители надеялись, что «пронесет». Но когда к началу сентября гемофилия наследника стала фактом и одновременно государственным секретом, Николай II сдержанно записал в дневнике: «Аликс и я были очень обеспокоены кровотечением у маленького Алексея, которое продолжалось с перерывами до вечера из пуповины… около 7 часов они наложили повязку».[584] Затем на протяжении последующих трех дней он с глубокой тревогой констатировал: «Утром опять на повязке была кровь; с 12 часов до вечера ничего не было»; «Сегодня целый день у Алексея не показывалась кровь; на сердце так и отлегла щемящая забота»; «Кончилось кровотечение уже двое суток».
С этого времени «фактор наследника» превращается в постоянно действующую дестабилизирующую составляющую политической жизни самодержавной России, для которой всегда была характерна высокая степень персонификации власти.
Поскольку императрица была осведомлена о бессилии официальной медицины перед гемофилией, она делает ставку на чудо. Об этих настроениях императрицы свидетельствует ее фраза в письме к императору (15 сентября 1904 г., Петергоф): «Я уверена, что наш Друг оберегает тебя также как он берег маленького на прошлой неделе».[585] Эта фраза знаменательна тем, что в ней уже прочитывается весь будущий сценарий трагедии этой семьи. «Друг» – это еще не Распутин, а экстрасенс Филипп, который был сразу же проинформирован о заболевании цесаревича, и надежда на помощь «Друга» в заботе о «маленьком» значительно больше, чем на помощь врачей. В ноябре 1904 г. наследнику вновь понадобилась медицинская помощь. Лекарский помощник Поляков сообщал, что хирург С.П. Федоров нанес «еще два визита» в Александровский дворец.
Несмотря на закрытость информации о гемофилии наследника, слухов о его болезни ходило множество. При этом симпатичный мальчик не производил впечатления больного. П. Жильяр, который впервые увидел цесаревича в феврале 1906 г. в Александровском дворце, вспоминал, что «у него был свежий и розовый цвет лица здорового ребенка и, когда он улыбался, на его круглых щечках вырисовывались две ямочки».[586] Многочисленные фото подтверждают это.
Не все так по-доброму воспринимали Алексея. На него смотрели прежде всего не как на больного ребенка, а как на наследника огромной державы и будущего властителя. Многие задавались вопросом: а какое будущее ожидает Россию, когда во главе ее окажется этот калека? Эти настроения отражены в воспоминаниях графини М. Клейнмихель: «Стали говорить, что ребенок слаб и недолговечен. Говорили, что у ребенка отсутствует покров кожи, отсутствие которого должно вызвать постоянные кровоизлияния, так что жизнь его могла угаснуть от самого незначительного недомогания… Благодаря тщательному уходу за ним, ребенок выжил, стал поправляться, хорошеть, был умен, но долго не мог ходить, и вид этого маленького существа, постоянно на руках у здоровенного казака, производил на народ удручающее впечатление… Этот маленький калека – в нем грядущее великой России?».[587]
Первый серьезный кризис в развитии болезни произошел летом 1907 г. в Александровском дворце, когда цесаревичу было три с половиной года.[588] Тогда он серьезно травмировал ногу. Как писал великий князь Александр Михайлович: «Трех лет от роду, играя в парке, цесаревич Алексей упал, и получил ранение».[589] Отметим, что в конце 1907 г. впервые проявились проблемы с сердцем у Александры Федоровны. Видимо, этот кризис отразился на сердце матери.
По свидетельству великой княгини Ольги Александровны, именно во время этого кризиса Г. Распутин впервые стабилизировал состояние больного ребенка. По ее словам, «от докторов не было совершенно никакого проку. Перепуганные больше нас, они все время перешептывались. По-видимому, они просто не могли ничего сделать». Она пишет, что только после появления Распутина ситуация изменилась и «малыш был не только жив, но и здоров».[590]А. Вырубова, коротко упомянув о кризисе 1907 г., ни словом не обмолвилась о вмешательстве Распутина, наоборот, она подчеркивала, что, «когда осенью заболел наследник… Ничто не помогало ему, кроме ухода и забот его матери».[591]
Во время первого серьезного кризиса в состоянии здоровья цесаревича в Александровский дворец в первый и последний раз пригласили иностранного узкого специалиста.[592] Это был профессор ортопедии Берлинского университета доктор Альберт Гоффа.[593] Берлинский профессор подтвердил как факт заболевания гемофилией, так и ее принципиальную неизлечимость. Его консультации потребовались также для квалифицированного заказа в Берлинском ортопедическом институте специальной кровати для больного цесаревича. Можно утверждать с уверенностью, что с 1907 г. для европейских медиков и политиков тайны заболевания русского цесаревича уже не существовало.[594]
В марте 1908 г. очередная травма цесаревича стала поводом для переписки Николая II и императрицы Марии Федоровны. Алексей упал, ударился лбом, в результате чего на его лице появились страшные отеки. Императрица Мария Федоровна с беспокойством писала сыну из Лондона: «Я слышала, бедный маленький Алексей ударился лбом, и на лице появились такие отеки, что смотреть страшно, а глаза совсем закрылись».[595] Для того чтобы последствия травмы прошли, потребовалось три недели. В ответ Николай писал матери в Лондон: «Ты спрашиваешь про маленького Алексея – слава Богу, шишка и синяки у него прошли без следа. Он весел и здоров, как и его сестры».[596]
Это были первые серьезные звонки, но далеко не последние. Позже все они слились в некий тревожный фон, к которому царская семья привыкла и приспособилась, но не забывала о нем ни на минуту. Из документов мы узнаем об этих «незаметных» кризисах. О серьезности их говорит то, что хирург С.П. Федоров «в декабре (на Рождество) 1908 г. был экстренно вызван из Москвы»[597] к цесаревичу в Александровский дворец.
Осенью 1912 г. цесаревич едва не погиб от внутреннего кровотечения, которое он получил в сентябре, в охотничьей резиденции царя в Беловеже. Тогда цесаревич, прыгая в лодку, ударился внутренней стороной левого бедра об уключину. Его успели перевезти в другую охотничью резиденцию – Спала, где у мальчика на месте ушиба сформировалась гигантская гематома, которую в документах называют «забрюшинным кровоизлиянием».[598] Там в октябре 1912 г. цесаревич умирал. Вырубова, которую императрица срочно вызвала из Царского Села, вспоминала, что «три недели он находился между жизнью и смертью, день и ночь кричал от боли».[599]
Страну начали готовить к смерти наследника. Бюллетени печатались в «Правительственном вестнике», их подписывали лейб-хирург С.П. Федоров, лейб-медик Е.С. Боткин, почетный лейб-медик С. Острогорский и лейб-педиатр К. Раухфус. 9 октября Е.С. Боткин писал в письме к родным: «Я ничего не в состоянии делать, кроме как ходить около него».[600] Но мальчик выжил, и императрица была твердо уверена, что ребенка спас Распутин, приславший ей успокоительную телеграмму из Сибири.
5 ноября 1912 г. в 8 часов вечера поезд с наследником прибыл в Царское Село. Поезд шел с минимальной скоростью, чтобы не потревожить больного, дорогу от Императорского павильона до Александровского дворца специально выровняли. 6 ноября 1912 г. в газетах появилась последняя информация, связанная со здоровьем цесаревича. Начался длительный период реабилитации больного ребенка, скрытый от глаз публики.
Лечение шло на Детской половине Александровского дворца. Главной проблемой в это время была левая нога цесаревича. П. Жильяр писал, что болезнь «вызвала временное омертвение нервов левой ноги, которая отчасти утратила свою чувствительность и оставалась согнутой – ребенок не мог ее вытянуть».[601] При этом надвигались торжества, связанные с 300-летием Дома Романовых, и народу надо было показать здорового наследника.
Для выпрямления левой ноги цесаревича врачи использовали различные ортопедические аппараты. В мемуарной литературе упоминается, что неразгибавшуюся левую ногу цесаревича фиксировали в металлическом треугольнике. Подкручивая винты, конструкцию постепенно раздвигали, для того чтобы нога приняла нормальное положение. В архивных источниках упоминается, что с ноября 1912 по апрель 1913 г. в Ортопедическом институте для цесаревича приобрели пять ортопедических конструкций: аппарат Гессинга с поясом (374 руб.); кресло на велосипедных колесах (464 руб.); аппарат Гессинга из целлулоида по слепку (163 руб.); аппарат Гессинга[602] кожаный по тому же слепку (226 руб.); ходилка (костыли на колесах, 60 руб.), всего на 1289 руб. 49 коп.[603] В Александровский дворец в специальной цистерне доставляли лечебные грязи из Крыма (грязелечебница Саки под Евпаторией). Лечение было длительным и изнурительным для маленького мальчика. Массаж, ортопедические конструкции, грязевые ванны и компрессы были главной составляющей частью этого лечения.
Хотя в общественном сознании закрепился миф о спасении наследника только благодаря влиянию Г. Распутина, о нем ежедневно и ежечасно заботились квалифицированные врачи. Это подтверждается объективными данными. По сведениям Е.С. Боткина, с ноября 1912 по март 1913 г. к цесаревичу в качестве консультантов в Александровский дворец приглашались: профессор С.П. Федоров – 27 раз; профессор Р.Р. Вреден – 15 раз; доктор С.Ф. Дмитриев – 124 раза.[604]
К торжествам 300-летия поставить на ноги наследника не смогли. Точнее, стоять он мог, но не мог ходить. Германский кронпринц, бывший на торжествах, вспоминал: «Наследник Алексей, по виду слабый, недолговечный ребенок, внушал своим видом одно чувство сострадания. Хотя ему было тогда восемь или девять лет, он не ходил, а дядька-матрос, громадного роста – носил его на руках. Мальчик имел вид раненого ягненка».[605]
Борьба с последствиями болезни заняла почти год. Еще в сентябре 1913 г. «его заставляли принимать очень горячие грязевые ванны, сильно его ослаблявшие и предписанные докторами, дабы уничтожить последние останки его заболевания».[606] Именно тогда лечащий врач наследника, хирург В.Н. Деревенко, сообщил воспитателю цесаревича П. Жильяру точный диагноз его заболевания и объяснил ему клинические особенности болезни.
В августе 1913 г. наследника вывезли в Крым, где его лечили целебными грязями, которые доставляли в Ливадию в бочках на миноносцах с озера Мойнаки, которое находится возле Сак, близ Евпатории. Всего было сделано 12 ванн, которые накладывали на левое бедро, колено и локоть левой руки цесаревича.[607]
К болезни постепенно приспособились. Для мальчика сконструировали специальную парту с регулируемым сиденьем, которая стояла в его классной комнате в Александровском дворце. Для него в Берлинском Ортопедическом институте заказали специальную кровать, которую перевозили из одной резиденции в другую вслед за наследником.[608] В его ванной комнате в Александровском дворце хранились все необходимые медицинские приборы и принадлежности. Поблизости постоянно дежурили врачи.
Тщательный режим наблюдения за мальчиком постепенно уродовал его характер. Он рос хорошим мальчиком, но был избалован всеобщей заботой и вниманием, и только отец мог отчасти держать его в руках. Великий князь Константин Константинович в марте 1912 г., побывав в Александровском дворце, записал в дневнике свое впечатление об Алексее: «Он сидел, развалившись, плохо ел, облизывал тарелку, дергал других». Это была серьезная педагогическая проблема. П. Жильяр, столкнувшись с нежеланием ребенка заниматься французским языком и вообще чем бы то ни было, пытался скорректировать его поведение. Эта корректировка в прямом смысле могла отразиться на здоровье наследника, но тем не менее Жильяр настоял на том, чтобы цесаревичу была предоставлена большая свобода.
Окончательное решение принимали родители. Они хорошо помнили весь прошлогодний ужас, но все же согласились на предложение Жильяра. И вскоре наследник был опять травмирован. Он упал со скамейки, стукнувшись коленкой об ее угол. На следующий день он уже не мог ходить, а опухоль, образовавшаяся под коленом, быстро охватывала нижнюю часть ноги. «Кожа натянулась до последней возможности, стала жесткой под давлением кровоизлияния, которое стало давить на нервы, и причиняла страшную боль, увеличивающуюся час от часу».[609] Подробных данных о ходе лечения нет, но, видимо, методика медицинской помощи была уже отработана. Можно с уверенностью предполагать, что она носила консервативный характер. Как замечает Жильяр, «наше пребывание в Крыму затянулось дольше обыкновенного из-за болезни Алексея Николаевича, и мы вернулись в Царское Село лишь в декабре».[610]
В Александровском дворце в музейной экспозиции 1920-х гг. были сохранены предметы, связанные с необходимостью оказывать наследнику повседневную медицинскую помощь. Так, в спальне цесаревича на особом стержне висели его тросточки, которыми он пользовался, когда у него болела нога. Некоторые из них были с резиновыми наконечниками. Надо отметить, что даже для семейных фотоальбомов цесаревича никогда не фотографировали с такой тросточкой. Наоборот, его старались снять, только стоя и так, чтобы не было видно признаков болезни. На одной из стен висел акварельный рисунок лечащего врача цесаревича – доктора В.Н. Деревенко.
Комната дядьки-матроса А.Е. Деревенько находилась рядом со спальней наследника, за деревянной перегородкой. В ванной комнате наследника хранились некоторые из медицинских приборов и инструментов: электрическая лампа для согревания травмированных конечностей, ванночка для грязей, прибор для электризации, прибор для скатывания бинтов, прибор для пульверизации, фарфоровый пестик и ступка для растирания мазей, зеркальце для осмотра гортани, домашняя аптечка с набором лекарств, облатки лактобациллина.[611]Поблизости находилась и комната для дежурных врачей – В.Н. Деревенко или Е.С. Боткина.[612]
Несмотря на постоянные мелкие недомогания, здоровье Алексея Николаевича во второй половине 1914 – начале 1915 гг. изменилось в лучшую сторону. Мелкие недомогания были привычным фоном его жизни. В сентябре 1914 г. опять появились боли в ноге: «…он лежит, так как колено все еще опухло»,[613] писала императрица мужу. Осенью 1914 г. цесаревич вместе с матерью посетил лазарет, организованный императрицей в саду большого Царскосельского госпиталя. Там лежал раненый офицер Семеновского полка И.В. Степанов. Он описал один из таких визитов цесаревича: «Он вошел почти бегом. Весь корпус страшно, да, именно страшно, качался. Больную ногу он как-то откидывал далеко в сторону. Все старались не обращать внимания на эту ужасную хромоту».[614] Как мы видим, последствия осени 1912 г. давали себя знать спустя два года. Впрочем, это могла быть очередная «свежая» опухоль.
В октябре 1914 г. родители цесаревича договорились о шифрованных фразах, поскольку, наряду с письмами, они обменивались и открытыми телеграммами: «В случае, если что-нибудь с ним произошло, я напишу ручка, называя все уменьшительными именами, тогда ты будешь знать, что речь идет о малютке».[615] Проблемы с ногой уже носили хронический характер. В декабре 1914 г. императрица сообщала царю: «У малютки нога в хорошем состоянии, только ему больно на нее ступать, а потому он избегает этого, и благоразумия ради сидит на диване».[616]
Императрица сообщала царю о болях в ноге цесаревича в январе 1915 г., в марте «у него снова вода в колене».[617] 19 марта 1915 г. в дневнике царя появляется запись: «у него опухли железы на шее». В апреле «в локтях все еще есть вода»,[618] кроме этого «нога не совсем в порядке, но не болит, т. к. его носят на руках и латают».[619] Весна и лето 1915 г. прошли, видимо, немного спокойнее, но уже в конце августа 1915 г. вновь рука «сильно опухла, боли с перерывами ночью, и сегодня тоже, опять старая история, но у него давно уже этого не было, слава Богу».[620] Своеобразное восприятие матери больного ребенка, на фоне постоянных недомоганий, относительно благополучное состояние с середины апреля по конец августа – четыре месяца, это уже «давно».
После того как в августе 1915 г. Николай II принял пост Верховного главнокомандующего и переехал в Ставку в Могилев, наследник, несмотря на тревогу матери, отправился вместе с ним. Там он достаточно хорошо себя чувствовал, сопровождая отца в его обычных длительных пеших прогулках. В октябре 1915 г. царь писал Александре Федоровне: «Я поражаюсь, как много он может и желает ходить, а дома не жалуется на усталость».[621] С точки зрения отца, все было в порядке, но окружающие оценивали состояние здоровья наследника более критически. Один из офицеров Ставки писал о нем: «Наследник – очень женственный лицом, довольно красивый мальчик, но походка его с заметным припаданием на одну ногу… ногу свою заметно тянет, она не дает полного движения и в колене сгибается плохо».[622]
В начале декабря 1915 г., в поезде во время поездки на фронт, у простывшего цесаревича лопнул сосуд в носу. Началось кровотечение, которое проф. С.П. Федоров не смог остановить. П. Жильяр, который находился в одном купе с цесаревичем, писал впоследствии: «Алексей Николаевич простудившись накануне и схватившего страшный насморк, после сильного чихания открылось кровотечение носом. Я послал за профессором Федоровым, но ему не удалось остановить кровотечение».[623] В три часа ночи они разбудили царя и попросили его вернуться в Могилев, чтобы попытаться в условиях стационара остановить кровь. Встревоженный царь отправляет 4 декабря в 10 часов утра телеграмму в Александровский дворец: «Вследствие простуды, Алексей целый день с перерывами было кровотечение из носа. Решил, по совету Федорова, вернуться в Ставку».[624]
Встревоженная императрица буквально через двадцать пять минут прислала ответную телеграмму, резонно спрашивая: «Разве ему не сделали сейчас же прижигание в носу, как советовал Поляков в таких случаях? Не беспокойся, Друг говорит, что все это от усталости и теперь пройдет. Волнуюсь, что не с вами… Привезу Вл. Ник.[625]… Знаю, что опасности нет, а все же беспокоюсь. Аликс».
Как следует из текста телеграммы, императрица за эти двадцать пять минут успела переговорить с медиками и позвонить Распутину. Уже из Ставки в Могилеве в 12 ч. 41 м. император вновь отправил телеграмму в Александровский дворец: «Прибыли благополучно, остаемся в поезде. Так как температура у него поднялась до 39, то решил немедленно вернуться домой. Выезжаю сегодня в три, надеюсь приехать завтра в одиннадцать утра. Он спал довольно хорошо, весел, кровотечение значительно меньше, кашляет редко».[626]
Спустя еще полтора часа новая телеграмма: «Слава Богу, теперь ему лучше. Температура 37,5. Кровотечение прекратилось, хотя легко может возобновиться от движений или кашля. Сегодня нет головной боли. Ест, в общем, хорошо». Императрица немедленно отвечает: «Поляков говорит, что нужно немедленно опять прижечь в носу тем лекарством. У Деревенько должна быть бутылочка. Надеюсь, что горло не хуже». Это многозначительное «опять» царицы показывает, что подобные носовые кровотечения уже были и они успешно купировались прижиганием. Странно, что подобные советы исходили от простого лекарского помощника Полякова, а профессор Военно-медицинской академии хирург С.П. Федоров не решался им последовать. И почему бутылочка с «тем лекарством» находилась у боцмана Деревенько, а не у врача?
Вполне вероятно, что в этом эпизоде мы сталкиваемся с проявлением двух подходов в лечении цесаревича: академическим, основанным на доказательной медицине, представленным профессором С.П. Федоровым, и народным, знахарским, исходившим вместе с «тем лекарством» от Г.Е. Распутина при посредничестве лекарского помощника Полякова и «дядьки» цесаревича.
По дороге в Царское Село, из Витебска, в 20 ч. 50 м. царь отправляет телеграмму: «Провел вторую половину дня хорошо. В 8 часов температура 38,1. В отличном расположении духа и несколько изумлен, зачем мы едем домой. Пожалуйста, завтра на станции никого». В конце дня 4 декабря царь, как обычно, подвел итоги ушедшего дня: «Алексей ночь спал с перерывами. Утром температура дошла до 39, но после полудня она опустилась до 37,5. Кровь все еще сочилась из левой ноздри, хотя в меньшем количестве. В общем, он меньше кашлял и был веселее. Прибыли в Могилев в 12 1/4 ровно через сутки… В четыре часа тронулись на север… Сидел много с Алексеем: так же много читал – встреченных фельдъегерей».[627]
В отличие от царя, который читал бумаги, ночь с 4 на 5 декабря показалась Жильяру сплошным кошмаром. Он писал: «Силы больного быстро падали. Приходилось несколько раз останавливать поезд, чтобы сменить тампоны… его нельзя было оставлять в лежачем положении – дважды делались обмороки, и я думал, что это конец».[628]
К утру 5 декабря ситуация несколько стабилизировалась и кровотечение уменьшилось. В 11 часов утра поезд прибыл в Царское Село. На пустой платформе его ожидала императрица с дочерьми. Наследника перевезли в Александровский дворец, где лекарский помощник Поляков наконец прижег ранку, образовавшуюся на месте маленького лопнувшего кровеносного сосуда. Вечером 5 декабря царь записал в дневнике: «Привезли Алексея в моторе домой и сейчас же наверх в его комнату – угловую. Там собрался сонм докторов; Поляков прижег ему в левой ноздре и оставили в покое и без тампона в носу. Лихорадки не было, состояние духа отличное». А на следующий день, 6 декабря, он пометил в тетрадке: «После обеда приехал Григорий; посидели вместе у кровати Алексея».[629]
После стабилизации состояния здоровья наследника Николай II уехал в Ставку. Сохранилось несколько писем, отправленных цесаревичем Алексеем в Ставку к отцу из Александровского дворца. В середине декабря 1915 г. он писал: «Доктор Поляков приезжал сегодня утром и тыкал в нос и уши, но не в свои, в мои!». Поднялся с постели цесаревич только 18 декабря 1915 г. Он писал отцу в этот день: «Сегодня я первый раз встал и оделся. За это время я потерял только один фунт».[630] В архивных материалах глухо упоминается о том, что в эти дни в Александровском дворце производились какие-то «лабораторные работы», связанные с заболеванием Алексея. В феврале 1916 г. лейб-медик Е.С. Боткин направляет записку личному секретарю императрицы графу Я.Н. Ростовцеву с просьбой об оплате услуг доктора М.Л. Лычковского «за проведенные им лабораторные работы в связи с заболеванием Наследника».[631]
Процесс восстановления в Александровском дворце на этот раз затянулся не на столь длительный срок, как это бывало ранее. Жильяр отмечал, что цесаревич вполне собрался с силами уже в феврале 1916 г. Но вместе с тем возобновились и обычные болячки. В начале февраля 1916 г. у цесаревича распухла правая рука. В апреле 1916 г., играя с кортиком, цесаревич повредил себе руку, и осложнение было настолько серьезным, что императрица в письме от 9 апреля 1916 г. к Вырубовой вспоминала Спалу: «…внутри кровоизлияние, страшно страдал и боли, хотя гораздо меньше, не прошли… Очень похудел, первые дни напоминали Спалу, помнишь? Всю зиму все было хорошо, но, наверное, так и надо?». На следующий день в письме к Вырубовой она пишет, что опухоль «рассасывается быстро и хорошо… сегодня были опять сильные боли… Раз на днях дошло до 39, но это был признак рассасывания».[632]
Все это бесконечное перечисление болячек наследника, буквально липших к ребенку, показывает, под каким огромным и постоянным эмоциональным стрессом находилась царская семья. Причем «болячки» надо было тщательно скрывать от окружения семьи. При этом с весны 1915 г. императрица активно включается в публичную политику и начинает пожинать ее грязные плоды. Именно с этого времени критика царской семьи становится особенно разнузданной. И в этой политической борьбе допускались любые инсинуации, ставящие целью дискредитацию семьи императора. И наряду с клеветой на царя, на императрицу и ее дочерей, волна клеветы обрушивается и на цесаревича.
Оппозицией разыгрывается «Бадмаевская карта». К этому были некоторые формальные основания. Во время тяжелой апрельской болезни цесаревича в Александровском дворце побывал П.А. Бадмаев.[633] Это подтверждает его письмо к императрице от 22 апреля 1916 г.: «Приношу Вашему Величеству благодарность за разрешение повидать наследника цесаревича и августейших ваших дочерей».[634]
Этот визит лег в основу слуха о том, что Распутин вместе с Вырубовой, используя гомеопатические препараты П.А. Бадмаева, «притравливают цесаревича». Один из думских лидеров, монархист В.М. Пуришкевич записал в дневнике: «В отсутствие Распутина, Вырубова подмешивала в пищу и питье наследнику толченый корень Жень-Шеня… доставаемого… у… тибетского врача Бадмаева. Это средство увеличивало кровоточивость, появления же во дворце и его гипнотические пассы, производившиеся над Алексеем, совпадали с отсутствием “притравливания” Алексея Жень-Шенем».[635]
Целью этих «притравливаний» было, по слухам, поддержание медицинского реноме Распутина и возвращение Николая II в Александровский дворец, поскольку в Ставке он становился труднодостижим для императрицы и Распутина и меньше подвержен их влиянию. Мы никогда не узнаем, как обстояло дело на самом деле, но есть факты: посещение П.А. Бадмаевым цесаревича в апреле 1916 г.; наличие «бутылочки с лекарством» у боцмана Деревенько в декабре 1915 г.; политический авантюризм П.А. Бадмаева и его вовлеченность в политические интриги; существование «бадмаевского кружка», в который входили и П.Г. Курлов, и А.Д. Протопопов; слепая вера императрицы и Вырубовой в Распутина.
Вторая половина 1916 г. прошла для цесаревича относительно спокойно. Новый серьезный кризис произошел в конце января 1917 г. В дневнике историографа Ставки генерала Д.Н. Дубенского, который был дружен с профессором С.П. Федоровым, появилась запись, датированная 29 января 1917 г.: «Узнал, что захворал наследник. С.П. Федоров бывает ежедневно в Царском Селе. У наследника кровоизлияние внутрь около почек или в почки. Состояние тревожное. Императрица мрачна, красна лицом и грозна. Государь – ничего, как всегда».[636] В конце февраля – начале марта 1917 г. наследник, как и его сестры, переболел корью. Кажется, ни одна болезнь не обошла цесаревича стороной.
В последнее мирное лето 1914 г. Александровский и Екатерининский дворцы должны были стать «сценической площадкой» большого политического действа, поскольку на май 1914 г. планировался визит французского президента Р. Пуанкаре в Россию. Однако визит отложили, Пуанкаре Царское Село так и не посетил, проведя встречу с российским императором в Петергофе в июле 1914 г. Однако царскосельский сценарий этого визита фактически воспроизводил алгоритм встреч на высшем уровне, которые имели место ранее.
К визиту французского президента начали готовиться на всех уровнях с конца 1913 г., в том числе и на уровне гофмаршалов. По несбывшемуся сценарию, Пуанкаре предполагалось поселить в бельэтаже Екатерининского дворца на половине императрицы Марии Федоровны. Великий князь Сергей Александрович и великая княгиня Елизавета Федоровна должны были жить в Александровском дворце в «новых комнатах» (то есть так называемых «английских комнатах» левого флигеля).
Предполагалось, что 7 мая 1914 г. Пуанкаре будут встречать на платформе Императорского павильона, а затем отвезут в Екатерининский дворец. Далее в Александровском дворце состоится приватная встреча французского президента с Николаем II. В это время в Угловой гостиной должны были собраться: свитные дамы императрицы, чины Министерства Императорского двора, обер-гофмаршал, дежурный флигель-адъютант. Большой парадный обед был запланирован в Екатерининском дворце. На следующий день предполагался обед в узком кругу в Александровском дворце. На 9 мая, после осмотра Зимнего дворца, предполагался парадный спектакль в Китайском театре в Царском Селе. 10 мая французский президент должен был отбыть из Царского Села в Петергоф.[637]
Когда началась Первая мировая война, внешне в жизни Александровского дворца изменилось мало. В 1915 г. с ведома Александры Федоровны коридоры и подъезды Александровского дворца оформили подносными блюдами. За годы правления Николая II у него сформировалась внушительная коллекция подносных блюд, которые ему дарили подданные во время коронационных торжеств, поездок по стране, юбилеев и т. д.
В вестибюле первого «императорского» подъезда блюда были развешаны в 5 рядов, по 12 блюд в ряду. На схеме, имеющейся в архивном деле, 11 блюд помечены красным кружком – «поднесены Его Императорскому Величеству во время поездки в действующую армию в сентябре-октябре 1914 г…». В коридоре таких подносных блюд, отмеченных красным кружком, было 25.[638] Всего подносных блюд в вестибюле и коридоре Александровского дворца развесили 175 штук. В свитском четвертом подъезде эти блюда буквально покрывали все стены вестибюля и коридора – всего 258 подносных блюд.[639]
Ритм деловой жизни Николая II в конце 1916 г. оставался привычно напряженным. По данным камер-фурьерских журналов, с 19 декабря 1916 г. по 22 февраля 1917 г. Николай II принял министра внутренних дел А.Д. Протопопова 14 раз, председателя Совета министров князя Н.Д. Голицына 9 раз, военного министра 18 раз.[640]
Об этом же пишет такой информированный очевидец, как начальник подвижной охраны царя генерал А.И. Спиридович. Он сообщал, что за январь 1917 г., находясь в Александровском дворце, император принял более 140 лиц в ходе деловых аудиенций. За три недели февраля 1917 г. до отъезда в Ставку им было принято до 100 лиц. Спиридович утверждал, что «Государь был полон энергии и работал много. Никакой апатии, о чем так много говорили, особенно в иностранных посольствах, в Государе не было заметно. Была заметна иногда усталость».[641]
В это же время императрица Александра Федоровна была необычайно политически активна. Она фактически стала соправительницей. За это же время она приняла Протопопова 6 раз, Голицына 5 раз. Иногда она встречалась с ними раньше, чем их принимал царь. Это были «ее» люди, через которых императрица пыталась проводить свою политическую линию.
Николай II уехал из Александровского дворца в Ставку 22 февраля 1917 г. А уже 23 февраля императрица сидела у кровати А. Вырубовой, которая, заболев корью, лежала на свитской половине Александровского дворца. В этот же день заболели корью Ольга (37,7 °) и Алексей (38,3 °), поэтому Александра Федоровна обедала в игровой комнате Алексея.
26-27 февраля 1917 г. в Петрограде начались беспорядки, переросшие в Февральскую революцию, которая стала концом правления 300-летней династии Романовых. 2 марта 1917 г. Николай II подписал отречение, и обратно в резиденцию 9 марта 1917 г. вернулся уже гражданин Романов.
Все эти трагические недели Александра Федоровна с детьми провела в Александровском дворце.
В этот день положение вокруг Александровского дворца стремительно ухудшалось. Там уже было понимание того, что события приняли необратимый для императорской семьи характер. Жена начальника Дворцовой полиции полковника Б. Герарди одна из первых оставила свою квартиру и упросила приютить двух ее детей в одном из госпиталей. На половине императрицы в Александровском дворце собрались близкие к ней люди. Императрица записала в дневнике: «Лили[643] спит в красной комнате. Графиня Бенкенд[орф] и Иза[644] – в моей большой гостиной», имея в виду Кленовую гостиную.
Все офицеры, приехавшие из Петрограда, в этот день были в шубах поверх мундиров с царскими вензелями, поскольку в столице уже начались бесчинства солдат, срывавших погоны с офицеров. Еще в 19 часов было все спокойно, и офицеры охраны с нижними чинами присутствовали в Феодоровском соборе на вечерней службе.
В 9 часов вечера к Александровскому дворцу по тревоге были вызваны две роты Сводного полка, две сотни Конвоя, рота Железнодорожного полка, батарея воздушной охраны (2 зенитных орудия на машинах) и две роты Гвардейского экипажа из с. Александровка.[645]Императрица лаконично записала в дневнике: «Войска поместили в саду». На это время дворец был оцеплен шестью ротами пехоты и двумя ротами конницы. Были еще небольшие команды – служба дворцовых телефонистов, во дворце находилась «личная охрана Государыни и детей», то есть престарелые камер-казаки Конвоя. Командование обороной Александровского дворца, в котором находилась императрица с больными детьми, взял на себя заместитель дворцового коменданта, генерал П.П. фон Гротен.[646]
Ситуация была крайне тревожной. Со стороны казарм гвардейского стрелкового полка слышались выстрелы. Генерал Гротен распорядился выставить постоянные разъезды вдоль решетки Александровского дворца, развернуть орудия зенитной батареи и пулеметы Гвардейского экипажа вдоль улиц, ведущих к резиденции. Сводный полк разметил заставы в отдаленных углах дворца и Александровского парка. Командир Сводного полка генерал А.А. Ресин[647] призвал солдат и офицеров «исполнить свой долг и защитить царскую семью от всех случайностей».[648] В литературе Дворцовая полиция в последний раз упоминается именно этим вечером: «Дворцовая полиция оставалась на местах».[649]
Вскоре начались вялые стычки охраны с восставшими стрелками запасных батальонов Царскосельского гарнизона. Свет в Александровском дворце был полностью погашен. Вскоре солдат увели с улицы. Мемуарист пишет, что в Александровском дворце перед ним «предстала необычная картина: коридоры и лестницы нижних этажей были полны сидящими и лежавшими людьми со сваленной там и сям амуницией».[650]
Около 23 часов из своих комнат вышла императрица Александра Федоровна. Личный состав был построен в коридоре левого флигеля Александровского дворца, и императрица обошла строй солдат и казаков. Она просила офицеров прийти к соглашению с восставшими во избежание кровопролития[651] (чтобы «только из-за нас не было крови»).
Поздно вечером начались переговоры генерала Гротена с представителями частей Царскосельского гарнизона. В результате переговоров удалось достичь соглашения о перемирии. Кроме этого, вечером начальник Дворцовой полиции полковник Б.А. Герарди[652] вступил в неофициальный контакт с лидерами Государственной думы, зондируя перспективы, связанные с дальнейшей судьбой императорской семьи.
Именно в этот день петроградская пресса сообщила читателям, что Собственный конвой перешел на сторону революции. Однако эти сведения не совсем точны. В Государственную думу доставили урядника и нескольких казаков с солдатами из нестроевой команды, охранявших казармы Собственного конвоя на Шпалерной улице. Однако пресса немедленно начала писать о прибытии всего Конвоя[653]к Таврическому дворцу.
На рассвете охрана была поднята по тревоге, поскольку поступила информация, что тяжелая батарея Царскосельского гарнизона начинает обстрел Александровского дворца. Но вскоре выяснилось, что по дворцу был выпущен только один снаряд, который, пролетев над крышей, упал в саду, не разорвавшись. Но в этот день были и потери, один из стрелков Сводного полка был убит шальной пулей.
В 9 часов утра вернулась из Петрограда депутация от частей дворцовой охраны, которую принял один из лидеров Государственной думы А.И. Гучков. Он просил их продолжать нести охрану Александровского дворца и обеспечить безопасность императорской семьи. Но это была только неофициальная договоренность с лидерами Государственной думы. Императрица не знала судьбы мужа и была прикована к Александровскому дворцу больными детьми, поэтому в Петроград был направлен флигель-адъютант полковник А.Н. Линевич,[654] который вновь получил заверения председателя Государственной думы Родзянко, что подразделения охраны должны продолжать нести службу по охране императорской семьи. Видимо, именно тогда императрица получила неофициальные гарантии новой власти на безопасный отъезд семьи в Англию к своим родственникам.
Поначалу моральное разложение не затронуло императорскую охрану. По-прежнему проверялись посты на всех службах, охранялись телефонная станция и Ферма. Но при этом Александровский дворец был полностью изолирован от окружающего мира, что было тяжелее всего. Постепенно в частях охраны началось брожение. Рано утром 1 марта из Александровского дворца ушел батальон Гвардейского экипажа. Генерал Гротен отпустил его в с. Кузьминское в казармы, но моряки ушли в Петроград. В казармы была отпущена и рота Железнодорожного полка. Она тоже больше не вернулась. Командование отослало в казармы личный состав артиллерийской батареи. По словам мемуариста, «их революционный пыл сдерживался главным образом присутствием казаков».[655] Для пресечения разложения офицеры лично возглавили караулы и пошли в казармы. Самые невероятные слухи множились, и охрана Александровского дворца редела. Постепенно процесс разложения становился необратимым.
В этот день генералы Гротен и Ресин предложили императрице, взяв больных детей, пробиваться на автомашинах в Ставку. Мемуарист упоминает, что шансы на успешный прорыв были велики. Однако императрица отказалась от предложенного варианта, опасаясь за здоровье детей. Кроме этого, у нее уже были гарантии на беспрепятственный выезд в Англию.
Окружение царя предпринимало попытки сохранения монархии, ограничив ее конституцией. Так, по воспоминаниям княгини Палей, ее муж, великий князь Павел Александрович, генерал «от котлет» князь Мих. Путятин и чиновник Министерства Императорского двора Бирюков составили манифест о даровании конституции. Когда манифест был составлен, князь Путятин «побежал во дворец и поручил генералу Гротену – второму коменданту дворца, просить государыню подписать его в отсутствии государя, пока тот не приедет… несмотря на мольбы Гротена… государыня отказалась дать подпись».[656] Днем в Александровский дворец приехал великий князь Павел Александрович, на вопросы офицеров Сводного полка и Конвоя, каково положение, что делается в Петрограде, ответил: «Господа! Одна последняя надежда на вас!».[657] Возможно, он также пытался убедить императрицу «даровать конституцию».
Генерал Гротен старался не допустить столкновения частей Царскосельского гарнизона и охраны Александровского дворца. С этой целью он встретился с депутатами Государственной думы, прибывшими в Царское Село для успокоения гарнизона. Гротен заявил, что его части, безусловно, будут защищать Александровский дворец: «Я боюсь, что может произойти нападение гарнизона на дворец. Мы, конечно, нападение отобьем, но это будет ужасно. Императрица одна. Дети государя больны».[658] В результате они договорились о взаимном ненападении.
К вечеру 1 марта у Александровского дворца оставались две роты Сводного полка, две сотни казаков Конвоя и взвод зенитной батареи. Вечером 1 марта императрица Александра Федоровна, отчаявшись связаться с императором, передала два запечатанных письма офицерам Конвоя с приказом любыми способами доставить их царю.
В ночь
В этот день напряжение вокруг Александровского дворца продолжало нарастать. В казармах взбунтовалась рота Железнодорожного полка. Солдаты, убив двух офицеров, ушли в Петроград. Собственный конвой, в целом, сохранил верность династии и остался в Царском Селе. Казаки продолжали нести службу. Решетка вокруг Александровского парка продолжала охраняться усиленными постами и разъездами.
П. Жильяр, вспоминая этот день, писал: «Мы подходим к окнам и видим, как генерал Ресин с двумя ротами Сводного полка занимает позицию перед дворцом. Я замечаю также матросов Гвардейского Экипажа и конвойцев. Ограда парка занята усиленными караулами, которые находятся в полной боевой готовности.
В эту минуту мы узнали по телефону, что мятежники продвигаются в нашем направлении и что они только что убили часового в 500 шагах от дворца. Ружейные выстрелы все приближались, столкновение казалось неизбежным. Императрица была вне себя от ужаса при мысли, что кровь прольется на ее глазах, и вышла с Марией Николаевной к солдатам, чтобы побудить их сохранять спокойствие. Она умоляла, чтобы вступили в переговоры с мятежниками. Наступает решающая минута. Тревога сжимает все сердца. Неосторожность может вызвать рукопашную схватку и резню. С обеих сторон выступают офицеры, и начинаются переговоры. Слова их бывших начальников и решимость тех, которые остались верны долгу, действуют на мятежников.
Возбуждение понемногу падает, и, наконец, решают установить нейтральную зону между обеими сторонами. Так прошла ночь».[659]
Утром генерал Гротен собрал офицеров и объявил им, что с санкции императрицы Александры Федоровны он вступает в официальный контакт с Государственной думой. Были подобраны кандидаты от Сводного полка и от Конвоя. Они явились в Таврический дворец и выступили с речью с думской трибуны. Перемирие между царской охраной и восставшими частями было официально санкционировано Государственной думой.
С этого времени контроль за ситуацией в Александровском дворце перешел к «комитетчикам». Начались аресты. Первыми были арестованы заместитель дворцового коменданта генерал Гротен и начальник Дворцовой полиции полковник Герарди.[660] После этих арестов обязанности по охране Александровского дворца и царской семьи принял на себя командир Сводного полка генерал-майор Ресин. Все офицеры остались в Царском Селе, но императрица просила их уехать в Петроград.
На Детской половине Александровского дворца дети продолжали болеть, к ним присоединилась Анастасия (37,2 °). В этот день в Александровский дворец на Детскую половину с пением молитв доставили для богослужения икону Знамения Богородицы из Знаменской церкви Царского Села. Протоиерей А.И. Беляев писал в дневнике: «Мы поднялись во второй этаж на детскую половину и, пройдя ряд светлых комнат, вошли в полутемную большую комнату, где лежали на отдельных простых кроватях больные дети. Икону поставили на приготовленный стол… Императрица, одетая сестрою милосердия, стояла подле кровати наследника… Пред иконою зажгли несколько тоненьких восковых свечей. Начался молебен… Можно себе представить, в каком положении оказалась беспомощная царица, мать с пятью своими тяжко заболевшими детьми?.. Горячо, на коленях, со слезами просила земная царица помощи и заступления у Царицы Небесной. Приложившись к иконе и пройдя под нее, попросила принести икону и к кроватям больных, чтобы и все больные дети могли приложиться к Чудотворному Образу… Святую икону пронесли по всем детским комнатам, спустились вниз и пришли в отдельную, изолированную комнату, где лежала больная корью, покрытая сыпью Анна А[лександровна] Вырубова. Когда мы выносили икону из дворца, дворец уже был оцеплен войсками…».
Анна Вырубова воспоминалах: «Государыня – ужасающе худая – в белом переднике сестры милосердия смотрела, как последние имперские полки покидали дворец. Морская стража, офицеры “Штандарта”, телохранители и др. уходили, чтобы присягнуть Временному правительству».[661]
В этот день императрица достоверно узнала об отречении. В эмоциональном письме (№ 652) от 3 марта 1917 г. Александра Федоровна писала супругу «в никуда»: «Любимый, душа души моей, мой крошка, – ах, как мое сердце обливается кровью за тебя! Схожу с ума, не зная совершенно ничего, кроме самых гнусных слухов, которые могут довести человека до безумия… Только что был Павел – рассказал мне все. Я вполне понимаю твой поступок, о мой герой! Я знаю, что ты не мог подписать противного тому, в чем клялся на своей коронации. Мы в совершенстве знаем друг друга, нам не нужно слов, и, клянусь жизнью, мы увидим тебя снова на твоем престоле, вознесенным обратно твоим народом и войсками во славу твоего царства. Ты спас царство своего сына, и страну, и свою святую чистоту, и (Иуда Рузский[662]) ты будешь коронован самим Богом на этой земле, в своей стране».[663]
Александровский дворец вновь посетил великий князь Павел Александрович, который подтвердил факт отречения Николая II, а поздно вечером императрица по телефону сама переговорила с супругом, который вернулся в Ставку. П. Жильяр пишет, что императрица была в отчаянии: «Я увидел ее вечером у Алексея Николаевича. На ней лица не было, но она принудила себя, почти сверхчеловеческим усилием воли, прийти, по обыкновению, к детям, чтобы ничем не обеспокоить больных, которые ничего не знали о том, что случилось с отъезда Государя в Ставку. Поздно ночью мы узнали, что великий князь Михаил Александрович отказался вступить на престол и что судьба России будет решена Учредительным собранием. На следующий день я вновь застал Государыню у Алексея Николаевича. Она была спокойна, но очень бледна. Она ужасно похудела и постарела за эти несколько дней».
В 16 часов императрица вновь переговорила с супругом по телефону. После этого разговора в письме она обращается к мужу: «Каким облегчением и радостью было услышать твой милый голос, только слышно было очень плохо, да и подслушивают теперь разговоры! И твоя милая телеграмма… Бэби перегнулся через кровать и просит передать тебе поцелуй. Все четверо лежат в зеленой комнате в темноте… Не хочу писать всего, что делается, – так это отвратительно… Не надо больше писать об этом, невозможно! Как унизили тебя, послав этих двух скотов!».[664]
В этот день императрица вызвала к себе корнета С.В. Маркова, он вспоминал: «Мы спустились в огромный подвал и пошли по бесконечным коридорам. Как подвал, так и коридоры были полны солдат Сводного полка, которые частью сидели, частью спали на соломе, обильно покрывшей пол. Это был гарнизон дворца. Наконец мы поднялись наверх… Мы прошли через бесчисленное количество зал и гостиных. Повсюду благоухали живые цветы. На постах стояли еще солдаты Сводного полка. Дойдя до первого подъезда, мы поднялись наверх и очутились в длинном белоснежном коридоре. Это была так называемая “детская” половина дворца. Камер-лакей провел меня в небольшую комнату, в конце коридора налево. Комната, куда я вошел, была, по-видимому, одной из тех, где занимался и играл наследник. Она была разделена белыми деревянными перегородками на три части. В маленькой передней стояли игрушки, по левую руку была дверь, которая вела в небольшое помещение, где стояла большая кукольная мебель, нечто вроде гостиной в миниатюре. На двери висела бумажка, на которой было написано: “Вход без разрешения Ольги и Татьяны воспрещается”.
В большей половине комнаты стоял стол, на котором лежали французские и английские журналы, акварельные краски и ножницы. По-видимому, наследник раскрашивал и вырезал из них картинки. На стене висело аккуратно написанное расписание уроков. В первой строчке перечислялись все имена: Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и Алексей, а ниже для каждого имени было составлено расписание. Большой белый стол, шкаф и стулья завершали скромную обстановку этой комнаты». В ходе разговора императрица попросила Маркова снять с погон вензеля: «… потому что мне больно будет, если их сорвет у вас какой-нибудь пьяный солдат на улице! Я верю, что вы будете продолжать носить их в своем сердце! Передайте полку и всем офицерам это мое желание, а также мою искреннюю благодарность за верную службу!.. Скажите им, что их старый шеф шлет им свой сердечный привет!».[665]
Дни с
Рано утром
Императрица записала в дневнике: «Корн[илов] объявил, что мы находимся взаперти… С этого момента присутствующие [во дворце] считаются изолированными, не должны видеться ни с кем посторонним».
Камердинер императрицы вспоминал: «Корнилов сказал императрице, что на него возложена тяжелая обязанность объявить об аресте, и просил Государыню быть спокойной: ничего не только опасного, но даже особых стеснений арест за собой повлечь не может. Корнилов попросил разрешения представить Государыне сопровождавших его офицеров. Выйдя от императрицы, он объявил, что все окружающие царскую семью могут по собственной воле при ней остаться. Кто же не хочет, волен уйти. На принятие решения им было дано два дня, после которых для остающихся вместе с царской семьей наступал арест».[669]
Только после встречи с Корниловым императрица сообщила дочерям об отречении их отца; цесаревичу об этом, по просьбе Александры Федоровны, сообщил П. Жильяр.
Императрица Александра Федоровна приказала Сводному полку и казакам 2-й Кубанской и 3-й Терской сотен сдать посты. Сдача постов произошла в 16 часов. Мемуарист упоминает, что перед сдачей постов Сводный полк и Конвой построились, к ним вышла Александра Федоровна, и «в кратком напутствии Государыня поблагодарила нас за службу и сказала, что всегда рада будет принять нас у себя в Англии. Вынесли полковое знамя и сменили часовых. Наша служба во дворце завершилась».[670] П. Жильяр вспоминал: «В 4 часа двери дворца запираются. Мы в заключении! Сводно-гвардейский полк заменен одним из полков царскосельского гарнизона, и солдаты стоят на часах уже не для того, чтобы нас охранять, а с тем, чтобы нас караулить».[671]
После сдачи постов Сводный полк немедленно отправили в Петроград. Затем перебросили в г. Рогачев (близ Ставки) и там расформировали. Офицеры полка в память о совместной службе заказали стальные кольца, обвитые двумя золотыми нитями. Охрану Александровского дворца принял один из запасных стрелковых батальонов.
А.А. Вырубова с императрицей наблюдали за этой «прогулкой» из окна левого флигеля: «Я никогда не забуду того, что увидела, когда мы обе, прижавшись друг к другу, в горе и смущении выглянули в окно. Мы были готовы сгореть от стыда за нашу бедную родину. В саду, около самого дворца, стоял царь всея Руси и с ним преданный друг его, князь Долгоруков. Их окружало 6 солдат, вернее, 6 вооруженных хулиганов, которые все время толкали Государя то кулаками, то прикладами, как будто он был какой-то преступник, прикрикивая:
“Туда нельзя ходить, господин полковник, вернитесь, когда Вам говорят!” Государь совершенно спокойно на них посмотрел и вернулся во дворец».
Камердинер императрицы А.А. Волков вспоминал о событиях этого дня: «Около 10 часов утра собрались во дворе и нестройно встали в вестибюле какие-то офицеры. Дежурный по караулу офицер вышел наружу. Через некоторое время от железнодорожного павильона подъехал автомобиль Государя. Ворота были закрыты, и дежурный офицер крикнул: “Открыть ворота бывшему царю”. Ворота открылись, автомобиль подъехал ко дворцу. Из автомобиля вышли Государь и князь Долгоруков (генерал-адъютант Свиты).
Когда Государь проходил мимо собравшихся в вестибюле офицеров, никто его не приветствовал. Первый сделал это Государь. Только тогда все отдали ему привет.
Государь прошел к императрице. Свидание не было печальным. Как у Государя, так и императрицы на лице была радостная улыбка. Они поцеловались и тотчас же пошли наверх к детям».
Заметим, что далеко не все лица из ближайшего окружения остались рядом с семьей Николая II. По свидетельству полковника Е.С. Кобылинского, который встречал поезд императора, «в поезде с Государем ехало много лиц. Когда Государь вышел из вагона, эти лица посыпались на перрон и стали быстро-быстро разбегаться в разные стороны, озираясь по сторонам, видимо, проникнутые чувством страха, что их узнают. Сцена эта была весьма некрасива». В числе этих лиц был и лейб-хирург С.П. Федоров, который, явившись в Военно-медицинскую академию, призвал слушателей «работать по-новому».
В этот день жизнь Николая II была положена на чащу весов истории. Естественно, на протяжении недели его судьба неоднократно обсуждалась в двух центрах власти, сложившихся в ходе революции в Петрограде. С одной стороны, Временное правительство было готово выслать Николая II вместе с семьей в Англию. А.Ф. Керенский заявил, что он лично будет сопровождать императорскую семью в Мурманск. С другой стороны, Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов был категорически против такого варианта. И именно 9 марта 1917 г. два органа власти впервые столкнулись по вопросу о дальнейшей судьбе царя.
В этот день информация о готовящейся высылке царя в Англию как о свершившемся факте поступила в Петроградский совет. Немедленно собрали заседание Исполкома Совета. Отношение к «английскому» варианту развития событий поставили на голосование, и члены Исполкома единогласно высказались против высылки царской семьи из России.
В Царское Село был немедленно отправлен представитель Петросовета С.Д. Мстиславский, которого сопровождали отряд л. – гв. Семеновского полка и рота пулеметчиков. Судя по его воспоминаниям, ситуация вокруг Александровского дворца была весьма напряженной, поскольку у Мстиславского был приказ «любой ценой» обезопасить революцию от реставрации.[672] Практически тогда предполагался «переезд» Николая II в Петропавловскую крепость, либо «ликвидация вопроса здесь же».
С огромным трудом, угрожая немедленным началом боевых действий против охраны Александровского дворца, Мстиславский проник в резиденцию по тоннелю из Кухонного корпуса: «По каким-то проулкам, темными переходами, мы прошли в широкий подземный переход, мимо запертых засовами, забитых дверей, около которых лишь кое-где застыло серели фигуры часовых».[673]
По его словам, в подвале Александровского дворца находилось не менее батальона стрелков, которые сменили охрану 8 марта 1917 г. Внутри Александровского дворца не было ни одного солдата. Офицеры стрелков были оскорблены недоверием Петросовета, подчеркивая, что «мы чуть не с бою заняли караул: сводно-гвардейский полк ни за что не хотел сменяться, а мы ему не верим» и заверяли, что «вывезти “Его” мы не дадим». Проверка системы охраны показала, что дворец и окружающий его парк отгораживается тройным рядом караулов и застав. Что левое крыло дворца, в котором временно находился император, наглухо изолировано от правого крыла, в котором находилась императрица с детьми. Тем не менее Мстиславский потребовал «предъявления» ему императора. После долгих споров с охраной пришли к компромиссу, что император пройдет «мимо» представителя Петросовета. Когда император проходил «мимо», он был «в кителе защитного цвета, в форме лейб-гусарского полка, без головного убора».[674]
Об этом эпизоде упоминает обер-гофмейстерина княгиня Нарышкина: «Государь вышел наружу, его вызвали. Оказалось, приехал в автомобиле офицер, присланный бунтовщиками; они хотят видеть Государя, потому что, как он говорит, не верят, что царь арестован. Он приехал, чтобы взять его и отвезти в Петропавловскую крепость…
Он, однако, не посмел выполнить свой мандат и уехал, удостоверившись, что Государь действительно арестован».[675]
К этому времени стало известно, что «английский вариант» не проходит не только из-за позиции Петросовета. Английская сторона категорически заявила, что до окончания войны выезд бывшего монарха и его семьи в пределы Британской империи невозможен. Туманный Альбион всегда был весьма прагматичен в своих решениях. Даже если они шли вразрез с обычной человеческой моралью.
Вне всякого сомнения, если бы имелась возможность, семья Николая II через Мурманск выехала бы в Англию. Но в силу позиции Петроградского совета и позиции английского правительства семья осталась в Александровском дворце, ожидая решения своей судьбы в ситуации стремительной радикализации общества и обостряющейся борьбы за власть в России.
С середины марта по 1 августа 1917 г. в Александровском дворце семья императора просто жила. Все было почти как всегда. Императрица вместе с Лили Ден жгла дневники и письма. На обед семья собиралась в Игровой комнате цесаревича на втором этаже. У императора было гораздо больше времени для общения с детьми, только на прогулках Николая II неотлучно сопровождала стража, только членам семьи запрещалось покидать территорию Александровского парка, да и из дворца они выходили, как заключенные, на строго оговоренное время.
Спустя годы А.А. Вырубова[676] вспоминала свой последний день в Александровском дворце: «Я лежала в постели. Около часу вдруг поднялась суматоха в коридоре, слышны были быстрые шаги. Я вся похолодела и почувствовала, что это идут за мной. И сердце меня не обмануло. Перво-наперво прибежал наш человек Евсеев с запиской от Государыни: “Керенский обходит наши комнаты, – с нами Бог”.. Вошел потом скороход и доложил, что идет Керенский. Окруженный офицерами, в комнату вошел с нахальным видом маленького роста бритый человек, крикнув, что он министр юстиции и чтобы я собралась ехать с ним сейчас в Петроград. Увидав меня в кровати, он немного смягчился и дал распоряжение, чтобы спросили доктора, можно ли мне ехать; в противном случае обещал изолировать меня здесь еще на несколько дней. Граф Бенкендорф послал спросить доктора Боткина. Тот, заразившись общей паникой, ответил: “Конечно, можно”. Я узнала после, что Государыня, обливаясь слезами, сказала ему: “Ведь у Вас тоже есть дети, как Вам не стыдно!” Через минуту какие-то военные столпились у дверей, я быстро оделась с помощью фельдшерицы и, написав записку Государыне, послала ей мой большой образ Спасителя. Мне, в свою очередь, передали две иконы на шнурке от Государя и Государыни с их подписями на обратной стороне. Как мне хотелось умереть в эту минуту!.. Я обратилась со слезной просьбой к коменданту Коровиченко дозволить мне проститься с Государыней. Государя я видела в окно, как он шел с прогулки, почти бежал, спешил, но его больше не пустили… Я старалась ничего не замечать и не слышать, а все внимание устремила на мою возлюбленную Государыню, которую камердинер Волков вез на кресле. Ее сопровождала Татьяна Николаевна. Я издали увидела, что Государыня и Татьяна Николаевна обливаются слезами; рыдал и добрый Волков. Одно длинное объятие, мы успели поменяться кольцами, а Татьяна Николаевна взяла мое обручальное кольцо. Императрица сквозь рыдания сказала, указывая на небо: “Там и в Боге мы всегда вместе”. Я почти не помню, как меня от нее оторвали. Волков все повторял: “Анна Александровна, никто – как Бог!”
Я была настолько слаба, что меня почти на руках снесли к мотору; на подъезде собралась масса дворцовой челяди и солдат, и я была тронута, когда увидела среди них несколько лиц плакавших. В моторе, к моему удивлению, я встретила Лили Ден, которая мне шепнула, что ее тоже арестовали.[677] К нам вскочили несколько солдат с винтовками. Дверцы затворял лакей Седнев, прекрасный человек из матросов “Штандарта” (впоследствии был убит в Екатеринбурге). Я успела шепнуть ему: “Берегите Их Величества!” В окнах детских стояли Государыня и дети: их белые фигуры были едва заметны».[678]
Много лет спустя, несколько искажая детали, А.Ф. Керенский описал свое посещение Александровского дворца: «Я хорошо помню мою первую встречу с бывшим царем, которая состоялась в Александровском дворце в середине апреля. По прибытии в Царское Село я тщательно осмотрел все помещения, изучил систему охраны и общий режим содержания императорской семьи. В целом я одобрил положение, дав коменданту дворца всего несколько рекомендаций относительно улучшения условий содержания. Затем я попросил бывшего гофмаршала двора графа Бенкендорфа сообщить царю, что я хотел бы встретиться с ним и с Александрой Федоровной.
Двор в миниатюре, состоявший всего из нескольких человек, не покинувших Николая II, все еще соблюдал прежний этикет. Старый граф с моноклем в глазу выслушал меня с подчеркнутым вниманием и ответил: “Я доложу Его Величеству”. Через несколько минут он возвратился и торжественно объявил: “Его Величество милостиво согласился принять Вас”. Все это выглядело несколько нелепо и не к месту, однако мне не хотелось лишать графа последних иллюзий… Наконец мы дошли до детской комнаты. Оставив меня перед закрытой дверью, ведущей во внутренние покои, граф вошел внутрь, чтобы сообщить о моем приходе. Почти тотчас возвратившись, он произнес: “Его Величество приглашает вас” И распахнул дверь, остановившись на пороге.
Стоило мне, проходя к царю, окинуть взглядом сцену, и мое настроение полностью изменилось. Вся семья в полной растерянности стояла вокруг маленького столика у окна прилегающей комнаты. Из этой группы отделился невысокий человек в военной форме и нерешительно, со слабой улыбкой на лице направился ко мне. Это был Николай II. На пороге комнаты, где я ожидал его, он остановился, словно не зная, что делать дальше. Он не знал, как я себя поведу. Следует ли ему встретить меня в качестве хозяина или подождать, пока я заговорю? Протянуть ли мне руку или дождаться, пока я первым поздороваюсь с ним? Я сразу же почувствовал его растерянность, как и беспокойство всей семьи, оказавшейся вместе, в одном помещении с ужасным революционером. Я быстро подошел к Николаю II, с улыбкой протянул ему руку и отрывисто произнес: “Керенский”, как делал обычно, представляясь кому-либо. Он крепко пожал мою руку, улыбнулся, почувствовав, по-видимому, облегчение, и тут же повел меня к семье. Его сын и дочери, не скрывая любопытства, внимательно смотрели на меня. Александра Федоровна, надменная, чопорная и величавая, нехотя, словно по принуждению, протянула свою руку. В этом проявилось различие в характере и темпераменте мужа и жены. Я с первого взгляда понял, что Александра Федоровна, умная и привлекательная женщина, хоть и сломленная сейчас и раздраженная, обладала железной волей. В те несколько секунд мне стала ясна та трагедия, которая в течение многих лет разыгрывалась за дворцовыми стенами. Несколько последовавших за этой встреч с царем лишь подтвердили мое впечатление.
Я поинтересовался здоровьем членов семьи, сообщил, что родственники за границей беспокоятся за их благополучие, и обещал без промедления передать любые послания, какие они захотели бы им направить. Я спросил, не имеют ли они каких-либо жалоб, как ведет себя охрана и в чем они нуждаются. Я просил их не тревожиться и целиком положиться на меня. Они поблагодарили за внимание, и я собрался уходить. Николай II поинтересовался военной ситуацией и пожелал мне успехов на новом и ответственном посту».[679]
А.Ф. Керенский объяснял эту меру следующим образом: «Жена же его весьма остро переживала утрату власти и никак не могла свыкнуться со своим новым положением… Всех вокруг она замучила бесконечными разговорами о своих несчастиях и своей усталости, своей непримиримой злобой. Такие, как Александра Федоровна, никогда ничего не забывают и никогда ничего не прощают. В период проведения расследования действий ее ближайшего окружения я был вынужден принять определенные меры, чтобы помешать ее сговору с Николаем II на случай их вызова в качестве свидетелей. Поточнее было бы сказать, что я был вынужден воспрепятствовать ей оказывать давление на мужа. Исходя из этого, я распорядился на время расследования разлучить супружескую пару, разрешив им встречаться только за завтраком, обедом и ужином с условием не касаться проблем прошлого».[680]
Керенский затем прошел к императрице… Разговор длился около часа. У Государыни не осталось от этого разговора дурного впечатления… Я узнал лишь впоследствии, что ясность, откровенность и твердость ее речи поразили очень министра. В это время возвратился Государь и принял Керенского в своем кабинете. Разговор шел, как и в первый раз, о показаниях бывших министров, ссылавшихся часто на Высочайшие повеления, которые они получали от Его Величества. Государь позволил взять из шкафов его кабинета все бумаги, в которых являлась бы необходимость для Верховной Следственной Комиссии».[682]
В это время все внешне шло «как всегда»: как обычно, начали колоть лед, вечером император читал вслух «в красной комнате», неспешно пили чай, дети делали уроки. Ольга после кори перенесла ангину. Гуляли тогда под охраной, часто во дворе Александровского дворца, и это было психологически тяжело, поскольку это пространство просматривалось с улицы. Графиня М. Клейнмихель со слов графа П.К. Бенкендорфа пишет: «…все проходившие могли видеть царскую семью из-за решетки забора и ворот. Число любопытствующих было огромно, особенно по воскресеньям и праздникам, когда поезда привозили из Петербурга и окрестностей массу людей».[683]
6 мая 1917 г. в Александровском дворце отметили 49-летие Николая II. В дневнике он записал: «Мне минуло 49 лет. Недалеко и до полсотни!
Мысли особенно стремились к дорогой Мама. Тяжело не быть в состоянии даже переписываться. Ничего не знаю о ней, кроме глупых или противных статей в газетах. День прошел по-воскресному: обедня, завтрак наверху, puzzle! Дружная работа на огороде, начали копать грядки, после чая всенощная, обед и вечернее чтение – гораздо больше с милой семьей, чем в обычные года».
В мае 1917 г. император вновь открыл байдарочный сезон. В июле он много работал физически в парке: «Днем успешно поработали в саду – срубили и распилили четыре ели». Но совершенно очевидно, что это была только внешняя сторона жизни. Император пристально следил за событиями в стране, выписывая и внимательно читая главные газеты страны. Императрица готовилась к превратностям жизни, разбирая свою ювелирную коллекцию.
Все эти месяцы в Чрезвычайной следственной комиссии шли допросы ближайшего окружения императорской семьи и сановников. Из Нового кабинета императора в Александровском дворце изымались документы. Глава Временного правительства князь Г.Е. Львов объяснял эти действия: «Один из главных вопросов, которые смущали общественное мнение, было убеждение в том, что Государь под влиянием своей супруги, немки по происхождению, был готов подписать сепаратный мир и предпринимал даже некоторые попытки в этом направлении. Вопрос этот был выяснен. Керенский в своих докладах Временному правительству категорически и с полным убеждением утверждал, что невиновность Государя и императрицы была вполне точно установлена».
Когда стало известно, что семья высылается из Александровского дворца, то начались сборы.
При этом долгое время семье не сообщали, куда они отправятся в ссылку. Николай II очень надеялся, что это будет Ливадия.
Сборы шли в двух плоскостях: в легальной и нелегальной. Вещей с собой семье разрешалось взять довольно много. Все, что вывозилось из дворца, вносилось в списки. Например, из Винной кладовой Александровского дворца взяли три ящика с винами и три с водами, погруженные в поезд № 2. Из кладовых Гофмаршальской части в дорогу взяли два ящика с консервами, 10 «кроватей складных походных в кожаных чехлах, 6-пудовый ящик с сахаром, большую коробку с туалетной бумагой». Все это погрузили в поезд № 1. Эти вещи, как и много другое, грузил в поезда 21 рабочий с 22 до 6 час утра 1 августа 1917 г.[686]
Но были вещи, которые не вошли ни в один из списков, – это были драгоценности, которые должны были обеспечить семью. Императрица в своем дневнике дважды (13 и 29 июля 1917 г.) упоминает о том, что она «приводила в порядок вещи» и «упаковывала – перебирала вещи». Думается, что она имела в виду не только свои личные вещи, для этого имелись «комнатные девушки» и камер-юнгферы, но и семейную ювелирную коллекцию.
Все дочери «были в курсе», но, вероятнее всего, Николая II и цесаревича Алексея в эти «женские дела» детально не посвящали.
Примечательно, что подготовку к отъезду Александра Федоровна начала еще 13 июля, а об отъезде из Царского Села им было сообщено только 28 июля. Поскольку семья уезжала фактически в неизвестность, то надо было предусмотреть очень многое, поэтому собирались буквально до последнего момента.
Забегая вперед, добавим, что часть ценностей из Александровского дворца в Тобольск осенью 1917 г. доставила личная камер-юнгфера императрицы Александры Федоровны, Магдалина Францевна Занотти. Камер-юнгферы императрицы Занотти и Тутельберг были преданнейшими людьми. Обе девушки приехали с юной гессенской принцессой Аликс в Россию в октябре 1894 г. и всю жизнь прожили со своей хозяйкой, так и не выйдя замуж. Эти старые девы готовы были буквально положить жизнь за свою императрицу. Можно только предполагать, что пережила М.Ф. Занотти, которая на своем теле везла через пол-России в Тобольск немыслимой стоимости драгоценности.
На следующий день после отъезда императрица зафиксировала основные события: «Июль 31. Понед. Царское Село. Упаковывала [вещи]… Не ложились спать, весь вечер были готовы к посадке на поезд и только в 5 [часов] 20 [минут] выехали из дома на автомобиле».
В этот же день императрица, прежде чем проститься, переговорила с обер-гофмаршалом П.К. Бенкендорфом, который должен был завершить решение семейных финансовых дел в Петрограде. Кроме этого, в ночь перед отъездом, который организовывал лично А.Ф. Керенский, П.К. Бенкендорф сумел переговорить с ним по поводу того, что многочисленные ценности, остающиеся в собственных комнатах Александровского дворца, должны храниться в неприкосновенности за опечатанными дверьми. Керенский дал на это согласие.[688]
Николай II описывал свои последние часы в Полуциркульном зале в Александровском дворце следующим образом: «Мы ходили взад и вперед, ожидая подачи грузовиков. Секрет о нашем отъезде соблюдался до того, что и моторы, и поезд были заказаны после назначенного часа отъезда. Извод получился колоссальный! Алексею хотелось спать, – он то ложился, то вставал. Несколько раз происходила фальшивая тревога, надевали пальто, выходили на балкон и снова возвращались в залы. Совсем рассвело. Выпили чаю, и, наконец, в 5 1/4 появился Кер[енский] и сказал, что можно ехать. Сели в наши два мотора и поехали к Александ[ровской] станции. Вошли в поезд у переезда. Какая-то кавалер[ийская] часть скакала за нами от самого парка. У подъезда встретили И. Татищева и двое комиссаров от прав[ительст]ва для сопровождения нас до Тобольска. Красив был восход солнца, при кот[ором] мы тронулись в путь на Петроград и по соедин[ительной] ветке вышли на Северн[ую] ж[елезно] д[орожную] линию. Покинули Ц[арское] С[ело] в 6.10 утра».
Были и те, кто ранним утром 1 августа 1917 г. смотрел, как семья императора покидает Александровский дворец. Член «Особого совещания по делам искусств» Г.К. Лукомский записал: «К 2-м часам ночи все нервничают. Что-то случилось. В это время в Александровском Дворце вся семья, уложив вещи (в течение 7-ми дней), буквально “сидит на чемоданах” в полукруглом “овальном” зале, выходящем окнами в парк. Прислуга, еще в ливреях, страшно расстроена. Плачут. Слышны заглушенные рыдания. 2, 3, 4 часа утра… Светает. Запели птицы. Первые лучи солнца окрасили верхушки деревьев. Прекрасен на заре желто-белый дворец Гваренгиев с колоннадой, единственной в своем роде в мире: светлые тона его стен так гармонируют с сиренево-розовым небом. Поезд, оказывается, вышел. Через полчаса – телефон – не доходя до станции Александровское, поезд в поле остановился: попорчено что-то в паровозе. 5 ч. утра. Керенский отдает распоряжение немедленно подать автомобили. Делать нечего. Надо везти к поезду хотя бы в поле. Здесь, в городе, сейчас все узнают об отъезде. Возможны эксцессы.
Подают из автогаража 10–12 грузовиков. Их наполняют до краев сундуками. Вещей взяли мало, но едет до 50 человек, у каждого – свое. Четыре-пять закрытых автомобилей. Первый предназначен Николаю II, сыну и жене. Второй для дочерей. Остальные для сопровождающих… Из дверей появляется невзрачная сугубо – на сей раз печальная, густо обросшая бородой, в форме полковника, фигура Николая II. Под руку с ним б. императрица. Медленно, качаясь (от усталости и волнения) спускаются они по пандусу. Николай берет под козырек: “здорово, молодцы” – чуть слышно отвечают: “здравия желаем, – г-н полковник”. За ними, вприпрыжку, выросший неожиданно – б. наследник. Бледен. Шутит. Балаганит. Далее – сестры. Худенькие, бледные, остриженные (была корь), серо, даже бедно одетые. В пелеринках жмутся одна к другой. Жеста, геройского движения, позы царственной (вели-то как на плаху) ни у кого! Садятся в автомобили. Отъезжает первый. В окошечко его, сзади, вижу в слезах императрицу. Перекрестила оставшихся на балконе, свою б. челядь (или дворец?)».[689]
Впрочем, были и те, кто смотрел на происходящее совершенно другими глазами: «Только после 5 часов утра Царская Семья стала садиться в автомобили. Когда вышла Императрица, то полковник Кобылинский и я, по взаимному сговору, поднесли Ея Величеству букет из роз, заранее приготовленный распоряжением полковника Кобылинского. Государь садился в автомобиль со свойственной ему выдержкой и спокойствием. Императрица была сильно взволнована и в слезах. Большинство провожающих плакало. Автомобили тронулись, окруженные конными казаками. На вокзале Императорский поезд не был подан к перрону, так что членам Императорской Семьи пришлось идти пешком по шпалам, что было затруднительно для Императрицы, ходившей с трудом. Наследника несли на руках».[690]
Царская семья навсегда покинула Царское Село 1 августа 1917 г. в 6 часов 10 минут утра на двух поездах. В первом поезде вместе с семьей императора ехало 30 чел., во втором – 18 чел. Всего 48 человек сопровождающих и слуг. В их числе были самые разные люди: старший повар Иван Харитонов, повар 1-го разряда Владимир Кокичев, повар 1-го разряда Дмитрий Верещагин, повар 2-го разряда Георгий Фонарев, поваренок ученик Леонид Седнев, двое кухонных рабочих, девушка баронессы А.В. Гендриковой – Полина Меужанс, писец Александр Кирпичников и др.[691]
Так
Первым из исследователей обратился к истории развития инженерно-хозяйственной инфраструктуры императорских резиденций В.И. Яковлев в своей книге, посвященной Александровскому дворцу.[692]Он подчеркивал, что проектировали, строили и развивали инженерную инфраструктуру по большей части те же архитекторы, о которых столь ярко и подробно пишется в солидных искусствоведческих монографиях. Просто считается, что подробные описания барочных или классицистических интерьеров – дело уместное и достойное, а развитие инженерной инфраструктуры… Ну кому это интересно, что канализационную систему, например, Зимнего дворца проектировал О. Монферран? При этом мы с удовольствием (или интересом) посещаем «технические музеи» – музей связи, железнодорожный, стоматологический и проч.
Однако в настоящее время такая литература начинает появляться, и со временем она, конечно, займет свою нишу, как и сюжеты, связанные с так называемой повседневной жизнью.
Александровский дворец строился Дж. Кваренги как летняя дача великого князя Александра Павловича, на которой предполагалось жить только в летние месяцы. Поэтому дворец не имел ни эффективной системы отопления, ни зимних рам в окнах парадных зал.[693] В качестве отопительных приборов использовались камины и таганы, которые из функциональной экономии устанавливали в камины. При этом камины, по большей части, решали интерьерные задачи и в очень незначительной степени – утилитарные.
Когда в 1809 г. проводилась масштабная замена сгнивших половых и потолочных балок, никаких работ по утеплению пола не велось и система отопления в Александровском дворце не менялась. Такая ситуация с отоплением дворца сохранялась вплоть до 1817 г., пока в резиденцию не начали регулярно наезжать молодые супруги – великий князь Николай Павлович и его супруга Александра Федоровна. Поскольку они стали жить в резиденции дважды в году, первый раз – в апреле-июне и второй раз – с конца августа до ноября, то такой ритм визитов заставил царственных хозяев постепенно модернизировать систему отопления Александровского дворца, прежде всего в их личных комнатах, соорудив там печи. Как упоминает В.И. Яковлев, «еще в 1818 году из трех отделений дворца было одно теплое».[694]
Отметим, что при строительстве Александровского дворца сразу же были решены вопросы обеспечения его пожарной безопасности. Как следует из справки титулярного советника Камышникова, в 1794 г. были отпущены средства, на которые приобрели: пожарных труб больших – 2 шт., средних – 4; труб ручных – 10; рукавов с медными винтами – 10; багров железных – 6; щитов войлочных – 10; фонарей слюдяных – 4; чанов дубовых – 10.[695]
После воцарения Николая I архитектор В.П. Стасов весной 1826 г. составил список работ по дворцу, в числе которых предусматривались работы по его утеплению. В списке «переделок и меблировки для Кабинета Его Императорского Величества в Новом дворце Царского Села» упоминается, что в Приемной необходимо «сделать вместо голландской шведскую печь, двойные двери и паркет»; в Кабинете «сделать дверь, сделать вместо печки камин… и положить новый паркет»; в Уборной «сделать. шведскую печку, паркет…». В комнатах маленького наследника приказывалось «переделать печку. сделать двойную дверь». В документе особо подчеркивается, что одной из главных задач ремонта 1826 г. является «содержание должной теплоты» в резиденции: «В комнатах для зимнего присутствия поднять все паркеты и полы, сделать нижние под ними полы с выстилкою по войлокам кирпичом. Сени и коридоры сделать теплыми посредством устройства духовых печей (в подвале). Оконные переплеты по непрочности их сделать вновь, так же и входные двери, и к ним тамбуры».[696] В ходе работ, кроме упомянутых печей и каминов, в подвале дворца установили 5 духовых железных печей весом в 40–47 пудов, изготовленных котельным мастером Гороховым.[697]
В последующие годы печи возвели и для отопления подвала Александровского дворца, поскольку он был плотно заполнен прислугой. В 1833 г. в подвале «для размещения придворных служителей» сложили 7 голландских изразцовых печей, рассчитанных на отопление 8 жилых комнат в подвальном этаже.[698] Отчасти подвал обогревался устроенными там кухонными плитами и очагами.
Обеспечение комфортной температуры в жилых комнатах семьи Николая I было особенно важно, поскольку хрупкая императрица постоянно простужалась. Поэтому в ее комнатах время от времени шли работы по модернизации отопительной системы, когда наряду с каминами менялись печи разных систем.
В 1835 г. в ванной комнате императрицы Александры Федоровны установили новый мраморный камин, к которому мастер Бабков поставил «станок для каминного прибора красного дерева, прибор к нему – щипцы, лопатка, шевелка, щетки и меха».[699] Кроме этого, в ванной появились ящик для дров и экран для камина.
В 1837 г., при ремонте половины императрицы Александры Федоровны, взамен нескольких разобранных голландских печей выложили шведские печи,[700] декорированные дерптскими изразцами.[701]В Гардеробной комнате императрицы сделали новую печку, при этом прежние дверные проемы заложили кирпичом и заштукатурили. Также «в Уборной комнате голландскую штучную печь» перенесли на другое место, а на ее месте сделали «деревянную фальшивую».[702]Это странное, на первый взгляд, распоряжение является отражением одной из прочных придворных традиций – во всем следовать «образцу прошлых лет», даже в ущерб удобству или функциональности.
Осенью 1839 г. были вчерне сформированы сметы по масштабному ремонту Александровского дворца, который намечался на 1840–1841 гг. В ходе этого ремонта предполагалось кардинально утеплить дворец, модернизировав его отопительную систему. 31 октября 1839 г. министр Императорского двора П.М. Волконский сообщил Я.В. Захаржевскому, что «Государь Император Высочайше повелел: в Большой зале и в гостиных Нового Царскосельского дворца сделать внизу для нагревания сих комнат духовые печи и двойные полы для чего предварительно представить смету».[703]
Как обычно, на эти работы объявили тендер, в котором могли принять все желающие, внеся соответствующий залог. В прошениях стандартно указывалось: «Желаю торговаться на сделание паркетных полов для комнат…», «Желаю торговаться на столярную работу…». Предполагалось, что, кроме настилки двойных полов, во дворце будут установлены 9 духовых печей (по 1000 руб. каждая), а также новые летние и зимние переплеты. В документе подчеркивается, что оконные переплеты «частью сгнившие, отсюда происходит холод».
Предварительная смета на установку духовых печей и оконных переплетов составила 48 520 руб. асс., или 13 863 руб. сер. Это была внушительная сумма, однако Николай I обдумывал возможность сделать ставку при отоплении дворца не на духовые печи, а на печи конструкции генерал-майора Амосова, удовлетворительно проявившие себя в Зимнем дворце после его восстановления. Поэтому 1 марта 1840 г. последовало распоряжение Николая I – отложить реализацию проекта на год.[704]
В марте 1840 г. министр Императорского двора направил генерал-майору Амосову письмо, в котором сообщал, что, «по случаю назначенных по Высочайшему повелению в Новом Царскосельском дворце переделок, во всех парадных комнатах» будут установлены обогревательные печи его системы, к этому времени успешно обогревающие огромный Зимний дворец. Министр запрашивал сведения: «…сколько нужно будет для нагревания тех комнат печей по Вашей системе и что оные будут стоить?».[705]
С этого времени началась деловая переписка, в ходе которой уточнялись планы парадных и жилых комнат, планы подвалов. В конце мая 1840 г. заказчик и подрядчик определились, что для отопления Александровского дворца требуются «1 полная печь и 4 половинных»,[706] которые установят в подвале резиденции. Со стороны Царскосельского Дворцового управления курировал «отопительный проект» архитектор Ефимов.
В октябре 1840 г. планы вновь скорректировали. Видимо, из-за большой стоимости проекта решили сократить число помещений, обогреваемых амосовскими печами: «Вместо всех парадных комнат только пять, как-то: Парадную, Почивальню, Гостиную, Портретную и Горную». При этом полная стоимость проекта составила 5000 руб. сер. при предоплате в 2500 руб. сер.[707]
Работы по ремонту комнат императрицы начались в сентябре 1840 г. В рапорте архитектора Ефимова указывалось, что ремонт начался «по частям от бывшей Спальни до Библиотеки».[708]
В ходе работ шла модернизация отопительной системы, поскольку в высочайшем повелении о начале ремонта жестко предписывалось комнаты «сделать теплыми». Общий бюджет ремонта выливался в 55 232 руб. асс. В рапорте (1 октября 1840 г.) архитектора Ефимова указывается, что ремонт пройдет «в Горной, Портретной, Круглой, Гостиной и большой Опочивальне: внизу для нагревания сих комнат духовых печей, двойных полов с починкою паркета, новых приставных оконных рам, новых оконных летних и зимних переплетов, и фальшивого мрамора при оконных откосах. На устройство в означенных комнатах и других как-то: двух Библиотек, Бильярдной, Концертной духовых печей по системе генерал-майора Амосова».[709]
Ремонтные работы продолжались с перерывами до конца 1842 г. Если говорить об отоплении, то в комнатах дворца имелось «на момент ремонта 5 печей и 3 камина», которые «останутся без употребления». Поэтому архитектор Ефимов в декабре 1842 г. запрашивал руководство об их судьбе: «оставить или разобрать… для большего удобства и простора».[710] Этот вопрос опять-таки решался лично Николаем I. 11 января 1843 г. министр Императорского двора князь П.М. Волконский сообщал Я.В. Захаржевскому, что «Государь Император Высочайше повелеть соизволил: 1…уничтожить существующие ныне печи, а вместо оных сделать в трех комнатах камины. 2. все работы по переделке сих комнат окончить непременно к маю месяцу настоящего года».[711] Тогда же от императора поступило распоряжение устроить в новых печах систему увлажнения воздуха. Это пожелание учитывало опыт использования амосовских печей в Зимнем дворце. В результате в новые печи встроили «тазики для воды свинцовые в обкладке из обручного железа».
Еще раз отметим, что Николай I лично вникал в мельчайшие детали ремонта любимого дворца, о чем свидетельствует множество его высочайших повелений. Например, в январе 1843 г. он распорядился: «1. Израсцовую печь в Большом кабинете Его Императорского Величества. вовсе уничтожить, а мраморный камин будет нужно переделать; 2. Вместо находящегося в малом Кабинете Ея Величества камина поставить фарфоровый готический, взяв оный с Императорского Фарфорового завода».[712] 23 февраля 1843 г. министр Императорского двора Волконский сообщал Захаржевскому, что Николай I повелел: «1. Выбранные архитектором Ефимовым три камина купить у купца Дельнеро (1818 руб. сер.)».
Если подвести итоги, то с мая 1843 г. пять парадных залов Нового дворца обогревались печами Амосова, в парадных залах и на жилых половинах дворца их дополняли камины и шведские печи, которые одновременно выполняли функции вентиляции.
Работы по настилке двойных полов начались в последнюю очередь, после завершения ремонта всех коммуникаций и отделки стен и потолков. Архитектор Ефимов в рапорте от 2 июня 1843 г. сообщал Захаржевскому смету (2907 руб. 32 коп. сер.) «на сделание двойных полов», обращая внимание на холод, проникавший «в сказанные комнаты, по неимению черных полов, сквозь паркетные, ныне пришедшие в ветхость».[713] Отметим, что тема холода в жилых в комнатах Александровского дворца неоднократно возникает в документах того времени – «холод, особенно в осеннее время».
Поскольку ремонт явно затянулся, то 2 июля 1843 г. состоялось решение императора о проведении настилки двойных полов в зимнее время, когда дворец стоял пустой. Для выбора подрядчика через газету «Санкт-Петербургские Российские ведомости» объявили о торгах. Желающих с просьбой «допустить… к торгу» объявилось много: «Санкт-Петербургского столярного цеха мастер Ипполит Яблочкин и крестьянин Алексей Ильин»; «Крестьянин Костромской губернии Ларион Марков»; «Крестьянин Никита Григорьев с товарищем купцом Назаром Соболевым; «Купеческий сын Григорий Роменский с товарищем» и т. д.
Условия торгов, составленные архитектором Ефимовым, объявили 10 сентября 1843 г. Согласно условиям, паркеты во дворце «1. Должны быть сделаны из сухого, без живых сучьев или каких либо свищей, дубового дерева; цвету одинакового и самой чистой работы; наклейка дубовых или фанера должна быть толщиною от 3/2 до 1/2 дюйма; 2. Фундамент паркета равно должен быть сделан из сухого соснового леса, на обвязку были бы употреблены доски 2 1/2 дюйма; 3. Весь паркетный пол должен быть выстлан под ватерпас, хорошо и плотно приложен штуками, а галатели[714] сделаны по шаблону, были бы чистой работы и плотно прибиты».
Также оговаривались сроки работ – с начала февраля по 1 апреля 1844 г. – и гарантии: «Если что будет найдено худо сделанным или из негодного материала, то подрядчики обязаны немедленно переделать и вообще отвечать за исправность всего пола в течение года». В обеспечение этих условий подрядчик вносил залог в 300 руб.[715] По результатам торгов (тендера) «исправление паркета и оконных переплетов» было поручено столярному мастеру Дворцового ведомства Карлу Болгагену.
Даже после завершения этого глобального ремонта работы «по теплу» периодически возобновлялись. Например, в апреле 1845 г. в деловой переписке упоминается, что Секретарскую комнату на половине Николая I уже отделали, но еще не установили фальшивую печь.[716] Когда в 1844 г. начался ремонт в Кабинете императрицы Александры Федоровны по созданию Молельной комнаты, то ее решили также отапливать амосовскими печами: «…принято мною от генерал-майора Амосова для печей в устанавливаемой капелле, в кабинет Государя Императора в Новом дворце душников медных гальвано-пластических позолоченных два и вентилятор один».[717]
Когда в 1845 г. на половине императрицы Александры Федоровны поменяли функциональное назначение всех комнат, эти изменения затронули и отопительную систему. Николай I велел «в теперешней уборной, печку перенести в другой угол, обои освежить (о цвете обоев будет особое повеление), а на этом месте, где теперь стоит печь, сделать зеркальную дверь в Гостиную мраморную комнату, что приходится против зеркала, а в Уборную задвинуть дверь; в комнате возле кабинета Ея Величества, снять фальшивую печь».[718]
Изменился и облик фарфорового камина, об установке которого Николай I распорядился еще в январе 1843 г. В мае 1845 г. директору Императорского Фарфорового завода предписывалось: «…изготовленную фарфоровую раму к зеркалу с консолями, отправить в Царское Село и наставить на место над фарфоровым камином в малом Кабинете Ея Величества».[719]
Казалось бы, что для обеспечения теплом парадных зал и жилых комнатах сделано все, но миниатюрная Александра Федоровна продолжала мерзнуть даже после утепления ее комнат. Только этим можно объяснить ее личное распоряжение (4 июня 1848 г.) «О вставлении в камины в Уборной и Опочивальне Ея Величества в Новом дворце металлических каминов». В документе указывалось, что причина распоряжения – стремление, чтобы камины «давали более тепла, и чтобы трубы в оных можно было закрывать».[720]
Дворцовые хозяйственники запросили заключение эксперта. 8 июня 1848 г. печной мастер Карпов сообщил Захаржевскому, что в покоях императрицы установлены «камины с двумя оборотами, на манер голландских печей, и закрываются вьюшками в комнатах. Ежели вставить в эти камины еще металлические, то неуповательно, что бы оные увеличили теплоту, буде же угодно увеличить температуру воздуха, то можно устроить шведские печи с дверцами и с приделкою к ним каминов».[721] Захаржевский, вполне доверяя своим специалистам, 13 июня 1848 г. доложил министру Императорского двора Волконскому, что если камины «топить надлежащим образом, то тепла может быть весьма довольно; до сих пор нам известно, они протапливались только для воздуха, поддерживая небольшой огонек, и быть может, что иногда трубы на ночь закрывались. что вставлением металлических каминов теплота не увеличится».[722]
Волконский в этот же день доложил о ситуации Николаю I (который по определению больше доверял мнению жены), на что последовало «окончательное» распоряжение императора, «чтобы в Царскосельском Новом дворце в Опочивальне и Уборной комнатах Государыни Императрицы камины были сделаны металлические, как объявлено о сем».[723]
7 июля 1848 г. архитектор И.А. Монигетти сообщил в Дворцовое правление, что он «вытребовал с завода Берда мастера, для снятия меры с места для каминов в Новом Дворце на половине Ея Величества». 4 сентября 1848 г. «заводчик Берд» представил счет за два изготовленных камина «с решетками, совками и железными приборами по 135 руб. Всего 270 руб…». Через несколько дней металлические вставки в камины были установлены.
В последующие годы расположение печей и каминов менялось только в результате очередных перепланировок, которые время от времени велись в Александровском дворце. Перепланировки, как правило, были связаны с женитьбами и замужествами выросших детей Николая I, которым родители отводили те или иные комнаты на своей любимой «даче».
Например, когда в 1848 г. Николай I и Александра Федоровна определились с невестой[724] второго сына – великого князя Константина Николаевича, в Александровском дворце появился второй фарфоровый камин. 5 июня 1848 г. министр Императорского двора П.М. Волконский сообщил Я.В. Захаржевскому из Петергофа, что «Государь Император высочайше повелеть соизволил: находящийся здесь фарфоровый розовый камин с зеркалом и канделябрами, а равно и зеленый туалет, отослать в Царское Село, камин с принадлежностями для назначаемого Кабинета Его Высочества великой княжны Александры Иосифовны, с тем, чтобы имеющаяся в сей комнате печь была сломана, а камин поставлен посредине стены, которая идет в коридор, туалет же для Уборной Ея Высочества».[725] Упомянутый фарфоровый камин изъяли из Большого дворца в Петергофе и перевезли в Царское Село.
Удивительно, что, несмотря на проведенную реконструкцию отопительной системы, мощные амосовские печи не справлялись с отоплением самого большого зала Александровского дворца – Концертного (Полукруглого), поэтому время от времени продолжали рассматриваться различные проекты его обогрева. В документах за 1848 г. упоминается, что «во исполнении приказания Министра Императорского Двора о приискании способа отапливания Концертного зала в Новом дворце… по мнению моему нахожу удобным сделать жаровые печи в подвальном этаже с проводкою труб от одной из них в стене Концертного зала смежной с Бильярдной комнатою, возле дымовой каминной трубы».[726] Судя по всему, этот проект так и не был реализован.
Оконные переплеты, функциональные сами по себе, изредка включались в интерьерные решения Александровского дворца. В 1858 г. императрица Александра Федоровна, оставшаяся одна в своей загородной резиденции, распорядилась украсить одно из окон на своей половине «писанной на стекле копии с картины профессора Нефа “Ангела Молитва”». 20 ноября 1858 г. министр Императорского двора князь П.М. Волконский сообщил Я.В. Захаржевскому, что «Государыня Императрица Александра Федоровна высочайше повелела… чтобы писанная на стекле копия с картины профессора Нефа “Ангела Молитва” была поставлена в Царскосельском Александровском дворце в нижней части окна проходной комнатки, перед моленною, между Опочивальнею и угловым Кабинетом». При этом картину следовало «вставить в промежуточное между картиною и оконницею пространство, в виде рамки темно-синего цвета стекло. Ея Величество повелела сообразить, каким образом всего удобнее будет отворять для освежения воздуха помянутое окно, обратив притом внимание и на переплет наружной рамы, дабы оный не отражался на картине и не вредил бы тем эффекту».[727]
Реализовывал эту задачу архитектор И.А. Монигетти, который разместил на Императорском Стекольном заводе заказ на изготовление зеркальных стекол, распорядился об изготовлении закладной оконной рамы и летнего металлического переплета.
Вне всякого сомнения, на картине Т.А. Неффа «Ангела Молитва» изображена великая княгиня Александра Николаевна, умершая в кабинете матери летом 1844 г. Эта картина художника, написанная для оформления Исаакиевского собора, является одной из лучших его работ на религиозную тематику.
В следующий раз работы в Александровском дворце, слегка затронувшие отопительную систему, пришлись на середину 1860-х гг., когда на лето 1865 г. планировалась свадьба наследника Николая Александровича с датской принцессой Дагмар. В утвержденной в 1864 г. смете (18 000 руб.) на ремонт комнат наследника серьезных работ по «печной части» не предполагалось. Когда в 1866 г. ремонтные работы коснулись великого князя Александра Александровича, то он, лично осмотрев свои комнаты, распорядился и о работах, затрагивавших отопительную систему. Эти работы серьезно увеличивали смету, поэтому хозяйственники их детально перечислили. Итак, смета увеличилась, среди прочего, из-за «увеличения печных работ, через пробивку каминов и шведских печей, взамен существующих старых; от назначения мраморной работы для нижней части каминов; от назначения к позолоте у дверей приборов, душников, бронзовых украшений и шпингалетов у окон».[728]
К этим работам приступили буквально за два месяца до свадьбы цесаревича Александра Александровича. 19 июля 1866 г. Александр II распорядился «приступить к сим работам немедленно, дабы оныя были окончены в начале ноября месяца сего года».[729] В ходе этих работ предполагался ремонт («исправление») печей, находившихся в подвале Александровского дворца, к этому времени отработавших четверть века: «Работы в подвале: исправить голландские печи; исправить русские израсцовые печи; исправить жаровые печи; исправить амосовские печи».[730]
Однако, судя по тому, что в 1873 г., накануне свадьбы дочери Александра II и английского принца, архитектор Видов сообщал руководству, что «печи ветхие и прогорели… представляющие безобразный вид»,[731] работы по их исправлению в 1866 г. были малоэффективны. Тем не менее все эти «безобразного вида» ветхие печи прослужили вплоть до второй половины 1890-х гг.
При Александре III Александровский дворец стоял на консервации и о крупных ремонтных работах не было и речи. Хотя время от времени что-то делалось и по печной части, например к весне 1882 г. на императорской половине провели косметический ремонт. В числе прочего купили у скульптора Руджио «камин из белого мрамора 1 сорта с орнаментацией в стиле Людовика XVI» за 1450 руб.[732] Однако еще весной 1881 г. Александр III переселился на постоянное жительство в Гатчинский дворец, и с этого времени Александровский дворец фактически выпал из круговорота переездов императорской семьи из резиденции в резиденцию.
Новую жизнь в Александровский дворец вдохнула женитьба Николая II в ноябре 1894 г. За те несколько дней, что императрица Александра Федоровна прожила в Александровском дворце во время своего медового «месяца», она навсегда полюбила эту обветшавшую резиденцию. А Николай II, родившийся в Александровском дворце и проведший в нем раннее детство, только поддержал супругу в этой любви.
Когда в конце 1894 г. составили ведомость ремонтным работам по Александровскому дворцу, в число «крайне необходимых» включили и печные работы: «В Бельэтаже. В залах и комнатах, за исключением половины, занимаемой Их Императорскими Величествами переменить зеркальные рамы, летние и зимние переплеты и местами окрасить стены и переменить обои; В верхнем этаже правого флигеля Дворца сделать новые оконные коробки, летние и зимние переплеты, поставить новые печи, настлать новые паркетные полы, взамен щитового, окрасить панели и оклеить стены новыми обоями; В подвальном этаже переменить оконные заклеенные рамы, зимние и летние переплеты, исправить жаровые печи».[733]
В 1895 г. перечень работ уточнили с учетом того, что в подвале Александровского дворца планировали разместить Буфет, отметив «необходимость производства нижеследующих работ, не показанных в ведомости строительных работ 1895 г. по Царскосельскому Дворцовому управлению, вызванных Высочайшим пребыванием в Царском Селе: устроить две новые пневматические, безметальные печи… вместо существующих коробовых печей с железными коробами, которые оказались прогоревшими; Поставить пока 2 электрических вентилятора для вытягивания из подвалов испорченного воздуха, что вызывается, безусловно, необходимостью устранить проникновение в помещение Дворца кухонного чада в Собственные покои Их Императорских Величеств. число вентиляторов впоследствии может быть увеличено».[734]
После отъезда императора в Петергоф, 24 июня 1895 г., подвал Александровского дворца осмотрела строительно-ремонтная комиссия Кабинета Е.И.В. В акте комиссии перечислены все имевшиеся на тот момент в подвале дворца отопительные приборы: амосовские печи – 6 шт.; жаровые печи – 6 шт.; голландские печи – 16 шт.; утермарковские печи – 12 шт.; очаги – 2 шт.; русская печь – 1 шт.; малый очаг – 1 шт. Комиссия констатировала, что Буфет и Кухня расположены непосредственно под апартаментами императорской четы, что вентиляторы, воздуховоды уложены в старые канализационные трубы, «ныне стоящие без употребления, и устье которых расположено в несколько десятков сажень от дворца близ пруда парка».[735]
Императрица Александра Федоровна очень быстро почувствовала себя хозяйкой дворца и начала перестраивать его «под себя». Например, 5 сентября 1896 г. «Императрица Александра Федоровна повелела к предстоящему осеннему прибытию Высочайшего Двора сделать ремонт угловой комнаты в верхнем этаже левого флигеля Александровского дворца (бывшие комнаты Августейших детей) – постлать дубовый паркет вместо крашеного соснового пола. Фарфоровый камин, печь и двери заменить мраморными и двери в коридор. мебель для комнат принести из помещений императора Николая I при чем обить оную тканями. выбранными Их Императорскими Величествами».[736]
В ходе ремонтов 1895–1896 гг. в Александровском дворце был впервые поставлен вопрос о монтаже вентиляционной системы. До этого вентиляция шла через дымовые трубы каминов и печей, щели в окнах и форточки. В ноябре 1895 г. председатель строительно-ремонтной комиссии действительный статский советник Мерцалов направил начальнику Царскосельского Дворцового управления «копию доставленной из Варшавы фабрикою Витллер и Нассиус ведомости ценам (с чертежом) вентиляторов двойного действия, приводимых в движение водою». Мерцалов запрашивал хозяйственников, «сколько потребовалось бы назначить на устройство подобной системы вентиляции в подвалах Александровского дворца».[737]
Однако руководство Царскосельского Дворцового управления, соглашаясь с необходимостью установки вентиляторов, категорически не согласилось с тем, что бы приводом вентиляторам служила вода: «…вентиляторы, действующие при помощи водяного двигателя, непригодны вследствие малого количества воздуха и расхода воды необходимой для приведения их в действие. Заказанные вместо них электрические вентиляторы уже получены и установлены для них во дворце все приспособления».[738] Таким образом, в 1895 г. Александровский дворец был впервые оснащен системой электрической вентиляции.
Принципиальное, совершенно в духе времени решение, связанное с отоплением императорской половины Александровского дворца, было принято весной 1897 г. В рапорте гоффурьера Яковлева на имя министра Императорского двора от 12 мая 1897 г. сообщалось: «Сего числа Его Императорскому Величеству Государю Императору благоугодно было объявить мне чтобы к осеннему переезду Их Императорских Величеств в Царское Село были бы исполнены следующие роботы: 1. В собственных покоях Их Величеств и в комнатах занимаемых великой княгиней Ольгой Николаевной, а равно в угловом помещении верхнего этажа левого флигеля Александровского дворца (бывшее Августейших детей) устроить обогревание оконных рам посредством электричества».[739]
Отметим, что на смену веку пара приходил век электричества и двигателей внутреннего сгорания. Поэтому попытка решить проблему тепла с использованием электричества на фоне сгнивших рам и прогоревших металлических печей в подвале дворца было веянием времени. Казалось, электрические грелки между оконными рамами решат все проблемы. Эти грелки, судя по документам, представляли собой металлические ящики «соответственно оконных переплетов».[740]Возможно, что Николай II подсмотрел это инженерное решение у кого-то из своих европейских родственников.
Конечно, эти электрические грелки обогреть огромные комнаты не могли, но они успешно решали проблему сквозняков. Поэтому когда приняли принципиальное решение о капитальном ремонте правого флигеля Александровского дворца, в котором планировалось разместить императорские и детские комнаты, то в качестве основы речь шла только о водяном отоплении, которое довольно успешно и давно обогревало императорские половины в Зимнем дворце.
При составлении сметы на строительные работы по Александровскому дворцу на 1900 г. туда отдельной строкой вошли расходы на «устройство водяного отопления взамен амосовских печей и коробовых печей» на 50 000 руб.[741]
Курировавший строительные работы архитектор С.А. Данини 9 февраля 1901 г. докладывал начальнику Царскосельского Дворцового управления о представленных на рассмотрение проектах «по устройству водяного отопления с вентиляцией в парадных комнатах Александровского дворца, составленных заводами: Санкт-Петербургским Металлическим и заводом Сан-Галли… что до их составления мною предложено было вышеуказанным фирмам руководствоваться следующими соображениями. не потребовалось больших ломок стен, в виду ценности отделки стен в некоторых помещениях. воспользоваться жаровыми и дымовыми каналами, а также каминами, которые могут служить для вытяжной вентиляции, в виду больших сечений их дымовых каналов. котлы минимальные по размерам».[742] По мнению архитектора, проект, представленный фирмой Сан-Галли, «вполне согласуется с данными мною инструкциями».
15 марта 1901 г. состоялось заседание Совещательного Технического комитета, на котором решили отдать предпочтение проекту Сан-Галли с условием выполнения ряда доработок (всего 10 пунктов), например создание системы увлажнения воздуха, изменения в числе и величине нагревательных приборов и т. д.[743]
На июнь 1901 г. стоимость проекта фирмы Сан-Галли по устройству водяного отопления в парадных комнатах Александровского дворца оценивалась в 45 575 руб. Сумма была внушительной, и кроме этого надо было состыковать проект устройства нового отопления с ремонтными работами в Александровском дворце, инициированными императрицей Александрой Федоровной.
Все эти согласования завершились к концу 1901 г., и в начале строительного сезона 1902 г. в Александровском дворце развернулись масштабные работы по перепланировке правого флигеля Александровского дворца. Важной частью этих работ стала модернизация системы отопления парадных залов резиденции.
В мае 1902 г. архитектор С.А. Данини направил рапорт руководству Царскосельским Дворцовым управлением, в котором просил «безотлагательно приступить к ремонту по переустройству отопления в парадных комнатах Александровского дворца».[744] Такая настойчивость была связана с тем, что именно в мае 1902 г. в правом флигеле Александровского дворца начались работы по устройству новой императорской половины, которую вели специалисты фирмы архитектора Р.Ф. Мельцера.
При этом архитектора С. Данини крайне беспокоил вопрос согласования действий дворцовых специалистов и специалистов частной фирмы, которая вела ремонт «под ключ». В результате «с соизволения» императрицы Александры Федоровны, плотно курировавшей ремонт на своей даче, «Мельцеру вменяется в обязанность, чтобы на все собственно строительные работы им были предварительно представлены точные чертежи и расчеты и чтобы в этом отношении он вполне подчинялся указаниям, какие будут даны техникам Министерства Императорского двора». Этот документ шел как бы вдогон начавшемуся ремонту, поскольку в мае 1902 г. Мельцер уже приступил к возведению «фундаментов и стен».[745]
1 июня 1902 г. С. А. Данини информировал руководство, что «в виду последовавшего повеления Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны о производстве ныне же облицовки стен искусственным мрамором в Угловой гостиной, 1 и 2 библиотечных комнатах, бельэтажа Александровского дворца, в которых предположено устройство водяного отопления и вентиляции… прошу… о скорейшем утверждении».[746]
Рапортом от 28 июня 1902 г. С.А. Данини сообщал руководству, что в 1902 г. на отопление и вентиляцию предполагается истратить 33 728 руб., а также на строительные работы еще 10 500 руб. Но при этом «в смету не вошло устройство отопления и вентиляции в Концертном зале дворца, т. к. в настоящее время выяснилось, что Концертный зал будет совершенно переделан и взамен его будут устроены в двух этажах комнаты, предназначенные для расширения покоев, занятых Их Императорскими Величествами. Причем по сведениям, сообщенным архитектором Мельцером, которому поручено производство работ по этой перестройке,[747] Ея Императорскому Величеству Государыне Императрице Александре Федоровне благоугодно было выразить желание,
В этой обширной цитате обращу внимание на особенности взаимоотношений фирмы Р.Ф. и Ф.Ф. Мельцеров и специалистов Царскосельского Дворцового управления. Как следует из рапорта С.А. Данини, он только в ходе ремонта узнал, что «Концертный зал будет совершенно переделан». Так же только в конце июня 1902 г. С.А. Данини стало известно, что водяного отопления на императорской половине не будет.
В результате обращения С.А. Данини 29 июня 1902 г. «последовало высочайшее соизволение на устройство центральной системы отопления и вентиляции в Царскосельском Александровском дворце за исключением Концертного зала дворца, перестраиваемого ныне по проекту архитектора Мельцера под жилые комнаты, в которых будет устроено отопление обыкновенными комнатными печами и каминами, с постановкой между оконными переплетами аппаратов, согреваемых электрическою энергиею, как это сделано в покоях Их Императорских Величеств в том же дворце».[749] На эти работы отпускалось 44 228 руб. Главным подрядчиком работ стала фирма Сан-Галли.
Отметим, что в комнатах Александры Федоровны постоянно поддерживалась низкая температура, что «было настоящим испытанием для людей, не привычных к холоду. Подобно своей бабушке, королеве Виктории, Александра Федоровна совершенно не выносила даже умеренно теплой температуры: кровь сразу же бросалась ей в голову… избыток тепла превратился для нее в настоящую пытку».[750]
Когда в 1903 г. на императорской половине начались отделочные работы, то в счетах Р.Ф. Мельцера начали встречаться многочисленные упоминания о печах и каминах. Например, в счете, датированном 31 августа 1903 г., упоминается о работах, выполненных в декабре 1902 г. «по повелению Ея Императорского Величества для вновь отделанных помещений Их Величеств». В счете по убранству «Кабинета Ея Величества» (то есть Кленовой гостиной) упоминается о лепных серебряных украшениях для белой круглой печи стоимостью в 710 руб.[751] (помета карандашом – «снято»). В счете за 8 июля 1903 г. упоминается «Печь-камин израсцовая заграничная: 1 решетка бронзовая, цвета Барбедиен на мраморную ступень – 135 руб., 1 доска красного дерева полированного под мраморный бюст – 20 руб…».[752]
На верхнем этаже, на Детской половине, для печи из зеленых изразцов было куплено: 3 рамки бронзовые золоченые для изразцов; 4 решетки с рамами; 1 дверка медная для камина полированная и золоченая, лист медный золоченый перед печью, шнур и грузики для вентилятора. В Угловой игральной комнате, отделанной полированными дубовыми панелями, установлен камин с листом перед камином золоченым.[753]
Отметим упоминание вентиляторов, установленных на Детской половине. Это была часть системы приточной и вытяжной вентиляционной системы, смонтированной в парадных залах и части императорских апартаментов. В.И. Яковлев пишет: «Камера с регулирующими приборами отопления и вентиляции, расположенная в подвале, была связана с указанными комнатами внутренним телефоном, дабы в любой момент можно было распорядиться об изменении температуры комнатного воздуха. Наружный воздух, поступая в подвальный этаж через решетку, заменяющую переплет окна, проходил через бумажный фильтр, подогревался, увлажнялся и затем нагнетался по каналам в соответствующие помещения. Комнатный воздух вытягивался наружу по каналам, проходившим через особые побудительные камеры на чердаке».[754]
Работы по устройству водяного отопления в парадных залах резиденции были закончены к концу 1903 г., когда в Александровском дворце установили 83 ребристые батареи по 51 ребру каждая (всего 4233 ребер).
На императорской половине в межоконных пространствах установили 64 электрические грелки «для отопления электрической энергией оконных рам в Александровском дворце». Стоимость работ, материалов и оборудования только этой позиции составила 9931 руб.[755]Для сравнения: в марте 1905 г. Компания Санкт-Петербургского Металлического завода, привлекавшаяся Р.Ф. Мельцером к производству и монтажу систем отопления и вентиляции, оценила полную стоимость работ по этой позиции в 15 117 руб. При этом компания давала гарантию на свою продукцию в два зимних сезона.[756]
В январе 1904 г. провели освидетельствование и прием системы отопления и вентиляции.[757] В заключении акта констатируется, что работа, проведенная специалистами фирмы Сан-Галли в Александровском дворце, признана удовлетворительной.
Тем не менее установленная система вентиляции оказалась далеко не идеальной. 22 декабря 1904 г. техник Центрального Дворцового управления Г.Н. Шведе направил начальнику своего управления рапорт, в котором сообщал, что им выявлен ряд недостатков вентиляционной системы, устроенной архитектором Р.Ф. Мельцером в Александровском дворце: «Во время бывших эти дни сильных морозов совершенно прекратилась тяга из Ванной и Учебной комнат на половине Августейших детей в Александровском дворце по причине того, что вытяжные каналы… замерзли на чердаке». Связано это было с тем, что эти каналы «расположены далеко от вытяжного вентилятора», поэтому для ликвидации выявившейся проблемы архитектор С.А. Данини «приступил к покрытию вытяжных каналов войлоком».[758]
В июле 1907 г., несмотря на наличие электрических межоконных грелок, начальник Царскосельского Дворцового управления предписал своим мастерам во всех помещениях на императорских половинах «пересмотреть окна и двери и обложить переплеты новыми резинами прокладками», для того чтобы «уменьшить движение холодного воздуха от рам».[759]
История развития систем освещения Александровского дворца, по большому счету, повторяет этапы, характерные для всех императорских резиденций: восковые свечи в люстрах, канделябрах и бра; сальные свечи в жестяных подсвечниках с ванночками, для дежурного и ночного освещения; масляные карсельские[760] и кинкетные[761] лампы; электрические лампочки.
Если говорить о нюансах, то, во-первых, в Александровском дворце никогда не было даже попыток устроить газовое освещение.[762]Во-вторых, электрическое освещение в Александровском дворце появляется несколько позже, чем в Зимнем и Гатчинском дворцах. В-третьих, свечи как привычный атрибут повседневной жизни сохранялись в обиходе дворца вплоть до 1917 г. При этом со времен начала жизни Александровского дворца дежурное освещение в его залах велось конопляным маслом. В-четвертых, керосиновые лампы при всей их эффективности не использовались[763] в императорских дворцах из-за запаха и угрозы возникновения пожара.
Сюжеты, связанные с освещением императорских резиденций свечами, рассматривать не будем как предмет, хорошо известный, отметим только, что освещение имелось парадное, когда зажигались свечи во всех осветительных приборах (люстры, канделябры, бра и т. д.), повседневное и ночное (дежурное). Всем проживавшим в императорских резиденциях по определенным нормам выдавались свечи (так называемое «свечное довольствие») – дневные (восковые) и ночные (сальные).
На императорских половинах, наряду со свечами (только восковыми), использовались дорогие карсельские лампы, заправлявшиеся натуральным ароматизированным маслом. Например, в расходных документах упоминается, что куплено «для освещения ламп в Старом дворце в почивальне Государя Императора масло прованское 2 фун. по 95 коп…».[764]
На императорских половинах осветительные приборы являлись важной деталью интерьера. Как правило, канделябры, бра, люстры проектировались архитекторами одновременно с оформлением архитектурно-интерьерного убранства императорских половин, становясь их неотъемлемой частью.
Впрочем среди осветительных приборов встречались такие «жемчужины», которые переезжали из дворца во дворец, из покоев в покои, переходя от одних владельцев к другим. К числу таких раритетов можно уверенно отнести миракли (от фр.
Один из таких перламутровых мираклей освещал опочивальню императора Александра I в Екатерининском дворце. В описи комнатного имущества о нем упоминается: «маракуль перламутровый оправленный бронзою о 6 трубках – подаренный от императрицы Марии Федоровны в черном сафьяновом футляре» 30 августа 1825 г., в день тезоименитства Александра I. Это был последний подарок матери сыну, поскольку 1 сентября 1825 г. император Александр I покинул Зимний дворец, направляясь вслед за супругой в Таганрог, где он умрет в ноябре 1825 г.
В Александровском дворце, на половине императрицы Александры Федоровны (супруги Николая I), имелся более скромный «миракум золоченой бронзы о 3 рожках для свечей с круглым жестяным зонтом, окрашенным снаружи зеленью, а внутри белою краскою». Любопытно, что в архивном документе имеется помета карандашом, свидетельствующая о том, что в начале XX в. этот «миракум» был «взят в Александровский дворец», и тогда он, возможно, служил уже другой императрице – Александре Федоровне (супруге Николая II).
В описи имущества императрицы Александры Федоровны (супруги Николая I) упоминаются бра и канделябры, украшавшие ее комнаты: «Бра стенных золоченой бронзы в китайском вкусе о 4 рожках для свечей 2 шт…».[765] А в описи 1827 г. среди предметов убранства кабинета Николая I упоминается о двух бра и одной люстре.[766]
Поскольку в Александровском дворце (как и в других) детали интерьера могли меняться только по воле Николая I, то в ходе перепланировки комнат супруги в середине 1840-х гг. он распорядился снять бронзовую люстру в красном Кабинете императрицы, приказав заменить ее на «соответственную прочему убранству», желая, чтобы люстра была фарфоровой («Спросить Фарфоровый завод, есть ли у них соответственная люстра).[767]
Периодически интерьеры комнат Александровского дворца обновлялись под новых владельцев. Одновременно с мебелью менялись и осветительные приборы. Например, когда весной 1867 г. в Александровский дворец должна была прибыть молодая семья наследника, великого князя Александра Александровича, то для столовой заказали люстру «темной бронзы с тремя карселевыми лампами и стеклянными шарами», которую поставил «придворный[768]ламповый фабрикант Штанге-Мельцер».[769]
Однако принципиальные изменения в истории освещения Александровского дворца начались на рубеже 1880-1890-х гг., когда начали реализовывать распоряжение Александра III (14 марта 1887 г.) об электрификации Царского Села. В первую очередь работы касались электрификации Екатерининского и Александровского дворцов. На устройство электрического освещения ассигновали 12 900 руб., взяв их «из остатков кредита на устройство водопровода в Царском Селе».[770]
Работы начались немедленно, но к концу лета выявились проблемы, о чем свидетельствует рапорт от 20 августа 1887 г. «технолога Алтухова», в котором он сообщает, что «чугунные основания под фонарные столбы для электрического освещения, против Запасного дворца и перед Александровским дворцом, исполненные из чугунных досок и свинченные болтами, не могут быть приняты и вместе с сим основания для таковых же столбов для фонарей пред Старым дворцом отлиты в верхней части тонко, что представляет недостаточную устойчивость для укрепления фонарей».[771]Видимо, эту проблему решили и в октябре 1887 г. к Александровскому дворцу прокопали траншею «для закладки электрического кабеля».[772] В результате 7 фонарей установили у Екатерининского и 10 – у Александровского дворцов.
В декабре 1887 г. поблизости от Екатерининского дворца начала работать электростанция постоянного тока, которая запитала созданную инфраструктуру. Высотной доминантой электростанции стала Певческая водонапорная башня (30 метров, арх. А.Ф. Видов).
Все эти работы были связаны с устройством внешнего электрического освещения вокруг царскосельских дворцов. Что касается освещения самого Александровского дворца, то такие работы начали в 1889 г. В документе упоминается, что поводом для устройства временной электропроводки в Александровском дворце стал бал с высочайшим присутствием («загородное гулянье») 19 февраля 1889 г.[773]
Для оборудования временной схемы внутренней электросети из Зимнего дворца в Александровский доставили локомобиль и динамо-машину, закупили лампы накаливания,[774] патроны для ламп,[775]предохранители,[776] провод («черный проводник»), который проложили по дворцовым люстрам, 100 саженей «резинового проводника», который протянули «под полами того же дворца», 49 сажень воздушного кабеля[777] и уголь для локомобиля. Всего на устройство временной элекропроводки потратили 3765 руб.
Судя по всему, «загородное гулянье» в Александровском дворце при электрическом освещении состоялось успешно, и на следующий год (11 февраля 1890 г.) его решили повторить.
После февральских балов 1889 и 1890 гг. накопилась некая материальная часть, которую решили использовать для устройства постоянной элекропроводки в парадных залах Александровского дворца. В рапорте от 8 февраля 1891 г. заведующий царскосельскими дворцами, ссылаясь на прецедент устройства «загородных балов», представил «Смету на устройство постоянного электрического освещения в парадных залах Царскосельского Александровского дворца» на 6506 руб.[778]Таким образом, к осени 1891 г. парадные залы Александровского дворца были освещены лампочками накаливания, после чего началась прокладка электрических сетей во флигели резиденции.
Со временем число потребителей электрического тока в Царском Селе постоянно увеличивалось, и даже после модернизации электростанции и перевода ее на производство переменного тока мощности первой электростанции быстро исчерпались. Курировавший электротехнические работы инженер-техник В.Л. Пашков сообщал в рапорте от 18 февраля 1893 г., что в 1890 г. электростанция переменного тока выдавала мощности на 900 лампочек, в числе потребителей которых были дворец великого князя Владимира Александровича и здания Дворцового госпиталя. В 1891 г. к электростанции подключили другие здания Дворцового ведомства, поэтому были задействованы все резервы имеющихся динамо-машин, что позволило обеспечить током 1300 ламп накаливания.[779]
Поэтому в феврале 1893 г. «заведующий электрическим освещением инженер-техник В.Л. Пашков» поставил вопрос перед непосредственным руководством о приобретении еще одной динамомашины. Руководство оперативно отреагировало. 1 марта 1893 г. начальник Царскосельского Дворцового управления В.Е. Ионов обратился с этой просьбой к министру Императорского двора, и в июне 1893 г. граф И.И. Воронцов-Дашков дал разрешение на закупку новой динамо-машины.
Это был, конечно, компромисс, поскольку новая динамо-машина не устраняла дефицит электрического тока. Решая эту проблему, В.Е. Ионов в декабре 1894 г. сообщил управляющему Кабинетом Е.И.В., что «при осмотре 20 прошлого ноября Царскосельского Александровского дворца, Его Сиятельство Министр Императорского Двора приказал устроить в оном электрическое освещение распоряжением электротехника подполковника Смирнова».[780] Напомним, что 14 ноября 1894 г. Николай II сочетался браком с Александрой Федоровной, предполагая провести первые недели супружеской жизни в Александровском дворце. Поэтому уже 20 ноября 1894 г. министр Императорского двора счел необходимым посетить резиденцию, где и отдал первые распоряжения по модернизации важнейших инженерных систем.
Под это решение министра выделялся кредит в 9802 руб. на закупку парового котла в Германии, со всеми необходимыми комплектующими. Работы по реализации этого проекта начались летом 1895 г., вылившись в увеличение мощности электростанции до 4000 ламп (позднее – до 7000).
Однако это тоже была полумера, не снимавшая проблему кардинально. Тем более это стало очевидно после медового «месяца», проведенного молодыми в Александровском дворце. В январе 1895 г. министр Императорского двора затребовал представить ему «соображения относительно устройства электрического освещения в Александровском дворце и дворцовых зданиях, предполагаемых к занятию во время пребывания в Царском Селе Высочайшего двора».[781]
В документе констатировалось, что имеющиеся мощности «не удовлетворяют вновь вызываемых потребностей… потому постройка особой станции является необходимостью. эту станцию, как исключительно дворцовую. построить возможно ближе к существующей в Певческом переулке, в водопроводном здании городского водопровода. как в виду сокращения расхода по снабжению станции водою, так и по хозяйственным соображениям, сосредоточивая все электрическое освещение в одном месте…».[782] После ряда согласований проект строительства новой электростанции на углу улиц Церковной и Малой, на дворцовом Запасном дворе, был утвержден 2 мая 1895 г., с выделением кредита в 51 045 руб.
Весной 1896 г. в Царскосельском Дворцовом управлении создали комиссию[783] по реализации проекта. 9 июля 1896 г. состоялось решение о начале строительства новой электростанции, которая должна была обслуживать Большой Екатерининский, Александровский и Запасной дворцы со служебными зданиями, Александровский парк, казармы Конвоя и Сводно-гвардейского батальона, находящиеся поблизости, и здания Придворно-конюшенного ведомства. На реализацию этого проекта выделялось 300 000 руб.
В августе 1896 г. утвердили проект электростанции (арх. С.А. Данини). Как и у многих дворцовых павильонов, облик электростанции определяли готические мотивы (английская готика). Даже такие сугубо утилитарные детали, как дымовые трубы, решались как средневековые зубчатые башенки.
За закупку и установку оборудования отвечал инженер Л.Р. Шведе. Согласно действующей практике, были проведены тендеры на поставку оборудования. В результате котлы поставлял завод «Фицнер и Гампер», машины – Рижский завод, а устанавливала оборудование фирма «Броун Боверн и К°». В октябре 1897 г. новую электростанцию запустили в тестовом режиме, а после полного завершения всех пусконаладочных работ Дворцовую электростанцию освятили и торжественно открыли 8 ноября 1898 г. Одновременно с работами по строительству электростанции в феврале 1895 г. начальнику Царскосельского Дворцового управления Ионову предписали завершить оборудование Александровского дворца и Кухонного флигеля электрическим освещением. Под этот проект из Кабинета Е.И.В. выделили 10 000 руб.[784]
Однако императора не устроили отдельные результаты этой работы, касающиеся императорских половин. 27 мая 1895 г. Ионов сообщал рапортом на имя министра Императорского двора, что «сего числа Его Императорское Величество… повелеть мне, чтобы… В опочивальне Их Императорских Величеств. изменить существующее электрическое освещение».[785] К осени электрику «поправили», и Ионов 20 ноября 1895 г. сообщил о затратах в хозяйственный отдел Кабинета Е.И.В.: «Магазину Кольбе за принадлежности для электрического освещения во дворце – 2033 руб…».[786]
Вне всякого сомнения, за распоряжениями императора стояла императрица Александра Федоровна, которая, в силу слабого зрения, ценила хороший местный свет в уютных комнатах дворца и на рабочей половине супруга. Поэтому распоряжения по поправке «электрики» периодически возобновлялись. К их числу следует отнести распоряжение Николая II от 12 мая 1897 г.: «Рапорт гоффурьера на имя Министра императорского двора. Сего числа Его Императорскому Величеству Государю Императору благоугодно было объявить мне, чтобы к осеннему переезду Их Императорских Величеств в Царское Село были бы исполнены следующие роботы… Доставленную из Зимнего дворца и помещенную в Кабинет Его Величества. люстру ремонтировать. В угловом помещении верхнего этажа левого флигеля Дворца поставить в 2-х комнатах на потолках розетты к люстрам по утвержденному образцу. Представить образцы ламп для электрического освещения этих комнат».[787]
Когда в мае 1902 г. архитектор Р.Ф. Мельцер начал сооружение Кленовой гостиной и Нового кабинета императора в правом флигеле, то, естественно, предполагалась и переустройство всей системы электрического освещения,[788] в том числе и потому, что потребляемые мощности увеличивались в несколько раз. Когда перестройка помещений и отделка интерьеров была в целом завершена, оказалось, что работа по устройству «временного и постоянного электрического освещения и полная бронзовая арматура к нему и проводка электрических звонков» обошлась Кабинету в 18 607 руб. 25 коп.[789]
Осенью 1902 г., когда завершалось переустройство императорской половины в правом флигеле Александровского дворца, вся необходимая электрика закупалась в фирмах Р. Кольбе, Сименс и Гальске, Р. Эриксона. Тогда поденные каменщики уже пробили борозды для электрических проводов в стенах бывшего Концертного зала, а на Детской половине в коридоре сделали железные дверцы для электро-предохранителей.[790] В счетах «по устройству электрического освещения в собственных помещениях Александровского дворца» значится сумма в 5118 руб. 54 коп. Счета на устройство сигнализации составили 386 руб. 13 коп.[791]
Кроме этого, в ходе ремонта в 1903 г. приняли решение о строительстве трансформаторных станций «в Большом и Александровском Дворцах». В документе констатируется, что это решение «вызвано с одной стороны значительным увеличением освещения во вновь устроенных Собственных комнатах и помещении Августейших детей, а также установкою 64 электрических нагревательных приборов», в результате чего электрическая «магистраль оказывается недостаточного сечения».[792]
Тогда же, в 1903 г., приняли принципиальное решение о переносе старого трансформатора с чердака Александровского дворца в подвал, сопровождаемое решением о прокладке с электростанции не одного, а двух бронированных кабелей «для обеспечения непрерывности освещения в случае порчи одного из кабелей». Эти решения устраняли опасность возникновения пожара на чердаке дворца и «необходимость проводки кабеля высокого напряжения через жилые помещения 1 и 2 этажей дворца».[793]
Но деньги для решения этих задач выделили только в 1905 г., открыв кредит на перенос трансформатора в подвал Александровского дворца «в помещение № 10, которое занимали казаки… рядом с лестницей для выхода из тоннеля».[794] Туда же подводился освинцованный бронированный кабель.
Когда в 1903 г. отделку половин императора и императрицы завершили, специалисты фирмы Р.Ф. Мельцера продолжали обслуживать всю «электрику» резиденции, несмотря на то что у Царскосельского Дворцового управления имелись свои специалисты. Это вызывало взаимную конфронтацию и раздражение. Тем не менее позиции Р.Ф. Мельцера были непоколебимы. Когда отношения у Р.Ф. Мельцера доходили до прямого конфликта с руководством Царскосельского Дворцового управления, Николай II (точнее, Александра Федоровна) всегда поддерживал архитектора, специалисты которого продолжали курировать «электрику».
В 1903 г. фирма Р.Ф. Мельцера поставила в кладовые Александровского дворца запасное стекло (тюльпаны, шары и проч.) для люстр, бра, ламп и канделябров. Например, для Кабинета императора заготовили 25 запасных тюльпанов «Тифана» на 237 руб.; в «Кабинет Ея Величества – 4 абажура стеклянных цветных на 48 руб…»; в «Нижний коридор – 5 колпаков хрустальных, граненых на 60 руб…»; в «Детскую игральную – 8 абажуров шелковых на 64 руб…»; в «Учебную комнату – 14 абажуров стеклянных (крем с белым) на 84 руб…»; в «Комнату нянек – 10 тюльпанов матовых на 10 руб…»; в «Верхний коридор – 7 шаров зеленого стекла для подвесов на 77 руб…».[795]
Уютное и комфортное местное освещение было важной частью эстетики модерна, поэтому обычным делом в это время становится устройство местного света на больших диванах. Например, фирмой Р.Ф. Мельцера было поставлено на половину Александры Федоровны «два дивана больших полуциркульных с полками, серого клена полированного, с бронзовыми чеканными колонками и кронштейнами для ламп, с абажурами и драпировками из шелковой материи с кружевами – 2675 руб…».
В конце 1903 г. дворцовые хозяйственники оплатили счет Р.Ф. Мельцера от 15 октября 1903 г., в котором, среди прочего, значилась «переделка лампы с абажуром над бильярдом – 148 руб…», при этом в счете отмечалось, что работа «исполнена по повелению Его Императорского Величества».[796] А в счете от 14 октября 1905 г. указывается, что в кабинете Николая II специалисты Мельцера «поставили новый проводник у лампы над письменным столом – 17 руб…».[797]
Отметим, что и первая электростанция Царского Села не простаивала. Когда в Царское Село на постоянное жительство переехала семья Николая II, сразу же задействовали все имеющиеся мощности. Так, осенью 1904 г. прияли решение об увеличении на 18 фонарей освещения ограды Александровского парка. Для этого закупался «добавочный паровой котел на Певческой электростанции». Работы по модернизации электростанции провели в 1905 г., и обошлись они в 22 071 руб.[798]
Работы по наращиванию освещения ограды Александровского парка продолжались и в последующие годы. В 1907 г. приняли решение полностью убрать из системы освещения керосиново-калильные фонари,[799] заменив их электрическими «с вольтовой дугой». На это выделилось 2982 руб.[800] Эти работы по освещению ограды инициировались Дворцовым комендантом, отвечавшим за безопасность императорской резиденции.
Таким образом, с 1887 по 1905 гг. в Царском Селе запустили две электростанции; проложили электрические сети с трансформаторными станциями в Екатерининском и Александровском дворцах; неоднократно модернизировали системы освещения Александровского дворца; начали работы по замене и расширению освещения ограды Александровского парка; установили художественно выполненные столбы уличного освещения на прилегающих к дворцам улицах.
Работы по развитию электрических сетей продолжались и в последующие годы. С 1905 по 1908 гг. на территории Александровского парка и Александровского дворца провели следующие работы, связанные с «электрикой»: прокладку бронированных свинцовых кабелей по чердакам Большого и Александровского дворцов; прокладку бронированного кабеля с Дворцовой электростанции в Александровский дворец; устройство освещения ограды вокруг Александровского парка (19 438 руб.); устройство электрического освещения в Новом каменном доме для офицерских квартир Сводно-гвардейского батальона; замену свинцовых кабелей свинцованными бронированными для освещения дорог Александровского парка и к Императорскому павильону от 2-го подъезда Александровского дворца; капитальный ремонт внутренней осветительной сети в Александровском дворце «с устройством новых подразделительных досок на 700 ламп (1750 руб.)»; установку в 1905 г. керосино-калильных фонарей для освещения местности, прилегающей к ограде Александровского парка (1138 руб.); устройство электрического освещения в сарае для автомобилей (1335 руб.); капитальный ремонт и переустройство сети освещения в Александровском дворце и замену старого трансформатора новым (4800 руб.); капитальный ремонт звонковой сигнализации в Александровском и Большом дворцах; установку фонаря в Александровском парке у плотины (шлюза, 492 руб.); замену керосино-калильных фонарей электрическими с вольтовой дугой для освещения ограды Александровского парка (3271 руб.).[801]
Постоянно увеличивавшаяся нагрузка на мощности Дворцовой электрической станции вызывала необходимость периодической модернизации оборудования. В ноябре 1906 г. инженер-техник Дворцового управления, заведующий Царскосельской Дворцовой электрической станцией Л.Р. Шведе вступил в переписку с руководством Русского электрического общества Вестингауз о поставках комплектующих для строительства трубопровода к Дворцовой станции, предварительно оценив проект в 22 533 руб.
Эти переговоры были поддержаны инспектором по строительной части Контроля Министерства Императорского двора, который сообщил в Кабинет Е.И.В., что «вследствие существующей перегрузки электрической станции, является желательным по возможности ускорить устройство паропровода».[802] Этот подземный паропровод, собранный из чугунных труб, для водоснабжения парогенератора электростанции должны были протянуть от городского водопровода, начинающегося от плотины на Кухонном пруду в Александровском парке. По результатам проведенного тендера все комплектующие приобретались в германском акционерном обществе «Франц Зейферт и Ко», а исполнителем работ выступало Русское электрическое общество Вестингауз. Проект завершили к 1911 г., и Дворцовая электрическая станция давала ток пятью паровыми котлами и двумя паровыми динамо-машинами.
Любопытно, что в судьбе Дворцовой электростанции имелись и революционные страницы. Дело в том, что после Февральской революции 1917 г. Дворцовой электростанцией некоторое время руководил старый большевик Л.Б. Красин, проживавший тогда с семьей на даче в Царском Селе. За его плечами были бурные страницы революционной молодости, связанной с устройством динамитных лабораторий, формированием боевых дружин, закупок партий оружия за границей, «выколачиванием» денег из предпринимателей на нужды революции. Все это, по большей части, относилось ко временам Первой русской революции 1905–1907 гг. К 1917 г. Л.Б. Красин отошел от активных дел и являлся топ-менеджером солидной фирмы «Сименс и Гальске», которая с 60-х гг. XIX в. активно сотрудничала с Министерством Императорского двора.
В мае 1917 г., опять-таки в поисках денег, В.И. Ленин посетил Дворцовую электростанцию в Царском Селе. По воспоминаниям А.М. Коллонай, «Ленин “досконально” осмотрел электростанцию и, вернувшись, сказал мне с оттенком удивления, но без порицания: “…Красин – инициативный и бесстрашный партиец, а сейчас он по уши влюблен в свою электроэнергию, ни о чем другом не думает… И так это смачно рассказывает про свою технику, что я 6 часов бродил с ним по заводу, времени не заметил. Да, странные эти инженеры, но в будущем, когда начнем строить новую Россию, нам такие-то, как Красин, нужны будут, да не десятки, а тысячи Красиных…”».
В двухэтажном Александровском дворце имелось два лифта. Появление лифтов было вызвано не столько стремлением сделать жизнь хозяев резиденции более комфортной, сколько проблемами со здоровьем не только первых лиц, но и их окружения.
Установка первого лифта в правом флигеле Александровского дворца в 1899 г. была связана с «болячками» императрицы Александры Федоровны. В.И. Яковлев в своей книге упоминает, что в 1899 г. императрица «нервно заболела и не могла передвигаться вообще по лестницам в особенности».[803] Это не совсем так. Дело в том, что проблемы с ногами беспокоили Александру Федоровну с юных лет и носили наследственный характер. О том, насколько серьезны были эти проблемы, свидетельствует то, что у императрицы имелся свой ортопед К.Х. Хорн. Осенью 1899 г. императрица вместе с мужем впервые отправляется на лечение в Германию, на курорт Вольфгартен.
Именно эти непростые обстоятельства и вызвали появление первого лифта на императорской половине правого флигеля Александровского дворца. В 1899 г. техническая контора Петерсен буквально втиснула гидравлическую подъемную машину в проходной коридор (пом. № 77) на половине императрицы, рядом с камер-юнгферской. Этот лифт связывал императорские половины на первом этаже и Детскую половину на втором. Однако внешний вид кабины лифта («люльки») не устроил дворцовых хозяйственников, и заказ на ее исполнение передали фабриканту Свирскому. Столярные работы, связанные с установкой лифта, выполнил мастер Волковский.[804] Судя по всему, именно тогда лифт переместили в коридор.
5 ноября 1899 г., в первый день приезда в Александровский дворец, Николай II записал в дневнике: «С удовольствием вошли в свои уютные комнаты: нового ничего нет – только в коридоре устроена подъемная машина в детскую».[805] Конструкция лифта была такова, что не исключала возможности получения травм. 15 марта 1903 г. такая неприятность случилась с 6-летней Татьяной, которая в силу возраста поднималась на лифте только с няней, и тем не менее Николай II отметил в дневнике: «Татьяна, поднимаясь на машине, прищемила себе ногу довольно сильно».[806]
Второй лифт, на электрической тяге, установили в левом флигеле Александровского дворца в 1913 г. Мемуаристы утверждают, что главной причиной для сооружения лифта стала тяжелая болезнь фрейлины С. Орбелиани, которая умрет в Александровском дворце в 1915 г. Подчеркнем, что в документах прямо указывается, что инициатором работ по устройству лифта была императрица Александра Федоровна, которая, как могла, старалась облегчить парализованной фрейлине ее последние годы жизни.
В начале сентября 1913 г. министр Императорского двора направил в Кабинет Е.И.В. служебную записку, в которой сообщал, что «Ея Императорскому Величеству Государыне Императрице Александре Федоровне благоугодно было повелеть установить на IV подъезде Императорского Александровского дворца подъемную электрическую машину».[807]
От Царскосельского Дворцового управления, курировал эти работы инженер Л.Р. Шведе. По его указанию в сентябре 1913 г. техник Царскосельского Дворцового управления составил примерную смету на планируемые работы (7933 руб. 72 коп.).[808] Затем дворцовые хозяйственники запросили сведения «о стоимости работ по установке машины» у потенциальных подрядчиков: фирме Ф. Сан-Галли, Технической конторе инженера Роб. Эрихсон и Технической конторе Э. Петерсен. Самую лучшую цену предложила фирма Ф. Сан-Галли, которая имела статус Поставщика Императорского двора.
Примечательно, что в техническом задании не упоминалось, что в лифт должно помещаться инвалидное кресло. В нем оговаривалось только, что лифт предназначен «для одновременного подъема трех человек без провожатого из первого этажа во второй на высоту около 6 метров», «подъемная люлька» должна иметь размеры «52 на 33 фут, при высоте 7 фут, с роскошной внутренней отделкой из полированного дерева; электродвигатель переменного однофазного тока для напряжения в 105 вольт… подъемный механизм, предохраняющий люльку от падения. управляться по так называемой кнопочной системе и иметь на обеих этажах вызывные кнопки».
Уже 12 декабря 1913 г. в Александровском дворце состоялось испытание «подъемной машины». В заключении констатировалось, что лифт имеет «равномерный ход и точные остановки на этажах, кнопочная система наружная, действует правильно».
Лифт приняли в эксплуатацию, но вскоре начались проблемы. 13 июня 1914 г. руководство фирмы Ф. Сан-Галли известили, что лифт «в отдельных своих частях оказался неурегулированным, а деревянная кабинка неправильно собранной, вследствие чего происходили неоднократные остановки машины и неправильное функционирование аппаратов».[809] Фирма попыталась «отписаться», однако начальник Царскосельского Дворцового управления князь М.С. Путятин, которому явно все высказала императрица Александра Федоровна, буквально «наехал» на уважаемого поставщика.
В письме, датированном 10 августа 1914 г., он писал, что лифт «продолжает останавливаться на полпути и вообще действует неисправно». М.С. Путятин категорически требовал: «1. Что ныне существующая неисправная машина должна быть немедленно убрана из Дворца; 2. Что деньги до тех пор не будут уплачены, пока эта машина не будет заменена Вами другою машинной системы гидравлической по образцу установленной Вами же в Большом Екатерининском дворце; 3. Если в 7-дневный срок неисправная машина не будет убрана из Дворца и фирма не обязуется установить гидравлическую машину в срок не более 3 месяцев, то Дворцовое управление поручит установку новой машины другой фирме».[810]
Поставщики вняли и пообещали в кратчайшие сроки прислать инженера для диагностики проблем, оправдываясь тем, что по причине спешности работ электрические сети прокладывались в непросохших стенах, что и вызвало нестабильную работу «электрики» лифта.
В акте, датированном 16 августа 1914 г., указывалось, что «Ф. Сан-Галли» проведет замену неисправных механизмов за свой счет и гарантирует их исправную работу в течение года. Все работы должны быть закончены к 15 сентября 1914 г., и лифт был запушен почти в срок – 23 сентября 1914 г.
Система водоснабжения и канализации, естественно, существовала с самого начала «жизни» Александровского дворца. Ее уровень соответствовал стандартам эпохи, и она менялась по мере изменения техники и стандартов жизни.
Уже на стадии проектировки Александровского дворца архитектор Дж. Кваренги запланировал устройство дренажной системы. Это была очень важная позиция, поскольку в Александровском дворце предполагалось устройство глубокого подвала по всей площади дворца. Дренажные трубы охватывали боковые корпуса, также пересекая посредине главный корпус. Трубы имели большое сечение, и по ним, наклонившись, вполне мог пройти человек. Для осмотра труб в 1809 г. заложили спускные люки возле юго-восточного угла дворца.[811]
Также в ходе строительства дворца спроектировали и построили монументальный павильон, игравший роль уборной и располагавшийся к востоку от дворца и к северу от Кухонного корпуса.
Поначалу водой Александровский дворец обеспечивала придворная команда водоносов, а в качестве «системы» канализации использовались различные «шкафики» и ретирадные места. Поскольку дворец строился как летняя дача, в которой предполагалось проживать только 1–2 месяца, то все инженерные системы были крайне лаконичны.
Вместе с тем в 1796 г. в подвале Александровского дворца была устроена баня для великого князя Александра Павловича, и для отвода воды сквозь фундамент провели трубы, выходившие в упомянутую дренажную систему. При этом вода в баню носилась дворцовыми водоносами, что было неудобно и хлопотно. Поэтому летом 1800 г. незатейливую водопроводную систему впервые модернизировали, проложив свинцовые трубы, по которым вода из прудов подводилась прямо в баню Александровского дворца. На этот проект выделили 1152 руб.[812]
В 1804 г. провели модернизацию сточных труб, по которым вода стекала из бани в пруды. Отметим этот факт: вода поступала во дворец из Кухонного пруда, куда, в свою очередь, поступала из Таицкого водовода, а затем сливалась без всякой очистки в Фасадный пруд. Подряд на эти работы взял после торгов «софийский мещанин Михайла Иванов», который обязался прорыть от бани Александровского дворца канал длиною 61 саж. (около 130 метров) «к спущению в оный наполняющейся воды». В этот канал предполагалось сначала положить деревянную трубу с ее «зарытием», на что отпустили по рапорту архитектора Неелова 120 руб.
Кроме этого, подрядчика обязали привести в порядок участок, по которому проходили дренажные трубы, устроенные еще в процессе строительства дворца. М. Иванову предписывалось: «сначала каменную подземную трубу раскрыть и вычистить порядочным образом, а потом зарыть оную с употреблением казенного кирпича», на что выделили еще 214 руб.[813]
Во время капитального ремонта Александровского дворца в 1809 г. коммуникации бани вновь ремонтировались. Во-первых, в бане соорудили четыре изразцовых печи; во-вторых, в баню проложили свинцовую трубу, длиной в 6 саженей (отводную или подводную – из текста документа непонятно); в-третьих, сверху, из дежурной комнаты, сделали новую лестницу в баню; в-четвертых, вокруг всего дворца проложили дренажные трубы с кирпичными сводами, длиной в 307 погонных саженей. Для контроля за их состоянием в дренажные трубы врезали пять колодцев.[814]
Любопытно, что главным импульсом к очередному этапу модернизации канализационной системы служили великокняжеские свадьбы. Когда становились ясны сроки венчания, все придворные хозяйственные службы немедленно вступали в стадию ремонта тех покоев, в которых должны были остановиться молодые.
Будущий Николай I обвенчался с прусской принцессой Шарлоттой, ставшей после принятия православия Александрой Федоровной, 13 июня 1817 г. в Большом соборе Зимнего дворца, а еще в марте для молодых начали готовить покои в Александровском дворце.
В марте 1817 г. начальник Управления Главного штаба Е.И.В. князь П.М. Волконский отдал соответствующие распоряжения архитектору В.П. Стасову. В числе прочего упоминается о замене тканей в ванной комнате Александровского дворца: «В ванную новую на одно окно, диван, кресло и табуреты».[815] Это были финальные отделочные работы в ванной комнате, предназначенной для Александры Федоровны. Судя по высочайше утвержденному счету («в Новом дворце для ванной 14 мая 1817 г…»), в этом помещении провели плотницкие, штукатурные и печные работы, разместили два котла для воды – медный и железный, проложили свинцовые трубы, на смеситель в ванне установили «краны золоченые». Сама же новая ванна была вытесана из гранита и обошлась дворцовым хозяйственникам в 3600 руб.[816] Располагалась она буквально за стеной парадной Мраморной гостиной (Бильярдный зал), а единственное окно выходило на парадный двор (пом. № 18).
Занимался сантехническими работами в Александровском дворце «свинцовый мастер» Томас Клейворт (Clayworth). Отметим, что, судя по документам, в Александровском дворце в 1817 г. ватерклозетов не имелось. При этом в Екатерининском дворце, на половине Александра I, такая сантехническая конструкция к 1818 г. уже использовалась. В документе указывается, что «машинисту» (он именовал себя также «свинцовым» и «паяльным» мастером) Клейворту выплатили 923 руб.: «В Старый дворец на половину Государя за сделание в 1819 г. для умывальницы кранов и труб свинцовых и поправку в 1818 г. машины в отхожем месте, по поданному архитектором Стасовым щету 923 руб…».[817]
Судя по тексту, схема «машины в отхожем месте» для того времени была стандартной. Установленная в подвале Екатерининского дворца паровая машина подавала воду на чердак в резервуар, сшитый из толстых досок и выложенный изнутри свинцовыми пластинами, стыки которых прочеканивались. Из этого резервуара вода самотеком по свинцовым трубам поступала в «умывальницы» и «отхожее место». Еще раз отметим, что такой системы в Александровском дворце к 1817 г. не было и все жившие в нем пользовались ночными горшками, которые закупались вместе с мебельными гарнитурами.
Первые ватерклозеты в Александровском дворце установили летом 1826 г., когда стало ясно, что Александровский дворец при Николае I станет одной из главных загородных резиденций. Тогда дворец ремонтировался по проектам архитектора В.П. Стасова, который отвечал и за водопроводно-канализационные работы.
В документах указывается, что на половине Николая I для Уборной (№ 53) необходимо «сделать на новом месте перегородку, с углублением для дивана, позади которой ванну и ватерклозет, шведскую печку, паркет, стены омраморить, потолок сводом и расписать».[818]Все это было одобрено императором в ходе визита в Александровский дворец 3 апреля 1826 г. «со следующими переменами: ванну не ставить».[819] Заметим, что император ванн не любил, предпочитая «дождевые кабины», прообраз современных «душевых кабин».
Для производства указанных работ привлекли все того же «паяльного мастера» Томаса Клейворта, который 11 мая 1826 г. обязался Конторе Императорского двора провести работы по «сделанию ватерклосетов» в два месяца.[820] 16 мая 1826 г. дворцовые хозяйственники гарантировали «машинисту» Томасу Клейворту «за сделание из собственного материала двух ватерклосетов с медными насосами, фаянсовыми рукомойниками и прочию принадлежностию – 3300 руб. За сборку свинцового ящика для воды с пайкою – 180 руб…».[821]
В результате, к концу лета 1826 г. в Александровском дворце на чердаке установили «4 водяных бассейна», в подвале и в чулане (?) – два медных насоса, с трубами «для поднимания и выпускания воды» (125 руб., установка всех свинцовых труб обошлась в 401 руб.), а также два ватерклозета и три фаянсовые чаши «с принадлежностями»: «кран, баланс, шар, медная пропка и с цепочкою – 15 руб…». В счете Т. Клейворта упоминаются «ясеневого дерева шкапы полукруглые для рукомойников полированных» (3 шт. по 90 руб.)[822] и два малопонятных ящика («полированные из ясеневого дерева 1 шт. (75 р.) и из красного дерева 1 шт. (150 р.)»), которые устанавливались «в бассейны». Возможно, это были душевые кабины, которые запитывались водой из бассейнов. По крайней мере такие «полированные ящики» устанавливались позже и в Петергофском Коттедже, и в Зимнем дворце. Как упоминалось выше, вероятно, Николай I отказался от ванной в своих комнатах в пользу душевых кабин, которые уже имелись в европейском аристократическом обиходе того времени. За все работы Т. Клейворту выплатили 4036 руб.
Установка в 1826 г. двух ватерклозетов в комнатах Николая I и императрицы Александры Федоровны, совершенно не отменяла многочисленных и совершенно привычных «шкафиков». В апреле 1831 г. «столярный мастер Гамбс» среди прочей мебели поставил в Александровский дворец для детей императора: «в комнаты Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Николаевича», которому тогда шел 4-й год, изготовленное из красного дерева «судно детское обитое красным сафьяном и с замшею»[823]; «в комнаты Ея Императорского Высочества Великой Княжны Марии Николаевны», которой шел 12-й год, «судно обитое красным сафьяном» из «дерева акажу»[824]; «в комнаты Ея Императорского Высочества Великой Княжны Ольги Николаевны», которой шел 9-й год, «судно обитое красным сафьяном».
По мере того как Александровский дворец наполнялся прислугой, возникала необходимость решать вопросы, связанные с их комфортным существованием. Сначала это были частные решения, например в 1833 г. в подвале оборудовали для прислуги «отходное место».[825]
В 1837 г., при переделке части комнат в Александровском дворце, вновь привлекли Томаса Клейворта для глобального обновления сантехнического оборудования. В феврале 1837 г. «машинист» Т. Клейворт, согласно контракту, обязывался сделать: «Для постановки и постройки из собственных материалов два ватерклозета, 2 ясеневых стульчака, 3 резервуара отделанных свинцом и запаянных со свинцовыми трубами, медными кранами и со всякими принадлежностями механизмами, в показанном… месте господином архитектором, будет стоить 1800 руб…».[826]Кроме этого, «особливая работа будет построить деревянный резервуар обделанный свинцом и запаять 7 футов длины и 4 фута ширины и 2 фута 6 дюйм глубины. будет содержать 120 ведер воды для снабжения ванны и котла с холодною водою, 400 руб. Всего 2200 руб…».[827]
Располагались новые ватерклозеты, конечно, на императорской половине. В документах указывается, что один ватерклозет находился в ванной комнате императрицы (пом. № 18), укрытый в «тамбурном шкафу» из красного дерева, другой – в «чуланчике возле парадной спальни», на месте голландской печи, предназначенной к сломке.
Поскольку ванная комната тогда не являлась сугубо утилитарным помещением, то в ней, наряду с сантехническими работами, выполнили «живописные и малярные работы»: «в ванной комнате написаны вновь живопись по потолку и сделан на стене фриз согласно оной, также покрыты стены бюрюзовым колером по 3 раза… возле ванной – в комнате, где помещен бассейн, покрыты: потолок и стены палевым колером и выкрашена белилами на масле за 3 раза новая перегородка с дверью».[828]
В связи с устройством в подвале резиденции сервизной кладовой, в документах[829] в октябре 1842 г. мимоходом упоминается, что в подвале Александровского дворца простаивают «без употребления» ванная и баня. Напомним, что это были ванная и баня Александра I, устроенные для него в подвале резиденции еще в 1796 г. Размещение бань в подвалах резиденций было довольно обычным, например, не единожды практиковалось в Зимнем дворце в конце XVIII в.[830]
Поскольку мы знаем, что ванная для будущей императрицы Александры Федоровны была устроена на первом этаже Александровского дворца в 1817 г. (третье окно справа от главного входа со стороны парадного двора), следовательно, ванная и баня в подвале «под комнатами Государыни Императрицы» были «без употребления» по меньшей мере 40 лет. В результате хозяйственники решили «на бывшей ванной сделать столярный овальный щит складной на двух шарнирах длины 4 арш. 10 вер., шир. до 2 арш. 9,5 вер…».[831]
Следовательно, размеры гранитной ванны Александра I были примерно 3 на 2 метра. Упомянем и то, что в 1843 г. в ванной комнате императрицы Александры Федоровны, по распоряжению Николая I, установили некое «устройство» «для греяния белья во время ванной».[832]
Иногда сантехнические новации осуществлялись по инициативе преподавателей подрастающих великих князей и княжон. Например, в ноябре 1844 г. А.И. Философов, отвечавший с 1838 г. за воспитание великих князей Михаила и Николая Николаевичей, обратился к Я.В. Захаржевскому с просьбой «взамен взятых в Гатчинский дворец двух учебных досок и двух дождевых ванн во избежание всегдашней перевозки и ломки оных… в течение нынешней зимы сделать для Царскосельских комнат. такие же. и поставить оные на те же самые места…».[833] Еще раз напомним, что дождевые ванны – это некий прообраз современных душевых кабин. Обратим внимание и на то, что такие душевые кабины тогда были некой редкостью, которую перевозили из резиденции в резиденцию, вслед за их владельцами. В результате к июлю 1845 г. на половинах Николая и Михаила установили две «дождевые ванны» из «цельного ясеневого дерева. с надлежащим прибором» за 136 руб.[834]
Кстати, простенькие «подвижные ватерклозеты» на половинах великих князей Николая и Михаила установили только тогда, когда мальчики уже вступали во взрослую жизнь – в 1848 г. (Николаю было 17, а Михаилу – 16 лет). Эти два «ватерклозета подвижные ясеневого дерева с механизмом» обошлись по 40 руб. за штуку.
Следующий этап перестройки сантехнической системы Александровского дворца был связан со страшной трагедией, произошедшей в его стенах летом 1844 г., когда в Кабинете императрицы умерла от чахотки ее младшая дочь – великая княгиня Александра Николаевна. Для того чтобы как-то стереть тяжелые воспоминания, Николай I начал глобальную перепланировку комнат своей супруги. Тогда рядом со Спальней императрицы, которую устроили на месте гостиной, устроили новый ватерклозет[835] с насосом и трубами для чистой и грязной воды и прочими принадлежностями. Возведение его поручили механику Ф. Пинкертону, который за 200 руб. сер. выполнил работу в июле 1845 г.
Поскольку присутствие Высочайшего двора в Александровском дворце требовало соответствующего обслуживания, то для придворных должностей, размещавшихся в подвале левого флигеля, в 1845 г. решили установить три гранитных бассейна. Объявление о подряде опубликовали в «Санкт-Петербургских Российских ведомостях»: «…сделание в Царском Селе трех гранитных бассейнов в подвальном этаже Нового дворца в левом флигеле в должностях: 1. Тафельдекерской; 2. Кофешенской; 3. Мундшенской с проводкою подземной каменной трубы для стока нечистот из собственных материалов…».[836]
Архитектор Ефимов составил техническое задание для будущего подрядчика: «1. Гранитные бассейны овальные длина – 1,5 арш., шир. – 12 арш., глубина 9 верш. Просверлить в дне дыры или отверстия для выпуска воды, устроить под оным пьедестал, сделать вверху чаш круглый ободок; 2. Сделать от фундамента каменную трубу, ров глубиною 12 вер., шириной до 8 вер. Подбутить дно оного кирпичом, перекрыть лещадною плитою».[837]
Тендер выиграл «монументный мастер» Ефим Тропин. Согласно контракту от 23 июля 1845 г., он должен был изготовить три гранитных бассейна, сверх контракта – проложить каменную трубу в 32 пог. саж.; сделать в коридоре подвала колодец, глубиною от трубы 12 вер., и «таковой же колодец с надворной стороны флигеля возле большой трубы». Вся работа оценивалась в 1578 руб. сер.[838]
Глобальные работы по совершенствованию канализации в Александровском дворце прошли в конце 1840-х гг. Поводом для этих работ стала эпидемия холеры 1848 г. После того как все лето 1848 г. семья Николая I безвыездно провела в Царском Селе, в октябре 1848 г. министр Императорского двора направил архитектору И.А. Монигетти предписание, в котором потребовал «составить немедленно проект на очищение ватерклозетных нечистот из подвалов Старого и Нового Дворцов, с устройством на дворах, каковые проекты представить в Правление…».[839]
5 декабря 1848 г. И. А. Монигетти рапортом докладывал министру, что им составлено две сметы «на сделание во Дворцах общего резервуара для снабжения водою ватерклозетов: по Новому дворцу на 5694 руб. 50 коп.; по Старому – на 4653 руб. 50 коп. Всего на 10 348 руб…».[840]
21 декабря 1848 г. министр Императорского двора сообщил Я.В. Захаржевскому, что «Государь Император высочайше повелеть соизволил: работы сии привести в исполнение, но с тем, чтобы вместо одного резервуара в Новом дворце, устроить два, как показано на возвращаемом плане, каждый в 450 ведер; воду в оные провести из ближайших озер, и труб, между двух резервуаров, как ненужных не делать, яму под лит. “F” отдалить на место, показанное на плане карандашом; исчисленные же на сии работы [средства]. отпустить из Кабинета в будущем 1849 г. по мере требования, работы же кончить к весне».[841]
В смете, составленной И.А. Монигетти, детально расписывались работы по устройству «в Новом Дворце чистого водопровода и отвода нечистот из ватерклозетов: Проложить от пруда до здания Дворца свинцовых труб в диаметре 2 дюйма, для провода в насос чистой воды, пог. саж. около 50; Устроить двойной медный насос с двумя цилиндрами в чугунной раме, с маховым колесом и шестернями и медным воздушным шаром; Провести от насоса труб свинцовых в диаметре 2 дюйма для привода от оных чистой воды в резервуар, пог. саж. 14; Устроить резервуар из соснового леса 2 и 3 дюйма, величиною 450 ведер, с обшивкою 6 фунтовым свинцом и запайкою; Провести от резервуаров к насосу труб свинцовых в диаметре 3/4 дюйма 14 пог. саж.; Провести от резервуара по зданию Дворца труб свинцовых в диаметре 1 1/4 дюйма, для главного привода чистой воды пог. саж. около 50; Продолжить свинцовых труб для провода чистой воды к ватерклозетам в диаметре 1 дюйм пог. саж. 70; 3/4 дюйма пог. саж. 25; Провести от резервуара трубы свинцовой в диаметре 1,5 дюйма для чистки оного, пог. саж. 11; К оным трубам золотник сквозной медный в диаметре 1,5 дюйма; Устроить по ватерклозетам, где потребуется краны медные с поплавками, мест 10; Устроить чаш медных под краны 4; За устройство вновь ватерклозетов 5; Поставить трубы свинцовы в диаметре 4,5 дюйма для отвода нечистот из ватерклозетов, пог. саж. ок. 50; Снять где потребно ватерклозеты для приделки оных к отводным трубам 8; Устроить из 6 вершк. пластин колодцы с люками для чистки оных и с деревянными желобами из бревен 2».[842]Общие затраты оценивались в 5694 руб. 50 коп. О тендере на проведение работ было объявлено через «Санкт-Петербургские Академические ведомости».
Накануне тендера условия подряда уточнили: «Устроить вновь 5 ватерклозетов по образцу устроенных во Дворцах в 1848 г.; Устроить два колодца длиною, шириною в 3,5 арш., а глубиною 3 арш. из сосновых пластин с люками для чистки оных и деревянными желобами из сосновых бревен. Люки, которые для предупреждения дурного запаха должны быть скрыты и углублены от горизонта земли не менее 1,5 аршин».[843]
Будущий проект находился под личным контролем Николая I, который периодически его корректировал. Уже 17 января 1849 г. министр Императорского двора сообщал Захаржевскому о таких «высочайших правках»: «Государь Император высочайше повелеть соизволил: 1. В устраиваемые в Царскосельском Новом дворце ватерклозеты провести воду согласно прежнему предположению, из одного только пруда; равно вместо двух резервуаров, устроить только один, в 500 или 600 ведер, дабы оный не тяготил стены. 2. Из сего резервуара провести трубы по чердаку в ватерклозеты с устройством там кранов в разных местах. 3. Все трубы закопать ныне же и поставить как оныя, так и ватерклозеты на место, канал же прокопать, если нельзя успеть к высочайшему переезду в Царское Село будущею весною, то после когда Высочайший Двор переедет в Петергоф».[844]
Тендер выиграли столярный мастер Якобс Готлиб, который должен был изготовить короба ватерклозетов из ясеневого дерева, и машинист Борис Юнг, отвечавший за устройством резервуара и ватерклозетов. Отметим, что Борис Юнг в 1848 г. установил один ватерклозет в правом флигеле, два ватерклозета – в левом и исправил один уже существовавший.[845] Эти работы проводились накануне вселения в Александровский дворец молодоженов – великого князя Константина Николаевича с супругой Александрой Иосифовной. Любопытно, что подряд предусматривал гарантийные обязательства. Например, Юнг был обязан ежедневно наблюдать за работой ватерклозетов в период высочайшего присутствия. Для этого мастеру предоставлялась квартира близ дворца с отоплением.
В процессе работы вновь возник вопрос, какие трубы укладывать для отвода нечистот от дворца – дешевые деревянные или дорогие чугунные. При этом обращалось внимание, что деревянные недолговечны, а чугунные («как в Петергофе») дороги. Для решения вопроса отправили запрос в Петергоф: «как положены в Дворцовых корпусах в нижнем этаже по коридорам трубы, и на какой глубине для провода нечистот от ватерклозетов: чугунные или деревянные, если деревянные, то из пластин или досок, и какой величины в объеме».[846] В ответе сообщалось, что в Петергофе трубы проложены свинцовые, диаметром в 4 дюйма, с глубиной заложения в 1 аршин.[847]
В процессе работ возник конфликт между машинистом Юнгом и каменных дел мастером Торричелли. Последний сообщал рапортом от 30 сентября 1849 г. в Царскосельское Дворцовое управление, что «при укладке механиком Юнгом в Царскосельском Новом дворце в коридорах правого и левого флигеля деревянных труб, для отвода нечистот от ватерклозетов, я объяснял г. архитектору Монигетти, что через них неминуемо будет проходить дурной запах и что во избежание сего необходимо положить трубы свинцовые. На что г. Монигетти отвечал мне: что это делается согласно контракту и должно так быть. Механик Юнг объявил, что дурной запах, оказавшийся в упомянутом дворце, происходит от худой закладки кирпичом свинцовых труб. На это имею объявить, что каменные работы производились им самим под непосредственным его же наблюдением, согласно контракту… через свинцовые трубу запах не может проникнуть…».[848]
В результате проведенных работ в Александровском дворце установили 4 ватерклозета в подвале для служителей, 4 мочевые чашки; одну рукомойную чашу для великой княгини Марии Николаевны, а также устроили «чашу для нечистой воды у главного подъезда Государыни Императрицы».[849] Кроме этого, в ванной комнате императрицы Александры Федоровны заменили все свинцовые трубы. Из комнаты великой княгини Ольги Николаевны был переставлен канализационный насос и установлен бассейн. Также была проведена чистая вода «к купальному шкафу Государя и отведена грязная и сделан к оному кран».
После смерти Николая I в Александровском дворце никаких сантехнических обновлений не проводилось почти 10 лет. Только в 1864 г., когда в очередной раз наметилась свадьба великокняжеского уровня, начались некоторые подвижки. В октябре 1864 г., когда после визита великого князя Николая Александровича в Данию стало ясно, что в июле-августе 1865 г. состоится свадьба, архитектору Видову приказали «немедленно заняться составлением сметы необходимым переделкам».[850] Смета тогда составила 18 000 руб., и в нее включили некоторые сантехнические работы. Однако свадьба не состоялась по причине смерти наследника-цесаревича в апреле 1865 г., но обозначилась свадьба будущего Александра III, намеченная на сентябрь 1866 г.
Готовясь к свадьбе, великий князь Александр Александрович посетил Александровский дворец, и по его желанию в смету ремонтных работ внесли установку одной ванны, умывальника, перестановку ватерклозета на другое удобное место, «со сделанием новой обшивки (в уборной комнате)». Ванна невесты должна была остаться в том же помещении, где находилась ванна Александры Федоровны.
В смете, в разделе «Механическая работа», приводится полный перечень произведенных работ: «Для ванны – поставить медный котел в 30 ведер, к нему свинцовые трубы в 1/4 дюйма, для горячей воды труб в 1 дюйм; Разобрать ватерклозеты: один в коридоре бельэтажа, а другой в верхнем этаже; Поставить в два ватерклозета новые фаянсовые чашки и поддонник; Переправить [то есть отремонтировать] купальный шкаф и в резервуар к нему, поставить медный 1/2 д. кран с шаром; Вылудить медный таз к умывальнику; Установить медный паровой котел для ванны; Переставить ватерклозет; Для ванны поставить кран бронзовый высеребряный, формою лебедя, бронзовую вызолоченную ручку с надписью; Сетку с пробкою; Устройство для предотвращения запаха из труб; Сделать умывальный шкаф орехового дерева с мраморною доскою; Сделать ясеневую обшивку для ватерклозета». Все работы были выполнены в срок, к сентябрю 1866 г.
Однако новые стандарты не отменяли старых. При «обмеблировании комнат, предназначенных Государю Наследнику Цесаревичу в бельэтаже Александровского дворца», в спальне молодоженов наряду с двуспальной кроватью оставался и «ночной шкафик с мрамором».[851]
Таким образом, сформировавшаяся в конце 1840-х – начале 1850-х гг. система канализации и водопровода просуществовала без принципиальных изменений вплоть до конца XIX в. Даже начало нового царствования в 1881 г. не привело к каким-то серьезным ремонтным работам в Александровском дворце, поскольку все силы и средства были брошены на устройство и обновление Гатчинского дворца. Тогда только перетянули обивку на мебели на императорской половине в Александровском дворце. К весеннему «Высочайшему присутствию будущего 1882 г… На половине Ея Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны» запланировали в ванной комнате Ея Величества поменять «ситцевые занавесы на белой коленкоровой подкладке, обивка цветным ситцем стен и потолка до ниши, а также розовым коленкоровым гласе стен и потолка в нише».[852]
Примерно с конца 1870-х гг. придворные медики стали ужесточать требования к качеству воды, поступающей в императорские резиденции. Брались пробы воды, и для анализов их отправляли в придворную аптеку. Эта практика имела и политическую составляющую, поскольку руководители дворцовых спецслужб опасались, что революционеры могут отравить воду в дворцовых водозаборах или баках, расположенных на чердаках резиденций.
В феврале 1879 г. управляющий Царскосельским Дворцовым управлением К.Г. Ребиндер в письме в Кабинет Е.И.В. сообщал: «ввиду появляющихся с некоторого времени эпидемических болезней, озабочиваясь заблаговременным принятием санитарных мер… проект… из коих некоторые уже приводятся в исполнение особою Санитарною Комиссиею.
Вода из таицких ключей. предварительно омывая почти все пруды в Императорских садах, изливается в устроенный при кухне в Новом дворце бассейн. не только весною, но и летом бывает иногда мутною и с каким-то особенным вкусом», поэтому он предлагал «устроить в пруду при кухне Нового Дворца фильтр, из которого вода поступала бы в гранитный бассейн. устройство может обойтись от 1500 до 2000 руб…».[853]
Следует пояснить, что Кухонный пруд, питаемый водою из Таицкого водовода, являлся главным источником воды для Царскосельского городского водопровода. Распределительный ковш этого водопровода находился в особом деревянном павильоне возле Кухонного флигеля.
В марте 1879 г., после всех согласований в Кабинете Е.И.В., министр Императорского двора разрешил строительство «особого фильтра» для воды «при плотине, снабжающей Царское Село водою, у кухонного флигеля Александровского дворца». Конструкция фильтра, как следует из рапорта архитектора Видова, была крайне лаконичной, но для своего времени довольно эффективной. Уже к октябрю 1879 г. значительная часть работ была выполнена: «Бревенчатый сруб с настилкою потолка окончен, обсыпка вокруг оного булыжным камнем, щебнем и песком приводится к окончанию, чугунный желоб для соединения фильтра с водоразборной чашей выполняется на заводе Сан-Галли и будет в непродолжительном времени доставлен и поставлен на место, затем будет приступлено к завалке фильтра глиною и землею».[854]
Однако лаконичная конструкция фильтра (галька и речной песок) не обеспечивала той надежности, которую требовали придворные медики. Поэтому в 1885 г. построенный фильтр пришлось ремонтировать. В октябре 1885 г. заведующий императорскими Царскосельскими дворцами капитан Ионов, при поддержке заведующего Таицким водопроводом инженера Зброжека запросил разрешение на ремонт фильтра «при Кухонном пруде близ Александровского дворца».[855]
Действительно, все основания для начала ремонта имелись. Как показало обследование, «устроенный в 1880 г. в Кухонном пруду фильтр для очистки воды, поступающей из сего пруда в городской водопровод, вследствие движения грунта и осадки фильтрующих слоев пришел в такое расстройство, что вовсе не фильтрует и пропускает в городской водопровод не фильтрованную воду».[856] Работы по исправлению фильтра были проведены в 1885 г., одновременно были отведены дождевые стоки от Кухонного пруда и устроены водоочистительные колодцы при Крестовом канале.
В конце правления Александра III отпала необходимость в резервуарах на крышах императорских резиденций, поскольку в 1887 г. в строй вступили водонапорные Орловская и Певческая (арх. А.Ф. Видов) башни.
Вновь работы по модернизации водопроводной и канализационной сети начались в Александровском дворце в 1894–1895 гг., с началом царствования Николая II. Проведя неделю с молодой женой в Александровском дворце в своих еще детских комнатах, Николай II, уезжая в Петербург 28 ноября 1894 г., распорядился «поставить в уборной комнате Его Величества[857] в Александровском дворце новую медную ванну и обшить ее деревом; В ванной комнате Ея Императорского Величества поставить печь, обить стены и мебель новым материалом и настелить новую дорожку в опочивальне». Кроме этого, хозяйственники, предполагая вновь плотное заселение подвала дворца прислугой, признали как «крайне необходимые» работы по увеличению числа ватерклозетов в подвальном этаже Александровского дворца.[858]
Отвечал за эти косметические работы в комнатах «Их Императорских Величеств и Детской половины в нижнем и верхнем этажах правого флигеля Александровского дворца» мебельных дел фабрикант Карл Гринберг, который в декабре 1894 г. «объявил нижеследующие решительные цены». В этом обширном перечне мебели имелась и «сантехническая составляющая»:
30 марта 1895 г. Николай II лично «объявил» министру Императорского двора о необходимости «в уборной комнате Его Императорского Величества поставить ванну, находящуюся ныне в таковой же комнате левого флигеля Дворца… постелить ясеневую обшивку и заделать там же дверь выходящую в коридор. В ванной комнате Ея Императорского Величества закрыть ход на антресоль, переделать лестницу из этой комнаты в смежный коридор; переставить ванну и обить стены и потолок английским ситцем по представленному образцу».[860]
27 мая 1895 г. император распорядился обшить стены и потолок в своей ванной комнате ясеневой обшивкой и установить высеребренную ванну. В ванной комнате императрицы установили такую же высеребренную ванну и устроили лестницу в верхний этаж. Забегая вперед, упомянем, что Александра Федоровна вскоре распорядилась обтянуть свою ванну замшевым чехлом, поскольку ее раздражало прикосновение металла.
Осенью 1895 г. на устраиваемой императорской половине в правом флигеле Александровского дворца начались масштабные сантехнические работы:
Во-первых, поменяли все архаичные ватерклозеты, установленные еще при Николае I, механику Гольштеге «за ватерклозетные работы» выплатили 6000 руб.
Во-вторых, установили по всему Александровскому дворцу фильтры для воды. 10 октября 1895 г. гоф-фурьер Яковлев сообщил начальнику Царскосельского Дворцового управления, что император приказал «поставить к кранам фильтры в Александровском дворце до 14 штук, а именно в комнатах Государыни Императрицы 1, в комнатах Государя Императора 1, в верхнем этаже правого флигеля 1, в верхнем этаже левого флигеля 1, на Детской половине левого флигеля 1, в буфете по бельэтажу 1, в верху по прямой линии 1, на подъезде Его Величества 1, по подвальному этажу до 9».[861]
Дворцовые хозяйственники в октябре 1895 г. немедленно озаботились вопросом, провели мониторинг соответствующего сегмента рынка и решили, что «самые лучшие для нас фильтры системы Нордмейер-Беркефельд (из кремнистого туфа)… как я лично убедился в течение 6-ти месяцев. фильтры легко очищаются и удаляют все механические примеси к воде, не портят вкуса таковой, даже при долговременном использовании. В Александровском дворце в буфетной и на кухне следует поставить фильтры из трех и более фильтров».[862] В подвале дворца тогда имелось 8 ватерклозетов и 3 медных умывальника.
Летом 1895 г. Николай II поставил перед дворцовыми хозяйственниками совершенно новую, небывалую задачу – установить на его половине купальный бассейн. 17 мая 1896 г. начальнику Царскосельского Дворцового управления В.Е. Ионову поступил проект «со сметою высочайше одобренной переделки уборной в Александровском Царскосельском дворце», подготовленный архитектором «граф де Рошфор».[863] К осени 1896 г. бассейн для императора построили в его Уборной комнате, которую из-за особенностей декора стали именовать Мавританской. Уборная была плотно насыщена восточными, «мавританскими», мотивами, включая камин, выложенный изразцами с восточным орнаментом. К этому времени провели и все сопутствующие работы: переделали водосточные трубы (2025 руб.) и канализацию Александровского дворца (2932 руб.).
Когда на тезоименитство супруга (6 декабря 1896 г.) Александра Федоровна подарила ему пробковую лодку, император не удержался и испытал ее прямо в бассейне! В дневнике среди прочего он записал (7 декабря 1896 г.): «По вечерам радуюсь в своей писсине и катаюсь в пробковой лодке, которую получил на именины от Аликс».
Поскольку Александровский дворец стал фактически главным домом для семьи Николая II, то для обеспечения безопасности резиденции в 1897 г. фирма Сименс и Гальске провела пожарную сигнализацию и пожарный водопровод. Для этого вдоль фасадов дворца установили 12 пожарных колодцев. Была налажена и пожарная служба: караульное помещение находилось в подвале, а пожарный пост в специальной башенке на чердаке дворца.
Но все это были локальные ремонты. Когда в мае 1902 г. архитектор Р.Ф. Мельцер начал глобальные перепланировки правого флигеля Александровского дворца, то они, конечно, затронули и сантехнические сети резиденции. 22 мая 1902 г. Николай II распорядился «в правом флигеле Александровского дворца все ватерклозеты старой системы и фановые трубы заменить новыми».[864] Эти работы также выполнялись специалистами фирмы Мельцера. Кроме прочего, решением архитектора стены и полы ванн и ватерклозетов на императорских половинах выстлали метлахской плиткой, привезенной из Германии.[865] Согласно смете, на сентябрь 1902 г. «на капитальный ремонт водопровода и ватерклозетов… вызываемый переустройством Концертного зала и облицовкой искусственным мрамором стен коридора и библиотеки» отпускалось 7700 руб.[866]
Говоря о модернизации водопроводной системы Александровского дворца, следует иметь в виду, что в XIX – начале XX в. инфекционные заболевания членов императорской фамилии не были редкостью. Так, Александр III в 1866 г. переболел брюшным тифом. Его сын, Николай II, едва не умер от тифа в Ливадии в ноябре 1900 г. Осенью 1903 г. в имении Спала скоропостижно скончалась от брюшного тифа младшая сестра императрицы Александры Федоровны, так что опасность заражения через загрязненную воду постоянно имелась в виду придворными медиками. Поэтому осенью 1901 г. по распоряжению министра Императорского двора провели исследования царскосельской воды.
В рапорте от 29 сентября 1901 г. на имя В.Б. Фредерикса приведены следующие данные химического и бактериологического исследования воды: «Данные химического исследования представляются весьма благоприятными и указывают на добросовестный характер воды. При бактериологическом исследовании ни в одном из образцов воды ни разу не обнаружено ни тифозной, ни кишечной палочки, ни каких бы то ни было других болезнетворных микроорганизмов; поэтому и с этой стороны вода оказалась безвредною для здоровья».[867] Кроме этого, в документе приведены результаты исследования воды орловских источников, которые проводились «доктором Пастором» 11 августа 1894 г. Но при всех положительных качествах воды сам водовод настоятельно рекомендовалось убрать в трубы.
Управляющий Придворной медицинской частью Министерства Императорского двора лейб-медик Н.А. Вельяминов рекомендовал оставить уже опробованные во дворце фильтры системы Беркефельда «по сравнительной легкости их чистки и стерилизации». Отметим, что вопрос о фильтрах и качестве воды был столь серьезен, что на совещании технической комиссии Кабинета Е.И.В., состоявшемся 2 декабря 1901 г., председательствовал сам министр Императорского двора В.Б. Фредерикс.
В 1901–1904 гг., после сооружения Орловского водопровода по проекту архитектора С.А. Данини, близ Александровского дворца, напротив Знаменской церкви, построили подземное водохранилище. В этом подземном гранитном водоеме отстаивалась вода, предназначенная исключительно для Александровского дворца.
Поэтому, когда в январе 1902 г. представитель акционерного общества водоочистительных фильтров «Ферролит» обратился с предложением установить фильтры для воды, идущей в бассейн императора, к этому предложению отнеслись очень внимательно.
Целесообразность предложения рассматривалась специалистами Совещательного технического комитета Хозяйственного отдела Министерства Императорского двора. В их заключении отмечается, что вода во дворец поступает по частично открытому водоводу, в который неизбежно попадает различный мусор. Поэтому установку батареи из трех фильтров системы «Ферролит» сочли целесообразной, но монтаж оборудования и все испытания должны были быть проведены за счет фирмы.[868] Это было стандартное требование ко всем подрядчикам, предлагавшим различные новаторские идеи.
Уже в конце января 1902 г. было составлено предварительное заключение специалистов Придворной медицинской части об эффективности работы фильтров. Констатировалось, что фильтры годятся только для бассейна, но не для питьевой воды, что фильтры очищают воду только от механических примесей и взвеси, поэтому необходимы дополнительные бактериологические исследования. Также в заключении отмечалось, что в таицкой воде много извести и вода при нагревании становится мутной, поэтому батарею фильтров необходимо увеличить до двадцати. 14 февраля консолидированное мнение специалистов доложили Николаю II, который после своей болезни в Ливадии (брюшной тиф), очень внимательно относился к вопросам санитарии и гигиены.
В конце марта 1902 г. под контролем инженер-механика Шведе фильтры для очистки воды смонтировали на чердаке Александровского дворца (счет от фирмы на 1683 руб. 30 коп.). 30 марта 1902 г. установку запустили. В заключении констатируется, что через систему проходит 63 ведра воды за час, что имеется возможность отключения фильтров, не прерывая подачи воды для бассейна, что действие фильтров удовлетворительно, что установка их целесообразна, но необходим химический анализ профильтрованной воды, после чего можно будет принять окончательное решение.
В середине апреля 1902 г. провели химический анализ профильтрованной воды, согласно которому «вода становится бесцветной, прозрачной, теряет аммиак, органические вещества и большую часть свободной угольной кислоты, освобождается от значительного количества микроорганизмов, но далеко в несовершенной степени».[869] При этом подчеркивалось, что «нефильтрованная вода из Царского Села желтоватого цвета, с возросшим количеством органических веществ с присутствием аммиака, с необычным, огромным количеством микроорганизмов по причине таяния снега и обмывания берегов водовода», поэтому предлагалось, чтобы «вода, не прошедшая через подлежавшие установке фильтры системы Беркефельда, не употреблялась во дворце вовсе».
Окончательное заключение было подготовлено только в начале июня 1902 г. В нем констатировалось, что фильтры действительно способствуют очищению воды, но задерживают микроорганизмы «далеко в неполной степени», поэтому «пользование фильтрами для купального бассейна могло бы считаться допустимым, как временная мера – до окончания общего устройства водоснабжения». Выделенный кредит на приобретение фильтров для воды составил 9914 руб.
Наряду с фильтрами «Ферролит» (для очищения воды бассейна), с помощью фильтров Пастера очищали питьевую воду. Эти фильтры состояли «из небольших цилиндров (вершков 9-10 высоты) с пористыми фаянсовыми трубками, проходя через которые, вода под напором освобождалась от механических примесей».[870]
Еще раз отметим, что строительная фирма Р.Ф. Мельцера работала «под ключ», буквально монополизируя все ниши. Например, в счетах, представляемых дворцовым хозяйственникам фирмой Р.Ф. Мельцера, имеется множество деталей, связанных с оборудованием и насыщением даже интерьеров ванных комнат. Так, в ванной августейших детей имелось два хрустальных абажура; полочка стеклянная с полированными кромками.[871] В уборной Николая II находилось два пятника[872] (в ватерклозете), ящик для бумаги в ватерклозете красного дерева полированный, шнур и грузики для вентилятора, умывальник, чехол для ванны из моющегося кретона.[873]
Поскольку всё, включая сантехнику, периодически выходит из строя, такая же история случилась и с бассейном императора летом 1907 г. В июне 1907 г. дворцовые хозяйственники настоятельно просили Р.Ф. Мельцера «приехать в Александровский дворец… для осмотра Собственного Его Императорского Величества бассейна в Александровском дворце и для принятия на себя работ по его переделке».[874]
Что там было с бассейном летом 1907 г., из документов не ясно (производился какой-то ремонт), но ясно то, что монополизация Р.Ф. Мельцером работ по модернизации технической инфраструктуры Александровского дворца вызывала категорическое неприятие со стороны руководства Царскосельского Дворцового управления. Его руководитель генерал-майор Ф.Н. Пешков, обращаясь к министру Императорского двора (25 июля 1907 г.), настойчиво просил отстранить Мельцера от работ по отоплению, освещения и водопроводу,[875]однако все осталось как есть.
Эта «техническая история» с бассейном получила продолжение в 1908 г., когда в бассейне Николая II отвалилось несколько кафельных плиток. 29 мая 1908 г. архитектор С. А. Данини сообщил руководству, что «в Собственном Его Величества бассейне некоторые плитки отстали от своего грунта».[876] При этом в служебной переписке подчеркивалось, что «в прошлом году бассейн был отремонтирован распоряжением Архитектора Высочайшего двора Мельцера». В результате 7 июня 1908 г. хозяйственники Министерства Императорского двора предложили Р.Ф. Мельцеру «немедленно исправить бассейн безвозмездно, но предварительно этого осмотреть бассейн Технической комиссией в присутствии архитектора Мельцера с составлением акта о состоянии бассейна».[877]
В составленном 9 июня 1908 г. акте констатировалось, что «при выстукивании некоторых. плиток в количестве около 50, которыми облицован пол и стенки бассейна звучат иначе чем другие, издают пустой звук», что, как сочли специалисты, означало: плитки неизбежно отвалятся от стенок бассейна. Дворцовые хозяйственники хотели вскрыть несколько плиток, но представитель Р.Ф. Мельцера архитектор А.А. Стаборовский решительно этому воспрепятствовал, заявив, что, «по его мнению, бассейн вполне хорош».[878]
Получив этот акт, Р.Ф. Мельцер немедленно перешел в атаку, написав 18 июня письмо помощнику управляющего Кабинетом Е.И.В. Н.Э. Рюдману: «Заявление Начальника Царскосельского Дворцового управления об отставших якобы плитках неправильно… бассейн ремонтирован под моим наблюдением. мне казалось бы что для подобных опытов могло бы быть избрано другое место, а не бассейн Его Величества. вчера 17 июня в Нижнем Петергофском дворце я имел счастие говорить по поводу этого дела с Его Величеством, что при отъезде из Царского Села Государь соизволил сказать генерал-майору Ф.Н. Пешкову, что бассейн хорош и чтобы в бассейне без меня, Мельцера, ничего не делалось. просить [начальника ЦС Дворцового управления] чтобы никакие дальнейшие обследования и опыты не производились, т. к. они излишни и наносят безусловный вред бассейну».[879]
В свою очередь генерал-майор Ф.Н. Пешков в письме к министру буквально «размазал» Мельцера: «…заявление претензии Р.Ф. Мельцера на обследование бассейна без его Мельцера ведома, представляется весьма странным, т. к. кому же, как не Дворцовому управлению надлежит следить за исправностью всех частей дворца, а в особенности Собственных Их Величеств покоев…»[880] – и приводил соответствующее заключение технического совещания.
Однако у Р.Ф. Мельцера имелся прямой выход на императора. Это был решающий аргумент в хозяйственно-административном споре. 7 июля 1908 г. «Государь Император высочайше повелеть соизволил: оставить бассейн Его Величества в Царскосельском Александровском дворце без исправления, изъяв его из ведения Дворцового управления и возложив всю ответственность на архитектора Высочайшего двора Мельцера».[881] В результате специалисты фирмы Р.Ф. Мельцера за очень приличные деньги провели в 1908 г. легкий ремонт императорского бассейна: «снят налет с плиток и решеток для выпуску воды, вычищены решетки и выникелирован вновь впуск для воды, осмотрены все плитки и вымыты».[882]
Отметим и то, что только после переезда семьи Николая II в Александровский дворец в 1904 г. окончательно отпала необходимость в баках для воды, находившихся на крыше резиденции. В 1906–1907 гг. выделили 30 487 руб. на «работы по присоединению к новой канализации Дворцов и дворцовых зданий».[883] Проект на работы был составлен инженером Л.Р. Шведе.
В начале 1914 г., при ремонте комнат цесаревича Алексея, были проведены некоторые сантехнические работы. Причем эти работы проходили по дополнительной смете: «Водопровод – 3748 руб…»[884], помимо выделенных 11 898 руб. Так была оборудована заново «Ванная комната Его Высочества: ванна, кушетка, покрышка деревянная на ванну, ковер на пол бистр оливковый в 4 полотнища длиной 6 арш. 5 вер., циновки».[885]
В Российской империи системам связи во все времена уделялось большое внимание. Особенно в императорских резиденциях. На протяжении веков скорость распространения информации определялась выносливостью фельдъегерей и их лошадей. Для Российской империи с ее огромными пространствами эта «скорость прохождения сигнала» имела колоссальное значение, связывая ее воедино. Поэтому оперативности доставки информации уделялось первостепенное внимание. Когда в XIX в. начался быстрый прогресс средств связи, то все новшества в числе первых появлялись именно в императорских резиденциях.
Николай I как человек с инженерным образованием уделял вопросам оперативной связи первостепенное внимание. Для него «скорость прохождения сигнала» имела особое значение. Дело в том, что в период междуцарствия в ноябре-декабре 1825 г. отсутствие подобных систем связи при обмене информацией между Петербургом, где находился великий князь Николай Павлович, и Варшавой, где жил великий князь Константин Павлович, сделали возможным выступление декабристов. В 1830-1840-е гг. Николай I начал лично «тестировать» две новаторские для того времени системы связи: оптический и электромагнитный телеграфы. Обе эти системы связи в свое время испробовались и в Царском Селе.
Первой была опробована система оптического телеграфа. 15 мая 1836 г. министр Императорского двора П.М. Волконский сообщил Я.В. Захаржевскому, что «Государю Императору угодно чтобы в Царском Селе на башне Его Императорского Высочества Наследника, устроен был телеграф с занятием в сей башне 4-го и 5-го этажей, а для жительства сигналистов подвала оной, и что таковое устройство будет производиться по распоряжению Департамента Военных поселений».[886] Таким образом, сигнальный пост на Белой башне был вписан в систему оптического телеграфа, протянувшегося вплоть до Варшавы.
Устройство станции оптического телеграфа[887] на 5-м этаже заставило поменять крышу на Белой башне, сделав ее плоской. Это приводило к протечкам, что, в свою очередь, вынуждало к постоянным ремонтам. Один из таких ремонтов крыши прошел летом 1840 г.[888]
С Царским Селом также связана история становления и развития электромагнитного телеграфа, восходящая к осени 1832 г., когда Павел Шиллинг провел первую публичную демонстрацию этой системы связи. Об опытах Шиллинга стало известно Николаю I, который отлично понимал, какое значение имеют подобные работы для России с ее колоссальными просторами. Поэтому Николай I «лично ознакомился с телеграфным аппаратом барона Шиллинга».[889]
П.Л. Шиллинг умер в 1837 г. У него нашлись последователи в лице талантливого академика Б.С. Якоби, который в 1841 г. установил телеграфную связь между Зимним дворцом и зданием Главного штаба. Протяженность линии составила всего 394 м. Эта линия проводного телеграфа стала первой в России. В 1842 г. Якоби протянул вторую ветку проводной телеграфной связи – по маршруту от Зимнего дворца до Главного управления путей сообщения и публичных зданий, длиной в 2,7 км. В 1843 г. Якоби проложил третью телеграфную линию – по маршруту Петербург – Царское Село, протяженностью уже около 25 км. Если быть точным, эта «царская линия связи» соединяла два кабинета царя – в Зимнем и Александровском дворцах. Руководили прокладкой линии инженер-полковник Кроль и академик Якоби. Телеграфная линия начиналась от подвала левого флигеля Александровского дворца, где была установлена гальваническая батарея. Огибая собственный 4-й подъезд, она шла через каменную плотинку-мост, Александровку и Пулково по старому шоссе в Петербург. В подвале Александровского дворца, кроме помещения для батарей, была устроена одна комната для офицера, другая – для сигналистов, заряжания батарей и сушки банок.[890] После этого телеграф на долгие годы стал основным средством связи. В 1853 г. были проложены телеграфные линии от Зимнего до Гатчинского дворца, Александрии в Петергофе и в Ораниенбаум (до Кронштадта).
Любопытно, что уже тогда возникла старая как мир проблема – при различных земляных работах повреждались подземные системы связи. Например, в августе 1849 г. «при устройстве деревянных труб для отвода нечистот из ватерклозетов Нового дворца, по неосторожности мастеровых, поврежден проводник электромагнитного телеграфа, находящегося в кабинете Государя Императора упомянутого Дворца».[891]
В 1860-х гг. в Александровском дворце появилась система электрической сигнализации. Сначала это была пожарная сигнализация. Когда Николай II превратил Александровский дворец в свою главную резиденцию, систему электрических звонков расширили за счет оборудования системы «тревожных кнопок», выведенных на посты охраны. Например, в спальне Николая II в Александровском дворце на столике у кровати была тревожная кнопка звонка в караульную комнату. Такая же тревожная кнопка была установлена на его рабочем столе. Другие, не столь важные кнопки электрических звонков были оформлены «по-царски»: например, бриллиантовая кнопка связывала с детской, жемчужная – с прислугой, рубиновая – с лакейской.[892]
В 1890-х гг. в Александровский дворец протянули телефонный кабель, установив необходимую аппаратуру, преимущественно системы «Эриксон». В апреле 1897 г. последовало распоряжение дворцового коменданта П.П. Гессе об устройстве «прямого телефонного сообщения между Царским Селом и Гатчинской Дворцовыми телефонными станциями».[893] В Александровском дворце телефонная станция находилась в подвале. Там постоянно дежурили два чиновника Дворцовой полиции, прослушивавшие все телефонные разговоры. Кроме этого, в подвале были установлены две телефонные будки для желающих позвонить. Летом 1915 г. по представлению начальника Дворцовой полиции Б.А. Герарди состав дежурных полицейских надзирателей на дворцовой телефонной станции увеличили на три человека, поскольку действующие дежурные не успевали «контролировать некоторые разговоры».[894]
В самом Александровском дворце, судя по описям и фотографиям, телефонов по тому времени было более чем достаточно – 26 аппаратов в Александровском дворце и Кухонном флигеле.[895]
Отметим, что в двух кабинетах Николая II (в Старом и Новом) телефонов не было. Видимо, в деловой практике первых лиц тогда было принято выслушивать личные доклады. Единственный телефон на половине царя находился в камердинерской, которая была расположена на антресолях, над личными комнатами царя.
В покоях императрицы телефонных аппаратов было больше. В Палисандровой гостиной Александры Федоровны, на полушкафу у задней стены, было установлено два телефонных аппарата. Один из них был соединен со Ставкой Верховного главнокомандующего русской армией в 1914 г. В Сиреневом кабинете, где большую часть дня проводила императрица, телефон стоял на отдельном столике. На втором этаже Александровского дворца, на Детской половине, находилось пять телефонных аппаратов. При этом, судя по фотографиям из альбома А.А. Вырубовой, их местоположение периодически менялось. Например, когда великая княжна Татьяна Николаевна в феврале 1913 г. заболела тифом, то на тумбочке рядом с ее кроватью поместили телефон.
После того как началась Первая мировая война, система дворцовой телефонной связи получила дальнейшее развитие. Во-первых, в 1915 г. была проложена прямая телефонная линия, соединившая Александровский дворец со Ставкой Верховного главнокомандования в г. Могилеве. Приемная станция этой линии располагалась в Лицейском флигеле. Этой телефонной линией постоянно пользовалась императрица Александра Федоровна в годы войны. Возможно, именно этот телефонный аппарат стал источником слухов о том, что «императрица-шпионка» и по прямому телефонному проводу разговаривает с Берлином. После Февральской революции 1917 г. в Александровский дворец даже приезжала специальная комиссия для проверки этих бредовых слухов. Во-вторых, для предотвращения обрыва линий связи в случае авиационной атаки Александровского дворца все телефонные провода были уложены под землей в бронированном кабеле. Там, где они тянулись по стенам, были выдолблены каналы и провода вмуровывались в них. В-третьих, для дворцового коменданта В.Н. Воейкова была проложена личная, дублирующая, телефонная сеть с коммутатором на 50 номеров.
В тяжелый для власти 1905 г., когда в стране нарастала политическая нестабильность и вздымалась вторая волна политического (эсеровского) терроризма, средства связи приобрели особое значение. Именно в годы Первой русской революции императорские резиденции начали оснащать радиостанциями, или, как тогда говорили, «беспроводным телеграфом». Николай II впервые лично протестировал эту систему связи в 1905 г. в Царском Селе. В этом же году на дворцовом телеграфе установили «станцию беспроводной связи».[896]
В последующие годы радиостанции неоднократно менялись, пока в 1915 г. в Царском Селе не оборудовали мощную стационарную радиостанцию. К этому времени это была уже привычная и надежная система связи, жизненно необходимая главной императорской резиденции.
Кухонный корпус Александровского дворца возводился вместе с дворцом по проекту и под контролем архитектора Дж. Кваренги и был закончен к 1796 г. Двухэтажное «П»-образное здание включало 65 помещений, в которых располагались кухонные службы (первый этаж) и жилые помещения (второй этаж).
Судя по описи 1803 г., в нижнем этаже кухни находились служебные помещения («пекарня о двух покоях», два «хлебных покоя», кондитерская, кофишенская, погреб, гардеманж, брантмейстерская, расхожая поварня, собственная поварня, скатерная и сервизная), а на втором этаже жил персонал кухни.[897] В документах 1811 г. упоминается, что на нижнем этаже располагались Кладовая, Булошная, Хлебная и Кондитерская.
Сам Кухонный корпус был оштукатурен «с рустиками и окрашен», одни ворота корпуса выходили на улицу, а другие – в сад.[898]В отчете генерал-майора Я.В. Захаржевского за 1818 г. упоминается, что на «исправление штукатурки» Кухонного отделения Александровского дворца были выделены некоторые деньги.[899] Как следует из «Краткой выписки из сметы на 1822 г…» архитектора Неелова, часть денег пошла «на сделание подземных труб при кухонном отделении Нового дворца» (3830 руб.).[900]
Самые значительные ремонтные работы в Кухонном корпусе провели на рубеже XIX–XX вв. В 1897 г. Кухонный корпус отремонтировали и обновили его кухонное оборудование. Например, на первом этаже соорудили «аквариум для живой рыбы, на манер, как на главной кухне Гатчинского дворца – стеклянный», и в угловой комнате, в которой жили повара, заложили наглухо окна, выходившие в сад.[901]
В конце 1902 г. ледник[902] Кухонного корпуса дополнили установкой для изготовления искусственного льда. В распоряжении министра Императорского двора указывалось, что ледник следует оставить «без переделки, к высочайшему же столу подавать искусственный лед, для приготовления которого устроить машинку, приводимую в действие электрическим мотором».[903] Смета на покупку и установку машины для изготовления льда составила 3000 руб. При этом на Императорской ферме такая «машинка» уже имелась, лед, изготовленный на ней, использовался для хранения молочных скоп и поставлялся в Дворцовый госпиталь. Но ежедневные потребности кухни и буфетов определялись внушительными 3 пудами льда, поэтому и потребовалась дополнительная установка. Лед производился только прозрачный, из дистиллированной воды, и его куски «должны быть одинаковой величины, определенная форма не требуется».
В 1906 г. в Кухонном корпусе, в помещении, где жили повара, случился пожар. После того как его потушили, одновременно с ремонтом решили устроить бетонный свод при главной кухне. Но бетонный свод, когда его начали штукатурить, обвалился, травмировав одного из рабочих. Все пришлось вновь переделывать.[904]
За историю существования Кухонного корпуса кто только не жил в его комнатах. Когда Кухонный корпус работал в штатном режиме (в 1830-1850-х гг.), на втором этаже помещались дежурные официанты, тафельдекер и мундшенки. Кондитер жил прямо в помещении в своей «должности» на первом этаже, что, вероятно, свидетельствует о перенаселенности Кухонного корпуса. Кофешенк также занимал «помещение в своей должности» в подвале Александровского дворца.[905]
Когда Александровский дворец запустевал, в Кухонном корпусе селили ближайшую обслугу императорской семьи. Например, летом 1825 г. в Кухонном корпусе жил часовой мастер Гайнам. В документах отмечалось, что «в прошедшее лето во время высочайшего присутствия помещение должностных придворнослужителей в сем флигеле было довольно затруднительно».[906]
При Николае II все помещения Кухонного флигеля были так плотно заселены, что это едва не привело к катастрофе. Дело в том, что в декабре 1907 г. окружной врач при Царскосельском Дворцовом управлении диагностировал сибирскую язву у дворника, жившего при Кухонном корпусе. Это была действительно катастрофа, поскольку в Кухонном корпусе готовились блюда для высочайшего стола. Но как-то все обошлось. В Александровском дворце и Кухонном корпусе провели дезинфекцию, все вещи дворника сожгли, а сам дворник Гусев остался жив. Дело, естественно, находилось на личном контроле министра Императорского двора В.Б. Фредерикса, и эпидемии не случилось.[907]
В 1911 г. по проекту архитектора С.А. Данини затеяли расширение жилых помещений в Кухонном корпусе, так как Гофмаршальская часть обратила внимание руководства на крайнюю скученность в помещениях, в которых проживали повара, лакеи и прочий люд, причастный к императорской кухне. Как сказано в документе, «стеснение» живущих в Кухонном корпусе более чем вдвое превышает казарменные нормы. Лейб-медик Е.С. Боткин поддержал это ходатайство. Поскольку намечалось очередное строительство, метрдотель П. Кюба попросил заменить привычные ледники новомодными холодильными шкафами.[908]
Следует отметить, что хотя Кухонный корпус и был возведен в отдельно стоящем здании, но постепенно в подвале Александровского дворца начала формироваться своя кухонная инфраструктура, которая являлась продолжением служб, располагавшихся в Кухонном корпусе.
Сначала несколько слов о структуре помещений Кухонного корпуса. На первом этаже Кухонного корпуса находилась
В
Во всех производственных помещениях кухни были устроены небольшие ледники различных конструкций. Особенно много «холодильников» было в
Устройство этой гранитной ванны имеет свою документированную историю, связанную с тем, что в конце 1830-х – начале 1840-х гг. дворцовые хозяйственники озаботились развитием системы водоснабжения и канализации в Кухонном корпусе и в кухонных помещениях в подвале Александровского дворца. Эти работы шли параллельно с ужесточением санитарных норм качества воды, поступающей в резиденцию и на кухни.
31 августа 1839 г. обер-гофмаршал Н.В. Долгоруков писал Я.В. Захаржевскому: «Исправляющий должность метрдотеля Имберт донес мне, что для удобнейшего производства работ в Царскосельской придворной кухне было бы весьма полезно провести в оную воду, устроив трубу из пруда близ кухни находящегося, а в самой кухне сделать бассейн для воды, в которой есть для сего удобное место».[909] При этом указанные работы предписывалось закончить «ко времени Высочайшего присутствия в будущем 1840 г…», то есть к маю 1840 г.
Архитекторский помощник С.И. Черфолио к октябрю 1839 г. составил «сантехнический проект», определив «план и фасад бассейна предполагаемого устроить в кухне при Новом Дворце, длин. 2 1/4 арш., шир. 1 арш., вышины – 1 арш. 2 вершк. За сделание коего из дикого красного полированного гранитного камня объявил цену крестьянин Иван Вяткин – 1000 руб…».[910]
Судя по схеме, труба соединяла Кухонный пруд с Кухонным корпусом, в котором устанавливалась гранитная ванна. От ванны прокладывалась за пределы дворца «труба для выпуска грязной воды», уходившая, видимо, в дренажные трубы.
Согласно действовавшим нормам, объемы предполагавшихся работ опубликовали в газете, с приглашением подрядчиков на торги: «Торг начат в 12,5 ч. по полуночи, закончен в 3 часа пополудни. За последние цены на сем торге остановившиеся и на условиях перед торгом предъявленных приемлю на себя».
Проект шел очень тяжело, и к установленному сроку работы не только не были закончены, но даже и не начинались. В мае 1840 г. Долгоруков писал Захаржевскому: «В следствие донесения метрдотеля Будахина… в кухне Нового дворца, где он теперь работает, предполагаемая уже в прошлом 1839 г. проводная труба в сей кухни для снабжения свежею водою еще до ныне не проведена в исполнение» – и просил «приказать сделать надлежащее распоряжение».
Я.В. Захаржевский сообщал министру Императорского двора, что «гранитная чаша уже изготовлена, но на место не поставлена потому что к положению подземельных труб: одной для проведения в чашу чистой воды, а другой – выпускной, нельзя было приступить до прибытия сюда Высочайшего двора – по причине не растаявшего еще грунта земли», и обещал закончить работы к концу лета 1840 г., начав их «по окончании весеннего присутствия».
В ходе работ летом 1840 г. в землю уложили свинцовую трубу «в 6 погонных сажен, в диаметре 2 'Л дюйма, с медным краном, и в пруду с конца трубы» установили «частую решетку». Для выпуска из бассейна грязной воды сделали чугунную трубу «о 3 коленах длин 13,5 саж., в диаметре 3 вершка».
На последнем этапе проекта возникла некоторая заминка, поскольку, видимо, для удешевления проекта, родилось предложение установить вместо дорогой чугунной сливной трубы привычную деревянную «из 7 вершкового лесу с просверленным для прохода воды в 3,5 дюйма в диаметре». Для прокладки магистрали требовалось 6 деревянных труб, стоимостью всего в 27 руб. При этом по смете металлические трубы должны были обойтись во внушительные 563 руб. Однако архитектор Ефимов категорически выступил против такого удешевления проекта, указав, что деревянные трубы будут гнить и засорятся.
Естественно, Я.В. Захаржевский 27 мая 1839 г. запросил мнение экспертов: «Нельзя ли подешевле сделать, спросить Афанасьева». В результате переписки приняли решение: заказать чугунную трубу Александровскому литейному заводу. При этом, как обычно, первоначальная смета на работы была многократно превышена. 8 июля 1840 г. Я.В. Захаржевский писал Н.В. Долгорукому, что его предположения, что все работы обойдутся в 500 руб., не оправдались и общая сумма по смете вышла на 2500 руб. асс., поэтому «не может быть принята на счет Царскосельского Дворцового управления», и просил профинансировать проект за счет средств Придворной конторы. 14 августа 1840 г. министр Императорского двора князь П.М. Волконский разрешил профинансировать проект «на остаточную сумму Придворной конторы».
Только в сентябре 1840 г. был составлен проектный чертеж для Литейного завода после осмотра местности. Трубу для сточных вод изготовили, но время было уже упущено, и ее начали укладывать в землю только в апреле 1841 г., предполагая закончить работы к 1 мая, то есть ко времени приезда в Александровский дворец высочайшего двора. Таким образом, реализация простейшего «кухонного проекта» (две трубы – свинцовая и чугунная, гранитная ванна) заняла два года.
Возвращаясь к производственным помещениям Главной кухни, упомянем, что в
На первом этаже Кухонного корпуса находилась и
Отдельное помещение было выделено под «Людскую кухню V разряда», оборудованную русской печью, очагом и плитой. На этой кухне готовилась еда для всех дворцовых служащих. В этом же помещении за двумя столами, накрывавшихся скатертями, и проходили обеды. В особой
На втором этаже Кухонного корпуса находились различные служебные и жилые помещения: кухонная бельевая, медная кладовая, комната для дежурных поваров (там стояло 6 кроватей), отдельные комнаты выделялись для поваров 2-го и 1-го (два человека) разрядов, комнаты для старших поварских учеников 1-го разряда, получавших жалованье и одежду. Там же находилась столовая для поваров и комнаты для младших поварских учеников 2-го разряда, получавших жалованье и одежду. Три комнаты было выделено для дежурных метрдотелей.
Из отдельного помещения Главной кухни начинался подземный тоннель (1897 г.) к Александровскому дворцу, по которому носили кушанья. Под выходы из тоннеля пришлось углубить подвалы дворца и кухни почти на 2 метра. Строительство бетонного тоннеля, освещенного люкарнами (оконными проемами), было связано с тем, что до Николая II жилые комнаты императорской семьи находились в левом крыле дворца и готовые кушанья носили в резиденцию прямо через обширную лужайку. В 1896 г. императорская жилая половина была перенесена в правое крыло. Поэтому новым хозяевам дворца нежелательно было наблюдать из своих окон бесконечную беготню слуг между кухней и дворцом.
В подвале Александровского дворца в конце XIX в. насчитывалось девять обширных помещений, отведенных для «малых» кухонь и буфетов. Они начали появляться в подвале при Николае I, который желал получить то или иное блюдо «с пылу с жару», а не разогретым или едва теплым.
В апреле 1839 г. обер-гофмаршал князь Н. Долгоруков сообщил Я.В. Захаржевскому, что император желает «сделать вертела нового устройства для кухонь принадлежащих ко дворцам Высочайшего двора».[911] При этом медные камины должны были быть устроены «по примеру кухни в Зимнем дворце». Со стороны кухни контролировал ход работ метрдотель Жибен. Поскольку воля императора не оспаривалась, то означенные камины изготовили на заводе Берда, но не из меди, а из чугуна, каковые, по мнению изготовителя, «прочнее и красивее медных». Любопытно, что в каждый из каминов был встроен вентилятор, приводившийся в движение «посредством сгущенного воздуха». Один из таких каминов (571 руб.) был установлен в подвале Александровского дворца.
В ноябре 1840 г. метрдотель Жибен поднял вопрос о строительстве русской печи в подвале Александровского дворца. Мотивировалось это тем, что «Их Императорские Величества неоднократно требовали в Царском Селе блинов, вафлей и прочих подобных кушаний, но они не могли оных изготовлять по отдаленности кухни», поэтому метрдотель просил обер-гофмаршала Н. Долгорукого распорядиться устроить «в Царскосельском Новом дворце на том месте, где устраиваются обеды, для Их Величеств русскую печь и еще печь для угольев; в самой же кухне этого дворца переделать по его указанию столы из березового дерева, 15 досок для битья говядины… также переменить плиты таким образом, чтобы около них можно было свободно ходить, переделать посуду для хранения льда наподобие находящейся теперь в Зимнем дворце».[912] Министр Императорского двора распорядился закончить работы по модернизации кухни «к маю будущего 1841 г. ко времени Высочайшего присутствия» и выделил на эти работы 2888 руб.
Судя по всему, это распоряжение выполнено в срок не было. Причина – отсутствие средств в распоряжении Захаржевского. Поэтому в ноябре 1841 г. уже министр Императорского двора пишет Захаржевскому об устройстве «в погребном этаже Нового Дворца двух печей для тех кушаньев, которые нужно подавать горячими и особого отделения для Тафльдекерской должности».[913]
Мотивировка этого проекта почти слово в слово повторяет предложение прошлого года: «Государь Император неоднократно изъявлял свое неудовольствие метрдотелям, что блины и прочие кушанья подавали холодные… метрдотели чрезвычайно затрудняются в приготовлении некоторых кушаньев… и потому. по неимению в самом дворце для сего печей. [необходимо устроить] в погребном этаже две печи со шкафчиками и с особенными плитами, одну под буфетом, где бывают большие столы, а другую подле лестницы у подъезда Его Величества».[914]
Сроки были установлены – к весне 1842 г. В результате этих работ две главные должности, отвечающие за императорский стол (тафельдекери и кофишенки), получили помещения в подвале дворца. По смете на эти работы отпустили 1486 руб. сер.
В 1845 г. было принято решение о помещении в подвале Александровского дворца трех гранитных бассейнов с устройством каменной трубы для стока нечистот.[915]
В ноябре 1848 г. министр Императорского двора распорядился построить в Буфетной кухне в подвале Александровского дворца третью русскую печь для приготовления блинов. Мотивировалось это тем, что «хотя и имеются для сего две печи, но они очень отдалены от теперешней столовой комнаты и приготовление в них. весьма неудобно»,[916] поскольку блины остывают. Проектировал расположение русской печи в подвале архитектор Монигетти, который в ноябре 1848 г. доложил, что «в подвале под официантской комнатою, подле теплого шкафа можно сделать израсчитую русскую печь с проводкою стеною дымовой трубы на крышу». Печь сложил печной мастер Иван Кузнецов.
При Николае II в «Собственном буфете Их Величеств» варили кофе, кипятили молоко, сливки и шоколад. В Собственной «Приспешной кухне»[917] готовили блюда, которые надо было подавать на стол только в горячем виде. Для этого в подвальной кухне имелись очаг, пирожная духовая печь, в которой на Масленицу пекли блины, котел для нагревания воды, вертел и рошпор для приготовления шашлыков на березовых углях. В подвале резиденции располагалась отдельная Собачья кухня, на которой готовили еду для собак императора. Несколько буфетов и кухонь обслуживали свиту и прислугу (Буфет камер-юнгфер и комнатных девушек; Буфет офицеров Сводного полка; Расхожий буфет, или Кафешенкская; Гофмаршальская кухня; Столовая; Помещение для отпуска вина).
В перечне напитков и питий этого погреба присутствовали самые различные названия, от утонченных вин до пива и водки. Например, в 1890 г. в погреб Екатерининского дворца завезли 340 бутылок пива завода «Бавария».[920] [921] Примечательно, что пиво в 1890 г. поставляли только во время «высочайшего пребывания»: в мае (100 бутылок) и в июне (240 бутылок).
Для того чтобы представить, что хранилось в винном погребе Екатерининского дворца, приведем список сортов вин и напитков, хранившихся там с 10 марта по 31 декабря 1895 г.: красные вина – 17 наименований; белые вина – 6 наименований; рейнвейны – 9 наименований; мазельвейны – 4 наименования; шампанское – 3 наименования («Монополь Сек», «Креман», «Редерер»); десертные – 11 наименований; херес – 3 наименования; мадера – 9 наименований (разные года); портвейн – 2 наименования; ром – 2 наименования; коньяк – 5 наименований (№ 1 78 г.; «Мартель» 58 г.; № 1 78 г. в полубутылках; «Мартель» 58 г. в полубутылках); ликеры – 4 наименования («Мораскин», вишневый, «Кюрасо», «Анизет»); водки – 17 наименований[922]; спирт; напитки (портер, «Эль-бас», лимонад «Газес»); пиво (баварское, Дурдина); воды – 8 наименований; квас -2 наименования (яблочный и хлебный); варенье – маткровка (? так в тексте).[923]
Из Винных погребов, как Царскосельского, так и Александровского дворцов, «вина и пития» отпускались не только к столу первых лиц, но и всей обслуге, начиная с обер-гофмаршала и заканчивая истопниками или кухонными рабочими. Только сорта и нормы «винного довольствия» были разными. Например, 14 ноября 1896 г., в день рождения императрицы Марии Федоровны, было отпущено: камери гоффурьерам, камердинерам и камер-юнгферам – по 1 бутылке французского шампанского «Редерер»; комнатным женщинам, гардеробщикам, рейнкнехтам, погребщикам, письмоводителям – по полубутылке мадеры; лакеям – по 1 бутылке пива и по 1 рюмке водки (вот истоки старейшего национального коктейля!); чернорабочим – по 1 рюмке водки.[924]
Примечательно, что решение о «норме выдачи» принималось на уровне гофмаршала. Например, 6 декабря 1896 г., в день тезоименитства Николая II, в Александровский дворец пришло по телефону распоряжение из Петербурга о разрешении выдать только ближайшей прислуге императорской семьи по полбутылки шампанского, «а больше никому».
Судя по документам, Винную кладовую устроили в Александровском дворце в 1897 г., когда в приспособленном для этого помещении установили 4 винных штабеля.[925] Кладовую разделили железной решеткой с дверью посредине, с одной стороны решетки хранились вина, а с другой производилась их выдача.[926]
Из этого погреба Александровского дворца вина подавались и к высочайшему столу. Например, 14 мая 1897 г. «Их Величествам завтрак на 30 персон в Александровском дворце» подавали: «Шато Леовиль 1881 г…», «Напареули»,[927] «Мадера № 3», шампанское «Монополь».
Как и в других винных погребах императорских резиденций, специалисты тщательно записывали в огромную амбарную книгу всю номенклатуру «вин и питий», регулярно завозя в погреба новые партии. При этом, конечно, учитывались и алкогольные предпочтения членов императорской фамилии.[928] Например, в 1902 г. в Винной кладовой Александровского дворца, хранились следующие «вина и пития»[929] (см. табл. 8):
Таблица 8
Отметим, что в 1902 г. в винных подвалах хранились и настоящие раритеты, например несколько бутылок токайского вина 1811 г., сливовица 1828 г. и 4 бутылки коллекционного коньяка 1836 г., поднесенные императору метрдотелем П. Кюба.
Ассортимент вин и питий поддерживался на некоем постоянном уровне. Например, приведем список иностранных крепких напитков на 1904 г.: виски Кювилье – 4 бутылки; джин – 2 бутылки; Аквавит – 32 бутылки; киршвассер[930] – 3 бутылки; мятная английская – 8 бутылок; французская водка – 2 бутылки; сливовица 1828 г. – 6 бутылок; старая водка Сеген – 5 бутылок; старая водка 1852 г. Зейделя – 6 бутылок.
Следуя давней традиции, доставлялись в винный погреб Александровского дворца и подарочные бутылки. Например, когда известный винодел князь Л.С. Голицын подарил Николаю II имение «Новый свет», небольшую часть его коллекционных вин доставили в Царское Село.[931] Другую часть отправили в Ливадийский дворец.
На уровне семьи Николая II спиртного пили мало. Например, 1 января 1917 г. к завтраку и на обед к Высочайшему столу на 6 персон подавалось десертное вино «Рафаэль» (полубутылка), бутылка оранжа и 6 бутылок кваса монастырского.
Крепкие напитки (ром, коньяк, ликеры) в январе 1917 г. не подавались вообще. Великим княжнам за январь была подана одна бутылка вина «Шато Лафит» (1896 г.) и полбутылки вина «Рафаэль». В основном девушки пили минеральную воду, квас и лимонады.
Из винного погреба Александровского дворца выдавались вина и ближайшему императорскому окружению. 1 января 1917 г. фрейлине А.В. Гендриковой подали полубутылку мадеры; А.А. Вырубовой – мадеру, квас, ессентуки; комнатной женщине Занотти – мадеру № 1, 2 бутылки ессентуки; комнатной женщине Тутельберг – полбутылки красного вина «Шато-Лафит» 1906 г.
Мужчины пили тоже более чем скромно. В том же списке 1 января 1917 г. значится: доктору В.Н. Деревенко – красное «Шато-Леовиль» 1906 г. и две бутылки хлебного кваса, Пьеру Жильяру – полбутылки красного вина «Шато-Лафит» 1906 г. и бутылку ессентуки. В этот день крепкое выдали только болевшему сыну доктора Е.С. Боткина – по бутылке коньяка и водки.[932] Видимо, для эффективного лечения простуды.
При этом тогда по Петербургу ходили упорные слухи о том, что Николай II много пьет, но архивные документы свидетельствуют об ином. Как следует из «Ведомости о расходе вин и напитков по погребу Царскосельского дворца за январь 1917 г…», 8 января 1917 г. к высочайшему завтраку подали полубутылку вина «Рафаэль», бутылку минеральной воды «Ессентуки» и бутылку яблочного кваса. Уже после отречения, на Пасху 2 апреля 1917 г., к собственному столу подали две бутылки красного бордоского вина «Шато-Марго» 1893 г., две бутылки шампанского «Абрау-Дюрсо», бутылку дудергофской минеральной воды и три бутылки монастырского кваса. 31 апреля 1917 г. к собственному столу подали бутылку сливовицы, которую любил Николай II.
Последний раз ресурсы Винной кладовой задействовали в конце июля 1917 г., когда собирали все необходимое для царской семьи, отправляемой в Тобольск. Тогда из Винной кладовой доставили 3 ящика с винами и 3 ящика с водами для погрузки в поезд № 2.[933]
В подвале Александровского дворца в 1840-х гг. оборудовали Сервизную кладовую, при этом главная сервизная кладовая также находилась в Екатерининском дворце. В этих кладовых, наряду с повседневными, хранились и «именные» сервизы, изготовленные на Императорском Фарфоровом заводе, которые по своему качеству и уровню художественных решений не уступали лучшим образцам фарфора Веджвуда, Мейсена, Копенгагена и Севра.
Например, известный сервиз «Бабигон»[934] в Александровском дворце использовался только однажды, чтобы отпраздновать день рождения немецкого императора Вильгельма II в 1912 г. Этот сервиз по распоряжению Николая II в 1911 г. перевезли в Царское Село из кладовой Большого Петергофского дворца. В документах указывается, что сервиз был рассчитан на 100 персон. Так как сервиз не был укомплектован, то хозяйственники заказали на Императорском Фарфоровом заводе недостающие тарелки. При этом Николай II лично распорядился, чтобы на столы не подавались «имеющиеся в этом сервизе дорогие десертные тарелки с изображением дворцов и т. д…». Для их замены дополнительно заказали «100 десертных тарелок такого же рисунка, как глубокие и плоские».[935]
20 октября 1911 г. драгоценный сервиз был перевезен в Царское Село «без повреждений» и сдан «в сервизную кладовую Большого Царскосельского Старого дворца». В документах подчеркивается, что сервиз «Бабигон» «представляет громадную ценность» и нуждается в крайне бережном обращении. В Сервизной кладовой составили ведомость сервиза «Бабигон»: «сервиз фарфоровый белый с позолотою, серыми разводами и с таким же цветочками и малиновыми кантами».[936] Поскольку часть предметов сервиза имела повреждения, то их отправили на Императорский Фарфоровый завод «как образцы для восстановления».
Дважды в 1909 г. был использован «Фиолетовый» сервиз для завтраков. Как правило, «Синий» и «Позолоченный» сервизы использовались для десертов и кофе.
Тем не менее для пополнения коллекции фарфора в Александровском дворце ежегодно на Императорском Фарфоровом заводе заказывались новые сервизы. Это было связано с тем, что при пользовании сервизами происходили неизбежные утраты. Посуду били и за столом, и на кухне. Кроме этого, сервизы должны были выглядеть безупречно и быть полностью укомплектованными.
В феврале 1905 г. в Александровский дворец «для представления» Николаю II доставили две уникальные вещички из знаменитого Севрского сервиза Екатерины II. С ним была связана очень давняя и запутанная история.[937] Этот уникальный сервиз, который принято сейчас называть «Камейным», изготовили по заказу Екатерины II на Севрской мануфактуре в 1777 г., уплатив за него 350 тысяч ливров. Сервиз на 60 персон, включающий 765 предметов, состоял из столового, десертного, чайного и кофейного наборов посуды. «Камейным» его назвали потому, что все предметы сервиза мастера Севра декорировали цветочным вензелем Екатерины II и изображениями камей с античных оригиналов из коллекции Людовика XV. Над сервизом трудились ведущие художники Севрской мануфактуры – Додень, Нике, Буланже, Прево и другие.
Еще одной особенностью сервиза было то, что мастера Севрской мануфактуры изготовили его из мягкого фарфора бирюзового тона, секрет которого с 1752 г. знали только они. К началу XIX в. этот секрет был утрачен. Сервиз доставили в Петербург в 1779 г., предназначался он в подарок Г.А. Потемкину.
В последующие годы «Камейным» сервизом активно пользовались, тарелки периодически бились. Их пытались заменять копиями, изготовленными на Императорской Фарфоровой мануфактуре. Но целиком сервиз едва не погиб во время пожара Зимнего дворца 17 декабря 1837 г. Сервизная кладовая тогда располагалась в подвале дворца, и во время пожара все фарфоровые сервизы, хранившиеся там, полностью уцелели, однако «Камейный» сервиз на момент пожара находился в одном из залов Зимнего. Спасая сервиз, служители вынесли его в Адмиралтейство. Сколько хрупкого фарфора погибло на загроможденных вещами лестницах дворца, неизвестно. Но точно известно, сколько вещей «Камейного» сервиза украли в ночь, когда полыхал Зимний.
О факте кражи предметов «Камейного» сервиза известно из рапорта директора Императорского Эрмитажа князя А.А. Васильчикова, который осенью 1881 г. начал борьбу за передачу ряда уникальных вещей Гофмаршальской части, хранившихся в залах и кладовых Зимнего дворца, в ведение Эрмитажа. Убеждая министра Императорского двора князя И.И. Воронцова-Дашкова, он подчеркивал, что единственный в мире бирюзовый сервиз «имеет европейскую знаменитость. Великолепные десертные тарелки с рисунками en cumayeu [camaieu? – камея] и поддельными камнями стоит каждая вдесятеро против своего веса золотом. К сожалению, главные, средние штуки сервиза были отделаны в новейшую не достойную их бронзу и пополнены фарфором с Императорской фабрики. Сервиз этот, выставленный в шкафах в комнате, где теперь висят русские мозаики, дополнил бы нашу галерею драгоценностей и был бы одним из лучших ея украшений».
Князь Васильчиков подчеркивал, что «Камейный» сервиз «представляет собой миллионную ценность» и что «любители готовы в настоящее время заплатить до 1000 руб. за тарелку Екатерининского сервиза», что «употреблять его долее в дело, подвергая каждый раз ломке и утратам, – значит мало-помалу уничтожать его. К тому же многие его части никогда не употребляются, как, например, стопочки, передачи для рюмок и т. п., вышедшие в наше время из обихода».
Далее в документе указывается, что 160 предметов из «Камейного» сервиза были украдены во время пожара Зимнего дворца и в 1838 г. оказались в Лондоне в собрании лорда Лонсдейла. После смерти лорда в 1872 г. последовало повеление Александра II, и посол в Лондоне барон Брунов выкупил почти все предметы «Камейного» сервиза, доставив их в Зимний дворец. Однако некоторые предметы сервиза выкупить не удалось. К 1881 г. одна тарелка сервиза хранилась в Кенсингтонском музее, три – у князя С.М. Воронцова в Петербурге.
Сам факт кражи из горящего Зимнего дворца 160 предметов из хорошо известного коллекционерам «Камейного» сервиза и сосредоточения украденного в одних руках указывает на заказной характер преступления. Видимо, когда загорелся дворец, «любители старины» моментально сориентировались и договорились с кем-то из дворцовых служителей. Поражает молниеносность кражи, поскольку вынести 160 крайне хрупких вещей можно было только в суматохе первых часов пожара. При этом очевидно, что заказчик и исполнитель хорошо знали и маршруты безопасного выноса вещей, и их местонахождение в самом дворце.
Спустя десятилетия, в 1904 г., в Париже у антиквара Гамбургера были приобретены две вещи из «севрского сервиза с вензелем Екатерины II, для помещения в музей Зимнего дворца».[938] Как следует из ведомости, в перечень предметов «Сервиза Севрского с вензелем Екатерины II, голубой, с живописью и позолотой, называемый бирюзовый», вошли: «26. Поднос круглый, малый, о 3-х ножках с 3-мя приделанными чашками без крышек – 1; 23. Стопочка малая с ручками без вензеля – 1». 17 февраля 1905 г. гофмаршал П. Бенкендорф, прежде чем отправить вещи в Зимний дворец, представил их Николаю II в Александровском дворце.
В Александровском дворце Царского Села столы для официальных завтраков устанавливались в Полукруглом зале. При этом было два основных варианта размещения гостей, что зависело от повода к официальной трапезе или от подбора гостей. Круглые 11-местные столы устанавливались, когда царь хотел большего контакта и возможности для бесед со своими гостями. В этом случае царь переходил от одного стола к другому, присаживаясь на минуту на оставленный для него свободный стул. Это позволяло гостям говорить, что они завтракали вместе с царем. Обычные прямоугольные столы устанавливались во время официальных, протокольных трапез.
Естественно, во все времена большое внимание уделялось не только сервировке столов, но и безупречному состоянию залов, в которых проходили «вечерние собрания» с участием членов императорской семьи. Например, когда в 1844 г. выяснилось, что «в гостиной комнате Ея Величества после вечернего собрания оказалось на столе в хрустальной вазе разбит небольшой край», то началось настоящее следствие, кто и когда отбил край вазы. Это была одна из парных граненых алых «покрывочных ваз», поднесенная к Высочайшему двору и отправленная в 1835 г. в Александровский дворец.[939] Поврежденную вазу убрали, заменив ее новой.
В Александровском дворце Царского Села, в правом флигеле которого жила семья Николая II, постоянной столовой не было. Это устраивало семью, поскольку, по свидетельству мемуаристки, «Государь не любил обедать в одном и том же помещении, поэтому обеденный стол несли в ту комнату, в которой ему хотелось потрапезовать».[940]Впрочем, также обстояло и в квартире Николая II в Зимнем дворце, где супруги подчас обедали в Готической библиотеке или Кабинете императора. При этом большие официальные обеды сервировали в Большом Царскосельском дворце.
Очень часто высочайшие столы были связаны с приемом дипломатов той или иной страны. Например, 7 марта 1908 г. в Александровском дворце состоялся обед по случаю отъезда на родину французского посла Бомпара. Столы накрыли в Полукруглом зале на 44 чел. Среди них, кроме императорской четы и 10 французов, присутствовали великий князь Михаил Александрович, принцесса Ирена Прусская, фрейлина Тютчева, министр иностранных дел Извольский с супругой. Обед сопровождался музыкой придворного оркестра, прислуживали слуги в бальной форме.[941]
В архивном деле хранится меню обеда 27 октября 1906 г.[942] Примечательно, что на оригинале карточки меню рядом с типографским текстом красными чернилами указаны вина, которые подавались к соответствующим блюдам. В дневнике Николая II осталась следующая запись от 27 октября 1906 г.: «Холодный серый ветреный день. Было три доклада и четыре представляющихся. Завтракал Мандрыка (деж.). Гулял. Тетя Евгения пила чай. В 8 час. дали прощальный обед чете Эренталь со всем австрийским посольством. Разошлись в 10 1/4». Запись очень лаконична, но из нее мы узнаем, что «прощальный обед» в Александровском дворце носил «дипломатический характер». Дело в том, что Алоиз фон Эренталь с 1899 по 1906 г. являлся послом Австро-Венгерской империи в России, а с 1906 по 1912 г. – министром иностранных дел. Следовательно, «дипломатический обед» был для посла прощальным перед принятием высокого поста. Для самого же Николая II подобный дипломатический обед был не более как частью его многогранной царской работы.
Столы такого уровня сервировались по высшему стандарту: дорогим фарфором, хрусталем, художественным стеклом, золотом и серебром. Заметим, что к этому времени посуда из драгоценных металлов почти вышла из употребления, но в Серебряной кладовой хранились многочисленные золотые и серебряные вещи, подававшиеся в торжественных случаях к императорскому столу. К сожалению, я не могу привести перечень столовых и других приборов, выкладывавшийся на столы в Александровском дворце, но имеется список золота, которым и с которого ели на императорской яхте «Штандарт». Думается, что большой разницы не было.
Итак, на стол могли поставить платиновую горчичницу с ложкой, золотые ложечки для мозгов, золотые щипцы для спаржи, золотые лопаточки для икры, золотые вилки устричные, золотые ложки для простокваши. Например, 22 чайные ложки с яхты «Штандарт» весили 1,5 фунта золота; 100 золотых столовых вилок с яхты «Ливадия» – 24 фунта 85,5 золотника; 36 десертных серебряных позолоченных вилок – 4 фунта 14 золотников.[943]
Любопытно соотнести имеющиеся в архивных делах меню с дневниковыми записями Николая II. 28 мая 1915 г. на обед в Александровском дворце были поданы:[944] «Суп солянка из рыбы; Расстегаи; Судак огратап; Жаркое пулярда; Салат; Каратель виши; Крем ваниль». Для Николая II это был обычный рабочий день в Царском Селе. Из «кулинарных» упоминаний в дневнике кратко отмечено: «Обедали у меня в приемной».[945]
Еще один подобный рядовой семейный обед состоялся 26 июня 1915 г.[946]: «Уха из ершей; Расстегаи; Форелька гатчинская итальвень; Пельмени и вареники; Жаркое утка; Салат; Мороженое ваниль». Поскольку обед был совершенно рядовым, то Николай II в дневнике о нем не упомянул вообще. При этом очень много писал о погоде. Примечательно, что в обоих вышеприведенных меню довольно внушительна «рыбная составляющая» (рыбные супы и жареная рыба), при том что в ряде мемуарных источников утверждается, что Николай II не любил копченую рыбу. Хотя, наверняка, гатчинскую отварную или жареную «форельку» он ел с детства.
Некоторые из рядовых обедов удостоились упоминаний в дневнике Николая II только потому, что в них принимали участие люди, которые были небезразличны царю. Например, в обеде 24 декабря 1916 г. приняли участие «Аня и Н. П…». «Аня» – это Анна Александровна Вырубова, близкий друг царской семьи с 1906 г., а «Н. П…» – Саблин Николай Павлович, флигель-адъютант, капитан 1-го ранга Гвардейского экипажа, в 1912–1915 гг. – старший офицер императорской яхты «Штандарт», а с 1916 г. – ее командир. Декабрьский обед составили такие блюда:[947] «Щи кислые; Пирожки; Филе говядины с гарниром; Котлеты пожарские; Цветная капуста по-польски; Суфле ваниль».
В семейных завтраках периодически принимали дочери Николая II. Так, 2 мая 1902 г. на завтраке в Александровском дворце, кроме императорской четы, были их дочери Ольга и Татьяна. Из «чужих» – только царский духовник Янышев. 14 мая 1902 г. на завтраке в Александровском дворце с родителями за столом сидели уже три дочери. Кроме старших, за семейный стол была приглашена и великая княжна Мария Николаевна, которой на то время было только три года. 9 января 1904 г. Николай II записал: «Ели одни с детьми».
В семье последнего императора поддерживалась традиция пятичасового чая. По воспоминаниям А.А. Вырубовой, «чай подавался в кабинете[948] императрицы, куда вносили круглый стол. Перед прибором Николая II ставили тарелку с горячим калачом и длинной витой булкой, покрытую салфеткой, тарелку с маслом и серебряный подстаканник. Пред императрицей стояла серебряная спиртовая машинка, серебряный чайник и несколько тарелочек с печеньем. В первую и последнюю неделю Поста масло не подавалось, а стояла тарелка с баранками, сайкой и две вазочки очищенных орехов. Царь намазывал кусок калача с маслом и медленно выпивал стакан чая с молоком. Молоко и сливки были “свои” Их даже во время плавания “Штандарта” доставлял конвойный миноносец из Царского Села или Петергофа. Сливок царь не пил. Затем, закурив папиросу, читал телеграммы и газеты».[949] Среди прочего, к чаю подавали подсушенный пшеничный хлеб, английские бисквиты. Торт, пирожные и конфеты подавались, но довольно редко.
Для всех дворцовых подразделений была характерна забота о подготовке «кадрового резерва», поэтому и были введены должности поварских учеников 1-го и 2-го разрядов. Карьерная линия жизни дворцовых слуг и поваров выстраивалась совершенно жестко, и они должны были последовательно проходить все эти ступени, постигая премудрости придворной жизни.
В качестве иллюстрации «поварской» карьеры при императорской кухне можно привести биографию последнего повара Николая II – Ивана Михайловича Харитонова (1870–1918).
Иван Михайлович Харитонов родился в семье письмоводителя Дворцовой полиции.
Его отец своей беспорочной 25-летней службой выслужил личное дворянство. Поскольку Иван Харитонов был сыном представителя дворцовой спецслужбы, то к началу его придворной карьеры препятствий не было. Свою службу он начал в 12 лет «поваренком-учеником II разряда». Служба его началась в тяжелое для дворцовых спецслужб время (в мае 1882 г.), когда имперскими структурами добивались террористические нелегальные организации «Народной воли». Поэтому наверняка 12-летний мальчик был «по совместительству» и «оком» Дворцовой полиции на царской кухне, «приглядывая» за остальными служителями.
Однако это гипотетическое сотрудничество на темпах служебного роста поваренка не сказалось. Только через 8 лет работы на кухне Иван Харитонов, 18-летний юноша, стал поваром 2-го разряда. Следует также отметить, что работа на царской кухне отсрочек и льгот по службе в армии не давала, и по достижении 20 лет, в 1891 г., Харитонова призвали на военную службу на флот. В 1895 г., отслужив, Харитонов вернулся к работе повара на императорской кухне. Вскоре его отправили на практику в Париж, где он обучался в одной из лучших кулинарных школ и получил специальность «суповника». В Париже Харитонов познакомился с известным французским ресторатором и кулинаром Жаном Пьером Кюба, который служил метрдотелем Императорского двора, находясь в этой должности до января 1914 г. Надо сказать, что Харитонов и Кюба приятельствовали, изредка переписывались, поздравляя друг друга с праздниками. В 1911 г. И.М. Харитонов был произведен в старшие повара. Харитонов в числе другого «технического персонала» неоднократно сопровождал императора в его заграничных поездках. Последний раз он выезжал за границу в мае 1913 г. в Берлин. По традиции, вся свита получила подарки, в том числе и повар Харитонов, которому подарили золотые запонки в виде германского орла. Незадолго до 1914 г. он получил звание почетного гражданина.[950] После отъезда Пьера Кюба во Францию в 1914 г., царским метрдотелем стал Шарль Оливье. Ш. Оливье проработал при дворе Николая II вплоть до февраля 1917 г. После его отъезда «дефакто» царским метрдотелем стал И.М. Харитонов.
Такой постепенный профессиональный рост царского повара обеспечивал высочайшую квалификацию. И эта квалификация была полностью востребована, поскольку повара должны были знать особенности национальной кухни разных стран, ибо нередко им приходилось готовить для иностранных послов и делегаций. Во дворце часто давались обеды и устраивались приемы для представителей определенных слоев общества, к памятным и юбилейным датам, для служащих различных ведомств – гражданских и военных чинов. Поэтому надо было соотносить предлагаемую трапезу со вкусами приглашенных. Кроме того, следовало хорошо знать русскую православную кухню с ее постными и праздничными блюдами, так тесно связанными с народными обычаями и церковными традициями. Надо заметить, что Харитонов был новатором в своем, в общем-то, консервативном деле. Так, с его именем связывают изобретение супа-пюре из свежих огурцов, который подавался в ноябре. Видимо это была творческая переработка опыта французских кулинаров, смело использовавших русские свежие огурцы в тепловой обработке.[951]
Конечно, для императорской семьи повара были только «техническим персоналом», однако после отречения царя в 1917 г. Харитонов последовал за императорской семьей в Тобольск и Екатеринбург. Там Николай II и Александра Федоровна в полной мере оценили личную преданность своего «технического персонала». Так, в дневнике царя за 1917–1918 гг. имя повара Харитонова упоминается довольно часто. Его кулинарные изыски в условиях дефицита продуктов становились поводом для дневниковых записей. Так, в последние месяцы жизни Николай II отмечал в дневнике: 19 мая 1918 г. – «ужин опять принесли за два часа – Харитонов его разогрел к 8 час»; 29 мая – «к завтраку Харитонов подал компот, к большой радости всех»; 5 июня – «Со вчерашнего дня Харитонов готовит нам еду, провизию приносят раз в два дня. Дочери учатся у него готовить и по вечерам месят муку, а по утрам пекут хлеб! Недурно!».
Императрица Александра Федоровна также упоминала в дневниковых записях о Харитонове: 20 мая 1918 г. – «Харитонов приготовил нам картошку, салат из свеклы и компот»; 4 июня – «Обед, приготовленный Харитоновым… теперь он готовит нам еду. Смотрела приготовления Харитонова к выпечке хлеба»; 7 июня – «Харитонов приготовил макаронный пирог для других и меня, потому что совсем не принесли мяса»; 27 июня – «2-й день остальные не едят мяса и питаются остатками скудной провизии, привезенной Харитоновым из Тобольска».[952]
В июле 1918 г. И.М. Харитонов был расстрелян в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге со всей царской семьей и другими слугами. В настоящее время его останки упокоились в склепе Петропавловского собора, вместе со всеми теми, с кем он встретил свою смерть.
Мемуаристы донесли до нас свидетельства пристрастий первых лиц. Так, о «гастрономическом распорядке дня» императора Александра I пишет весьма компетентный человек – лейб-медик Д.К. Тарасов, который, вне всякого сомнения, рекомендовал царю те или иные блюда, с учетом особенностей организма царя: «В Царском Селе государь постоянно соблюдал весною и летом следующий порядок: в 7-м часу утра кушал чай, всегда зеленый, с густыми сливками и поджаренными гренками из белого хлеба. в 10 часов возвращался с прогулки и иногда кушал фрукты, особенно землянику, которую предпочитал всем прочим фруктам. В 4 часа обедал. После обеда государь прогуливался или в экипаже, или верхом. В 9-м часу вечера кушал чай, после коего занимался работою в своем маленьком кабинете; в 11 часов кушал иногда простоквашу, иногда чернослив, приготовляемый для него без наружной кожицы».[953] Мы с уверенностью можем утверждать, что зеленый чай утром и простокваша с черносливом на ночь – рекомендации медиков, отвечавших за нормальное пищеварение царя, страдавшего запорами. Но земляника и чернослив без кожицы – это уже гастрономические пристрастия самого императора.
Фрукты и ягоды на императорском столе в зимний сезон были обычным делом. Они исправно поставлялись на императорский стол не только из оранжерей и теплиц в Царском Селе, Гатчине и Ропше, но и из московских императорских оранжерей. При этом для членов императорской семьи существовали некие негласные «квоты» на поставляемые фрукты. А когда из императорских оранжерей фрукты направлялись к столу какого-либо сановника, это свидетельствовало о его особой близости к императорской семье.
Подчеркнем, что ранние ягоды из дворцовых оранжерей предназначались прежде всего императрицам, а затем императорам. Впрочем, бывало и так, что этот порядок приводил к громким скандалам. В августе 1877 г. любовница Александра II, княжна Е.М. Долгорукова, пребывая в Царском Селе, в анонимном письме к начальнику Царскосельского Дворцового управления Ребиндеру потребовала «выслать в квартиру генерал-адъютанта Рылеева ту долю фруктов, которая предназначается самому государю в его здесь пребывание». Ребиндер письмо проигнорировал и продолжал посылать лучшие фрукты из царскосельских оранжерей императрице Марии Александровне. Тогда Е.М. Долгорукова пожаловалась Александру II, находившемуся тогда в Дунайской армии, осаждавшей Плевну. В результате этой переписки с берегов Дуная Ребиндер получил телеграмму с высочайшим повелением послать Долгоруковой «фрукты, предназначаемые для самого государя».[954]
5 марта 1895 г. молодой императрице Александре Федоровне садовники впервые поднесли раннюю землянику, за что и получили «положенные» 2 руб. «на чай». Потом землянику везли из гатчинских и ропшинских оранжерей.[955] Примечательно, что молодая императрица, получив в распоряжение «Собственные суммы», тут же начала выписывать привычные лакомства из-за границы. Так, в январе 1895 г. ей привезли из-за границы, в числе прочего, пастилы на 43 коп. (!!!).[956]
Множество мемуаристов, близких к императорской семье, многократно упоминали, что у императрицы Александры Федоровны было некое особое меню. Как правило, это было вегетарианское меню, с обилием зелени. Эти мимоходные упоминания подтверждает дошедшая до нас иконография императорской семьи. На фотографиях мы видим, как на пикниках в финляндских шхерах императрица сидит за отдельным столиком. Еще одним источником, подтверждающим мемуарные свидетельства, являются камер-фурьерские журналы, в которых многократно отмечалось, что императрица не принимала участия не только в представительских завтраках и обедах, но часто завтракала и обедала в одиночестве.
В РГИА сохранились документы, подтверждающие такие сведения. Это вседневные меню, подписанные метрдотелями Пьером Кюба[957] и Шарлем Оливье. Если обратиться к этим документам, мы можем составить достаточно полное представление об аристократическом варианте диетического (вегетарианского) меню начала XX в.
В качестве примера приведем январское меню 1912 г., составленное метрдотелем П. Кюба. Говоря о диетическом меню императрицы Александры Федоровны, отметим, что представительские завтраки и обеды в Зимнем дворце носили вполне привычный гастрономический облик «дворцового формата». Например, 1 января 1912 г., к завтраку в Зимнем дворце, «по случаю Высочайшего новогоднего выхода и принятием Его Величеством поздравлений», среди прочего, подавались: филе говядины, ветчина вестфальская, таймень копченый, устрицы остендские сырые.[958] А 6 января, к фуршету в Концертном зале Зимнего дворца, по случаю традиционного выхода на Иордань было подано: кулебяка, салат из омар, таймени с гарниром, поросята холодные, ветчина вестфальская, паштет с трюфелем, галантин из пулярд, жаркое разное, сладкое, французские хлебцы с ветчиной, фуагра.[959]
Если же мы обратимся к меню императрицы Александры Федоровны, то увидим полное отсутствие мяса, которое заменяли грибы, в самых различных вариациях. Мы увидим также обилие самых разных овощей, при этом наряду с замысловатыми названиями диетической французской кухни, которую достойно представляли при российском императорском дворе французские рестораторы, вполне русские овощи, например разные вариации блюд, приготовленных из репы.
Итак, 1 января 1912 г. императрице Александре Федоровне к завтраку подали суп манный, а к обед – суп с чечевицей,[960] битки перловые с шампиньонами. При этом цесаревич Алексей в это время питался по вполне сложившемуся стандарту. Например, в этот день ему подали к завтраку (в 13.00) жареного цыпленка с картофельным пюре. Кроме этого, к столу цесаревича подавались блюда, которые явно рекомендовали врачи с учетом его заболевания – гемофилии.
Так, наряду с жареным цыпленком цесаревичу подали пюре из шпината и бобы английские. Поясним, что шпинат сам по себе является настоящим коктейлем полезных веществ, начиная с хлорофилла, ингибиторов пищеварения, витаминов В1 и В2, С, Е, К и каротина, заканчивая железом, кальцием и магнием. Благодаря этим составляющим, пюре из шпината благотворно влияет на кроветворную и иммунную системы. На сладкое цесаревичу подали пюре фруктовое и желе фруктовое. Кроме этого, «в продолжение дня» на детской половине всем детям императорской четы подавался «фунт свежей икры» (имеется в виду белужья черная зернистая икра), что не только вкусно, но и, безусловно, полезно.
Таким образом, на фоне диетического меню императрицы дети питались полноценно: 3 января 1912 г. им подали на завтрак (в 13.00), кроме икры и холодных закусок, яичницу с грудинкой, сардины и ветчину вестфальскую. В 4 часа на столы детям поставили, наряду со стандартным «обедом великокняжеским», котлеты пожарские с гарниром, компот и виноград.
Если свести некоторые из январско-февральских завтраков и обедов 1912 г., подаваемых к отдельному столу императрицы Александры Федоровны, то картина будет следующей (см. табл. 9):
Таблица 9
О том, что такое диетическое направление носило постоянный характер, свидетельствуют меню за декабрь 1914 г., подписанные метрдотелем Шарлем Оливье (см. табл. 10).[961]
Таблица 10
Конечно, к этой таблице требуются комментарии как профессионального повара, так и диетолога, поскольку при просмотре таблицы возникают вопросы. При этом следует иметь в виду, что современное наименование многих из указанных блюд может звучать иначе. Например, 21 декабря 1914 г. на завтрак императрице было подан «шук-сут с шампиньонами». Возможно, это был «шукрут». Но шукрут – это старинное блюдо Франции, визитная карточка Эльзаса, которое готовят из кислой капусты с копченостями. Список ингредиентов классического шукрута с диетой не имеет ничего общего, поскольку, кроме кислой капусты и прочей травы, туда добавляют свиную вырезку, свинину на ребрышках, бекон, копченые колбаски, нефильтрованное пшеничное пиво, гусиное филе и свиную домашнюю колбасу. Возможно, с учетом особенностей меню императрицы метрдотель Ш. Оливье[962] заменил все копчености шампиньонами?
26 декабря на обед императрице были поданы «яйца паше». В современных кулинарных справочниках это блюдо называется «яйцо пашот» – традиционное французское блюдо на завтрак из разбитых яиц, помещенных в горячую воду, иными словами, сваренных без скорлупы. При таком способе приготовления получается мягкий кремообразный желток, окутанный лепестками белка. Главное – яйца должны быть свежайшими, а вода никогда не должна сильно кипеть. Отметим, что со свежайшими яйцами в Царском Селе проблем не было, поскольку неподалеку от Александровского дворца со времен Александра I имелась Ферма.
Суп-крем из брюссельской капусты, поданный к столу 27 декабря 1914 г., – это классическое французское диетическое блюдо. Общеизвестно, что суп с брюссельской капустой – настоящий кладезь витаминов, благотворно влияет на работу желудочно-кишечного тракта.
Еще раз отметим, что, наряду с европейскими и французскими диетическими блюдами, к столу Александры Федоровны подавались и классические русские блюда, которые вряд ли можно было увидеть на столе петербургского бомонда. Вне всякого сомнения, эти элементы русской национальной кухни были привнесены русскими поварами, которые работали на императорской кухне. Подчеркнем, что если ее метрдотели были французами, то повара – только русскими. Например, как следует из отчета по Гофмаршальской части за 1895 г., гастрономическую политику Главной кухни определял гражданин Франции метрдотель Генрих Люсьен Понсе[963], но старшим поваром на кухне работал некто Роев, а среди поваров 2-го разряда упоминаются фамилии Кузьмина, Кобельского, Федорова и Афанасьева.[964]
В качестве примера блюд национальной кухни, подававшихся к столу императрицы, упомянем вегетарианскую, наваристую суп-похлебку с грибами, поданную на обед 23 декабря 1914 г., главными составляющими которой были грибы и картошка. Такие же национальные блюда – щи кислые с грибами и различные блюда из репы.
В первое десятилетие жизни в России меню Александры Федоровны было обычным и только после рождения цесаревича Алексея, вегетарианская составляющая ее меню стала увеличиваться. С чем это было связано, нам неизвестно. Возможно, это было вечное женское стремление сохранить фигуру после рождения пятерых детей, что было, безусловно, важно для любой аристократки, тем более императрицы. Возможно, это были рекомендации врачей, связанные с заболеваниями Александры Федоровны.
Говоря о блюдах, подававшихся в императорских резиденциях и, конечно, в Александровском дворце, нельзя не сказать несколько слов о такой национальной закуске, как икра.[965]
Для людей западной цивилизации на протяжении нескольких веков «Russkaya ikra» (Russian Caviar[966]) является одним из самых известных символов России, наряду с водкой, матрешками, валенками и непременными медведями на улицах русских городов. Отметим, что среди русской гастрономической экзотики на Западе также известны «borshch», «akroshka», «blini», но мы поговорим об «ikre».
Русская икра с незапамятных времен была представлена на столе первых лиц. Это неопределенное «с незапамятных времен» совершенно оправданно, поскольку православный постный стол[967] изначально предполагал наличие самого широкого ассортимента рыбных блюд на великокняжеском, царском, а затем и императорском столе. Как правило, рядом с белугами и осетрами выставлялась в отдельных чашах и икра.
О наличии икры в православном меню свидетельствуют расходные монастырские книги. Например, в расходной книге Корнильева-Комельского монастыря Вологодской епархии за февраль 1578 г. указывается, что для братии, наряду с рыбой, приобрели пуд с четвертью черной икры. В расходной книге рязанского Иоанно-Богословского монастыря за 1697 г. указывается, что богословский келарь, поехав в конце лета в Москву, купил среди прочего для братии и рыбную икру, осетрину, белужину, белорыбицу и живую рыбу.[968]
В Столовой книге за 1623 г. приводится меню патриарха Филарета (Романова): на столе у Филарета было два блюда икры ценных рыб, пять стерлядей паровых, стерлядь разных видов: верченая, «в ухе», свежепросольная, белужина, лососина, щи со сметаной и так далее. В первую субботу Великого поста патриарху вновь подавали стерлядей, черную икру, осетрину, белужину. Вне всякого сомнения, такой же изобильный постный стол был и у сына патриарха – царя Михаила Федоровича Романова.
На обильных московских «представительских» пирах европейских дипломатов обязательно угощали икрой. Например, участник голландского посольства в Московию в 1664–1665 гг. Николаас Витсен, описывая угощения, которыми потчевали членов посольства в Москве, отмечал среди рыбных блюд черную икру и пироги с икрой.
Русский деликатес – черная икра – начал экспортироваться в Европу англичанами уже при Иване IV Васильевиче. По свидетельству английского посланника Джилса Флетчера, посетившего Россию в 1588 г., в Европе уже тогда хорошо знали вкус икры осетровых видов рыб: «Икру добывают в большом количестве на реке Волге из белуги, осетра, севрюги и стерляди. Купцы французские и нидерландские, отчасти и английские отправляют много икры в Италию и Испанию».[969]
К XVII в. экспорт икры как царского деликатеса стал устойчивой статьей русского экспорта. При царе Михаиле Федоровиче торговля икрой и другими рыбными припасами становится казенной монополией. Право на откуп икры предоставлялось тем иностранным купцам, кто предлагал более выгодные для казны условия контракта. Икру доставляла из Поволжья на русский Север привилегированная категория торговых людей России – гостей, членов Купецкой палаты, входившей в состав Приказа Большой казны. По оценкам специалистов, в первой половине XVII в. объемы вывоза достигали 350 тонн икры, которая уже тогда позиционировалась как крайне дорогой русский деликатес, доступный только очень богатым людям.
Английский врач царя Алексея Михайловича, Самуэль Коллинс, служивший в Аптекарском приказе, описал технологию изготовления «прессованной» (паюсной[970]) икры: после того, как икру вынут из осетров или белуг, ее «очищают, солят и кладут в корыта, чтобы стекли масляные и жирные ее соки; потом кладут ее в бочки и давят очень крепко, покуда она сделается твердою».
Несдавленная икра, то есть зернистая,[971] по словам Коллинса, тоже была чрезвычайно вкусной и продавалась в больших количествах, но она «скоро портится», поэтому прессованная «паюсная» икра шла на экспорт, а зернистая – на внутренний рынок. Об объемах экспорта черной икры свидетельствует датский посол И. де Родес, который сообщал, что из Архангельска в 1651–1653 гг. вывезли 20 000 пудов «кавиара» в 400 бочках на 30 000 руб.
Если обратиться к кухне императорского периода, то икра присутствовала на столах, как правило, среди холодных закусок. Накрывая столы, икру доставали из дворцовых ледников и раскладывали по специальным икорницам, входившим в номенклатуру императорских фарфоровых,[972] хрустальных и серебряных сервизов. К икорнице прилагалась специальная серебряная ложечка[973] в форме совочка или лопатки.
Со второй половины XVI и до начала XIX в. русская икра продолжала оставаться крайне дорогим, деликатесным продуктом. В связи с этим подчас возникали недоразумения на самом высоком уровне, что нашло отражение в «икряных» европейских анекдотах. Например, рассказывают, что, когда российский посол преподнес подарок Петра I – черную икру – Людовику XV, маленький монарх с омерзением выплюнул ее прямо на ковер. История отчасти повторилась и в конце XVIII в.: когда русский посол во Франции граф Марков преподнес первому консулу Бонапарту зернистую икру, то ее подали к столу главного француза сваренной.[974] Понятно, что вкус был уже не тот…
Мемуарных упоминаний об икре на императорском столе практически нет. Видимо, потому, что для аристократического бомонда икра была обыденностью, да и подавалась в виде закуски, наряду со многими другими, поэтому икра на императорском столе играла второстепенную роль. Тем не менее наличие отборной икры на императорском закусочном столе подразумевалось как само собой разумеющееся. Впрочем, великая княгиня Ольга Николаевна, описывая «масленичные беснования» 1838 г., упоминает, что «в два часа, после обеда, за которым подавались блины с икрой, начинались танцы и продолжались до двух часов ночи». Отметим, что блины с икрой – это один из признанных русских гастрономических брендов.
Мимоходом упомянула об икорных презентах с императорского стола фрейлина А.О. Смирнова-Россет. Когда она еще училась в Смольном институте во второй половине 1820-х гг., смолянкам «часто государыня посылала гостинцы: когда привозили с Дона первую и лучшую паюсную икру, и для нас была доля».[975]
Наряду с икрой, на кухни императорских резиденций регулярно доставлялась различная деликатесная рыба. Примечательно, что в середине XIX в. рыба к императорскому двору шла не из Астрахани, а с рек Урала. Эту рыбу (осетров) ежегодно завозили в Зимний дворец уральские казаки в декабре, вместе с икрой «царского куса». При этом, наряду с обычными поставками свежей и копченой рыбы, в императорские резиденции периодически доставлялись эксклюзивные рыбины, которые подданные империи считали достойными оказаться на императорской кухне. Поскольку такие случаи были единичны, приведем их перечень, охватывающий 1850-1870-е гг.
В 1844 г. крестьянин Тобольской губернии Иван Соловьев доставил в Петербург «одного шипа», за что получил подарок на 70 руб. сер.[976] В 1847 г. «восточный купеческий сын Сидоров» поднес Николаю I огромного осетра, получив в подарок серебряные часы с золотою цепочкою. В 1852 г. титулярная советница Ф.Е. Выкрестюк поднесла Николаю I «привезенные из Сибири с реки Иртыша две рыбы: стерлядь и нельму, замечательной величины».[977] Каждая из рыбин весила 30 фунтов, то есть более 12 кг. Об этом подарке доложили Николаю I, который распорядился рыбу принять на кухню, а дарительнице вручить подарок «в 100 руб. сер…». На эту сумму титулярной советнице из подарочного фонда Камеральной части подобрали «часы золотые с золотой цепочкой и ключиком в 100 руб. сер…».[978] В 1855 г. купец Лебедев доставил на императорскую кухню 4 стерляди, получив подарок в 200 руб. сер. В 1856 г. присяжные Тобольской казенной палаты Башкуров и Дедюхин поднесли к столу Александра II «привезенные ими из Тобольска две рыбы нельмы весом одна 1 пуд 5 фунтов, а другая 1 пуд». Рыба была принята на кухню, а дарителям «из комнатной суммы» императора выдали «по 50 руб. за каждые две рыбы».[979] В 1856 г. тобольский купец 3-й гильдии Евгений Балин оставил к высочайшему столу нельму в 56 фунтов, получив за это в подарок «золотые часы с золотой цепью» в 150 руб. сер.[980] В 1874 г. государственный крестьянин деревни Замошье Осташковского уезда Тверской губернии М.Е. Ладовкин выловил «в устье реки Большой Невы под названием Дерядинской» осетра «величиною 3 аршина 5 вершков, весом около 7,5 пудов», которого он пожелал «поднести Его Императорскому Величеству Государю Императору».[981] По традиции, он также получил подарок от императора.
Возвращаясь к икре, присылаемой уральскими казаками в Зимний дворец, подчеркнем, что вплоть до середины XIX в. это был единственный источник ее поступления к высочайшему столу. Только в начале 1850-х гг. была предпринята попытка получения деликатесной икры с Каспийского моря.
Это была личная инициатива одного из пайщиков Сальянских рыбных промыслов Вардана Аршакуни, который с конца 1840-х гг. развивал этот бизнес. В 1853 г. он предложил шемахинскому военному губернатору генерал-майору Чиляеву отправить к высочайшему дворцу «на пробу» производимую на промыслах паюсную икру с «Божьего промысла», закатанную в жестяные банки. В мае 1853 г. губернатор отправил через Астрахань в Петербург пять жестяных герметически закупоренных банок с паюсной икрой.
Подчеркнем, что такая посылка стала возможна, поскольку тогда только-только был изобретен способ консервирования продуктов в жестяных банках. Губернатор подчеркивал, что «по недавнему изобретению этого способа на Кавказе, она [икра] не вошла еще в употребление внутри России, ни даже в Петербурге, где, сколько мне известно, хорошую икру можно иметь не во всякое время года». Губернатор подчеркивал, что «икра заготовлена таким образом, что сохраняется чрезвычайно долго, не теряя своего вкуса, одобряемого всеми знатоками», что икру он посылает «в виде пробы» и, «если качество ея признано будет удовлетворительным»,[982] рад будет прислать еще.
Министр Императорского двора В.Ф. Адлерберг прекрасно понимал, что это был не подарок и за эту икру уже надо будет платить, поэтому он поблагодарил шемахинского губернатора и просил его «на будущее время присылать ко Двору некоторое количество икры, с обозначением цены».
В марте 1854 г. шемахинский губернатор сообщил министру Императорского двора, что по его распоряжению почетный гражданин Аршакуни на Сальянских рыбных промыслах подготовил к отправке в Петербург «200 банок, из которых в одной половине заключается икры по 8, а в другой по 6 фунтов. С доставкою в Астрахань первые 100 банок будут стоить по 4, а последние по 3 руб. или по 50 коп. фунт».[983] Всего в Петербург отправлялось 1400 фунтов (568,5 кг) паюсной икры в жестяных банках.
В мае 1854 г. икру доставили в Зимний дворец, где метрдотели признали ее высокое качество и поместили в ледники главной императорской кухни. В июне 1854 г. все участники этого проекта[984] получили благодарности от Николая I.
В августе 1854 г. обер-гофмаршал граф Шувалов направил на имя министра Императорского двора графа В.Ф. Адлерберга докладную записку, в которой подводил итоги «икорного эксперимента». В документе констатируется, что в 1854 г. в Зимний дворец доставили из Астрахани 10 банок паюсной икры весом 2 пуда 20 фунтов (40 кг) и с Шемахинских рыбных промыслов – 200 банок весом 35 пудов (560 кг), то есть всего 600 кг икры. За эту икру было выплачено «из сумм Придворной конторы 700 руб…».[985] За эту икру, если она подавалась к высочайшему столу, с метрдотелей вычиталась ее стоимость «из суммы, получаемой ими за приготовленные столы», а «уральская паюсная и зернистая икра отпускается метрдотелям без вычета из положения». В силу этого метрдотели «не находят для себя возможным принимать икру с удержанием у них денег за оную из получаемой за столы суммы». Поэтому обер-гофмаршал констатировал, что «получение икры с Сальянских рыбных промыслов не представляет для Придворной конторы никакой выгоды», и поэтому он предлагал министру просить шемахинского военного губернатора «икру более не присылать».
Казалось бы, что история с каспийской икрой при императорском дворе закончилась, фактически не начавшись. Однако после воцарения Александра II в феврале 1855 г. ситуация, связанная с каспийской икрой, изменилась. Отчасти это было связано с очередной реформой порядка закупок продовольствия для высочайшего стола и, возможно, готовящейся коронацией. Поэтому уже в марте 1855 г. министр Императорского двора В.Ф. Адлерберг распорядился доставить «Божьего промысла» к Высочайшему двору 10 пудов паюсной икры. В июне 1855 г. «60 банок паюсной икры весом 9 пудов 21 фунт», то есть 152,5 кг, были доставлены.
Судя по архивным документам, в последующие годы «бесплатные» икра и осетры, доставляемые уральскими казаками, продолжали оставаться главными источниками этого деликатеса для императорской кухни. Так же, как и в прежние годы, в Зимний дворец приходило «три транспорта» с икрой и осетрами. Так же, как и в прежние годы, казаки получали подарки и подарочные деньги от Двора и императриц.[986] Однако этой икры с каждым годом становилось все меньше и меньше. Икры при Дворе стало не хватать. Поэтому в 1862 г. обер-гофмейстер граф Шувалов предложил министру Императорского двора провести ревизию порядка распределения икры при Императорском дворе.
Шувалов писал министру: «На основании Высочайше утвержденного 20 декабря 1855 г. распределения из привозимой ежегодно от Уральского Казачьего войска к Высочайшему Двору рыбы и икры, посылались разным особам и лицам по одной рыбе и по бочонку икры с каждого транспорта, т. е. по три».[987] Далее обер-гофмейстер, исходя из того, что «провоз сей рыбы и икры в настоящее время делается гораздо в меньшем против прежнего количества и оного едва достаточно для столов Их Величеств», спрашивал, «не разрешено ли будет впредь давать сим особам… вместо трех раз только один и то не всем из первого привоза, а смотря по возможностях». Александр II согласился с этим предложением, и с 1862 г. икру стали выдавать «особам» не по три, а по одному бочонку.
Отчасти дефицит икры при Императорском дворе компенсировали закупками в специализированных магазинах. При этом следует иметь в виду, что в последней четверти XIX в. общее количество добываемой в России икры осетровых пород составляло 100–120 тыс. пудов. При этом цена икры колебалась от 60 коп. до 4 руб. за фунт. В Париже хорошая икра стола 20–25 франков за фунт. Экспорт черной икры за границу в 1891 г. составлял 29 000 пудов.
В Москве и Петербурге в конце XIX в. икра продавалась, как правило, в магазинах колониальных товаров. Знаменитый бытописатель этого периода В.А. Гиляровский среди роскошных интерьеров знаменитого Елисеевского магазина отмечал: «Чернелась в серебряных ведрах, в кольце прозрачного льда, стерляжья мелкая икра, высилась над краями горкой темная осетровая и крупная, зернышко к зернышку, белужья. Ароматная паюсная, мартовская, с Сальянских промыслов, пухла на серебряных блюдах; далее сухая мешочная – тонким ножом пополам каждая икринка режется – высилась, сохраняя форму мешков, а лучшая в мире паюсная икра с особым землистым ароматом, ачуевская-кучугур, стояла огромными глыбами на блюдах…».
В последней четверти XIX в. икра из сезонного деликатеса превратилась в круглогодичный. Об этом свидетельствуют архивные документы, например «Цены на приготовление столов, закусок и отдельных кушаний для особ Императорской Фамилии и для Особ и лиц, получающих довольствие от Высочайшего двора по Положению 1897 г…». В документе в числе прочего упоминается «к завтраку, подаваемому с одного большого блюда, закуска из 10–15 сортов, в числе которых должно быть три сорта горячей закуски и икра зернистая и паюсная – 20 руб…».[988] В том же положении 1897 г.
О «Стоимости отдельных блюд и закусок (холодных и горячих) за одно большое блюдо (на 10–12 персон)», уточняется: «Холодная закуска разная (дичь, домашняя птица, паюсная икра, сыр, ветчина, язык, мясо и пр.) – 10 руб…». Если же икра подавалась отдельно, то и расценки были другие: «икра паюсная – за фунт 3 руб.; за тарелку – 1 руб…», «икра зернистая – за фунт 4 руб.; за тарелку – 1 руб. 50 коп…».[989]
Зернистая и паюсная икра закупалась метрдотелями у поставщиков Императорского двора. Но раз в год в императорские резиденции привозили икру персонально для императора, который распределял ее не только среди родственников, но и среди служащих Министерства Императорского двора. Еще в середине XVIII в. при Императорском дворе сложился обычай ежегодного «презента» от Уральского казачьего войска, который назывался «царским» или «первым кусом» (то есть куском). Эта традиция восходит к елизаветинским временам, когда в 1752 г. яицких казаков пожаловали рекой Яик. Указом от 14 декабря 1753 г. яицкое войско обязывалось доставлять ежегодно в Дворцовую канцелярию до 800 осетров и белуг и известное количество свежей и просольной икры.[990]
Ежегодно после первого улова с зимнего багрения рыбы на реке Урал казаки заготавливали балыки, морозили осетров, закладывали в бочонки паюсную и зернистую икру и отправляли ее в Петербург. Однако со временем казаки, кроме икры, начали посылать ко Двору и другие деликатесы. Потребовался указ Екатерины II (15 декабря 1765 г.) для того, чтобы пресечь эту практику.[991]
О механизме поднесения «царского куса» рассказывают архивные документы. Например, 5 декабря 1895 г. в Гофмаршальскую часть Министерства Императорского двора пришла телеграмма: «Презент Высочайшему Двору отправлен сегодня под начальством Войскового старшины Платонова, который о времени прибытия в Петербург телеграфирует из Москвы прошу выслать планкарды. Наказной атаман генерал-майор Максимович».[992]
Казаки доставили икру в Петербург 9 декабря 1895 г. на Николаевский вокзал. Затем ее перевезли в ледник Таврического дворца. Икра назначалась по трем адресам: императору Николаю II,[993] вдовствующей императрице Марии Федоровне[994] и наследнику-цесаревичу, великому князю Георгию Александровичу.[995] Всего казаки привезли в Петербург 60 штук осетров, 2 шт. балыка, 100 бочонков икры зернистой и 60 бочонков икры паюсной.[996] Поскольку в документах указывается, что 1 бочонок зернистой икры весил 3,555 кг, то 100 бочонков этой икры тянули почти на 356 кг. А бочонки с паюсной икрой были еще тяжелее. Поэтому можно смело предположить, что общий вес «царского куса» составлял как минимум 700 кг зернистой и паюсной икры.
Эта икра распределялась императором как «по примеру прежних лет», так и по личному желанию. Скромные два балыка распределились просто: один – Николаю II, другой – Марии Федоровне. На двоих они забрали себе 15 бочонков зернистой, 10 бочонков паюсной икры и 4 осетра.
Вместе с тем больному туберкулезом великому князю наследнику-цесаревичу Георгию Александровичу отправили 20 бочонков икры (поровну паюсной и зернистой). Судя по всему, это было сделано по рекомендации врачей. Дело в том, что Георгий Александрович с 1891 г. болел туберкулезом и за годы своей болезни катастрофически потерял вес. А уже тогда было известно, что по калорийности черная икра превосходит мясо, молоко и другие продукты. Так, 100 г зернистой или паюсной икры дают организму 280 калорий, тогда как такое же количество мяса средней упитанности дает 120 калорий, а 100 г молока – 70 калорий. Поэтому 20 бочонков икры, включенные в ежедневный рацион младшего брата Николая II, – это была борьба не столько за вес, сколько за жизнь цесаревича.
Из императорской доли великие князья Владимир Александрович и Алексей Александрович получили по одному бочонку паюсной икры. В отличие от них, великие князья Сергей Александрович (паюсная икра), Павел Александрович (зернистая икра) и сестра царя Ксения Александровна (зернистая икра), наряду с икрой, получили еще и по одному осетру.
Затем икра распределялась среди «прочих чинов», ближайшего и дальнего окружения императорской семьи. Бочонок зернистой икры и тушу осетра получил митрополит Палладий. Икру и рыбу, в разных вариациях, получили генерал-адъютанты (Воронцов-Дашков, Рихтер, Стюрлер, Воейков, Данилович и Фредерикс), высшие придворные чины (обер-гофмаршал, обер-церемониймейстер, обер-камергер, егермейстер, гофмейстерины), генерал-майоры свиты Е.И.В. (кн. Барятинский, кн. Д.Б. Голицын, гр. Олсуфьев, Гессе), генерал-майоры и флигель-адъютанты (среди них – поручик гр. Воронцов-Дашков). Икру бочонками дарили фрейлинами, «полковникам от котлет», то есть дворцовым хозяйственникам, бывшим воспитателям императора и его врачам (включая лекарского помощника Полякова). Дарили икру и осетров ближайшей обслуге императорской семьи: гоффурьерам, камердинерам, юнгферам, рейнкнехтам, кастеляншам и комнатным женщинам. Дарили икру и осетров целым придворным структурам: Гофмаршальской части, Главной кухне, Императорской охоте и проч. Чинам этих подразделений, конечно, доставались не бочонки, но вполне внушительные килограммовые жестяные банки паюсной или зернистой икры, которые дополнялись четвертью туши осетра. В результате 100 бочонков зернистой, 60 бочонков паюсной и 60 осетров были распределены как подарок к Рождеству Христову.
Отметим, что в процессе распределения отчетливо просматривалась личная воля императора. Только этим можно объяснить, что, наряду «с положенными» генерал-адъютантами, флигель-адъютантами, генерал-майорами, дворцовыми чинами и свитскими дамами, в этом списке можно увидеть друга детства Николая II, сына министра Императорского двора – поручика графа Воронцова-Дашкова. Кроме этого, целый бочонок с икрой и громадный осетр достался даже лектриссе молодой императрицы г-же Шнейдер.
После этого распределения икра из ледника Таврического дворца была в основном разобрана. Но императорская доля осталась, и ее бочонками высылали по требованиям гоффурьеров. Например, 26 декабря 1895 г. гоффурьер Кузнецов просил «прислать… в Царскосельский буфет Александровского дворца 1 бочонок свежей икры и 1 бочонок паюсной икры».[997] С учетом того, что бочонок зернистой («свежей») икры весил 10,6 кг, а паюсной – более двух пудов, то только за один раз в Царское Село доставили порядка 50 кг зернистой и паюсной икры. Тем не менее уже 8 января 1896 г. последовало новое распоряжение: «отпустить икры свежей один бочонок для подачи Их Величествам к завтраку и обеду».[998]
Когда императрица Александра Федоровна разобралась в деятельности хозяйственных структур Министерства Императорского двора и существовавших традициях, она взяла за правило ежегодно высылать к Рождеству подарки своим родным. Как это ни удивительно, этими рождественскими подарками стали не милые вещички «от Фаберже», а русская икра и свежепосоленные огурчики.
Например, в начале декабря 1901 г. из Петербурга в Европу по трем адресам офицеры фельдъегерского корпуса повезли к празднику Рождества Христова посылки с черной икрой и огурцами. В каждой посылке было по два ящика с икрой и огурцами. Ящик с икрой весил от 20 до 22 фунтов (порядка 9 кг). В ящик с огурцами упаковывалось по два бочонка, вмещавших по 100–150 шт. соленых огурцов под названием «Собственные». Эти огурцы покупали у купца Жукова.
Первая посылка была доставлена фельдъегерем в г. Киль принцессе Ирене Прусской, старшей сестре Александры Федоровны. Отметим, что ей императрица послала уральскую икру, полученную «в презент» от уральских казаков. Для двух других сестер икра закупалась у поставщика Императорского двора, владельца магазина колониальных товаров В.А. Петрова (Б. Морская, 35). Вторая посылка была доставлена на о. Мальту, где тогда находилась принцесса Виктория Баттенбергская, супруга Людвига Баттенбергского, и еще одна старшая сестра российской императрицы. Третья посылка в 1901 г. ушла в Вену другой сестре – принцессе Беатрисе Баттенбергской.[999]
Последний раз рождественские подарки сестрам ушли из Петербурга в декабре 1906 г. К уже привычным посылкам сестрам добавился еще один адресат – старший брат императрицы, великий герцог Гессенский Эрнст. Стандарт посылок был традиционный – ящик икры (чуть больше 6 кг) и ящик с двумя бочонками свежепосоленных «Собственных» огурцов.[1000]
Подкармливала своих многочисленных датских родственников и вдовствующая императрица Мария Федоровна, которая ежегодно проводила несколько недель в Дании. Когда в августе 1907 г. Мария Федоровна готовилась к переходу в Данию на своей яхте «Полярная звезда», то в буфет яхты по распоряжению гоффурьера Полунина доставили «1 ящик с конфектами; 1 ящик с монастырским квасом и 1 ящик с вином».[1001]
Характерно, что, зная особенности ментальности своих датских родственников, императрица Мария Федоровна жила в Копенгагене «своим хозяйством». А поскольку икру в Копенгагене тогда было купить невозможно, то ее гоффурьер просил петербургских «полковников от котлет» выслать для императрицы «огурцов, немного свежей икры и конфект».[1002]
Требуемая икра и свежепосоленные огурцы были немедленно закуплены у проверенных поставщиков: икра – в магазине колониальных товаров В.А. Петрова; огурцы – у купца Жукова (бочонок огурцов – 100 шт.). Икра фасовалась в жестяную банку (чуть больше 2 кг), которую упаковывали в восковую бумагу, укладывали в ящик со льдом, обитый изнутри цинком, а снаружи обшитый холстиной. Конфеты были получены от придворной кондитерской части («10 фунтов конфект»). Посылку отправили в Данию фельдъегерем 11 сентября 1907 г.
Судя по последующему развитию событий, русская икра и огурцы в Дании «уходили влет». Дело в том, что с 18 сентября заказы на икру и огурцы стали еженедельными. Более того, кроме еженедельной банки свежей, то есть зернистой, икры в Данию стали отправлять еще одну банку с паюсной икрой (тоже чуть более 2 кг). Заказы на икру и огурцы повторялись 18 и 25 сентября, 2, 9, 16, 23 и 30 октября (добавилась банка паюсной икры), 6 (банка паюсной икры), 13 (банка паюсной икры) и 20 ноября (банка паюсной икры).
Таким образом, с начала сентября по конец ноября 1907 г. в Данию было отправлено 11 банок с зернистой и 4 банки с паюсной икрой, всего 12 банок, то есть порядка 25 кг икры. Эту икру употребили под 11 бочонков свежепосоленных огурцов.
Но то, что для Дании представало редким деликатесом, для Александровского дворца в Царском Селе, в котором с 1904 г. постоянно жила семья Николая II, было совершеннейшей обыденностью. Например, в меню за 1912 г., которые подписывал метрдотель Кюба, икра встречается постоянно. Эту икру подавали только детям, как сказано в документах, «в продолжении дня фунт свежей икры».[1003]В 1914 г., когда метрдотелем работал Ш. Оливье, цесаревичу Алексею и великим княжнам все также «в продолжении дня» на стол ставилась «икра свежая 0,5 фунта». Судя по всему, икра, подаваемая к ежедневному столу императорских детей, не рассматривалась как деликатес, а была неким, более вкусным, аналогом крайне полезного рыбьего жира.
После отречения Николая II в марте 1917 г. для царской семьи сохранили все привычные «привилегии». Но только в стенах Александровского дворца, и кухня оплачивалась из «собственных сумм» семьи граждан Романовых.
По-прежнему гоффурьеры на специальных бланках выписывали необходимые продукты к столу «гражданина Николая Романова». Например, 17 апреля 1917 г. к завтраку было выписано: яблок 7 шт., винограду 3 фунта, груш «дюшес» 8 шт., 6 апельсинов и полфунта варенья. Из спиртного был подан графин вишневого кагора.[1004] Позже фрукты исключили из меню, поскольку «заключенным такая роскошь не полагалась. Под тем же самым предлогом из комнат убрали все цветы».[1005]
В финансовых документах Николая II сохранились счета, которые подавал в Гофмаршальскую часть старший повар И.М. Харитонов. Например, по ведомости «за отпущенное продовольствие для Особ в Собственные Комнаты Царскосельского Александровского дворца с 1 по 11 июля 1917 г…» повару причиталось получить 2 617 руб. 71 коп.[1006] Надо сказать, что повар Харитонов весьма искусно укладывался в лимит в 2 600 руб. в декаду. Так, его счет с 11 по 21 июля 1917 г. составил 2 622 руб. 50 коп.[1007]
Надо заметить, что меню было «добротным», но не отличалось особенным разнообразием. Это меню без особенных изменений подавалось «в Собственные комнаты» Александровского дворца вплоть до 1 августа 1917 г., то есть до отъезда семьи Николая II в Тобольск. Так, к 13 часам подавался «завтрак обыкновенный», из расчета стоимости этого завтрака на одну персону в 100 руб. К сожалению, в документах не расшифровывается, что собственно входило в этот «завтрак обыкновенный». Однако указывается, что к нему в качестве диетического блюда подавалась одна порция перловой каши с грибами (стоимость порции 1 руб. 50 коп.). В течение лета 1917 г. диетическое блюдо периодически менялось, и вместо перловой каши подавались картофельное пюре или котлеты из риса с грибами.
Обед также подавался в «обычной» комплектации, из расчета в 125 руб. за одну порцию. Вместе с тем к обеду дополнительно полагалось 10 «пожарских» котлет (на 4 руб. 50 коп.). Александре Федоровне, годами «сидевшей» на диете, к обеду следовала одна порция котлет из лапши стоимостью полтора рубля. Видимо, повару приходилось больше всего «возиться» именно «со штучными» диетическими блюдами, готовившимися для императрицы. В течение лета 1917 г. он готовил печеный картофель, котлеты из макарон с грибами, периодически добавляя тарелку голландского сыра.
В конце июля 1917 г. И.М. Харитонов начал подавать к «Собственному столу» в качестве диетического блюда различные
К традиционному полуденному и вечернему чаю подавалось три тарелки печенья и две тарелки разных сухариков, а также 15 сэндвичей. Кроме этого, в «Собственный буфет» отправлялось два фунта черного хлеба.
В подвалах императорских резиденций традиционно сосредоточивались различные дворцовые службы, обслуживавшие своих царственных хозяев. Как правило, в подвалах резиденций шла «обычная жизнь», очень далекая от жизни коронованных владельцев резиденций. Но иногда события, происходившие в подвалах, становились эпизодами «большой истории», и о них сохранялась долгая память.[1009]Подвалы императорских резиденций напоминали основание пирамиды. Это основание было густо населено, там сосредотачивались различные коммуникации и службы, которые обеспечивали комфортное существование всех тех, кто жил на вершине пирамиды под названием «Императорский двор».
Жизнь в подвалах загородных дворцовых резиденций имела свою специфику. Например, в Александровском дворце во второй четверти XIX в. члены императорской семьи жили 2–3 месяца в году. На это время подвалы плотно заполнялись самым разным придворным людом, от охраны до сантехников и ламповщиков. Когда императорская семья отъезжала из дворца, подвал стремительно пустел, в нем оставались только те служители, которые были приписаны к Александровскому дворцу, поддерживая его в «рабочем состоянии» на протяжении всего года.
Кроме этого, следует иметь в виду привязанность монархов к тем или иным резиденциям. Александровский дворец пережил два пика такой привязанности – 30-летнее правление Николая I и 23-летнее – Николая II. В эти полвека 120-летней «императорской истории» жизнь в подвалах Александровского дворца била ключом.
Уже в декабре 1894 г., после недели пребывания Николая II с молодой супругой в Александровском дворце, при определении неотложных работ во дворце был намечен перечень необходимого и в его подвале: «Переменить оконные заклеенные рамы, зимние и летние переплеты, исправить жаровые печи, устроить помещение Собственного буфета, согласно требованиям Гофмаршальской части, сделать помещение для караула у входа в подвал Дворца со стороны кухонного флигеля и увеличить число ватерклозетов».[1010]
Позже, в 1895 г., этот список расширили и детализировали: «… устроить две новые пневматические, безметальные печи. вместо существующих коробовых печей с железными коробами, которые оказались прогоревшими; поставить пока два электрических вентилятора для вытягивания из подвалов испорченного воздуха, что вызывается, безусловно, необходимостью устранить проникновение в помещение Дворца кухонного чада в Собственные покои Их Императорских Величеств (число вентиляторов впоследствии может быть увеличено); углубить пол подвала на 6 вершков, с устройством деревянных полов на лагах с боковыми решетками для обмена воздуха, площадью 425 кв. саж., в видах достижения большей высоты в помещениях буфета и караула».[1011]
После того как стало ясно, что Николай II выбрал Александровский дворец в качестве главной резиденции, немедленно активизировалась охрана императора. Руководитель охраны – «дежурный при Его Императорском Величестве» генерал П.А. Черевин – 31 мая 1895 г. писал министру Императорского двора: «В подвальном этаже Александровского дворца, под апартаментами Их Величеств помещаются разные придворные служители, должности и чернорабочие. В виду сего, считая не достаточно гарантированными покои Государя Императора от возможных злоумышлений… вы не признали удобным допустить квартирование прислуги под Собственными апартаментами в Зимнем Дворце. не изволите ли Вы признать необходимым сделать распоряжение о переводе сказанных служителей… в другие свободные квартиры, находящиеся в остальной части подвального этажа, как то под комнатами в Бозе почившего Императора Александра III и под центральным помещением Александровского дворца и о разрешении занять имеющие освободиться помещения чинами подведомственного мне Сводно-гвардейского батальона».[1012]
В 1895–1896 гг. в подвале оборудовали императорский буфет, установили систему вентиляции и т. д. Кроме этого, привели в порядок пустующие помещения подвала. Только на «устройство остальной части подвала Александровского дворца» в 1896 г. потратили 34 000 руб.[1013]
К 1905 г. в подвале все устоялось, и большая часть его помещений была заполнена чинами различных дворцовых служб и кладовыми. О процессе заполнения подвала свидетельствует старая нумерация подвальных помещений, которая, видимо, существовала до 1905 г. По старой нумерации в подвале было задействовано всего 44 помещения. После переезда императорской семьи в Александровский дворец в 1905 г. использовалось уже 110 помещений.[1014] При этом в подвале еще оставались пустые комнаты, расположенные под внутренним двором дворца. Из-за этого общая площадь подвала значительно превосходила площадь помещений первого этажа дворца.
К 1905 г. подвальные помещения представляли собой невысокие комнаты со сводчатыми потолками и массивными несущими пилонами, со стенами, побеленными клеевой краской. Только некоторые из помещений (царская кухня, комнаты дежурных офицеров) были покрашены эмалевой краской. Пол в подвале в большей части помещений был дощатый, покрашенный желтой масляной краской. Иногда его покрывал линолеум.[1015] В комнате дежурных офицеров под императорской спальней пол вымостили паркетом. В коридорах полы были выстланы каменными плитами, в уборных, кухнях и буфетах – метлахской плиткой. Мебель в подвалах подчас была достаточно дорогая, поскольку туда отправляли часть дворцовой мебели, вышедшей из моды. Так, в подвале можно было увидеть мебель красного дерева в стиле ампир, изготовленную во времена Николая I.
В подвале Александровского дворца помещения были выделены для
После смерти Николая I (1855 г.), а затем и императрицы Александры Федоровны (1860 г.) подвал начал запустевать, поскольку центром жизни при Александре II стал Зубовский флигель Большого Екатерининского дворца. Поэтому в опустевшие жилые комнаты в подвале правого флигеля Александровского дворца в начале 1860-х гг. поселили «в 7 номерах 26 городовых унтер-офицеров находящихся в ведении корпуса жандармов капитана Прусака».[1017] А в № 8 поселился «состоящий при великом князе Сергее Александровиче унтер-офицер л. – гв. Царскосельского стрелкового батальона с семейством».[1018]То есть в подвале было по-прежнему только 8 жилых комнат.
Когда в 1866 г. наследник Александр Александрович женился, из 8 жилых помещений подвала жандармов выселили и провели ремонт самих комнат, печей и отхожих мест. Тогда «на ремонтировку подвального этажа, для помещения должностей и прислуги» было отпущено 4205 руб.
Только при Николае II подвал Александровского дворца был практически полностью занят, в том числе расширено число помещений, занятых под жилье. Следует иметь в виду, что очень незначительная часть помещений подвала была отведена под постоянное жилье, большая часть помещений представляла собой некие общежития, в которых проживала прислуга, находящаяся на дежурстве по своей должности. Сроки дежурства были разные – от недели до месяца. В результате к 1917 г. под комнаты для прислуги в подвале Александровского дворца было отведено 25 помещений (22,7 %).
Если упомянуть о ремонтных работах, то в 1902 г. в подвале рабочие фирмы Р.Ф. и Ф.Ф. Мельцера переделали своды. Как уточнялось в документах, «вследствие оказавшихся слабого фундамента стен и сводов в подвале… пришлось усилить количество и размеры конструкций…».[1019] Эти работы были начаты 27 мая 1902 г. и окончены к возвращению императорской семьи в Александровский дворец 11 декабря 1902 г.
Но и при такой локальной отопительной системе некоторые из важных дворцовых помещений продолжали отапливаться печами и электрическими грелками. Так, спальня наследника на Детской половине (2-й этаж) отапливалась именно таким способом. Жаровыми печами, расположенными в подвале, отапливались парадные подъезды дворца. Печами отапливались все помещения под левым флигелем дворца.
Затем, вплоть до 1895 г., кухонное оборудование в подвале Александровского дворца не обновлялось. Только после начала работ в 1895 г. по созданию половины для Николая II в подвале под левым флигелем Александровского дворца устроили запасную кухню «на случай пребывания в Царском Селе Государыни Императрицы Марии Федоровны». Эти работы сопровождались углублением подвального этажа и устройством при новой кухне двух новых ледников.
Когда Александр II прибыл весной 1880 г. в Зубовский флигель Екатерининского дворца, то он был взят под плотную охрану дворцовых спецслужб. При этом не обошли вниманием и Александровский дворец, в котором в весенние месяцы жил наследник великий князь Александр Александрович.
Накануне приезда семьи наследника последовало распоряжение «вытребовать саперную команду для подробного осмотра чердаков, подвалов и в особенности подземных труб при Александровском дворце».[1020] Роль саперов выполняли моряки Гвардейского экипажа, имевшие соответствующую подготовку. Кроме этого, приказывалось «очистить подвальный этаж левого флигеля Александровского дворца от жилых помещений и должностей… ограничиться непозволением жить с семействами, при помещении которых нет никакой возможности уследить за происходящим. Из шести выходов из подвала Александровского дворца, по примеру прошлого года, оставить открытым только два: один против кухни, а другой в левом флигеле. поставить постоянные посты из нижних чинов охранной стражи для осмотра и сопровождения приходящих неизвестных. Дымовые трубы на левом флигеле должны быть осмотрены одновременно со дворцом. Ключи от них переданы трубочистному мастеру».
При Николае II в подвале Александровского дворца для охраны императорской семьи под собственной половиной дворца выделили 6 обширных помещений: 1. Дежурная комната офицеров Сводного полка, располагалась непосредственно под спальней императорской семьи; 2. Пропускной пост Сводного полка находился у тоннеля; 3. Там же было выделено помещение для «присмотрщиков» от Сводного полка. В их задачу входило сопровождение всех приходящих во дворец через тоннель из Кухонного корпуса дворца; 4. Комната офицеров Собственного конвоя; 5. Караульное помещение Сводного полка; 6. Караульное помещение конвойцев. Для офицеров Сводного полка и Конвоя было устроено два особых туалета и собственный буфет.
Судя по всему, первой кладовой, устроенной в подвале Александровского дворца, стала Сервизная кладовая. В октябре 1842 г. министр Императорского двора князь П.М. Волконский писал Я.В. Захаржевскому: «Государь Император высочайше повелеть соизволил: для помещения фарфорового сервиза, разных украшений из хрусталя, употребляемых при Высочайших столах в Царскосельском Александровском дворце, устроить кладовую в подвальном этаже сего Дворца, под комнатами Государыни Императрицы, где ванная и баня, находящаяся без употребления».[1023]
Напомним, что упомянутую ванну и баню устроил еще Дж. Кваренги в 1796 г. для Александра I. Упомянем и о том, что до этого распоряжения Сервизная кладовая Придворной конторы находилась в левом полуциркуле Екатерининского дворца. Видимо, транспортировка хрупких сервизов от Екатерининского к Александровского дворцу приводила к неоправданным утратам, поэтому и последовало распоряжение Николая I.
К 1843 г. в подвале в Сервизной кладовой устроили сосновые шкафы и столы, горку для хранения Вседневного сервиза. Примечательно, что ванну из помещения кладовой убирать не стали, ее только закрыли складным щитом из досок на двух шарнирах «длины 4 арш. 10 вер., шир. до 2 арш. 9,5 вер…». Старые «столярные панели», закрывавшие стены, починили и поставили на место. Дверь в кладовую сделали из железа. Все работы по устройству Сервизной кладовой завершили к январю 1844 г.
В документах вскользь упоминается о фруктовой кладовой в подвале Александровского дворца, но, видимо, она если и была, то очень непродолжительное время. Одной из самых важных кладовых в подвале Александровского дворца была Винная кладовая, или Винный погреб, устроенный в 1897 г.
Самые значительные изменения в «подвальной жизни» Александровского дворца произошли в 1903–1904 гг. Дело в том, что в это время полезную площадь подвала резиденции значительно расширили.
17 июня 1903 г. гофмаршал Императорского двора, вероятно, после всех необходимых согласований с Николаем II, сообщил начальнику Царскосельского Дворцового управления: «Хранение гардероба Их Величеств, а также некоторых других вещей, как например игрушек Августейших детей и т. п., сосредотачивается по свидетельству собственной прислуги Их Величеств в Александровском Царскосельском дворце, где, вместе с тем, хранятся сундуки и ящики из под означенных вещей, в подвальном этаже № 11, 15 и 23».[1024] Далее указывалось, что названные помещения «все более и более недостаточны», к тому же «весьма недостаточно комнат в подвале для прислуги», и ситуация обострилась после ремонта, проведенного архитектором Р.Ф. Мельцером на императорских половинах, поскольку часть подвальных помещений пришлось занять «под установки парового отопления и вентиляции». Резюме обширного документа состояло в указании расширить число помещений в подвале «для собственной прислуги» и устроить «добавочное помещение под сундуки».[1025]
В ходе работ по расширению подвала следовало учесть и пожелания Гофмаршальской части. Дело в том, что «Расхожий буфет» (помещение № 14) находился прямо под бильярдной комнатой Николая II, в которую проникали запахи из подвала, и она «чрезмерно нагревалась», поэтому буфет рекомендовалось перенести в соседнее помещение с Приспешной кухней (№ 20–21). А освободившееся помещение рекомендовалось передать под жилье императорской прислуге, «с установкою ванны».
Определялась также часть подвала, которая оставалась еще «не освоенной»: «Крайне необходимо образовать для сего добавочное помещение в половине подвала находящегося под газоном между колоннадою и зданием дворца… для сего означенный подвал следует углубить, осушить его. устроить сверху иллюминаторы и снабдить его электрическим освещением. все это помещение разделить на три части: половину для вещей Ея Величества, одну четвертую часть для вещей Его Величества и такую же часть для вещей Августейших детей».[1026] Все работы предписывалось закончить к 15 октября 1903 г.
Поскольку сроки были довольно жесткие, то 2 июля 1903 г. архитектор С.А. Данини представил рапорт, согласно которому «на устройство новых кладовых под площадкою у колоннады Александровского дворца» необходима сумма в 18 226 руб. 39 коп.
Распоряжение было выполнено и к весне 1904 г. Значительную часть подвала под площадкой колоннады Александровского дворца предоставили в распоряжение прислуги императорской семьи, оборудовав для постоянного проживания две комнаты, снабженные водяным отоплением.
Таким образом, обширные подвальные помещения Александровского дворца к началу XX в. заполнили и обжили. Там ежедневно находилось, с учетом охраны, по меньшей мере 200–250 человек, подвал был постоянно полон движения, в нем кипела жизнь, совершенно не заметная для обитателей верхних этажей дворца.
Автомобили появились в повседневной жизни семьи Николая II благодаря князю Владимиру Николаевичу Орлову,[1027] который в 1905 г. впервые пригнал к Александровскому дворцу Царского Села свой автомобиль «Delaunnay-Belleville». Как вспоминал А. Мосолов, «после завтрака его величество попросил князя прокатить его в своей машине. Они объехали парк, и в конце поездки царь пригласил императрицу совершить с ним еще одну “экскурсию”».[1028]
Рассматривая этот эпизод, следует подчеркнуть, что инициатором поездки на автомобиле стал сам Николай II. Кроме этого, бытовая повседневность императорской четы во многом определялась императрицей Александрой Федоровной, поэтому совершенно не случайно Николай II разделил свой интерес к автомобилям с царственной супругой. Так или иначе, «отцом» Императорского гаража справедливо считается князь В.Н. Орлов.
Впрочем, следует иметь в виду и то, что Николай II к 1905 г. уже был знаком с различными конструкциями «самодвижущихся колясок». Например, летом 1895 г. Николаю II демонстрировали «паровой велосипед». Это был французский паровой мотоцикл фирмы «Millet», выпущенный в 1893 г. А в 1899 г. английские родственники, хорошо зная о больных ногах императрицы Александры Федоровны, прислали ей «механический экипаж» – четырехместный электромобиль «Colombia», на котором она некоторое время ездила по парку.[1029] Будучи в Германии, Николай II записал в дневнике (30 сентября 1903 г.): «После завтрака переехали в Вольфсгартен на трех автомобилях в полчаса».
К 1905 г. император хорошо представлял себе, что такое автомобиль с двигателем внутреннего сгорания, поскольку с 1899 по 1904 г. он довольно много ездил на автомобилях своего младшего брата – великого князя Михаила Александровича. Николай II впервые упоминает в дневнике о его автомобиле (мотоцикле?) 27 апреля 1899 г.: «Миша привез меня чрезвычайно быстро на своей бензинке во дворец». Впрочем, тогда император еще даже и не представлял, как именовать эту «бензинку». В 1904 г. великий князь Михаил Александрович уже выступал в роли шофера императора (12 мая 1904 г.): «В среду, к обеду приезжал в Царское Село Миша из лагеря[1030] на автомобиле». Из дневника Николая II следует, что он с мая по сентябрь 1904 г. довольно часто ездил на автомобиле с младшим братом.[1031]
Автомобильный сезон 1905 г. Николай II начал в апреле, когда переехал в Царское Село. На этот раз он катался на автомобиле мужа своей младшей сестры – великого князя Александра Михайловича («Сандро»). В своих кратких дневниковых записях Николай II подчеркивает прежде всего удобство и быстроту этих поездок. Катаясь на автомобиле по знакомым, много раз езженным маршрутам, он невольно сравнивал скорость передвижения на лошади и автомобиле. Так, 24 апреля 1905 г. он записал в дневнике: «В 2 % отправился с Ксенией и Сандро в его большом автомобиле по Волхонскому шоссе. Случайно доехали до Петергофа, покатались в Нижнем парке и вернулись назад в 4 %. Хода было полтора часа. Прогулка вышла веселая и удачная»; «После обеда все мы объехали кругом Царского Села в моторе Сандро» (25 апреля 1905 г); «К 2 часам приехал Сандро на своем моторе. В 2 % мы сели в него и ровно через час прибыли к финскому домику за Гатчиной» (15 мая 1905 г.).
Видимо, тогда же Николай II начал свои поездки с князем В.Н. Орловым. Генерал А. Мосолов упоминал об этих прогулках: «Орлов предоставил свой автомобиль в распоряжение государя; поездки стали совершаться почти каждый день, особенно после того, как князь доставил в свой гараж еще более совершенную машину. С тех пор он не покидал шоферского места. Он возил их величества в разных направлениях; опасаясь нападения на автомобиль или каких-нибудь других непредвиденных обстоятельств, он не позволял шоферу занять его место».[1032]
Немаловажным фактором было то, что императрица Александра Федоровна также «приняла» автомобиль как надежное и быстрое средство передвижения: «Аликс уехала в Царское в моторе кн. Орлова для посещения школы нянь и лазарета. Аликс вернулась благополучно к чаю» (7 июня 1905 г.); «В 3 часа отправились на моторе Орлова в Гатчину через Красное. Приехали в час 20 мин. В 10 ч. поехали обратно через Кипень и Ропшу и сделали это в полтора часа» (9 июня 1905 г.); «Около 3 час. поехал в Ораниенбаум на моторе Орлова» (11 июня 1905 г.); «В 3 часа отправились в Ропшу маленьким пикником. Аликс с детьми и А.А. Олениной[1033] в первом автомобиле, я с Соней Ден во втором с Орловым» (14 июня 1905 г.); «Обедал Орлов. Немного покатались» (17 июня 1905 г.); «Отправились на моторе Орлова через Ропшу и Кипень в Гатчину, куда приехали в час 25 мин…» (22 июня 1905 г.); «В 3 часа отправились на моторе Орлова через Ораниенбаум по шоссе мимо новой батареи на 15 версте» (24 июня 1905 г.); «Поехали в Красное Село на моторе кн. Орлова. За нами близко следовали: Мама, Ксения, Ольга и Сандро, Миша, Гейден[1034] (деж.) – все на разных автомобилях» (28 июля 1905 г.).
После этих поездок Николай II принял принципиальное решение о приобретении собственного автомобиля. Видимо, подобное желание мимоходом Николай II высказал еще в мае 1905 г., поскольку тогда князь В.Н. Орлов записал: «Государь полюбил автомобиль и решил приобрести себе тоже несколько штук».[1035]
Однако на пути намерений царя лежала традиция прецедентов: то, чего не было никогда, не будет никогда. Впрочем, к этому времени автомобильные гаражи имелись при дворе Эдуарда VII и Вильгельма II. Поэтому в вопросе о приобретении автомобилей огромное значение имела позиция министра Императорского двора В.Б. Фредерикса. Следует подчеркнуть, что, судя по воспоминаниям А. Мосолова, именно В.Б. Фредерикс инициировал вопрос о приобретении автомобилей для царя. «Через шесть месяцев Фредерикс спросил царя, не хочет ли он завести себе автомобиль. Царь ответил: Да, вы правы. Нельзя дальше злоупотреблять добротой Орлова. Велите купить две или три машины, да поручите это сделать Орлову, он разбирается в этом лучше всякого профессионала».[1036]
Таким образом, осенью 1905 г. состоялось принципиальное решение о приобретении первых автомобилей, принятое Николаем II «с подачи» министра Императорского двора В.Б. Фредерикса.[1037] Был определен и человек, отвечавший за приобретение первых автомобилей для Императорского гаража, – флигель-адъютант князь В.Н. Орлов.
Аристократический бомонд Петербурга немедленно отреагировал на эту новость слухами. Близкая ко Двору А.В. Богданович записала в дневнике 16 августа 1906 г.: «…фаворит же теперь кн. Орлов, который ежедневно катает царскую чету в своем автомобиле. Это единственное теперь их увлечение и развлечение».[1038] Это было действительно большим увлечением, став даже объектом семейных шуток. В туалете (WC) Николая II в Мавританской уборной на стене висела карикатура на царя, на которой он был изображен сидящим в автомобиле «Bianco T».[1039]
Первые автомобили, закупленные Орловым, появились в Царском Селе в конце 1905 г. Это были французские и немецкие автомобили. Во Франции был приобретен представительский лимузин (фаэтон) фирмы «Delaunnay-Belleville». Его использовали для коротких поездок по дворцовым пригородам и Петербургу. Для дальних поездок приобрели несколько быстроходных автомобилей фирмы «Mercedes» модификации «16–40». Если автомобиль «Delaunnay-Belleville» поражал роскошью, то автомобили «Mercedes» уже тогда считались одними из самых быстроходных и надежных. В 1904 г. туристическая модификация «Мерседеса» могла держать скорость в 85 миль в час. Именно эти машины положили начало автомобильному парку Императорского гаража.
Князь В.Н. Орлов подобрал личного шофера Николаю II. Им стал француз с безупречными рекомендациями – 25-летний подданный Франции Адольф Кегресс. Некоторое время В.Н. Орлов постоянно ездил с новым шофером, проверяя его.
Естественно, личность А. Кегресса[1040] была проверена и Дворцовой полицией. Как следует из его формулярного списка, «Адольф Адольфович Кегресс, французский гражданин, воинскую повинность отбывал во Франции в морской артиллерии в порту Jorient. Время поступления на службу – 1 мая 1906 г. по заграничному паспорту. Род занятий до поступления и на какую должность принимается – заведующий моторною мастерскою завода Лесснера, на должность зав. технической частью Собственного Его Императорского Величества Гаража. До 1904 г. проживал во Франции, с 1 января 1904 г. по 1 мая 1906 г. на заводе Лесснера в Санкт-Петербурге (Сампсониевская наб. Д. 3-14)». Далее, в документах с грифом «Секретно» о стандартной полицейской проверке А. Кегресса указывалось, что на момент поступления в царский гараж Кегрессу было 26 лет, он был женат и принадлежал к лютеранской церкви.[1041] Свидетельством безусловного доверия к А. Кегрессу со стороны дворцовых спецслужб стало разрешение (11 апреля 1907 г.) носить револьвер во время поездок с царем, подписанное начальником Дворцовой полиции Герарди.[1042]
18 февраля 1907 г. В.Б. Фредерикс представил императору записку «О временной организации автомобильной части». Аргументация при создании самостоятельной структуры сводилась к тому, что содержание автомобилей весьма затратно, а средства выделяются из различных источников. При этом финансирование автомобилей шло из «особых ассигнований по смете Министерства Императорского двора». Весь обслуживающий персонал формирующегося гаража подчинялся дворцовому коменданту, поэтому В.Б. Фредерикс констатировал, что «такая двойственность хозяйства вызывает на практике значительные неудобства, как в административном, так и в отчетном отношении». А поскольку, по мнению министра, «вся хозяйственная сторона этого нового автомобильного дела представляется еще неустановившеюся», необходимо было навести здесь порядок.
Кроме того, министр считал, что, пока автомобильная часть «не станет на прочном основании и практика не выяснит действительные ее потребности», передавать ее в подчинение какого-либо подразделения Императорского двора (либо в Управление дворцового коменданта, либо в придворную Конюшенную часть) преждевременно. Поэтому в констатирующей части «Записки» В.Б. Фредерикс предлагал «в виде опыта на один год, для более точного выяснения действительных потребностей автомобильной части… организовать таковую».
Другими словами, в структуре Министерства Императорского двора создавалось самостоятельное структурное подразделение, при этом «для объединения и надлежащего направления деятельности означенного техника и заведующего хозяйством гаража надлежало бы поручить Флигель-Адъютанту Полковнику Князю Орлову, при проектируемой организации, высший надзор и руководство автомобильной частью, которою он ведает с самого ее образования при Высочайшем дворе». На «Записке» В.Б. Фредерикс зафиксировал устное повеление царя: «Высочайше повелено исполнить».
Именно этот документ, завизированный императором 18 февраля 1907 г., стал точкой отсчета официального существования гаража как одного из установлений Министерства Императорского двора. Для самого царя это решение было одним из множества подобных решений, которые он должен был принимать в течение своего рабочего дня, поэтому 18 февраля 1907 г. в дневнике он только коротко отметил, что «принял доклад Фредерикса».
Для Императорского гаража в Царском Селе в разные годы построили три здания, расположенные поблизости от Александровского дворца.[1043] Это были одни из первых специализированных и хорошо оборудованных гаражей в России. Отметим, что все здания находились на охраняемой (режимной) территории, поблизости от казарм Конвоя и Железнодорожного полка.
Первое двухэтажное здание по проекту архитектора С. Данини (964,8 кв. м) возвели в 1906 г. в стиле английского коттеджа с элементами фахверха. Здание «сарая для автомобилей» делится на два яруса: нижний, со стоянкой автомобилей в один ряд, сплошь выложен красным кирпичом, а верхний – жилой, с треугольными и вальмовыми фронтонами, имитирует фахверковую конструкцию из коричневых накладных досок на желтом фоне.
В 1908 г. для гаража построили второе двухэтажное здание (367,6 кв. м) по проекту архитектора В.А. Липского. В здании разместился гараж-резиденция начальника технической службы и личного шофера императора А. Кегресса. Здание примечательно введением в завершение объема лестничной клетки парадной лестницы барельефа с изображением первых автомобильных гонок, проходивших в те годы регулярно на Волхонском шоссе, соединявшем Царское Село и Петергоф.
Поскольку гараж императора стремительно разрастался и дворцовая элита пересаживалась из карет в комфортабельные, роскошные автомобили, то возникла острая необходимость в расширении гаража. В августе 1910 г. министр Императорского двора В.Б. Фредерикс писал царю, что вследствие роста числа автомобилей Императорского гаража возникла необходимость в строительстве третьего каменного здания для гаража в Царском Селе, новых зданий в Петергофе и в Санкт-Петербурге. Самым важным положением этого документа было то, что В.Б. Фредерикс предлагал построить новое здание гаража в Царском Селе «всего» на 35 машин (30 автомобилей, 2 грузовые машины и 3 автомобиля для дворцового штата).
Этот документ имеет свою историю. К 1910 г., видимо, возникли серьезные трения между неофициальным «хозяином» гаража – кн. В.Н. Орловым – и министром двора В.Б. Фредериксом. Эти недоразумения были связаны в основном с финансовой ситуацией вокруг гаража и с его неопределенным положением в структурах Министерства Императорского двора. Финансовые проблемы были связаны
Поскольку на это строительство предполагалось истратить значительные суммы из бюджета Министерства Императорского двора, то было принято решение разработать специальное «Положение» об Императорском гараже. При этом, поскольку личный гараж императора предназначается исключительно для обслуживания потребностей царской семьи, то его функции определялись после личного согласования с Николаем II.
В.Б. Фредерикс, имевший серьезное влияние на царя, видимо, решил воспользоваться ситуаций и законодательно ограничить «расползание» гаража вширь. Поэтому министр предлагал прекратить необоснованное приобретение новых автомобилей в больших количествах. Он считал, что 30 имеющихся автомобилей – это достаточно много, учитывая тот факт, что только один раз в году, помимо постоянного обслуживания императора и его окружения, гараж использует все его транспортные средства в ходе ежегодных маневров в Красном Селе, которые длятся 5–6 дней. По мнению В.Б. Фредерикса, на 1910 г. гараж уже укомплектован достаточным количеством современных автомобилей и в текущем году гараж арендовал только 4 автомобиля, да и то только потому, что 4 автомобиля из числа императорских были посланы за границу. Министр обращал внимание Николая II на то, что затраты на гараж уже прописаны в бюджете Министерства Императорского двора, но при этом реальные расходы превышают установленные бюджетом средства. Поэтому увеличение числа автомобилей сверх имеющихся 30 и строительство новых зданий гаража, для которых потребуется дополнительный штат сотрудников, сделает содержание Императорского гаража накладным для бюджета Министерства.
Формально В.Б. Фредерикс был прав. Но он не учел особенностей человеческой психики. Хороших автомобилей для человека, который их любит, много не бывает. Особенно когда есть финансовые возможности. Поэтому гараж продолжал разрастаться. Николай II распорядился одобрить предполагавшиеся значительные расходы. Видимо, на это решение повлияло и увлечение царя автомобилями, и поддержка князя Орлова, и то, что автомобили стали важной частью повседневной жизни высшего света.
Единственное, что удалось сделать министру, так это подчинить в июне 1912 г. «Собственный Его Императорского Величества гараж» управляющему Придворной конюшенной частью фон А.А. Гринвальду.[1045] Это был компромисс с В.Н. Орловым. С одной стороны, «лошадник», Гринвальд не вмешивался в дела гаража и В.Н. Орлов продолжал оставаться его неофициальным руководителем. С другой стороны, формальное подчинение гаража Конюшенной части давало право на финансовый контроль за деятельностью гаража со стороны Министерства Императорского двора.
В результате в 1913 г. по проекту архитектора А.К. Миняева возвели третье здание (2 212,5 кв. м) – гараж-хранилище автомобилей, или «Белый гараж», перекрытый легкими металлическими фермами. В центре пролета возвышается трехслойный стеклянный фонарь верхнего света. Здание вмещало 40 автомобилей и было оснащено по последнему слову техники всевозможными устройствами и приспособлениями: электромеханическими подъемными воротами, мойкой автомобилей струей воды под давлением, электрической системой вентиляции, паровой системой отопления, всевозможными станками и другим гаражным оборудованием.
Появление автомобилей в Царском Селе заставило летом 1908 г. обратиться к проблеме введения правил поездок по дворцовым пригородам. Курировал этот вопрос начальник Дворцовой полиции Б.А. Герарди. Сам Герарди был категорически настроен против отмены уже сложившихся ограничений на проезд по ряду улиц, примыкавшим к императорским резиденциям. Например, в Царском Селе на 1908 г. были полностью запрещены для проезда автотранспорта Екатерининский парк, Дворцовая и Садовая улицы, Фермерская и Елевая дороги, Подкапризовое шоссе, Баболовский и Нижний парк.[1046]
Любопытно, что по отношению к царственным особам действовали особые правила обгона их экипажей. Точнее, по старой придворной традиции, восходящей еще к XVIII в., обгонять царский экипаж запрещалось. Совсем. Это правило перешло и на автомобили и действовало вплоть до 1917 г.
Например, когда в июне 1916 г. ехавший на автомобиле офицер обогнал «следовавшую в коляске Ея Императорское Величество по Водопроводной дороге Павловского парка», то заведующий Охранной агентурой Департамента полиции немедленно донес Б.А. Гераради о том, что это совершил подпоручик 15-го Сибирского стрелкового полка В.М. Летов, 30 лет, католического вероисповедания, эвакуированный и прикомандированный к Военно-дорожному отделу Штаба Гвардии и Петроградского военного округа. В докладной особо подчеркивалось, что «неблагоприятных сведений о подпоручике Летове и его жене в распоряжении Охранной Агентуры не имеется».[1047]
К 1910 г. в Императорских гаражах находился 21 автомобиль различных модификаций. Среди них было 5 открытых автомобилей-ландо, предназначенных лично для Николая II и его семьи.1 Обратим внимание, что Николай II предпочитал именно открытые автомобили. Это решение диктовалось не «вкусовым», а традицией и политическими соображениями. Николай II считал, что народ должен видеть своего царя. Кроме этого, со времен Павла I действовал порядок, согласно которому офицеры могли пользоваться только открытыми колясками.
Николай II предпочитал роскошные французские автомобили фирмы «Delaunnay-Belleville». Французская фирма «Delaunnay-Belleville» в течение XIX столетия занималась изготовлением паровых котлов и локомотивов. В 1904 г. они изготовили свой первый автомобиль. На фотографиях хорошо видена своеобразная цилиндрическая форма капота автомобиля. Это конструктивное решение было напоминанием о железнодорожных корнях компании.
К 1907 г. качество, мощность и надежность лимузинов «Delaunnay-Belleville» сделали их популярными в аристократической среде европейских монархических дворов. В 1909 г. по заказу российского Императорского двора фирма изготовила специальную версию [1048] автомобиля. Она была обозначена как «Delaunnay-Belleville-70 S.M.T…». Аббревиатура «S.M.T…» соответствовала словам «Sa Majesti le Tsar», что в переводе означало «Его Императорское Величество». Это были мощные и надежные автомобили весом в 4 тонны, с мощностью двигателя в 70 л. с. (объем двигателя 11,5 л, 6 цилиндров), способные развивать скорость до 100 км в час.
Управление автомобилем было достаточно сложным. Тогда вместо нынешних трех (двух) педалей в царском автомобиле было девять педалей.[1049] Вся эта система работала на сжатом воздухе, поступавшем от специальных баллонов. Запускался автомобиль из кабины сжатым воздухом. Это было требование охраны. Машина могла бесшумно трогаться с места и проехать только на запасе сжатого воздуха несколько километров. По сравнению с образцами той же фирмы, закупленными в 1906 г., это были более совершенные модели. Так, на них была использована не цепная передача от двигателя к колесам, а карданная.
Естественно, заказы русского Императорского двора были крайне престижны для «Delaunnay-Belleville», поэтому автомобили «S.M.T…» изготавливались очень тщательно и с максимальной роскошью. Этот автомобиль вплоть до Первой мировой войны оставался одной из самых роскошных машин мира. Его репутация пережила две мировые войны. Последний «Delaunnay-Belleville» был произведен в 1948 г. Но «золотой век» компании пришелся именно на период с 1907 по 1914 г., когда фирма поставляла свои автомобили для российского Императорского двора.
В царскосельских гаражах, кроме личных автомобилей императора, стояло еще десять автомобилей, которые использовались свитой Николая II. Среди них было три немецких автомобиля «Mercedes» (модификация «16–40»),[1050] три французских автомобиля фирм «Delaunnay-Belleville»,[1051] «Panhard-Levassor»,[1052] «Serex»[1053] и один английский автомобиль.[1054] Кроме них, в гаражах находились и отечественные автомобили фирм «Lessner»[1055] и «Руссо-Балт».[1056] Автомобили «Руссо-Балта» были самими роскошными отечественными автомобилями. На пробке радиатора этих машин завод имел право устанавливать фигурку двуглавого орла – символа Российской империи.
Поскольку со временем поездки начали предприниматься на большие расстояния, а императора по протоколу сопровождало множество лиц, то наряду с обычными автомобилями были приобретены четыре грузовика-трейлера с кроватями.[1057]
За казенный счет приобретались автомобили для должностных лиц. Так, в распоряжении дворцового коменданта находилось два автомобиля «Mercedes».[1058] В 1910 г. ежегодное содержание Императорского гаража обходилось Министерству Императорского двора в 126 000 руб.
Одним из важных вопросов является вопрос о степени интенсивности использования автомобилей Императорского гаража. Он постоянно находился на контроле различных финансовых подразделений Министерства Двора. Следует отметить, что «намотанный» километраж тщательно фиксировался, что позволяет нам реконструировать по годам «нагрузку» автомобилей Императорского гаража. В 1907 г. «общее количество верст пробега» только царских автомобилей составило 2074.[1059]
С 1908 г. в документах стали отслеживать пробег каждого из автомобилей императорского гаража (см. табл. 10).
В 1912 г. общий наезд автомобилей Императорского гаража составил 197 123 версты и в 1913 г. – 257 581 версты. Динамика совершенно очевидна. При этом на автомобилях стали ездить не только с мая по октябрь, но и круглый год. Например, в январе 1913 г. царские автомобили «намотали» 6830 верст за 443 выезда. Всего же за 1913 г. автомобили выезжали по вызовам 10 401 раз.[1060] В 1914 г. к 1 сентября царские автомобили наездили 212 405 верст. По сравнению с 1 сентября 1913 г. (131 598 верст.) прирост составил порядка 60 %.
Таблица 10
Для обслуживания этой техники в гараже работал 21 водитель, из расчета по одному водителю на каждый автомобиль. К 1910 г. автомобили прочно вошли в повседневную жизнь императорской семьи. К ним быстро привыкли, хотя поначалу при их использовании возникала масса недоразумений. В основном они были связаны с автомобильными «катастрофами» того времени. Вид механических «чудовищ» приводил в неистовство лошадей и коров на дорогах, которые становились неуправляемыми. Поэтому подчас император лично компенсировал пострадавшим потерянный товар в перевернутых телегах или распоряжался об отправке в больницу пострадавших.[1061]
Но бывали и более серьезные происшествия, связанные с первыми погибшими под колесами императорских автомобилей. Более того, первые лица начали попадать в первые ДТП. Летом 1914 г. в Павловском парке «на коляску, в которой изволила следовать Ея Императорское Величество Государыня Императрица Александра Федоровна, наскочил автомобиль Его Высочества князя Игоря Константиновича». При этом управлял автомобилем брат владельца – князь Георгий Константинович. Как они сумели столкнуться на пустой аллее парка – загадка. Возможно, «высочества» не справились с управлением, возможно, считали, что лошадь должна уступать дорогу автомобилю, возможно, ездовой императрицы считал, что дорогу должны уступать «высочества». Начальник Дворцовой полиции Б.А. Герарди писал в рапорте: «Можно себе представить, сколько было бы таких случаев, если бы езда в парках была разрешена хотя бы только тем лицам, кои получили свидетельства на право езды от Начальников Дворцовых управлений городов Царского Села и Павловска». Заметим, что несколько ранее автомобиль, в котором находилась императрица Александра Федоровна, столкнулся «с верховым седоком».[1062]
Гараж продолжал развиваться. В 1911–1912 гг. для гаража приобрели еще 14 современных автомобилей различного класса. Среди них было четыре открытых автомобиля-ландо,[1063] пять фаэтонов[1064] и два автобуса.[1065] Дворцовый комендант получил также два новых мощных открытых автомобиля.[1066] Примечательно, что кузова для всех царских автомобилей изготавливала с 1909 г. только одна французская фирма «Keller», хотя автомобили покупали на разных шасси («Rolls-Royce», «Renault», «Peugeot», «Mercedes»). Кроме этого, в гараже появился гоночный четырехцилиндровый «Mercedes» на 40 л. с., приобретенный в 1910 г. для нужд личной охраны царя, сопровождавшей его во всех поездках.
Повседневная жизнь Императорского гаража порождала множество проблем, которые приходилось оперативно решать. Прежде всего это были кадровые проблемы, связанные с поиском квалифицированных водителей и грамотных техников по обслуживанию автомобилей. Поскольку в то время никакой службы автомобильного сервиса, естественно, не существовало, то от водителей требовалось не только умение прекрасно водить автомобиль, быть в состоянии определить характер и место неисправности, но и исправить его. Эти задачи решала Императорская школа шоферов, организованная по инициативе князя В.Н. Орлова. Попутно упомянем, что выпускник школы и шофер Императорского гаража С.К. Гиль впоследствии возил В.И. Ленина.
Службы, занимавшиеся обеспечением личной безопасности императора, требовали от водителей при перевозке членов императорской фамилии максимального внимания. Поскольку царь предпочитал открытые лимузины, водители должны были быть готовы к решительным действиям для спасения пассажиров при возможном покушении на императора. Сама возможность такого покушения после событий Первой русской революции 1905–1907 гг. была более чем реальна. Прецеденты к этому времени были. Однажды учитель французского языка П. Жильяр и цесаревич Алексей попали в одну из первых пробок в Петербурге. Поскольку они ехали в открытом автомобиле, прохожие, узнав цесаревича, мгновенно окружили автомобиль толпой, из которой они с трудом выбрались.
В мае 1914 г. князь В.Н. Орлов писал Николаю II: «Жалованье рабочих гаража теперь следующее: водители Императорских автомобилей получают 90-100 рублей, другие рабочие 50–80 рублей в месяц. Но Ваше Величество должен знать тот факт, что даже в частных домах платят гораздо больше, чем это жалованье».[1067] Он подчеркивал, что работа в гараже нелегка. Многие служащие работали без отпуска и подчас ночью, для того чтобы закончить ремонт царского автомобиля. Он утверждал, что уровень жалованья рабочих от водителей до мойщиков (последние получали по 25 руб. в месяц) совсем не высок. А возможностей повысить им жалованье при жестких «бюджетных» рамках нет. При этом кн. В.Н. Орлов упрекал Контроль Дворцового управления в бесконечных финансовых «придирках», что, по его мнению, отвлекало руководителя механического отдела Гаража A. Кегресса и его помощника от их непосредственных обязанностей.
В.Н. Орлов, добиваясь режима финансового благоприятствования для гаража, выдвинул главный аргумент – он сообщил царю, что многочисленные выговоры и требования со стороны дворцовой администрации и Контроля заставили А. Кегресса несколько раз просить B. Н. Орлова об увольнении. Князь В.Н. Орлов заявлял, что он считает А. Кегресса «незаменимым рабочим, и я боюсь, что его увольнение будет большой потерей для гаража».[1068] Далее князь В.Н. Орлов просил царя, чтобы министр Императорского двора В.Б. Фредерикс отдал распоряжение Дворцовому финансовому управлению о невмешательстве в проблемы определения уровня заработной платы рабочим. Это очень характерная записка, показывающая, что кн. В.Н. Орлов продолжал оставаться фактическим «хозяином» Императорского гаража, решая все спорные вопросы непосредственно через императора. А требование о невмешательстве в финансовые дела гаража, входившего в структуры Министерства Императорского двора, вообще беспрецедентно.
Надо признать, что образованный «в виде опыта» Императорский гараж, стоил действительно очень дорого, особенно с учетом того, что его создание пришлось на очень нелегкое в финансовом отношении время. После подписания Николаем II знаменитого Манифеста 17 октября 1905 г. изменился порядок финансирования Министерства Императорского двора. Ежегодный «отпуск» из Государственного казначейства Министерству Императорского двора на содержание его «установлений» был определен в «не подлежащей дальнейшему увеличению сумме 16 359 595 руб…».[1069] Столь «скромная» сумма для Министерства Двора заставила его руководство в 1906 г. немедленно и тщательно проанализировать все доходные и расходные статьи. Однако сокращение финансирования по Министерству Двора никоим образом не затронуло новую «царскую игрушку» – Императорский гараж, и для него продолжали бесперебойно выделяться все требуемые суммы.
В юбилейных изданиях об этом писали следующим образом: «В 1905 г. было создано новое установление Министерства Двора, которое потребовало огромных затрат. Это был Собственный Его Императорского Величества Гараж. Если в 1906 г. Гараж обслуживался всего 5 автомобилями и на содержание его, включая покупку машин, было израсходовано 100 000 руб., то в 1915 г. Гараж состоял уже из 9 императорских, 19 кавалерских, 6 служебных (омнибусы и санитарные) и 10 грузовых автомобилей. Содержание Гаража потребовало в 1914 г. около 350 000 руб., не считая расходов по сооружению нового здания Гаража в Царском Селе (115 000 руб.)».[1070]
Конкретизируя приведенные выше цифры, мы будем ссылаться на таблицу «Уплаты за автомобили для Собственного Его Величества гаража» (с 9 ноября 1905 по 17 ноября 1911 г.). При этом из обширной таблицы, в которой перечислены все счета по гаражу, мы вычленим только непосредственно «царские счета».
Первый счет по гаражу был «проведен» 9 ноября 1905 г., когда «Фирме Флинш во Франкфурте за 5 механизмов к моторам» было перечислено 40 000 германских марок (по курсу того времени – 18 400 руб.). Под «механизмами к моторам» имелись в виду шасси, закупленные в Германии, при этом «моторы», видимо, приобретались во Франции, у фирмы «Delaunnay-Belleville». Этот счет был оплачен Кабинетом Е. И. В., который оплачивал и все последующие счета по гаражу.
Первый автомобиль представительского класса для Николая II собрали в Петербурге весной 1906 г. Как следует из счета от 2 мая 1906 г., заводу «Людвиг Нобель» (ныне «Русский дизель» на Выборгской стороне Петербурга) перечислили 13 416 руб. за «6-ти местный автомобиль фирмы “Делонэ-Бельвиль” и динамо-машину с принадлежностями». Видимо, именно на заводе «Людвиг Нобель» на немецкие шасси были установлены французские двигатели, в результате чего и появился очень дорогой «6-ти местный автомобиль фирмы “Делонэ-Бельвиль”». Эта покупка была оплачена по статье «Непредвиденные издержки» из сумм Министерства Императорского двора.
За 1909 г. имеется несколько счетов, в которых упоминались автомобили «Государя императора». Так, 26 февраля 1909 г. Особенная канцелярия по Кредитной части Государственного казначейства перевела вексель на фирму «Dellanay-Belleville» в 15 000 франков (5653 руб.) как «задаток за 6-ти цилиндровый шасси для Государя императора (вся стоимость 41 800 фр.)». 13 марта 1909 г. петербургской фирме «Брейтингам за плэды и механические складные ступеньки к 6 цилиндровому автомобилю» уплатили 435 руб. 11 сентября 1909 г. вновь провели вексель на фирму «Dellanay-Belleville» на 26 800 франков (10 100 руб.) «За 6 цилиндровый автомобиль для государя императора в дополнение к 15 000 фр. (асс. 26 февр. 1909)». 30 октября 1909 г. прошел вексель на фирму «Kellner & ses Fils» на 17 025 франков (6 416 руб.) «За экипаж к 6 цилиндровому шасси для Государя императора».[1071] Как мы видим, тогда автомобили собирали из комплектующих, произведенных разными фирмами.
Деньги за новый «Dellanay-Belleville» (9000 франков, или 5000 руб.) были переведены во Францию в августе 1910 г.: «За 6 цилиндровый шасси для государя императора». Когда автомобиль в октябре 1910 г. доставили на С.-Петербургскую портовую таможню, туда из Кабинета Е.И.В. немедленно перевели 230 руб. как «пошлину и другие расходы за автомобиль Делонэ». В сентябре 1910 г. фирме «Daimler-Motoren-Gesellschaft» в Штутгарте уплатили 19 850 марок (9174 руб.) «за 50-сильный автомобиль для Государя Императора».
В августе 1911 г. через финансовые структуры Министерства Императорского двора прошло пять «автомобильных» счетов на крупные суммы. Первый – на 42 520 франков (16 400 руб.) «для окончательного расчета с фирмою Делоне за два шасси» (одно для Николая II и другое для свиты). Второй – на 10 100 франков «для уплаты фабриканту Ротшильду в Париж за 2 экипажа для Государя Императора на шасси Мерседес». Третий – на 1008 руб. «за провоз из Германии заказанных в 1910 г. автомобилей для Государя Императора, прибывших из-за границы 14 июля 1911 г…». Четвертый – на 444 руб. в С.-Петербургскую портовую таможню «за два автомобиля Императора». И пятый – на 1517 руб. «за провоз 2-х автомобилей (один императора, другой свитский. –
Таким образом, только в августе 1911 г. «автомобильные счета» составили 52 620 франков и 2969 руб. К этой сумме можно присовокупить счет от 1 сентября 1911 г., по которому «фабриканту Ротшильд» перечислили 24 981 франк «за два Ландолэ-фаэтона, построенные один для Императора (заказ 1910 г.) и один для Свиты (заказ 1911 г. – 11 925 франков)». Кроме этого, фирме «Иглези Ренье» выплатили 4544 франков «за устройство электрического освещения в Мерседесах Его Величества». Общая сумма «валютных царских счетов» за 1911 г. увеличилась до 70 220 франков. Немаловажным является и точно датированный факт установки на императорские автомобили электрооборудования (лето 1911 г.).
В результате только «автомобильные» расходы по «Собственному гаражу» 9 ноября 1905 г. по 17 ноября 1911 г. составили 379 101 руб.[1072] Примечательно, что последний денежный «автомобильный» перевод был проведен через кассу Министерства Двора 31 декабря 1916 г. (1206 руб.) «для расчетов с заграничными фирмами… вследствие неполучения, ожидавшихся из Парижа, счетов по отправке автомобилей».[1073] При этом следует иметь в виду, что «по гаражу» было и множество других расходов. Если к этому прибавить еще расходы на строительство и оборудование гаражей в императорских резиденциях, жалованье служащих гаража, то итоговые суммы на начало 1912 г. будут следующими (см. табл. 11):[1074]
Таблица 11
Таким образом, с 1905 по начало 1912 г. на Императорский гараж было потрачено 1 238 869 руб. В процентном отношении эти расходы выстраивались следующим образом: обслуживание гаражей – 448 674 руб. (36,21 %); приобретение автомобилей – 437 713 руб. (35,33 %); постройка гаражей и их оборудование – 205 768 руб. (16,6 %); содержание личного состава – 149 092 руб. (12,03 %).
Данные о финансировании Императорского гаража в последующие годы носят фрагментарный характер. Например, судя по «Смете на обслуживание Собственного Его Императорского Величества гаражей и на выдачу содержания служащим», было израсходовано (см. табл. 12):[1075]
Таблица 12
Говоря о такой статье, как «содержание личного состава» Императорского гаража, следует упомянуть о жалованье шоферов первых лиц. Так, оклад шофера Николая II (А. Кегресса) составлял 100 руб. в месяц. Шоферы императрицы Александры Федоровны и цесаревича Алексея получали по 90 руб. в месяц. Шоферы дочерей Николая II – по 80 руб. в месяц. Шофер императрицы Марии Федоровны до 26 августа 1916 г. получал по 50 руб. в месяц, а затем ему жалованье подняли до 90 р. в месяц, то есть вывели на уровень жалованья шофера императрицы Александры Федоровны.[1076]
Наряду с приобретением новых автомобилей, старые автомобили Императорского гаража продавались. При этом была выработана процедура продажи подержанных автомобилей, предполагавшая их «наиболее выгодную продажу» по тендеру. Первый такой опыт отмечен в начале 1913 г. При этом отмечен скандально. Дело в том, что несколько автомобилей продали «по остаточной стоимости» без личной санкции В.Б. Фредерикса, и, более того, руководство Гаража не сдало вырученные деньги в общую кассу Министерства Двора, а создало у себя собственную «Особую кассу». Контроль Министерства Двора в очередной раз возмутился самоуправством князя В.Н. Орлова. Конфликт был урегулирован в феврале 1914 г., когда было достигнуто соглашение, по которому гараж получил право продавать автомобили только по тендеру и только с личной санкции министра Императорского двора с передачей всех вырученных денег в кассу Министерства Императорского двора.[1077]
По «всем правилам» тендер состоялся 28 июля 1914 г., когда министр Императорского двора разрешил продать три автомобиля.[1078]Следует напомнить, что 19 июля 1914 г. Россия вступила в Первую мировую войну, что предполагало более активное использование автомобильного парка Императорского гаража. Поэтому с началом войны накопившийся «хлам» решили продать, тем более что спрос на автомобили значительно вырос.
Поскольку одной из главных статей расходов были расходы на приобретение автомобилей, то любопытно посмотреть, по каким статьям проводились эти суммы, особенно если учесть, что с 1906 г. Министерство Императорского двора перешло на режим жесткой экономии. До подписания Манифеста 17 октября 1905 г. и введения «цивильного листа» для Николая II автомобильные счета проходили по «кредитной статье п. 5 Сметы расходов на счет Кабинета Его Величества». Проще говоря, это были деньги, поступавшие в Кабинет из Государственного казначейства. В результате, за счет Государственного казначейства было потрачено «на автомобили» 57 500 руб. (15,16 %), а остальные 321 601 руб. (84,83 %) изысканы из средств Министерства Двора (на 1912 г.).
Из чего складывались расходы по «содержанию Собственного Его Величества Гаража»? В числе прочего, значительные суммы шли на расходные материалы. Царские автомобили требовалось содержать в безукоризненном состоянии, поэтому кузова подкрашивались, вовремя проводилось ТО, менялись вышедшие из строя узлы (например, 21 апреля 1911 был проведен счет на 955 франков фирме «Делонэ за запасной радиатор»).[1079] Любопытно, что по этой статье довольно много денег уходило на автокосметику. Только на ветошь, которую закупали во Франции на золотые империалы, потратили 1167 руб., что вполне сопоставимо с затратами на приобретение инструментов.
В феврале 1914 г. было принято решение о строительстве специального вагона-гаража для перевозки императорских автомобилей. Изначально предполагалось, что это будут два вагона, соединенные между собой металлическими мостками длиной примерно по 18 метров. Однако в процессе строительства размеры несколько изменились. В результате были изготовлены два четырехосных вагона, каждый длиной в 20 метров. Этот закрытый гараж вмещал пять автомобилей, подсобные помещения для ремонта, запчастей и горючего. Автомобильный вагон-гараж подцеплялся к хвосту императорского состава. Автомобили выезжали из него по специальным металлическим съездам в торце вагона. Работа над этим заказом была резко ускорена, после того как Россия в августе 1914 г. вступила в Первую мировую войну.
С сентября 1914 г. Николай II стал регулярно выезжать на фронт. Вагон-гараж перегнали в Царское Село в марте 1915 г., и в августе 1915 г. был подписан акт приемки железнодорожного гаража. Это было очень важно, поскольку именно в августе 1915 г. Николай II принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего. Он продолжал регулярно ездить по фронтам. В это время императорским гаражом заведовал В. Шоффер.[1080] Личным водителем императора по-прежнему оставался А. Кегресс. Это был действительно большой мастер. По свидетельству последнего дворцового коменданта В.Н. Воейкова, он даже на крымских дорогах около Ливадии ездил со скоростью «60–70 верст в час».[1081]
На тезоименитство 5 октября 1914 г. императрица Мария Федоровна подарила цесаревичу Алексею настоящий автомобиль. Это был крохотный двухместный французский автомобиль «Bebe Peugeot» с двигателем в 10 л. с.[1082] Его размеры составляли 2445 мм на 1140 мм. Первую модификацию этого автомобиля впервые представили на автосалоне в Париже в 1904 г., а на выставке в Петербурге – в 1907 г. В 1912 г. «Peugeot» выпустила обновленную модель «Bebe Peugeot» с четырехцилиндровым двигателем (рабочий объем 855 куб. см, мощность 10 л. с.). В Россию эта модель попала в мае 1913 г. на IV международную автомобильную выставку в Санкт-Петербурге. Эту выставку посетил Николай II, где он и увидел «малышку». Ее цена составляла около 4000 франков с кузовом. С учетом того, что в 1913 г. один франк «весил» 0,37 руб., в России эта машина с учетом налогов стоила 1900 руб. (шасси с шинами).[1083]
Машину наследник получил в воскресенье 5 октября 1914 г., а уже в четверг 9 октября император Николай II записал в своем дневнике: «Сделал хорошую прогулку с Мари и Анастасией. Видели Алексея в парке, который катался в подаренном ему 5 октября маленьком моторе». 20 ноября 1914 г. императрица вновь упомянула, что «Бэби катается в своем автомобиле».
Поскольку у всех членов императорской семьи были свои фотоаппараты, сохранилось несколько фотографий, на которых наследник-цесаревич сидит за рулем. Конечно, водил автомобиль Алексей считаные разы. Родители не могли позволить, чтобы больной гемофилией мальчик попал в какую-нибудь неприятность, связанную с автомобилем, поскольку любая травма, полученная в аварии, могла стать для наследника фатальной. Этот маленький автомобиль совсем не был игрушкой. Несмотря на то что машина была очень легкой (350 кг) и короткой (2620 мм), однако 10-сильный двигатель позволял ей развивать скорость до 60 км в час. Поэтому маленькому царевичу разрешалось ездить по аллеям Александровского парка и лишь на первой передаче.[1084]
Также небезынтересен и вопрос о динамике насыщения Императорского гаража автомобилями. На 1906 г. списочный состав автомобилей «Собственного Его Величества Гаража» состоял из 7 автомобилей, в 1907 г. – 8, в 1908 г. – 10 и в 1909 г. – 11 автомобилей и 1 автобуса. К концу 1910 г. в Императорском гараже находилось уже 22 автомобиля различных марок и модификаций. С учетом того, что в различных изданиях публикуются достаточно причудливые «списки», мы приведем таблицу автомобилей «Собственного Его Величества Гаража» (см. табл. 13):[1085]
Таблица 13
Дальнейшая динамика увеличения подвижного состава Императорского гаража отражается в следующих данных (см. табл. 14):[1086]
Таблица 14
На 26 октября 1913 г. «Список автомобилей Собственного Его Величества Гаража» включал в себя (см. табл. 15):
Таблица 15
Гараж императора продолжал увеличиваться и в годы Первой мировой войны, но не за счет роскошных автомобилей, а тех, которые могли бы понадобиться в условиях войны. Так, зимой 1915/16 г. А. Кегрессом был разработан автомобиль-сани. Одну из двух изготовленных машин передали службе подвижной охраны царя полковнику A. И. Спиридовичу. К началу 1916 г. в Императорском гараже находилось 56 автомобилей. Среди них было 9 личных машин Николая II, 19 автомобилей для Свиты, 3 фельдъегерских автомобиля, 15 хозяйственных и 10 автомобилей для придворных.[1087]
В конце 1916 г. была проведена плановая всесторонняя ревизия Императорского гаража. К этому времени штат гаража составлял 123 чел.[1088] Как и всякая ревизия, она выявила в деятельности императорского гаража «отдельные недостатки». На возникшие в ходе ревизии «вопросы» отвечал гофмейстер Григорий Ардалионович Федосьев. Эти ответы любопытны тем, что рисуют повседневную жизнь Императорского гаража в последние годы его существования.
Так, мы узнаем, что один автомобиль «Мерседес» из императорского гаража еще в 1906 г. был передан великому князю Николаю Николаевичу (Мл.). Видимо, передан распоряжением Николая II, без оформления соответствующих бумаг, поэтому автомобиль числился за гаражом вплоть до 1917 г., но фактически в гараже его не было.[1089]
Были выявлены нарушения в практике купли-продажи автомобилей. Например, у графа В.А. Гендрикова[1090] гараж купил совершенно «убитый» автомобиль (в документе – «годен только в лом»), при этом из средств Кабинета за него уплатили 5000 руб. Также за 4000 руб. приобрели автомобиль «Панхар и Левассор» у брата кн. B. Н. Орлова, однако этот автомобиль «не оправдал своего назначения, так как не мог вместить в себя 10–12 чел., почему и был изъят кн. Орловым из подвижного состава Гаража». Следует подчеркнуть, что князь В.Н. Орлов оплатил все издержки по этим неудачным приобретениям из личных средств, поскольку приобрел за свой счет «совершенно новый 28–60 сильный автомобиль Мерседес образца 1914 г. стоимостью около 20 000 руб…».
В январе 1916 г. хозяйственный отдел Кабинета Е.И.В. дал добро на продажу двух автомобилей «Мерседес» по цене не менее 7000 руб. за каждый. При этом для их замены гаражу был немедленно выделен кредит в размере 30 000 руб. «со счета непредвиденных по Министерству издержек».[1091]
Из состава гаража младшему брату Николая II был выделен «грузовой Берлие», который вскоре возвратили в гараж в совершенно непотребном состоянии: «переломанным, многих частей в нем не хватало». Этот грузовик как «годный только в лом» немедленно продали за 2000 руб. Обстоятельства этого дела были доложены «Государю Императору Инспектором гаража».
Примечательно, что первый «Delaunnay-Belleville» Николая II с кузовом «фаэтон» (1906 г.) был к 1913 г. исключен из списков подвижного состава и продан «по остаточной стоимости».
Кроме автомобилей, продавались и отдельные агрегаты. Ревизия выявила, что техники Императорского гаража продали «электро-бензинный мотор Дион-Бутон» за 250–300 руб. и деньги присвоили. Недостача была возложена на главу технической части гаража А. Кегресса. Продавались автомобильные моторы и официально. Если при продаже удавалось выручить сумму большую, чем предполагалось, то разница оставлялась в гараже и, с ведома князя В.Н. Орлова и А. Кегресса, шла на доплаты служащим гаража. Называлась эта касса – «кассой пособий и непредвиденных расходов». В эту кассу шли деньги и из пожалований высоких гостей, которые пользовались автомобилями гаража. Например, в июле 1914 г. президент Французской республики Р. Пуанкаре пожаловал шоферам 1100 руб., и они были приняты в кассу «как пособие достойным или особо нуждающимся служителям» Императорского гаража.
Часть автомобилей для Императорского гаража приобреталась со скидками. Как правило, это были автомобили фирм «Мерседес» и «Делоне-Бельвиль». Сэкономленные средства также шли в особую кассу гаража, и об этих суммах докладывалось непосредственно В.Б. Фредериксу. В конце отчета за «царский период» гофмейстер Григорий Ардалионович Федосьев с законной гордостью констатировал: «…за 10 лет моей практики Гараж получал одни благодарности, а жалоб никогда не поступало».[1092]
После Февральской революции 1917 г. и падения монархии весь автомобильный парк Императорского гаража был реквизирован. 9 марта 1917 г. вся материальная часть «Собственного Его императорского Величества гаража» была передана в распоряжение Временного правительства.[1093] После Октябрьской революции 1917 г. и прихода к власти большевиков бывший Императорский гараж перешел к новым хозяевам. 26 января 1918 г. имущество бывшей Придворной конюшенной части и бывшего Гаража Николая II передали Автоконюшенной базе Рабоче-крестьянского правительства. На царских автомобилях стали возить В.И. Ленина и Л.Д. Троцкого. Россия стала погружаться в пучину Гражданской войны, которая похоронила и все царские автомобили.[1094]
№ 1. Угловая гостиная
№ 2. Библиотека
№ 3. Библиотека
№ 4. Библиотека
№ 5. Библиотека, она же передняя 2-го подъезда
№ 6. Швейцарская
№ 7. Коридор 2-го т. н. личного подъезда
№ 8. Лестница на 2-й этаж
№ 9. Зал Горы
№ 10. Портретный зал
№ 11. Полукруглый зал
№ 12. Мраморная гостиная (Бильярдный зал)
№ 13 и № 14. Буфетные
№ 15. Лестница на 2-й этаж и в подвал
№ 16. Проход из Открытого зала за колоннами в Полукруглый зал
№ 17. Помещение для кинематографа
№ 18. Ванная
№ 19. Белая (Красная) гостиная. Бывшая библиотека Александры Федоровны, супруги Николая I
№ 20. Красная столовая
№ 21. Передняя
№ 22. Швейцарская
№ 23. Проход от 3-го подъезда
№ 24. Лестница на 2-й этаж
№ 25. Домашняя церковь (при Николае I его спальня, парадная зала до 1838 г., затем Малиновая гостиная Александры Федоровны). №
26. Гардеробная Марии Федоровны
№ 27. Камер-юнгферская с альковом
№ 28. Лестница деревянная на антресоль и на 2-й этаж
№ 29. Спальня (с 1837 г. – императрицы Александры Федоровны, в этой спальне она скончалась в 1860 г.; позднее спальня цесаревича Александра Александровича и Марии Федоровны. В этой спальне родились Николай II и его брат Георгий)
№ 30. Будуар Марии Федоровны (ранее Розовая уборная Александры Федоровны)
№ 31. Предмолельная
№ 32. Молельня
№ 33. Голубая гостиная (бывший Угловой кабинет Александра I, позже кабинет Александры Федоровны)
№ 34. Дубовый коридор
№ 35. Проходная
№ 36. Биллиардная цесаревича Александра (бывшая запасная)
№ 37. Приемная цесаревича Александра
№ 38. Столовая
№ 39. Кабинет цесаревича Александра (ранее уборная великой княгини Ольги Федоровны)
№ 40. Уборная с альковом (ранее спальня великих княгинь Ольги Федоровны и Марии Николаевны)
№ 41. Передняя (при Николае II – комната дежурных флигель-адъютантов)
№ 42. Юнгферская
№ 43. Коридор (по правой стене шахта лифта на Свитскую половину)
№ 44. Вестибюль 4-го подъезда с проходами (личный подъезд цесаревича Александра, при Николае II – для лиц свиты)
№ 45. Лестница на 2-й этаж
№ 47. Комната (воспитатель Николая II – генерал Данилович, великая княгиня Елизавета Федоровна, весной 1917 г. – А.А. Вырубова)
№ 48. Лестница в антресоль (прислуга великой княгини Елизаветы Федоровны)
№ 49. Гардеробная (над ней антресоль)
№ 50. Спальня (с 1896 г. – Английская половина. При Николае I – комната будущего Александра II, при Александре III – спальня Николая II и его брата Георгия).
№ 51. Гостиная (при Николае I – его приемная, она же секретарская; при цесаревиче Александре – классная комната его сыновей).
№ 52. Кабинет (ранее кабинет Николая I)
№ 53. Уборная (ранее уборная Николая I, позже спальня великих князей Михаила Александровича и Дмитрия Павловича)
№ 54. Камердинерская
№ 55. Буфетная с чугунной лестницей в антресоли и на 2-й этаж
№ 56. Проходная
№ 57. Вестибюль
№ 58. Собственный буфет
№ 59. Проходная
№ 60. Дежурная гардеробщика Александры Федоровны
№ 61. Очаг при лестнице для кипячения воды
№ 62. Лестница на 2-й этаж
№ 63. Приемная (Столовая) Николая II
№ 64. Рабочий (Старый) кабинет Николая II
№ 65. Мавританская уборная № 66. Гардеробная Николя II
№ 67. Камердинерская (лестница на антресоли в подвал)
№ 68. Новый кабинет Николая II
№ 69. Коридор (у стены половины Александры Федоровны находился лифт на Детскую половину)
№ 70. Кленовая гостиная Александры Федоровны
№ 71. Палисандровая гостиная Александры Федоровны
№ 72. Сиреневая гостиная Александры Федоровны
№ 73. Опочивальня Николая II и Александры Федоровны
№ 74. Уборная императрицы
№ 75. Ванная (с лестницей на Детскую половину)
№ 76. Камер-юнгферская
№ 1. Проходная
№ 2. Буфетная
№ 3. Гардеробная императрицы Александры Федоровны
№ 4. Коридор с выступом подъемной машины (вдоль обеих стен шкафы ясеневого дерева)
№ 5. Передняя Детской половины
№ 6. Столовая Детской половины
№ 7. Гостиная (Приемная) великих княжон
№ 8. Классная комната Ольги и Татьяны
№ 9. Уборная великих княжон
№ 10. Спальня Ольги и Татьяны
№ 11. Спальня Марии и Анастасии
№ 12. Игральная цесаревича Алексея
№ 13. Спальня цесаревича Алексея
№ 14. Комната «дядьки» А.Е. Дервенько
№ 15. Классная цесаревича Алексея
№ 16. Ванная цесаревича Алексея
№ 17. Кинематографическая, учительская, она же для уроков музыки
№ 18. Светлый коридор
№ 18а. Коридор за кинематографической
№ 19. Приемная наследника
№ 20. Буфетная наследника
№ 21. Ванная прислуги
№ 22. Ванная гувернера П. Жильяра
№ 23. Кабинет гувернера П. Жильяра
№ 24. Спальня П. Жильяра
№ 25. Комната дежурных докторов
№ 26. Комната матроса К.Г. Нагорного
№ 27. Комната лакея гувернера П. Жильяра
№ 28. Передняя
№ 29. Ванная комната комнатных девушек
№ 30. Комната комнатной девушки Елизаветы Николаевны Эрсберг
№ 31. Комната комнатной девушки Анны Яковлевны Уткиной
№ 32. Комната старшей комнатной девушки Александры Александровны Тегелевой
№ 33. Комната горничной камер-юнгферы М.Ф. Занотти – Елизаветы Николаевны Эльцер
№ 34. Комната дежурных девушек Александры Федоровны
№ 35. Комната камер-юнгферы Мадлены Францевны Занотти
№ 36. Комната камер-юнгферы Марии Густавовны Тутельберг
№ 37. Классная Марии и Анастасии Квартира гоф-лектриссы Екатерины Адольфовны Шнейдер
№ 38. Первая людская
№ 39. Вторая людская
№ 40. Коридор
№ 41. Гостиная
№ 42. Спальня
№ 43. Ванная
№ 44. Комната портнихи Е.А. Шнейдер
№ 45 и № 46. Комнаты женской прислуги
№ 47. Буфетная
№ 48. Передняя
№ 48а. Светлый коридор
№ 49. Кабинет (ранее 4 комнаты детей цесаревича Александра Александровича – Николая, Георгия, Ксении)
№ 50. Будуар
№ 51. Бывшая спальня
№ 52. Угловая гостиная
№ 53. Гардеробная и гладильня
№ 54. Запасная, для прислуги приезжавших
№ 55. Запасная для приезжавших
№ 56. Прихожая
№ 57 Проходная
№ 58. Комната, вместе с двумя следующими, занимались обер-гоф-маршалом П.К. Бенкендорфом, ген. Ресиным и командиром Сводного пехотного полка
№ 59. Спальня командиров Сводного полка
№ 60. Гостиная
№ 61. Гостиная (эта и следующая комната занимались фрейлиной С.К. Буксгевден)
№ 62. Спальня
№ 63. Комната прислуги фрейлины
№ 64. Бывшая гардеробная
№ 65. Гостиная фрейлины кн. Орбелиани (ей принадлежали и две следующие комнаты – № 66 и № 67)
№ 68. Комната фрейлин (сначала кн. Е.Н. Оболенская, потом гр. А.В. Гендрикова; следующие две комнаты также занимались фрейлинами)
№ 69. Спальня
№ 70. Гостиная
№ 71. Запасная комната для приезжавших ко двору
№ 72–75. Буфетная
№ 76–78. Комната дежурной прислуги
№ 79. Коридор со световым потолком
№ 80. Передняя
№ 1. Гардероб Александры Федоровны
№ 2. Гардероб Николая II
№ 3. Ванная комната
№ 4. Комната камердинера Николая II
№ 5. Комната гардеробщика
№ 6. Антресоль Кленовой гостиной Александры Федоровны
№ 7. Антресоль Нового кабинета Николая II
№ 8. Помещение для вещей наследника
№ 9. Комната гардеробщика Марии Федоровны
№ 10. Продолжение (по Дубовой лестнице) гардероба Марии Федоровны
№ 11. Комната прислуги (с 1827 г.)
№ 12. Комната прислуги
№ 13. Комната прислуги великой княгини Елизаветы Федоровны
№ 14. Комната служителя дежурного флигель-адъютанта
№ 4. Уборная
№ 5. Чуланчик для инструментов по уборке помещений
№ 6 (№ 1). Собственный буфет Николая II
№ 7. Проход на лестницу 1-го подъезда
№ 8. Гидравлический лифт
№ 9 (№ 2). Дежурная комната офицеров Сводного полка.
№ 10 (№ 4). Кладовая (ранее дежурная офицеров Сводного полка)
№ 11 (№ 5). Буфет камер-юнгфер и комнатных девушек
№ 12 (№ 6). Дежурная комната ездового и лакея Александры Федоровны
№ 13 (№ 7). Дежурная комната машинистов
№ 14 (№ 8). Аппаратная с котлом водяного отопления личных аппартаментов и Детской половины, регуляторы отопления и вентиляции
№ 15. Батареи для подогревания вентиляционного воздуха
№ 16. Фильтры бумазейные
№ 17. Электромотор вентиляции личных апартаментов
№ 18. Телефонная станция
№ 19 (№ 11). Комната лакеев (местных)
№ 20 (№ 11). Комната лакеев Детской половины
№ 21. Помещение гардеробщика Александры Федоровны
№ 22 (№ 12). Котел для бассейна Николая II
№ 23. Кладовая для хранения фильтров (пастеровских)
№ 24. Комната гардеробщика Николая II
№ 25. Помещение лакеев Николая II и Александры Федоровны
№ 26. Помещение рейнкнехта и ездового Николая II
№ 27 (№ 13). Проходное помещение с лестницей на половину Николая II
№ 28. Водогрейный котел для Ванной комнаты Детской половины
№ 29. Буфет офицеров Сводного полка
№ 30. Кладовая Николая II
№ 31. Кладовая Александры Федоровны
№ 32. Помещение для рабочих мужиков (официальный термин) Детской половины
№ 33. Трансформаторная
№ 34. Пропускной пост Сводного полка
№ 35. Присмотрщик Сводного полка
№ 36. Спуск в тоннель
№ 37. Комната офицеров Конвоя
№ 38. Караульное помещение Сводного полка
№ 39 и 39а. WC для офицеров Конвоя и Сводного полка
№ 40. Помещение для хранения электрических грелок собственных комнат и Детской половины
№ 41. Котел водяного отопления для угловой гостиной Александры Федоровны и двух библиотечных залов
№ 42. Караульное помещение Конвоя
№ 43. Собачья кухня
№ 44. Помещение садовников (также хранились фильтры)
№ 45. Бельевая кладовая
№ 46. Собственная приспешная кухня
№ 47. Кладовая при кухне со шкафом-ледником
№ 48. Камера для батареи водяного отопления с котлом под полом для притока свежего воздуха
№ 49. Кладовая
№ 50. Котел водяного отопления для зала Горы, Библиотеки и кладовых под открытым залом
№ 51. Мастерская водопроводчиков
№ 52. Уборные
№ 53. Жаровая пневматическая печь для 2-го подъезда
№ 54. Комната электротехников
№ 55. Кладовая садовников (хранились свежие цветы для украшения столов) и проход на лестницу
№ 56. Расхожий буфет или кафешенкская
№ 57. Помещение буфетного мужика
№ 58. Кладовая для гардероба Александры Федоровны
№ 59. Проходная (за перегородкой кладовая электромонтеров)
№ 60. Кладовая Александры Федоровны
№ 61. Кладовая Детской половины
№ 62. Кладовая Николая II
№ 63. Помещение для дров
№ 64. Кладовая для пивных ящиков винного погреба
№ 65. Кладовая дворников
№ 66. Котел водяного отопления Полукруглого и Портретного залов
№ 67. Кладовая мебели для музыкантов
№ 68. Кладовая для мебельных чехлов
№ 69. Уборная
№ 70. Проходное помещение с водогрейным котлом для поломоек
№ 71. Проходное помещение с кладовкой для батарей электрических звонков
№ 72. Кладовая архитекторского десятника
№ 73. Проход к двум служебным лестницам, за перегородкой помещение трансформатора для кинематографа
№ 74. Котел водяного отопления Домовой церкви (Бильярдного зала) и 3-го подъезда
№ 75. Помещение полотеров
№ 76. Кладовая медной посуды
№ 77. Проходное помещение
№ 78. Помещение пожарных с жаровой печью для отопления 3-го подъезда
№ 79. Кладовая для пожарных инструментов
№ 80 (№ 23). Помещение водопроводчиков
№ 81. Помещение помощников официантов
№ 82 (№ 25). Комната лакеев подвижного состава
№ 83. Помещение парикмахеров
№ 84. Помещение камер-казака Александры Федоровны
№ 85. Статс-ливрейная кладовая
№ 86 (№ 29). Кладовая грязного столового белья
№ 87 (№ 30). Кладовая чистого столового белья
№ 88 (№ 31). Комната для дежурных буфетных мужиков
№ 89 (№ 32). Винный погреб
№ 90 (№ 33). Помещение для лакеев 2-го разряда
№ 91 (№ 34). Помещение для лакеев 1-го разряда
№ 92 (№ 35). Помещение для дежурных арапов
№ 93 (№ 36). Помещение камер-фурьеров
№ 94. Электромотор лифта
№ 95. Кладовая
№ 96 (№ 37). Гофмаршальская кухня
№ 97. Водогрейная для ванны
№ 98. Ванна для лакейского персонала
№ 99. Умывальники
№ 100. Кладовая
№ 101. Кладовая гоффурьеров
№ 102. Коридор 4-го подъезда
№ 103 (№ 38). Квартира гоффурьера В.В. Шалберова
№ 104 (№ 39). Столовая 4-го разряда для лакеев
№ 105 (№ 40). Помещение помощников официантов в Собственном буфете
№ 106 (№ 41). Помещение швейцаров
№ 107. Помещение погребщиков
№ 108 (№ 42). Помещение для отпуска вина (лакеи получали спиртное по запискам от гофмаршальской части)
№ 109 (№ 43). Помещение помощников гоффурьеров
№ 110 (№ 44). Помещение скороходов (в 1843 г. это помещение выгородили для установки батареи с мультипликатором электромагнитного телеграфа)
В 1931 г. в левом крыле Александровского дворца устроили дом отдыха работников НКВД, на Детской половине разместилась база отдыха юных коммунаров.
В 1948–1951 гг. в Александровском дворце разместился Литературный музей, и именно тогда уничтожили интерьеры Кленовой гостиной как не имеющие художественной ценности.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1935. Л. 1 (О Высочайшем повелении чтобы Царскосельский Новый дворец именовать по-прежнему Александровский дворец. 1856 г.).
Цит по:
Там же. С. 261.
Прогулки часто проходили вместе с младшим братом – великим князем Константином Павловичем, который родился в Екатерининском дворце Царского Села 27 апреля 1779 г.
Когда осенью 1852 г. императорская семья жила в Царском Селе, мальчики рисовали, столярничали, возделывали каждый свой огород, учились точить на станке (см.:
С. 6.
Цит. по: Архитекторы Царского Села. От Растрелли до Данини / под ред. И.К. Ботт. СПб., 2010. С. 153.
Там же. С. 7.
Курдонёр (фр. «почётный двор») – ограниченный главным корпусом и боковыми флигелями парадный двор перед зданием. Курдонёры широко распространены в европейской дворцовой архитектуре XVII – первой половины XIX в. В России – с начала XVIII в.
РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 201. Л. 10 (О построении в Царском Селе чугунных ворот и переделке комнат в Большом и Александровских дворцах. 1817 г.).
РГИА. Ф. 468. Оп. 37. Д. 139. Л. 4 (По Камер-цалмейстерской должности: О уборе Царскосельского Александровского дворца. 1795–1796 гг.).
Там же. Л. 30.
В документах число комнат постоянно менялось. Видимо, в 1796 г. изменение числа комнат было связано со степенью их готовности принять жильцов.
РГИА. Ф. 468. Оп. 37. Д. 139. Л. 1 (По Камер-цалмейстерской должности: О уборе Царскосельского Александровского дворца. 1795–1796 гг.).
Мебели золоченой: канапе – 12; кресел – 6 дюжин; стульев – 36 дюжин; диванов – 12.
Кресел – 12 дюжин; стульев – 30 дюжин; канапе – 30; соф, обитых зеленым и алым сафьяном, – 12; жезлонов, обитых сафьяном, – 12.
РГИА. Ф. 468. Оп. 37. Д. 139. Л. 13 (По Камер-цалмейстерской должности: О уборе Царскосельского Александровского дворца. 1795–1796 гг.).
РГИА. Ф. 468. Оп. 37. Д. 338. Л. 3 (О суммах, отпущенных из Кабинета на разные в Царском Селе постройки).
Архитекторы Царского Села. С. 153.
Там же. С. 26.
Там же. С. 33.
РГИА. Ф. 468. Оп. 37. Д. 139. Л. 129 (По Камер-цалмейстерской должности: О уборе Царскосельского Александровского дворца. 1795–1796 гг.).
В 1796 г. Н.Н. Головин (муж В.Н. Головиной) был назначен гофмейстером придворного штата великого князя Александра Павловича.
Здесь и далее цит. по:
РГИА. Ф. 468. Оп. 37. Д. 139. Л. 116–117 (По Камер-цалмейстерской должности: О уборе Царскосельского Александровского дворца. 1795–1796 гг.).
Там же. Л. 206.
Там же. Л. 211 об.
В «Гардеробе Его Высочества» (комната № 22), среди прочего, находились: «6 стулов простого дерева крашеных под лак», «Стол простой», «Ширма о 6 рамах», а на диване – «два пуховика и четыре подушки в наволоках тиковых» с «двумя одеялами ситцевыми стеганными».
«Два термометра на досках медных; пять заставок оконных, обитых зеленым флером; 6 кресел и 12 стулов простого дерева позолоченных обитых белым штофом; три дивана простого дерева позолоченных обитых с одной стороны белым штофом, а с другой тафтою; два стола простого дерева позолоченных с досками мраморными каменными и обделанными бронзою; стол небольшой красного дерева с бронзою овальный; два столика ночных красного дерева с мраморными досками и бронзою; четыре зеркала стенных больших разной меры; паникадило хрустальное большое в бронзовой оправе; часы столовые в корпусе красного дерева с бронзою; две вазы фарфоровые; ящик красного дерева для дров; две ширмы о восьми рамах обитых с одной стороны белым штофом, а с другой такой же тафтою; три дивана; два дивана в нише».
«Образ в окладе серебряном; занавесы зеленые; два термометра; часы столовые в корпусе красного дерева с бронзою; стол красного дерева с бронзою; два комода красного дерева с бронзою о четырех ящиках; два кресла и пять стульев красного дерева, обитых алым сафьяном; кресла уборные красного дерева, обитые алым сафьяном; диван; зеркало уборное большое с одним стеклом в раме из красного дерева; зеркало большое стенное; зеркало небольшое туалетное; два подсвечника там же; фонарь хрустальный в бронзовой оправе; пять ваз и одна чаша фарфоровая; 73 эстампа в рамах простого дерева позолоченных; ящик красного дерева для дров».
Среди прочего: «два термометра; пять столов ломберных; стол пищей красного дерева, обитый зеленым сафьяном; стол овальный; бюро или конторка большая красного дерева; 8 кресел и 7 стулов; зеркало стенное; ящик для дров; паникадило хрустальное; часы столовые французские в хрустальной колонне в бронзе и с гипсовыми фигурами; жирандоль и два кубика стальных с бронзою; две мраморные пирамиды на постаментах таких же; 84 эстампа в рамах простого дерева позолоченных; диван угловой; позывы из шнура шелкового».
Среди прочего: «жезлонг; шесть кресел и 12 стульев красного дерева, обитых зеленым сафьяном; одна пара таганов каминных железных с медными золочеными шишками и с приборами; фонарь хрустальный в бронзовой оправе; 97 эстампов; три шкафа угольных красного дерева с дверцами».
РГИА. Ф. 468. Оп. 37. Д. 139. Л. 116 (По Камер-цалмейстерской должности: О уборе Царскосельского Александровского дворца. 1795–1796 гг.).
У Александра I со временем сложилась коллекция скрипок. Зная его увлечение (дедушка, Петр III, тоже любил скрипку), ему время от времени дарили дорогие инструменты. Например, в августе 1816 г. не указанному в документе лицу выплатили 2000 руб. «за поднесение скрипки» императору. См.: РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 144. Л. 2 (О скрипке, поднесенной Государю. 1816 г.).
Великий князь Константин Павлович, которому шел 16 год, 26 февраля 1796 г. женился на великой княжне Анне Федоровне, которой не было 15 лет.
Мартинелли Ж.А. (ок. 1730–1802) – венецианец, живописец и реставратор, в России с 1766 г. С 1775 до 1796 г. – на службе в Эрмитаже в должности живописца. Фактически первый хранитель художественного собрания Эрмитажа.
РГИА. Ф. 487. Оп. 19. Д. 30. Л. 2 (По запросу Действительного Тайного Советника Трощинского о работах живописца Мартинелли в Новом дворце. 1802 г.).
Там же. Оп. 18. Д. 22. Л. 1 (О сумме, отпускаемой от Высочайшего Кабинета по дворцу Государя Великого Князя Александра Павловича. 1798 г.).
Там же. Д. 128. Л. 1 (О выдаче софийскому мещанину Иванову денег за перестилку в новопостроенном дворце по всей колоннаде мраморных плиток. 1798).
Там же. Д. 733. Л. 1 (О размещении в Царскосельских дворцах свиты. 1800).
В именном указе императора Павла I от 18 июля 1800 г. предписывалось: «Его Императорское Величество Государь Император Высочайше указать ему соизволил: построенный в Новом Царскосельском саду дворец Его Императорского Высочества Наследника Великого Князя Александра Павловича оштукатурить и прочие работы на нем… без промедления… для распоряжения о тех работах приехать в Село Царское архитектора Гваренгия, по проекту которого строен тот дворец». См.: Там же. Д. 821. Л. 1 (Об оштукатурке Нового дворца Великого Князя Александра Павловича, построенного по проекту архитектора Д. Гваренги. 1800).
Там же. Д. 776. Л. 1 (О производстве по договору штукатурных работ в Царскосельском дворце крестьянином Пискуновым. 1800).
Согласно смете, «на оштукатуривание» гербов на фронтон лепных – 2 шт.; колонн круглых, цельных, на оных капитель – 20 шт.; медалионов – 2 116 шт.
На конюшню, сараи и покои для конюшенных чинов было выделено 173 482 руб.
РГИА. Ф. 487. Оп. 19. Д. 592. Л. 1 (О покраске крыши Нового дворца. 1804 г.).
Там же. Оп. 20. Д. 357. Л. 4 (О доставлении к его сиятельству графу Ю.П. Литт примерного расписания о предполагаемых в 1813 г. расходах по содержанию дворцов и зданий с садами. 1812 г.).
Там же. Оп. 18. Д. 1249. Л. 1 (О покупке полированного стекла для люстры в Новом дворце. 1801 г.).
Там же. Оп. 20. Д. 576. Л. 1 (О упавшем и разбившемся в Столовой комнате Александровского дворца хрустальном фонаре. 1813 г.).
Там же.
Средства шли: от Кабинета – 69 480 руб.; от Придворной канцелярии – 22 879 руб.; от Нового дворца, из оставшихся на уплату долга – 10 092 руб.; от С.-Петербургской ратуши за дрова – 1064 руб.; от Павловского городового правления – 31 руб.; отчислено из других сумм за материалы – 890 руб.; за медикаменты – 371 руб.; за гербовую бумагу и пошлины – 128 руб.; не принятых купцом за мостовую – 233 руб. Итого – 105 172 руб. 49 коп. См.: РГИА.Ф. 487. Оп. 19. Д. 116. Л. 2 (Сведения, из каких статей получена сумма на содержание дворцов. 1802 г.).
Там же. Оп. 20. Д. 357. Л. 4 об. (О доставлении к его сиятельству графу Ю.П. Литт примерного расписания о предполагаемых в 1813 г. расходах по содержанию дворцов и зданий с садами. 1812 г.).
РГИА.Ф. 487. Оп. 19. Д. 809. Л. 1 (О переделке маленького спуска при Новом дворце крестьянином дер. Куликово Никифоровым. 1805 г.).
Там же. Д. 1538. Л. 1 (Об отсылке в Зимний дворец двух люстр из Круглого зала Александровского дворца. 1808 г.).
Там же. Д. 1713. Л. 2 (Об отпуске сумм на строительные работы по Александровскому дворцу. 1809 г.).
Там же. Д. 1714. Л. 1 (О принятии Александровского дворца в ведомство Царскосельского правления. 1809 г.).
Эта мраморная плитка заменила уложенную в 1798 г. и прослужила с 1809 по 1892 г., когда ее убрали с пространства открытого зала за колоннадой. Тогда же за колоннадой разбили два цветника, расположенных по сторонам частично восстановленной мраморной площадки, против центрального входа во дворец. При Николае II цветники убрали, оставив только «английские» газоны. См.:
РГИА. Ф. 487. Оп. 19. Д. 1714. Л. 37 (О принятии Александровского дворца в ведомство Царскосельского правления. 1809 г.).
Там же. Д. 1931. Л. 2 (Об отпуске из Гоф-интендантской конторы денег за алебастр для отделки Александровского дворца. 1810 г.).
В Царскосельском дворце «состоит комнат в Старом большом в нижнем этаже 74, в среднем 65, в медзамин 48, под колоннадой 25. В новом флигеле в 4 этажах 60. В циркульконференциях 64. Итого 336. всего в обеих дворцах 413 комнат». См.: Там же. Д. 1756. Л. 4 (О количестве комнат в Александровском дворце. 1809 г.).
Там же.
РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 95. Л. 17 (Об увольнении комиссара по дворцовой чистоте Малышева и об определении на его место Петрова. 1811–1812 гг.).
Там же. Д. 71. Л. 1 (Об отводе разным лицам помещений во дворце и других зданиях на летнее время. 1811 г.).
Там же. Л. 15.
Там же. Л. 19.
РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 559. Л. 1 (Об отводе в Новом дворце покоев для жительства графа Кочубея и генерала Бетанкура. 1813 г.).
Там же. Л. 8.
РГИА. Ф. 487. Оп. 20. Д. 87. Л. 1 (Об отделке Александровского дворца, Парнаса и Большого дворцового двора. 1811 г.).
«Шкафы красного дерева со стеклами: один на две стены, состоящий из 5 отделений и 3 небольших одиноких». См.: Там же. Д. 1191. Л. 15 (О передаче библиотеки, находящейся в Александровском дворце, в пользование Царскосельскому лицею. 1816–1818 гг.).
РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 236. Л. 4 (О предоставлении хозяйственного распоряжения по всем частям Царскосельских дворцов генерал-майору Захаржевскому. 1817 г.).
Тогда же были проведены значительные кровельные работы. См.: РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1875 (По претензии вдовы мещанина Максима Павлова о производстве в 1818 г. мужем ее кровельной работы по Новому дворцу. 1827 г.).
РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 201. Л. 10 (О построении в Царском Селе чугунных ворот и переделке комнат в Большом и Александровских дворцах. 1817 г.).
Там же. Оп. 1 (504.1). Д. 210. Л. 1 (Об экипаже для разъездов архитектору Стасову. 1817 г.).
Напомним, что до 28 февраля 1798 г. управление Царским Селом находилось непосредственно в ведении императора. После 28 февраля 1798 г. Павел I распорядился изъять его «из непосредственного ведения Императорского Величества» и передать в Гоф-интендантскую контору, возникшую из Екатерининской конторы строений, дворцов и садов, которую возглавлял обер-гофмейстер граф Тизенгаузен.
ПСЗ РИ. 1-е изд. Т. 34. № 26810. 23 апреля 1817 г.
Там же. № 26912. 7 июня 1817 г.
В самом конце правления Александра I, по уже сложившейся и, видимо, оправдавшей себя схеме, было создано Управление строительством на Каменном острове (9 января 1825 г.), «стратегически» замкнутое на императрицу Елизавету Алексеевну, в собственность которой и передавался Каменноостровский дворец: «Остров сей, с Дворцом и со всеми к нему принадлежностями, исключить из ведомства Гоф-интендантской конторы, и сдать тому, кто назначен будет от Ея Императорского Величества…». См.: ПСЗ РИ. 2-е изд. Т. 1. № 38. Об отдаче Каменного Острова, со всеми находящимися в нем Дворцовыми зданиями и заведениями, в собственность Государыне Императрице Елисавете Алексеевне. 9 января 1826 г.
РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 447. Л. 2 об. (Об исправлении разных ветхостей по Царскосельским строениям. 1818 г.).
Там же. Д. 637. Л. 3 (Доклад артиллерии генерал-майора Захаржевского с отчетами за 1817 год по Дворцовым правлениям Царскосельскому, Петергофскому и Ораниенбаумскому. 1818 г.).
Там же. Оп. 1 (504). Д. 321. Л. 2 (Об устройстве машины на делание цемента. Об отделке цементом террасы в Царском Селе. 1817–1818 гг.).
Там же. Оп. 1. Д. 353. Л. 1 (О вымощении в Царском Селе улицы идущей от Большого до Нового дворца. 1817 г.).
Там же. Д. 562. Л. 1 (О поправках в Царскосельских дворцах. 1818 г.).
Там же. Л. 4 об.
РГИА. Ф. 519. Оп. 3. Д. 268. Л. 4 (По Отчету генерал-майора Захаржевского, о денежных суммах и о всех действиях по Дворцовым правлениям: Царскосельскому, Петергофскому и Ораниенбаумскому за 1819 год. 1820 г.).
Там же. Оп. 9. Д. 227. Л. 31 об. (По отчетам генерал-майора Захаржевского о денежных суммах по Дворцовым правлениям за 1825 год).
Там же. С. 175.
Исаев Савва (Савелий) Исаевич (1725–1799) – протоиерей. Сын пономаря, родился в с. Котельском Ямбургского уезда. В 1753 г., по окончании четырехлетнего курса в Александро-Невской семинарии, рукоположен во священника, в 1768 г. помещен к придворной церкви. В 1783 г. по предложению митрополита Гавриила избран членом Российской академии для участия в «Словаре», без баллотировки, «по известному в российском языке знанию». Отец Савва собрал слова на букву «Н» и делал замечания и дополнения к аналогической росписи слов. В 1795 г. императрица Екатерина II избрала его духовником себе и цесаревичу, причем о. Савва назначен был присутствующим в Синоде и протоиереем московского Благовещенского собора.
Кроме этого, в июле 1817 г. Александр I распорядился разместить в комнатах «Его Высочества Николая Павловича в Царскосельском дворце» три картины работы живописца Г. фон Кюгельхена. См.: РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 300. Л. 1 (О поставке трех картин работы живописца Кюгельхена в комнатах. 1817 г.).
Там же. Д. 201. Л. 10 (О построении в Царском Селе чугунных ворот и переделке комнат в Большом и Александровских дворцах. 1817 г.).
Там же. Д. 226. Л. 1 (Об уплате Гамбсу за разные вещи, поставленные в Царскосельские Дворцы. 1817 г.).
Например, по счету, представленному 30 июля 1817 г. на 13 400 руб., в Александровский дворец была поставлена следующая мебель красного дерева: «Проходная комната: 1 диван обит малиновую материю, 6 кресел, стол перед диваном, 1 плевательный ящик; В Кабинет мебели желтого то полевого дерева: 1 диван обит дикою материею, 6 кресел и 6 стульев, 1 стол перед диваном, 1 зеркальная рама, 1 бюро, 1 ящик для дров, 1 ширмы перед камельком, 1 плевательный ящик; В Библиотеку мебели красного дерева: 6 стульев обитых голубою материю, 6 кресел; 1 ящик для дров, 1 ширмы перед камельком, 1 плевательный ящик, 1 большой стол для письма обтянуть сафьяном; В Большой кабинет мебели красного дерева: 12 кресел обитых зеленою материею, 12 стульев, 2 дивана обиты зеленою материею, 2 стола овальных перед диваном, 5 столов с мраморными досками, 1 ширмы перед камельком, 1 ящик для дров, 1 столик с полками для бумаг, 1 плевательный ящик; В уборную мебели красного дерева: 1 диван обит голубою материю, кресел, 4 табурета, 1 стол перед диваном, 1 туалетный стол с зеркалом, 1 большой туалет, 1 плевательный ящик; В Ванную мебели красного дерева: 1 диван обит дикою материею, 2 табурета, 1 стол пред диваном, 1 зеркальная рама, 3 скамейки». См.: Там же. Л. 5.
Там же. Л. 9.
Счет от 16 августа 1817 г. на 5150 руб.: «120 стулов старых к оным новые рамки с подушками из новой холстины с добавкою нового волоса, покрыты желтым барканом (стул по 9 руб.), 5 канапе вновь перебивали, 31 кресло вновь перебивали, 65 стульев вновь перебивали». См.: там же. Л. 12.
6 августа 1819 г. в Павловске она родит великую княжну Марию Николаевну.
РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 1023. Л. 1 (Письмо графа Милорадовича со списком кормилицам, посланным от него к генерал-майору Захаржевскому, принятое к сведению. 1819 г.).
Там же. Оп. 8. Д. 315. Л. 1 (О выдаче из Кабинета священно и церковнослужителям придворной Царскосельской церкви 1000 руб. по случаю рождения Ея Императорского Высочества Великой Княжны Александры Николаевны в Царском Селе. 1825 г.).
Там же. Д. 261. Л. 293 (О суммах, назначенных к ассигнованию из Государственного казначейства и из Кабинета в 1825 г. на разные постройки и исправления по ведениям: Царскосельскому и Петергофскому. 1825 г.).
Так в документе, возможно, имеется в виду Шапель.
Антресоль была устроена над камердинерской, лесенкой и коридором.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1874. Л. 5 (О исправлении в Новом Дворце комнат для Государя Императора и сделании решетки при садике у оного дворца. 1827 г.).
РГИА. Ф. 519. Оп. 9. Д. 238. Л. 1 (По представлению генерал-майора Захаржевского об ассигновании суммы на разные исправления в комнатах Царскосельского Нового дворца. 1826 г.).
Там же. Л. 2.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1874. Л. 164 об. (О исправлении в Новом Дворце комнат для Государя Императора и сделании решетки при садике у оного дворца. 1827 г.).
Об этом см. в главе, посвященной инженерной инфраструктуре дворца.
Огюст Фредерик Луи Виесс де Мармон (1774–1852) – герцог Рагузский, представлял Францию на коронации Николая I в 1826 г.
Там же. С. 146.
Там же. С. 161.
Цит. по: http://tsarselo.ru/yenciklopedija-carskogo-sela/ carskoselskii-
hronos/istorija-carskogo-sela–1826.html#.VPq1mI5DbHY.
РГИА. Ф. 519. Оп. 9. Д. 263. Л. 2 (О помещении Их Императорских Высочеств Наследника престола и Великих Княжон со Свитою по прибытии из Москвы в Александровском дворце. 1826 г.).
Там же. Л. 5.
Это был Патриотический институт.
Вистенгаузен Луиза Антоновна (?-1847) – начальница Патриотического института.
На плане дворца это помещение № 52. Интерьер Кабинета Николая I сохранялся после его смерти в 1855 г. почти 40 лет, вплоть до ремонта 1896 г., проведенного при Николае II.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1873. Л. 21 (По отделке комнат в Новом дворце для императора. 1827–1829 гг.).
Мебельная фабрика А. Тура была основана в Санкт-Петербурге в 1811 г. В 1826–1827 гг. А. Тур выполнил крупный заказ для комнат на половине Николая I в левом флигеле Александровского дворца. Поставки мебели этой фирмы в Александровский дворец продолжались до 1865 г.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1874. Л. 4 (О исправлении в Новом дворце комнат для Государя Императора и сделании решетки при садике у оного дворца. 1827 г.).
Там же. Д. 1877. Л. 11 (Об исправлении в Новом дворце комнат для Государя императора. 1828 г.).
Сон юности.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1873. Л. 6 (По отделке комнат в Новом дворце для императора. 1827–1829 гг.).
РГИА. Ф. 519. Оп. 3. Д. 242. Л. 10 (Об исправлении деревянной ванны в Царскосельском саду, и о построении моста через канал. 1820 г.).
РГИА. Ф. 472. Оп. 1 (6/3). Д. 999. Л. 11 (О переустройстве в Царском Селе Большой деревянной купальни. 1830 г.).
Там же. С. 174.
Там же.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 582. Л. 1 (Список вещам и уборам по Царскосельскому Новому Дворцу. 1831 г.).
Генриетта Гертруда Вальпургис Зонтаг (графиня Росси, 1806–1854) – немецкая оперная певица (колоратурное сопрано). С 1830 по 1837 гг. Зонтаг концертировала в Петербурге и в Москве; жила в течение 10 лет в Петербурге.
Судя по всему, Ольга Николаевна за давностью лет запамятовала, что в этот год семья вообще не посетила Александровский дворец. В августе семья императора из Петергофа переехала на Елагин остров, а затем вернулась в Зимний дворец.
Кокорев Василий Васильевич (1795–1868) – архитектор Царскосельского Дворцового управления, брат академика архитектуры Адриана Кокорева и художника-портретиста Ивана Кокорева. Все братья были сыновьями гоффурьера Императорского двора Василия Кокорева.
В правом флигеле у наследника: «1. в Гостиной или Столовой комнате выкрасить под паркет пол, и переделать за ветхостью голландскую печь; 2. в Учебной комнате, выкрасить под паркет пол или настлать дубовый паркетный; 3. В коридоры – оскоблить перетереть и окрасить стены, равно и пол в оном выкрасить масляною краской; 4. У великого князя Константина Николаевича в передней комнате вместо голландской печи сделать шведскую (пометка карандашом: «Для чего?» –
См.:
«В 2-х комнатах г-жи Барановой окрасить перегородки масляною белильною краской за один раз». Баранова Юлия Федоровна (урожд. Доротея Елена Юлиана Адлерберг, 1789–1864) – графиня (1846), статс-дама, гофмей-стерина, воспитательница дочерей Николай I, близкий друг императорской семьи, сестра министра Императорского двора графа В.Ф. Адлерберга.
«Во фрейлинских комнатах окрасить 11 дверей масляной белильной краской за один раз и в передней комнате сделать новую столярную перегородку».
«В камер-юнгферских комнатах окрасить 8 дверей, 1 перегородку… и исправить камин».
«У г. Крейтона в передней комнате вместо ветхого камина сделать шведскую печь и пол окрасить масленою краскою». Крейтон Василий Петрович (Арчибальд-Вильям, 1791–1864) – лейб-медик Высочайшего двора.
«В Столовой комнате генерала Кавелина окрасить пол масляной краской». Кавелин Александр Александрович (1793–1850) – генерал, директор Пажеского корпуса, в 1842–1846 гг. – санкт-петербургский военный губернатор. 5 мая 1834 г. был назначен «стоять» при наследнике престола – будущем императоре Александре II. В 1837 г. сопровождал наследника в путешествии по России; в 1838–1839 гг. – в путешествии по Пруссии, Швеции, Дании, Германии, Австрии, Италии, Голландии и Англии; в 1840-м – в путешествии по Пруссии и Саксонии. Во время путешествия по Европе в 1838 г. А.А. Кавелин уговорил цесаревича остановиться в Дармштадте, где тот нашел себе жену.
См. подробнее: Зимин И.В. Зимний дворец. Люди и стены.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1882. Л. 2 (О переделке части комнат в Царскосельском Новом Дворце. 1837 г.). Заметим, что почти одновременно – в 1838 г. – в Зимнем дворце планировались работы по монтажу водопроводной системы.
Там же. Л. 4.
Имеется в виду ватерклозет.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1882. Л. 122 об. (О переделке части комнат в Царскосельском Новом Дворце. 1837 г.).
Имеется в виду Белая башня.
Еще при Екатерине II в Зимнем дворце на крыше была размещена будка с установленным в нем телескопом. Телескоп имелся и в Елагиноостровском дворце, у императрицы Александры Федоровны. Смотрели «на звезды» и из комнат Белой башни. См.:
Цит. по:
«Чиновник по особым поручениям» Э. Скриба.
Цит. по: http://tsarselo.ru/yenciklopedija-carskogo-sela/carskoselskii-
hronos/istorija-carskogo-sela–1838.html#.VPttgo5DbHY.
http://tsarselo.ru/yenciklopedija-carskogo-sela/carskoselskii-hronos/ istorija-carskogo-sela–1839.html#.VPtvO45DbHY.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1886. Л. 7 (О выдаче денег на отделку комнат в Новом дворце для Ея Высочества Принцессы Марии Гессен-Дармштадтской. 1840 г.).
РГИА. Ф. 1614. Оп. 1. Д. 833. Л. 7 (Письма Александра II Адлербергу А.В. Подлинники и копии. 1825–1871 гг.).
Бакстер Джордж (Baxter George 1804–1867) – английский художник, исторический живописец, портретист, акварелист, гравер, литограф. Считается изобретателем офсетной печати.
РГИА. Ф. 522. Оп. 1. Д. 101. Л. 3 (О трех экземплярах картины, изображающей коронование королевы английской Виктории, заказанных в Лондоне для Его Императорского Высочества. 1841 г.).
РГИА. Ф. 472. Оп. 2. Д. 680. Л. 2 (О распоряжениях по случаю назначения карусели. 1834 г.).
Там же. Д. 816. Л. 2 (О распоряжениях по случаю карусели. 1835 г.).
Праздник «Волшебство Белой Розы» состоялся в Потсдаме 13 июля 1829 г. В 1829 г. царская чета посетила Берлин. На 11 июня была назначена свадьба второго брата Шарлотты, принца Вильгельма, с племянницей Николая I, саксен-веймарской принцессой Августой. Но праздник, задуманный как средневековый рыцарский турнир с популярными в то время «живыми картинами», был посвящен русской императрице. Его инициаторами были братья Шарлотты и герцог Карл Мекленбург-Стрелицкий, инициатор почти всех берлинских маскарадов той эпохи.
Философов Алексей Илларионович (1800–1874) – генерал-адъютант, генерал от артиллерии. В 1838 г. был назначен состоять в должности
воспитателя при великих князьях Николае и Михаиле Николаевичах, 6 декабря 1838 г. зачислен в Свиту Е.И.В., в 1842 г. произведен в генерал-адъютанты, в 1847 г. – в генерал-лейтенанты.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1893. Л. 1 (Об устройстве Алькова в спальне Их Высочеств Великих Князей Николая и Михаила в Новом дворце. 1842 г.).
Там же. Д. 1905. Л. 1 (О сделании двух дождевых ванн и учебных досок в комнаты Великих Князей Николая и Михаила Николаевичей в Новом дворце. 1845 г.).
Там же. Д. 1895. Л. 1 (Об оказавшихся гнилых концах у балок в комнатах Нового Дворца. 1842 г.).
Там же. Д. 1910. Л. 93 (О настилке двойных полов в Кабинете Ея Величества и во всех комнатах занимаемыми Их Высочествами Великими Княжнами в Новом дворце. 1843–1844 гг. Ч. 1).
Малахитовая краска была изготовлена на заводе камергера П.Д. Саломирского. Смета работ по окраске кровли составила 3295 руб. 25 коп. См.: Там же. Д. 2020. Л. 1 (Об окраске малахитовою краскою крыш Дворцов: Старом и Новом. 1846–1849 гг.).
Аморантовое дерево – красное дерево красновато-фиолетового тона.
В XIX в. сахардановым называли палисандровое дерево.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1889. Л. 2 (О переделке 5 парадных комнат в Новом Дворце. 1843 г.).
Там же. Л. 20.
В рапорте от 2 апреля 1843 г. архитектор Ефимов сообщал, что настилка паркетных полов еще не начата.
Например, в Зимнем дворце паркет Георгиевского зала является зеркальным отражением декора его потолка (кроме гербовых орлов).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1927. Л. 1 (О старых паркетных полах, кои назначались к отпуску из кладовых Гоф-интендантской конторы для настилки в коридорах Нового Дворца. 1848 г.).
Там же. Л. 46.
Там же. Л. 47.
Там же. Д. 1891. Л. 1 (О сделании для Нового дворца вместо ветхой вновь катальной горы. 1843 г.).
Там же. Л. 3.
Там же. Л. 5.
Там же. Д. 1889. Л. 59 (О переделке 5 парадных комнат в Новом Дворце. 1843 г.).
ОР РНБ. Ф. 650. Д. 1277. Л. 68 об. (Письма об августейших сыновьях императора Александра II писанные С.А. Юрьевичем в 1847 г. к Его Величеству в бытность Его Наследником Цесаревичем).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1889. Л. 64 (О переделке 5 парадных комнат в Новом Дворце. 1843 г.).
Там же.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1898. Л. 1 (По исправлению плафонов в 2-х антикаморах и Бильярдной комнате в Новом дворце. 1844–1850 гг.).
Там же. Д. 1909. Л. 1 (Об устройстве в Новом дворце жилых комнат над Библиотекою и сводов в Большом зале, где становится театр. 1843 г.).
Там же. Л. 15.
В Павловске хранится картина «Вакханалия», предположительно принадлежащая кисти К. Брюллова. Она закрыта сверху литографией с изображением томной молодой красавицы, возлежащей в прозрачных одеждах. В золоченой раме есть замок. Нужно повернуть маленький ключик, и картина откроется, как книга. Молодая дама уступит место вакханалии с изображением Вакха, нетрезвых купидонов, пьяного тигра и вакханок, предающихся любви с ослом и сатирами. Авторство Брюллова не оспаривается, хотя картина им не подписана.
Николай I: личность и эпоха. Новые материалы. СПб., 2007. С. 473.
Творчество М. Зичи высоко ценил русский живописец И.Е. Репин, называл его одним из лучших иллюстраторов своего времени, но при этом говорил: «Ему бы иллюстрировать да иллюстрировать, а он всякими глупостями занимается», имея в виду его картинки фривольного содержания, изобилующие откровенными сценами.
РГИА. Ф. 468. Оп. 35. Д. 390. Л. 1 (О изготовлении железных балок для Александровского Царскосельского дворца. 1843–1845 гг.).
Среди прочего, великой княгине активно давали рыбий жир. См.: РГИА. Ф. 472. Оп. 3. Д. 410 (Об уплате пошлин за рыбий жир, привезенный для в. к. Александры Николаевны).
Ein deutscher Arzt am Hofe Kaiser Nikolaus I. Von Russland. Leben-serinnerungen von Professor Martin Mandt. Munchen und Leipzig, 1917.
Цит. по:
По традиции Николай I и императрица Александра Федоровна старались сохранить память о своей дочери богоугодными делами. Был образован специальный комитет во главе с цесаревичем Александром Николаевичем. Результатом его деятельности стало открытие женской больницы для чахоточных и хронически больных на Надеждинской улице в Петербурге. Она была построена придворным архитектором Александром Брюлловым и освящена 29 июля 1848 г., в четвертую годовщину смерти Адини.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1903. Л. 1 (О постановке в Новом дворце походной церкви Его Величества. 1844 г.).
РГИА. Ф. 472. Оп. 1. Д. 35. Л. 1 (Об иконостасе походной церкви Его Величества. 1826 г.).
Счет на иконостас – 6300 руб. В смету включены: живописная работа образов, позолота – 4500 руб.; столярная и слесарная работы – 1200 руб.; подсвечники – 400 руб., ящик для их укладки – 200 руб.
РГИА. Ф. 519. Оп. 8. Д. 113. Л. 4 (О сделании иконостаса для походной церкви Его Императорского Величества. 1825 г.).
РГИА. Ф. 472. Оп. 3. Д. 410. Л. 1 (Об уплате пошлин за рыбий жир для великой княжны Ольги Николаевны. 1844 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1906. Л. 2 (О сделании антресолей в передней комнате на половине Государыни императрицы в Новом дворце. 1844 г.).
24 стула со спинками, обитыми вызолоченными гвоздями, два шкафа под мраморными досками; каминный экран; ящик для дров; каминный прибор; две банкетки, со спинками обитыми сафьяном; ширма; стенные панели, расписанные «под орех», общей длиной в 38 аршин.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1907. Л. 1 (По переделкам в столовой комнате возле большого Кабинета Государыни императрицы в Новом дворце. 1844 г.).
Там же. Д. 1902. Л. 1 (По устройству молельной комнаты в Новом дворце. 1844–1848 гг.).
Мастер Крейтон просил за изготовление киотов 1000 руб. сер. и за изготовление дверей 75 руб. сер. Мастер Кастрюлин – 2900 руб. и 100 руб. соответственно.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1902. Л. 21 (По устройству молельной комнаты в Новом дворце. 1844–1848 гг.).
Там же. Л. 25.
Там же. Л. 32.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1902. Л. 46 (По устройству молельной комнаты в Новом дворце. 1844–1848 гг.).
Там же. Л. 70.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1897. Л. 21 (О переделке бывшего кабинета Ея Величества в Новом дворце. 1844–1845 гг.).
Там же. Д. 1918. Л. 2 (О разных переделках в Новом дворце. 1846 г.).
Там же.
Там же. Д. 1900. Л. 61 (О выдаче денег за материалы и работы по устройству молельной комнаты в Новом дворце. 1844–1846 гг.).
Там же. Л. 64.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1897. Л. 1 (О переделке бывшего кабинета Ея Величества в Новом дворце. 1844–1845 гг.).
Там же. Л. 8.
Там же. Л. 9.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1907. Л. 27 (По переделкам в столовой комнате возле большого Кабинета Государыни Императрицы в Новом дворце. 1844 г.).
Там же. Л. 28.
Там же. Л. 29.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1896. Л. 4 (О переделках дежурной комнаты, что возле Секретарской в Новом дворце. 1844–1845 гг.).
Там же. Д. 1911. Л. 2 (О назначенных переделках и переменах в размещении комнат Государыни Императрицы в Царскосельском Новом дворце. 1845–1846 гг.).
Там же. Л. 2 об.
Там же. Л. 5.
Там же. Л. 15.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1916. Л. 1 (Об исправлении на стенах фальшивого мрамора в трех парадных комнатах в Новом Царскосельском дворце. 1846 г.).
В пяти парадных комнатах в Новом дворце в 1843 г. вычищено и выполировано на стенах фальшивого мрамора 2210 кв. арш. по 45 коп. за арш. Всего на 994 руб. 50 коп.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 348. Л. 5 об. (Перечни распоряжений императора Николая I об убранстве Старого и Нового дворцов. 1846–1865 гг.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1918. Л. 1 (О разных переделках в Новом дворце. 1846 г.).
Там же. Л. 9.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1915. Л. 1 (О предполагаемых к сделанию в Красный Кабинет фарфоровых: люстры и украшений на дверь. 1846 г.).
Руководство Царскосельского Дворцового управления сначала запросило завод, «не имеется ли в готовности такового фасона люстр, которые могли бы подходить к фарфоровому убранству в упомянутом Кабинете».
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1915. Л. 16 (О предполагаемых к сделанию в Красный Кабинет фарфоровых: люстры и украшений на дверь. 1846 г.).
Там же. Л. 11.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1917. Л. 1 (По устройству чугунной террасы на углу малинового Кабинета Нового дворца. 1846–1847 гг.).
Макер Константин Григорьевич – архитектор Царскосельского Дворцового правления с 1845 по 1848 г.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1917. Л. 71 (По устройству чугунной террасы на углу малинового Кабинета Нового дворца. 1846–1847 гг.).
Там же. Д. 1922. Л. 2 (О переделке площадки в Собственном садике при Новом дворце. 1847 г.).
Там же. Д. 1921. Л. 1 (О выдаче денег за поставленную мебель и произведенные обойные работы по Новому дворцу. 1847–1848 гг.).
Там же. Д. 1924. Л. 1 (О меблировании комнат в Новом дворце для Великой Княгини Ольги Николаевны. 1848 г.).
Мебельному мастеру Гамбсу за поставленную мебель уплатили 12 687 руб. сер. См.: Там же. Д. 1926. Л. 40 об. (О переделке комнат в Новом дворце для помещения Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Николаевича с Супругою. 1848–1849 гг.).
Там же. Л. 1.
Там же. Л. 13.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1930. Л. 2 (О доставлении ситца для обивки стен, мебели и прочего убранства в поливальной комнате Их Императорских Величеств в Новом дворце. 1849 г.).
Александра Александровна (18.08.1842, Царское Село – 16.06.1849, Царское Село) – российская великая княжна, первый ребенок и первая дочь цесаревича Александра Николаевича и его супруги Марии Александровны, внучка Николая I.
Под матрацами имеются в виду длинные подушки, укладывавшиеся на подоконники.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1929. Л. 1 (О перемене оконных занавесей в Малиновом кабинете на половине Государыни Императрицы в Новом дворце. 1849–1850 гг.).
Жиль Флориан Антонович (1801–1864) – заведующий I Отделением Императорского Эрмитажа. Преподавал наследнику, будущему императору Александру II, французский язык, затем стал придворным библиотекарем и заведующим Царскосельским Арсеналом.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1931. Л. 1 (О помещении Библиотеки в Угловом зале Нового дворца. 1849 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6207. Л. 3 (О прибавлении мебели и оконных матрацев в комнаты великого князя Константина Николаевича и великой княгини Александры Иосифовны в Новом дворце. Октябрь 1852 г.).
Там же. Оп. 5. Д. 1933. Л. 1 (О исправлении на стенах фальшивого мрамора в 3 комнатах Нового Царскосельского дворца. 1859–1861 гг.).
Там же. Д. 2069. Л. 1 (О постановке сцен в Большом зале Старого дворца и Круглом Александровского в 1858 г. и также переделке и постановке сцены в упомянутом Большом зале и размере оной в 1860 г.).
Там же. Д. 1936. Л. 5 (О ремонтировке в Новом дворце комнат, занимаемых Ея Высочеством Великою Княгинею Мариею Николаевною. 1856 г.).
Ольга Федоровна (урожд. Цецилия Августа, принцесса и маркграфиня Баденская; 1839–1891) – российская великая княгиня, супруга великого князя Михаила Николаевича.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1937. Л. 1 (О переделке Апартаментов, назначенных для помещения после бракосочетания Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Николаевича в Александровском дворце. 1857–1858 гг.).
Там же. Д. 1937. Л. 52 (О переделке Апартаментов, назначенных для помещения после бракосочетания Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Николаевича в Александровском дворце. 1857–1858 гг.).
РГИА. Ф. 472. Оп. 14. Д. 1994. Л. 1 (Об исправлении в Александровском дворце на половине великой княгини Александры Иосифовны в опочивальне и прочих работах по дворцу. 1859 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 1216 (О приезде высочайшей фамилии в Цар ское Село за 1855–1863 гг.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1939. Л. 1 (Об устройстве в Александровском дворце из разноцветных стекол оконного украшения и вставке в оные писанной на стекле копии с картины профессора Нефа «Ангела Молитва». 1858–1861 гг.).
Комнатная опись по бывшим комнатам покойной императрицы Александры Федоровны в Александровском дворце: «Часы бронзовые с резьбою между двумя малахитовыми колонками, на 2 малахитовых плинтах под стеклянным колпаком; Станок бронзовый для перьев с зеркалами с обеих сторон на малахитовом поддоне; Пресс-папье малахитовое с бронзовою фигурою крестьянина пляшущего; Два маленьких графина; Флаконы, чашки с крышками». Среди фарфоровых вещей «с живописью из цветов», упоминаются: «Щеточница с крышкою на ножках; Коробочка с отделениями на ножках без крышки; Коробка для булавок (с повреждением); Две мыльницы круглых в виде чашек с крышками на ножках; Стакан для полоскания на ножках». Среди фарфоровых фигурок: «Китаянка, сидящая с качающейся головой и кистями рук; Купидоны; Женщина, сидящая подле кувшина с льющейся из него водою; Фигура, изображающая русского солдата в костюме времен императора Павла I, с повреждением». Кроме этого, в описи перечисляются фарфоровые канделябры, вазочки, флаконы, блюда и т. д. См.: Там же. Оп. 21. Д. 708. Л. 6 (Опись имущества камер-цалмейстерской кладовой, поступившего из дворцов и дворцовых зданий и находящегося в комнатах императрицы Александры Федоровны в Александровском дворце и в здании Детского острова. Б/д.).
ОР РНБ. Ф. 432 (Лесман). Оп. 1. Д. 16. Ч. 3. Фредерикс М.П., баронесса. Воспоминания старушки. С. 6.
В Зубовском флигеле Екатерининского дворца родились: великая княжна Александра Александровна (1842–1849) – 18 августа; великий князь Николай Александрович (1843–1865) – 8 сентября; великая княгиня Мария Александровна (1853–1920) – 17 октября; великий князь Сергей Александрович (1857–1905) – 29 апреля; великий князь Павел Александрович (1860–1919) – 21 сентября.
Кормилицей Александра III была крестьянка села Пулково Царскосельского уезда Екатерина Лужникова. «По примеру прежних лет», по отнятии Александра от груди ей пожаловали пожизненную пенсию в 100 руб. в год, сверх которой она трижды в год (день рождения, день ангела и Новый год) получала денежные выдачи.
РГИА. Ф. 522. Оп. 1. Д. 511. Л. 15 (По случаю приготовления 8 сентября фейерверка и иллюминации в Царском Селе. 1853 г.).
Великий князь имел в виду зал Горы в Александровском дворце.
ОР РНБ. Ф. 650. Д. 1518. Л. 1–2 (Сочинение великого князя Николая Александровича «Царское Село». 19 октября 1854 г.).
РГИА. Ф. 540. Оп. 1. Д. 47 (Об учителе гимнастики Вальфельде определенном к Их Высочествам. 1858–1867 г.).
Из дневника Н.П. Литвинова. 1861–1862.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1941. Л. 1 (О необходимых переделках и исправлениях в Александровском дворце. 1864–1866 гг.).
То есть до перепланировки 1845 г., проведенной после смерти великой княгини Александры Николаевны в 1844 г.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1941. Л. 3 (О необходимых переделках и исправлениях в Александровском дворце. 1864–1866 гг.).
В это время Министерство Императорского двора с трудом сводило концы с концами. См. подробнее:
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1941. Л. 33 (О необходимых переделках и исправлениях в Александровском дворце. 1864–1866 гг.).
Вяземский Петр Андреевич (1792–1878) – поэт, переводчик, публицист, мемуарист, государственный деятель (сенатор с 1855 г.; гофмейстер с 1861 г., член Государственного совета с 1866 г.). Первый председатель Русского исторического общества (1866 г.), близкий друг и постоянный корреспондент А.С. Пушкина.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1941. Л. 5 (О необходимых переделках и исправлениях в Александровском дворце. 1864–1866 гг.).
Там же. Л. 10.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1941. Л. 20 (О необходимых переделках и исправлениях в Александровском дворце. 1864–1866 гг.).
Там же. Л. 22.
Для будущего императора Александра III это было очень непростое время, поскольку тогда, летом 1865 г., в Царском Селе закончился его платонический роман с фрейлиной Марией Элимовной Мещерской. Александр III всю жизнь хранил рисунок изящной женской головки с надписью: «От М. Э. 4 ноября 1865 г. Ц. С…».
Еще ранее, до официального объявления о помолвке, в мае 1866 г., Александр II и императрица Мария Александровна, находившиеся тогда под Москвой в с. Ильинском, отправили шифром наследнику телеграмму в Копенгаген: «От всей души обнимаем и благословляем вас обоих. Мы счастливы вашим счастием. Да будет благословление Божие на вас, с нетерпением ожидаем Козлова, чтобы объявить официально. Александр. Мария». См.: РГИА. Ф. 1614. Оп. 1. Д. 834. Л. 63 (Записки и письма Александра II Адлербергу А.В. 1842–1881 гг.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1942. Л. 1 (По обмеблировании комнат, предназначенных Государю Наследнику Цесаревичу в бельэтаже Александровского дворца. 1866 г.).
В итоговом списке переделок многие из первоначально намеченных к приобретению вещей вычеркнуты.
Отметим, что большая часть указанных помещений (левый флигель, бельэтаж) окнами выходила на садовую сторону.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1942. Л. 53 об. (По обмеблировании комнат, предназначенных Государю Наследнику Цесаревичу в бельэтаже Александровского дворца. 1866 г.).
Принц Уэльский (1841–1910, с 1901 г. – король Великобритании Эдуард VII) в 1863 г. женился на Александре, принцессе Датской (1844–1925), старшей сестре великой княгини Марии Федоровны.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1943. Л. 5 (По заказу для Александровского дворца предназначенного для жительства Государя наследника Цесаревича и Государыни Цесаревны, люстр и ламп. 1866 г.).
Всемирная выставка (Exposition Universelle) в Париже на Марсовом поле проходила с апреля по ноябрь 1867 г., ее посетило около 9 млн человек.
ГАРФ. Ф. 642. Оп. 1. Д. 3420. Л. 13.
После рождения в 1818 г. будущего Александра II пушки Петропавловской крепости стреляли 201 раз; при рождении великого князя Николая Александровича (Никсы) в 1843 г. – 301; будущего Александра III в 1845 г. – 301; в 1840–1860 гг. при рождении мальчиков стреляли 301 раз; при рождении Николая II в 1868 г. – 101 раз, и далее при рождении мальчиков давался 101 выстрел.
Кроме этого, даны рескрипты московскому генерал-губернатору с извещением о рождении великого князя; митрополитам Петербургскому и Московскому направлены предписания с просьбою совершить благодарственное молебствия; сообщено управляющему придворным духовенством и обер-прокурору Св. синода о совершении молебствия в церквях, а также министру внутренних дел о молебствии в церквах иностранных исповеданий; сообщено коменданту Петропавловской крепости о пушечных выстрелах; отправлен в Москву по высочайшему повелению генерал-адъютант Кознаков с извещением о рождении великого князя; изготовлен образ по мере роста новорожденного; составлен список всем придворнослужителям находившимся на дежурстве при комнатах в день рождения великого князя; истребован список лицам, содержавшихся в Доме неисправных должников, с обозначением суммы долга; выслано по 3000 руб. в Москву и Петербург для раздачи бедным; приготовлен высочайший обеденный стол в день святого крещения Николая Александровича; награждены годовыми окладами жалованья все придворнослужители и служительницы, находившиеся на дежурстве при комнатах во дворце в день рождения. См.: РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 1289. Л. 3 (О распоряжениях по случаю разрешения от бремени Государыни Императрицы Александры Федоровны дочерью Ольгой Николаевной. 1895 г.).
В октябре 1868 г. в комнаты новорожденного наняли работника с содержанием 180 руб., с выплатой праздничных денег (по 3 руб. с 1 января 1869 г.). Кроме этого, в комнаты определили двух лакеев 1-го разряда с содержанием 300 руб. и двух лакеев 2-го разряда с содержанием 180 руб. См.: Там же. Л. 6.
Отставной статский советник Николай Анненский – 8100 руб.; дочь отставного статского советника Надежда Анненская – 3240 руб.; отставной генерал-майор Егор Эмме – 6000 руб.; бывший купец Михаил Яковлев – до 200 000 руб. Всего 78 чел. См.: РГИА. Ф. 472. Оп. 23. Д. 49. Л. 14 (О разрешении от бремени Государыни Цесаревны Марии Федоровны Великим Князем Николаем Александровичем. 1868 г.).
Там же. Л. 37.
Выстрелы при церемонии крещения: великий князь Николай Александрович (Никса) в 1843 г. – 301 выстрел; будущий Александр III в 1845 г. – 301 выстрел; будущий Николай II в 1868 г. – 101 выстрел, и далее по 101 выстрелу.
На плане дворца это помещение № 39.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 630. Л. 4 (Опись казенному имуществу по Ка-мерцалмейстерской части находящемуся в Кабинете Государя Императора Александра Александровича, в нижнем этаже Александровского дворца).
РГИА. Ф. 1340. Оп. 1. Д. 585. Л. 21–22 (Комнатная опись, принадлежащего Его Императорскому Величеству Государю Императору Александру Александровичу и находящегося в Царскосельском Александровском дворце. 1883 г.).
Там же. Л. 23.
В «Описи фарфоровой и хрустальной посуды Царскосельских дворцов» упоминается о двух сервизах с датскими корнями: кофейный «Фарфор с видами датских дворцов» (61 кофейная чашка с блюдцами) и «Датский фарфор белый с розовыми цветами, букетами и золотым бордюром рококо», который, вероятно, и является описываемым «Датским сервизом». См.: РГИА. Ф. 536. Оп. 1. Д. 912 Опись фарфоровой и хрустальной посуды Царскосельских дворцов. Т. 1.
Фарфоровый сервиз белый с розовыми цветами и букетами с золотым бордюром рококо; фарфоровый сервиз с красным и золотым бордюрами и вензелем «АА» под короною; фарфоровый сервиз с буквами «ДГНЦ» с красным бордюром; фарфоровый сервиз полосатый, с писанными вокруг цветами и позолотою; фарфоровый сервиз с золотым бордюром без вензеля. Хранился на императорской половине и хрусталь «гранный» и «шлифованный». Вся посуда с 1873 г. находилась в ведении камер-фурьера Ингано.
«Шаров слоновой кости – 16 шт.; угольники орехового дерева – 2 шт.; шаров разноцветных – 10 шт.; шаров поменьше – 5 шт.; мазиков – 2 шт.; машинка – 1 шт.; киев простых – 18 шт.; кий “шереметевский” – 1 шт.; киев разноцветных – 3 шт.; киев длинных простых – 2 шт…»
Гирш Густав Иванович (1829–1907) – с 1866 г. доктор наследника цесаревича Александра Александровича, с 1868 г. – почетный лейб-хирург, с 1875 г. – лейб-хирург, в 1883 г. назначен лейб-хирургом Александра III с зачислением на службу при Императорской главной квартире.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1945а. Л. 3 (Тетрадь, выданная архитектору Видову на записку прихода и расхода денег, отпущенных на отделку правого флигеля Александровского Дворца. 1873 г.).
Там же. Д. 1945б. Л. 1 (По отделке правого флигеля Александровского дворца по случаю бракосочетания Великой Княжны Марии Александровны с Герцогом Эдинбургским. 1873 г.).
Там же. Л. 6 об.
Там же. Л. 23.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1947. Л. 1 (Об обрушении нижней части главного карниза у левого флигеля Александровского Дворца. 1874 г.).
Великий князь Сергей Александрович: биографические материалы. Кн. 1. С. 265.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 421. Л. 1 (Переписка и ведомость о суммах, израсходованных на отделку помещений в Старом дворце для княгини Юрьевской. 1882 г.).
См. подробнее:
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 421. Л. 1 (Переписка и ведомость о суммах, израсходованных на отделку помещений в Старом дворце для княгини Юрьевской. 1882 г.).
Там же. Оп. 5. Д. 1944. Л. 1 (О возобновлении парадных комнат в Александровском дворце. 1881–1883 гг.).
Там же. Л. 3.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1950. Л. 1 (Об отделке Углового кабинета Ея Величества в бельэтаже Александровского дворца. 1882 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1950. Л. 3 (Об отделке Углового кабинета Ея Величества в бельэтаже Александровского дворца. 1882 г.).
Там же. Л. 9.
Там же.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1951.1 (О возобновлении комнат: Малиновой гостиной, Бильярдной, Полукруглого зала и Портретной смежных с угловым Кабинетом Ея Величества в Александровском Дворце и других комнат в том же Дворце. 1882–1883 гг.).
Там же. Д. 1949. Л. 2 (Об исправлении и переделке в помещении буфета в бельэтаже Александровского дворца и окраске сеней и 2 лестниц в правом флигеле того же Дворца. 1881–1882 гг.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 434. Л. 1 (О строительно-ремонтных работах в Александровском дворце. 1892–1905 гг.).
«Картофелем» цесаревич называл женскую часть их молодой компании, прежде всего дочерей министра Императорского двора И.И. Воронцова-Дашкова. Название связано с вечерними посиделками у костра, когда они все вместе пекли картошку. Позднее К. Фаберже по распоряжению императора изготовил брелоки в виде картошки, которые получили все участники этих посиделок в память о детской дружбе.
Дневник Николая II. Берлин, 1923. С. 54.
Екатерина II считала будущего Александра I своим преемником; Александр I также отдал Александровский дворец будущему Николаю I как своему преемнику. В Александровском дворце в статусе цесаревича должен был жить скончавшийся в 1865 г. великий князь Николай Александрович. В этом же дворце жил цесаревич Александр Александрович. Вероятно, этот дворец планировался Александром III как загородная резиденция цесаревича Николая Александровича.
Даже ближайшим родственникам не был известен точный диагноз и прогноз развития заболевания цесаревича Алексея.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1956. Л. 7 (О препровождении в Александровский дворец картин, принадлежащих Его Императорскому Высочеству Наследнику Цесаревичу. 1890 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1958. Л. 1 (О работах, вызванных пребыванием в г. Царское Село Высочайшего Двора и о назначении кредита Особого ассигнования, на работы по Александровскому дворцу. 1894–1897 гг.).
Тогда в Царское Село приехали друзья-родственники – младшая сестра Николая II великая княгиня Ксения Александровна и великий князь Александр Михайлович.
Александра (тетя Аликс, 1844–1825) – датская принцесса, королева Великобритании и Ирландии, а также императрица Индии (1901 г.), с 1910 г. – вдовствующая королева. Жена короля Эдуарда VII, мать Георга V, старшая сестра российской императрицы Марии Федоровны.
Данилович Григорий Григорьевич (1825–1906) – генерал-адъютант Свиты Е.И.В. (1881 г.), генерал от инфантерии (1892 г.). С февраля 1881 г. – воспитатель детей Александра III, великих князей Николая и Георгия.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1958. Л. 4 (О работах, вызванных пребыванием в г. Царское Село Высочайшего Двора и о назначении кредита Особого ассигнования, на работы по Александровскому дворцу. 1894–1897 гг.).
Там же. Л. 9.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 434. Л. 2 (О строительно-ремонтных работах в Александровском дворце. 1892–1905 гг.).
Список некоторых из 17 «фотографических картин»: 1. У столовой лейб-гвардии Гусарского полка с надписью «Русско-Капорское»; 2. Государь Наследник Цесаревич с 4 офицерами лейб-гвардии Гусарского полка с надписью «Группа офицеров 1 эскадрона. 1889 г. Царское Село»; 3. Государь Наследник Цесаревич и офицеры лейб-гвардии Гусарского полка Римский-Корсаков и Волков на биваке у д. Низино; 4. Палатка Государя Наследника Цесаревича на биваке у д. Низино, с надписью «Унтер-офицер Грушевский и Арбуз (Альбович). 1889 г…»; 11. Метание шашек на биваке; 16. Полковой смотр лейб-гвардии Гусарского полка 23 мая 1890 г. См.: Там же. Оп. 8. Д. 6445. Л. 1 (О препровождении по повелению Государя Императора в Александровский дворец портрета Ея Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны).
Шмаров Павел Дмитриевич (1874–1950) – живописец, график, иллюстратор, с 1894 г. – в Высшем художественном училище при Императорской Академии художеств, ученик И.Е. Репина, писал портреты Александры Федоровны и Николая II. С 1923 г. – в эмиграции.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6445. Л. 5.
Там же. Л. 10.
Картины, приобретенные Николаем II: В. Овсяников. «Над рекой»; И. Федоров-Керченский. «Салют Императорскому штандарту». Картины, приобретенные Александрой Федоровной: М. Беркос. «На парнике»; П. Джилльярди. «Любители»; Н. Сергеев. «Зима прошла, теплом пахнуло». См.: Там же. Л. 11.
Список картин, доставленных из Аничкова дворца: 1. Ив. Прянишников. «Лейб-гусары Ея Величества полка на маневрах». 1889 г.; 2. Ив. Прянишников. «Первый эскадрон лейб-гвардии Гусарского полка, возвращение с учения». Писана по дереву; 3. Н. Богданов. «Чтение Корана в Каире». 1891 г. Акварели: 4. Фламинг. «Наполеон Бонапарт на острове Изола-Белла-Фок-Зимилос»; 5. Фламинг. «Наполеон Бонапарт в Мальмезоне»; 6. А.С. Лыткин. «Там, где море вечно плещет на пустынные скалы»; 7. Е.Л. Лабурде. «Северная гавань в Гельсингфорсе»; 8. Д.А. Бенкендорф. «Мазантини. Испанский тореро»; 9. Н. Богатов. «Портрет». 1890 г.; 10. В.А. Бобров. «Маркитантка»; 11. Гефтлер. «Вид Санкт-Петербургской биржи и набережной Невы зимой». 1893 г.; 12. Игнациус. «Эскадренный броненосец “Император Александр III”. Начало вооружения к плаванию весною»; 13. Бенц. «Рыбацкая гавань в Корфу»; 14. П. Шипов. «Бивуак у с. Вруда»; 15. Альберт Бенц. «Пейзаж (на берегу моря)». 1888 г.; 16. Каразин. «Степной кабачок»; 17. Кившенко. «Прибытие Государя Наследника Цесаревича г. Уральск в 1891 г…»; 18. Кившенко. «Празднование 300-летия Уральского Казачьего войска. Чтение высочайшей грамоты». 1891 г.; 19. O. Norie. «Шотландский кавалерийский полк». См.: Там же. Л. 16.
Бах Александр Романович (1853–1937) – архитектор Царскосельского Дворцового управления.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 434. Л. 4 (О строительно-ремонтных работах в Александровском дворце. 1892–1905 гг.).
На плане В.И. Яковлева – помещение № 73.
Александр II был последним императором, спавшим до середины 1870-х гг. на раскладушке – «походной кровати».
Впрочем, отклоненный проект 1896 г. архитектора С.А. Данини с планировкой комнат императорской четы свидетельствует, что планировочно-интерьерные вопросы рассматривались.
Например, портрет на кости Александры Федоровны работы миниатюриста В.И. Зуева (1906 г.); портрет Александры Федоровны работы ее старшей сестры, великой княгини Елизаветы Федоровны, написанный 27 мая 1894 г. в с. Ильинском по памяти; портрет карандашом А.А. Вырубовой.
Например, хрустальный колокольчик, которым вызывали слуг во время семейных трапез. Особой столовой на императорской половине не было, поэтому обеденные столы накрывались и в Старом кабинете.
Возбужденное состояние животного в свадебный период.
Из дневника Н.П. Литвинова. 1861–1862 // Великий князь Александр Александрович. С. 495
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1958. Л. 29 (О работах, вызванных пребыванием в г. Царское Село Высочайшего Двора и о назначении кредита Особого ассигнования, на работы по Александровскому дворцу. 1894–1897 гг.).
Так в документе. Видимо, имеется в виду Приемная перед Старым Кабинетом.
Гринберг Карл Михайлович – владелец мебельной и обойной мастерской с 1873 г. Поставлял мебель в Царскосельский Александровский дворец; в 1895 г. выполнил витрины в зал греко-этрусских ваз Эрмитажа.
Шнейдер Екатерина Адольфовна (домашнее имя – Трина; 1856–1918) – гофлектрисса Александры Федоровны. Обучала русскому языку в 1884 г. великую княгиню Елизавету Федоровну, которая и порекомендовала ее младшей сестре в 1895 г. Е.А. Шнейдер прожила в Александровском дворце с 1895 по 1917 г., а затем сопровождала семью в Тобольск. Расстреляна большевиками в сентябре 1918 г. в Перми.
Охотничье имение Александра III в Польше.
РГИА. Ф. 525. Оп. 3. Д. 8. Л. 73 (Денежные документы по расходу и приходу сумм Его Императорского Величества за 1896 г.).
Красная гостиная (иногда именовалась Белой гостиной, № 19) – бывшая библиотека императрицы Александры Федоровны, превращенная в гостиную при Николае II.
Великому князю Константину Константиновичу и его супруге Елизавете Маврикиевне.
РГИА. Ф. 525. Оп. 3. Д. 688. Л. 83 (Черновые списки драгоценностей Ея Величества Александры Федоровны).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1973. Л. 7 (О работах в угловой комнате на половине Августейших детей в Александровском дворце. 1908 г.).
Тогда Николай II подарил супруге «веер из белых перьев, ручка из нефрита с розовой эмалью и бриллиантами». В последующие годы Николай II продолжал пополнять ювелирную коллекцию Александры Федоровны подарками на тезоименитство (23 апреля), день рождения (25 мая), Рождество и Пасху. Например, в разные годы в Александровском дворце император дарил супруге: на Рождество 1899 г. – бриллиантовое ожерелье с 10 жемчужинами, бриллиантовая брошь с большим сапфиром; 23 апреля 1904 г. – брошь в стиле Людовик XVI из мелких бриллиантов с большим аметистом в середине; 25 мая 1904 г. – золотую брошь с большим сапфиром и 4 маленькими бриллиантами; подвеску на платиновой цепочке с большим бриллиантом, окруженным мелкими изумрудами и мелкими бриллиантами; две черепаховые гребенки с 35 небольшими бриллиантами на каждой; на Рождество 1904 г. – подвеску сердце из нефрита; медальон на платиновой цепочке с портретом Наследника Цесаревича Алексея Николаевича; 23 апреля 1905 г. – кольцо со шлифованным рубином и мелкими бриллиантами; 25 мая 1905 г. – браслет из 72 маленьких жемчужин с пятью сердечками, из коих три из аквамарина и два изумруда; на Рождество 1905 г. – подвеску из большого изумруда с изображением Божией Матери и мелкими бриллиантами вокруг; двойную платиновую цепочку с 20 камнями «Мекка»; 23 апреля 1906 г. – брошь из двух больших жемчужин с большим бриллиантом в середине; на Пасху 1907 г. – миниатюру – портрет наследника – с бриллиантами на платиновой цепочке; 23 апреля 1907 г. – подвеску с миниатюрой «Ангел-хранитель» с крестом из рубинов и мелких бриллиантов; 23 апреля 1910 г. – подвеску из бриллиантов и одной большой жемчужины; 23 апреля 1913 г. – подвеску, большой аквамарин с мелкими бриллиантами; диадему из аметистов и бриллиантов, браслет, золотую цепь с сапфиром «Cabochon». См.: РГИА. Ф. 525. Оп. 3. Д. 688. Л. 68 (Черновые списки драгоценностей Ея Величества Александры Федоровны).
Николай II – 6 мая; Александра Федоровна – 23 мая.
Так стали именовать Приемную перед Кабинетом.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1957. Л. 1 (О цветном паркете, снятом из зал Александровского дворца. 1895–1896 гг.).
Розово-лиловая.
На плане дворца это помещение № 72.
Ирина Александровна (1895–1970) – княгиня Юсупова, графиня Сумарокова-Эльстон, дочь великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении Александровны, жена (с 1914 г.) князя Ф.Ф. Юсупова.
Бернштам Леопольд Адольфович (1859–1939) – российский скульптор-портретист.
Эти бюсты были заказаны Севрской фарфоровой мануфактуре после визита Николая II и Александры Федоровны во Францию в сентябре 1896 г. Их изготовили в 1897 г. Бюст Николая II хранится в Государственном Эрмитаже.
См. подробнее:
Хельмут фон Мольтке (Младший, 1848–1916) – доверенное лицо и флигель-адъютант Вильгельма II, неоднократно приезжал в Россию с официальными миссиями.
Первая аудиенция состоялась в сентябре 1895 г.
Отт Дмитрий Оскарович (1855–1929) – лейб-акушер, директор Петербургского повивального института (с 1893 г.).
Гюнст Екатерина Карловна (Конрадовна) – акушерка, принимала всех детей Николая II
Эта традиция перечисления «материнского капитала» на счета императриц началась в 1827 г., когда Николай I распорядился выплатить супруге императрице Александре Федоровне 150 000 руб. после рождения второго сына, великого князя Константина Николаевича. В 1840-х гг. эти 150 000 руб. ассигнациями пересчитали в 42 858 руб. серебром. См.: РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 1289. Л. 3 (О распоряжениях по случаю разрешения от бремени Государыни Императрицы Александры Федоровны дочерью Ольгой Николаевной. 1895 г.).
Великой княжне Марии Николаевне (1819 г.), Ольге Николаевне (1822 г.), Марии Александровне (1853 г.), Вере Константиновне (1854 г.), Анастасии Михайловне (1860 г.) – по 201 выстрелу. Но великой княжне Ольге Константиновне (1851 г.) – 101 выстрел.
Великой княжне Елене Владимировне (1882 г.), Ольге Александровне (1882 г.), Марии Павловне (1890 г.) – по 101 выстрелу. Стреляли из пушек и при церемонии крещения: великой княжны Ольги Константиновны (1851 г.) – 201 выстрел; Ксении Александровны (1875 г.) – 51 выстрел; Ольги Александровны (1882 г.) – 301 выстрел. После этого стреляли 51 раз.
Младшая сестра царя, великая княгиня Ксения Александровна, упоминала, что младенца «тащили щипцами».
Дневник Николая II. М., 1991. С. 114.
Там же. С. 115.
Коровин Иван Павлович (1843–1908) – с ноября 1895 г. врач при детях Николая II, почетный лейб-педиатр.
«25-го ноября. Суббота. При ванне маленькой присутствовали доктора: Отт, Гирш и Коровин, последний будет приставлен к нашей дочке».
«1-го декабря. Пятница. Завтракали одни. Ходили наверх в детскую с маленькой развешивать картины».
Эрнст Людвиг (1868–1937) – великий герцог Гессенский и Рейнский. Домашнее имя – Эрни.
Виктория Мелита (урожд. принцесса Великобританская, Ирландская и Саксен-Кобург-Готская; 1876–1936) – герцогиня Гессенская. После развода с мужем вышла замуж за великого князя Кирилла Владимировича, приняла православие с именем Виктория Федоровна. Домашнее имя – Ducky.
См. подробнее:
В центре Царских Врат в узорчатом обрамлении помещались иконы Божией Матери и Архангела Гавриила, поверх них и под ними в крупных медальонах – иконы четырех Евангелистов. Справа от Царских Врат находилась большая икона Спасителя, а слева – Божией Матери с Младенцем. Южные врата иконостаса были украшены тремя иконами: вверху св. благоверного Князя Александра Невского (занимавшая таким образом место храмовой иконы), под ней св. Спиридона Тримифунтского и внизу св. великомученика Георгия Победоносца. Северные врата в таком же порядке были украшены иконами св. Николая Чудотворца, св. мученика Аникиты и Архангела Михаила. Поверх Царских Врат в золоченом сиянии находилась круглая икона Тайной Вечери, написанная на жести.
Де Рошфор (Рошефор) Николай Иванович (1846–1905) – граф, русский архитектор, инженер и теоретик архитектуры. В 1889 г. получил пост архитектора Петергофской гранильной фабрики. Самый известный проект графа Рошфора – Беловежский дворец, императорская охотничья резиденция, которая строилась в 1889–1894 гг.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1959. Л. 8 (О ремонте комнат в Александровском дворце и о других работах, вызванных пребыванием Высочайшего двора. 1895–1900 гг.).
Там же. Д. 1961. Л. 47 (По устройству водяного отопления в Александровском дворце и облицовке стен искусственным мрамором в угловой гостиной, 1 и 2 библиотечных комнатах, установке 64 оконных грелок, по ремонту водопровода и ватерклозетов. 1901 г.).
Там же. Д. 1959. Л. 2 (О ремонте комнат в Александровском дворце и о других работах, вызванных пребыванием Высочайшего двора. 1895–1900 гг.).
Там же.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 434. Л. 17 (О строительно-ремонтных работах в Александровском дворце. 1892–1905 гг.).
Цит. по:
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1959. Л. 54 (О ремонте комнат в Александровском дворце и о других работах, вызванных пребыванием высочайшего двора. 1895–1900 гг.).
«Гимнастический зал» – это проход между бассейном и окнами в Уборной императора.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1960. Л. 19 (По устройству шлюза у Крестового канала, переустройства главной кухни Александровского дворца и винного погреба. 1897 г.).
Там же. Л. 234.
Там же. Л. 237.
Решетка ворот и пандусов Зимнего дворца в 1885–1888 гг. совместно с Н.А. Горностаевым; в 1895 г. – отделка комнат Николая II в Зимнем дворце; 1899–1901 гг. – ограда императорского сада у Зимнего дворца.
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 2490 (О возвращении 3-х планов предполагавшегося расположения комнат Их Величеств в Александровском дворце без Высочайшего одобрения).
Библиотека была устроена на антресолях Кленовой гостиной и в переходе в Новый Кабинет императора.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1961. Л. 52 (По устройству водяного отопления в Александровском дворце и облицовке стен искусственным мрамором в угловой гостиной, 1 и 2 библиотечных комнатах, установке 64 оконных грелок, по ремонту водопровода и ватерклозетов. 1901 г.).
Там же. Л. 79.
Там же. Л. 78.
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 2500. Л. 8 (По донесению начальника Царскосельского Дворцового Управления о последовавших Высочайших повелениях на производство некоторых работ в Царскосельском Александровском дворце. 1902 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 434. Л. 36 (О строительно-ремонтных работах в Александровском дворце. 1892–1905 гг.).
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 2512 (О ремонте фасадов, крыш и парапетов на Царскосельском Александровском дворце. 1902 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1967. Л. 1 (Документы по переустройству помещений Александровского дворца. 1903 г.).
Обстановка учебной комнаты № 1: библиотечный шкаф высотой 3 аршина; 12 стульев с плетеными сиденьями и подвязанными подушками; 4 кресла с плетеными сиденьями и подвязанными подушками; 1 стол большой с сукном, покрывало для стола, чехол клеенчатый на большой стол; этажерка; шкафик-этажерка; пианино Беккера; два бра к пианино; подушка к пианино; две этажерки у окон; печь из зеленых изразцов; подоконники ясеневого дерева; 6 бра на стены; лампа, висящая над столом, с белыми крапинками; шнур и грузики для вентилятора.
Из обустройства и мебели этой комнаты упомянем: два пятника в ватерклозете; ящик для бумаги в ватерклозете красного дерева, полированный; шнур и грузики для вентилятора; умывальник; чехол для ванны из имеющегося кретона; устройство одной рамки бронзовой никелированной с зеркальным стеклом с фацетом для отметки роста Августейших детей.
В спальне № 1, среди прочего, упомянем: киот тройной без стекла; киот тройной временный; шкафы разные, табуреты, стулья, зеркало, стол, кресла, ширму, комод, умывальник.
Среди прочего: шкафы, два письменных стола, кресла, диваны, стулья, камин с листом перед ним золоченым.
Среди прочего: умывальник бронзовый, ящик для бумаги в
ватерклозете.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1965. Л. 1 (Документы по делу перестройки и переустройства помещений Александровского дворца в Царском Селе. 1903 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 501. Л. 1 (Правила хранения в дворцах собственных вещей, принадлежащих членам Императорской фамилии. 1911 г.).
Комплект мебели для Кленовой гостиной: 1 этажерка книжная вертящаяся (275 руб.); 1 жардиньерка большая низкая (1450 руб.); 2 дивана мягких (560 руб.); 2 кресла мягких больших (350 руб.); 1 стол овальный (675 руб.); кресло к письменному столу (195 руб.); 3 кресла (480 руб.); 1 диван мягкий (275 руб.); 1 кресло мягкое (150 руб.); 1 столик овальный на роликах малый (185 руб.); 1 диван большой угловой под лестницей (1950 руб.); 1 стол перед ним (325 руб.); 1 кушетка (285 руб.); 1 кресло с ушами мягкое большое (175 руб.); 1 диван с деревом (475 руб.); 1 кресло (175 руб.); 1 кресло легкое (150 руб.); 1 ширма в 4 части (485 руб.); 1 табурет (85 руб.); 1 столик круглый (190 руб.); 2 столика треугольных (180 руб.); 1 столик-этажерка (285 руб.); стола круглых (400 руб.); 2 столика треугольных около печи (300 руб.); 1 столик круглый (190 руб.); 1 зеркальная рама под окраску, на стене у письменного стола с постановкою (68 руб.); 1 зеркало с фацетом для нее с постановкою (185 руб.); панель серого клена полированного по стенам и под окнами (26 кв. саж.) (1820 руб.); 3 подоконника серого клена полированного с постановкою (165 руб.); плинтус по стенам серого клена полированного с постановкою (10 повар.) (120 руб.); балюстрада на возвышении с жардиньерками для цветов (1880 руб.); басонный прибор для мебели (465 руб.); 3 карниза простого дерева с постановкою (45 руб.); 1 тренгель бронзовый серебряный с кольцами для двери с постановкою (150 руб.); 1 тренгель такой же для драпировки под антресолью с постановкой (100 руб.); 4 занавеси (на 3 окна и 1 дверь), подкладка шелковая, бомазей, черный тифтик, аграмант и борт (860 руб.); кройка, шитье, отливка и постановка (280 руб.); 1 драпировка на малое окно: подкладка шелковая, бомазей, черный тифтик и аграмант (75 руб.); кройка, шитье, отделка и постановка (30 руб.); 3 шторы шелковые с прибором, автоматические (600 руб.); ковер на пол: кройка, шитье, постановка и прибор (300 руб.). Всего 17 389 руб.
Мастер Г. Вигстрем. 1908 г. Золото, серебро, алмазы, роза, рубины, нефрит, горный хрусталь, стекло, дерево, бархат, кость.
Сейчас это яйцо работы Г. Вигстрема и стоимостью 12 300 руб., хранится в Оружейной палате Московского Кремля. Ювелирное яйцо «Александровский дворец» состоит из двух соединенных шарниром частей, инкрустировано золотом и драгоценными камнями, украшено пятью миниатюрными акварелями – портретами детей Николая II, обрамленными алмазами. Над портретами также алмазами выложены заглавные буквы их имен. На яйце вверху и внизу укреплены плоские треугольные бриллианты, под которыми на серебряной фольге исполнены чернью монограмма императрицы Александры Федоровны и дата «1908».
Комплект мебели для Антресоли: 1 библиотека угловая низкая (975 руб.); 1 шкаф для рисовальных принадлежностей и для книг (1475 руб.); 1 рабочий стол (450 руб.); 2 стула (200 руб.); 1 кресло мягкое с ушами большое (170 руб.); 1 диван около камина (375 руб.); 1 кресло (165 руб.); 1 стол овальный (350 руб.); 3 кресла (450 руб.); 1 библиотека угловая (750 руб.); 1 табурет с локотниками (85 руб.); 1 кресло к рабочему столу (150 руб.); панель вышиною 1 арш. 14 верш. – 24 кв. арш. и панель под окнами с постановкою (1334 руб.); плинтус по стенам (2 [441]/4 арш.) (33 руб.); 10 пол. кретону драпировок на мебель (155 руб.); басонный прибор (44 руб.); 1 тренгель бронзовый (40 руб.); 1 штора шелковая с прибором (110 руб.); ковер: кройка, шитье, постановка и прибор (100 руб.). Всего 7411 руб.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1965. Л. 25 (Документы по делу перестройки и переустройства помещений Александровского дворца в Царском Селе. 1903 г.).
В этот комплект входили: 1 шкаф большой для книг с этажеркою в 4 двери (860 руб.); 3 шкафа таких же в 3 двери (2160 руб.); 1 шкаф низкий с аркою (980 руб.); 5 стульев легких с пристяжными подушками (300 руб.); 2 дивана низких (880 руб.); 1 стол овальный (365 руб.); 1 стол круглый (330 руб.); 1 кресло большое с подушкою (200 руб.); 2 кресла (250 руб.); 40 арш. материи на мебель (180 руб.); басонный прибор (42 руб.); 2 пилястра красного дерева полированного с постановкою (390 руб.); 28 пог. арш. плинтуса по стенам красного дерева полированного (336 руб.); 2 щита красного дерева полированного, оклеенные кожею, между мраморными колоннами (220 руб.); 4 арш. материи для отделки ниши над камином (8 руб.); босон и отделка (12 руб.). Всего 7513 руб.
Комплект мебели для «комнаты Ея Величества» включал: 1 шкаф большой для книг с бронзовыми чеканными оковами (2450 руб.); 1 стол письменный (965 руб.); 1 жирданьерку малую (360 руб.); 1 шкаф с этажерками на возвышении у кушетки (325 руб.). Всего 4100 руб.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1965. Л. 33 (Документы по делу перестройки и переустройства помещений Александровского дворца в Царском Селе. 1903 г.).
Там же. С. 74.
РГИА. Ф. 472. Оп. 42 (464\2408). Д. 12. Л. 1 (О назначении на должность Гоффурьера Царскосельского Александровского дворца, помощника Гоффурьера того же дворца Василия Шалберова. 1903 г.).
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 2080. Л. 48 (Список № 1 Придворнослужителей ведомства Управления Гофмаршальской части. 1891 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 1224. Л. 1 (Распределение работ придворно-служителей Александровского дворца. 1910 г.).
РГИА. Ф. 525. Оп. 1. Д. 7. Л. 72 (О разных расходах по суммам Ея Императорского Величества. 1902 г.).
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 2734 (О последовавшем высочайшем повелении: находившиеся в Александровском дворце письменный стол, кресло к нему, чернильницу и корзину для бумаг, коими пользовался в Бозе почивший Император Николай I, а также модель паровоза, передать в музей имени Императора Николая I. 1903 г.).
Счет Мельцера от 30 июля 1903 г. Кабинет Его Величества: 14,5 арш. сукна для запаса для бильярда и столов (145 руб.); 54 арш. материи для мебели на антресоль по 4 руб. 50 коп. (243 руб.); Коридор между кабинетами Их Величеств: 79 арш. ковра красного по 5 руб. 50 коп. (434 руб.); Детская половина Их Императорских Высочеств Августейших детей: Учебная – 136 арш. кретону зеленого по 1 руб. 45 коп. (197 руб.); 25 кусков обоев для запаса по 3 руб. 25 коп. (81 руб. 25 коп.); Угловая игральная – 283 арш. кретона желтого по 1 руб. 50 коп. (424 руб. 50 коп.); 20 кусков обоев для запаса по 5 руб. (100 руб.).
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 2761 (Об изготовлении к 7 окнам в Угловой гостиной Государыни Императрицы Александры Федоровны Александровского дворца портьер, занавесей, 14 подушек. 1903 г.).
Там же. Д. 2745. Л. 1 (Об изготовлении шатра для среднего балкона Большого Царскосельского дворца и мебели для Портретного зала и Угловой гостиной в Александровском дворце. 1903 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1965. Л. 36 (Документы по делу перестройки и переустройства помещений Александровского дворца в Царском Селе. 1903 г.).
Там же. Л. 48.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1970. Л. 2 (О ремонтных работах в помещениях Их Императорских Величеств и Августейших детей в Александровском дворце, исполненных в 1907 г. архитектором Высочайшего Двора Мельцером. 1907–1908 г.).
Там же. Л. 9.
1897 г. – 25 руб.; 1898 г. – 765 руб.; 1899 г. – 795 руб.; 1900 г. – 138 руб.; 1901 г. – 159 руб.; 1902 г. – 80 руб.; 1903 г. – 202 руб.; 1904 г. – 90 руб.; 1905 г. – 234 руб. См.: РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1971. Л. 12 (По ремонту бассейна Его Величества, полировке Палисандровой гостиной Ея Величества в Александровском Дворце. 1908–1914 гг.).
Там же. Л. 29.
Там же. Л. 26.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1973. Л. 1 (О работах в угловой комнате на половине Августейших детей в Александровском дворце. 1908 г.).
Доктор цесаревича В.Н. Деревенко жил в домике № 1 Китайской деревни. См. описание комнатного убранства: РГИА.Ф. 487. Оп. 21. Д. 669.10 Опись комнатного имущества правого полуциркуля Большого дворца и комнат Александровского дворца и Китайской деревни, принадлежащих наследнику цесаревичу.
Классная парта системы И.В. Шварца букового серого дерева, приспособляемая к росту при помощи подвижной крышки (в вертикальном направлении и наклонно), подвижного сиденья (в горизонтальном и вертикальном направлениях) и подвижной спинки (в горизонтальном и вертикальном направлениях и наклонно), крышка парты мореного серого клена одна. За парту и доску для классной комнаты конструкции И.В. Шварца – владельца мастерской наглядных учебных пособий, было уплачено 400 руб.
Кушетка простого дерева на волосе, крытая ситцем-чинц по кремовому фону с зелеными полосками елочкой и желтыми розами, перевитыми розовыми лентами на ножках ясеневого дерева.
Стол письменный дубового дерева, крытый темно-синим сукном.
Коврик бархатный подкидной по серовато-сереневому полю мелкая клетка по диагонали с каймой (1 арш. на 2 арш.); коврик бархатный подкидной по серому полю с букетиками роз и в середине овальным венком из розовых роз (1 арш. на 2 арш.); ковер бистр высокого ворса цвета резеды в 9 полотнищ (длина 10 арш. 6 верш.).
Два полированных под черное дерево пианино (за № 9881 и 9882) с клавиатурой из семи октав, с механикой высшего качества и тщательной работы для приемной изготовили на фабрике Оффенбахер.
Диван английский на волосе, покрытый козлиной кожей (210 руб.).
Кресло Герль с пуховыми подушками.
Название «Светлый коридор» связано с тем, что в конце 1913 г. на половине наследника-цесаревича специалистами из «Слесарно-кузнечной мастерской В.М. Стрельникова» был сделан световой потолок «с переплетом для стекол и отливами котельного железа». См.: РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1981. Л. 12 О ремонте помещения для Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича в Александровском Дворце. 1914.
Ковер бистр оливковый в 4 полотнища длиной в 6 аршин, 5 вершков.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1980. Л. 78 (Об оборудовании нового помещения Его Императорского Высочества наследника Цесаревича в Александровском дворце. 1914–1915 гг.).
Там же. Л. 1.
История появления этой картины в Александровском дворце имеет свою историю. Дело в том, что в декабре 1891 г. Александр III посетил в здании Императорской Академии художеств «ретроспективную выставку» картин профессора пейзажной живописи И.И. Шишкина. В личной беседе император предложил художнику написать «сосновую чащу в Спале, около существовавшего там в то время охотничьего домика, как благодарный материал, достойный воспроизведения кистью такого мастера в этом роде живописи». Летом 1892 г. И.И. Шишкин выехал в Спалу, где он «успел написать только картон и этюд с избранной им местности, так как дальнейшие работы пришлось прекратить за начавшимися периодом продолжительных дождей». Задуманная картина так и не была закончена, поскольку сначала умер заказчик – император Александр III, а затем и художник. В 1901 г. дочь художника Ксения предложила картон и этюд Шишкина императрице Марии Федоровне, которая, видимо, и передала их своим внукам на детскую половину Александровского дворца. См.: РГИА. Ф. 544. Оп. 2. Д. 127. Л. 1 (Докладная записка о картине художника Шишкина, заказанной императором Александром III «Сосновая роща в Спале». 1901 г.).
На детской половине. Детство в царском доме. ОТМА и Алексей: каталог выставки. М., 2000. С. 97.
Тайный советник Петр Васильевич Петров занимал должность чиновника для поручений 4-го класса при Главном управлении Военно-учебных заведений.
Эта педагогическая нагрузка оплачивалась по 200 руб. в год за недельный урок, то есть протоиерей Васильев получал по 1600 руб. в год и по 12 руб. за каждую поездку в Царское Село. См.: РГИА. Ф. 525. Оп. 2 (213/2711). Д. 11 (Васильев Александр Петрович, настоятель церкви Кресто-воздвиженской общины – о назначении его преподавателем Закона Божия при Августейших Дочерях Их Имп. Величеств. 8 января 1910 г.).
С. Гиббс и П. Жильяр оставили мемуары, в которых описывали свою жизнь в Александровском дворце.
Первые уроки французского языка П. Жильяр провел с детьми в 1912 г. в Ливадии и Спале, получив за них 4962 руб. Летом 1913 г. было принято решение о назначении П. Жильяра гувернером с 1 сентября 1913 г. с содержанием в 5000 руб. из сумм наследника. Кроме этого, за уроки французского языка дочерям императора ему выплачивали по 1000 руб., «пока эти уроки будут продолжаться». Это назначение не предполагало учреждения штатной должности, но Жильяру давалось право на награждение орденами наравне с лицами, служащими по Министерству Императорского двора, занимающими должности 6-го и 5-го классов. См.: РГИА. Ф. 472. Оп. 48. Д. 504. Л. 8 (О назначении на должность гувернера при Наследнике Цесаревиче, преподавателя французского языка Августейшим дочерям Их Величеств, швейцарского гражданина Жильяра. 1913 г.).
РГИА. Ф. 525. Оп. 1. Д. 213. Л. 1.
По 17 руб. в месяц за поездки в Петергоф и 12 руб. за поездки в Царское Село.
РГИА. Ф. 525. Оп. 1. Д. 213. Л. 29.
РГИА. Ф. 525. Оп. 1. Д. 213. Л. 46.
Анастасии тогда шел четвертый год, а Алексею не было еще и года, поэтому на литургию их не взяли.
Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М., 2005. С. 50.
Там же. С. 63–64.
А. Богданович писала в дневнике: «Она не подчинялась требованиям старших, вела с детьми царскими свою линию. Возможно, что ее в оспитательное направление и было более рациональным, но оно было не по вкусу, а она упорствовала, как все Тютчевы, была упряма и стойка… как все ее однофамильцы… Она говорила, что не все разговоры можно вести при детях. В этом с ней не соглашались, и вот развязка – пришлось ей покинуть свой пост. из этого видно, что при дворе правду не любят и не хотят слушать»
От англ. «freelancer» – вольный копейщик, свободный наемник; в переносном значении – вольный художник. Сегодня возможность работы, не выходя из дому, называется «фрилансерством». Конечно, это очень грубая аналогия, но среди признаков «фрилансерства» упоминаются: независимость, свободный график работы, возможность работать дома, высокий уровень дохода, выполнение только своей работы, максимально комфортные условия труда: персонализированное рабочее место, одежда, температурный режим, питание и др., создание оптимального баланса между работой и семьей, возможность самостоятельно выбирать партнеров, а не подстраиваться под сложившийся коллектив. Отчасти это совпадает с образом жизни императора.
Там же. С. 207.
РГИА. Ф. 487. Оп. 9. Д. 667 (Книга для записывания лиц приходящих в Александровский дворец с 13 ноября 1907 года по 18 марта 1908 года).
Карнеги Дейл Брекенридж (1888–1955) – американский педагог, психолог, писатель. Стоял у истоков создания теории общения, переведя научные разработки психологов того времени в практическую область, разработав собственную концепцию бесконфликтного и успешного общения. Автор книг: «Ораторское искусство и оказание влияния на деловых партнеров» (1926); «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» (1936); «Как перестать беспокоиться и начать жить» (1948); «Как выработать уверенность в себе и влиять на людей, выступая публично» (1956).
Там же. С. 236.
См. подробнее:
Ден Юлия Александровна, фон (1885–1963) – дочь генерала Измаила Селим Бек Смольского и его жены Екатерины Леонидовны, урожд. Хорват, супруга (с 1907 г.) капитана 2-го ранга Карла Акимовича фон Дена (1877–1932), проходившего службу в Гвардейском экипаже (в 1916 г. получил в командование крейсер «Варяг»). Подруга императрицы («Лили»). В феврале 1917 г. оставалась рядом с Александрой Федоровной. Эмигрировала. В 1922 г. выпустила в Лондоне книгу «Подлинная царица».
А.А. Вырубова (урожд. Танеева; 1884–1964) вспоминала о начале своей карьеры фрейлины в феврале 1905 г.: «Императрица приняла меня в большой приемной гостиной. Она была тоже в глубоком трауре и показалась мне очень пополневшей. Она сказала мне, что видеть меня почти не будет, так как занята своими сестрами, Великой Княгиней Елизаветой Феодоровной и принцессой Ириной Прусской. Кроме того, у них гостила Императрица-Мать. Свиты было много, и я чувствовала себя среди них чужой. По желанию Государыни главной моей обязанностью было проводить время с больной фрейлиной, княжной Орбельяни, которая страдала прогрессивным параличом. Вследствие болезни характер у нее был очень тяжелый. Остальные придворные дамы также не отличались любезностью, я страдала от их частых насмешек, – особенно они потешались над моим французским языком, и должна сознаться, что говорила я тогда очень дурно по-французски. Государыню я видела только раз, когда она позвала меня кататься с собою, о чем мне сообщил скороход по телефону. Был теплый весенний день, снег на солнце таял. Мы выехали в открытой коляске. Помню как сейчас, что я не знала, как сидеть возле нее: мне все казалось, что я недостаточно почтительно себя держу. Вообще я была подавлена всей окружающей обстановкой этой прогулки, кланяющейся публикой, казаком, который скакал за нами по дороге. Первые впечатления ярко остаются в памяти, и я помню все вопросы Государыни о моих родных, – и ее рассказы о своих детях, в особенности о Наследнике, которому было тогда 7 месяцев. Императрица торопилась вернуться к уроку танцев детей. Потом, вечером, княжна Орбельяни все дразнила меня, что Императрица меня не позвала на урок: позови же она, может быть, княжна нашла бы предлог еще больше издеваться надо мной; таков был Двор…
Был пост, и по средам и пятницам в походной церкви Александровского дворца служили преждеосвященные литургии для Государыни. Я просила и получила разрешение бывать на этих службах. Другом моим была княжна Шаховская, фрейлина Великой Княгини Елизаветы Феодоровны, только что осиротевшая. Всегда добрая и ласковая, она первая начала мне давать религиозные книги для чтения. Очень добра была ко мне и Великая Княгиня Елизавета Феодоровна. Меня поражал ее взгляд – точно она видела перед собой картину убийства мужа… Но наружно она всегда казалась спокойной, по праздникам одевалась вся в белое, напоминая собою мадонну. Принцесса Ирина Прусская была в трауре по случаю смерти ее маленького сына, которого она так жалела и о котором она мне говорила со слезами на глазах. Подошла Страстная неделя, и мне объявили, что дежурство мое кончено. Императрица вызвала меня в детскую проститься. Застала я ее в угловой игральной комнате окруженную детьми, на руках у нее был Наследник. Я была поражена его красотой – так он был похож на херувима: вся головка в золотых кудрях, огромные синие глаза, белое кружевное платьице. Императрица дала мне его подержать на руки и тут же подарила мне медальон (серый камень в виде сердца, окруженный бриллиантами) на память о моем первом дежурстве и простилась со мной. Несмотря на ее ласку, я была рада вернуться домой»
В журналах Дворцовой полиции время поездки Александры Федоровны зимой в санках от Александровского дворца до дома Вырубовой определялось в 2 минуты.
РГИА. Ф. 487. Оп. 9. Д. 667 (Книга для записывания лиц приходящих в Александровский дворец с 13 ноября 1907 года по 18 марта 1908 года).
На елке были: 4 вахтера, 9 городовых, околоточный надзиратель, стоящий на посту у Александровского дворца, двое минеров (старшие машинисты при электрическом освещении) и нижние чины охранной команды.
РГИА. Ф. 487. Оп. 82. Д. 8247. Л. 10 (Об охране Царскосельских дворцов. 1905 г.).
Наборы изготовлены мастерами фирмы поставщика Императорского двора И.Е. Морозова.
На дубовом ящике надпись: «1-er Janvier 1909 de la part de S.A.I. Madame la Grande Duchesse Anastasie Nicolaevna» («1 января 1909 г. от Ея Императорского Высочества великой княгини Анастасии Николаевны»).
«Младенцев замок» – детский дом в графстве Кент, Англия, основанный в 1883 г.
РГИА. Ф. 525. Оп. 1 (203/2691). Д. 78. Л. 1.
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 1596. Л. 1 (О бракосочетании Фрейлины Анны Александровны Танеевой с Лейтенантом Вырубовым в Высочайшем присутствии в Большом Царскосельском дворце 30 апреля 1907 г.).
Обер-гофмейстрина княгиня Голицына, статс-дама Нарышкина, статс-дама Рихтер, статс-дама баронесса Фредерикс с дочерью фрейлиною, статс-дама графиня Мусина-Пушкина, гофмейстерина баронесса Корф, фрейлина гр. Гейден, фрейлина кн. Оболенская, фрейлина кн. Орбелиани, фрейлина Тютчева, фрейлина Вонлярская, фрейлина гр. Нирод Елизавета Михайловна, А.Н. Нарышкина, М.Н. Гессе, гр. Н.А. Бобринская (урожд. Половцева) с дочерью фрейлиною, гр. Н.Ф. Карлова (урожд. Вонлярлярская) с тремя дочерьми и сыном, бар. В.И. Мейендорф, Н.С. Тимашева с дочерью, Е.И. Всеволожская (урожд. Толстая), А.Д. Евреинова, гофлектриса Шнейдер.
Министр Императорского двора В.Б. Фредерикс, генерал-адъютант Рихтер, генерал-адъютант князь Барятинский с супругою и дочерью фрейлиной, генерал-адъютант князь Васильчиков с супругою и дочерью фрейлиной, обер-гофмаршал кн. Долгорукий с супругою и дочерью фрейлиной, статс-секретарь бар. Икскуль, Свиты генерал-майор Мосолов, Свиты генерал-майор Дедюлин, Свиты генерал-майор кн. Юсупов гр. Сумароков-Эльстон с супругою и сыновьями, флигель-адъютант Чагин, шталмейстер бар. Буксгевден с супругою и дочерью фрейлиной и др.
От Кавалергардского полка 9 чел., Конного полка 3 чел., Уланского полка 4 чел., Гвардейского экипажа 5 чел. (в том числе Н.В. Саблин и Н.П. Саблин); Преображенского полка 1 чел.; Конно-артиллерийской бригады 1 чел.
Лейб-медик Бертенсон и лейб-педиатр Коровин.
Полковник кн. Путятин с супругою, от Министерства иностранных дел 3 чел.
«С.-Петербург, 25 апреля 1907 г. По повелению Их Императорских Величеств Обер-гофмаршал имеет честь известить о приглашении Вас в понедельник 30 сего апреля, к 3 час. дня, в церковь Большого Царскосельского дворца, на бракосочетание лейтенанта 5 флотского Его Императорского Высочества Великого Князя Алексея Александровича экипажа Александра Васильевича Вырубова с фрейлиною Их Величеств Государынь Императриц Анною Александровной Танеевою. Дамы в высоких платьях и шляпах. Кавалеры: военные в обыкновенной форме, в мундирах, генералы в лентах, гражданские в праздничной форме. Экстренный поезд отправиться из С.-Петербуга с Императорской станции в 1 час 45 мин дня и обратно из Царского Села с Императорского павильона от [527]/2 5 часа пополудни».
С.Ю. Витте писал в воспоминаниях: «Венчание Ани Танеевой с Вырубовым было особо торжественно в Царском Селе с малым выходом и плачем. Неутешно плакала Императрица, так плакала, как не плачет купчиха на показ, выдавая своих дочек. Казалось бы, могла Ее Величество удержать свои слезы для пролития в своих комнатах. За невестой в Петербург ездил Царский поезд. Затем Аня целовала руку не только Императрице, но и Императору. Всю эту комическую историю со всеми удивительными подробностями мне рассказывал адмирал Бирилев, который был приглашен на свадьбу. Не прошло и года, как Вырубовых развели».
А.А. Вырубова вспоминала: «Я осталась жить в крошечном доме в Царском Селе, который мы наняли с мужем; помещение было очень холодное, так как не было фундамента и зимой дуло с пола. Государыня подарила мне к свадьбе 6 стульев, с ее собственной вышивкой, акварели и прелестный чайный стол. У меня было очень уютно. Когда Их Величества приезжали вечером к чаю, Государыня привозила в кармане фрукты и конфекты, Государь “шери-бренди”. Мы тогда сидели с ногами на стульях, чтобы не мерзли ноги. Их Величеств забавляла простая обстановка. Сидя у камина, пили с сушками чай, который приносил мой верный слуга Берчик, камердинер покойного дедушки Толстого, прослуживший 45 лет в семье. Помню, как Государь, смеясь, сказал потом, что после чая у меня в домике он согрелся только у себя в ванной» (Танеева А.А. Страницы моей жизни. С. 37).
Маршрут поездки: Главные ворота – Малая и Набережная улицы – Пашковский переулок – Софийский парк – Нижняя дорога – Дубки через деревню Терляево – по Глазовской дороге – Фермерские ворота – Павловский парк – по Тепличной – Краснодолинной – Зеленой женщины и Старошоссейной дорогам – затем в Павловские чугунные ворота по Нижней дороге – Пашковским переулком – Средней и Дворцовой улицами в Главные ворота.
РГИА. Ф. 508. Оп. 1. Д. 1393 (Дневник выездов Их Императорских Величеств в 1911 году. 1 января по 7 мая 1911 года).
«13.50–14.03 мальчик Ширкин от г-жи Вырубовой с письмом к Ея Величеству»; 21 ноября – «10.00–10.30 мальчик Ширкин от г-жи Вырубовой с письмом к Ея Величеству»; 22 ноября – «15.20–15.50 мальчик Ширкин от г-жи Вырубовой с письмом к Ея Величеству»; 23 ноября – «14.45–15.00 мальчик Ширкин от г-жи Вырубовой с письмом к Ея Величеству». 6 декабря – «15.20–15.30 девушка Беляева от г-жи Вырубовой с письмом к Ея Величеству»; 25 декабря – «21.05–21.15 мальчик Ширкин от г-жи Вырубовой с письмом к Ея Величеству»; 1 января 1908 г. – «21.50–22.10 мальчик Ширкин от г-жи Вырубовой с письмом к Ея Величеству». См.: РГИА. Ф. 487. Оп. 9. Д. 667 (Книга для записывания лиц приходящих в Александровский дворец с 13 ноября 1907 года по 18 марта 1908 года).
Награды: ордена Св. Владимира 3-й ст. (6 мая 1913 г.) и 4-й ст. и Св. Анны 3-й ст.; золотой наперсный крест с драгоценными украшениями (5 октября 1912 г.); медали, в том числе в память участия в деятельности Красного Креста в Русско-японской войне 1904–1905 гг.; митра (6 апреля 1914 г.). Должности: с высочайшего соизволения переведен в Придворное духовенство и назначен пресвитером собора Императорского в Зимнем дворце (31 октября 1912 г.); командирован в Ливадию для совершения служб на время Высочайшего пребывания там осенью 1913 г.; именным Высочайшим указом, данным Святейшему Правительствующему Синоду 2 декабря 1913 г., Всемилостивейше повелено быть духовником Их Императорских Величеств, с оставлением пресвитером Собора Императорского Зимнего дворца.
Пять сыновей и две дочери: 1894, 1895, 1897, 1900, 1901, 1905 гг. рожд.
Содержание с подарками на Пасху и проч. – 8082 руб. См.: РГИА. Ф. 525. Оп. 2 (213/2711). Д. 11. Л. 7 (Васильев Александр Петрович, настоятель церкви Крестовоздвиженской общины – о назначении его преподавателем Закона Божия при Августейших Дочерях Их Имп. Величеств. 8 января 1910 г.).
Присутствовали на литургии в декабре 1912 г.: 1 декабря – Николай II, Александра Федоровна и дочери; 5 декабря – Николай II и дочери; 8 декабря – Николай II и дочери (без Анастасии) с князем Гавриилом Константиновичем; 15 декабря – Николай II и три дочери; 22 декабря – Николай II, Ольга и Татьяна; 23 декабря – Татьяна и Анастасия; 24 декабря – Николай II и дочери (кроме Ольги); 25 декабря – Николай II и дочери; 29 декабря – Николай II и дочери; 30 декабря – Николай II и дочери с великой княгиней Ольгой Александровной. См.: РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6523 (Книга с записями о выездах императорской семьи в разные церкви на моленье. 1912–1917 гг.).
Присутствие на службах в Главном храме в марте 1913 г.: 6 марта – Александра Федоровна, Николай II, наследник и дочери; 7 марта – Александра Федоровна, Николай II, наследник и дочери; 8 марта в пещерном храме – наследник и сестры; 8 марта – Николай II, наследник и дочери в пещерном храме, служил о. Васильев; 9 марта семья дважды собиралась в пещерном храме без императрицы; 10 марта в пещерном храме собралась вся семья с великой княгиней Ольгой Александровной.
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 6523. Л. 19 (Книга с записями о выездах императорской семьи в разные церкви на моленье. 1912–1917 гг.).
См. подробнее:
Императрица предполагала, что может родить неизлечимо больного ребенка, поскольку сыновья ее старшей сестры Ирены страдали гемофилией.
Незадолго до рождения Алексея один из них погиб от кровотечения. Поэтому Александра Федоровна «боялась рождения больного наследника».
В современных справочниках указывается, что серные ванны показаны, в том числе, при заболеваниях опорно-двигательного аппарата (ревматический и инфекционно-аллергический полиартрит, спондилез, остеохондропатия, остеоартроз).
Роскошное здание в стиле модерн начал возводить в 1902 г. архитектор Р.Ф. Мельцер. При этом все возникавшие организационные и финансовые проблемы моментально решались при мощной поддержке Александры Федоровны. К.Х. Хорну не пришлось директорствовать в этом институте, поскольку он умер в 1905 г., а Ортопедический институт открыли в 1906 г. Его, с ведома императрицы, возглавил Р.Р. Вреден, который продолжал заботиться о ногах императрицы.
Соляные ванны используются при артритах и полиартритах нетуберкулезного происхождения, при начальных проявлениях заболеваний сосудов конечностей, ряде заболеваний позвоночника (спондилезе, спондилоартрозе). Они показаны при заболеваниях центральной и периферической нервных систем (в частности, при радикулите, плексите), при хронических воспалительных заболеваниях женских половых органов и функциональной недостаточности яичников, при псориазе и нейродермите. Соляные ванны улучшают состояние при болезнях и последствиях травматических повреждений костей, мышц, сухожилий.
В 1920-х гг. профессор клиники Шарите, директор II терапевтической клиники Берлинского университета Г. фон Бергман (Gustav von Bergmann, 1878–1955), консультировал советских партийных чиновников, лечившихся в Германии, а в 1930-х гг. лечил А. Гитлера, которого беспокоил зуд и экссудация в области левой голени, и он не мог носить сапоги. Отметим, что Г. фон Бергман не был дерматологом. В СССР перевели руководство по внутренним болезням Г. фон Бергмана и его знаменитую «Функциональную патологию».
Среди авторов – командир 2-й роты 8-го понтонного батальона Адам-Генрих Гласко из Тирасполя, отставной подполковник Ф.Ф. Лихачев из Могилевской губернии, помощник для ведения судебных дел из Владивостока И.В. Мясников, контролер-механик службы телеграфа Л. Зандман из Омска, таганрогский мещанин И.В. Ткаченко, жена генерал-лейтенанта Энгельгарта, мещанин Давид Сацевич из Ковенского уезда, земский фельдшер Н. Любский из Новгородской губернии и мн. др.
Французский подданный, уроженец г. Лиона Филипп Низье-Вашо (Nizier Anthelme Philippe, 1849–1905), окончил два курса медицинского факультета Лионского университета. Не имея диплома, занимался лечением нервных болезней, за что был неоднократно судим.
«Объяснения лейб-медика Гирша о причинах ложной беременности Александры Федоровны». На конверте стоит гриф «Совершенно секретно» и «Высочайше повелено хранить не распечатывая в Кабинете Его Величества». Поскольку об этом эпизоде упоминается в разных мемуарах и эти события во многом объясняют особенности характера императрицы, мы позволим привести обширные цитаты из этого документа: «Ея Величество последний раз имела месячные крови на первый день ноября месяца. С этого времени крови больше не появлялись, что заставило Ея Величество считать себя беременной с этого времени, ожидая разрешения в первых числах августа, то есть к нормальному сроку беременности. Хотя в этот раз беременность по своему течению и отличалась от предыдущих незначительным размером живота, тем не менее, чувствуя Себя вполне хорошо и не испытывая никаких болевых или неприятных ощущений, Ея Величество считала, что беременность протекает правильно и не находила поэтому нужным обращаться за врачебным советом до ожидаемого разрешения от бремени. Между тем установленный срок прошел и к тому же 16 августа с утра показалось кровотечение по своему количеству и характеру появления не отличавшегося от обычных месячных очищений (незначительное кровоотделение было, впрочем, отмечено Ея Величеством еще в июле месяце). Указанные выше обстоятельства, побудили Ея Величество обратится за медицинским советом к состоящему при Ея Величестве Лейб-акушеру профессору Отт, который, будучи приглашен к Ея Величеству около 10 часов утра 16 августа, осмотрел Ее Величество в присутствии повивальной бабки Гюнст и установил, что на основании данного исследования исключаются всякая мысль о беременности, и не только в конечном ее сроке, но и вообще в такой стадии развития, которая признается акушерской наукой поддающейся распознаванию. К такому заключению давало право весь комплекс объективных исследований и в особенности почти не измененный противу нормы размер самой матки. В течение последующих дней: 17-го, 18-го, 19-го августа кровотечения Ея Величества продолжались в очень умеренной степени, причем к вечеру 19-го числа Ея Величество почувствовала боли по характеру, напоминавшие собою родовые схватки, которые к утру следующего дня утихли, причем во время утреннего туалета обнаружено было произвольно вывалившееся из половых органов мясистое образование величиной с грецкий орех, сферически-продолговатой слегка сплюснутой формы и с относительно гладкой поверхностью. По внешнему виду описанное образование (что подтверждено и микроскопическим исследованием) можно принять за отмершее плодовое яйцо не более 4-х недельного развития. По вскрытии разрезом выделенного яйца в его полости ясных признаков зародыша обнаружить не удалось, водная и ворсистая оболочка достаточно хорошо выражена; последняя сильно утолщена и в одном отделе пропитана кровоизлиянием. Все яйцо носит признаки мацерации и некоторой отечности, представляя собой так называемый Мясистый закос (Mole carnosum). Выделившееся яйцо, вскрытое профессором Оттом, показано было лейб-хирургу Гиршу и госпоже Гюнст.
На основании всего вышеизложенного следует признать, что задержка в месячных кровях у Ея Величества была обусловлена произошедшим зачатием, причем беременность прекратилась в ранней стадии развития плодового яйца, а обмершее яйцо в качестве так называемого “запаса” оставалось в полости матки вплоть до его выделения из нея произошедшее лишь 20-го августа. Помимо указанного нахождения в полости матки обмершего яйца на продолжительную задержку месячных отделений не могло не повлиять малокровие и связанное с ним нарушение обмена веществ в организме Ея Величества. Петергоф августа 26 дня 1902 г. Лейб-акушер Двора Его Императорского Величества, профессор Дм. Отт. Лейб-хирург Его Величества Доктор Медицины Гирш».
С.И. Тютчева имеет в виду лейб-хирурга Г.И. Гирша (1828–1907), который с 1866 г. являлся домашним врачом (очень средним) Александра III и Николая II.
Имеется в виду замок Фридберг, возведенный в г. Фридберг (Гессен) в 1171–1180 гг. по приказу Фридриха Барбароссы.
Штюрмер Борис Владимирович (1848–1917) – обер-камергер Двора Е.И.В. В 1916 г. – Председатель Совета министров Российской империи, одновременно занимая пост министра внутренних дел, а затем министра иностранных дел.
Владимир Николаевич Коковцов (1853–1943) – министр финансов в 1904–1905 и 1906–1914 гг., председатель Совета министров Российской империи в 1911–1914 гг.
Докушевская Мария Александровна (1861-?) – женщина-врач, практиковала с 1887 г., младший ассистент Клинического повивально-гинекологического института.
Драницын Алексей Алексеевич (1853-?) – врач, надворный советник, старший ассистент Императорского Клинического повивально-гинекологического института.
Телеграмма: «Государю Императору благоугодно было разрешить мне вызвать Вас в Скреневицы для пользования Государыни Императрицы. Прошу сообщить о часе выезда. Министр Императорского двора барон Фредерикс».
См. подробнее:
РГИА. Ф. 525. Оп. 1. Д. 23. Л. 65 (О разных расходах по суммам Ея Императорского Величества. 1898 г.).
Там же. Оп. 2. Д. 8. Л. 96 (О разных расходах по суммам Ея Императорского Величества. 1912 г.).
Последние дневники императрицы Александры Федоровны Романовой: Февр. 1917 г. – 16 июля 1918 г. / сост., ред., предисл., введ. и коммент. В.А. Козлова и В.М. Хрусталева; пер. с англ. Л.Н. Пищик при участии О.В. Лавинской и В.М. Хрусталева. Новосибирск, 1999.
Для сравнения, знаменитое пасхальное яйцо «Клевер», работы мастеров фирмы К. Фаберже, подаренное Николаем II жене в апреле 1898 г. обошлось в 6700 руб. Добавим, что в 1979 г., еще до бешеного роста цен на вещи «от Фаберже», это яйцо было продано на аукционе (вместе с «Коронационным») за 2 160 000 $.
РГИА. Ф. 468. Оп.14. Д.1264. Л.61.
Переписка Николая и Александры Романовых. 1914–1915. Т. III. М., 1925. С. 9.
Там же. С. 19.
Там же. С. 25.
Там же. С. 55.
С. 35.
Переписка Николая и Александры Романовых. 1916–1917. Т. IV. М., 1926. С. 359.
В процессе идентификации останков царской семьи вяснилось, что о них нет антропометрических данных. Путем сопоставления косвенных данных и анализа фотографий за лето 1917 г. было установлено, что рост Анатасии состалял порядка 160 см., Татьяны – 170 см., Ольги – 167 см. и Марии – 170 см (см.:
РГИА. Ф. 919. Оп. 2. Д. 1156. Л.9.
Письма святых царственных мучеников из заточения. СПб., 1996. С. 40.
Гирш Густав Иванович (1829–1907): с 1866 г. – доктор наследника цесаревича Александра Александровича, с 1868 г. – почетный лейб-хирург, с 1875 г. – лейб-хирург, в 1883 г. был назначен лейб-хирургом Александра III с зачислением на службу при Императорской Главной квартире. Лейб-хирург Николая II с 1894 по 1907 г.
Как указано в формулярном списке Е.С. Боткина, со 2 февраля 1904 г. он работал помощником Главноуполномоченного при действующих армиях по медицинской части. На этой должности он находился до 3 октября 1905 г. Е.С. Боткин участвовал в боевых действиях под Вафангоу (1–2 июня 1904 г.), в Ляоянских боях (18–20 августа 1904 г.), в боях на р. Шахэ (28 сентября – 4 октября 1904 г.). За участие в боевых действиях получил орден Св. Владимира 4-й ст. с мечами «в воздаяние отличного мужества и самоотвержения, оказанных в делах против японцев 1 и 2 июня 1904 г…»; медаль «за участие в делах на передовых позициях во время русско-японской войны»; орден Св. Владимира 3-й ст. с мечами.
Федоров Сергей Петрович (1869–1936) – профессор Военно-медицинской академии (с 1903 г.), почетный лейб-хирург (с 1909 г.), директор Ленинградского института хирургической невропатологии (1926–1933 гг.). Заслуженный деятель науки (1928 г.).
Дневник Николая II. М., 1991. С. 228.
Р. Масси пишет о том, что цесаревичу было три с половиной года, Й. Воррес упоминает, что на момент кризиса цесаревичу «едва исполнилось три года»
Альберт Гоффа (1859–1907) – немецкий хирург-ортопед. С 1897 г. – профессор Вюрцбюргского университета, там же держал частную ортопедическую клинику. С 1902 г. работал в Берлине. Гоффе принадлежит ряд работ по прикладной хирургии и ортопедии, в которых он особенно подробно развил учение о сколиозах и о лечении искривлений посредством особых аппаратов; в устроенной при его клинике мастерской изготовлялись многие изобретенные им аппараты. Он же с большим успехом применял массаж и врачебную гимнастику.
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 312 (О распоряжениях и расходах по случаю пребывания профессора ортопедии Берлинского университета доктора Альберта Гоффа. 1907 г.).
Хотя, может быть, А. Гоффа унес эту тайну в могилу, поскольку он вскоре после визита в Александровский дворец – 31 декабря 1907 г. – умер.
Из переписки Николая и Марии Романовых в 1907–1910 гг. // Красный архив. Т. 1–2. М., 1932. С. 183.
РГИА. Ф. 525. Оп. 1 (205/2693). Д. 138. Л. 9.
Правительственный вестник. 1912. 22 окт. (4 нояб.). № 231.
Фридрих фон Гессинг (F. Hessing 1838–1918) – немецкий техник-ортопед, директор Медицинского Ортопедического центра (1868 г.), разработавший различные модели ортопедических фиксационно-разгружающих аппаратов на всю нижнюю конечность, состоящих из тазовой части (пояса или другие крепления), кожаных гильз для бедра и голени, а также башмачка, соединенных между собой металлическими шинами с шарнирами на уровне тазобедренного, коленного и голеностопного суставов.
РГИА. Ф. 525. Оп. 2. Д. 154. Л. 2 (Об уплате Ортопедическому институту за аппараты, изготовленные для Наследника Цесаревича. 1913 г.).
Там же. Оп. 1 (205/2693). Д. 138. Л. 2.
Записки германского кронпринца. М., 1923. С. 64.
ГАРФ. Ф. 740. Оп. 1. Д. 1. Л. 54 (Записная книжка Е.С. Боткина. 1913–1918 гг.).
Там же. С. 42.
Лактобациллин представляет собой комбинированный препарат, относящийся к группе эубиотиков – биогенных препаратов, представляющих собой лиофилизированную массу живых микроорганизмов, обычно обитающих в кишечнике человека. Их назначают при кишечных дисфункциях для профилактики и лечения дисбактериоза, который возникает в результате преимущественного размножения патогенной микрофлоры на фоне угнетения иммунитета и ослабления неспецифических факторов защиты макроорганизма.
Переписка Николая и Александры Романовых. 1914–1915. Т. III. С. 15.
Переписка Николая и Александры Романовых. 1914–1915. Т. III. М., 1925. С. 24.
Там же. С. 82.
Там же. С. 119.
Там же. С. 146.
Там же. С. 162.
Там же. С. 261.
Там же. С. 394.
Переписка Николая и Александры Романовых. 1914–1915. Т.Ш. С. 485
Имеется в виду Владимир Николаевич Деревенко, лечащий врач-хирург цесаревича.
Переписка Николая и Александры Романовых. 1914–1915. Т. III. С. 486.
Дневник Николая II. М., 1991. С. 599.
Дневник Николая II. М., 1991. С. 599.
РГИА. Ф. 525. Оп. 1 (205/2693). Д. 138. Л. 28.
Бадмаев Петр Александрович (1851?—1920) – врач тибетской медицины, первым перевел на русский язык трактат «Чжуд-Ши», крестник императора Александра III, лечил членов семьи Николая II.
Архив тибетского врача Бадмаева. Л., 1925. С. 26.
Падение царского режима: стенографические отчеты. Т. III. Л., 1925. С. 389.
РГИА. Ф. 787. Оп. 21. Д. 531. Л. 3 (Ведомость распределения помещений в Царскосельских дворцовых зданиях во время пребывания президента Французской республики Пуанкаре в г. Царском Селе. 1914 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 551. Л. 2 об. (Планы размещения блюд на 1 и 4 подъездах Александровского дворца. Б/д.).
Во время оккупации г. Пушкин фашистами большая часть подносных блюд была расхищена. В 2010 г. одно из них вернулось в Александровский дворец из Германии. Это блюдо было подарено Николаю II крестьянами Сокольского уезда Гродненской губернии в ноябре 1914 г. Сегодня в собрании музея хранится 4 подносных блюда.
Гротен Павел Павлович (1870-?) – флигель-адъютант, генерал-майор Свиты императора, командир лейб-гвардии Конно-гренадерского полка, в 1916–1917 гг. при отъездах дворцового коменданта В.Н. Воейкова с Николаем II в Ставку временно замещал его в Царском Селе. 2 марта 1917 г. был арестован первым революционным комендантом Царского Села полковником фон Вейсом.
В дни Февральской революции Лили Ден находилась в Александровском дворце Царского Села.
Буксгевден Софья Карловна (Иза; 1884–1956) – баронесса, дочь шталмейстера барона К.К. Буксгевдена, фрейлина императрицы Александры Федоровны.
В воспоминаниях С. Дуплицкого упоминается, что к охране Александровского дворца присоединился взвод лейб-гвардии Петроградского полка, отошедший из Петрограда в Царское Село. Однако вскоре взвод был отправлен командованием дворца в Петроград.
Гротен Павел Павлович фон (1870—?) – флигель-адъютант, генерал-майор Свиты, командир лейб-гвардии Конно-гренадерского полка, помощник дворцового коменданта В.Н. Воейкова с 9 января 1917 г.
Ресин Алексей Алексеевич (1866—?) – в Сводном полку с 1894 по 1900 г. как поручик лейб-гвардии Финляндского полка, генерал-майор Свиты, командир Сводного полка (с 14 августа 1914 г.).
Герарди Борис Андреевич (1870–1918?) – полковник, с 1905 г. начальник Дворцовой полиции. Расстрелян большевиками (?).
В состав Императорского конвоя входило 28 офицеров и 670 урядников и казаков. В марте 1917 г. Конвой был разделен на несколько частей. Казаки охраняли императорскую семью в Царском Селе, царя – в Ставке в Могилеве и в Киеве – вдовствующую императрицу Марию Федоровну.
Линевич Александр Николаевич (1882–1961) – флигель-адъютант Свиты императора, полковник лейб-гвардии Конной артиллерии. В дни Февральской революции находился в Александровском дворце, принимал активные меры по его защите от восставших солдат.
Княгиня Палей упоминает об аресте Герарди и о том, что его отправили в Петропавловскую крепость. См.:
Николай Владимирович Рузский (1854–1918) – генерал-адъютант (с 22 сентября 1914 г.), генерал от инфантерии (с 29 марта 1909 г.), член Военного (с 31 января 1909 г.) и Государственного (с 17 марта 1915 г.) советов. С 18 августа 1915 г. – главнокомандующий армиями Северного фронта.
Переписка Николая и Александры Романовых. Т. V. М., 1926. С. 230–232.
Там же. С. 233–234.
Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918) – генерал от инфантерии, в годы Первой мировой войны командовал 9-й Сибирской стрелковой дивизией, 49-й и 48-й пехотными дивизиями. Командовал 25-м пехотным корпусом. Во время Февральской революции Временным правительством был назначен командующим Петроградским военным округом (март-апрель), 8-й армией и Юго-Западным фронтом (май-июль), верховным главнокомандующим (июль-август 1917 г.). В конце августа двинул войска на Петроград для подавления «революционной пропаганды и наведения порядка», однако потерпел крах. Один из организаторов белого движения и Добровольческой армии для борьбы с большевиками (ноябрь-декабрь 1917 г.). Убит 13 апреля 1918 г. при штурме Екатеринодара во время Первого Кубанского похода.
Цит. по:
Там же. С. 19.
Там же. С. 29.
Из дневника обер-гофмейстерины княгини Е. А. Нарышкиной // Последние новости (Париж). 1936. 10 мая. № 5527. С. 5.
А.А. Вырубова содержалась в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Против нее Чрезвычайной следственной комиссией (ЧСК) Временного правительства было возбуждено дело по подозрению в содействии «темным силам» и в пособничестве во время войны немцам. В итоге следствия ЧСК А.А. Вырубова была признана невиновной и освобождена в конце июля 1917 г.
Лили Ден освободили через два дня после ареста.
Там же. С. 232.
Пасхальные яйца работы мастеров фирмы К. Фаберже не дарились императрицам во время Русско-японской войны в 1904–1905 гг.
Русская летопись. Кн. 1. Париж, 1921. С. 139.
Русская летопись. Кн. 1. Париж, 1921. С. 139.
Отъезд царской семьи из Царского Села. Воспоминания графа Бенкендорфа. С. 4.
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 1234. Л. 6 (О распоряжениях по отправлению б. Императора и членов его семьи в гор. Тобольск и по пребыванию там. 1917 г.).
Этот альбом в настоящее время хранится в фонде императрицы Александры Федоровны в Государственном архиве Российской Федерации.
При большевиках печати личных комнат были вскрыты. В начале 1918 г. из кладовых Александровского дворца вывезли сначала столовое серебро и другие изделия из драгоценных металлов. А позднее, в марте 1918 г. по указанию помощника Комиссара просвещения Ю. Флаксермана, из апартаментов Николая II в Зимний дворец перекочевали настольные украшения из золота, серебра и камня, пасхальные яйца фирмы Фаберже, а также слитки, отлитые, по семейной традиции Романовых, из старых серебряных погон. См.:
Цит. по: http://tsarselo.ru/yenciklopedija-carskogo-sela/carskoselskii-hronos/istorij a-carskogo-sela–1917.html#.VP2LoY5DbHY.
Из воспоминаний полковника лейб-гвардии 2-го стрелкового Царскосельского полка В.Н. Матвеева // Памятные дни / под ред. Э.А. Верницкого. Ревель, 1932.
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 1234. Л. 3 (О распоряжениях по отправлению б. Императора и членов его семьи в гор. Тобольск и по пребыванию там. 1917 г.).
Там же. С. 128.
Там же. С. 129.
РГИА. Ф. 487. Оп. 18. Д. 14. Л. 2 (Ведомость пожарных инструментов имеющихся при Царскосельском дворце и в доме великого князя Александра Павловича. 1798 г.).
Там же. Оп. 5. Д. 1874. Л. 4 (О исправлении в Новом дворце комнат для Государя Императора и сделании решетки при садике у оного дворца. 1827 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1879. Л. 5 (По переделке 8 должностных комнат в подвале правого флигеля Нового дворца. 1833 г.).
Там же. Оп. 21. Д. 582. Л. 8 (Список вещам и уборам по Царскосельскому Новому дворцу. 1831 г.).
Конструкция шведской печи была разработана в 1760-х гг. и по своей теплоотдаче заметно превосходила печи-голландки. Примечательно, что техническое задание на разработку высокоэффективной печи выдал шведской Академии наук король Адольф Фредерик Гольштейн-Готторп. В результате получилась весьма экономичная печь с высокой теплоотдачей.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1882. Л. 4 (О переделке части комнат в Царскосельском Новом дворце. 1837 г.).
Там же. Д. 1885. Л. 1 (Об устройстве для нагревания комнат в Новом дворце духовых печей и двойных полов. 1840 г.).
Там же. Л. 19.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1890. Л. 1 (Об устройстве в погребном этаже Нового дворца пневматических печей по системе Генерал-Майора Амосова. 1843 г.).
Там же. Л. 11.
Там же. Л. 16.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1885. Л. 23 (Об устройстве для нагревания комнат в Новом дворце духовых печей и двойных полов. 1840 г.).
Там же. Д. 1889. Л. 1 (О переделке 5 парадных комнат в Новом Дворце. 1843 г.).
Там же. Л. 10.
Там же. Л. 29.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1910. Л. 22 (О настилке двойных полов в Кабинете Ея Величества и во всех комнатах занимаемыми Их Высочествами Великими Княжнами в Новом дворце. 1843–1844 гг. Ч. 1).
Там же. Л. 1.
Галатель
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1910. Л. 25 (О настилке двойных полов в Кабинете Ея Величества и во всех комнатах занимаемыми Их Высочествами Великими Княжнами в Новом дворце. 1843–1844 гг. Ч. 1).
Там же. Д. 1896. Л. 4 (О переделках дежурной комнаты, что возле Секретарской в Новом Дворце. 1844–1845 гг.).
Там же. Д. 1900. Л. 14 (О выдаче денег за материалы и работы по устройству молельной комнаты в Новом дворце. 1844–1846 гг.).
Там же. Д. 1911. Л. 5 (О назначенных переделках и переменах в размещении комнат Государыни Императрицы в Царскосельском Новом дворце. 1845–1846 гг.).
Там же.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1925. Л. 1 (О вставлении в камины в Уборной и Опочивальне Ея Величества в Новом дворце металлических каминов).
Там же.
Там же. Л. 3.
Там же. Л. 4.
Будущая великая княгиня Александра Иосифовна приехала в Россию в октябре 1847 г.; в феврале 1848 г. перешла в православие; 11 сентября 1848 г. состоялась свадьба в Зимнем дворце.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1926. Л. 7 (О переделке комнат в Новом дворце для помещения Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Николаевича с Супругою. 1848–1849 гг.).
Там же. Л. 17.
писанной на стекле копии с картины профессора Нефа «Ангела Молитва». 1858–1861 гг.).
Там же. Д. 1941. Л. 25 (О необходимых переделках и исправлениях в Александровском дворце. 1864–1866 гг.).
Там же. Л. 26.
Там же.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1945а. Л. 3 (Тетрадь, выданная архитектору Видову на записку прихода и расхода денег, отпущенных на отделку правого флигеля Александровского Дворца. 1873 г.).
Там же. Д. 1950. Л. 3 (Об отделке Углового кабинета Ея Величества в бельэтаже Александровского дворца. 1882 г.).
Там же. Д. 1958. Л. 5 (О работах, вызванных пребыванием в г. Царское Село Высочайшего Двора и о назначении кредита Особого ассигнования, на работы по Александровскому Дворцу. 1894–1897 гг).
Там же. Л. 60.
Там же. Л. 106.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1959. Л. 54 (О ремонте комнат в Александровском дворце и о других работах, вызванных пребыванием высочайшего двора. 1895–1900 гг.).
Там же. Оп. 21. Д. 443. Л. 1 (Об установке вентиляторов в подвальном этаже Александровского дворца. 1895 г).
Там же. Л. 5.
Там же. Л. 234.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1958. Л. 141 (О работах, вызванных пребыванием в г. Царское Село Высочайшего Двора и о назначении кредита Особого ассигнования, на работы по Александровскому дворцу. 1894–1897 гг.).
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 2296. Л. 20 (Об устройстве водяного отопления и вентиляции в парадных комнатах Александровского Царскосельского дворца. 1901–1904 гг.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1961. Л. 1 (По устройству водяного отопления в Александровском дворце и облицовке стен искусственным мрамором в угловой гостиной, 1 и 2 библиотечных комнатах, установке 64 оконных грелок, по ремонту водопровода и ватерклозетов. 1901 г.).
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 2296. Л. 2 (Об устройстве водяного отопления и вентиляции в парадных комнатах Александровского Царскосельского дворца. 1901–1904 гг.).
Там же. Л. 47.
Там же. Л. 50.
Там же. Л. 13.
Отметим, что за лето 1902 г. отложилось несколько крупных счетов за работы, производимые фирмой Р.Ф. Мельцера. Среди них имеются фрагменты, связанные с модернизацией системы обогрева дворца. Например, разбирались старые камины, протягивались электрические кабели для «электрических грелок», устанавливаемых между оконными рамами.
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 2296. Л. 20 (Об устройстве водяного отопления и вентиляции в парадных комнатах Александровского Царскосельского дворца. 1901–1904 гг.). (Курсив мой. –
Там же. Л. 14.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1965. Л. 25 (Документы по делу перестройки и переустройства помещений Александровского дворца в Царском Селе. 1903 г.).
Там же. Л. 33.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1967. Л. 1 (Документы по переустройству помещений Александровского дворца. 1903 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1961. Л. 72 (По устройству водяного отопления в Александровском дворце и облицовке стен искусственным мрамором в угловой гостиной, 1 и 2 библиотечных комнатах, установке 64 оконных грелок, по ремонту водопровода и ватерклозетов. 1901 г.).
Там же. Л. 47.
Завод Сан-Галли доработал первоначальный проект, установив вентиляционную камеру, включавшую увлажнительный сосуд и батареи для подогрева воздуха. Кроме этого, предусматривалась механическая система регулирования притока воздуха.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 475. Л. 1 (Переписка об исправлении вентиляции в Александровском дворце. 1904 г.).
Там же. Оп. 5. Д. 1970. Л. 2 (О ремонтных работах в помещениях Их Императорских Величеств и Августейших детей в Александровском дворце, исполненных в 1907 г. архитектором Высочайшего Двора Мельцером. 19071908 гг.).
Масляная лампа с резервуаром, оснащенная заводным устройством. Резервуар располагается под горелкой, масло подается к фитилю с помощью насоса, приводящегося в движение сложным механизмом, называемым «карсельский ход» (по имени парижского часовщика Бертрама-Гийома Карселя, разработавшего схему лампы). Лампу требовалось заводить так же, как заводят часы, одной заводки хватало на 9 часов горения.
Масляная лампа с резервуаром, располагающимся в стороне и выше горелки, при этом верхний уровень масла всегда находится выше конца светильни. Лампа давала ровный и сильный свет. Название связано с аптекарем Антуаном Кенке, сумевшим наладить массовое производство ламп этой конструкции.
В Зимнем дворце таковое имелось с 1860-х по 1880-е гг.
Впрочем, в документах встречается упоминание, что в комнатах цесаревича Александра Александровича имелась керосиновая лампа датского фарфора.
РГИА. Ф. 487. Оп. 10. Д. 363 (Книга на сумму на содержание дворцов и садов. 1823 г.).
Там же. Оп. 21. Д. 708. № 850, 856 (Опись имущества камер-цалмей-стерской кладовой, поступившего из дворцов и дворцовых зданий и находящегося в комнатах императрицы Александры Федоровны в Александровском дворце и в здании Детского острова. Б/д.).
Там же. Оп. 5. Д. 1874 (О исправлении в Новом дворце комнат для Государя Императора и сделании решетки при садике у оного дворца. 1827 г.).
Там же. Оп. 21. Д. 348 (Перечни распоряжений императора Николая I об убранстве Старого и Нового дворцов. 1846–1865 гг.).
Поставщик Высочайшего двора с 1863 г.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1943. Л. 1 (По заказу для Александровского дворца, предназначенного для жительства Государя Наследника Цесаревича и Государыни Цесаревны, люстр и ламп. 1866 г.). Имеется в виду предприятие, во главе которого стояли Николай Федорович (Николай Франц) Штанге (1819–1902), курировавший бронзолитейное и ламповое производство, и Федор Андреевич (Фридрих Иоганн) Мельцер (1831–1922), курировавший мебельное производство.
Там же. Д. 1603. Л. 40 (Об устройстве в Царском Селе электрического освещения. 1887–1891 гг.).
Там же. Л. 20.
Там же. Л. 40.
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 228. Л. 1 (О расходах по устройству постоянного электрического освещения в Царскосельском Александровском дворце. 1891 г.).
450 штук лампочек накаливания на 729 руб.
200 патронов на 230 руб.
6 свинцовых предохранителей на 48 руб.
После был отправлен в Зимний дворец, где использовался «для оснащения иллюминационного орла».
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 228. Л. 6 (О расходах по устройству постоянного электрического освещения в Царскосельском Александровском дворце. 1891 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1613. Л. 1 (О предоставлении в 1895 г. паровой машины для освещения Александровского дворца и Кухонного при нем флигеля с возмещением городу из сумм Министерства императорского двора половины ее стоимости – 7545 руб. 25 коп. 1895 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1616. Л. 1 (Об устройстве электрической станции для освещения Александровского дворца. 1894–1895 гг.).
Там же. Л. 70.
Там же.
Председатель – начальник Дворцового управления генерал-майор В.Е. Ионов, члены комиссии – инженер Гриневич, которого вскоре сменил инженер Л.Р. Шведе, архитектор С.А. Данини, электротехник полковник А.И. Смирнов и контролер Министерства Императорского двора Попов.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1958. Л. 21 (О работах, вызванных пребыванием в г. Царское Село Высочайшего Двора и о назначении кредита Особого ассигнования, на работы по Александровскому дворцу. 1894–1897 гг.).
Там же. Л. 51.
Там же. Л. 79.
Там же. Л. 234.
Смета на переустройство электрического освещения в Александровском дворце была составлена Р.Ф. Мельцером в 1902 г. См.: Там же. Д. 1961 (По устройству водяного отопления в Александровском дворце и облицовке стен искусственным мрамором в угловой гостиной, 1 и 2 библиотечных комнатах, установке 64 оконных грелок, по ремонту водопровода и ватерклозетов. 1901 г.).
Там же. Д. 1967. Л. 1 (Документы по переустройству помещений Александровского дворца. 1903 г.).
Там же. Д. 1964. Л. 144 (Документы по переустройству помещений Александровского дворца. 1902 г.).
Там же. Д. 1964. Л. 167 (Документы по переустройству помещений Александровского дворца. 1902 г.).
Там же. Д. 1631. Л. 1 (О прокладке бронированных электрических кабелей с Дворцовой электрической станции в Александровский и Большой дворцы и к зданиям бывшего Лицея, с устройством трансформаторных помещений в Большом и Александровском дворцах. 1903 г.).
Там же.
Там же. Л. 9.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1965. Л. 8 (Документы по делу перестройки и переустройства помещений Александровского дворца в Царском Селе. 1903 г.).
Там же. Л. 26.
Там же. Л. 53.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1633. Л. 2 (Устройство электрического освещения вокруг ограды Александровского парка, увеличение высоты решетки на протяжении 5 верст и замена существующей низкой решетки от Чихачевских ворот до Малого Каприза более высокою. 1904–1905 гг.).
Керосиново-калильные фонари передавались в Петергоф.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1650. Л. 1 (О постановке взамен керосинокалильных электрических фонарей вокруг ограды Александровского парка. 1907 г.).
Там же. Оп. 21. Д. 483. Л. 1-14 (Ведомости строительных кредитов сметы 1905–1908 гг. по Царскосельскому дворцовому управлению).
Там же. Оп. 5. Д. 1644. Л. 31 (По устройству паропровода для гидрогенератора и паровых котлов на Дворцовой электрической станции).
Там же.
Дневники императора Николая II (1894–1918). М., 2011. С. 502.
Там же. С. 718.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1979. Л. 2 (Об устройстве электрической подъемной машины в Александровском дворце. 1913 г.).
Там же. Л. 1.
Там же. Л. 28.
Там же. Л. 30.
РГИА. Ф. 487. Оп. 18. Д. 821. Л. 13 (Об оштукатурке Нового дворца великого князя Александра Павловича, построенного по проекту архитектора Д. Гваренги. 1800 г.).
Там же. Оп. 19. Д. 601. Л. 8 (О прорытии софийским мещанином Михайлой Ивановым от бани Нового дворца канала к спущению в оный наполняющейся воды. 1804 г.).
Там же. Д. 1714. Л. 1 (О принятии Александровского дворца в ведомство Царскосельского правления. 1809 г.).
РГИА. Ф. 519. Оп. 1. Д. 201. Л. 10 (О построении в Царском Селе чугунных ворот и переделке комнат в Большом и Александровских дворцах. 1817 г.).
Там же. Л. 29.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 266. Л. 1 (По счету свинцового дела мастера Клейворта о расходах по прокладке водопроводных труб. 1823 г.).
Там же. Оп. 5. Д. 1874. Л. 3 (О исправлении в Новом дворце комнат для Государя Императора и сделании решетки при садике у оного дворца. 1827 г.).
Там же.
Там же. Л. 7.
Там же. Л. 151.
Там же. Л. 164.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 582. Л. 1 (Список вещам и уборам по Царскосельскому Новому Дворцу. 1831 г.).
Акажу (от фр. acajou) – необыкновенно твердое, светло-красное дерево, растущее в Африке и в Индии.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1879. Л. 5 (По переделке 8 должностных комнат в подвале правого флигеля Нового дворца. 1833 г.).
Там же. Д. 1882. Л. 2 (О переделке части комнат в Царскосельском Новом Дворце. 1837 г.).
Там же.
Там же. Л. 122 об.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1894. Л. 1 (Об устройстве сервизной кладовой в подвальном этаже Нового Дворца. 1842–1846 гг.).
Например, баня будущего Александра I располагалась в подвале югозападного ризалита Зимнего дворца.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1894. Л. 8 (Об устройстве сервизной кладовой в подвальном этаже Нового Дворца. 1842–1846 гг.).
Там же. Оп. 21. Д. 582 (Список вещам и уборам по Царскосельскому Новому дворцу. 1831 г.).
Там же. Оп. 5. Д. 1905. Л. 1 (О сделании двух дождевых ванн и учебных досок в комнаты великих князей Николая и Михаила Николаевичей в Новом дворце. 1845 г.).
Там же. Оп. 21. Д. 582. Л. 25 (Список вещам и уборам по Царскосельскому Новому Дворцу. 1831 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1911. Л. 8 (О назначенных переделках и переменах в размещении комнат Государыни императрицы в Царскосельском Новом дворце. 1845–1846 гг.).
Там же. Д. 1913. Л. 1 (На сделание тех гранитных бассейнов в подвальном этаже Нового дворца. 1845–1846 гг.).
Там же. Л. 2.
Там же. Л. 13.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 2034. Л. 1 (О сделании общих резервуаров в обоих Дворцах. 1850 г.).
Там же. Л. 2.
Там же. Л. 4.
Там же. Л. 7.
Там же. Л. 27.
Там же. Л. 10.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1926. Л. 1 (О переделке комнат в Новом дворце для помещения Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Николаевича с Супругою. 1848–1849 гг.).
Там же. Д. 2034. Л. 44 (О сделании общих резервуаров в обоих Дворцах. 1850 г.).
Там же. Л. 45.
Там же. Л. 48.
Там же. Л. 73.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1941. Л. 2 (О необходимых переделках и исправлениях в Александровском дворце. 1864–1866 гг.).
Там же. Д. 1942. Л. 4 (По обмеблировании комнат, предназначенных Государю Наследнику Цесаревичу в бельэтаже Александровского дворца. 1866 г.).
Там же. Д. 1944. Л. 3 (О возобновлении парадных комнат в Александровском дворце. 1881–1883 гг.).
Там же. Д. 1948. Л. 1 (Об устройстве для очищения воды в пруду при кухне Нового дворца фильтра, из которого уже вода поступала бы в гранитный бассейн. 1879 г.).
Там же. Л. 6.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1955. Л. 1 (О исправлении фильтра находящегося у Кухонного флигеля Александровского Дворца).
Там же. Л. 3.
В этом же помещении № 53 находилась уборная Николая I.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1958. Л. 5 (О работах, вызванных пребыванием в г. Царское Село Высочайшего Двора и о назначении кредита Особого ассигнования, на работы по Александровскому дворцу. 1894–1897 гг.).
Там же. Оп. 21. Д. 437. Л. 7 об. (Ведомость и сметы на ремонтные работы и комнатное убранство на императорской половине. 1894 г.).
Там же. Оп. 5. Д. 1958. Л. 29 (О работах, вызванных пребыванием в г. Царское Село Высочайшего Двора и о назначении кредита Особого ассигнования, на работы по Александровскому дворцу. 1894–1897 гг.).
Там же. Л. 133.
Там же. Л. 130.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1959. Л. 4 (О ремонте комнат в Александровском дворце и о других работах, вызванных пребыванием Высочайшего двора. 1895–1900 гг.).
Там же. Д. 1961. Л. 79 (По устройству водяного отопления в
Александровском дворце и облицовке стен искусственным мрамором в угловой гостиной, 1 и 2 библиотечных комнатах, установке 64 оконных грелок, по ремонту водопровода и ватерклозетов. 1901 г.).
Там же. Д. 1964. Л. 25 (Документы по переустройству помещений Александровского дворца. 1902 г.).
Там же. Д. 1961. Л. 78 (По устройству водяного отопления в
Александровском дворце и облицовке стен искусственным мрамором в угловой гостиной, 1 и 2 библиотечных комнатах, установке 64 оконных грелок, по ремонту водопровода и ватерклозетов. 1901 г.).
Там же. Д. 1962. Л. 2 (О фильтрах в Александровском дворце и заключение по анализу воды. 1901–1902 гг.).
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 2483. Л. 2 (Об установке фильтров «Ферролит» в Александровском дворце для очистки воды доставляемой в купальный бассейн Его Величества. 1902 г.).
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 2483. Л. 17 (Об установке фильтров «Ферролит» в Александровском дворце для очистки воды доставляемой в купальный бассейн Его Величества. 1902).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1965. Л.45 (Документы по делу перестройки и переустройства помещений Александровского дворца в Царском Селе. 1903).
Металлическая скоба для снятия сапог.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1967 (Документы по переустройству помещений Александровского дворца. 1903).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1970. Л. 1 (О ремонтных работах в помещениях Их Императорских Величеств и Августейших детей в Александровском Дворце, исполненных в 1907 г. архитектором Высочайшего Двора Мельцером. 1907-08).
Там же. Л. 2.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1971. Л. 1 (По ремонту бассейна Его Величества, полировке палисандровой гостиной Ея Величества в Александровском Дворце. 1908–1914 гг.).
Там же. Л. 3.
Там же. Л. 4.
Там же. Л. 7.
Там же. Л. 8.
Там же. Л. 11.
Там же. Л. 16.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 483 (Ведомости строительных кредитов сметы 1905–1908 гг. по Царскосельскому дворцовому управлению. 1907–1908 гг.).
Там же. Оп. 5. Д. 1981. Л. 1 (О ремонте помещения для Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича в Александровском дворце. 1914 г.).
Там же. Д. 1980 (Об оборудовании нового помещения Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича в Александровском дворце. 1914–1915 гг.).
Там же. Д. 1899. Л. 1 (О исправлении повреждений на башне близ Нового дворца. 1844 г.).
Дежурная смена сигналистов размещалась в подвале Белой башни.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1899. Л. 2 (О исправлении повреждений на башне близ Нового дворца. 1844 г.).
РГИА. Ф. 472. Оп. 38 (416.1936). Д. 21. Л. 1 (По поводу испрашиваемого Распорядительною комиссией юбилея барона П.Л. Шиллинга, изобретателя электромагнитного телеграфа. 1886 г.).
Там же. Л. 42.
Николай II. Воспоминания. Дневники. СПб., 1994. С. 180.
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 434. Л. 18 (О строительно-ремонтных работах в Александровском дворце. 1892–1905 гг.).
РГИА. Ф. 508. Оп. 1. Д. 2522. Л. 1 (Докладная записка чиновника для поручений о необходимости увеличения состава дежурных полицейских надзирателей на дворцовой телефонной станции. 1915 г.).
14. Настольный в Гофмаршальской (1-й этаж, комн. 61); 15. Настольный у командира Сводно-гвардейского полка (2-й этаж, комн. 60); 16. Настольный у Орбелиани (2-й этаж, комн. 63); 17. Настольный в Карельской угловой (2-й этаж, комн. 52); 18. Настольный в гладильне (2-й этаж, комн. 53); 19. Стенной у первого подъезда (подв. этаж, 18-а); 20. Стенной у Ладунга под площадкой лестницы в сторону парка (1-й этаж, комн. 62); 22. Стенной на 3-м подъезде в дежурке (1-й этаж, комн. 22); 23. Стенной в канцелярии камер-фурьера (Кухонный корп., 2-й этаж, комн. 26); 24. Настольный в кухонном помещении (Кухонный корп., 1-й этаж, комн. 11). См.:
РГИА. Ф. 468. Оп. 15. Д. 3203 (Об установке при Царскосельском дворцовом телеграфе станции беспроводной связи. 1905 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 19. Д. 379 (Опись каменных кухонь, построенных при Новом дворце. 1803 г.).
Там же. Оп. 20. Д. 95. Л. 18 (Об увольнении комиссара по дворцовой чистоте Малышева и об определении на его место Петрова. 1811–1812 гг.).
РГИА. Ф. 519. Оп. 4. Д. 1067. Л. 5 (Отчеты генерал-майора Захаржевского за 1818 год по вверенным ему управлениям. 1819 г.).
Там же. Д. 300. Л. 19 (О сметах на расходы в 1822 году, по ведомству Царскосельского Дворцового правления. 1821 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1960. Л. 2 (По устройству шлюза у Крестового канала, переустройства главной кухни Александровского дворца и винного погреба. 1897 г.).
Ледник Кухонного корпуса в 1897 г. был модернизирован фирмой Сан-Галли.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1963. Л. 3 (Устройство вместо машинки для искусственного добывания льда, бетонного ледника в Кухонном флигеле Александровского Дворца. 1902–1903 гг.).
Там же. Д. 1972. Л. 4 (Об обвале бетонного свода в кухне при Александровском дворце. 1906–1909 гг.).
Там же. Д. 1928. Л. 7 (О ветхости оконных переплетов в кухонном отделении при Новом Дворце. 1849 г.).
РГИА. Ф. 519. Оп. 9. Д. 227. Л. 33 (По отчетам генерал-майора Захаржевского о денежных суммах по Дворцовым правлениям за 1825 год).
РГИА. Ф. 487. Оп. 7. Д. 5940. Л. 1 (О заболевании дворника при Александровском дворце Семена Гусева сибирскою язвою. 1907–1908 гг.).
Там же. Оп. 5. Д. 1975. Л. 1 (По надстройки части 2 этажа и мансарды над Кухонным флигелем Александровского Дворца. 1911 г.).
Там же. Д. 1888. Л. 1 (Об устройстве гранитного бассейна в кухне при Новом дворце. 1841 г.).
Там же. Л. 2. Чаша для ванны была высечена Федором Чернягиным.
Там же. Д. 1887. Л. 1 (Об устройстве в кухне при Новом дворце каминов с вертелами. 1839–1840 гг.).
Там же. Д. 1884. Л. 1 (О предполагавшихся переделках в должностных комнатах Нового дворца и при Кухонном при нем отделении. 1840–1841 гг.).
Там же. Д. 1892. Л. 1 (Об устройстве в погребном этаже Нового дворца двух печей для тех кушаньев, которые нужно подавать горячими и особого отделения для Тафльдекерской должности. 1841 г.).
Там же. Л. 2.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1913. Л. 1 (На сделание трех гранитных бассейнов в подвальном этаже Нового дворца. 1845–1846 гг.).
Там же. Д. 1923. Л. 1 (Об устройстве печи в Буфетной кухне при Новом дворце для приготовления блинов и пр. 1849 г.).
В русском языке XV–XVI вв. слово «приспех» означало «варку, стряпню». Именно в этом значении оно встречается в «Домострое»: «и всякие пироги и всякие блины и всякие каши и кисели и всякие приспехи печи и варити все бы сама государыня умела». Производное слово «приспешня» в том же «Домострое» применяется в значении «кухня, поварня». Слово «приспешник» в этом поваренном значении сохранялось в литературном языке до 30-40-х годов XIX в.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1960. Л. 2 (По устройству шлюза у Крестового канала, переустройства главной кухни Александровского дворца и винного погреба. 1897).
В 1882 г. в винном погребе Екатерининского дворца случился скандал, когда обнаружили значительную недостачу «вин и питий». Когда два года подряд вина и пития оставались невостребованными, кто-то из служителей решил воспользоваться ситуацией. В результате следственных действий в мае 1882 г. обыскали все винные склады Царского Села и Павловска. Во время обысков опознавать украденные бутылки должен был дворцовый буфетчик Бергман, «которому вполне известно, какие вина и в каких количествах находились в Царскосельском погребе». К началу июня все пропавшие
(324 бутылки) были возвращены в дворцовый винный погреб. Любопытно, что среди украденного были и элитные (коньяк Кювилье 1864 г. 26 бутылок), и самые простые напитки (бутылка уксуса и две бутылки прованского масла). См.: РГИА. Ф. 536. Оп. 1.Д. 281. Л. 9 (О похищении вина из погреба Александровского дворца. 1882).
РГИА. Ф. 536. Оп. 1. Д. 360 (Об уплате заводу «Бавария» денег за поставленные к Высочайшему двору меда и пива. 1890–1891).
Французская, Аквавит, Джин, Очищенная № 21, Столовое № 20, Столовое № 40, Английская горькая, Аллаш, Рябиновая, Экау № 0, Английская мятная, Старая водка (Велипольского), Старая (гр. Перовского), Старая водка от Зейделя, Сливовица 1796 г., Сливовица (Велипольского), Сливовица (Тотина).
РГИА. Ф. 487. Оп. 8. Д. 9072. Л. 24 (Винный погреб Царскосельского дворца. 1895 г.).
Там же. Л. 54.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1960. Л. 12 (По устройству шлюза у Крестового канала, переустройства главной кухни Александровского дворца и винного погреба. 1897 г.).
При устройстве этой кладовой ликвидировали водопроводный кран и раковину.
Напареули – столовое сухое марочное вино из винограда, выращиваемого в Грузии, близ Телави. Белое вино «Напареули» вырабатывается с 1893 г. из сортов винограда ркацители и мцване. Красное вино «Напареули» вырабатывается с 1890 г. из винограда сорта саперави.
См. подробнее:
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 470. Л. 1-15 (Ведомости учета вин и других напитков в погребе и винной кладовой дворца. 1902–1904 гг.).
Киршвассер
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 1163 (Ведомости вин, поднесенных Николаю II князем Голицыным. 1913 г.).
Там же. Д. 1228. Л. 9 (Ведомость о расходе вин и напитков по погребу Царскосельского дворца за январь 1917 г.).
Там же. Д. 1234. Л. 6 (О распоряжениях по отправлению бывшего Императора и членов его семьи в гор. Тобольск и по пребыванию там. 29 июля – 22 сентября 1917 г.).
Этот сервиз был создан в 1824 г. и предназначался для Большого дворца Петергофа. Первоначально сервиз был рассчитан на 100 персон, в его состав входило 1500 предметов разнообразных форм и назначений: несколько видов тарелочек, блюда, соусники, суповые терины, мороженицы, лоточки и мн. др. Когда на одном из холмов Бабигонских высот был построен дворец Бельведер (арх. А.И. Штакеншнейдер), в его павильон в 1857–1858 гг. передали для использования этот сервиз, после чего он и получил свое название, став Бабигонским. Сейчас этот сервиз рассеян по разным российским музеям, отдельные предметы активно продаются на европейских аукционах.
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 1120. Л. 1 (О передаче фарфорового сервиза под наименованием Бабигонский из сервизной кладовой Петергофского Дворцового управления в сервизную кладовую Царскосельского Дворцового управления. 1911 г.).
В перечне значатся: «Тарелок глубоких 150 (повреждено 62); Тарелок плоских 600; Тарелок десертных с видами местностей России 339 (повреждено 26); Салатников круглых 10; Салатников овальных 9; Компотников 25; Компотников на высоких ножках 15; Компотников на низких ножках 15; Блюд овальных 1-го сорта 7; Блюд овальных 2-го сорта 19; Блюд овальных 3-го сорта 94; Блюд круглых 3-го сорта 135; Передач бутылочных круглых 26; Передач рюмочных овальных 10; Поддонов для раков прорезных 6; Корзин прорезных круглых 2; Корзин прорезных овальных 1; Мисок с крышками 13; Геридонов о 3-х тарелках 10; Морожениц о 3-х штуках 4; Масляниц на глухих поддонах с крышками 11; Кроншалов разной величины 22; Подливальников 22; Поддонов под поливальниками 30; Солонок 60; Чайников больших с крышками 8; Чайников малых с крышками 5; Сахарниц с крышками 7; Чашек чайных 50; Блюдцев к ним 51; Чашек кофейных 100; Блюдцев к ним 100; Кружек с ручками для кофе 54; Чашек полоскательных 7; Сливочников 6; Тарелок пирожковых 150». См.: Там же. Л. 7.
См. подробнее:
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 1028. Л. 1 (О записи на приход, приобретенных Его Величеством у Гамбургер в Париже вещей Севрского сервиза. 1906 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1904. Л. 1 (О заказе вместо разбитого верхнего украшения на вазу имеющуюся в Новом дворце. 1844 г.).
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 1632. Л. 2 (О Высочайшем обеденном столе 7 марта в Александровском Царскосельском дворце для Французского Посла г. Бомпар, оставляющего свой пост. 1908 г.).
Меню: Potages: Consomme tortue; Creme de champignons; Petits pates (херес 41 г. Д. С.); Sterlet de la Doina au chapagne (Рауенталер Вильг. 68 г.); Chabfroix de mauoiettes au foie grass (Шамбертен 81 г.); Proti-Poulardes de France-Cailles (Монополь); Salade; Asperges en branches; Duchesses a l’Jmperatrice (Венгерское № 118); Glaces Parisiennes; Dessert.
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 2173 (Серебряная кладовая. Том золотых вещей и вещей императорских яхт).
Там же. Д. 1271. Л. 54 (Образцы меню парадных завтраков и обедов и музыкальные программы. 1891–1916 гг.).
Имеется в виду Приемная перед Старым кабинетом.
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 1271. Л. 55 (Образцы меню парадных завтраков и обедов и музыкальные программы. 1891–1916 гг.).
Там же. Л. 71.
Имеется в виду Сиреневая гостиная.
Там же. С. 77.
Там же. С. 81.
Цит. по:
РГИА. Ф. 525. Оп. 3. Д. 83. Л. 23 (Денежные документы по Собственной сумме Ея Императорского Величества за 1895 год).
Там же. Л. 64 об.
Кюба Жан Пьер (1844–1922) – гражданин Франции, католик. В службе по придворной части младший метрдотель с 1874 г.; уволен по прошению 2 июня 1881 г.; вновь определен метрдотелем с 1 апреля 1897 г.; вновь принят на должность камер-фурьера без предоставления прав по чинопроизводству и с оставлением при исполнении обязанностей метрдотеля 6 мая 1912 г.; уволен от службы по болезни 1 января 1914 г. С 1 мая 1908 г. поваренным учеником без содержания был принят Люсьен Кюба (1883-?) с назначением в распоряжение метрдотеля Пьера Кюба. См.: РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 2085. Л. 4 (Список № 2 Придворнослужителей Высочайшего двора по части кухни, пекарни и кондитерской должности).
Там же. Д. 821. Л. 2 (Об уплате денег метрдотелю Кюба за отпущенное продовольствие для Особ Императорской Фамилии и для Особ и лиц получающих довольствие от Высочайшего Двора. 1912 г.).
Там же. Л. 6.
Следует иметь в виду, что, по мнению современных диетологов, одна порция чечевицы может обеспечить суточной нормой железа, поэтому блюда из нее рекомендуются для профилактики анемии, а также и как важный элемент диетического питания, поскольку чечевица содержит большое количество витаминов группы В, редкие микроэлементы: марганец, медь, цинк. Очень важно, что чечевица не накапливает нитратов и токсичных элементов, поэтому считается экологически чистым продуктом.
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 874. Л. 25 (Об уплате денег за метрдотеля Оливье на отпущенное продовольствие для Особ Императорской Фамилии и для Особ и лиц получающих довольствие от Высочайшего двора. 1914 г.).
Ольвье Карл Шарль – в службе с 1 января 1914 г., метрдотель. См.: Там же. Д. 2085. Л. 5 (Список № 2 Придворнослужителей Высочайшего двора по части кухни, пекарни и кондитерской должности).
Понсе Генрих Люсьен Юзефович (1850–1908) – гражданин Франции, католик. С 16 ноября 1890 г. на службе при Высочайшем дворе сначала в должности старшего над кухнями, с 1897 г. – в должности метрдотеля. См.: Там же. Л. 2.
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 100. Л. 54 (О представлении отчета по Гофмаршальской части за 1895 г. 1896 г.).
См. также:
Французское «caviar» («черная икра»), как утверждают филологи, не французского, а южнорусского происхождения: несколько веков назад «кавиаром» именовали в Астрахани «блюдо из осетрового нутра».
Среди постных блюд оговаривалось особое меню «с ядением рыбы», предполагавшее употребление растительной пищи в любой кулинарной обработке, дополненное растительным маслом, рыбой и рыбными продуктами, включая икру.
Под паюсной икрой, добываемой весной и осенью и шедшей на экспорт, имеется в виду прессованная икра, которая солится в тузлуке и затем прессуется в кульках или мешках. В результате прессования икра превращается в однородную массу. Затем спрессованная паюсная икра укладывается в дубовые бочонки (на 3–5 пудов), выстланные внутри салфеточным полотном (отчего иногда называется салфеточной икрою). При укладке в бочонки икра уминается руками и деревянными толкачами.
Уральская зернистая икра паковалась в липовые или дубовые бочки до 1 пуда весом.
В Государственном Эрмитаже хранится множество икорниц, например икорница из фарфорового сервиза с Российским гербом производства завода братьев Корниловых (1843–1861 гг.).
Только серебро, так как остальные металлы искажают вкус икры.
РГИА. Ф. 472. Оп. 4. Д. 416. Л. 22 (О подносимых к Высочайшему столу рыбах и икре и о пожаловании за сие вознаграждения. 1856 г.).
Там же. Д. 83. Л. 1 (О рыбах и икре подносимых для Высочайшего стола. 1852 г.).
Там же. Л. 2.
РГИА. Ф. 472. Оп. 4. Д. 416. Л. 1 (О подносимых к Высочайшему столу рыбах и икре и о пожаловании за сие вознаграждения. 1856 г.).
Там же. Л. 22.
РГИА. Ф. 472. Оп. 7. Д. 351. Л. 1 (О поднесении к Высочайшему столу, разными лицами, рыбы, икры и других съестных продуктов. 1874 г.).
Там же. Оп. 4. Д. 186. Л. 1 (О присланной икре начальниками губерний Астраханской и Шемахинской. 1853 г.).
Там же. Л. 4 об.
Почетный гражданин Вартан Аршакуни, шемахинский военный губернатор, астраханский военный губернатор, братья Сапожниковы, занимавшиеся транзитной торговлей по Волге и доставившие икру из Астрахани в Петербург.
РГИА. Ф. 472. Оп. 4. Д. 186. Л. 21 (О присланной икре начальниками губерний Астраханской и Шемахинской. 1853 г.).
В феврале 1856 г. казачий есаул Марк Логинов за доставленную икру и осетров получил от императрицы Александры Федоровны перстень с бриллиантом «во 180 руб. сер…», 3 урядника получили по 22 руб. и 6 казаков – по 15 руб. От гофмаршальской части урядники получили по 10 руб. и казаки – по 5 руб. От императрицы Марии Александровны казаки получили «по чину», а есаулу, по его просьбе, выплатили деньгами. См.: Там же. Д. 416. Л. 4 (О подносимых к Высочайшему столу рыбах и икре и о пожаловании за сие вознаграждения. 1856 г.).
РГИА. Ф. 472. Оп. 5. Д. 46. Л. 1 (О подносимых к Высочайшему двору рыбах и икре и о раздаче оных некоторым особам и лицам вместо трех раз только однажды в год. 1862 г.).
Там же. С. 342.
Витевский Презент ко Двору от яицкого войска в прежнее время // Уральские войсковые ведомости. 1877. №№ 31, 34.
«В презент, кроме Двора Нашего Императорского Величества, партикулярно от войска рыбы и икры, как до сего происходило и по следствию оказалось, что посланы были к разным персонам, сверх рыбы и икры, калмычата, кибитки, лошади, тулупы и др., не отправлять и тем обществу убытки не чинить и нарочных кроме обыкновенных станиц не посылать под взысканием всего того на начальниках».
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 629. Л. 1 (О присланных от Уральского казачьего войска осетров и икры. 1895-96).
«Реестр икры и рыбы, подлежащий отправлению от Уральского казачьего войска к Высочайшему двору в 1895 г. Государю Императору: рыбы осетров – 40 шт.; балыков – 1 шт.; икры зернистой – 60 бочонков; икры паюсной – 35 бочонков».
«Вдовствующей императрице Марии Федоровне: рыбы осетров – 10 шт.; балыков – 1 шт.; икры зернистой – 20 бочонков; икры паюсной – 15 бочонков».
«Великому князю наследнику-цесаревичу Георгию Александровичу: рыбы осетров – 10 шт.; икры зернистой – 20 бочонков; икры паюсной – 10 бочонков».
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 629. Л.4 (О присланных от Уральского казачьего войска осетров и икры. 1895–1896 гг.).
Там же. Л. 22.
Там же. Л. 26.
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 703. Л. 3 (О распоряжениях по отправке заграницу для высочайших особ огурцов и икры. 1901 г.).
Там же. Д. 787. Л. 1 (О распоряжениях по отсылке заграницу для Высочайших Особ икры и огурцов. 1907 г.).
Там же. Д. 768. Л. 1 (О высылке огурцов и икры в Данию. 1907 г.).
Там же. Л. 2.
РГИА. Ф. 476. Оп. 1. Д. 821. Л. 3 (Об уплате денег метрдотелю Кюба за отпущенное продовольствие для Особ Императорской Фамилии и для Особ и лиц, получающих довольствие от Высочайшего двора. 1912 г.).
Петергоф. Новые поступления. 2003–2005. Петергоф, 2005. С. 109.
РГИА. Ф. 525. Оп. 3. Д. 535. Л. 133 (Денежные документы по суммам Государя Императора. Январь 1917 – март 1918 гг.).
Там же. Л. 142.
Овощной маседуан готовят из моркови и турнепса, который очищают и нарезают кусочками 3–4 мм толщиной, затем кусочки рубят соломкой, а соломку уже превращают в кубики. Овощи готовят отдельно от бобов. После того как фасоль и горошек высохнет, его добавляют к прочим овощам. Маседуан приправляют сливочным маслом и подают горячим как гарнир к мясу и птице. В качестве подливы также используют сок хорошо прожаренного мяса, чаще всего телятины, зелень и сливки. Маседуан подают и холодным. Он существует в виде холодца. Или же, смешивая его с майонезом, им начиняют помидоры, трубочки из ветчины, подают к яйцам вкрутую. Фруктовый маседуан – кубики фруктов, пропитанные фруктовым сиропом, сбрызнутые киршем или ромом. Он может быть подан с грейпфрутом и другими блюдами.
5 февраля 1880 г. в подвале Зимнего дворца прогремел взрыв, унесший жизни 12 человек и ранивший более 50. Как выяснило следствие, это было одно из покушений на Александра II, организованное членом террористической организации «Народная воля». С этого времени дворцовым подвалам в императорских резиденциях начали уделять особое внимание, под личными покоями императорской семьи стали размещать дворцовые спецслужбы.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1958. Л. 1 (О работах, вызванных пребыванием в г. Царское Село Высочайшего Двора и о назначении кредита Особого ассигнования, на работы по Александровскому Дворцу. 1894–1897 гг.).
Там же. Л. 60.
Там же. Л. 70.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1959. Л. 8 (О ремонте комнат в Александровском дворце и о других работах, вызванных пребыванием высочайшего двора. 1895–1900 гг.).
См. Приложение.
В 1827 г. пол подвала был выложен кирпичом «в елочку».
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1879. Л. 5 (По переделке 8 должностных комнат в подвале правого флигеля Нового дворца. 1833 г.).
См. подробнее:
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1941. Л. 33 (О необходимых переделках и исправлениях в Александровском дворце. 1864–1866 гг.).
Там же. Д. 1967. Л. 4 (Документы по переустройству помещений Александровского дворца. 1903 г.).
РГИА. Ф. 487. Оп. 21. Д. 398. Л. 59 (Переписка с Министерством Императорского двора и III Отделением СЕИВК об охране членов
императорской фамилии во время их пребывания в г. Царское Село. 1862–1882 гг.).
Чуланчик для инструментов по уборке помещений в подвале под первым подъездом, там же хранились лом и лопаты, которыми царь колол лед и расчищал дорожки парка от снега.
РГИА. Ф. 487. Оп. 5. Д. 1894. Л. 1 (Об устройстве сервизной кладовой в подвальном этаже Нового Дворца. 1842–1846 гг.).
Там же. Д. 1966. Л. 1 (О устройстве новых кладовых под площадкою у колоннады Александровского дворца, перемещение расхожего буфета, устройство комнат для прислуги и другие работы в подвальном этаже. 1903–1904 гг.).
Там же. Л. 1.
Там же. Л. 2.
Орлов Владимир Николаевич (1868–1927) – князь, флигель-адъютант, генерал-лейтенант, помощник начальника (1901–1906 гг.), затем начальник (1906–1915 гг.) Военно-походной канцелярии императора Николая II, входил до 1915 г. в ближайшее окружение Николая II. Помощник наместника на Кавказе (1915–1917 гг.). Эмигрировал. Умер в Париже.
1994. № 3. С. 6. Ныне этот автомобиль хранится в запасниках
Политехнического музея.
Красносельские лагеря, где каждое лето проходили маневры войск гвардейского корпуса.
Из дневника императора: «Поехал к дяде Мише, откуда вернулся с Мишей на его моторе» (27 августа 1904 г.); «Встретили Мама, Мишу и Джоржи. В 7 часов прокатился с обоими в автомобиле Миши» (2 сентября 1904 г.); «Вечером ездил к Мама на моторе Миши» (4 сентября 1904 г.); «Гуляли и катались на моторе Миши» (14 сентября 1904 г.).
Оленина А.А. – личная фрейлина и подруга императрицы Александры Федоровны.
Гейден Александр Федорович – граф, контр-адмирал Свиты Его Величества, помощник начальника Главного Морского штаба; 21 июня 1916 г. произведен в вице-адмиралы, назначен в Адмиралтейский совет.
Из дневника кн. В. Орлова // Былое. 1919. № 14. С. 56.
Заметим, что В.Б. Фредерикс, несмотря на преклонные лета, сам приобрел в конце 1890-х гг. паровой автомобиль «Serpollet» и последовательно покровительствовал развитию автомобильного спорта в России, разрешив провести первые автомобильные гонки на «закрытом» Волхонском шоссе 11 октября 1898 г. Кроме этого, он на своем автомобиле катал императора. Можно с уверенностью предположить, что подобные шаги В.Б. Фредерикса были способом «приучить» и монарха, и его окружение к неизбежности появления этого вида транспорта при Дворе.
Кегресс Адольф (1879–1943) – французский инженер, механик и изобретатель. В 1904–1917 гг. жил и работал в России. Личный шофер императора Николая II (с 1906 г.), заведующий технической частью Императорского гаража. Изобрел подвеску Кегресса, использовавшуюся в том числе на бронеавтомобилях «Остин-Путиловец-Кегресс».
РГИА. Ф. 508. Оп. 1. Д. 513. Л. 12 (О проверке лиц поступающих на службу по Собственному Его Величества Гаражу. 1907–1909 гг.).
Там же. Л. 23.
Академический пр., д. 2 (у), 4 и 6.
Даже протирочные «концы» для автомобилей приобретались за золотые рубли во Франции, хотя такие тряпки за копейки можно было бы купить на любой подмосковной ткацкой фабрике.
РГИА. Ф. 472. Оп. 50. Д. 1715. Л. 2–3.
РГИА. Ф. 508. Оп. 1. Д. 719. Л. 4 (О лицах, имеющих разрешения на право езды по паркам в Высочайших резиденциях на автомобилях, моторных экипажах, велосипедах и т. п. и о проверке таковых лиц, а равно и шоферов. 1908 г.).
Там же. Д. 2486. Л. 98 (О порядке езды на самодвижущихся экипажах по садам и паркам Министерства Императорского Двора. 1915–1916 гг.).
1. «Delaunnay-Belleville» – трехместный фаэтон, приобретен в 1906 г., 2. «Delaunnay-Belleville» – ландо, приобретено в 1908 г., 3. «Delaunnay-Belleville» – ландо, приобретено в 1909 г., 4. «Delaunnay-Belleville» – ландо, приобретено в 1910 г., 5. «Mercedes» – ландо, приобретено в 1910 г.
Две педали для левого и правого тормозов, «горный тормоз или упор», акселератор, усиленная подача масла в мотор, пневматический свисток. Кроме того, имелись рычаги пускового устройства, пневмодомкрата, подкачки шин.
1. «Mercedes» – синий лимузин, приобретен в 1906 г., 2. «Mercedes» – красный лимузин, приобретен в 1906 г., 3. «Mercedes» – темно-синяя полуоткрытая модель, приобретена в 1906 г.
«Delaunnay-Belleville» – ландо, приобретено в 1910 г.
«Panhard-Levassor» – ландо, приобретено в 1908 г.
«Serex» – ландо, приобретено в 1910 г.
Английская версия Даймлера – приобретена в 1910 г.
«Lessner» – темно-зеленый лимузин, приобретен в 1907 г.
«Руссо-Балт»-ландо – приобретено в 1910 г. и автобус-трейлер с кроватью – приобретен в 1909 г.
1. «Renault» – грузовик-трейлер с двумя кроватями и пассажирским фургоном, приобретен в 1908 г., 2. «Даймлер» – грузовик-трейлер с кроватями, приобретен в 1908 г., 3. «Dietrich» – грузовик-трейлер с кроватями мощностью в 18 л.с., приобретен в 1908 г., 4. «Dietrich» – грузовик-трейлер с кроватями мощностью в 20 л. с., приобретен в 1909 г.
«Mercedes» – темно-зеленый лимузин, приобретен в 1906 г. и автобус «Mercedes» – приобретен в 1906 г.
Верста – русская единица измерения расстояния, равная 1066,7 м.
РГИА. Ф. 482. Оп. 10. Д. 1158. Л. 1 (Дело Контроля бывшего Министерства Императорского двора с перепискою по Собственному Его Величества Гаражу за 1914 г. 1914–1917 гг.).
РГИА. Ф. 472. Оп. 40 (194/2682). Д. 124. Л. 27 (Донесения дворцового коменданта и по вопросам охраны. 1899–1915 гг.).
«Mercedes»-ландо – четыре цилиндра на 70 л. с., приобретен в 1911 г., два автомобиля «Delaunnay-Belleville»-ландо – шесть цилиндров на 45 л. с., приобретены в 1911 г., один автомобиль «Руссо-Балт»-ландо – на 12 л. с., приобретен в 1911 г.
Два автомобиля «Mercedes»-фаэтон – четыре цилиндра на 70 л. с., приобретены в 1911 г., два автомобиля «Delaunnay-Belleville»-фаэтон – шесть цилиндров на 45 л. с., приобретены в 1912 г., автомобиль «Руссо-Балт» – на 12 л. с., приобретен в 1911 г.
Два автобуса «Mercedes» – приобретены в 1911 г.
«Serex»-ландо – на 40 л. с., приобретено в 1910 г., и четырехцилиндровое «Mercedes»-ландо – на 70 л. с., приобретено в 1911 г.
URL: www.AlexanderPalace.com.
Впоследствии А. Кегресс вошел в совет директоров фирмы «Ситроен».
Обзор деятельности Кабинета Его Императорского Величества за 1906–1915 годы. СПб., 1916. С. 5.
Там же. С. 8.
РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 1563. Л. 12 (Сведения о расходах на оборудование и содержание Императорского Гаража, о деятельности автомобильной службы и переписка. 1909–1916 гг.).
Там же. Л. 13.
Там же. Л. 35.
Там же. Л. 9.
РГИА. Ф. 482. Оп. 10. Д. 1265. Л. 7 (По ревизии денежной отчетности и деятельности Его Величества Гаража за 1916 г.).
Там же. Л. 13.
РГИА. Ф. 482. Оп. 10. Д. 1158. Л. 11 (Дело Контроля бывшего Министерства Императорского двора с перепискою по Собственному Его Величества Гаражу за 1914 г. 1914–1917 гг.).
Там же. Л. 47.
Если в деталях посмотреть, из чего состояли эти расходные материалы (на 1912 г.), то перечень будет следующим: шины (19 288 руб.); починка шин (777 руб.); бензин (14 339 руб.); масло (2558 руб.); автомобильные части и принадлежности (9172 руб.); отливы разные (1745 руб.); освещение (1741 руб.); разные материалы (7995 руб.); инструменты (1.078 руб.); спайка (240 руб.); ремонт рессор (752 руб.); ветошь (1167 руб.); керосин (428 руб.); губки и замши (559 руб.); мазь для чистки меди (171 руб.); мыло зеленое (108 руб.); материалы для солярных работ (608 руб.). Всего на 62 726 руб. При этом на приобретение новых автомобилей в этом же году потратили 57 453 руб. См.: РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 1563. Л. 20 (Сведения о расходах на оборудование и содержание Императорского Гаража, о деятельности автомобильной службы и переписка. 1909–1916 гг.).
РГИА. Ф. 237. Оп. 1. Д. 706. Л. 2 (Об оборудовании вагонов для «Гаража»).
Фирма в рекламных целях всячески подчеркивала свой успех на выставке, связанный с продажей нескольких автомобилей в Императорский гараж. Так, в опубликованном отчете о выставке подчеркивалось, что «выставленный на стенде “Bebe Peugeot” с двухместным корпусом Торпедо был вполне готов к выезду, снабжен всеми принадлежностями – верхом, стеклом, фарами и пр. Необычных размеров автомобиль привлекал всеобщее внимание. Корпуса автомобилей работы специалистов-каретников отличались обычным французским изяществом. Один из экспонировавшихся автомобилей был продан Императорскому гаражу».
История этого автомобиля прослеживается вплоть до 1942 г. После того как автомобили Императорского гаража перешли в ведение гаража Временного правительства, «Bebe Peugeot», принадлежавший цесаревичу Алексею был, видимо, оставлен в Царском Селе. На фотографиях 1920-х гг. парадных интерьеров Александровского дворца, в так называемом зале Горы он хорошо заметен. А в монографиях, изданных в 1920-х гг., указывалось, что в зале Горы «стоял игрушечный автомобиль, подаренный кн. Орловым (Толстым) и два экипажа с велосипедным ходом, подаренные Алексею». Примечательно, что дилетанты сочли «малолитражку» за «игрушечный автомобиль» цесаревича. Автомобиль простоял в этом зале вплоть до начала 1930-х гг. После того как в 1929–1930 гг. выставку, посвященную повседневной жизни последней императорской семьи в Александровском дворце, ликвидировали, «Bebe Peugeot» был передан в Ленинградский Дворец пионеров, располагавшийся в Аничковом дворце. В 1930-х г. на этом автомобиле учились ездить пионеры, посещавшие кружок автомобилизма. В 1942 г. в Аничков дворец попала бомба, и автомобиль цесаревича погиб.
РГИА. Ф. 468. Оп. 17. Д. 1879. Л. 7–7 об. (Список автомобилей Собственного Его Величества Гаража).
РГИА. Ф. 482. Оп. 10. Д. 1158. Л. 26 (Дело Контроля бывшего Министерства Императорского Двора с перепискою по Собственному Его Величества Гаражу за 1914 г. 1914–1917 гг.).
Штат гаража на 1916 г.: старший шофер при пассажирских автомобилях – 1 чел.; старший шофер при грузовых автомобилях – 1 чел.; шоферы 2-го разряда – 4 чел.; шоферы 3-го разряда – 3 чел.; шоферы 4-го разряда – 15 чел.; шоферы 5-го разряда – 16 чел.; шофер императрицы Марии Федоровны и его помощник – 2 чел. Общий штат гаража – 123 чел.
РГИА. Ф. 482. Оп. 10. Д. 1158. Л. 75 (Дело Контроля бывшего Министерства Императорского двора с перепискою по Собственному Его Величества Гаражу за 1914 г. 1914–1917 гг.).
Граф Василий Александрович Гендриков (1857–1912) с 1900 г. занимал придворную должность обер-церимонийместера.
РГИА. Ф. 482. Оп. 10. Д. 1265. Л. 6 (По ревизии денежной отчетности и деятельности Его Величества Гаража за 1916 г.).
Там же. Д. 1158. Л. 81 (Дело Контроля бывшего Министерства Императорского двора с перепискою по Собственному Его Величества Гаражу за 1914 г. 1914–1917 гг.).
РГИА. Ф. 475. Оп. 2. Д. 81 (Переписка и талоны на выдачу бензина для автомобилей июнь-сентябрь 1917 г.).
См. подробнее:
По материалам кн.: