Неприбранное небо роняло мелкий дождик, его подпирали заводские трубы. Грязные потеки не украшали фасады, под окнами нашей конторы сиротливо мокли полицейские машины.

Мы перебрасывались резкими словами, пытаясь угадать, что нам готовит день грядущий. Капрал Карл Линкольн и я служили в полиции нравов, в отделении по борьбе с наркотиками. Работа как работа, работа есть всегда, но капитан Спэнглер, шеф отдела, сильно не любил, когда его люди занимались чем-то, как ему казалось, долго, поэтому-то мы и гадали, какие пакости готовит нам судьба.

Дым из заводских труб смешивался с сигаретным — и вся гадость из этого коктейля оседала в наших легких.

Прокашлявшись, динамик селекторной связи рявкнул:

— Рудовски!

Я предпочитаю Руд, но капитан думает иначе, видно, он придает особое значение моим польским корням. Мэтью Руд доступнее, чем Матеуш Рудовски. Впрочем, мне дороги оба.

— Шагом марш! — скомандовал я, выводя капрала из меланхолического состояния.

— За вами хоть на край света, — откликнулся Карл, отрывая от стула тощий зад.

Шестидесятилетний Морис Спэнглер в последнее время слегка располнел, что его совсем не портило. Шеф считал, что его чин и занимаемая должность предполагают его участие в политической жизни города, а для этого нужна солидная фигура, но сыщиком оставался классным — дело знал, не геройствовал и подчиненных гонял, как хотел. Но в инстанциях стоял за своих до последнего. Короче, мундир свой капитан заслужил.

Кресло для посетителей занимал холеный аристократ с безупречным пробором в седеющей голове.

— Мэт, — сказал капитан, — это мистер Мэнорс. Сержант Рудовски, мистер Мэнорс.

Капрал Линкольн, помощник сержанта, представился сам.

— Как дела, сержант? — протянул руки Мэнорс.

Карл тоже удостоился рукопожатия.

Средний налогоплательщик не интересовал Мориса Спэнглера, но и к городскому официозу мистер Мэнорс не принадлежал, я знаю всех — от ушей до хвоста, но то, что наш гость богат, можно было сказать точно.

— Мистер Мэнорс утверждает, что одна его знакомая устраивает приемы, на которых гостей угощают марихуаной и пикантными напитками, — произнес шеф таким тоном, будто ему была обещана медаль, и Мэнорс собирался лично проследить за этим.

— У нее курильня? — спросил я, чем привел гостя в замешательство.

— Ну что ты, Мэт, — капитан сунул нос в папку, лежащую перед ним. — Миссис Изабель Вайтер не профессионалка, она принадлежит к старому роду. А сигареты с травкой и возбуждающее зелье подают в ее салоне.

«Ах вот что!» — подумал я. Не каждый день предоставляется нам возможность заглянуть в тайную жизнь городской элиты. Еще бы капитан не вцепился в это дело! Правда, с юридической точки зрения ситуация складывалась двоякая: откажись капитан от расследования — и Мэнорс обвинит его в отклонении от исполнения служебных обязанностей. Прими шеф меры — газетчики поднимут звон, что-де, мол, тот вмешивается в чужую личную жизнь. Но Спэнглер славился умением выпутываться из таких историй.

Капитан взял со стола конверт и вынул из него сигарету.

— Это вещественное доказательство по вашей части, Рудовски.

Я повертел ее. Чуть суше, хрустит чуть больше, но запах — его не спутаешь ни с каким другим.

— Это травка, — сказал я. — Этот сувенир получен нами в салоне миссис Вайтер?

— Боже упаси! — воскликнул мистер Мэнорс, — Ноги моей не будет в этом доме. Я нашел сигарету в сумочке.

— Откуда вам известно, где ваша дочь взяла ее, я имею в виду сигарету.

— Девушка из приличной семьи не покупает наркотики у уличных торговцев!

— Марихуана не наркотик. Что говорит ваша дочь?

— Она говорит, что это шутка, что кто-то подбросил сигарету, что она не предполагает, кто бы мог сделать это.

— Почему же вы думаете, что ваша дочь лжет?

Мистер Мэнорс сделался само негодование.

— Всем известно, что Изабель Вайтер устраивает у себя оргии! — воскликнул пятидесятилетний отец семейства, член кантри-клуба, откуда, по всей видимости, и исходили подобные слухи. В нашей конторе об этом не знали.

— Ваша дочь там частый гость?

— Она молодая и глупая. У Шейрон нет мамы, а я… Не считаете же вы, что ремень и прочее?.. — мистер Мэнорс развел руками.

— Вам известен адрес?

— Крайстэл Драйв, 1132,— выпалил он, будто цифры эти сидели у него в печенках. Представляю, сколько ночей провел Мэнорс, давая круги по этому адресу. Будь на его месте мой старик, сестрица моя схлопотала бы хорошенькую затрещину, да и хозяйке салона досталось бы.

Но джентльмен с рекламного плаката так и не переступил порога ненавистного ему дома.

Карл записал адрес в блокнот, и я спросил:

— Капитан, вам знакомы проблемы, с которыми нам приходится иметь дело, когда мы разбираемся с частными лицами?

— Мы уже обсудили этот вопрос, — приосанился шеф, — Не так ли, мистер Мэнорс?

— Здесь нужен особенно деликатный подход. Необходимы факты. «Ваш дом — ваша крепость», — утверждает Конституция. Требуются серьезные основания для вторжения в частные владения. Нам там нужен свой человек. Если бы мадам просто приторговывала, то наш сотрудник мог бы прикинуться клиентом; проникнуть же в узкий круг завсегдатаев салона…

— И у меня созрела идея, — подхватил реплику Мэнорс, — Мою дочь никогда не интересовали респектабельные молодые люди, мои деловые партнеры. Разговоры о бизнесе и политике вызывают у нее скуку. Шейрон привлекают плейбои, убивающие время на теннисных площадках и лужайках для гольфа. Было бы неплохо найти полицейского лет тридцати, Шейрон нравятся мужчины старше ее, взявшего на себя эту роль. Я бы познакомил его с дочерью. Он бы постарался сделать так, чтобы встречи их стали чаще, круг знакомых шире… Это бы дало шанс!

— Пожалуй, над этим стоит подумать, — сказал капитан.

— По-моему, вы, сержант, подошли бы для этой роли, — Мэнорс внимательно посмотрел на меня, — Не красавец, но… Шейрон без ума от крутых парней. Вы женаты?

— Увы, нет.

Мэнорс разглядывал мой костюм.

Я обиделся.

Мэнорс покраснел.

— Мы говорим о богатом бездельнике, — сказал он. — Вы обязаны располагать гардеробом.

— Увы, — повторил я.

Мэнорс, казалось, не слышал моей реплики.

— Это я беру на себя, — сказал он.

Последний ростовщик показался бы филантропом рядом со Спэнглером, когда речь шла о расходах на операцию. Но когда частное лицо горело желанием потратиться на расследование, шеф не возражал.

— Мистер Мэнорс, отдаете ли вы себе отчет в том, что вместе со всеми будет арестована и ваша дочь? — позволил я себе вопрос.

— Немного тюрьмы ей не повредит, — стоял на своем Мэнорс. — Может быть, это сделает ее умней.

— Может быть.

— Рудовски, — сказал шеф, — вы теперь преуспевающий тип. Пусть ваш помощник займется приличным отелем, возьмет напрокат машину. Линкольн, ваше дело связь. За операцию отвечаете вы, Рудовски.

— Да, сэр, — сказал я.

— Детали обговорите с мистером Мэнорсом.

— Хорошо, шеф.

Мэнорс пожал руку Морису Спэнглеру и покинул кабинет.

— Знаю, знаю, почему выбрали тебя, глазастенький ты наш, — не мог не съязвить Карл.

А началось все с пьянчужек, вылавливаемых нами в барах и ресторанах. Они восхищались бархатной глубиной моих глаз.

Втроем мы уселись на длинную скамью в глубине зала. Фамилия Рудовски, по мнению Мэнорса, никак не соответствовала созданному имиджу. Я предложил Мэтью Руд, умолчав, разумеется, о том, что этим именем пользуюсь везде, кроме южного сектора польского квартала. По нашей версии, я родился в Нью-Йорке — бывал там на каникулах и помню расположение некоторых ночных заведений. Это на случай возможных расспросов о моем родном городе. Мэнорс же частенько наведывался в Нью-Йорк по делам фирмы, и мы могли встретиться у общих знакомых. Там он и пригласил меня погостить в Сан-Сесилии.

— Вы играете в гольф? — спросил Мэнорс.

— В бедных кварталах южной части города, где я вырос, видите ли не было площадок для гольфа.

— Теннис?

— Кортов тоже не было.

— Подозреваю, что бридж так же? — сконфузился Мэнорс.

— Почему же? — возразил я. — Вовсе не обязательно иметь солидную родословную, чтобы составить пару робберов. Я играю в покер, безик, бридж с торгами и договорной бридж, и играю неплохо.

Мэнорс оживился.

— Тогда в кантри-клубе вы станете своим человеком. Там после ленча собираются профессионалы парного бриджа. Шейрон не любит гольф, но теннис она обожает. Поищите предлог, чтобы отказать ей в партнерстве.

— Сошлюсь на старую травму — падение с лошади на псовой охоте, — скромно предложил я.

Ему вовсе не показалось это забавным. По его оценивающему взгляду, брошенному на Карла, я понял, что Мэнорс сомневается в выборе кандидата на роль псевдовоздыхателя своей дочери. Но нужно обладать неуемной фантазией, чтобы представить на этом месте Карла, даже осыпанного золотом и с жезлом магистра рыцарского ордена в руке. При всем умении недурно изъясняться он был похож на скрюченный телеграфный столб, и любая одежда висела на моем помощнике мешком.

— Для начала займемся вашим гардеробом. У меня прекрасный портной, и через пару дней вы сами себя не узнаете. Не поехать ли нам прямо сейчас? Вы свободны после обеда?

— Не совсем. Надо предупредить патрона.

Оставив его с Карлом, я постучал в кабинет шефа.

— Мы все обсудили, — доложил я. — Мое имя Мэтью Руд, и я из Нью-Йорка. Правда, не знаю, в каком отеле живу, а мистер Мэнорс горит желанием познакомить меня со своим портным. Кстати, мы к нему и собираемся. Дополнительные указания будут?

Капитан кивнул.

— Ситуация весьма деликатная, Руд, вы должны отдавать себе отчет в том, что она может стать взрывоопасной.

— Согласен. Если мы ошибемся, мадам устроит грандиозный скандал.

— Меня меньше всего волнует реакция миссис Вайтер, — фыркнул Спэнглер. — Не хотелось бы во время облавы подцепить кого-нибудь из семьи мэра или других почтенных особ, что вовсе не исключено. Если вам удастся попасть на один из приемов…

— Вы полагаете, что я войду во вкус, сэр?

Но шеф пропустил мою реплику мимо ушей.

— Вам придется смотреть в оба. Операция не состоится, если среди приглашенных окажутся лица, с которыми муниципалитет не жаждет иметь неприятности.

Я не сомневался, что вышеупомянутые особы какое-то время будут обходить дом Изабель Вайтер десятой дорогой. Уж капитан об этом позаботится.

— Короче говоря, обыск делаем в первый же вечер?

— Надеюсь, улик будет достаточно. Дама, естественно, поднимет шум, но все это не должно беспокоить. Никто в административном аппарате пальцем не шевельнет в ее защиту.

— О’кей, сэр.

К портному мы отправились на автомобиле Мэнорса.

— Мистер Мэнорс, — начал я, как только машина тронулась. — Не настало ли время мне ближе познакомиться с вами?

Он был удивлен.

— Я президент сталелитейной компании «Эффингтон». «Эффингтон» — самый мощный завод в нашем городе.

— Это все?

— Не вижу смысла в вашей дальнейшей осведомленности, — парировал Мэнорс. — Встречались-то мы всего один раз.

— Как мы обращаемся друг к другу? — Я закурил. — Или учитывая ваш возраст…

Мэнорс перебил:

— Мы добрые друзья. И это все. Я не имею обыкновения приглашать в дом случайных людей. Шейрон нашла бы это странным, даже если предположить, что дружеские чувства возникли у меня с первой встречи.

— Конечно, Мартин, — согласился я.

Автомобиль остановился у особняка с рекламой «Альфред Шварц. Индивидуальный пошив платья». «Если его клиентуру составляет публика, здесь проживающая, — подумал я, — то мастер он должен быть превосходный».

Мы прошли прямо в мастерскую, заваленную отрезами тканей, швейными машинками и столами с портняжными инструментами. Две двери вели в примерочную и небольшой кабинет. Шварц, маленький, чудной старикашка с круглым брюшком, недостатка в клиентах не испытывал. Добрых пять минут он не замечал нашего присутствия, завершая крой. Наконец, поднял глаза, давая понять, что может уделить нам с пол минуты…

— Слушаю вас, мистер Мэнорс.

Тот представил меня мастеру, который ответил кивком вместо рукопожатия, и объяснил цели визита. Портной озабоченно взялся за сантиметр.

— Джо!

Возникший из примерочной Джо украсил бы собой любую футбольную команду или боксерский матч. Ростом он был сантиметров 180 и весил, должно быть, килограммов 120, большинство из которых составляла развитая мускулатура. Несмотря на внушительные габариты, карандаш в его руке вздрагивал при каждом окрике маленького толстяка.

— И зачем тратить деньги на подобное барахло? — Шварц рассматривал мой костюм, — Ткань невзрачная. Крой отвратительный. В нем вы похожи на босяка. Снимайте пиджак.

Он завертелся живым резиновым мячиком, манипулируя сантиметром и выкрикивая размеры для Джо, комментируя при этом недостатки моей, по его мнению, аномальной фигуры:

— Плечи — 155. У вас слишком толстая шея, мой дорогой. Без сомнения — толстый лацкан. Рукав — 82, грудь — 120, талия — 77. Вы не голодны? У нас есть булочки и кофе. Бедра — 92. Неудивительно, что одежда висит на вас мешком. Посмотрите на мою работу, сэр. Длина брюк — 108.

Он откатился с сантиметром на шее, уперев руки в бока:

— А сейчас вы что заказываете?

— Два костюма…

— Говорите быстрей, я не люблю терять время.

Я обратил взгляд к Мэнорсу:

— Да, мы думаем — два: спортивный пиджак, двое брюк и смокинг, — ответил тот.

Шварц засуетился вокруг отрезов ткани и, выбрав один, повернулся:

— Коричневый вам к лицу. И не вздумайте носить серый, подобный этому предмету. — Он ткнул пальцем в то, что я до сих пор наивно считал своим костюмом. — Пощупайте мой товар.

Я так и сделал, но это было ни к чему: я не отличу настоящий твид от упаковочной ткани.

— Прекрасно, — пробормотал я.

— Костюм из ткани № 27,— крикнул он Джо. — Заостренные борта, накладные карманы. А теперь выбирайте материал на другой.

— Может быть, голубой, — рискнул подать голос из своего угла Мэнорс.

Старикашка тут же его осадил:

— Вы беретесь определить, какой цвет больше подойдет человеку? А если я возьмусь указывать вам на вашем заводе, как надо варить сталь?

— Это только предложение, — оправдывался Мэнорс.

— А кто вас просит предлагать? В голубом он будет похож на служащего отеля. Вот темно-зеленый — совсем другое дело.

Затем он предоставил мне самому выбрать отрез для смокинга и спросил, когда мы желаем получить заказ.

— Два дня нас устроит.

— Два дня?! — воскликнул Шварц. — Или я похож на восьмирукого осьминога?

— И когда мы сможем забрать их? — спокойно осведомился Мэнорс, хорошо зная своего портного.

Произведя нужный эффект, Шварц решил быть снисходительным:

— Послезавтра, ровно в три часа дня. И не опаздывайте.

— Я бы не осмелился, — заверил я его.

Возвращаясь к машине, я еще раз вгляделся в своего спутника.

— Что-нибудь случилось?

Я не нашелся, что ответить. Мне вдруг стало ясно, что в мистере Мэнорсе было что-то от человека с рекламы: одет он был безупречно.

Мне очень хотелось узнать стоимость моих будущих элегантных костюмов, но я опасался, что после этого не смогу в них свободно передвигаться. И я решил не торопить время.

Ровно в три часа в пятницу я заехал к Шварцу. Заказ был готов. Я отдавал должное таланту мастера, разглядывая себя в зеркале примерочной, — костюмы сидели так, словно я родился в них. Я преодолел искушение и аккуратно уложил их в коробки, потому что чадо Мэнорса, по его словам, сегодня отсутствовало. Вечер оказался свободным, и я решил навестить родителей.

Надев один из костюмов, я отправился в Южный квартал города. Обоим моим старикам по шестьдесят три года. Отец все еще работает. Они могли бы позволить себе апартаменты получше, но отцу отсюда удобнее ходить на работу. Да и к тому же они слишком привязаны к польскому кварталу. Я так и не смог уговорить их купить новый домик в квартале, менее заселенном.

Родители переехали в Штаты еще детьми и теперь американизировались окончательно. Даже свое имя отец переделал: из польского Болешлава в Болеслауса. Но взгляды стариков не изменились ничуть.

Благодаря информации, которую он добывал из газет, у моего папы было невысокое мнение о полиции вообще и о нашей в частности. Маму же волновали совершенно другие проблемы.

— Почему бы тебе не снять квартиру поприличнее? — спрашивала она.

— Меня вполне устраивает моя комната.

Единственным человеком в нашей семье, кто действительно верил мне безоговорочно, была моя сестра Джулия. Ей 25 лет, и выглядит она очень привлекательно. У многих парней перехватывает дыхание при одном ее появлении. Однако Джулия не спешила с выбором, хотя у нее не было недостатка в предложениях руки и сердца. Мама боится, что Джулия так и не выйдет замуж, папа опасается обратного.

Я надеялся сразить родителей своим респектабельным видом, но последствия оказались неожиданными. Бросив на костюм косой взгляд, отец проворчал:

— Я так и знал, что ты берешь взятки. На твое жалованье это купить невозможно.

— Великолепный костюм. В нем ты похож на директора крупной компании, — добавила мама.

А Джулия заявила, что я должен жениться.

— Это нужно для работы, — объяснил я. — Я должен именно так выглядеть некоторое время.

Мама, тихо охнув, села. Зато Джулия пришла в восторг. Она представила, как лихо разделывается ее шикарный брат с целой бандой головорезов. Только отец остался безучастным — в его представлении служба в полиции выглядела буднично.

— В этом нет ничего страшного, — успокаивал я маму. — Я даже не беру оружия.

Мама вздохнула облегченно, Джулия — разочарованно. Папа не выразил никаких эмоций — он никогда не считал мою профессию по-настоящему опасной.

Я предупредил своих домашних, чтобы они не беспокоили меня на службе и дома пару недель, и попрощался.

Утром следующего дня я поселился в отеле «Лe-Лэнд» как Мэтью Руд из Нью-Йорка. Карл заказал мне номер на восьмом этаже. Оттуда я сразу же позвонил Мэнорсу. Мне ответил голос слуги:

— Одну минутку, сэр.

Мэнорс сразу же поднял трубку:

— Слушаю.

— Это Мэт Руд, Мартин.

— Неужели! — воскликнул он. — Когда же вы прибыли?

Я не знал, сколько телефонов в доме Мэнорса, и продолжал валять дурака:

— Сегодня утром. Я остановился в «Ле-Лэнде».

— И надолго?

— На одну-две недели. По обстоятельствам. Хочется посмотреть на рысистые бега.

— Блестяще, — с энтузиазмом продолжал мой собеседник. — Мне хотелось бы пригласить вас к ленчу.

Можно было продолжать в том же духе и дольше, но я всерьез опасался, что Мэнорс переигрывает, и решил закругляться.

— О'кей. Адрес я знаю. В котором часу?

— Вас устроит в полдень?

— Я буду.

Для того чтобы привести себя в порядок, в моем распоряжении оставалось около трех часов. Обычно у меня уходит на это не более получаса. Я не спеша принял душ и начал одеваться. Для первого раза я выбрал спортивный пиджак и светлые брюки. Было непривычно без оружия, но оно совершенно не вписывалось в имидж плейбоя. И я сунул пистолет и кобуру в чемодан.

В 11.20 портье должен был подогнать к подъезду взятый напрокат «форд». Я действительно опасался, что Мэнорс переиграет, расхваливая своего нью-йоркского приятеля. Не хотелось, чтобы его дочь с самого начала прониклась ко мне недоверием.

Дом Мэнорсов находился в самом респектабельном квартале Сан-Сесилии на Вест-Шеридин Драйв. Это было роскошное здание из розового гранита с большой лужайкой и бассейном. Я прошел по аллее, посыпанной гравием, и увидел трех человек возле бассейна. Двоих мужчин в легких куртках и девушку в ярком свитере и шортах. Ее длинные стройные ноги прекрасно сочетались с тем, что было скрыто свитером. Я не знал другого мужчину, а Мартин Мэнорс сразу же поспешил мне навстречу.

— Я так рад вас видеть, Мэт! — неестественно обрадовался он и похлопал меня по плечу.

— Взаимно, — процедил я сквозь зубы, улыбаясь незнакомцу и девушке.

Немного смутившись, Мэнорс подвел меня к двоим у бассейна и уже более натурально произнес:

— Познакомься, Шейрон, — это Мэтью Руд, мой друг. Мэт, — обратился он ко мне, — моя дочь, Шейрон. А это Говард Фарелл.

Я представлял ее себе гораздо старше, с вульгарными чертами лица, когда в полицейском участке речь шла об алкоголе, наркотиках и оргиях. Передо мной же оказалось прелестное создание с ангельским личиком и нежным пушком около рта. Взлохмаченная копна волос увенчивала это чудо. Но продуманный беспорядок на ее голове совсем не портил картину, а, наоборот, придавал ей вид шестнадцатилетнего сорванца, живого и непосредственного. Ростом она была сантиметров 155, и каждый из них был просто великолепен.

Говард Фарелл был худощавым парнем моих лет с красивым загорелым лицом и явно относился к типу самоуверенных нахалов.

— Очень приятно, мистер Руд, — промурлыкала Шейрон.

Я учтиво поклонился. Говард, улыбнувшись, пожал мне руку. Шейрон изо всех сил старалась быть вежливой:

— Отец сказал, что вы из Нью-Йорка. А в Сан-Сесилии по делам?

В погоне за развлечениями, — небрежно отозвался я. — Бизнесом я не занимаюсь, мисс, и отношу себя к прожигателям жизни.

Красавчик Говард оживился:

— Позвольте поприветствовать вас в клубе бездельников. Мы с Шейрон тоже считаемся паразитами на теле нашей экономики. Но какие же особенные развлечения привели вас из Нью-Йорка?

— Скажем, рысистые бега.

— Я всегда считал, что в Нью-Йорке достаточно ипподромов, — заметил он удивленно.

Я ожидал такого поворота. И хоть я раньше никогда не бывал на скачках, но старина Карл знал о рысистых бегах больше всех жокеев, букмекеров и лошадей, вместе взятых.

— Сюда я прибыл следом за Этиле Боем. Этот рысак родом из Южной Батавии. В понедельник вечером он дебютирует.

Фарелл был озадачен, а я был рад стараться:

— Ему не будет равных в этих местах.

Моя прихоть тащиться за породистым рысаком из Нью-Йорка немало удивила Говарда, но его попытки разговорить меня были прерваны запахом жареного мяса, которым потянуло из гриля. Мэнорс бросился спасать наш завтрак. Шейрон тем временем придирчиво изучала меня.

— Что общего у вас с моим отцом, мистер Руд?

— Что вы имеете в виду?

— После вашего звонка он вдруг так засуетился, как будто ему предстоит принимать у себя в доме испанского посла. Он назвал вас своим лучшим другом, но раньше я никогда не слышала имени Мэтью Руд в нашем доме.

Именно этого я и опасался. И начал плести, улыбаясь через силу:

— У всех есть свои маленькие тайны, мисс. Иногда президенты корпораций поддерживают дружеские отношения со своими акционерами. У меня же завалялось пара акций компании «Эффингтон».

Она улыбнулась:

— Это многое объясняет.

Гамбургеры были готовы, и слуга расставил закуски и фрукты на столе с приборами.

За завтраком я обратил внимание на то, что Шейрон явно неравнодушна к Говарду. Хотя он больше общался с отцом девушки и со мной, очевидно, он был ее гостем.

Говард Фарелл меньше всего походил на одного из членов президентского совета компании «Эффингтон», зато очень напоминал описанный Мэнорсом идеал дочери. Он уже сообразил, что мой приезд на бега вызван достаточно достоверной информацией, и ему теперь не терпелось поучаствовать в прибыльном деле.

— Этиле Бой — первоклассный рысак, но на родине у него сильные противники, — подливал я масла в огонь. — Там он всего лишь четвертый. Поэтому хозяин и привез его сюда. Цифры, почерпнутые из широчайших познаний Карла и бюллетеней скачек, позволяли мне так утверждать.

Говард продолжал настаивать:

— Вы можете быть уверены, что он придет первым в понедельник?

Я кивнул и продолжил, цитируя Линкольна:

— За несколько дней тренировок его подготовят, дадут привыкнуть к местности. Я дам вам знать о готовности Этиле Боя, если это вас интересует.

Это его более чем интересовало. Он написал мне номер своего телефона и просил звонить в любое время. Мэнорсу наша болтовня была совершенно не интересна, поэтому большую часть завтрака он молчал. Шейрон также не интересовалась бегами. Ее попытки привлечь внимание Говарда оказались безуспешными, и, сменив тактику, мисс Мэнорс начала проявлять повышенное внимание к моей персоне. Она поставила свою чашку на стол и поднялась:

— Погуляем, мистер Руд?

Я не мог отказать даме, хотя, признаться, мне хотелось допить свой кофе. Я резво вскочил с места, девушка дружески взяла меня под руку и повела к скамейкам в глубине сада. Фарелл лишь рассеянно глянул в нашу сторону.

Три яруса скамеек, расположенных террасами, соединялись каменными ступенями. Летом и весной здесь наверняка все было в цвету. Шейрон уселась на скамейку внизу, я устроился рядом и достал пачку сигарет.

— Благодарю, — девушка лихо закурила и выпустила дым в мою сторону.

Я оглянулся. Шейрон неспроста выбрала это место — Мэнорс и Фарелл не могли нас увидеть.

— Вы увлекаетесь садоводством?

— Садоводство занимает слишком много времени для того, чтобы нравиться, — Она тряхнула головой. — Это любимое занятие папочки.

— А ваше хобби?

— Мужчины, вечеринки, танцы босиком — все, что забавляет. А с некоторых пор — и бега.

— В самом деле? И давно это произошло?

— Во время завтрака. Вы бы хотели быть моим консультантом?

— Конечно. Я намерен рискнуть сотней-другой баксов в понедельник вечером. Если хотите, мы можем поехать вместе.

— С удовольствием.

— А Фарелл? Он не станет возражать? — Я курил с отсутствующим видом.

Она одарила меня значительным взглядом:

— Его это не касается.

— Но мне показалось, — откашлявшись, я продолжал осторожно: — Между вами что-то произошло, и мне не хотелось бы… стать причиной…

— Да с чего вы взяли? — засмеялась Шейрон.

Я согласился.

— Итак, в понедельник вечером встречаемся, — она лукаво подмигнула.

— До понедельника слишком долго ждать. Вы разрешите пригласить вас сегодня?

Она с серьезным видом обдумывала мое предложение:

— С Говардом свидание в субботу, на сегодняшний вечер у меня нет планов.

Я подумал: «Как бы не так!» — и начал было:

— Вы и Говард…

Но она резко оборвала меня:

— Это не обсуждается. Мы просто друзья.

Друзья! Да она влюблена в него по уши. Ее раздирает ревность, и все заигрывания со мной ей нужны, чтобы привлечь внимание Говарда. Похоже, что мои шансы равны нулю. А жаль!

Прощаясь после завтрака и прогулки, Фарелл спросил, увидит ли он меня сегодня.

— Думаю, что нет. Мы с Мэтом решили поужинать сегодня в каком-нибудь кабачке, — съязвила Шейрон.

До сих пор я был мистер Руд. Фарелл пожал плечами, и мне пришло в голову: «Ревностью, сдается мне, здесь и не пахнет. Она только напрасно тратит время».

Говард пожал мне руку:

— Обязательно позвоните мне, Руд, — и добавил, обращаясь к Мэнорсу: — Благодарю вас за завтрак, сэр. Было приятно познакомиться с вашим другом.

— До свидания, Говард, рад был побеседовать с вами.

Фарелл не замечал ищущего взгляда девушки. Но когда он на прощанье помахал всем рукой, Шейрон ему не ответила.

— Сегодня вечером я вернусь поздно, — сказала она, как только машина Говарда скрылась за поворотом. — Если мы собираемся погулять вечером, я должна отдохнуть. Извините.

Не ожидавший такой беспардонной выходки Мэнорс не успел открыть рот, как я сказал:

— Ну конечно, Шейрон, отдохните, мы же пока поболтаем с Мартином. За вами я заеду в 18.30. Идет?

— Прекрасно, — без всякого интереса обронила она и пошла в дом.

Мэнорс беспомощно развел руками:

— Они думают, что могут позволить себе абсолютно все, а хорошие манеры считаются у них дурным тоном.

— Она расстроена. Не похоже, чтобы ее увлечение Фареллом было взаимным, — заметил я.

— Вы правы.

Мэнорс машинально вертел бокал.

— Обычно Шейрон первая бросает своих кавалеров. Не могу взять в толк, почему Фарелл решил оставить ее.

Нейрон богатая невеста, и я поначалу боялся, что Говард задумал жениться на ней. Он ведь парень не промах.

— Он разве не из числа состоятельных бездельников? — удивился я.

Мэнорс поставил бокал на столик.

— Он, безусловно, принадлежит к смазливым и ухоженным бездельникам, но к состоятельным — отнюдь. У его дяди водились деньги, но отец Говарда сумел от них избавиться. Во время второй мировой войны он играл на бирже на понижение и был известен как самый отчаянный авантюрист на Уолл-стрит. Когда цены подскочили, он оказался банкротом и пустил себе пулю в лоб. Говарду осталось кое-что из недвижимости, но это мелочь. Этих средств едва хватает на хлеб насущный.

— Это, однако, не мешает ему быть завсегдатаем клубов.

— У его семьи остались старые связи, — вступился Мэнорс, — Фарелл — один из основателей компании Вайтер. Это с его легкой руки Шейрон стала бывать в этом доме.

«Это меняет дело, — прикинул я. — Если не получится проникнуть к Изабель Вайтер при помощи Шейрон, полезным звеном может стать Говард».

Еще несколько минут мы побеседовали, после чего я откланялся, и хозяин проводил меня к машине.

— Что касается расходов — возьмите, — он протянул мне конверт. — И сообщите, если понадобится еще.

Я насчитал десяток банкнот достоинством по пятьдесят долларов.

— Когда операция будет окончена, вам будет представлен подробный отчет и возвращен остаток денег. Спасибо за отличный завтрак.

— Всегда рад видеть вас.

Когда в 18.30 я заехал за Шейрон, Мэнорса дома не оказалось. Она сказала, что отец тоже отправился куда-то ужинать. На девушке было открытое вечернее платье, которое выгодно подчеркивало белизну плеч и рук, грудь была что надо. Соперница Шейрон должна быть не просто красавицей, чтобы Говард предпочел ее.

— Шейрон, выбирайте, где мы проведем вечер. Я здесь новичок.

Для ужина она предложила «Амбер» и несколько ресторанчиков, чтобы выпить и потанцевать. Я не назвал бы начало вечера веселым даже при всем желании. Девушка ушла в себя и рассчитывать приходилось только на показную вежливость. Она, наверное, уже жалела о данном мне обещании. Я не мог заменить ей Фарелла.

И все же постепенно алкоголь и музыка сделали свое дело. Пила Шейрон много. Когда перевалило за полночь, в одном из баров она сбросила туфли и танцевала босиком. Танцевала она замечательно. Женщине достаточно немного выпить, и она увидит то, что желает. Я услышал знакомый комплимент:

— Вам надо было родиться женщиной, Мэт.

— Глупости.

— Мужчине незачем иметь такие глаза. Многие женщины отдали бы за них все.

— Вы предпочитаете правый или левый?

— Вы становитесь глупым, Мэт, когда выпьете, — она засмеялась.

К дому Мэнорсов мы вернулись в половине третьего ночи. В прихожей все еще горел свет, и она выключила освещение под навесом. Звезд не было. Наклонившись, девушка положила голову мне на плечо.

— Благодарю за прекрасный вечер, Мэт. Вам удалось развлечь меня.

— Завтра повторим?

— Если хотите. Вы играете в бридж?

— Конечно.

— В таком случае жду вас завтра в полдень. В клубе по воскресеньям разыгрывают двойные партии.

«Не обойдется без Фарелла, — подумал я, — и она опять начнет ломать комедию».

— Договорились.

Она подняла лицо. Я собрался чмокнуть ее по-приятельски, но горячие гибкие руки обвились вокруг моей шеи. Я почувствовал ее раскрытые губы. Быть может, Шейрон была влюблена в Фарелла, быть может. Во всяком случае, то, что последовало дальше, никак не походило на игру. Мы были одни. Лишь только сомкнулись наши губы, ее упругий язык начал ощупывать внутренности моего рта. Шейрон предпочитала «пилотаж». Мои руки заскользили по ее телу, поглаживая изумительные формы. В ответ она только сильнее прижалась ко мне. Но когда я попытался расстегнуть молнию, Шейрон отрицательно покачала головой.

— Не здесь и не сейчас, Мэт. Отец очень рассердится, когда вернется, зажжет свет и увидит меня полуголой.

— Тогда поедем ко мне.

— Не этой ночью, Мэт, — улыбаясь, прошептала она и поцеловала меня в нос. — Увидимся завтра в клубе. — Девушка, скорчив на прощанье очаровательную гримаску, скрылась в доме.

На пути в отель до меня вдруг дошло, что в нашем плане мы с Мэнорсом упустили одно очень существенное обстоятельство. Если в своем салоне Изабель Вайтер действительно угощает своих посетителей возбуждающими напитками и марихуаной, то заканчиваются вечеринки, несомненно, сексуальными оргиями. И если это на самом деле так, то чтобы попасть туда, я должен переспать с Шейрон, и при этом устроить ее как партнер. Другого средства я не видел.

И что только не выпадет на долю работника полиции нравов!

После обеда в воскресенье в Гиверсайдском кантри-клубе я преуспел в игре в бридж, что еще больше вознесло меня в глазах Шейрон. Обыграв доктора с супругой, мы сменили пары. Новые партнеры играли плохо и, сделав пару неверных ходов, поставили нас в сложное положение. К моему удивлению, Шейрон оказалась довольно опытным игроком. Мы дополняли друг друга и за одну партию набрали 800 очков. Но слабую игру партнеров не компенсировало даже это, и в результате мы остались при своих. Мне льстило восхищение Шейрон.

— Вам никогда не приходилось участвовать в международных турнирах, Мэт? — спросила она.

— Да ведь это только игра. Карьера профессионала меня не прельщает, мисс. Делать карьеру я вообще не намерен.

Фарелл появился в клубе, когда игра уже подходила к концу. Его партнершу звали Ива Арлингтон. Мне показалось, она часто бывала здесь. Она никак не могла быть соперницей Шейрон из-за преклонных лет. На вид ей было лет 70, но может быть и 170. Трудно предположить, что Говард питает личный интерес к столь почтенной даме. Шейрон познакомила меня со всеми, Изабель Вайтер в клубе не было.

Говард и миссис Арлингтон играли за другими столами, и ожидаемая сцена ревности не получилась. Зато в баре она разыгралась во всем блеске.

Фарелл и его спутница сели рядом с нами, я придвинул стул миссис Арлингтон и заказал коктейли. И если до этого момента Шейрон общалась со мной только любезно, как с партнером, то буквально в несколько секунд она превратила нас в пару воркующих голубков. Заметив, что Фарелл смотрит на нас, она пододвигалась все ближе и ближе ко мне, пока наши бедра не соприкоснулись. Одарив меня улыбкой, девушка наклонилась. При этом она прошептала то, что со стороны могло казаться любовным щебетом:

— Пожалуйста, еще коктейль, Мэт.

Пили мы сухой мартини. Ива Арлингтон прислушивалась изо всех сил, и я наклонился к самому лицу Шейрон:

— Две вишенки или оливку?

Маленькая лгунишка покраснела так, словно я предложил ей что-то оскорбительное, и метнула быстрый взгляд на Говарда. Но тот выглядел совершенно спокойным, и я был уверен, что в глубине души он был чрезвычайно признателен мне за то, что я избавил его от объяснений с бывшей любовницей. Мы заказали еще мартини и закурили. Девушка предложила покинуть это милое заведение и поехать пообедать. По выражению лица Ивы Арлингтон было видно, что Шейрон удалось ввести ее в заблуждение относительно наших дальнейших намерений. Шейрон же только упрочила ее в этой мысли, взяв меня под руку и продефилировав через весь холл, прижавшись ко мне.

— Переодеваться не будем, — непринужденно бросила она. На ней было трикотажное платье, вполне подходившее для ресторана, и переодеваться в самом деле было незачем. Да и я в новом костюме спортивного стиля выглядел этаким франтом.

Она предложила:

— Поищем другое место. В «Амбере» скучно.

Неторопливо мы шли к машине.

— Я уверен, что он воспринял это иначе, — заявил я.

— Кто — он?

— Говард Фарелл.

— Что вы хотите этим сказать?

— Оставим это, выбросьте из головы.

Но она не унималась:

— На что вы намекаете?

— Вы прекрасно знаете на что.

Шейрон догадывалась, что своей ребяческой выходкой она могла обидеть меня.

В маленьком итальянском ресторанчике, где мы обедали при свечах, подавали спагетти. Потом мы спустились в соседний бар и выпили по два мартини. Стараясь загладить обиду, нанесенную мне, Шейрон вела себя в высшей степени приветливо, но сохраняла дистанцию. Я заказывал и заказывал коктейли. Когда бармен объявил о закрытии, девушка очень расстроилась и капризно надула губки:

— Не хочу домой, еще рано.

— Я тоже, — подыграл я ей и поймал себя на мысли, что мне действительно не хочется расставаться.

— Я только-только… — начала было она, но тут же спохватилась, что ее слова могут быть неправильно истолкованы, — я хочу сказать, что мне очень хорошо с вами, Мэт.

— Я знаю, что нужно делать. У меня в номере есть бутылка хорошего вина.

— Прекрасно, — она даже не пыталась отказаться.

Только об одном я мечтал, входя в отель под руку с милой рыжеволосой девушкой, — чтобы нас не заметили лифтер или портье. Удивительно, но Шейрон вела себя так свободно, словно она всю жизнь посещала отели с мужчинами.

Я направился к двери, сказав, что хочу заказать лед и фрукты.

— Для чего? — она пожала плечами, — Будем пить из горлышка.

Я пошел в ванную комнату за стаканами. Дверной замок щелкнул. А когда я возвратился, то застал Шейрон стоявшую перед стенным шкафом в черной комбинации. Платье висело на дверце. Решив ничему не удивляться, я открыл бутылку. Девушка медленно подошла ко мне, взяла бутылку и, глядя мне прямо в глаза, сделала длинный-длинный глоток прямо из горлышка. Так же медленно она поставила ее на стол, сняла комбинацию, аккуратно повесила ее на спинку стула и, не опуская глаз, принялась расстегивать пояс.

Я схватил бутылку и зажмурил глаза. Когда я оторвался от горлышка, чулки уже висели поверх комбинации. Она стояла передо мной в черных трусиках и бюстгальтере того же цвета.

— Расстегните, пожалуйста, — сказала она и повернулась спиной.

Я кое-как помог ей, ощущая скованность во всем теле. Если бюстгальтер создан для того, чтобы поддерживать грудь, то Шейрон в нем нисколько не нуждалась. Ее полные, увенчанные прекрасными розовыми сосками груди возвышались, словно их поддерживали невидимые руки.

— Так и будете стоять?

Я направился к шкафу на негнущихся ногах и, открывая дверцу, услышал шаги — Шейрон прошла к кровати.

Мне не давало покоя чувство вины перед Мэнорсом. Шейрон была намного моложе меня и почти одного возраста с Джулией. И любому мужчине, попытавшемуся увлечь Джулию в гостиничный номер, я задал бы хорошую взбучку. Но, видимо, секс не представлял для Шейрон ничего сверхъестественного, это была просто одна из форм развлечения, даже менее значительная, чем теннис, бридж и танцы босиком.

Я подошел к кровати. Быстро выскользнув из трусиков, Шейрон осталась обнаженной и пристально смотрела на меня, разметав по подушке шелковые рыжие волосы.

— Не выключайте свет. Это забавно — видеть друг друга, не правда ли?

Я обнял ее. И в течение последующих часов пытался сообразить, почему Фарелл оставил девушку. В постели она была великолепна, ничего вульгарного я не заметил. Шейрон наслаждалась каждой секундой, освобожденной от условностей, и на этот раз не притворялась. Может быть, в этой страстности и скрыта причина разрыва?

Я привез девушку домой лишь под утро. С того момента, когда мы покинули отель, я уже ненавидел свою секретную миссию, и даже ни разу не вспомнил имени Изабель Вайтер.

В постели Шейрон напоминала извергающийся вулкан, но стоило нам одеться, она тут же сделала вид, словно ничего не произошло.

Обмениваясь короткими фразами, на обратном пути мы сосредоточенно курили, и ни о каких нежностях не могло быть и речи.

— Не очень-то вы любезны, дорогая.

— На мой взгляд, вы должны остаться довольны, Мэт.

— Вы и сами этого хотели, — заметил я, — возможно, мы подходим друг другу, но в вашем ко мне отношении нет ни капли влюбленности, поверьте.

— По-моему, вы слишком целомудренны, Мэт, — с легкой насмешкой произнесла она.

— Сегодняшняя ночь — только прелюдия. Почему-то большинство женщин пытается показать, что секс для них — сущая безделица. Только не для вас, Шейрон.

— Может быть, я честнее других, — непринужденно сказала она. — Я не отказываю себе в подобной безделице. Этой ночью вы мне понравились, но это не значит, что я хотела бы выйти за вас замуж. Тем более что в ваших глазах я наверняка выгляжу шлюхой.

Она смотрела в окно машины, глубоко затягиваясь.

— Вы поторопились вписать меня в список зануд и ретроградов, — мягко возразил я, — я — за свободные отношения, так же как и вы. Некоторое время я даже посещал секс-клуб «Ключ ключей».

— Ну да! Однако я не нахожу это забавным. Я предпочитаю свободный выбор. И не в моих правилах ложиться в постель с мужчиной, вытянувшим мой ключ.

Теперь я был абсолютно уверен в том, что она посещает дом Изабель Вайтер. Но задавать вопросы я воздержался. Я показал себя подходящим партнером, достаточно и этого.

После обеда в понедельник я позвонил Карлу.

— Колесо, кажется, завертелось, — сообщил я. — Напрямую имя Изабель не упоминалось, но я уверен, что она пригласит Шейрон, а Шейрон — меня.

— Ты исполнил свои обязанности? Как она?

— Тебя не касается, — оборвал я его. — Мы виделись сегодня днем, чтобы договориться о поездке на ипподром. Об Этиле Бое есть новые сведения?

— Большие деньги на него не ставь. Здесь вряд ли ему дадут выиграть. Хотя это мое мнение. Я дам знать, если что-то изменится.

— Мы будем в павильоне.

— Конечно, ты же теперь пижон при деньгах. Я буду на галерее как обычно. Если появится что-то новое, постарайся подойти к ограде павильона и следи за мной.

— Договорились.

На беговом поле Эверглейда первый старт начинался в 20.30. Чтобы успеть сделать ставки, нужно было прийти пораньше минут на 15. Мы с Шейрон сидели в павильоне уже в 20.00 и изучали программу. Я все время выглядывал Карла, но тот словно провалился сквозь землю.

Заявив, что на ипподроме она впервые, Шейрон очень удивила меня.

Павильон располагался в южной части поля. Отсюда открывался отличный вид на финиш. Легкая проволочная изгородь отделяла павильон от основных трибун. Здесь были бар и ресторан. Столики, расположенные полукругом, давали возможность наблюдать за забегом.

Перед поездкой мы пообедали и теперь ограничились только напитками. Мы продолжали изучать программу, потягивая коктейль.

Два доллара — мои обычные ставки на ипподроме. Я решил делать их из собственного кармана. Деньги папы Мэнорса существовали для состоятельного повесы из Нью-Йорка.

Этиле Бой выступал в пятом забеге. В первом я поставил на случайные номера — 1 и 4. Победил четвертый номер. Я посоветовал ей единицу во втором. Она увеличила ставку до 10 долларов, а я поставил по 50 долларов тоже на первый номер. Он и выиграл забег. Это был явный фаворит. Мой выигрыш составил 80 долларов, выигрыш Шейрон — 16. Она была возбуждена, как маленькая девочка на своем первом празднике.

— До чего легко можно зарабатывать деньги!

— Не надо увлекаться. Этот выигрыш может быть последним за весь вечер.

Ей везло, поставив на восьмой номер, в третьем забеге она выиграла еще 90 долларов. Во время перерыва я подошел к ограде, но Карла не было. Шейрон подошла и стала рядом.

— Вы больше не играете?

— Меня не вдохновляет ни одна из этих кляч, — с видом знатока ответил я.

— А маленькая Изидора, номер 7?

Я взглянул на табло. Шла выдача 50 и 1. Такого эффекта, видимо, не ожидал даже сам владелец.

— Шанс у вас есть, — порекомендовал я и услышал сзади:

— Привет, Мэт!

Я не спешил, хотя узнал голос. Медленно повернувшись, я увидел Джимми Уайтемора, который вместе с моей сестричкой улыбался мне. Джулию, впрочем, моя спутница интересовала гораздо больше.

— Ребята, привет! — разыгрывая полное безразличие и сделав им ручкой, я обратился к Шейрон:

— Скоро старт.

Мы отправились к столику, взявшись за руки.

Вопрос последовал незамедлительно:

— Кто это? Мне казалось, что у вас здесь нет знакомых.

— Кажется, Джимми, посыльный из отеля.

— И посыльный называет вас по имени?

— Да, но только этот. Я иногда люблю поболтать с ним — он славный малый.

— А кто эта милая блондинка?

— Откуда мне знать? Наверное, его подружка.

— Она вас, похоже, знает, — Шейрон не отступала, но в это время прозвучало: «Объявляется забег четвертого тура».

И она тут же сосредоточила внимание на лошадях. Маленький шанс, который я ей в шутку напророчил, сказочно возрос. Лошадь, идущая следом за фаворитом, попыталась достать его на повороте, сделала немыслимый скачок, и произошло столкновение. А шедшая в хвосте маленькая Изидора тем временем аккуратно обошла столпотворение и преспокойно пришла первой. Ее победа принесла Шейрон 492 доллара. Когда ликующая девушка побежала за выигрышем, я направился к ограде. Джулия и Джимми были вместе.

— Ребятки! — окликнул я их.

Они оглянулись.

— Не думала, что ты стыдишься меня, Мэт, — обиженно сказала Джулия.

— Что я вам говорил насчет двух ближайших недель? — строго спросил я.

Джулия широко раскрыла глаза.

— Мы чуть не разоблачили тебя? Ты на задании?

— Вот именно. Сделайте одолжение, исчезните отсюда немедленно, и не надо пялиться в нашу сторону. Все.

Джимми сконфузился:

— Ну конечно, Мэт.

— А кто она? — не унималась сестра.

— Двигай отсюда, сестренка, — прорычал я.

Скорчив гримасу, она взяла своего кавалера под руку и зашагала прочь. Я не сомневался, что мой старик будет в курсе. Мне уже слышались его слова: «Полицейским теперь поручают прогуливать барышень по ипподрому».

Выглядывая Шейрон, я снова услышал знакомый голос. На этот раз он принадлежал моему помощнику.

— Взгляни на табло, — отдышавшись, сказал он.

Я посмотрел. Там светились цифры 90 к 1 и номер 5. Пятый номер — Этиле Бой.

— Они выдерживали эту лошадь специально для сегодняшнего заезда. Не зевай, если курс резко упадет, значит, кто-то имеет на него серьезные виды, может быть, и сам хозяин.

— Я все понял, старина, спасибо.

— Меньше, чем самый низкий курсовой показатель, не ставь, — продолжал настаивать Карл, — потеряешь деньги.

Связной удалился, но у Шейрон было ястребиное зрение.

— Кто это был?

— Человек из конюшен, где содержат Этиле Боя. Я знаком с ним по Нью-Йорку.

— И что он сообщил? — неподдельно интересовалась она.

— Две минуты до старта.

— Пошли к кассам, — Шейрон тянула меня за рукав.

Изучая табло, я остановился у окошечка для ставок. Курс держался 90 к 1.

— Этот парень предупредил вас?

— Настоящего игрока предупредит табло, — с гордостью заметил я. — Мы будем играть, если упадет курс.

— Вы будете ставить 10 долларов, как обычно? — спросил я и добавил: — Идите к окошку и следите за мной. Будете делать ставку, если увидите, что я играю. Нужно успеть до закрытия кассы, поэтому поторапливайтесь.

За тридцать секунд до старта цифры на табло заплясали. Против пятого номера появилась цифра 30. Я подал знак девушке и быстро бросил кассиру две пятидесятидолларовые банкноты:

— Четыре раза на номер пять.

Я не успел сделать свой личный взнос в четыре доллара, потому что зазвонил колокол, и окошко захлопнулось. Шейрон подбежала ко мне:

— Сколько вы поставили?

Я небрежно показал ей пять жетонов. Глаза девушки округлились. Узнай она, что это деньги ее отца, они округлились бы еще больше.

Этиле Бой пришел первым. Шейрон выиграла 205 долларов, а капитал Мэнорса увеличился на 4120 долларов. И только я остался со своими двумя долларами в кармане. Единственным утешением было то, что мне так и не понадобилось звонить Говарду Фареллу. Я предложил Шейрон покинуть Эверглейд. Она была возбуждена настолько, что не заметила моего кислого тона и защебетала:

— Прекрасно, Мэт. Пойдемте пропустим по стаканчику у вас.

Перед обедом кроме аперитива мы выпили только по рюмочке в баре павильона. Шейрон казалась возбужденной, выигрыш сильно подействовал на нее. Но на этот раз девушка разделась в ванной и выключила свет.

Почувствовав в ней некоторую сдержанность, я сообразил, что Шейрон необходимы алкоголь или другие возбуждающие средства в качестве стимулятора.

Когда мы уже ближе к полуночи лежали в темноте отдыхая, она вдруг прижалась к моему плечу и спросила:

— Мэт, вы собираетесь все вечера проводить на бегах?

— Нет, конечно. Вы хотите предложить что-то интересное?

— Отвезите меня сейчас домой, вы должны собраться с силами, — загадочно произнесла Шейрон.

— Зачем это? — поинтересовался я.

— Я хочу вас пригласить на вечеринку в кругу друзей в среду вечером.

Я размышлял некоторое время, взвешивая предложение.

— Что это за вечеринка, перед которой надо собираться с силами?

Она тихо засмеялась.

— Увидите. Никто не может знать, что ожидает его на вечере у Изабель.

— Изабель?

— Это моя приятельница.

— Идет. Если вы обещаете интересный вечер, я согласен.

— Это я вам обещаю. Итак, не забудьте, в среду.

Я подумал: «Вот и все». И мне почему-то стало грустно. К пресыщенной среде, где ради развлечения используют возбуждающие средства, наркотики и групповой секс, я не питаю ни малейшей симпатии. Меня пугала возможная реакция Шейрон. Я ловил себя на мысли, что девушка мне симпатична. Более того, я чувствовал, что расстаться с ней мне будет трудно.

Я долго колесил по пустынным улицам после того, как отвез Шейрон.

Во вторник я позвонил Карлу:

— На вечер я приглашен завтра. Ты готов?

— Естественно. В доме только два выхода: центральный и в сад. Спрятаться рядом с центральным негде, поэтому я думаю блокировать его, когда все уже будут на взводе. В глубине сада можно будет разместить воздушно-десантную бригаду с парой танкеток и кавалерийский эскадрон. Как ты собираешься оповестить нас?.

— Фонариком. Два сигнала будут обозначать отмену операции. И ты сразу должен будешь увести людей. Это на тот случай, если среди гостей окажется кто-то, с кем наш капитан не желает портить отношения. Можешь смело идти на штурм, если будет четыре вспышки.

— Сигналы подавай от внутренней двери — мы будем там.

— Вот как? А почему не из-за печной трубы? Я буду сигналить оттуда, откуда смогу. А ты расставь людей так, чтобы контролировать весь дом.

— Хорошо, Мэт. Можешь на меня положиться.

— Мне ничего не остается. Тебе не кажется, что ситуация просто идиотская? Я в доме, где большая часть всех этих дам будет наверняка расхаживать нагишом…

— Еще бы! — перебил меня Карл. — Ты у нас всегда там, где опасней. Хотелось бы мне иметь твои карие глаза.

— Заткнись, — я взбеленился. — Иди готовь свою команду, — и повесил трубку.

Я еще раз повез Шейрон на бега, чтобы оправдать свой приезд в Сан-Сесилию. На этот раз нам не везло. Этиле Бой пришел вторым. Девушке это стоило 42 доллара, а мне — 12 моих кровных, Мэнорс же облегчился на три сотни.

Я отвез Шейрон домой. Предполагалось, что к завтрашнему вечеру я должен быть в форме.

В среду в 21.00 я заехал за ней. Надев смокинг по совету Шейрон, я дополнил его белым платочком в нагрудном кармане и маленьким фонариком — во внутреннем. На Шейрон было изумрудно-зеленое платье, которое облегало ее фигуру и издалека выглядело одной юбкой — настолько оно было декольтировано.

Крайстэл Драйв, 1132, был расположен в квартале особняков, отделенных друг от друга садами. Когда мы подъехали, было уже темно, при луне можно было разглядеть деревья, скрывавшие за собой людей капрала.

Дом миссис Вайтер — обширное двухэтажное здание из темного кирпича. По фасаду ярко светились почти все окна.

Аллея перед домом была забита автомобилями. У входа нас встретила высокая стройная блондинка лет тридцати. Она показалась мне красавицей, но позже я отметил, что ее скулы слишком выступают, а черты лица крупноваты. Портрет хозяйки дополняли белое, без единой морщинки лицо, великолепные зубы и, разумеется, безупречная фигура. Открытое платье цвета гнилой вишни подчеркивало пропорциональные линии ее тела. Грудь ее была высокой, но, как мне показалось, не такой упругой, как у моей спутницы.

Шейрон представила нас друг другу. Прислуги в доме не было, всех, очевидно, отпустили до утра. Меня представили и остальным приглашенным. Я насчитал позже пятнадцать гостей. Все пока выглядело весьма безобидно: мужчины в смокингах, женщины — в вечерних туалетах.

Одна половина гостей расположились вокруг бара в центре гостиной. Другая разместилась на диванчиках вдоль стен, беседуя вполголоса. Идиллия, да и только!

Там были четыре супружеские пары в возрасте от тридцати до сорока лет. Кое-кого я уже видел в кантри-клубе. Две девушки возраста Шейрон и двое парней, которые, как я понял, их сюда и привели, лет по двадцать пять.

Говард Фарелл и высокий мужчина лет пятидесяти, крепкого сложения, с седыми короткими волосами, похожий на прусского полковника, были последними из представленных. Мужчина назвался мистером Грэйсом. Я попытался было вспомнить, но Фарелл перебил меня:

— Я надеялся, что вы предупредите меня об участии в бегах Этиле Боя.

— Ради бога, простите, Говард, я и сам-то узнал об этом секунд за тридцать до старта и чудом успел сделать ставку.

Шейрон не удержалась:

— Мэт выиграл более четырех тысяч.

Говард быстро захлопал ресницами. Но я так и не узнал, что он собирался сказать — Изабель прервала нас:

— Бармена у нас нет, мистер Руд, но в баре вы найдете все необходимое.

Я подвел Шейрон к светящейся стойке, но из головы у меня не выходил человек по имени Грэйс. Я усиленно рылся в памяти, смешивая коктейли. Ну конечно! Им был Биг Джой Греко, муниципальный советник третьего округа, политический босс нашего города. Я выругался про себя: Греко как раз был тем человеком, хватать которого было опасно. Но я ведь мог и не узнать его, тем более что он пользовался псевдонимом. Для нашего отдела и лично для меня такой скандал мог иметь вполне предсказуемые последствия. И все же я решил действовать. Мне не терпелось показать фигу правителям нашего города. Да я и не предполагал никаких оскорбительных действий в адрес муниципалитета.

В гостиной ковер был скатан. По-видимому, предполагались танцы — в углу стоял громоздкий, поблескивающий никелем музыкальный ящик.

Я пытался разобраться в переплетении взаимных симпатий. Играла музыка. Фарелл и Джо Греко явно претендовали на расположение Изабель, а она вовсю развлекалась. Соискатели один за другим отправлялись менять пластинки, а по возвращении находили место занятым. Это напоминало рысистые бега, но определить фаворита было невозможно. Говард и Изабель танцевали. Греко исподлобья следил за фигурой в красном в объятиях Фарелла. Туда же испепеляющие взгляды устремляла Шейрон. Мне снова захотелось отшлепать ее. Танцуя со мной, она так и вертелась напротив пары Говард — Изабель. Я заметил недвусмысленные ухмылки на лицах некоторых гостей, мягко отстранил партнершу и отошел к бару. Музыка кончилась. Взяв резвый старт, Джо Греко подскочил к хозяйке и вцепился в нее. Шейрон явно надеялась, что Фарелл, оставшийся не у дел, подойдет к ней, но он сосредоточился на смешивании коктейлей. Шейрон резко обернулась ко мне, багровая от возмущения.

— Потанцуем?

— С меня довольно. Если действительно захотите потанцевать, я буду к вашим услугам, но быть в роли раздражителя не желаю.

Я подошел к бару, налил себе виски и выпил одним махом.

— Что случилось, Мэт? — виновато спросила она.

Танцевали все. Прямо напротив нас сидел поникший Говард. Постепенно моя обида прошла, и я шепнул Шейрон:

— Прекращайте этот балаган. Или вы привели меня на забаву публике? Вам не вернуть его таким способом.

— Извините меня, Мэт, — она закусила губу. — Я понимаю, что веду себя глупо, но ничего не могу с собой поделать. Чем она прельстила его? Что такое у нее есть, чего нет у меня?

— У нее есть Фарелл, — ответил я и тут же пожалел: глаза девушки наполнились слезами.

— Оставьте его, он ведь хочет этого.

— Я должна была догадаться в тот первый вечер, когда он выбрал ее. Казалось, это ненадолго, но я ошиблась. После была она, и только она. Я знаю, он бывает в этом доме не только на приемах.

— Конечно, — заметил я, — на одну ночь куда ни шло, а так — издевательство.

— В смене партнера я не вижу ничего плохого. У нас так принято. Но Говард всегда возвращался ко мне. А на этот раз он вернулся к ней.

«Вот так нравы!» — подумал я. Но пусть Шейрон считает, что я придерживаюсь тех же взглядов.

Музыка все звучала, но внимание всех было приковано к входящему в зал мужчине лет пятидесяти. Он был небольшого роста и совершенно неприметный, с венчиком седых волос на голове. Очки без оправы висели на кончике носа. На нем был синий потертый костюм, в руках он мял шляпу такого же цвета.

Выключив проигрыватель, Изабель быстро подошла к нему.

— Надо звонить, когда входите в дом, Росс, — резко, как удар, прозвучал ее голос.

— Я звонил, но, видимо, из-за музыки никто не слышал, — пробормотал он, — но это ведь и мой дом?

— Пока, до развода. Чего ты хочешь?

— Поговорить с тобой.

— Но у меня гости, ты же видишь. Ты не мог выбрать более подходящий момент?

На целую милю от нее веяло холодом.

— Но я же не знал, что ты даешь прием, Изабель, а завтра я улетаю. Пожалуйста, удели мне немного времени.

Изабель была вне себя, но сдержалась. Она извинилась и покинула гостиную вместе с мужчиной. Рядом с ней он выглядел смешно и жалко: она была дюйма на четыре выше своего спутника и моложе лет на двадцать.

— Это ее муж? — спросил я Шейрон.

— Да, жалкий недоносок.

— В самом деле, вид у него невзрачный. Давно они женаты?

— Около года.

Мне все стало ясно. Недавно ставшая миссис Вайтер, Изабель сразу же заявила о разводе и разделе имущества.

— Он постоянно умоляет ее остаться, — продолжала информировать меня Шейрон.

— Она добилась развода?

— Старичок упирается, но Изабель быстро его уломает. Попыхтит — и сдастся. А она получит приличные проценты.

Видимо, ему нравится, когда его держат в дураках. Не может быть, чтобы он не догадывался об истинных причинах этого брака.

— Чем он занимается?

Шейрон пожала плечами:

— Росс Вайтер? Он владеет агентством по продаже недвижимости.

Об этом человеке я слышал. Он был одним из самых богатых людей города. О его свадьбе писали в газетах. И о предстоящем разводе, вероятно, напишут тоже.

Окончившая танец последняя пара тоже подошла к бару. Кажется, это были супруги Эпл: у мужа уже наметилось солидное брюшко, а у миссис было довольно глупое лицо и необъятный бюст. Она уселась между Шейрон и мной.

— Не позволяйте себе оставаться весь вечер в моногамии, мистер Руд, у нас так не принято. Вы позволите пригласить вас на следующий танец? Не возражаете, Шейрон?

— Нет, конечно, — кивнула Шейрон.

Миссис Эпл взялась за дело, как только зазвучала музыка. Мне стало тяжело дышать. Уперев свои могучие формы мне в диафрагму, партнерша норовила прижаться ко мне еще и бедром. Я взмок. Миссис Эпл предпочитала танцевать, почти не двигаясь, — «танцы на пенни».

— Ваше имя? — промурлыкала она.

— Мэтью. Можно просто Мэт.

— Луиза.

— Рад познакомиться.

В ритме музыки мы балансировали на прямых ногах. Во время танца миссис Эпл терлась об меня и вздыхала.

— Какие планы у вас на сегодняшний вечер?

— Что вы имеете в виду?

— Вы в курсе, как проходят вечера у Изабель Вайтер?

— Я здесь впервые, — вздохнул я с сожалением.

— Запрещается оставаться с женщиной, которую вы пригласили или которая пригласила вас. Так что выбирайте себе партнершу. Я могу вам помочь, — она подмигнула, — как насчет Луизы Эпл? Или вы предпочитаете кого-то из этих сушеных селедок?

Я предпочел бы всех присутствующих женщин, вместе взятых, но промолчал.

— Вы просто куколка, — признался я.

Еще сильнее прижавшись ко мне, она проговорила:

— Я буду ждать вас у дверей кухни.

Меня сковал ужас предстоящего, и я пролепетал через силу:

— Хорошо, я найду вас.

Когда смолкла музыка, я проводил свою партнершу и вернулся к Шейрон. Мистер Эпл был очень любезен:

— Хотите коктейль?

— Будьте любезны, два бурбона.

В то время, когда готовились коктейли, я заметил супругов Вайтер, вошедших из соседней комнаты. У мистера Росса был вид побитой собаки — видимо, переговоры закончились ничем. Изабель обратилась к присутствующим:

— Пришло время перейти ко второй части нашего вечера. Джо, голубчик, заприте входные двери, будьте любезны.

Джо Греко исчез в глубине дома.

— Господа, прошу, — хозяйка жестом пригласила гостей в столовую.

Я стоял у бара, наблюдая за происходящим.

— Пошли, — теплая рука Шейрон сжала мне локоть.

В столовой мерцали свечи, окна были плотно зашторены. Огромная чаша для пунша, накрытая салфеткой, стояла в центре стола, а на меленьких тарелочках лежали коричневые сигареты, уже знакомые мне. Изабель сдернула салфетку: в густо-бордовой жидкости плавали ломтики фруктов. Хозяйка наполняла бокалы из хрустального половника. Шейрон взяла два — себе и мне.

— Пунш я не люблю, лучше то, что осталось в баре.

Шейрон тихонько засмеялась:

— А вы попробуйте.

Содержимое на вкус напоминало бордо, разбавленное апельсиновым соком.

— Это называется пунш для влюбленных.

Взяв со стола сигарету, она сунула ее мне в рот.

— Знаете, что это такое?

— Разумеется. Я в этих вопросах компетентнее вас.

Знала бы она, где приобрел я этот опыт!

Все закурили, и дым слоями стелился по комнате.

Я прикурил и протянул сигарету Шейрон. Сквозь дым я разглядывал окружающих. Джо Греко, тоже присоединившийся к компании, курил обыкновенную сигарету и держал в руке бокал с виски. Взглядом же он сверлил пару Изабель — Говард. «Все в порядке, — подумал я. — Пора вызывать десант». И извинившись, я направился в вестибюль.

— В центре коридора! — крикнула мне вслед Шейрон.

Я улыбнулся ей, и Говард с Изабель начали гасить свечи. Комната медленно погружалась во мрак. Наталкиваясь на мебель и чертыхаясь, я выбрался на террасу. Я достал фонарик и уже собирался подать знак, как вдруг краем глаза увидел маленькую фигуру человека, припавшего к окну столовой. Луна светила ярко, и я сразу узнал его. «Вот это да! Росс Вайтер, наблюдая в окно, подглядывает за шалостями своей супруги». Он был так увлечен попытками проникнуть взглядом сквозь плотные шторы, что я, не опасаясь, мог заниматься своим делом. Я просигналил и, предусмотрительно оставив дверь незапертой, бесшумно вернулся в столовую. Изабель и Говард все еще курили, в полумраке столовой плавал огонек сигареты.

Одна из девушек стояла прямо перед окном в гостиной, а толстяк Джо Эпл, сопя, методично раздевал ее. Помогая снять платье, девушка покорно подняла руки. Нижнюю юбку он стащил с нее прямо через ноги. Зайдя сзади, Эпл расстегнул бюстгальтер. Груди у нее были маленькие и острые, как у четырнадцатилетней девочки. Став на колени, он стал снимать с нее туфли, все так же сопя. Она помогала ему, поднимая ноги и обхватив его голову руками.

Около приглушенного проигрывателя танцевала пара. Я узнал их, когда они попали в полосу лунного света. Это был молодой человек и немолодая замужняя дама. Женщина была совершенно голой, а на партнере были только носки и туфли.

Я должен был для страховки подать сигнал из другой части дома и найти Шейрон. Мне не хотелось, чтобы наши ребята застукали ее с кем-нибудь из этих развратников. Выйдя из гостиной, я наткнулся на странную процессию: три белые фигуры гуськом поднимались по лестнице, положив руки на плечи друг другу. Лиц не было видно, но по очертаниям это были двое мужчин и женщина с крупными бедрами. В столовой осталась только одна пара. Изабель и Говард исчезли. Шейрон словно сквозь землю провалилась, а вместе с ней исчез и Джо Греко. Я услышал тихие шаги. Я наблюдал, прислонившись к стене. Росс Вайтер шел по следу: в темноте блеснули очки, и мимо меня прошмыгнула тень в шляпе. Лишь только я переступил порог, как из темноты на меня надвинулась монументальная голая фигура, горячие руки схватили меня за шею и голос Луизы Эпл прошептал:

— Дорогой, вы не заблудились?

Я отодвинулся и разглядел две огромные, свисающие почти до пупка груди.

— Как, милый, вы все еще одеты? Позвольте мне помочь вам, милый, — мурлыкала она.

Она начала стягивать с меня пиджак. От омерзения меня затошнило, и я спросил первое, что пришло в голову:

— Где здесь ванна?

Она тянула меня, как локомотив, хихикая.

Открывая одну из дверей, она сказала:

— Выключатель справа. Будьте осторожны со светом.

— Хорошо.

— Поторопитесь, дорогой. Я жду вас.

— Я постараюсь.

Когда звуки шагов босых ног удалились на приличное расстояние, я спустился в кухню. На ощупь отперев дверь, я просигналил фонариком четыре раза. Рядом возникла тощая фигура Карла.

— Входная дверь открыта? — спросил он.

— Да-да.

К дому спешили еще трое или четверо.

— Эд, одного оставь здесь, остальные — к главному входу. Через сорок секунд входим.

Карл посмотрел на светящийся циферблат.

— Все, пошли.

Мы проследовали в дом, подсвечивая фонариком. Карл включил свет на кухне. Эд и еще два полицейских прошли дальше, всюду вспыхивал свет.

Хотя музыка в гостиной все еще звучала, никто не танцевал. Молодой человек, составлявший пару замужней даме, бросился к одежде. Его партнерша возлежала на софе. Она приподняла голову и обвела всех недоуменным взглядом, не понимая, почему ее покинули.

Мистер Эпл со своей юной подругой устроились прямо на полу возле бара. Вскочив, он начал судорожно одеваться, а девушка, даже не опустив согнутые в коленях ноги, так и оставалась лежать.

В немыслимом переплетении конечностей в кресле расположилась третья пара. Когда зажегся свет, они сделали слабую попытку распутаться. За ними с интересом наблюдал агент, стоявший у двери.

— Кто это, мистер Руд? — спросила меня Луиза Эпл, все еще поджидавшая меня на лестничной площадке.

— Полиция, — ответил я, показывая свой жетон.

С минуту она переводила непонимающий взгляд с жетона на меня, потом покраснела, черты ее лица исказились, угрожающе подрагивал огромный бюст.

— Вы?! И это после всего, что между нами было?!

Карл с интересом взглянул на меня и коротко хмыкнул.

— Разберись здесь, — гаркнул я, — и займитесь теми, кто в столовой.

Когда я вышел в вестибюль, П. Д. Греко, полностью одетый, медленно спускался по лестнице. Оглядевшись, он спокойно подошел к бару и налил себе виски. Карл смотрел на него, вытаращив глаза. Я дернул его за рукав и увлек за собой.

В столовой полицейские упаковывали окурки и целые сигареты в пластиковые пакетики.

— Содержимое чаши и бокалов — в лабораторию, — приказал я, — жидкость, несомненно, содержит в себе возбуждающие компоненты.

Вместе с Линкольном мы направились по центральному коридору. В ванной никого не было. Оставались еще две комнаты: кладовая и маленький кабинет, в котором расположилась еще одна пара — вторая молодая девушка и мужчина, старше ее вдвое. Шум внизу вспугнул их, и они почти успели одеться.

— Полиция, дамы и господа. Пройдите в гостиную.

Когда они вышли, я заметил на стуле знакомое изумрудно-зеленое платье и пластмассовые сандалии Шейрон возле стола.

Забирая вещи Шейрон, я сказал:

— На второй этаж. Осталось еще человек двенадцать.

За исключением двух дам, находившихся в бессознательном состоянии, вся публика была уже одета. Тихонько всхлипывала Луиза Эпл.

Поднимаясь по лестнице, Карл все время поглядывал на одежду Шейрон у меня в руках. Объяснять я ничего не собирался.

В коридоре мы увидели три запертые двери. Я открыл первую и включил свет. По роду своей деятельности мне случалось видеть всякое, так что удивляться я уже разучился, но некоторые вещи меня все еще шокировали. На кровати лежали трое, вероятно, те, которых я видел на лестнице: молодой парень по имени Лестер, женщина, которую мне представляли как миссис Франклин, и еще один мужчина, но я никак не мог вспомнить его имени. Они изображали сандвич, в котором ростбифом была миссис Франклин, и хором возмутились, что им помешали.

— Полиция. Одевайтесь, — прогремел я и, не дожидаясь, пока они разберут свою пирамиду, поспешил за Карлом, входящим в комнату напротив.

— Никого нет, — произнес он. Трио, которое я потревожил, выскочило на лестницу и, пришлепывая босыми ногами, засеменило вниз по лестнице. Карл проводил их недоумевающим взглядом. Шейрон я нашел в соседней комнате. Абсолютно голая, она лежала на кровати. Ее отсутствующий взгляд блуждал, не замечая нас.

— Полиция, Шейрон, — я бросил на кровать одежду, — натягивай свое барахло.

Она мечтательно улыбалась. Я перевернул ее на живот и несколько раз шлепнул по круглому заду. Она только томно прикрыла глаза в ответ. Я пытался придать ей устойчивое вертикальное положение, но она раскачивалась взад-вперед, как маятник.

Карл втащил в комнату испуганного Росса Вайтера.

— Нашел в шкафу, — бросил он, с интересом глядя на Шейрон.

— Это муж хозяйки. Он, как и мы, следил за домом. Отпустите его.

Почувствовав свободу, мистер Вайтер заспешил к лестнице. Мой помощник продолжал смотреть на Шейрон оценивающим взглядом.

— Та самая девушка? — спросил он.

— Да, — ответил я холодно, — убери свои бесстыжие глаза и помоги мне.

Мы кое-как одели ее вдвоем. Но лишь только мы отпустили ее, она рухнула на кровать словно подкошенная.

Карл ломился в комнату напротив.

Оттуда послышался голос Говарда:

— Кто там?

Одетый, он сидел на кровати, облокотившись спиной на подушку. У изголовья горела лампа. Фарелл курил обыкновенную сигарету, разглядывая полицейский жетон Карла с явным безразличием.

— Так вы фараоны? Какой закон я нарушил, отдыхая здесь?

— Где Изабель? — спросил я.

— Я бы тоже хотел это знать, старина, — ответил он, приветливо моргая. — Она осталась у себя, чтобы навести марафет. Я жду уже долго, даже закурил, чтобы скоротать время.

Я приказал Карлу отвести его вниз.

Изабель я нашел в последней комнате лежащей в кровати. По всей вероятности, это была ее спальня, так как платье висело в открытом шкафу, а белье аккуратно лежало на стуле. Когда я зажег свет, она не шевельнулась. Я понял почему, когда подошел ближе. Женщина была мертва. Между ее грудей торчала изящная металлическая рукоять.

Глаза мертвой были широко раскрыты. Вытянувшись, с прижатыми к туловищу руками, она лежала на спине. Открылась дверь, и я услышал голос Карла:

— Все в гостиной. А кто это? Что, приняла большую дозу?

— Нет. Маленькое стальное лезвие, — сказал я.

Карл тихонько присвистнул:

— Мертва?

— Как видишь.

Он оглядел комнату и, посмотрев на меня, констатировал:

— На самоубийство не похоже.

— Убийство, самоубийство — это не наше дело. Звони в криминальный отдел.

Телефон был в гостиной, но звонить оттуда мне не хотелось — незачем болтать раньше времени. Вспомнив, что в кабинете был аппарат, я отправился туда. Карл вошел туда следом за мной и заявил:

— Послушай, Мэт, этот тип там, у бара, мне кого-то определенно напоминает. Особенно его круглая башка. Кто это?

— Мне представили его как мистера Грэйса, Джо Грэйса, если тебе угодно.

Но Карл не унимался:

— Мне кажется, этот «шар» я видел в газетах.

Сняв трубку, я вызвал бригаду криминальной полиции. Ровно через пять минут они прикатили. До их появления я успел разбудить Шейрон, затолкать ее в ванную комнату и умыть холодной водой. После этой процедуры она с грехом пополам могла держаться на ногах. Я попросил ее никуда не ходить, прислонив на всякий случай к бару.

Кроме трех женщин, все знали, что я полицейский, и злобно косились в мою сторону.

Бригаду криминальной полиции представляли лейтенант Роберт Вин и сержант Хэнк Картер. С ними прибыли эксперт, врач и фотограф. Я проводил их в комнату Изабель.

— Обратите внимание на положение тела, — заметил я Вину.

Боб Вин, маленький, коренастый человек с вечно недовольной физиономией, постоянно пребывавший в паршивом настроении, изливал на подчиненных свою желчь.

— Обратили. Что дальше?

— Такое впечатление, что ее уже приготовили для торжественных похорон, — заметил я.

— И что?

— А то, что это не самоубийство. Ее убили, и, мне кажется, не здесь, а сюда принесли и привели в порядок.

Лейтенант Вин уставился на меня.

— Что ж, тогда мы начнем с тех, кто во всем любит порядок, — он хохотнул, — а может быть, вы замените нас?

Я взглянул на Хэнка Картера, но он отвел глаза. Я вышел в коридор, прислонился к стене и стал ждать. Вин давал указания своим людям. Затем он обратился ко мне:

— Хорошо, Руд, расскажи-ка мне все по порядку.

Я объяснил, как мы здесь очутились, как проходила операция и даже то, каким образом очутился здесь его покорный слуга. Предложив спуститься вниз, я пообещал указать местонахождение каждого в момент нашего вторжения.

Что-то пробормотав, Вин все же направился к лестнице, и мы с Хэнком последовали за ним. Внизу лейтенант хмуро обвел всех изучающим взглядом и вдруг заметил П. Д. Греко. И без того кислая его физиономия вытянулась.

— Вы? Что вы здесь делаете, мистер Греко? — поинтересовался он.

— Меня пригласили на вечер, — ответил тот холодно, — А вы?

— Ты слышал, как он назвал его, Мэт? — Карл часто дышал мне в спину.

— Да, — ответил я, — но его представили как мистера Грэйса.

— Мне кажется, ты влип, — не унимался Карл.

— Мне надо поговорить с вами, Руд, — лейтенант пропустил меня в кабинет и плотно прикрыл двери.

— Как вы могли устроить облаву, зная, что в доме находится мистер Греко? — начал он.

— Что этот человек Джо Греко, я слышу от вас первого. Здесь его представили как Грэйса, Джо Грэйса.

— Вы что, не знаете муниципальных советников города? Да какой же вы к черту полицейский!

От сдерживаемой ярости его трясло.

— Я занимаюсь азартными играми, наркотиками, проститутками, — ответил я, — Знать служащих муниципалитета не входит в мои обязанности.

Физиономия Вина так покраснела от прилива крови, что я испугался, не хватит ли его удар.

— Я задал вам вопрос, — прорычал он.

— Два, я ответил на второй.

— Вы что, действительно не знали, что это П. Д. Греко?

— Этого человека я встретил впервые в жизни, — заявил я твердо. — Он назвал себя Джо Грэйсом. Наверное, из дипломатических соображений.

Вин потихоньку остывал.

— Фамилию Грэйс он носит на Западе. Вы понимаете, что это меняет все?

— ?

— Вы будете вынуждены снять все обвинения с этого человека, иначе он снимет с вас шкуру.

— А о трупе там, наверху, вы не забыли?

— Нет, конечно. Но действовать мы будем так, словно это обычный вечер отдыха, на котором мистер Греко был одним из приглашенных и на котором по причинам, нам пока не известным, была убита хозяйка дома. И о наркотиках, возбуждающих напитках и эротических играх никаких упоминаний. Вам понятно?

— Решений я не принимаю, лейтенант. Этим занимается лейтенант Спэнглер. Мое же дело — доложить ему.

— Ваше дело — помалкивать. И не вздумайте насвистеть что-нибудь репортерам. Это касается и ваших людей тоже.

— Хорошо, лейтенант.

Он повернулся и быстрым шагом вышел в гостиную и обратился к присутствующим:

— На ваши вопросы относительно незаконного вторжения в дом полиции сообщаю: в доме совершено преступление. Убита миссис Вайтер.

Реакция была различной: Росс Вайтер судорожным движением поднес руки к горлу и рухнул в кресло. Шейрон и две другие дамы все еще не пришли в себя и были безучастны ко всему на свете. Говард, Фарелл и Джо Греко одновременно бросились к лестнице.

— Всем оставаться на местах! — крикнул Вин. И уже более вежливо добавил: — Ей вы уже не поможете, только будете мешать. Там врач и несколько человек из лаборатории.

Нахмурив брови, Фарелл занял прежнее место на софе и закурил. Джо Греко сел в единственное свободное кресло и обхватил руками склоненную на грудь голову.

То, что ситуация изменилась выгодным образом, первой сообразила Луиза Эпл.

— Вы говорите, что смерть Изабель — единственная причина появления здесь полиции? — спросила она Вина.

— А вы знаете другую?

Лейтенант внимательно смотрел на нее. Присутствующие зашевелились. Со второго этажа спустился врач и сказал:

— Мы закончили. Можете отправлять ее.

— Что-нибудь прояснилось?

— Смерть наступила не более часа назад. Лезвие прошло сквозь грудину и засело в позвоночнике. Удар нанесен с большой силой. Для первого осмотра это все.

Джо Греко, безучастный ко всему, поднял глаза.

— Вы говорите, что Изабель убита?

— Разумеется. Поверьте мне, самоубийцы обычно действуют по-другому.

Я окинул взглядом всех, как только прозвучала эта фраза. И ровным счетом ничего не заметил.

— Доктор, когда вы говорили, что удар был нанесен с большой силой, вы имели в виду, что его нанес мужчина? — спросил лейтенант.

— Вовсе нет. Я только хотел сказать, что сам себе нанести подобную рану человек не смог бы. Ударить же его мог кто угодно — и мужчина, и женщина. Лезвие острое и тонкое. Заключение будет завтра утром лежать на вашем столе, лейтенант.

— Благодарю вас.

В гостиную вошли остальные сотрудники Вина. Эксперт протянул ему нож для разрезания конвертов. Тонкое жало лезвия, длиной сантиметров двадцать, без следов крови. Рукоять я уже видел.

— Отпечатки отсутствуют, — эксперт вздохнул, — видимо, убийца стер их. Большего я сейчас сказать не могу — нужно дождаться результатов анализов.

— Этот предмет мне знаком, — вмешался Фарелл.

— Когда дойдет очередь, мы займемся вами, — оборвал его Вин и обернулся к фотографу.

— Фотографии будут к утру, сэр, — ответил тот. — Ко мне есть еще что-нибудь?

— Не знаю пока. Вы и вы, — Вин ткнул пальцем поочередно в фотографа и врача, — останетесь пока здесь. Остальные свободны. Руд, — наконец он соизволил обратиться ко мне, — буду чрезвычайно признателен вам, если вы укажете мне местонахождение каждого из гостей в тот момент, когда вы, гм… появились в доме.

Я испытывал известные затруднения после беседы с лейтенантом наедине.

— М-м-м… Мы играли в одну игру, что-то наподобие пряток. Поэтому свет везде был погашен… И вот…

— Да-да, я знаю, — Вин с нетерпением перебил меня.

— Цель игры — угадать, чем занимается каждый. Мои м-м-м друзья находились в саду в ожидании приглашения. Это, видите ли, игра-сюрприз.

Соображая, действительно ли я усвоил его инструкции или просто издеваюсь, лейтенант хмуро смотрел на меня. Я продолжал:

— Я подошел к внутренней двери и встретил Луизу Эпл. Мы немного поболтали, я попросил ее подождать меня, и через секунду зажегся свет. Миссис Эпл все еще была там. При всем желании она не могла подняться наверх, совершить преступление и вернуться. Считаю, что эту даму можно смело вычеркнуть из списка подозреваемых.

Луиза вздохнула облегченно. Я продолжал:

— Три пары находились в гостиной. Все они оставались там после ухода миссис Вайтер. Так что с ними тоже все ясно.

Молодой человек, которого я застал на софе с пожилой партнершей, отрекомендовался как Ален Реджинальд. Подругу его звали миссис Элеонора Гейнс. Он заверил нас, что никуда не отлучался до того, как зажегся свет. Находившаяся в полуобморочном состоянии миссис Гейнс ничего сказать не могла. Но я подтвердил его показания, так как сам видел эту парочку. Я, разумеется, умолчал о том, чем они занимались. Развлекавшегося с дамой в кресле мужчину звали Глейд Гейнс, а его партнершу — Джоржина Гобб, и они в один голос утверждали, что до прихода полиции кресла не покидали.

«Как они вообще оттуда выбрались?» — подумал я. Джордж Эпл представил свою подругу как мисс Пэнни Доул, которая не осознавала происходящего так же, как и Элеонора Гейнс. Мне также пришлось подтвердить алиби этой пары.

— Эти люди, — я повернулся к паре из кабинета, — находились в гостиной до того, как миссис Вайтера покинула ее.

Лейтенант продолжал выяснять обстоятельства дела. Следующей заговорила миссис Франклин:

— Мистер Габб, мистер Хард и я можем доказать свою невиновность. Мы беседовали в одной из комнат на втором этаже.

— Втроем? — удивился Вин.

— Мы не захотели участвовать в игре, — она поджала губы. — И мы решили поболтать в свое удовольствие, найдя тихий уголок, чтобы нас не беспокоили.

— Это правда, лейтенант, — вставил я, — наверх они поднимались втроем, и когда я открыл дверь, то увидел всех троих.

Осталась последняя четверка: Говард Фарелл, Джо Греко, Шейрон Мэнорс и Росс Вайтер. Вин начал с Говарда, который объяснил, что поднялся наверх вместе с Изабель уже после того, как погас свет. Оставив миссис Вайтер у двери ее комнаты, сам он зашел в комнату напротив.

— Зачем вы ждали миссис Вайтер? Что собирались делать?

«Ну и вопросы!» — подумал я.

Какое-то время Говард смотрел на лейтенанта, потом заявил, четко отделяя каждое слово:

— Для того, о чем вслух мне не хотелось распространяться.

И добавил, повернувшись ко мне:

— Вы тут рассказали чудесную рождественскую сказку. Я промолчу по той причине, что тоже не хочу оказаться безнравственным.

— В отличие от меня, вы среди друзей, — заметил я, — Вряд ли они обидятся на вас.

Фарелл пожал плечами.

— Изабель всегда раздевалась у себя. А потом обнаженной проскальзывала в мою комнату. Я ждал ее.

Росс Вайтер молчал, подавленный. Джо Греко смотрел на Фарелла как мясник на телка, но тот не обращал на них внимания.

— У вас с миссис Вайтер была интимная связь? — поинтересовался Вин.

— Выходя за рамки приличия, скажу, что это именно так.

— Вы не покидали свою комнату?

Говард кивнул. 

— И вас не интересовало, почему она задерживается?

— Я был слегка навеселе, — объяснил Говард и уточнил: — Под воздействием алкоголя. В таком состоянии время для меня движется несколько иначе. Мне даже не показалось долгим отсутствие Изабель.

Некоторое время лейтенант молчал, не спуская глаз с Фарелла, а затем, вежливо обращаясь к П. Д. Греко, осведомился:

— Где в это время были вы, мистер Греко?

— Я искал Изабель.

— И вы нашли ее? — рискнул я вставить слово.

— На что вы намекаете, Руд? — тон Греко отдавал металлом.

— В тот момент, когда зажгли свет, вы спустились. Вам удалось найти ее комнату?

— Мне неизвестно, какая из комнат принадлежит Изабель. Я никогда не поднимался к ней. Открыв первую попавшуюся дверь, я увидел троих э-э-э… беседующих. Но тут же спустился вниз, не желая никому мешать.

— Так вы утверждаете, что наверх никогда не поднимались? — продолжал допытываться я.

Но тут вмешался Вин:

— Думаю, мы можем верить мистеру Греко на слово. И если он говорит «нет», значит, так оно и есть.

— Нет, лейтенант, позвольте мне ответить. С Изабель я знаком давно, но официально был приглашен только сегодня. Мне не приходилось бывать дальше гостиной.

Вину не терпелось поскорее закончить с Греко, и он обратился к Шейрон:

— Что можете сказать вы, мисс Мэнорс?

Шейрон все еще была не в себе и наверняка ничего не помнила.

— Шейрон, вы разделись в кабинете, мы видели вас в лунном свете, — подсказала молоденькая Нэнси Форд.

Наконец до лейтенанта дошло, что он ведет себя некорректно. Нужно было допросить каждого в отдельности и заставить их дать письменные показания. Но было поздно.

— Сами-то хоть что-нибудь помните?

Шейрон отрицательно помотала головой.

— Ножичек для писем я видел именно в кабинете, — как бы невзначай обронил Фарелл.

— Так вот что блестело на столе, Эрик, — воскликнула Нэнси Форд, — помните, мы все гадали, что бы это могло быть?

— Точно, — подтвердил Эрик Франклин. — Она его и взяла.

— Совершенно верно, — вмешался Росс Вайтер, — Я был в центральном коридоре, когда мисс Мэнорс вышла из кабинета с этой штукой в руке. Я пошел за ней. Мало ли что… — он развел руками.

Все впились глазами в девушку. Шейрон стояла растерянная, прислонившись к стойке бара. Ее рыжие волосы были спутаны, лицо покрылось пятнами.

— У вас кошачье зрение, если вы смогли увидеть ее в темноте, — заметил я Россу.

— Я встретил ее раньше, когда она выходила из кабинета. Ночь лунная, и я четко видел мисс Мэнорс в проеме двери: она была совершенно раздета и держала в руке блестящий предмет.

— Именно так, — вмешался Джордж Эпл, — я тоже заметил силуэт у окна, поблескивающий предмет в руке, так же, впрочем, как и мистера Вайтера.

— Я поднялся по лестнице, нельзя сказать, что я шел следом.

— Потрудитесь объяснить, — заорал Вин.

— Я сомневался, стоит ли идти дальше, и остановился у лестницы. Я узнал то, что хотел. Вот тут-то эта мисс и появилась из кабинета.

— Мистер Вайтер не был приглашен на вечер, лейтенант, — вставил я, — его не ждали вообще.

— Как я уже сказал, лейтенант, — сказал Росс, поблагодарив меня кивком, — я узнал все, что хотел. Первым моим желанием было бежать отсюда подальше, но верх взяло любопытство. Что задумала молодая мисс? Зачем у нее в руках нож? Это мой нож, я купил его несколько лет назад, еще до женитьбы на Изабель. Мне и в голову тогда не пришло, что задумала мисс Шейрон. Скорее, я мог бы предположить самоубийство. Именно поэтому я и пошел за девушкой. Но когда я поднялся по лестнице, коридор был уже пуст.

— А что было потом? — спросил Вин.

— Открыв первую попавшуюся дверь, я услышал звуки, которые… — он пожевал губами и через некоторое время произнес: — Я понял, что ее здесь нет. Следующие две комнаты были пусты, а дверь слева я открывать не стал.

— Почему?

— Я не любитель подобных сцен.

— Что же потом? — лейтенант уже начал терять терпение. — Что потом?

— Напротив находилась комната Изабель, но я не стал заходить туда.

— Почему?

— Мне показалось, что мисс Мэнорс направлялась не туда.

— И вы даже не поинтересовались, чем занимается жена, стоя перед ее дверью?

Я послал бы к черту лейтенанта и всю его полицию, будь я на месте Росса. Но мистер Вайтер, понизив голос до шепота, проговорил:

— Нет. Если бы она оказалась там не одна, я предпочел бы не знать об этом.

«Чертов страус!» — подумал я.

Вин продолжал:

— Вы осмотрели остальные комнаты?

— Оставалась только одна, но я не успел в нее заглянуть, потому что в коридоре послышались шаги. Я не мог видеть, кто это, но мне показалось, что человек вышел из комнаты, сообщающейся со спальней Изабель. Я испугался и спрятался.

— А чего вы испугались?

— Наверное, того, что меня могут обвинить в соглядатайстве.

— Что было дальше? — продолжать расспрашивать Вин.

— Ничего. Я сидел в своей комнате и думал. Когда же решил выйти, везде горел свет, по лестнице поднимались люди. Я залез в стенной шкаф, потому что не хотел ни с кем встречаться. Там меня и нашел этот капрал, — указал он на Карла.

Лейтенант некоторое время переваривал все услышанное, а потом уставился на Шейрон.

— Лейтенант, не надо спешить делать выводы, — заволновался я.

— Возможно, девушка и в самом деле принесла сюда нож, но она ровным счетом ничего не соображала, потому что была не в себе. И если бы кто-то вздумал отобрать оружие, у нее даже сил не было сопротивляться.

— У Шейрон как раз была причина, Руд, — тихо произнес Говард.

Вин резко повернулся к нему.

— Ревность, — так же тихо продолжал Фарелл. — То, что она ненавидела Изабель, могут подтвердить все присутствующие.

Я смотрел на него с неприязнью.

— Это правда, вы же знаете, — продолжал он, — Я в этом не виноват. Она втюрилась в меня, как кошка, и была готова вцепиться в глотку любой другой женщине.

— Подлец! — бросил я ему.

— Ну-ну, сержант, — Вин погрозил мне пальцем, — Я не допущу оскорблений в адрес свидетеля.

— Подонок, — с упорством повторил я.

Возможно, он действительно не виноват, что девушка влюбилась в него и ради этого дерьма готова на все. Но трепать об этом во всеуслышание своим грязным языком — подлость!

— Молчать! — Вин побагровел, как помидор. — И почему это вы так рьяно защищаете мисс Мэнорс?

— Все это дурно пахнет, — я покачал головой. — Девушка не могла убить. Она же от усталости с ног валилась.

Вмешался Хэнк Картер:

— Комната, где ее нашли, не сообщается с комнатой убитой.

— Это во-первых, — подхватил я, — а во-вторых, даже если предположить, что убила Шейрон, неужели она, находясь в бессознательном состоянии, перед тем, как уйти, аккуратно стерла отпечатки с рукоятки и придала телу положение, в котором мы его обнаружили?

— И все же оружие было именно у нее. Вы же не станете опровергать показания четырех свидетелей, Руд?

— Но не забудьте и вы, сэр, что в то же время наверху находились мистер Фарелл, мистер Греко и мистер Вайтер. И, по крайней мере, у двоих из них для убийства были мотивы куда более серьезные, чем у Шейрон. Мистер Вайтер ошеломлен увиденным. Он умоляет Изабель вернуться, она отказывает. Этому тоже, заметьте, есть свидетели. Есть отчего потерять голову. Что же касается мистера Греко, то он ревновал Изабель к молодому Фареллу точно так же, как Шейрон ревновала Говарда. Можете любого спросить об этом.

Лейтенант быстро взглянул на П. Р. Греко, но тот невозмутимо раскуривал сигару.

— Какие у вас отношения с этой девушкой, Руд? — Вин внимательно посмотрел на меня.

Я вел себя как последний идиот и мысленно трижды назвал себя кретином.

— Не люблю, когда кто-то расплачивается за чужие грехи, — отыграл я назад, твердя себе: «Спокойно, Мэт, спокойно».

— Чужие?! — заорал Вин, — У нее есть веская причина, подходящий случай, оружие. Что вам еще?

— Надо дать вразумительное объяснение по поводу стертых отпечатков пальцев и положения трупа. Ее уложили на кровать, убив в другом месте. А мисс Шейрон в ее состоянии просто физически не смогла бы все это проделать.

— Из вас вышел бы неплохой адвокат. Лучше, чем полицейский. Это все, что я думаю о ваших аргументах, — лейтенант рассмеялся, потом резко оборвал смех. — Следуйте за мной, мисс Мэнорс. Вы арестованы по подозрению в убийстве миссис Изабель Вайтер.

Дом Изабель Вайтер мы покинули далеко за полночь. Медицинский фургон увез тело. Лейтенант Вин отпустил врача и фотографа. Разъехались гости, предварительно подписав документ, запрещавший им без согласования с полицией покидать Сан-Сесилию.

Я курил на террасе, когда в сопровождении Хэнка Картера вышла Шейрон. Выглядела она неважно.

— Результаты анализов возьми завтра в лаборатории, — сказал я Карлу, — хотя, думаю, они не понадобятся.

— Дела… — протянул он.

— Вероятно, дел вообще не будет, — заметил я. — Биг Джой Греко — ты не забыл?

— Холостой выстрел, — пробормотал Карл. — И как это ты не узнал его, Мэт?

Я глянул на него холодно.

— К тому же лейтенант Вин просил меня…

— Просил? — Карл удивленно покачал головой.

— Просил меня, — продолжал я, — лично отрезать язык любому, кто пожелает поделиться своим мнением о произошедшем с прессой. Я предупредил вас. Все. Свободны.

Карл учтиво поклонился.

— Эд, не жди меня, — крикнул он, — Я поеду с Мэтом!

Выруливая со стоянки, я услышал вопрос:

— Мэт, — он сидел нахохлившись и медленно водил пальцем по приборному щитку, — Не мог бы ты объяснить, что с тобой случилось сегодня?

— Послушай, мне надоело объяснять. Этот тип был под чужой фамилией.

— Я не имел в виду Греко. — Было прохладно, и он закрыл окно. — Я хотел бы знать, как тебя смогла окрутить эта рыжеволосая шалунья?

— Не будь идиотом!

— Прав лейтенант, — сказал он, откинувшись на сиденье, — ты сейчас мало похож на полицейского.

— А по-твоему, значит, полицейский должен помалкивать, когда при нем кого-то обвиняют без достаточных оснований?

— Я же говорю, она тебя окрутила, — вздохнул Карл.

— Сделай одолжение, помолчи.

Сбросив скорость, я продолжал:

— Убила не она. И любому, кроме тебя и этого надутого болвана Вина, это ясно. Малышка запуталась, натворила глупостей, но девочка она неплохая.

— Я заметил, — хмыкнул Карл, — фигурка у нее — что надо. И еще, я помню, как ты, взбесился, когда я хотел разглядеть ее поближе.

— Если ты хотел разозлить меня, то считай, что тебе это удалось. Да, она нравится мне. Очень. Но больше, чем поцеловать, мне хотелось надавать ей по заднице.

— Мэт, мы же друзья?

— Я думаю, что да, — я прикурил, — но друзья должны чувствовать разницу между советом и бестактностью.

— Но это же черт знает что! Не собираешься же ты всерьез связываться с этой шлюхой?

Я вздохнул про себя: «Остановить машину и набить ему морду? Какой-то бред!»

— Ты бы не совал свой длинный нос, куда тебя не просят.

Я притормозил на красный свет светофора и продолжал, тронувшись с места:

— Я не могу оставить ее сейчас, кто бы она ни была.

— Ладно, — Карл пожал плечами, — я тебе все сказал, Мэт. Извини.

«Надо бы сообщить Мэнорсу, — вяло подумал я. — Люди Вина спешить не станут». Тусклый рассвет занимался за окном. Я вызвал дежурного, попросил его принести кофе и набрал номер Мэнорса.

— Мэт Руд. Извините, что разбудил.

— Что случилось? — голос был сонным.

— Операция завершилась сегодня под утро, — я старался говорить спокойно и деловито.

— Вы накрыли всю компанию? — Мэнорс уже проснулся.

— Не совсем так, сэр, — продолжал я. — Когда полиция вошла в дом, выяснилось, что Изабель Вайтер мертва. Ее убили.

— Убили? — он закашлялся. — Кто?

— Возьмите себя в руки. Шейрон арестована.

— Шейрон? — Мэнорс растерялся.

— В ее невиновности я уверен, но вам советую обратиться к адвокату. Буду ждать вас завтра в женском отделении тюрьмы.

Мэнорс требовал подробностей.

— Расследование ведет лейтенант Вин из криминального отдела. Сегодня его не будет, а завтра он все вам объяснит. И еще, мистер Мэнорс, прошу вас, никому не говорите о моем звонке. Вин не любит, когда в его дела вмешиваются.

— Хорошо. И все-таки мне хотелось бы увидеться с вами, Мэт.

— Завтра, мистер Мэнорс. Сегодня я чертовски устал. Завтра мы обо всем поговорим с вами после вашего визита к Шейрон. Кстати, я представлю вам полный отчет о расходах!

— Это подождет.

— Я хочу покончить с этим как можно скорее.

— Ладно. Вы считаете, мне следует позвонить в адвокатскую контору прямо сейчас?

— Нет смысла. Эти господа не любят, когда их вытаскивают из постели. Да и Шейрон надо отдохнуть. Она так напичкана всякой дрянью, что едва держится на ногах.

— Благодарю за звонок. До завтра.

— Увидимся завтра, — я повесил трубку, допил кофе и пошел спать.

Проснувшись, я принял душ, оставил в номере ключи от взятого напрокат «форда», позвонил портье и, надев свой старый костюм, отправился на службу. Настроение у меня было — хуже некуда.

Дежурный констебль сообщил, что меня с нетерпением ожидает капитан Спэнглер. Я отметил, что шеф вызывает меня одного, и понял что беседа будет далеко не светского характера.

Надувшийся, как индюк, капитан сидел за столом. Он указал кивком головы на стул и некоторое время молча барабанил пальцами по столу.

— Рудовски, — начал он, — если вы устроили это умышленно, то я переведу вас в регулировщики!

Я помнил, что лучшая защита — это нападение, и буквально взвился:

— Сэр! Я уже устал объяснять, что тип этот был под чужой фамилией. Я никогда раньше его не видел. Можете переводить меня хоть в ассенизаторы, но я ничего больше не буду объяснять!

— Его фото мелькает во всех газетах! Вы что, не читаете газет?

— Разумеется, читаю, — ответил я, — но вряд ли узнал бы его на собрании избирателей. К тому же после того, как обнаружили труп, дом был окружен полицией.

— После того?! Когда люди еще не оделись?

— Возможно, в следующий раз он будет называть себя собственным именем.

— Это была ошибка, Рудовски, непростительная ошибка. Что с пробами?

— Я отправил их в лабораторию. Там четыре сигареты, восемь окурков и около трех литров пикантного пунша с перцем и кое-чем еще.

— Сообщите в лабораторию, чтобы все это выбросили к чертям. Расследование мы прекращаем. Вот так, — капитан поморщился, — Дело передают в криминальный отдел.

— Разрешите нам с Линкольном завершить начатое.

— Что именно?

— Мисс Вайтер где-то доставала травку. Нам нужны ее поставщики.

— Но миссис Вайтер убита.

— Зато ее пятнадцать гостей живы. Может быть, они что-нибудь знают об источниках марихуаны?

— Мэт, что еще вы задумали? — капитан смотрел на меня изучающе.

— Ничего особенного, сэр. Просто хочу опросить гостей. Вдруг отыщется след?

— Надеюсь, что хоть с этим вы справитесь. У меня нет желания выслушивать нравоучения этих олухов из окружной прокуратуры.

— Обещаю, что я в самой вежливой форме объясню все мистеру Греко.

— Договорились, — согласился капитан, поразмыслив немного. — Скажите ему, что нас интересуют только поставщики, и события прошлой ночи ворошить мы не намерены.

— Будет исполнено, сэр.

Закрыв дверь кабинета, я подозвал Карла:

— Распорядись, чтобы в лаборатории прекратили исследования. Все события в известном доме, кроме убийства, разумеется, придется немедленно позабыть. И в деликатной форме выяснить, откуда брала травку, убитая.

— И ради этого стоило затевать весь сыр-бор, — проворчал мой помощник.

— У тебя есть адреса всех присутствовавших?

— Конечно.

— Перепиши для меня отдельно и не забудь отдать распоряжение лаборатории. Пока!

— Куда тебя несет? Пойдем выпьем по чашечке кофе.

— Спешу к одной из гостей Изабель. Я в женском отделении тюрьмы, если понадоблюсь.

С Мэнорсом я столкнулся у входа в тюрьму.

— Думал, встречу вас в тюрьме. Как Шейрон?

Он покачал головой:

— Не знаю. Макс говорит, что она никого не хочет видеть.

— Макс? Кто это?

— Макс Фуле. Мой адвокат. Сказал только, что она очень подавлена. Сейчас Макс в окружной прокуратуре пытается добиться освобождения Шейрон под залог.

Зная, что такое окружная прокуратура, я сомневался, что этому Фуле удастся что-нибудь сделать. Но с Мэнорсом я не поделился своими соображениями. Я вытащил из бумажника лист бумаги и протянул его Мэнорсу.

— Держите.

— Что это? — удивился тот.

— Финансовый отчет.

Мэнорс пожал плечами, но прочел. В части «Расход», включая проигранные на бегах 300 долларов, значилась сумма 496.60. Доход составил 3904 доллара и 15 центов.

В то время, когда Мэнорс изучал этот своеобразный документ, я отсчитал деньги и сверху высыпал мелочь.

— Но позвольте… — В недоумении Мэнорс переводил взгляд с банкнот на меня.

— Здесь три тысячи девятьсот четыре доллара и пятнадцать центов, — сказал я. — Я включил сюда сумму выигрыша на бегах.

— Какое я имею отношение к вашему выигрышу на бегах?

— Сейчас объясню. На ипподроме с вашей дочерью я фактически находился на службе. А поскольку финансирующей стороной являетесь вы, то и выигрыш — ваш. Я рисковал вашими деньгами.

— Послушайте, Мэт, — Мэнорс смотрел на меня, как на больного, — Но я ведь никогда не узнал бы об этом!

— Зато я знал бы. Берите деньги.

Повертев пачку в руках, он предложил:

— Давайте разделим? Фифти-фифти?

— Простите, сэр. Нет.

— Вы странный человек, сержант.

Он положил деньги в карман.

— У каждого свои странности, сэр. Что делать с костюмами?

— Ради всего святого, — взмолился он, — Не пытайтесь вручить мне еще и это.

— Может быть, Шварц переделает их?

— Фи! Если я обращусь к Шварцу с подобной просьбой, он больше не будет считать меня своим клиентом. Оставьте их, прошу вас.

— Хорошо, — согласился я. — Костюмы беру.

Я простился с Мэнорсом и отправился в тюрьму криминального отдела полиции. Расписавшись в журнале и сдав оружие, вместе с охранником я отправился по коридорам в камеру номер 27. В грязно-серой камере, отделенная пуленепробиваемой перегородкой, на кушетке с безучастным видом сидела Шейрон. Заметную бледность подчеркивали черные круги под глазами. Я поздоровался.

— Так вы полицейский? — спросила она.

— Шейрон, мне не всегда нравится то, что приходится выполнять по долгу службы.

— Благодарю за комплимент. Надеюсь, я была вам не в тягость?

— Вы прекрасно понимаете, что я хотел сказать. Мне с самого начала не нравилась эта роль.

— Сомневаюсь. — Шейрон окинула меня изучающим взглядом. — Сейчас у вас вид паршивой полицейской ищейки. Где вы откопали этот костюм?

— Купил два года назад. Перестаньте, Шейрон. Что говорит адвокат?

— Да что он может говорить? — она махнула рукой. — Мне уже не выбраться, и все это благодаря вам.

— Если бы вы не набрались всякой дряни и были в состоянии соображать, то вы бы слышали, что я был против ареста.

— Вы возражали? Спорили с начальством? Боже мой! Как это по-рыцарски! Хотите спасти меня от газовой камеры, чтобы еще попользоваться моим телом.

— Хватит, — прикрикнул я. — Я хочу помочь вам, а вы валяете дурака, это не лучшее в вашем положении.

Она как-то сразу сникла, нижняя губа задрожала, в глазах появились слезы.

— Это правда, Мэт? — выдавила она.

— Правда, Шейрон.

— Как же вы собираетесь помочь мне? — она уже справилась с собой.

— Найти настоящего убийцу.

Она удивленно распахнула глаза:

— Разве это не я убила?

— Что?! Убили?? Вы?

— Ну да. То есть они в один голос утверждают, что я. Лейтенант Вин даже объяснил мне, каким образом.

Я не на шутку испугался:

— Надеюсь, вы не подписали признание?

— Признание? В чем? Я ничего не помню и повторяла это тысячу раз. Но лейтенант так настаивал. Мэт, что же мне делать? — она отчаянно прикусила палец. В глазах ее был страх.

— Бороться, — отрезал я. — Если вы поверили в то, чего не совершали, то я ничем не смогу помочь вам. Скажите, только честно, вы могли бы убить Изабель?

— Нет, нет! Никогда! И потом, я злилась на Говарда, а не на нее.

— Какого же черта вы позволили им задурить себе голову?

Ее губы опять задрожали.

— Не знаю, Мэт. Они были так убедительны, особенно лейтенант.

«Еще бы!» — подумал я.

— Мне показалось… Я ведь выкурила целую сигарету, хотя никогда не пробовала больше половины.

— Что вы еще помните? Пожалуйста, Шейрон!

— Только как разделась в кабинете. Я вообще сама не знала, что делала. Хотела насолить Говарду. Он поступил как последняя свинья. Я думала заняться любовью в его присутствии. Поэтому и разделась. Но в это время Говард уже спрятался с Изабель. Больше ничего не помню.

— А нож для разрезания бумаги вы помните?

— Помню, при луне что-то блестело на столе. И я это взяла.

— Зачем, Шейрон? Что вы тогда задумали? — я буквально прилип к перегородке.

— Не помню. Я хотела найти вас, показать, что я нашла.

Она вдруг вскочила с кушетки:

— Я даже не думала об Изабель! Я не могла ее убить!

Почему они обманули меня?

— Они не обманывали вас, — покачал я головой. Они действительно считают вас виновной. Постарайтесь припомнить поточнее, что произошло на втором этаже.

Она снова села, опустив руки.

— Если я принесла туда нож, значит, я и убила, — она обреченно вздохнула.

— А я думаю, что кто-то видел вас и, пользуясь ситуацией и тем, что сопротивляться вы не могли, взял у вас нож.

— Кто, Мэт?

— Не знаю, — признался я, — пока не знаю.

Она слабо улыбнулась:

— Странный вы. Верите мне, хотя я и сама сомневаюсь в себе.

— Речь не о доверии, Шейрон. В этом деле много неясного.

Она улыбнулась снова:

— Это вам подсказывает инстинкт полицейского?

— В том числе.

— Узнав сегодня утром, что вы полицейский, я вас возненавидела. А сейчас мне кажется, что это удача.

— Я постараюсь помочь вам. Доверьтесь мне, Шейрон.

— Господи, Мэт! — голос ее сорвался, — Я сделаю все, что вы скажете, только вытащите меня отсюда.

Она зарыдала.

— Перестаньте, — тон моего голоса заставил ее вздрогнуть, — слезами вы ничему не поможете.

— Хорошо, Мэт, я уже успокоилась, — она заморгала.

— И еще одно. Официально этим делом занимается лейтенант Вин, и я не имею права вмешиваться в него. Здесь же я под предлогом выяснения поставщиков марихуаны для Изабель. Вы знаете об этом что-нибудь?

— Ничего абсолютно, — она отрицательно покачала головой, — она не посвящала меня в свои дела.

— Ладно. Держись, Шейрон. Я сообщу вам, как только что-то прояснится. Выше нос.

Сказав это, я вышел. Электрический замок тихо щелкнул.

У нас в комнате Карл составлял списки гостей Изабель Вайтер.

— Шейрон ничего не знает о поставщиках, я разговаривал с ней. Осталось еще пятнадцать человек плюс Росс Вайтер. Оставь его в списках, хотя я сомневаюсь, что он знает что-нибудь. Включи сюда же Греко, Фарелла, мисс и мистера Франклин, супругов Эпл, а также Нэнси Форд. Итого — восемь человек. На твою долю осталось семь. Как ты считаешь, по-моему, справедливо?

— Увидим, — Карл мрачно уставился на меня. — Вайтер, Греко и Фарелл должны быть опрошены в первую очередь. Эрик Франклин и Нэнси Форд видели, как Шейрон взяла нож. Джордж Эпл — как она проходила с этой штукой мимо окон. Это ведь главные свидетели по убийству, правильно?

— Послушай, Карл…

— Нет, это ты послушай. Капитан тебя выгонит в два счета, если ты начнешь совать нос в дела криминальной полиции.

Я встал.

— Я буду осторожен, старина. Не стоит подводить нашего капитана.

Карл тоже поднялся, я продолжал:

— Мне бы не хотелось менять напарника. Я сообщил капитану, что деликатно объясню мистеру Греко наш интерес. В конце концов бороться с наркоманией в городе — это и его обязанность.

Нэнси Форд в списка оказалась первой. Жила она в доме на перекрестке Мэн-Пикар.

Я прошел через вестибюль, устланный пушистым ковром, и, остановившись перед дверью с номером 8 А, позвонил.

Наверное, Нэнси так рано не просыпалась. Прошло некоторое время, прежде чем она открыла дверь, босая и в халате.

— А, это вы, — пробормотала девушка, на ходу просыпаясь. — Вы знаете, что еще нет и десяти?

— Да, практически глубокая ночь. Можно войти?

Мы прошли в уютную гостиную.

— Раз уж вы вытащили меня из постели, — она улыбнулась, — поскучайте, пока я приведу себя в порядок.

Я сел на изящное канапе, а Нэнси скрылась за одной из многочисленных дверей. Послышался шум воды в душе. Минут через десять она вернулась с уложенными волосами и губами, к которым слегка прикоснулась помадой. Одеваться Нэнси не собиралась. По-прежнему босиком и в халате, она расположилась в кресле, небрежно закинув ногу на ногу. Больше ничего из одежды под халатом не было.

Я поинтересовался:

— Сколько вам лет, Нэнси?

— Двадцать три.

— Живете одна?

Она кивнула утвердительно.

— Отличная квартира. Чем вы занимаетесь?

— Мне досталось наследство. Родители позаботились обо мне.

Она продолжала:

— Что это — полицейский допрос или просто любопытство? Я слышала, что в полиции уже позабыли о вчерашнем вечере. Или нет?

— Конечно, — успокоил я ее. — Остались лишь некоторые формальности.

— Что-то неясно в случае с Изабель?

— Это дело криминального отдела, я же служу в полиции нравов, — и, предупреждая ее возражения, сказал: — Нас интересует источник появления марихуаны у Изабель. Вы можете об этом что-нибудь сказать?

Выглядела она настороженной и озабоченной.

— Источники?

— Поставщики, вернее.

— Мне ничего не известно об этом, — она закурила и добавила: — К сожалению.

Я подумал: «Она что-то знает, но не скажет. Может быть, бережет для себя».

— Вы дружили с Изабель?

— Да, мы были близкими подругами. Я одна из первых посетила подобный прием.

— Нэнси, скажите, было очень темно, когда вы увидели Шейрон с ножом в руках?

— Да, но когда покуришь, все чувства обостряются.

— А выражения гнева или раздражения у Шейрон вы не заметили?

— Только то, что она была сильно обкурена.

— Как вы полагаете, это она убила Изабель?

— Я полагаю, вас больше интересуют обстоятельства смерти миссис Вайтер, нежели источники травки.

— Нэнси, помилуйте, с чего вы взяли?

— Вы защищали ее вчера.

— Простой вопрос к вам: что вы об этом думаете?

Нэнси пожала плечами:

— Не знаю. В ревности женщина способна на все.

— А мужчина?

— Кого вы имеете в виду? Джо Грэйса, или Греко?

— Я его совершенно не знаю.

Я достал сигареты.

— В доме Вайтер он постоянный гость? Вчера Греко заявил, что он там впервые. Раньше вы его видели?

— Конечно. На собраниях и в газетах. Но он был «не наш». Какое-то время они встречались с Изабель. Как и всех, его следовало проверить. Вы же понимаете? Кстати, Шейрон должна была то же самое проделать и с вами. Бедняжка и не подозревала, что вы шпион.

— Да, да, я понимаю, — я закурил и нагнулся к ней поближе.

— Я думаю, — продолжала она, — что несколько раз вы с ней спали, чтобы получить приглашение. Только не делайте идиотский вид!

Наверное, я слегка покраснел.

— Не переживайте, сержант. Сначала я искала вас, но вы словно испарились. Вторым на примете был Джо Грэйс, но он тоже сбежал. Подвернулся Эрик Франклин.

— И не надоедает вам похваляться своим распутством, а, Нэнси?

— Да пошли вы с вашей добродетелью, сержант. Вам же известно, что я — скучающая шлюха, как, впрочем, и все женщины в этой компании. Ни одна из нас не откажет себе в удовольствии. А почему бы и нет?

Она наклонилась к низенькому столику с пепельницей, халат распахнулся, и я увидел ее маленькую, как у девчонки, грудь. Приоткрыв губы, Нэнси в упор смотрела на меня.

— К сожалению, — сказал я, — но на службе полицейским запрещено многое.

— Сержант, не надрывайтесь, не то лопнут пуговицы на вашем жилете.

Она запахнула халат.

— Скажите, Нэнси, Изабель говорила о своих отношениях с Греко?

— Мы называем его Грэйс. Изабель несколько раз была у него дома. Я думаю, Гови Фарелл вам подойдет больше.

— ?

— У Гови нет ни цента за душой. Он задолжал всему свету, но больше всего — Изабель — около трех тысяч. И без гарантий с его стороны. Угрызения совести, по-моему, его не терзают.

— Сомневаюсь, что у Фарелла вообще есть совесть. Изабель настаивала на возврате долга?

— Настаивают время от времени все. Самым настойчивым он что-то отдавал. Изабель иногда тоже принимала деньги, но чаще прощала долг.

— А Шейрон он не должен?

— Еще бы! Но она такая простофиля. Шейрон помешана на Говарде.

— Значит, Говард только вздохнет с облегчением, если Шейрон окажется в газовой камере?

— Ну конечно… — до нее вдруг дошел смысл сказанного, — нет-нет, не такой же он подлец?

— Я-то его совсем не знаю. Вы же занимали ему деньги, не я. Что скажете?

— Это негодяй! — выпалила она, — Но мое мнение небольшая ценность для вас. Мерзавцами я считаю всех мужчин.

Я понял, что больше из нее ничего не вытянешь, и откланялся.

Следующим был адрес Росса Вайтера — «Ферст Нэйшнл Бэнк Билдинг». Секретарша сказала, что босс собирался лететь в Нью-Йорк, но заболел и велел сдать билет. Я решил посетить его позже, дома.

Здесь же в центре располагались офисы Франклина и Эпла.

Джордж Эпл был руководителем страховой конторы в «Трибьюн Билдинг». Эрик Франклин держал бюро по делам снабжения в том же здании.

Они оба оказались на месте, но так усиленно старались отделаться от меня, что было смешно. Оба ничего не слышали о наркотиках. И здесь я ничего не узнал. Я вычеркнул из списка их имена, как и имена их жен, потому что они были в невменяемом состоянии и интереса не представляли.

Говард Фарелл был следующим. Он жил в Западном квартале. Авеню, где находился дом Фарелла, была застроена старинными массивными зданиями некогда состоятельных владельцев, но позже пущенными с молотка. В большей части разместились частные клубы или дансинги, часть сдавалась внаем.

Квартира Фарелла размещалась в цокольном этаже особняка, превращенного в отель. Чтобы попасть туда, необходимо преодолеть вереницу бетонных ступенек.

Он вышел ко мне в спортивных туфлях и вельветовых брюках. Пояснив, что собирался в кантри-клуб поиграть в теннис, он пригласил меня в гостиную. Я понял намек и пообещал:

— Я не задержу вас.

Квартира была обставлена со вкусом. Через приоткрытую дверь я увидел спальню и ванную. Других комнат не было.

Предложив мне сесть, Говард спросил, что я буду пить.

Я отклонил его предложение и остался стоять.

— Я думал, вы навестите Шейрон.

— С чего вы взяли? Мне нечего сказать ей.

— Вы считаете, это она убила Изабель?

Он захлопал ресницами:

— Мне казалось, Руд, вы не имеете отношения к криминальной полиции?

— Верно. Я занимаюсь делами, связанными с наркотиками.

— Я понял… — начал он, но я перебил его:

— Мы не станем возбуждать дело. Но нас очень интересует канал, по которому Изабель получала марихуану и добавки к напиткам. Кто бы это мог быть, вам случайно не известно?

— Я прикасался к сигаретам только в доме миссис Вайтер, сожалею, — Он развел руками.

— Изабель мертва. Долг возвращать нет нужды. Верно?

Он побледнел.

— Что вы имеете в виду?

— Вы задолжали Изабель около трех тысяч. Шейрон вы тоже должны. Не так ли? И вам только на руку, если ее приговорят. Два крупных долга будут погашены сами собой.

— Не хотите ли вы сказать, что я убил миссис Вайтер, а вину свалил на Шейрон? — возмутился Фарелл.

— Такая мысль, признаться, посещала меня еще до визита к вам.

— Как это понимать?

— Посудите сами: одна ваша любовница убита, другая находится в тюрьме по обвинению в этом преступлении. Вы огорчены? Ничуть. Вы отправляетесь играть в теннис.

— Во-первых, — он почти кричал, — ни одна из них не была моей любовницей!

— Вот как? Интересно.

— Понятие «любовница» подразумевает единственного любимого, а они их меняли, как шляпки.

Какое-то время он помолчал, а потом добавил:

— Я не испытываю к вам симпатии, Мэт. Если попрошу вас убраться отсюда, как вы к этому отнесетесь?

— Сейчас уйду. Я узнал все, что хотел. И будьте уверены, я постараюсь приклеить вам это убийство.

— Нужно, чтобы в это поверили еще и присяжные, — криво ухмыльнулся он.

— Я попробую заставить их, как вы заставили лейтенанта поверить в виновность Шейрон. Кстати, память ее сегодня прояснилась.

— И что же?

Теперь настал момент пустить ему пыль в глаза:

— Она вспомнила, что коридор на несколько секунд осветился из-за приоткрывшейся двери. Единственная освещенная комната на этаже была ваша. Зачем вы выходили?

Говард замер на несколько секунд.

— Когда я входил в комнату, Шейрон еще была на лестнице. Она могла видеть, как я входил, но не выходил.

Я быстро соображал. Чтобы зажечь свет, нужно включить лампу у кровати и только потом вернуться и закрыть дверь. Но в то, что дверь открывали, он поверил.

— Кто-то вышел навстречу Шейрон и взял у нее нож как раз в этот момент.

— Как бы там ни было, это был не я. Я не выходил из комнаты до тех пор, пока вы не изволили ворваться. И вообще я напрасно трачу время. Вы занимаетесь самоуправством — дело поручено криминалистам. Да вы просто втюрились в эту рыжую шлюху.

Я, улыбнувшись, сделал шаг к нему навстречу, он отшатнулся и завизжал:

— Не распускайте руки! Со мной это не пройдет!

— Я не стану пачкаться о такое дерьмо. В компанию Изабель ее втянули вы.

— И что из этого?

— Она не была шлюхой.

— Мы провели здесь ночь, в первый же день, вон на той постели, если вам интересно.

Действительно, бить его было бессмысленно. А жаль, руки так и чешутся. Я вышел не прощаясь.

По дороге к дому Росса Вайтера у меня было время, чтобы успокоиться. Мистер Вайтер жил на бульваре напротив Котлэндского цирка в фешенебельном отеле. Проживание здесь стоило три тысячи в месяц. Вайтер занимал восьмикомнатные апартаменты на первом этаже.

Он открыл дверь в домашнем халате, накинутом на рубашку. Вид у него действительно был болезненный, черты лица заострились, под глазами залегли черные круги.

Его вряд ли обрадовало мое появление, но он учтиво предложил войти. Мебель была выдержана в стиле модерн, в центре комнаты помещался передвижной бар.

— Стаканчик виски?

— Благодарю, я на службе.

Он присел на стул:

— Я думал, расследование ведет лейтенант Вин?

— Это так.

И я в очередной раз объяснил цель моего визита.

— Совершенно ничего не знал об этом. Я и не подозревал о том, что Изабель предлагает гостям эту дрянь и курит сама. До вчерашнего вечера.

— Слухи об этом давно ходят в кантри-клубе…

— О том, что рогат, муж всегда узнает в последнюю очередь, — он грустно усмехнулся.

— Вы плохо выглядите, что-нибудь серьезное?

— Ничего особенного, сержант, — он плеснул себе виски. — Моя болезнь другого рода. Я был очень привязан к своей жене, — он выпил одним глотком. — И ее смерть для меня…

— Да, это тяжело.

— Меня сильно потрясла смерть Изабель, но вместе с тем я испытал чувство облегчения. Наверное, увиденное сыграло свою роль. Я словно вдруг избавился от кошмара, постоянно преследовавшего меня.

— Вы хотите сказать, что в некотором смысле обрадованы ее смертью?

Он взглянул на меня укоризненно:

— Этого я не говорил. Просто я избавился от бессонных ночей, но я любил Изабель.

Я решил повторить номер, как с Фареллом.

— К утру мысли Шейрон прояснились.

Но он не отреагировал.

— Что? — переспросил он. — Она призналась?

— Она вспомнила, что не убивала Изабель. В темноте кто-то забрал нож у нее из рук.

Он нахмурился:

— Кто, она сказала?

— Это был мужчина. Ей показалось, он шел за ней по лестнице.

— Но это невозможно. Я не мог не заметить того, кто шел за ней по лестнице, потому что стоял внизу. Она не могла это выдумать?

Я признался себе: «Если он играет, то актер просто великолепный». И сказал, вставая:

— Такой вариант я допускаю. Что ж, если вы ничего не знаете о поставщиках марихуаны, не стану задерживать. Извините, что потревожил вас.

— Ничего, сержант, — он проводил меня до двери, — Всегда к вашим услугам.

Три ведомства, расположенных вдоль реки, включает в себя третий округ.

Город разделен рекой на условные «Запад» и «Восток». Запад — это широкие песчаные пляжи, поместья и домики — все для отдыха. И, разумеется, кантри-клуб.

Восточный берег весь покрыт домиками, пакгаузами, грязными борделями и тавернами. Население в основном итальянское. Здесь также встречаются пуэрториканцы, греки. Управлял третьим округом муниципальный советник Джо Греко. С виду благодушный, его стиль управления на самом деле ничем не отличался от диктатуры. Если вам отказали в должности, вы идете к Джо Греко, не назначили пособия — Джо Греко, если вашего сына сцапали за пьяную драку в баре, из тюрьмы его вытащит он же.

И под сенью этого протекционизма третий округ голосовал так, как желал Джо Греко. «Атлетик-клуб» был главной резиденцией муниципального советника.

Им было огромное двухэтажное здание со множеством закоулков в самом центре квартала докеров. В его подвалах разместились боулинг, зал для джима, бар. Весь первый этаж занимали игровые залы и кабинеты.

Признательностью своих избирателей Джо Греко пользовался за самые низкие цены в городе.

После обеда клуб был пуст, лишь в баре за картами сидели несколько стариков.

— Джо Греко у себя? — спросил я у бармена.

Большим пальцем он ткнул в потолок. Взобравшись по лестнице, я открыл первую попавшуюся дверь. Греко окружил себя множеством секретарш. Дверь в его кабинет была открыта. Пожилая женщина в черном сидела около него и что-то говорила. Я подошел. Оторвав на несколько секунд взгляд от посетительницы, Джо Греко адресовал мне дружеский жест и вновь переключился на женщину.

— Передайте своему Луиджи, чтобы завтра он нашел в бюро благотворительности Джима Томсона, синьора Ломбарди. Я позвоню ему. Если все в порядке, ваш муж получит пенсию.

Старуха поблагодарила и вышла.

— Эл, — бросил Греко молодому человеку, — позвоните мистеру Томсону. Пусть он завтра примет Луиджи Ломбарди по вопросу пенсионного обеспечения.

— Хорошо, мистер Греко, — молодой клерк взялся за телефон.

Наконец Джо Греко обратился ко мне:

— Слушаю вас, сержант.

— Мистер Греко, я пришел по поводу событий прошлой ночи, — сказал я.

— Вы что, уже перешли в криминальный отдел?

— Нет. Я служу все там же.

— Ну и что?

Он смотрел на меня так, словно хотел взглядом залезть мне за пазуху. Я уже представил себе его звонок в комиссариат.

— Ничего, что могло бы скомпрометировать гостей миссис Вайтер, — успокоил я его. — Нас интересует, где она брала марихуану. Поэтому и спрашиваем всех подряд.

— Ну понятно, понятно. Боюсь, что не смогу быть вам полезен. Увидев эти сигареты вчера вечером, я и не предполагал, что они с начинкой. Да и курить я предпочитаю свои. Кстати, угощайтесь.

Он протянул мне пачку «Данхилла».

— Спасибо, сэр.

Прикурив, он некоторое время рассматривал меня сквозь дым, а затем добавил:

— Есть одна вещь, которую вы должны знать, сержант.

— Что именно?

— Поймите, я не имел ни малейшего представления о том, как повернется вчерашний вечер. В противном случае, я бы не стал в нем участвовать. Надеюсь, вы не считаете, что я любитель подобных развлечений?

— Что вы, мистер Греко. Меня совершенно не занимают ваши сексуальные увлечения.

Он поморщился:

— Сержант, ваше мнение обо мне — не жизненно важный вопрос. Но выглядеть в ваших глазах эдаким развратным подонком мне не хотелось бы. Я знал Изабель давно. Честно говоря, она была мне больше другом, нежели любовницей. Моя жена умерла несколько лет назад, а Изабель… вы понимаете?

— Я знаю, сэр, что вы вдовы, и ваша личная жизнь меня совершенно не интересует.

— Я, как и Росс Вайтер, был ошеломлен увиденным.

— Я уже побывал у мистера Вайтера, — сказал я. — По-моему, ему стало легче после смерти Изабель. Он говорит, что теперь не будет мучиться ночными кошмарами. Что вы думаете по этому поводу?

— Я все равно расстался бы с Изабель после вчерашнего вечера, — твердо сказал он.

— Вы были влюблены в нее?

— Влюблен? — он горько усмехнулся. — Я хотел просить Изабель стать моей женой.

— Что было тяжелее для вас — узнать о смерти Изабель или о ее образе жизни?

— Какой странный вопрос, — он нахмурился. — Мне кажется, что убийством вы интересуетесь больше, чем марихуаной, не так ли, сержант?

Понимая, что ступил на опасный путь, я решил играть ва-банк. Другого выхода не было.

— Криминальная полиция обвиняет Шейрон Мэнорс, я же считаю, что она невиновна.

— Да, да, я заметил. Вы симпатизируете этой девушке?

— Поймите меня правильно, мистер Греко. Я ищу истину.

Он странно посмотрел на меня.

— Вы сказали вчера, что кроме мисс Мэнорс в числе подозреваемых могут быть еще трое: Фарелл, Вайтер и я. Вы и теперь так считаете?

— Нет, — ответил я, — но у меня есть некоторые соображения на этот счет.

— Какие же?

Я продолжал, используя все тот же блеф и прозрение Шейрон:

— Шейрон не может вспомнить события вчерашнего дня, но в ее подсознании они запечатлелись. Что такое гипноз, надеюсь, вам известно?

— Конечно.

— У человека, представьте себе, под действием гипноза из глубины подсознания можно вызвать необходимые ассоциации. Ничто не забывается навечно. Все, что мы делаем, записывается на клетки нашего мозга, как на ЭВМ. Даже события далекого детства человек может вспомнить под действием гипноза.

— И вы намерены обратиться к экстрасенсу?

— Да, хочу пригласить одного в тюрьму к Шейрон. Психиатра, обладающего даром внушения, а не шарлатана. Врача с солидной репутацией, который мог бы компетентно выступить перед судом.

— Понимаю, но это же дело Вина. Почему бы вам не подбросить эту идею ему?

— Я же объяснил. Криминальная полиция уверена в виновности Шейрон, и потом, лейтенант просто пошлет меня к черту. Я хорошо знаю его.

Греко внимательно посмотрел на меня.

— Вы действительно верите в историю с гипнозом?

— Я серьезно интересовался этим вопросом. Есть прецедент, и результаты ошеломляющие. Если Изабель убила Шейрон, она вспомнит и будет действовать так же, как и вчера. В этом случае я буду убежден в ее виновности.

Некоторое время Греко раздумывал и наконец заявил:

— Думаю, комиссариат не одобрит вмешательство в дела криминальной полиции.

— Вы считаете, что я занимаюсь не своим делом, мистер Греко? — спросил я буднично, — И если вы так думаете, я, естественно, не стану больше ничего предпринимать.

— Я думаю, — он раздавил окурок в пепельнице, — что зря трачу свое время. Если у вас все, я займусь делами. Меня ждут.

Я оглянулся и увидел прислонившегося к стене парня в рабочей одежде.

— О'кей, — сказал я, поднимаясь. — Благодарю вас за то, что уделили мне толику времени.

— Не стоит, сержант, — он жестом пригласил парня войти.

Дорогой я думал, что завтра капитан опять намылит мне шею за попытку обидеть видного политического деятеля. Но, с другой стороны, если Греко будет нажимать, значит, его задела версия о гипнозе, и значит, он боится показаний Шейрон. Я опасался, что меня отстранят от должности и что некому будет защитить девушку.

И я решил, что нужно как можно быстрее связаться с ее адвокатом.

Было без четверти пять, когда я застал Карла в отделе. Я поинтересовался:

— Есть успехи?

— Сверх всяких ожиданий. Мисс Гейнс пыталась меня изнасиловать. То, что мне удалось избежать этого, — самая большая удача в моей жизни.

— А-а-а, — произнес я, — А другие?

— Мне повезло также с миссис Гобб: она не стала ко мне приставать. Мужей этих милашек я застал в конторах. Оба заявили, что не имеют ни малейшего понятия, о чем я толкую, и выставили меня за дверь. Обнаружить марочку Реджинальд — Хэрт не удалось. После вчерашнего их никто не видел.

— Значит, ты потерпел фиаско?

— Ну, не совсем так, — небрежно обронил Карл.— Поставщика зовут Амос Вуд. Он владелец молодежного кафе. Северная улица, 1.

Я уставился на него.

— Я почерпнул сведения у Пэнни Доул, — объяснил он, — Молодая кобылка, которая прошлой ночью была под страшным кайфом. Вспомнил?

Я кивнул.

— Она любила миссис Вайтер как родную сестру. Смерть Изабель потрясла ее, и она мучается угрызениями совести.

— Короче, — перебил я его.

— Амоса Вуда она назвала, потому что считает его виновником всех бед.

— Хорошо. Надо подослать к нему одного из наших.

Карл продолжал дурачиться:

— Необходимости в этом нет. Мисс Пэнни прониклась и осознала и решила нам помочь. Она сама не раз пользовалась услугами этого типа. Она полна раскаяния и стремления…

— Прекращай, а?

— Мне казалось, тебе нравится напряженное, захватывающее ожидание, — улыбался он.

— Хорошо, тактик, когда?

— Я думаю, в час дня. Кафе работает как ресторан, и в это время там обед.

— Годится, — согласился я.

Заканчивался рабочий день. Направляясь к Шейрон, сидя в машине, я вспоминал наш разговор с Джо Греко. Я, конечно, блефовал там, в «Атлетик-клуб», но сама идея вовсе не казалась мне абсурдной.

Я подъехал к зданию тюрьмы и, выполнив все формальности, прошел в знакомую камеру. Шейрон выглядела намного лучше. Круги под глазами исчезли, волосы причесаны аккуратно. Я поздоровался и спросил:

— Вы спали?

— Весь день почти, больше нечего делать.

— Что-нибудь вспомнили?

— Это безнадежно, Мэт, — она опустила голову.

— С адвокатом виделись?

— Он был здесь час назад. Окружная прокуратура отклонила ходатайство об освобождении под залог.

— Ну, это не смертельно. Скажите, Шейрон, вас когда-нибудь гипнотизировали?

Она широко раскрыла глаза:

— Нет. А зачем?

— Сам не знаю, но надо попробовать.

— Для чего?

— Попытаемся вернуть вам память. Это иногда удается.

Не мигая, она смотрела на меня.

— Риск остается, если вы действительно убили. Согласны на эксперимент?

— Пусть будет что будет, — она нервно сплела пальцы. — Я устала от этой неизвестности.

— Я тогда свяжусь с врачами, компетентными в области внушения. Буду действовать через вашего адвоката. Надо, чтобы он убедил в необходимости такого эксперимента лейтенанта Вина.

Шейрон слушала меня, меряя камеру быстрыми шагами.

— Если выяснится, что это я убила Изабель, — она остановилась прямо передо мной, — шансов уже не будет, не так ли?

— Это рискованно. Вы можете отказаться.

Ее голос прозвучал твердо:

— Я сказала, что сделаю все, что вы посоветуете, Мэт.

Я пообещал сообщить ей, как только договорюсь со специалистом, и покинул камеру. Заняв полицейскую комнату в вестибюле, я принялся листать телефонный справочник. В сфере психоанализа работали четырнадцать врачей. Я взялся за телефон. Только после звонка по девятому из выбранных номеров появилась надежда. Доктора звали Мэйрон Квиглей, его кабинет находился в медицинском центре. Он сообщил, что широко практикует современные методы внушения для лечения больных с умственными расстройствами. Тогда я объяснил, что я полицейский и нуждаюсь в консультации специалиста.

Он назначил встречу на 18.00. Слегка перекусив, я ровно в назначенное время вошел в кабинет доктора Квиглея. Он оказался небольшим кругленьким человечком с серой шевелюрой и проницательными темными глазами.

Доктор пожал мне руку и заявил:

— Извините, но у нас мало времени. Так что излагайте вашу просьбу покороче — у меня назначен сеанс, и отменить его я не могу.

— Вы читали в газетах заметки об убийстве Изабель Вайтер? — спросил я.

Он кивнул головой:

— Читал. Если не ошибаюсь, арестована мисс Мэнорс. Я знаком с ее отцом.

Я объяснил, не вдаваясь в подробности, что одурманенная наркотиками Шейрон не в состоянии вспомнить события той ночи, и добавил:

— Я кое-что читал о гипнозе. Есть ли надежда пробудить память в этом случае?

— Я боюсь, что в этой ситуации случай безнадежный.

— Почему?

— В ряде случае гипноз, как вы его понимаете, использовали для возвращения памяти: при амнезии, например, при шоковых ситуациях. Ваш же случай другого рода. Под воздействием алкоголя и наркотиков у человека подсознание также затемнено. Я не припомню, чтобы у пьяницы гипноз вызвал воспоминания.

— Так что случай безнадежный, вы убеждены?

— Почти уверен. Простое зондирование ничего не даст. Но можно попробовать погрузить пациента в гипнотический транс, воссоздав те же условия, какие были в тот вечер. И бессознательно она станет повторять все свои действия. Она покажет, как ударила ножом миссис Вайтер, если это действительно она убила ее.

— Не возьметесь ли вы, доктор, провести этот эксперимент?

— При одном условии. Все детали того вечера должны быть в точности воссозданы, но и в этом случае я не могу дать стопроцентной гарантии.

— Понятно, доктор. Когда вы сможете заняться этим?

— Одну минутку, сейчас. — Он перелистал настольный календарь, — В пятницу.

— Благодарю вас.

— Не стоит. Пока еще не за что.

— Адвокат Мэнорсов встретится с вами. Его зовут Макс Фуле. Спасибо еще раз.

В пути я взвешивал варианты: хоть доктор и не гарантирует успеха, но другого выхода нет — Шейрон нужно спасать.

Я позвонил Фуле из автомата на заправочной станции. Он заинтересовался представившейся возможностью, выслушав меня.

— Как вы думаете, я смогу увидеть сегодня лейтенанта Вина?

— По-моему, у него ночное дежурство.

— Тогда звоню ему немедленно. Уверен, он не откажет мне.

— Вы плохо знаете Вина, — скептически заметил я.

— А вы плохо знаете меня. С людьми договариваться я умею. Он вынужден будет согласиться, иначе я докажу, что его отказ является серьезной помехой в проведении следствия, и он делает это умышленно.

— Желаю успеха. И еще одно: не говорите Вину, что это я подбросил вам эту идею.

— Не понимаю…

— Мне предписано не совать нос в дела криминальной полиции. Вот так.

— Договорились, и спасибо за предложение, сержант.

Предыдущую ночь я не спал вообще, да и день был хлопотный. Поэтому, приехав домой, я принял душ и лег. Меня разбудил звонок в дверь. Я включил свет и глянул на часы — половина четвертого утра. Накинув халат и чертыхаясь, я вышел в переднюю. Звонок, прогремевший вновь, заставил меня распахнуть дверь. Наверное, спросонья я туго соображаю, так как закрыть ее я уже не успел. Длинный тип в плаще сунул мне в нос пистолет 38-го калибра и наступил на босые пальцы ног. Боль была адской. Я резко отскочил и стал выделывать танцевальные па на одной ноге. Аккуратно закрыв дверь, следом прошел маленький коренастый человек с резкими чертами лица и улыбнулся мне вставными зубами.

— Черт возьми, что вам надо? — заорал я.

Длинный указал мне на дверь спальни армейским пистолетом, который был у него в руках. Маленький оттолкнул меня плечом и вошел первым. Заметив на комоде мою кобуру, он молча вытащил из барабана патроны и бросил их в корзину для бумаг. Длинный скомандовал:

— Одевайся.

— Зачем? — поинтересовался я. — Я собирался продолжить сон.

— В аду отоспишься, если немедленно не оденешься.

Он поднял пистолет и щелкнул предохранителем.

— А я ведь полицейский, ребятки.

— Знаем. Чтобы начать одеваться, у тебя осталось ровно три секунды.

До меня дошло, что они не шутят.

— Галстук не нужен, — усмехнулся коренастый, — Обойдемся без церемоний.

Ствол уперся мне в поясницу:

— Вперед. Стой!

Открыв дверь, коренастый осмотрелся.

— Пошли!

У входа стоял голубой «бьюик». Я отметил, что номера местные. Длинный указал мне на заднее сиденье и сам втиснулся рядом. Маленький сел за руль. Ствол пистолета постоянно упирался мне в бок.

— Ребята, как вас зовут? — спросил я, когда машина тронулась. В темноте трудно было разглядеть физиономию водителя, но наверняка он улыбался.

— Можешь звать его Тимом, а меня — Томом.

Машина свернула на восток.

— Наверное, вы не местные. Здесь я знаю всех, — продолжал я.

— Мы из Чикаго, прилетели этой ночью, если тебе интересно.

Мне стало неуютно. Я догадывался, зачем могут прилететь парни из другого города с повадками профессионалов. Но кто же так быстро вызвал их? Мои бывшие клиенты? Вряд ли. Не тот масштаб. А может быть, это связано с делом Изабель Вайтер? Кто знает, какие дружеские связи у этой компании. Достаточно одного телефонного звонка — и вот двое очаровательных ребят сидят в самолете Чикаго — Сан-Сесилия. Но кто? Вайтер? Фарелл? Греко?

— Я думаю, объяснять бесполезно, что за это придется отвечать.

— Помолчи, Рудовски!

Длинный ткнул пистолетом мне в плечо.

— Это всего лишь работа. Против тебя мы ничего не имеем.

— Рудовски? — повторил я, — Но я Руд. Вы что же, не видели на двери табличку?

— Нас предупредили, что ты пользуешься этой фамилией. Кроме того, дали фотографию и подробно описали твои карие глаза. Не волнуйся, мы не ошиблись.

Я взглянул в окно и увидел, что мы едем к реке.

— Куда мы направляемся?

— В удобное место, — коротышка хохотнул. — Мы уже будем далеко отсюда, когда тебя найдут, Хорошенькие Глазки.

— Меня зовут Руд или Рудовски, как вам больше нравится, — бросил я.

— Нам больше по вкусу — Хорошенькие Глазки, — сказал длинный. — Держу пари — девочки от тебя без ума.

— Подонок! — заорал я.

— Что? — не понял длинный.

— Подонок! Идиот! Дерьмо! — продолжал я, — Ну, давай, прихлопни меня. Интересно, как это у тебя получится?

Длинный тяжело засопел, толстый наоборот — засмеялся каким-то визгливым смехом.

— Кретин! — не унимался я. — Не забудь снять пушку с предохранителя!

Он действительно был кретином. Вместо того чтобы пощупать пальцем, он поднял пистолет и глянул на него. Я нанес ребром ладони сильный удар в шею и услышал хруст. Рефлекторно он нажал на спуск, но в момент удара ствол дернулся в сторону и сидящему за рулем «Тому» полчерепа снесло выстрелом.

Автомобиль начал выписывать зигзаги по шоссе. Я перегнулся через труп водителя и вцепился в руль как раз в тот момент, когда машина собиралась врезаться в грузовик, стоящий на обочине. До этого мы шли со скоростью миль сорок в час, но сейчас набирали скорость: толстый, съехав с сиденья, видимо, придавил педаль газа. Я мог только манипулировать рулем и давить клаксон. Со скоростью больше ста миль в час мы неслись к реке. Где-то поблизости был недостроенный пирс, передо мной промчались кучи щебня. Еще одна гора щебня выросла впереди. Я круто, так что завизжали покрышки, повернул руль вправо и почувствовал, что машину заносит. Она накренилась, я закрыл глаза и изо всех сил старался не выпустить руль. Меня тряхнуло, и я почувствовал, что мы переворачиваемся. Раздался громкий скрежет, меня стукнуло обо что-то пару раз, и, наконец, автомобиль остановился кверху колесами.

Очнувшись, я обнаружил, что лежу на теле длинного, он не шевелился. Я с грехом пополам выбрался из этой колымаги и осторожно встал на ноги. В голове шумело, но кости, как это ни странно, были целы. Я обошел «бьюик» вокруг. Одно колесо от удара отлетело, стекла вылетели, но крыша выдержала. «Хорошая машина, — подумал я. — Крепкая».

Раздалась сирена, и полицейский автомобиль остановился в двух метрах от меня, мигая фонарями.

— Мое имя Мэтью Руд. Полиция нравов. Свяжитесь с криминальным отделом и вызовите полицейский фургон. Можете вызвать и «скорую», там в машине еще двое джентльменов, но мне кажется, что это им уже ни к чему.

Один полисмен осветил фонариком содержимое «бьюика», другой достал из машины рацию.

— Оба готовы — вызывай только фургон, — первый выключил фонарь.

Через полчаса прибыли Вин и Хэнк Картер. Лейтенант, выслушав мои объяснения, спросил:

— Кто бы мог их послать, вы не догадываетесь?

Я был уверен, что знаю, но только пожал плечами.

— Ладно. Пошлем запрос в Чикаго. Вы родились в рубашке, Руд.

— Лейтенант! Тут лодка! — крикнул Хэнк.

Мы подошли поближе. На дне лежала цепь и бобина проволоки. Я вообще неплохо плаваю, но с таким балластом вряд ли смог выплыть даже сам Эспер Вильямс.

— Это, похоже, для вас. — Вин спрыгнул в лодку. — Если эти типы прилетели из Чикаго, то кто-то приготовил все это. Идиот, даже не стер регистрационный номер. Она значится в списках речной службы и, возможно, принадлежит тому, кого мы ищем.

Я встал.

— Я вам еще нужен, лейтенант?

— Нет, Руд, закончим завтра. Мои парни здесь еще раз все осмотрят, а вас сейчас отвезут.

Меня доставили домой одной из полицейских машин. Я умылся, вынул патроны из корзины для бумаг, зарядил пистолет и лег спать.

В четверть восьмого будильник разбудил меня. Я выбрался из кровати, постанывая. Все тело ныло так, словно я скатился по лестнице Эмпайр Стэйт Билдинг.

Наших никого еще не было в отделе. Оставив запись в журнале, я поднялся в криминальный отдел. С полицейских берут показания по всем правилам. Там, в отделе, я узнал, что «бьюик» и лодка были украдены. Вин стал в тупик.

Вернувшись, я обнаружил Карла, беседующего с капитаном. Я доложил шефу о ночных происшествиях и отвел Карла в сторону.

— О чем разговор, старина?

Карл упорно разглядывал свои ногти.

— Мэт, послушай, давай мы с Эдом немного походим за тобой, а? — теперь он вертел пуговицу моего мундира. — Они ведь не просто появились здесь, эти парни.

— Спасибо, — сказал я, — но, пожалуй, это лишнее. Больше я не попадусь так глупо. Еще что?

— Есть один пуэрториканец — садовод, выращивает коноплю прямо у себя под окнами.

Я посмотрел на часы.

— Хорошо. Адрес знаешь?

Мы нашли узкую грязную улочку по указанному адресу. Маленький травяной участок с уже пожелтевшими кустами был виден через дыру в заборе.

Почти готова, — шепнул Карл.

Нам нужны покупатели, садовника не трогайте, — приказал я. — Понаблюдайте здесь эти дни.

По дороге мы обследовали несколько баров и вернулись в отдел. До начала операции с Амосом Вудом оставалось полтора часа. Капитан меня не вызывал — значит, Джо Греко не звонил.

В заведение Амоса Вуда мы отправились, захватив с собой магнитофон с чувствительным микрофоном — тот писал даже шепот.

Узкий и длинный зал ресторана в это время занимали школьники. Гвалт стоял такой, что использовать магнитофон было бессмысленно. Сделав заказ, мы стали ждать. У гриля вертелись двое поваров: один совсем молодой, другой, по-моему, и был тем, кто нам нужен. Он был огромный, лысый, в трикотажной футболке, брюках из хлопчатобумажной ткани и грязном фартуке и все время давал указания своему молодому коллеге и официантам.

Когда школьники покинули зал, я подозвал официантку:

— Две чашки кофе и, пожалуйста, сделайте потише музыку.

— О'кей! — Она выключила музыкальный автомат.

В два часа дня сидевший лицом к двери Карл произнес: «Вот она», — и я, не оборачиваясь, включил микрофон.

Тоненькая фигурки Пэнни Доул прошла мимо нас и заняла место рядом. Официантка подошла к ней. Пэнни тихо сказала:

— Пожалуйста, кофе, и скажите Амосу, что я хочу его видеть.

Официантка поставила перед девушкой кофе, затем отправилась к грилю и что-то шепнула лысому здоровяку. Он взглянул на Пэнни и подошел, улыбнувшись.

— Я могу получить десяток сигарет, Амос?

Нахмурившись, тот оглядел зал.

Я пил кофе. Карл курил. Амос что-то сказал, и исчез на кухне. Он вернулся с бумажным пакетом в руке через полминуты. Пэнни положила деньги на стойку, взяла пакет и направилась к выходу. Карл встал и положил сигарету, потом подошел к Пэнни. Я сунул Вуду под нос свой жетон.

— Что это? — испуганно спросил тот.

— Полиция. Вы арестованы за торговлю сигаретами с марихуаной.

Подошел Карл, за ним Пэнни. Он уже развернул пакет:

— Десять штук по пятьдесят центов за штуку.

И добавил, повернувшись к Вуду:

— Верните девушке деньги.

Взяв банкноту, он показал Амосу нашу метку и обратился к Пэнни:

— Вы узнаете купюру, которую мы с вами отметили?

— Конечно, да, — ответила та.

Вуд уставился на Пэнни с явной угрозой, испуганно раскрыв глаза, смотрели повар и официантки. Похоже, они ждали чего-то подобного. Карл продолжал:

— Вы подтверждаете, что это именно тот пакет, который вы получили от Амоса Вуда, заплатив пять долларов? — спросил он Пэнни.

— Да, это тот самый пакет.

Я выключил магнитофон. Еще сто сигарет мы обнаружили на кухне в коробке с сахаром.

Мы расплатились у кассы и подошли к выходу.

Вуд на ходу обратился к кассирше:

— Не знаю, сколько я буду отсутствовать. Управитесь без меня?

— Конечно, мистер Амос, — ответила та.

— Работайте как прежде и дайте нам знать, если появятся особые клиенты. — Карл оставил наш телефон.

Можно было биться об заклад, что телефон будет молчать, даже если половина города придет сюда покупать марихуану.

Еще часа три мы допрашивали Амоса Вуда. Он сначала молчал, но потом нам удалось выудить имя оптовика. Еще одна цель появилась в нашей бесконечной войне.

Отправив Вуда в камеру, в 17.00 я заглянул в криминальный отдел. Дежурный Джек Бартон закричал, заметив меня:

— Эй, Мэт! Есть новости из Чикаго!

— Это по поводу моих ночных посетителей?

— Ага, славные ребята. Крупные специалисты по организации похорон. Но выяснить, каким образом они оказались здесь, не удалось, — Бартон развел руками.

— По-моему, это тупик, — отозвался я, — Да, Бартон, где сейчас лейтенант Вин?

— Он забрал арестованную девушку и поехал в дом, где вчера убили эту самую Изабель Вайтер.

Значит, адвокат добился своего. Я сел в машину и поехал на Крайстэл Драйв.

Возле дома Изабель было полно машин. Один полисмен охранял вход, другой слушал рацию. Отметив, что окна в доме зашторены, я ткнул охраннику у двери свой жетон:

— Сержант Руд, полиция нравов.

Тот смутился:

— Лейтенант приказал никого не пускать.

— Ко мне, думаю, это не относится, — сказал я, протискиваясь в дом.

На первом этаже горел свет, в кресле расположился Хэнк Картер.

— Как вы вошли? — удивился он.

— Показал свой жетон.

— Но лейтенант запретил. Вдруг вы все испортите?

— А вдруг я помогу? Где это все происходит?

— Доктор проводит сеанс в кабинете. Там только адвокат и лейтенант. Постарайтесь не попадаться ему на глаза.

— К дьяволу! — вспылил я. — Даже окружной комиссар не заставит меня ходить на цыпочках.

— Ваше дело. — Хэнк пожал плечами. — Только потом не говорите, что я вас не предупреждал.

В этот момент распахнулась дверь центрального коридора. Появилась Шейрон в костюме Евы и с ножом в руках. Она двигалась как сомнамбула, а оружие держала прямо перед собой. Она не обратила на нас ни малейшего внимания. Зато Картер уставился на ее прекрасное тело.

Толстячок доктор Квиглей шел следом за Шейрон и тоже не спускал с нее глаз. Но это был профессиональный интерес доктора к пациенту. За ним следовал лейтенант. Увидев меня, Вин переменился в лице, но ничего не сказал, хотя иллюзий на этот счет у меня не было.

Процессию замыкал огромный детина с совершенно седой головой. Это и был адвокат Макс Фуле. Он не сводил глаз с танцующих бедер Шейрон.

Девушка дошла до окна и свернула в вестибюль. Хэнк Картер, засопев, пристроился в хвост процессии. В холле Шейрон ощупала близлежащие предметы, словно находилась в темноте. Она искала перила лестницы, и прежде, чем ступить на нее, осторожно коснулась ступени босой ногой. Затем начала медленно подниматься. Мы тихо следовали за ней. Шейрон остановилась перед первой дверью, держа оружие в правой реке, а левой касаясь стены. Помедлив, девушка прошла дальше. Сердце у меня бешено заколотилось, когда она остановилась у двери в комнату Изабель. На лице лейтенанта сияла торжествующая улыбка. Но Шейрон, постояв, двинулась дальше — к той комнате, где я нашел ее. В изнеможении я прислонился к стене. Рука девушки коснулась двери, потом ручки. Тень недоумения пробежала по ее лицу. Доктор Квиглей осторожно открыл дверь.

Я подумал: «Очевидно, она нашла ее открытой в ту ночь».

Шейрон улыбнулась и шагнула в комнату. Вдруг она сделала резкое отталкивающее движение и остановилась.

Доктор схватил меня за руку и подтолкнул к ней.

— Она наткнулась на кого-то в темноте, — шепнул он. — Вы будете этим человеком.

Я стоял напротив девушки. Ее грудь коснулась меня.

— Мэт? — спросила она вдруг.

Я решил, что мое вмешательство прервало эксперимент, но Шейрон смотрела сквозь меня невидящим взглядом. Я взглянул на доктора. Тот сделал мне знак не двигаться и помалкивать.

— Видите, что я нашла, Мэт. — Шейрон протянула мне нож и засмеялась. — Не видите, здесь темно, да?

Я не двигался. Она взяла мою руку и положила ее на рукоять ножа. Взяв его, я смотрел на доктора. Он знаком велел мне отойти.

— Мэт, — повторила Шейрон, пытаясь найти меня в темноте. Я отошел еще дальше.

Все внимательно наблюдали за происходящим. Она сделала шаг к кровати, остановилась и позвала еще раз:

— Мэт!

Прислушавшись, она обиженно скривила губы, наклонилась и растянулась на кровати животом вниз. Какое-то время Шейрон не двигалась, потом приподнялась, опершись на руки, перебралась на середину кровати, положила голову на подушку и, закрыв глаза, вытянула ноги.

Доктор Квиглей повернулся к Вину:

— Вот и все, лейтенант. Эксперимент окончен. У вас есть вопросы?

— Вы подставили Рудовски. Откуда вы знаете, что здесь кто-то был той ночью?

— Она явно наткнулась на кого-то в темноте, — объяснил психиатр. — Необходимо было поставить ей препятствие для продолжения сеанса. В этом состоянии девушка не могла выдумать другую ситуацию, а делала и говорила то же, что и прошлой ночью.

— Так вы хотите сказать, что она встретилась здесь с Рудовски?

— Нет, конечно. Но искала, видимо, его. И сразу отдала то, что было в руках, наткнувшись на кого-то в темноте.

— Но мы не знаем, взял ли тот тип нож у нее из рук, как это сделал Руд. Он пустил нам пыль в глаза, потому что из кожи вон лезет, чтобы доказать невиновность этой девицы, — сказал Вин и перевел дух.

— Ему это удалось, — улыбнулся доктор. — Если бы некто «икс» вел себя по-другому, девушка сразу бы отреагировала, но она действовала без малейшего колебания. Незнакомец взял у нее оружие и отошел в темноту. И он молчал.

Вин обрушился на меня, не в состоянии возразить доктору:

— Какого черта вы здесь вообще делаете, Руд?

Я ответил миролюбиво:

— Я только хотел взглянуть на плоды моей идеи.

— Вашей? — он буквально сверлил меня взглядом.

— Моей, моей. Я поделился ею с мистером Фуле после беседы с доктором Квиглеем… И мы решили, что инициатива поначалу будет исходить от мистера Фуле. Но теперь уже все позади. Невиновность Шейрон доказана.

Вены вздулись на шее Вина. Я продолжал, не давая ему возможности разразиться бранью:

— Самое главное — эксперимент удался, лейтенант. И у меня есть кое-какие соображения по этому поводу. Послушать хотите?

Противоречивые желания раздирали его: первое и самое искреннее — немедленно оторвать мне голову. Второе — узнать, что я еще разнюхал, потому что он понимал, что идти в суд ему, по сути дела, не с чем.

— Мы побеседуем позже, — прохрипел он и повернулся к адвокату, — Похоже, ваша взяла, мэтр. Я позвоню в окружную прокуратуру — для освобождения мисс Мэнорс необходимо уладить формальности.

— Вас не затруднит сделать это немедленно? — Адвокат сделал приглашающий жест. — В доме есть телефон.

Повернувшись, Вин быстро пошел по лестнице. Доктор склонился над девушкой и медленно и внятно произнес:

— Шейрон, вы слышите меня?

— Да, — еле слышно произнесла она.

— Вы проснетесь при счете «три». Вы поняли меня?

— Да, — повторила Шейрон.

Квиглей медленно считал:

— …три. — Ее глаза открылись.

Она выпрямилась и, сидя на кровати, рассматривала окружающих.

Вдруг девушка сообразила, что сидит совершенно обнаженная под пристальными взглядами четырех мужчин. Схватив подушку, она прижала ее к себе.

— Вы что? Собрались на сеанс стриптиза? — спросила она возмущенно.

— Не могли бы вы, мистер Фуле, принести одежду мисс Мэнорс? Она в кабинете.

Мэтр бегом кинулся вниз. Хэнк Картер, наконец, сообразив что к чему, тоже исчез.

— Вот и все, Шейрон, — сказал доктор ласково, — Сеанс прошел удачно. Лейтенант Вин звонит окружному прокурору, чтобы уладить формальности вашего освобождения.

Слезы блеснули в ее глазах. Ничуть не стесняясь своей наготы, она вскочила с кровати и повисла у меня на шее.

— О, Мэт! Как я могу отблагодарить вас?!

Я знал средство, но при докторе не хотел распространяться на эту тему.

Чтобы дать Шейрон возможность одеться, мы спустились вниз.

— Мы, кажется, закончили здесь. Вы едете, мистер Фуле? — сказал Квиглей, который привез адвоката на своей машине.

Убрав свой «форд» с дороги, я дал возможность вырулить «кадиллаку» доктора. Когда я вернулся в дом, Шейрон уже была полностью одета.

— Мне нужно вернуться в тюрьму, Мэт, так сказал лейтенант. — Она улыбалась, — Но через несколько часов меня освободят.

— Я знаю.

Открыв дверь, Вин обратился к одному из полицейских:

— Можете отвезти мисс Мэнорс. И повежливее там, черт вас возьми!

Шейрон повез Хэнк Картер.

Вин пригласил меня в гостиную, сел на диван и закурил. Взгляд его задержался на этикетках бутылок в баре.

Я встал:

— Не желаете стаканчик?

— На работе не пью, — ответил он сухо, — Выкладывайте, что там у вас за новости.

— Скорее, это вопрос о методе, чем о доказательствах, — начал я, — Вы знаете, что мы не поднимали шум об использовании наркотиков на вечере миссис Вайтер?

— Знаю.

— И все же мы продолжали раскручивать дело и сегодня взяли поставщика.

— Поздравляю, — лейтенант кисло улыбнулся, — но какое отношение это имеет к убийству?

— Никакого, если не считать, что, беседуя со свидетелями, я интересовался обстоятельствами, имеющими отношение к убийству. Мне казалось, что это будет полезным.

— Понятно, совали свой нос в чужие дела.

Не обращая внимания на его колкости, я продолжал:

— Кроме Шейрон только трое могли убить Изабель: Говард Фарелл, Росс Вайтер и Джо Греко. Больше на этаже никого не было. Согласны?

Он насупился:

— Это я уже слышал.

— Так вот, всем троим я ясно дал понять, что веду расследование независимо от вас. И это дало кое-какие результаты. Глофф и Эдвардс предприняли попытку убрать меня.

— Кто?

Он еще не видел телеграмму из Чикаго, я вспомнил.

— На ваш запрос из Чикаго прислали данные о тех парнях. Профессиональные убийцы, работают по найму. А в пользу моих доводов: кого-то я сильно тронул — говорит срочность, с какой они прибыли.

— Ну что ж, логично пока, но ничего не дает.

— Улика, как я уже говорил, скорее формальная. Вы представляете, сколько стоит услуга таких исполнителей?

— Недешево, полагаю.

— Я сейчас объясню свои доводы по порядку, — сказал я. — Профессионалы типа Глоффа и Эдвардса берут за работу большие деньги, причем наличными. Часть — авансом, остальное — после выполнения заказа. Короче говоря, человек, нанявший их, имеет возможность заплатить.

— Но все трое при деньгах, верно?

— Тот, кому я с удовольствием пришил бы убийство, промотал свои сбережения, и не только свои. Речь идет о Говарде Фарелле. Он должен три тысячи Изабель, также он задолжал Шейрон и наверняка всем или многим из этой компании. У него не хватило бы средств нанять даже мальчишку, чтобы бросить в меня камень, не говоря о профессионалах.

Вин проявил сообразительность:

— В таком случае, если Фарелл пуст, значит, подозрения падают на мистера Греко и Вайтера. Не далеко ли вы зашли в своих рассуждениях, Руд?

— Оба имеют одинаковые мотивы, — продолжал я, — оба любили Изабель. Вайтер стремился вернуть ее, а Джо Греко — завоевать. Никто из них не подозревал, что происходит на вечерах миссис Вайтер. Оба одновременно узнали об этом. Чтобы почувствовать себя оскорбленным в лучших чувствах, вполне достаточно.

— Кто же именно? Или вы не знаете?

— Я знаю. Но необходимы доказательства, а их пока нет!

— Вот именно! — лейтенант прищелкнул пальцами. — А пока их нет, всем вашим рассуждениям грош цена. Не затруднит ли вас сообщить, где вы собираетесь добывать эти самые доказательства?

— У самого преступника, — ответил я, — Он попытался убрать меня один раз, попробует сделать это еще раз.

— Руд, что вы задумали? — Вин подался вперед. — Он может не промахнуться во второй раз.

— До стрельбы, думаю, не дойдет. Все будет несколько иначе. Мы узнаем об этом, во всяком случае.

У лейтенанта был вид крайне заинтересованного мальчика.

— Каким образом?

— Сегодня это уже помогло нам. — Я показал ему портативный магнитофон. — Возьму с собой все это.

— Хм, — недоверчиво пробурчал Вин. — Сомнительно. А других предложений у вас нет?

— Конечно, есть, — ответил я. — Сейчас без четверти семь. В это время я обычно ужинаю. Как вам такое предложение?

— О'кей. Подробности обсудим за ужином.

Лейтенант встал.

Оставив машину за углом, в сумерках мы подошли к дому. Вин, Картер и я вошли и поднялись по лестнице. Лейтенант стиснул мое плечо:

— Если что, шумите. Мы будем рядом.

— Шуметь, думаю, не придется, — ответил я и нажал кнопку звонка в квартиру 5 Д.

Дверь открылась.

— Вы, сержант? — Джо Греко был явно удивлен, но пригласил меня войти.

— Чем обязан?

— Я хотел поговорить с вами.

Он уселся в кресло и, кивком головы указав мне на другое, спросил:

— О чем это?

— Вы слышали о попытке убить меня, мистер Греко?

— Разумеется, слышал. Вы везучий человек, сержант.

— Что есть, то есть. Но мне повезло вдвойне. — Я закурил и включил магнитофон. — Вы помните, что я говорил о намерении подвергнуть мисс Мэнорс сеансу гипноза?

Греко утвердительно кивнул.

— Эксперимент проходил в доме миссис Вайтер сегодня в полдень. Проводил его доктор Квиглей. Его офис в медицинском центре. Это имя вам что-нибудь говорит?

— Я, по-моему, слышал о нем.

— Лейтенант Вин, сержант Картер и адвокат Фуле присутствовали при этом.

Греко перебил меня:

— Эксперимент удался?

— Полностью. Мисс Шейрон невиновна и уже освобождена.

— Очень рад, — скривился Греко, — я же говорил, что вам везет.

— Но, к сожалению, эксперимент не удался в другом: он ничего не дал в установлении истинного убийцы.

Греко прищурил глаза и усмехнулся:

— Вот как? Это прискорбно. Вы что, пришли ко мне специально за сочувствием?

— Не только. Вы сейчас все поймете. Вас разве не интересует, как проходил сеанс? Это было любопытно.

— На самом деле?

— Шейрон была приведена доктором в состояние транса. Раздевшись, она взяла нож со стола, поднялась по лестнице и подошла к комнате Изабель.

Он слушал меня молча.

— Войдя в соседнюю комнату, Шейрон резко остановилась, словно наткнулась на кого-то. Доктор Квиглей заставил меня сыграть роль этого человека. Девушка нащупала мою руку и вложила в нее оружие.

— Дальше! Что было дальше? — Греко напряженно смотрел на меня.

— Ничего. Она подошла к кровати. Легла и уснула.

После наступившей паузы он произнес уже спокойно:

— Человек, на которого мисс Мэнорс наткнулась в темноте, безусловно, и есть убийца.

— Разумеется. А поскольку в тот момент на этаже находились только трое, один и есть убийца. Но кто именно?

Он посмотрел на меня:

— Кто же?

— Не спешите, мистер Греко. Я вел расследование отдельно от криминальной полиции. Беседуя со всеми, я одновременно выяснил кое-что об убийстве. И кто-то из вас троих прислал ко мне этих проворных ребят из Чикаго.

Он был бледен, но держался:

— Кто, интересно?

— Говарда Фарелла я исключил сразу.

— Отчего же это? — Греко улыбнулся.

— Далее, — продолжал я. — Когда я находился в обществе этих симпатяг, один из них назвал меня Рудовски, я его поправил, но они знали обе фамилии. Их хорошо информировали. Росс Вайтер не знает настоящей, но зато ее знаете вы, мистер Греко. Вчера в вашем офисе вы назвали меня «сержант Рудовски».

Он молча изучал меня некоторое время. Наконец он произнес:

— Надеюсь, об этом вы тоже еще никому не докладывали?

— Я не служу в криминальной полиции, как вы заметили вчера, — ответил я.

Он улыбнулся.

— И что же вы собираетесь делать с вашей информацией, сержант?

— Забыть. Основной моей целью было вытащить Шейрон из тюрьмы. Теперь она свободна.

— Ну да! — Он закинул ногу на ногу. — Душевное благородство — это прекрасно. Не думаю, однако, что вы этим удовлетворитесь.

— Не понимаю вас, мистер Греко.

— Бросьте, Рудовски, отлично понимаете. Чего вы хотите?

— A-а, вы об этом. Поверьте, сэр, я скромный полицейский, на жизнь мне хватает. Правда, хотелось бы, чтобы она была несколько лучше. Думаю, я вас не разорю, уж если вы смогли оплатить таких дорогих людей, как Глофф и Эдвардс.

Он встал, заложив руки в карманы:

— Сколько?

— Десять тысяч, думаю, не нанесут серьезного ущерба вашему бюджету.

— Вы, надеюсь, не настолько наивны, чтобы навестить меня еще раз?

— Избави Бог, мистер Греко. Жадные люди, как правило, долго не живут. Мне не хотелось бы давать вам повод для еще одного звонка в Чикаго.

Он внимательно смотрел на меня.

— С вашей стороны будет непростительной глупостью любая попытка нарушить наш договор.

— Договор — это штука более весомая, чем чек, — заметил я.

— Завтра суббота, — продолжал он хладнокровно, — банки закрыты. Придете ко мне в бюро в понедельник утром. Сможете?

— Почему бы нет, — я встал, — и желательно всю сумму в пятидесятидолларовых банкнотах.

Он встал проводить меня к двери.

— Зачем же убивать? Было бы проще бросить ее, и все.

Он замер. Рука, лежавшая на ручке двери, вздрагивала:

— Были ли вы по-настоящему влюблены, сержант?

— Нет, по-моему. Так, несколько увлечений.

— Представьте, что вы безумно, страстно любите женщину. Она для вас все — идеал, смысл, все на свете. И представьте теперь, что она поступила с вами так же, кик Изабель со мной в ту ночь. Что сделали бы вы?

— Не знаю. Подобных экспериментов со мной не проводили. Возможно, если бы вложили в руку оружие, как вам, я воспользовался бы им. Встреча с Шейрон была роковой.

Он смотрел мимо меня, голос его звучал глухо:

— Ничего бы не изменилось. Я знал, где Изабель. Я шел за ними и слышал их шепот. Когда она, совсем голая, вышла в коридор, я хотел попросту придушить ее и ждал у двери. Но тут появилась Шейрон. В надежде, что она пройдет мимо, я спрятался в соседней комнате, но девушка наткнулась на меня. Да, я воспользовался ножом, но все равно убил бы ее.

— Она ведь не была в постели, верно?

— Изабель шла к Фареллу, она выходила из спальни. Я всадил ей нож по рукоять, потом отнес в комнату и уложил. Затем стер отпечатки.

Я сунул руку в карман и выключил магнитофон.

— Думаю, достаточно.

Открыв дверь, я впустил Вина и Картера и сказал:

— Он признался, ребята.

Греко побелел от бешенства.

— С-скотина, — прорычал он. — Паршивый полицейский ублюдок!

Я поздно вернулся в участок. В вестибюле меня дожидались Мэнорсы.

— Сержант, я все знаю. Мы так благодарны вам!

Мэнорс пожал мне руку.

Я спросил Шейрон:

— Куда вы сейчас?

— Домой, а что?

— Мне кажется, следует выпить по стаканчику. Вы не против?

— Папа, как ты посмотришь на это?

— Я не возражаю. И не нахожу более подходящего общества для тебя, чем сержант.

Некоторое время спустя, сидя с Шейрон в уютном баре, я спросил:

— Говард, наверное, был приятный собеседник, а, Шейрон?

Она, покраснев, посмотрела мне в глаза:

— Я многое поняла, Мэт. Честное слово. Думая сейчас о Фарелле, я испытывала лишь удивление. Да я и не думаю о нем.

Мы молча пили коктейль.

— Думаю, как только утрясется скандал, компания Изабель возобновит свои игры, — сказал я.

Она скривилась:

— Наверное. Я действительно много думала. Что было, то было, но уже не повторится. Может быть, мы уедем отсюда туда, где меня никто не знает. Попробую начать сначала. Выйду замуж и стану самой добродетельной женой.

— Вот как?! И кто же этот счастливчик?!

— Эх, Мэт! У вас дома есть виски?

— Конечно. — Я вскочил.

Шейрон громко рассмеялась.

— Что здесь смешного?

— Уже можно не спешить, Мэт. Позвольте, я допью коктейль.

Почувствовав, что краснею, я сел и стал ждать. Уровень жидкости в ее бокале быстро опускался. На дне лежала здоровенная вишня.

Африканская луна садилась за моим левым плечом, когда я сбросил скорость «Чессны» и пошел на посадку, медленно и, надеюсь, тихо. Подсветку приборов, чтобы не мешала, зашторил.

— Тебе лучше пристегнуть ремни, — сказал я негру, сидящему рядом. И краем глаза заметил, как его зубы сверкнули в улыбке.

— Я полностью тебе доверяю, белый.

Нельзя было сказать, что мы были повязаны взаимной любовью, так что наши отношения оставались всего лишь деловыми. Я чуть-чуть приподнял самолет над пригорком, а затем спланировал с другой стороны в направлении родезийской долины. Стрелка альтиметра медленно ползла вниз в своей стеклянной клетке. Затем я увидел огни и наконец успокоился. Я и раньше здесь приземлялся, так что вроде бы не должно было возникать сомнений в том, где мы находились, но тысяча миль счисления пути при двух коррекциях по звездам сбила бы с толку куда более опытных пилотов, чем я. А я-то был «классным летуном», как говаривали эти усатые болваны в старых добрых RAF[1].

Я привел в действие закрылки и выпустил шасси. Внизу слабо вспыхнули сигнальные огни — похоже, керосин, налитый в банки из-под консервированных бобов. Меня ожидало одно из моих лучших приземлений. Я осторожно начал сбавлять газ, когда заметил мигание огней в дальнем конце травянистой посадочной полосы.

«Интересно, что они этим хотят сказать?» — подумал я.

Несколько трассирующих снарядов лениво пролетели над левым крылом самолета, прежде чем до меня дошло: это были не огни, а зенитки. Но я был собран перед нелегкой посадкой, потому реакция оказалась лучше обычной. Лишь миг паники — и моя вспотевшая ладонь обхватила ручку сектора газа.

Даю максимальные обороты, убираю закрылки и шасси. Резко маневрировать я побоялся: «Чессна» ведь и так шла почти на критической скорости. Несколько снарядов вновь пролетели рядом, на этот раз уже ближе. Фирма «Интернэшнл Чартер Инкорпорейтед» — хозяин самолета, на котором я имел сомнительное удовольствие летать — предупреждала меня, что двигатели были, что называется, несколько форсированы. Ну прямо настоящие турбокомпрессоры. «Только дай полный газ, если будет худо, и все», — говорили мне. Похоже, сделанное двигателям промывание желудка не прошло без толку, потому что мне показалось, будто я, сидя в «феррари», дал полный газ на нижней передаче. Спидометр мгновенно показал 250. Я вошел в разворот, чем, вероятнее всего, вызвал самую высокую перегрузку, какую мог вынести этот самолет на грани катастрофы.

Теперь я летел под прямым углом к моим приятелям-артиллеристам. Упреждение при выстреле под таким углом — вещь довольно проблематичная, это вам подтвердит любой пижон, стреляющий фазанов ради милых дам. Не знаешь, куда именно прицелиться — особенно если неизвестно, с какой скоростью летит птица или самолет. Что и сработало. Их стрельба стала беспорядочной, и спустя несколько секунд, все еще держась вплотную к земле и ураганом мчась на бреющем со скоростью 300 миль в час, я был вне досягаемости. Может быть, эти белые родезийские парни там, внизу, и могли без труда подбить какую-нибудь этажерку, вооруженную одним пулеметом, или прокатиться на танках на славном маленьком параде в Солсбери, но сбить наш самолет умения у них не хватало.

Я сбросил скорость, чтобы пощадить двигатели, тянувшие на пределе, и слегка расслабился. По моей спине струился пот, появилась реакция на происшедшее: я весь дрожал, меня мутило.

— Ты уверен, что твои друзья из Пекина по-прежнему тебя любят? — бросил я негру-пассажиру.

— Кого-то попытали, и он заговорил, — подавленно ответил он, — полагаю, даже его преданная коммунизму душа не выдержала. — Нет ли тут запасной посадочной полосы?

Я мысленно прикинул направление по компасу и скорость.

— Ну да, конечно. «Интернэшнл Чартер» ее тебе гарантирует. Остается только надеяться, что тот, кто выдал первую полосу, не рассказал секретной полиции и о ней.

— Быть этого не может, — успокоил он. — Но не следят ли они за нами по радару? И еще ведь у них есть реактивные истребители.

Он, безусловно, старался меня подбодрить. В самом деле, не может же один человек знать про обе посадочных полосы. Ведь они подбирались совершенно независимыми друг от друга группами. А вот радар или истребители меня не волновали.

— Родезийский радар нас на этой высоте не почует. У них до сих пор допотопное оборудование. А истребителям не найти нас в темноте без радара, даже если они нагазуют вовсю. — Я сосредоточился на управлении. После всего пережитого атмосфера между нами стала сердечнее.

— Ты храбрый парень, — наконец произнес он, — Почему ты всем этим занимаешься?

Сейчас мне не хотелось вступать в идеологическую дискуссию.

— Приятель, это долгая история. Но могу тебя заверить, марксистско-ленинская философия и Фронт демократической свободы великих народов здесь ни при чем.

Я нашел резервную посадочную полосу, а белые родезийцы — нет. Она оказалась довольно неровной, но шасси «Чессны» были к этому подготовлены. Нас ожидали несколько черных революционеров, вооруженных симпатичными китайскими автоматами и брошюрами дядюшки Мао.

Мой пассажир потряс руку каждому, пока я наблюдал за пролетариями-демократами, заправляющими «Чессну» из пятигаллоновых канистр. Это заняло немало времени, так как я проверял каждую канистру с помощью небольшой штучки, которую мне вручили в «Интернэшнл Чартер Инкорпорейтед», чтобы узнать, не слишком ли сильно разбавляют борцы за свободу горючее. Забраковать пришлось всего пять канистр. Они развернули самолет, и мой пассажир залез на крыло попрощаться.

— Спасибо за полет, капиталистическая гиена, — улыбнулся он.

— Не за что, коммунистическая крыса, — Я пожал его черную руку.

— Не верю, что ты делаешь это за деньги, — заявил он.

Боже, эти люди меня достали. Не могут упустить случая, чтобы не попытаться обратить кого-то в свою веру. Я запустил двигатели, проверил все, что меня учили проверять, и взлетел. Успокоился я, только когда очутился над Индийским океаном. Занимался рассвет. Конечно, чернокожий агитатор был прав. Никакие деньги не заставили бы меня влезть в это дело. Я трус, и всегда им был. Но приложите определенные усилия, и из самой жалкой дрожащей мышки получится бесстрашный лев. Было уже совсем светло, и я спокойно летел над Красным морем. Время шло, а я все еще был начеку. Это действовал транквилизатор, принятый на посадочной полосе. Тихо подрагивающие приборы действовали гипнотически, солнце жгло мне руки. Я снял рубашку и выпил воды. Потом я пересек Синайскую пустыню и полетел над Средиземным морем на высоте 9000 футов на скорости 200 миль в час. Через пару часов я вел самолет уже по радио: пролетая над Каиром, удалось поймать радиомаяк, так что полет не представлял проблемы.

Я прекрасно приземлился на бетонную дорожку в Датосе, где была база и штаб-квартира «Интернэшнл Чартер Инкорпорейтед». Напряженная выдалась ночь. «Чессну» я оставил возле главного ангара и сказал механикам-фрицам, что выжал двигатели до предела. Затем сел в приготовленный старый джип и покатил к главному зданию для доклада. Действие транквилизатора заканчивалось, я был потным, усталым и хотел пить. Как я сказал, никакие деньги не заставили бы меня этим заняться, разве что угроза пяти лет тюрьмы.

По правде говоря, так оно и было.

Сначала о себе. Меня зовут Филипп Макальпин. Я работал в службе охраны промышленных секретов на одном хорошо известном предприятии по производству дешевой домашней утвари с банальным названием «Бритиш Электрик Хаусхолд Тулз». Моим начальником был вышвырнутый из армейской разведки тип по фамилии Стаффорд. Я ненавидел и его, и свою работу, но надо же на что-то жить, а служба в «Б.Э.Х.Т.» не была особенно трудна. Мне даже неплохо платили — особенно после того, как я сорвал для компании небольшой куш, для чего мне понадобилось выйти за рамки дозволенных законом действий. На самом деле я чудом остался жив, и чтобы выказать свою благодарность, а также рассчитывая на подобные услуги в будущем, мне прибавили жалованье.

Еще несколько деталей, которые можно найти тщательно зарегистрированными в досье, хранящемся в «Б.Э.Х.Т.», а также в одном из архивов Службы безопасности нашего гордого Отечества. Я отношусь к тем, кого называют наследием среднего класса. Посещал среднюю ступень государственной школы и был исключен из второразрядного университета за то, что сделал бэби дочери местного миллионера. Мой заработок в «Б.Э.Х.Т.» составлял 2500 фунтов в год плюс 500 фунтов на расходы, за которые мне не нужно было отчитываться. (Никому бы и не понравилось знать, что я использовал их на взятки.) Вдобавок я получал 500 фунтов в год от вложений, сделанных на мое имя родителями, чтобы избежать расходов на их похороны. Я арендую трехкомнатную квартиру в Хэмстеде сроком на 15 лет. В ней полно стильных безделушек типа дорогих проигрывателей, кожаного уголка, вращающегося стула, кресел с подголовником, белого китайского ковра во весь пол, книжного шкафа вдоль стены и небольшой, но качественной коллекции вин.

В данный момент я живу с Вероникой. Ее полное имя Вероника Лом.

Мой рост чуть выше 6 футов, а вес между 160 и 175 фунтами, в зависимости от того, сижу я на диете или нет. У меня светлые волосы и серые глаза — женщины не считают меня особо привлекательным. Я немного изучал восточные единоборства, и это привело меня к выводу, что лучше иметь пистолет и находиться как минимум в двадцати футах от противника. Наконец, у меня есть спортивная машина «MGB», и в данный момент я восстановил права пилота, полученные еще в молодости, но просроченные из-за отсутствия интереса к полетам.

Время — 10 часов утра. Промозглый декабрьский день с дождем, заливающим Лондон, как серая вода из сточной канавы. Год 1966. Рука Судьбы, философское понятие, к которому я отношусь с нервным презрением, снова протянула мне Руны Смерти.

Капли дождя густо усеяли мой плащ, пока я выбирался со стоянки. Я бережно повесил его на батарею, надеясь, что тепло не испортит чудесный синтетический блеск. На подносе с пометкой «Входящие» лежали три письма, а в центре стола — маленькая розовая карточка. Я знал, что это послание от моего драгоценного босса. Он все пишет на розовых карточках. Слава Богу, послание было коротким. Иногда на него находит литературное вдохновение, и он исписывает тонны бумаги для моего руководства, а почерк его оставляет желать лучшего. «Зайди ко мне», — гласила записка.

Я извлек щетку и расческу из ящика письменного стола и причесался, глядя в зеркало на стене. Потребовалось шесть недель пререканий и записок в четырех экземплярах, прежде чем я стал это проделывать, так что, естественно, теперь этим горжусь. Уничтожив парочку угрей (появившихся из-за отсутствия солнца с прошлого апреля, когда у меня был месяц отпуска) и приведя в порядок серый фланелевый костюм, я покинул свою нору и направился в центральный офис, где работали две секретарши из отдела Службы безопасности. Одну из них, рыжеволосую девицу с плохими зубами, зовут Эврил. Сколько себя помню, она всегда работала в отделе. Подозреваю, что она увлечена Стаффордом, — а иначе почему не увольняется? Однако надо отдать должное старушке: у нее отличная фигура, особенно для тех, кто ценит женщин грудастых, а однажды, когда я сопровождал ее в прошлом июле в пустой офис, она выказала и массу других талантов. Между собой мы поддерживаем дружеские отношения с примесью надежды на будущее.

Ее помощница, прекрасный образец роста бюрократии (работы для них обеих явно не хватает), еще отвратительнее. Восемнадцатилетняя простушка, с головой, забитой всякой ерундой. Единственной темой разговоров служит ей хит-парад и его участники. В первую же неделю работы она повесила на стену офиса плакат группы «Трайб», чьи участники сочетали прически «под Христа» с потреблением ЛСД. Впервые мы со Стаффордом были едины во мнениях, и через час этого плаката на стене уже не было. В довершение ко всему у этой плоскогрудой девчонки попка подобна мешку с влажным цементом, а ноги, как шпалы, выпирают из-под ужасающей коллекции мини-юбок. Кстати, зовут ее Джун.

— Привет, дорогуши, — промычал я, проходя мимо.

— Ты опять опоздал, Филипп. — (Это Эврил).

— Видел вчера вечером парад звезд? — (А это Джун).

Я не обратил на них внимания и постучал в дверь Стаффорда. Оттуда донеслось бурчание, и я вошел. Стаффорд сидел, погрузив свои армейские усы в папку с толстой обложкой. Он поднял глаза, привычно изобразил взглядом разочарование от того, что пришел какой-то ничтожный тип, и закрыл папку.

— Садись, малыш.

Я элегантно сел на стул для посетителей с прямой и жесткой спинкой, который очень бы понравился гестапо в качестве орудия пыток, и взял из вежливости протянутую пачку «Плэйера». Сам я в то время курил турецкие. Они легче и, говорят, не такие канцерогенные.

— Кажется, у тебя есть поклонники на стороне, Филипп. Прошлым вечером мне позвонил некто, скажем так, из государственной службы. Он хочет тебя видеть и заказал разовый пропуск на твое имя в его личную башню из слоновой кости. На два часа сегодня.

Я могу назвать массу новостей, от повышения курса моих акций на два шиллинга до поражения вьетконговцев во Вьетнаме, которые доставили бы мне большее удовольствие. Потому что если что и приводит меня в дрожь, так это государственные органы разведки, интересующиеся мной. Я не хочу становиться профессионалом — считаю, что это слишком трудно для меня, любителя. И поверьте, звонок из министерства никогда не предвещает ничего хорошего.

— Что им на этот раз нужно?

Стаффорд стряхнул с костюма пепел и уставился в окно проницательным взором честного солдата. Это означало, что он собирался соврать.

— Понятия не имею, малыш. — Он перебросил мне через стол пропуск. — Возьми это и сходи к ним. Парня, что звонил мне, зовут Руперт Генри Квин, и, как я слышал, он толковый мужик.

Захватив с собой этот картонный ключ к своей судьбе, я вернулся в свой офис. На карточке была надпись «Только на один день» и масса цветных завитушек, чтобы обескуражить неопытных любителей подделывать документы. Мое имя было вписано ручкой, равно как и сегодняшнее число, а на гербовой печати красовалась неразборчивая закорючка. На обороте кто-то написал карандашом адрес: «6-й отдел (NC/NAC), через Министерство труда, „Саффолк Хаус“, улица и номер. Я проверил, с собой ли паспорт, зная по опыту, что вахтер захочет сверить его с пропуском, и вышел. Мой макинтош и не думал высыхать, а в машине вода с него наверняка зальет брюки. По крайней мере, сегодня мне не надо будет возвращаться и я смогу перекусить не за свой счет — и не в ведомственной столовой, где еда такая, что неандерталец подумал бы дважды, прежде чем ею воспользоваться.

Сквозь сальные разводы на ветровом стекле автомобиля Лондон выглядел уныло: мутные потоки дождя, грязные здания и бледные люди, шныряющие под зонтами, как крысы, рыщущие от норы к норе. Даже отличный ланч у „Каспара“ за счет „Б.Э.Х.Т.“ (6 фунтов 5 шиллингов) не привел меня в нормальное настроение. Так, пустая трата денег. Когда чертово государство напускает на меня свои чары, меня не вдохновит даже гарем старлеток. Я оставил машину у „Каспара“, дав фунт служителю. В таком настроении мне не хотелось колесить по Лондону. Одно неверное движение другого водителя довело бы меня до слез. Фактически я просто трусил.

Я расплатился с таксистом возле „Саффолк Хаус“, новенького здания из бетона и стекла, построенного в память о несчастном налогоплательщике, который без колебаний платит за подобную современную ерунду. Внутри, в стеклянной конторке сидел администратор, без сомнения, казарменный простофиля. Я пропихнул свой пропуск через щель между стеклом и столом, а вслед за ним и паспорт, прежде чем он об этом попросил.

— Спасибо, cap (вместо „сэр“), — отчеканил он.

Пока он звонил по телефону, я бродил по мраморному полу вестибюля. Затем вернулся к его будке из армированного стекла.

— На лифте до седьмого этажа, cap. — Он отдал мне пропуск и паспорт.

Лифт поднял меня вверх, но я чувствовал себя спускающимся в ад. Лифт остановился, и я вышел прямо в маленькое фойе, оформленное в спокойных матово-серых тонах и дополненное ковром в тон. В наши дни парни из разведки так поглупели, что приглашают профессиональных декораторов, чтобы отделать свои комнаты пыток. В фойе находился еще один страж, на этот раз прилизанный тип, прямо выпускник Итона или Оксфорда, и сидел он в такой же коробке из армированного стекла, на месте, где правительство обычно демонстрирует свой страх перед подданными. Я протянул ему свои документы, и он снял трубку одного из телефонов.

— Тут к вам мистер Макэлпен, директор. — Трубка издала приглушенное бормотание, и он положил ее на рычаг, милостиво сообщив: — Сейчас за вами спустятся.

Подтверждая его слова, открылась раздвижная дверь и появилась средних лет женщина.

— Прошу вас сюда, мистер Макальпин.

Я наклонился, чтобы сказать кое-что типу в стеклянной будке.

— Я бы не стал носить старый школьный галстук с этой рубашкой, — заметил я. — Цвет Итона на красной шотландке означает в определенных кругах „я голубой“. — Это было ложью, но я знал, что ему это неведомо. Девичий румянец вспыхнул на его детском личике, и это навело меня на мысль, что мое дикое предположение небезосновательно.

Женщина провела меня по нескольким коридорам, выдержанным в мягких пастельных тонах, и подвела к красивой двери испанского дуба с золотой надписью „Директор“. Постучав, она впустила меня. Комната была примерно тридцать на тридцать. Толстый ковер, на оранжевых стенах пара современных рисунков, стол, похожий на палубу авианосца, два стеллажа с папками, суперсовременная вешалка из нержавеющей стали, кожаный диван, журнальный столик с последними номерами „Вога“, „Плейбоя“ и „Тайма“, а за столом возле большого окна — человек, к которому я пришел.

— Филипп Макальпин, — он произнес это, словно какое-нибудь божество. — Присядь, дружок.

Это был маленький, худой, похожий на гнома человек. Он был лыс, но светло-зеленый костюм с манжетами на брюках выглядел эффектно. В целом он производил впечатление элегантного, но полинявшего горностая. В процессе разговора выяснилось, что натура у него такая же скверная, как и внешность. Почему-то принято считать, что люди, выглядящие так непрезентабельно, имеют ангельский характер и большую семью, а также любят своих собак.

— Что ж, рад видеть тебя, я много о тебе читал. Не так уж ты хорош, дружок.

— Я редко бываю в лучшей форме, — я тоже могу огрызаться, если он хочет говорить в подобном тоне, — и честно говоря, дорогой, без загара я просто не имею товарного вида.

Я мог себе позволить грубость по отношению к этому человеку. Вежливость не спасет меня от судьбы, которую он мне уготовил, так, по крайней мере, получу удовлетворение от того, что смогу над ним покуражиться. Он ухмыльнулся, сверкнув маленькими глазками и обнажив желтые зубы.

— Да, в твоем деле сказано, что ты „с закидонами“.

Я сделал вывод. Он подкалывал меня, так как знал обо мне достаточно много, возможно, под рубрикой „Проблемы“. И с подзаголовками „Шантаж“, „Извращения“, „Пьянство“, „Женщины“.

— Чем я могу быть вам полезен, мистер Квин? — Я вдруг перестал шутить, так как вспомнил, что этот человек может со мной сделать.

— Работой на меня, разумеется. Зачем же я тебя пригласил? За советом?

— Нет.

— Нет что? — Он извлек пачку черных русских сигарет, довольно поганых, и бросил мне одну.

— Нет, я не буду на вас работать.

Он закурил и кинул мне коробку „Суон Вестас“.

— Ну, когда ты узнаешь, что за работа, думаю, мы сможем поговорить.

— Не хочу я ничего знать. Не хочу ничего знать о вашем отделе, о вас и вашей работе. Оставьте меня в покое.

Он хихикнул. Боже, этому человеку не было бы цены в инквизиции.

— Мне начхать на то, что ты хочешь. Ты мне нужен, и я тебя заполучу. Ты подходишь для этого дельца. Любишь деньги — а я тебе классно заплачу. Ты хороший летчик — так написано в твоем досье. Любишь жаркий климат и хорошо его переносишь. Ты говоришь по-французски и немного по-гречески — был на Корфу в этом году. Так туда ты и отправишься снова. Ты неплохо владеешь оружием, работал в разведке. Сообразителен и можешь о себе позаботиться. Я даже и не ожидал, что найду такое сокровище, как ты. Ты создан для этой работы.

— Я трус, — с надеждой произнес я.

— Детка, ты можешь быть хоть некрофилом, мне все равно. Но ты создан для этой работы.

— Я на это не пойду.

— Пойдешь. — И он действительно был в этом убежден. — Сейчас я расскажу тебе все о нас и о твоей работе. (Какая радость!) — И я знаю, тебе она понравится. Я даже не заставлю тебя дать подписку о неразглашении; ты это уже сделал.

Конечно, он был прав. Я сделал это в начале года, довольно опрометчиво. И я знал: он меня заполучит. Он бы не говорил всего этого, если бы не был уверен. Я принялся перебирать всевозможные приемы, с помощью которых он надавит на меня. Припомнил несколько промахов, но не смог представить себе, как они стали ему известны. Но даже их было недостаточно, чтобы затащить меня в лапы этой шайки бандитов. Он отодвинул свой гнутый стул назад и водрузил свои мерзкие ходули в кожаных туфлях на стол.

— Слушай внимательно, прелесть моя, повторять не буду. Ты, должно быть, заинтересовался инициалами этого отдела. Цифра „6“ означает, как ты, наверно, догадался, что раньше мы принадлежали МИ-6. Но многое изменилось. Мы начали заниматься мелкой работенкой: короче говоря, новыми республиками на черном континенте, которые раньше принадлежали нашей стране. В общем, развивается дело, в котором не все выглядит неожиданным, если ты что-либо слышал о британской разведке и МИ-6. Итак, трудясь вовсю, используя политическое давление, взятки, вымогательство и шантаж, мы славно повели дело и стали преуспевать. Буквы NC/NAC означают „нейтральные страны“ и „неприсоединившиеся страны“. Короче, все, кто не связан с штатниками, русскими и китаезами. А с этими новыми государствами, расползающимися по миру, как сорняки, мы совсем замучились. Особенно с так называемыми неприсоединившимися. Даже Франция стала себя так именовать, а с этими буйными красными китайцами нам приходится выходить за рамки устава, если ты меня понимаешь.

Я понимал. Типичный строитель империи и, возможно, воинственный параноик. Он хмыкнул, как будто прочитал мои мысли.

— О да. Я мерзок. Ты обязательно будешь участвовать в этом деле, потому я так с тобой по-свински разговариваю. В настоящее время кое-что произошло в, скажем так, Восточном Средиземноморье. На самом деле мы знали об этом, но не имели разрешения действовать. Но поскольку это, так сказать, наша вотчима, мы наконец получили добро.

Я почувствовал облегчение, узнав, что кто-то может запрещать человеку, который, к моему ужасу, станет моим боссом.

— Люди, в которых мы заинтересованы, называют себя „Интернэшнл Чартер Инкорпорейтед“. Звучит красиво и официально. Зарегистрировано в Лихтенштейне. Они перевозят самолетами грузы через Средиземное море на Ближний Восток, а также пассажиров на Эгейские острова, в Грецию, Турцию — вплоть до Бахрейна на востоке и Каира на юге. Летают на ветхих „Дакотах“ и „DC-4“, но вполне легально. И дело приносит хороший доход, ведь налоги невелики. Возможно, они иногда все же переправляют старинные безделушки вермахта черномазым, но так делают и другие солидные концерны, помещающие свои корректные объявления в воскресных приложениях. Так что „Интернэшнл Чартер“ — это просто транспортная фирма, пытающаяся пробиться на тесном рынке.

Однако, и именно это нас интересует, они занимаются кое-чем еще. Как бы частной практикой. В действительности они гарантируют доставку чего угодно куда угодно — только заплати. Они переправляют наркотики для мафии, соверены, никогда не изготовлявшиеся на Королевском монетном дворе, а также каких-нибудь злодеев, обчистивших казенную кассу и разыскиваемых Интерполом. Наркотики, золотые слитки и жулики не очень нас волнуют, но еще они переправляют разную агентуру. Отовсюду и во все концы. Например, вы хотите тихо внедрить кого-то в Болгарию и не отвечать за последствия, когда его поймают, — тогда эти ребята к вашим услугам. Они дорого берут, но вы останетесь чистым и невинным, если вляпаетесь. Уловил?

Я мрачно кивнул, понимая, что мое будущее предрешено без консультации с гадалкой или другим специалистом подобного рода.

— Отлично, — отчеканил он, — я рад, что наши малыши из Центрального бюро (главная М15, теперь С15) не переоценили твою интеллигентность. — Он мягко, но значительно постучал по картонному скоросшивателю. — Они считают, что ты на несколько ступеней превышаешь уровень кретина.

— Не надо мне льстить.

Он опять мерзко ухмыльнулся и раздавил сигарету в пепельнице. Я не хотел бы оказаться на его пути, когда ему понадобится козел отпущения.

— Все пользуются услугами „Интернэшнл Чартер“. Мы, янки, Каир и наши „друзья“ из Москвы и Пекина. Особенно из Пекина. „Интернэшнл Чартер“ организует регулярные рейсы пекинских агитаторов в банановые республики. Видишь ли, дружок, сервис у них отменно налажен. Они не заложат — никого и ни за какие деньги, — и за приличную плату ты можешь переправить туда своего человека без всякого политического шума, если он попадется. Конечно, есть вещи, которые даже им недоступны. Вы не сможете переправить агента прямо на Красную площадь, но в ее непосредственной близости — это в их силах. В общем, три года их никто не беспокоил, и они занимались своей полезной работой. — Он замолчал и взглянул на картину, открывавшуюся из его окна на 17-м этаже. На мгновение из-за туч проглянуло солнце и отразилось в его очках, так что глаза стали мертвыми, как у статуи.

— Ну и зачем вам портить людям праздник? Если всех устраивает их работа, зачем совать палки в колеса?

— А, это слова рационалиста и труса. Что ж, милый друг, можешь считать, что это мое хобби — совать палки в колеса. Или считай, что мы получим массу полезной информации и принесем пользу нашей славной стране, — оба объяснения подходят. Но главная причина — янки внедрили одного из своих людей на фирму, и тот узнал нечто неприятное для Армии Ее Величества, и особенно для нашего отдела. А я хочу собрать кое-какие сведения о них, чтобы сравнять счет. Будет в самом деле здорово узнать, где желтые революционеры сосредоточили свои усилия и какими организациями они манипулируют среди черномазых.

— Что случилось с янки?

— Ну, разумеется, они его поймали. Американцы ожидали, что он быстро управится. Этого дурака поймали, когда он рылся в сейфе, и он так много задавал вопросив, что возбудил массу подозрений, дерьмо такое.

— И что они сделали?

— Прикончили агента на месте. А потом сказали американцам, что даже если те из кожи вон вылезут, Интернэшнл Чартер» никогда больше не будет перевозить американских агентов, и потребовали три миллиона долларов компенсации.

— Янки заплатили?

— Боже мой, конечно. «Интернэшнл Чартер» разослала всем своим клиентам сообщение, в котором объяснялось, что случилось и какие шаги были предприняты. Они очень извинялись и обещали возместить любой ущерб, причиненный недавно скончавшимся американцем, что не произвело ни на кого, кроме нас, особого впечатления. Американцы смеялись пару недель, но они по-прежнему обыгрывают наше управление. И это достаточно неприятно. Но мы намерены действовать иначе. Никакого чрезмерного нажима. Ты просто отправишься туда и будешь присматривать за ними. Не задавай никаких вопросов, просто слушай, когда другие пилоты начнут вести профессиональные разговоры. Конечно, ты сам будешь летать и сможешь рассказать нам об этих полетах. Но все это следует делать незаметно. Никаких радиопередач из-под кровати. Никаких секретных чернил или шифров. Примерно раз в два месяца или что-то в этом роде, когда ты будешь получать отпуск, а «Интернэшнл Чартер» достаточно великодушна в этом смысле, ты будешь сообщать нам, куда ты намерен отправиться, и мы организуем так, чтобы кто-нибудь с тобой встретился. Устный отчет, вот все, что от тебя требуется. Как я уже сказал, нет никаких причин для паники, просто следует все делать достаточно осторожно. Ты подпишешь с ними контракт на два года и по окончании контракта вернешься домой, вот и все. Конечно, если возникнет необходимость, тебе придется выполнить для нас специальную работу. Но в том невероятном случае, если это произойдет, мы немедленно заберем тебя оттуда. Ну и что ты теперь скажешь?

— Нет, это не пойдет, я не хочу. Дело выглядит довольно опасным, такого рода деятельность может повредить моим слабым нервам. Все это меня страшно беспокоит, и мысль о бедном покойном американце не поднимает моего настроения.

Его маленькие крысиные глазки сверкнули, и мне показалось, что он вот-вот перепрыгнет через стол и вцепится клыками в мое горло. Но он лишь скрежетнул своими желтыми зубами, напоминавшими зубы грызуна.

— Ну а теперь мы будем совершенно откровенны с тобой. Позволь мне сначала объяснить, какую выгоду ты от этого получишь.

Честное слово, я чуть было не заплакал. Каждый раз он вытаскивал из рукава какой-нибудь аргумент и в этот раз грубо польстил мне, как торговец страховыми полисами или какой-нибудь из мелких дьяволов, торгующийся при покупке вашей души.

— Твоя заработная плата в «Интернэшнл Чартер» будет составлять 100 фунтов в неделю. Деньги переводить они будут в любой швейцарский банк, который ты назовешь. За каждый опасный рейс — а мы полагаем, что тебе придется делать примерно три таких рейса в течение двух месяцев, — ты будешь получать дополнительную оплату по скользящей шкале, грубо говоря, от четырех сотен минимум и до двух тысяч максимум. Конечно, тебе не придется беспокоиться о налогах и прочей подобной ерунде и они будут оплачивать все твои расходы на житейские нужды как дома, так и за границей.

— Кроме того, мы будем платить тебе еще 50 фунтов в неделю и 200 фунтов сверх того за каждый твой отчет. Предположим, что ты сделаешь, скажем, шесть отчетов за год и средняя сумма выплат за опасные рейсы будет составлять 800 фунтов за вылет, таким образом, получается что-то около 23 000 фунтов в год. К концу двухлетнего периода, если твоя оплата не поднимется до ожидаемого уровня, мы гарантируем, что доведем ее приблизительно до пятидесяти тысяч.

— Если я проживу так долго, — перебил я, но он не обратил внимания.

— Ты должен согласиться, что это довольно приличные деньги для такого маленького крысенка твоего возраста и твоих способностей. И в качестве дополнительного стимула к моменту окончания контракта мы выдадим тебе паспорт на любое имя с правом проживания в любой стране, какую ты выберешь, и присмотрим за тем, — он любовно погладил пальцами мое досье, — чтобы все касающиеся тебя документы были уничтожены. Это касается как нас, так и американцев. Как ты считаешь, дорогой мой, могу я быть еще честнее?

— Даже если вы удвоите плату, я все равно за это не возьмусь. Ты неправильно меня понял, ублюдок. Я не стану этого делать даже за весь национальный бюджет. Я хочу остаться в живых и быть с близкими и дорогими мне людьми.

Он подарил мне поверх очков печальную улыбку, снял их и потер красную полосу на переносице своего маленького крючковатого носа. С каждой минутой он становился все любезнее, и я весь собрался, ожидая, что вот-вот начнутся угрозы.

— О, дорогой мой Филипп, ты рассуждаешь неразумно. Боюсь, что мне придется немножко повыкручивать тебе руки. — Он открыл ящик стола, достал оттуда конверт, разрезал его с помощью золотой копии ножа гурков, лежавшей у него на столе, вытряхнул оттуда что-то себе на ладонь и перебросил по столу ко мне.

Это был небольшой кубик, составлявший по размерам примерно две трети спичечного коробка, и, будь вы невежественным и невинным новичком, эта штука могла напомнить вам кубик говяжьего бульона. Складывалось впечатление, что кто-то старался отщепить кусочки с одного конца кубика с помощью лезвия бритвы, и там заметно было, что материал представляет из себя плотную смолу с песком. Однако я знал, что это кубик гашиша стоимостью 6 фунтов, и я узнал его, потому что сам купил два дня тому назад и именно я пытался отщепить кусочки лезвием бритвы. Кусочек для меня и Вероники и кусочек стоимостью примерно фунт стерлингов, который я собирался перепродать моей маленькой сестренке Валерии. Теперь я знал, в чем будет состоять угроза, и знал, что буду работать на этого человека. Я сидел, глядя на этот маленький кусочек гашиша, и кусал губы от расстройства.

Курение гашиша было тем маленьким грехом, который я подцепил в университете и который в конце концов превратился в порочную практику, когда распаленные любовники бросали друг другу кусочки ЛСД. Я курил гашиш, потому что в отличие от алкоголя он давал мягкие галлюцинации и наутро не приходилось просыпаться с тяжелым чувством похмелья. Это был не наркотик, но я не знал, приведет ли он или нет к роковому пристрастию. Я еще никогда не пытался вводить наркотики с помощью подкожных впрыскиваний. Думаю, что вероятность этого примерно равна вероятности того, что первый невинный стаканчик хереса с острова Кипр приведет человека к тому, что тот будет пить под мостом Ватерлоо денатурат прямо из горлышка.

В любом случае, к гашишу, как и к выпивке, следует прибегать не слишком часто, не злоупотреблять и не начинать в слишком юном возрасте. Конечно, если вы не предпочитаете проводить всю жизнь под воздействием анаболиков. Но при всех трудностях моего существования, усиленных такой бюрократической акулой, как этот Квин, мне необходимо было немедленно куда-то исчезнуть, и дымные колечки, поднимавшиеся в моем сознании, были местом не хуже любого другого.

Я твердо ограничивался «мягкими наркотиками», так как не хотел, чтобы вся моя жизнь зависела от них, и не собирался впадать в младенчество. Но так как употреблять, владеть или продавать их в Соединенном королевстве было запрещено, этот сатрап получил возможность держать меня за глотку так же крепко, словно это была государственная измена или крупномасштабное вымогательство.

Его парни должны были с микроскопом обшарить всю мою квартиру, чтобы найти этот кусочек. Я всегда очень осторожен при покупке. Я не позволяю своим друзьям — торговцам наркотиками заходить в квартиру. Обычно я иду к ним сам и тщательно проверяю, не следит ли кто за мной по дороге туда или обратно. Ищейки Руперта, видимо, искали в моей квартире что-то другое и случайно наткнулись на этот кубик. Я буквально видел, как он ликовал, когда ему принесли эту штуку.

— Ну, — весело продолжил он, — лично я не имею ничего против людей, которые курят эту гадость. Я знаю, что это почти так же безопасно, как и обычные амфетамины. Что это доставляет приятное ощущение к что это достаточно дешевое удовольствие. Но и ты и я знаем, что стоящие на страже порядка британские полицейские придерживаются на этот счет другого мнения. Они, эти бедные старомодные викторианцы, считают, что отсюда всего только шаг до проституции и человекоубийства. Когда им удается поймать кого-нибудь, кто вроде тебя, мой дорогой, курит эту гадость, они его готовы в порошок стереть. А если им удастся застукать тебя за продажей зелья, становятся совершенно непереносимы. А у моих ребят теперь есть подписанные показания, полученные после усиленного нажима и коварных угроз от некоей Валерии Августы Макальпин, о том, что ты продал ей кусочек этого симпатичного кубика из Рангуна всего за один фунт стерлингов.

— Это не из Рангуна, а из Марокко, — сказал я; невелика победа, но после того, как вас предаст собственная сестра, чего еще можно ожидать.

— Не нужно уклоняться от сути дела, мой милый. Теперь стоит нам сказать только слово, и ордер на арест тебе гарантирован. И еще несколько слов, которые мы можем шепнуть на ушко старому судье, и ты загремишь. Я знаю, что обычно за торговлю гашишем дают три года тюрьмы, но мы постараемся, чтобы ты получил пять. И тебе не удастся отделаться по мелочам, проведя это время, подобно остальным, в какой-нибудь домашней комфортабельной «открытой» ссылке, сидя за рулем трактора или глядя телевизор. Тебе придется отсидеть в Муре, мой дорогой, или в новой симпатичной тюрьме, которую они построили на острове Уайт и где держат предателей, которых постоянно ловит служба С16. Так что подумай, дорогой. Присоединяйся к нам — и будешь зарабатывать 25 тысяч в год, или решайся гнить в вонючей камере и пять лет дробить камни на каменоломне.

Думаю, вы согласитесь с тем, что у меня был только один выход. Я видел парней, которые отсидели пять лет. Они стали какими-то серыми, и взгляд у них потух. Даже риск продырявить свою шкуру казался меньшим злом для такого любителя свободы, как я.

— Где нужно подписать, начальник?.

— Прекрасно, я знал, что ты поступишь разумно. Просто поставь свой крестик вот на этой маленькой бумажке. — Он достал из стола листок все той же розовой бумаги и протянул мне. Я тщательно и медленно прочел его, чтобы убедиться, что не подписываю свой собственный смертный приговор. Это был контракт сроком на два года, все выглядело вполне законно, вот только этот маленький документ утверждал, что если я задумаю предать их, то они получают карт-бланш поступить со мной по своему усмотрению. Это было столь же близко к смертному приговору, как расписка в том, что вы не король.

Я подписал.

— Прекрасно, — сказал он, внимательно изучив мою подпись. — Твои заработки у нас начнут начисляться начиная с этого момента, автоматически поступая на номерной депозитный счет в швейцарском банке, номер счета будет состоять из чисел сегодняшнего дня, месяца и года. В понедельник возвращайся в «Б.Э.Х.Т.» и устрой скандал со Стаффордом, что при ваших отношениях будет совсем не трудно изобразить достаточно убедительно. Он соответствующим образом проинструктирован. В конце следующей недели компания «Интернэшнл Чартер» поместит в газете «Телеграф» объявление о наборе пилотов. Тебе нужно просто ответить на него, вот и все.

— Почему вы считаете, что меня возьмут?

Он улыбнулся.

— Дорогой мой, если ты достаточно хорош для 6-го отдела службы «НС/НПС», то окажешься находкой и для них. Когда у тебя будет готов отчет, просто пошли письмо сестре и назови место, где собираешься провести отпуск, а мы организуем, чтобы кто-нибудь с тобой встретился. Вероятнее всего, это будет девушка, — я думаю, ты рад это услышать, а кроме того, так будет выглядеть более естественно. Так что не удивляйся, если во время отпуска тебя кто-то подцепит. Поскольку тебе приходится летать по всей Европе, с отправкой письма трудностей не будет. Старайся не вызывать подозрений, не суй повсюду нос, задавая вопросы. Просто делай свое дело и слушай, что говорят вокруг.

Еще одно небольшое замечание относительно твоих отпусков. Я был бы тебе признателен, если бы ты проводил их не в Рио-де-Жанейро, на Багамских островах или на Таити, поскольку нашему управлению придется оплачивать твоему связнику проезд. В Европе есть немало возможностей приятно провести время.

Я мрачно кивнул.

— Есть еще какие-либо вопросы?

— Кто руководит компанией «Интернэшнл Чартер»? Какого типа самолеты они используют для своих секретных рейсов?

— Фирма принадлежит группе известных европейцев, которых, может быть, и нельзя назвать преступниками, но у которых в прошлом были всякие сомнительные истории. Деньги поступают главным образом от швейцарских банков, некоторых бывших нацистов, фашистов и прочих высокопоставленных лиц, в том числе и международных мошенников, о которых я уже упоминал. Исполнительным директором является швейцарец, а операциями руководит бывший генерал Люфтваффе.

У них довольно большой парк разнообразных самолетов, начиная от небольших, типа «Лирджет», на которых они перевозят высокопоставленных чиновников, до более мощных самолетов типа «Чессна» или «Пайпер». У них есть также пара самолетов типа «Сабра», которые время от времени используют небольшие правительства, когда хотят пострелять друг в друга. И еще у них есть комплект вертолетов различных размеров.

— Вы же знаете, что у меня всего лишь лицензия на управление частными одномоторными самолетами. И нужно пройти курс подготовки, прежде чем я смогу сесть даже за штурвал стандартной «Чессны».

— Дорогой мой, «Интернэшнл Чартер» тобой займется. Как я уже сказал, у тебя есть вся необходимая квалификация для этой работы. Вот почему мы выбрали тебя и прошли через все связанные с этим трудности. А теперь возвращайся к своей симпатичной подружке.

Я встал и осторожно двинулся к двери.

— Так это все?

— Все. Я уже говорил тебе, что все не так уж трудно. В течение ближайших двух лет я не хочу тебя видеть. Просто посылай письма своей чудесной маленькой сестренке и копи деньги.

Я пожал плечами, кивнул и вышел из комнаты. Когда я закрывал дверь, он позвал меня обратно.

— Ты забыл эту штуку, Филипп.

Между большим и указательным пальцами он держал мой кубик гашиша. Я вернулся и забрал его.

— Приятных ощущений, — услышал я, когда выходил из комнаты.

Доехав на такси до «Каспара», я пересел в свою машину. Итак, наконец случилось то, о чем я всегда мечтал. Я стал профессиональным шпионом. Моя чертова сестренка всадила меня в такое дело, из которого мне придется выпутываться, может быть, всю жизнь. А если отвлечься от этого, то мне просто следует два года любой ценой оставаться в живых. Когда я вернулся, в квартире было пусто — Вероника еще не вернулась из своей фирмы, где работала секретаршей. Я налил себе большую порцию виски и приготовил косячок[2].

Затем я поставил на проигрыватель пластинку Боба Дилана, когда гашиш стал проникать в мой мозг, задумался над своей судьбой, и разноцветная бумажка, лежавшая на полу, закружилась и опустилась на книжный шкаф.

Однако даже несмотря на то, что мозг мой отправился в странствие по большой межзвездной параболе, я понимал, что Руперт Квин мне лгал. Я мог накуриться дури до полного отключения, напиться до мертвецкого состояния, истечь кровью до полусмерти, но я по-прежнему бы понимал, что он лгал. Так как контракт был настоящим, мне предстояло получить двадцать три тысячи за год. Я мог даже получить паспорт и уничтожить потом свое досье. И даже при роете стоимости жизни, при колебаниях фунта стерлингов и общем повышении расценок за шпионаж никто не заплатил бы таких денег за то, что мне было поручено сделать. Это было слишком щедро, особенно если учесть, что, имея такие возможности для давления на меня, они могли заставить меня сделать это просто бесплатно.

Нет, в какой-то момент в течение этих двух лет мне будет поручено сделать нечто куда более рискованное. Что-то такое, что действительно стоит пятьдесят тысяч фунтов. Вот почему я начал беспокоиться. Чертовски беспокоиться.

Вероника вернулась в половине седьмого и упала рядом со мной на кожаный диван.

— Ты — свинья, — сказала она, понюхав пару раз воздух, хотя в этом не было никакой необходимости, так как в комнате стоял плотный, как иприт, дым. — Мог бы и подождать меня.

Я слабо хихикнул и показал на гашиш и разрезанные турецкие сигареты, лежавшие на покрытом стеклом кофейном столике.

— Можешь скрутить и себе, Роника. Я просто уже не в силах это сделать.

Она поцеловала меня и принялась готовить пару косячков. Поскольку мое восприятие действительности было уже искажено, мне все казалось, что она движется чрезвычайно медленно. Я слегка наклонился вперед и начал нежно массировать ей правую грудь. Ткань блузки и плотное упругое тело под нею дали мне в моем теперешнем состоянии массу новых ощущений. Я все еще всплывал вверх по кривой.

Мы с Вероникой провели вместе около двух месяцев. Встретились и познакомились на вечеринке, которую устраивал Деррик Килмари, мой титулованный знакомый, и с тех пор с успехом занимались сексом. Ей было двадцать два, и она уже совершенно не годилась для замужества.

У нее были длинные спутанные волосы, выглядевшие так, словно в них устроилась пара сумасшедших галок. От того, что она слишком долго жила в закопченном воздухе нашей столицы, кожа у нее была довольно бледной и она постоянно испытывала легкое чувство голода. Это можно было объяснить тем, что она почти ничего не ела и, так же как и я, постоянно недосыпала. В ближайшее время мы собирались вместе провести отпуск в каком-нибудь солнечном месте, загореть и поправиться.

Ее большие карие глаза обычно прикрывала челка, из-за которой она выглядывала, как испуганный зверек — как белка в клетке, как я обычно это называл. Крупный рот с симпатичными, мягко очерченными губами и узкий четкий подбородок. Она всегда говорила мне, что у нее очень хороший костяк, и взгляд ее еще долго оставался тверд после того, как я растворялся в бесформенной вялости и апатии.

Ее опыт, включавший множество любовных интриг, работу манекенщицей, появление в небольших ролях на телевидении, два аборта и широкий набор других странных и интересных эпизодов, окружал ее определенным ореолом. Увидев ее, вы вполне могли сказать, что эта девушка повидала жизнь. Вечеринки с марихуаной в Паддингтоне, сотни странных секретарских должностей вроде той, которую она занимала сейчас — и с которой собиралась уйти, так как босс начал слишком распускать руки, роль в фильме, который умер на полу монтажной комнаты. Как обломки кораблекрушения, ее носило по всей Европе: Париж, Канны, Сен-Тропез, Венеция, Сардиния, Баден-Баден, Париж, Рим и снова Париж. Безликие залы ожидания современных аэропортов. Скучные полеты, несъедобная пища, которую подают на большой высоте, и грязные тела путешествующих.

В этот вечер в Риджент-парке, где теплый ветер гнал по мостовой кучи осенних листьев, а воздух, чистый, как зубная паста, омывал ее отравленные наркотиком вены, мир казался ей таким прекрасным, что хотелось плакать.

А на другой день утром она дрожала в очереди на автобус, и дождь с угольной пылью проникал меж ног, обтянутых мини-юбкой, усталые, унылые люди ждали имеете с нею, а позади, как задник театральной сцены, высились разрушающиеся дома Кенсингтона. Головная боль буквально раскалывала ее мозг, рот, казалось, был набит песком, и возникало чувство, что под ногтями у нее скопилась грязь.

Вот такой, я думаю, была Вероника Лом. Она редко носила лифчик, и мы с нею встречались, когда нас охватывало чувство, что мы должны добраться до сути вещей. Нам обоим нужно было к чему-то прильнуть в длинные темные зимние вечера. Мне — потому что я был бесцеремонно брошен маленькой блондинкой на девять лет моложе меня. Ей — потому что слишком много ночей, проведенных со случайными людьми, начинало разъедать кожу, как напалм. Но она была хороша, у нее были прекрасные торчащие груди и широкие белые бедра, в которых можно было утонуть, забыв про все на свете. Одежды на ней всегда было минимальное количество, за что я был весьма ей благодарен, когда с непереносимой медлительностью сражался с пуговицами ее блузки.

Она так же включалась, настраивалась и вообще была весьма расторопна по этой части (не важно, о чем идет речь) и была очень близка к тому, чтобы впасть в отчаяние, когда я ее встретил. А кроме того, Рикки Килмари был так же хорош, как триппер. Я даже думаю, что он начал немного о ней беспокоиться, так как выглядел очень добродушным и любящим, когда я вырвал Веронику из его бессердечных лап.

Вероника взяла большую дозу гашиша, подержала ее и склонилась ко мне. Я был чрезвычайно занят решением очень трудной задачи по освобождению ее от сорочки. Самые простые вещи оказываются за пределами ваших возможностей, когда вы приняли дозу.

— У тебя сегодня был удачный день? — сонно спросила она. Гашиш всегда прокатывался по ней, как десятитонный грузовик, и буквально через несколько секунд она спала как убитая. Полагаю, что можно сказать, несколько отвлекаясь в сторону, что у нас с ней была любовь. Совершенно очевидно, что мы были взрослыми, чтобы понимать это, и понимать все лучше.

— Думаю, что неплохой.

Не было никаких оснований ей рассказывать, что теперь я поступил на службу в 6-й отдел службы «НС/НПС». Начнем с того, что я еще не получил работу в «Интернэшнл Чартер». Вся сделка еще могла сорваться. Во-вторых, я весьма забочусь о безопасности, и особенно когда это касается моей собственной шкуры. Гашиш, в отличие от выпивки, не затемняет сознание. Фактически у вас возникает возможность видеть некоторые аспекты проблемы с особой ясностью. Скоро я буду вынужден покинуть Веронику. Этот вопрос мне тоже предстоит уладить с Квином. Но я не собирался ей рассказывать, что вступил в ряды секретных агентов. Моя будущая работа была достаточно опасной и без того, чтобы кричать об этом всему свету.

Раздевшись по пояс, она прижалась ко мне. Наступила та пятисекундная пауза, которая длится всю жизнь. Время остановилось. Она протянула мне косячок, и я сделал последнюю затяжку. Мне казалось, что я вдыхаю ее уже многие часы.

— Пошли в постель, — сказал я, с величайшей осторожностью гася окурок.

— Сейчас только шесть тридцать.

— Мы всегда можем к этому вернуться…

Мы прошли в спальню и рухнули на мою королевских размеров кровать, погрузившись в ворох конечностей и разбросанных предметов одежды.

— Филипп, Филипп, — бормотала она, стараясь стащить с меня джинсы. Заниматься любовью, когда вы накурились дури, все равно, что прыгнуть на край света. Огромный пыл, необычайное напряжение, а затем оргазм, как молчаливый взрыв сверхновой звезды. Вы чувствуете себя так, словно это длится часами — просто он длится и длится. После этого мы лежали рядом на смятом пуховом одеяле, и от наших тел на нем оставались пятна пота.

Ну, потом мы вместе отправились в душ, все еще не отойдя от возбуждения, и съели по чашке супа с поджаренными на мармите хлебцами. Это было питательно, можно было легко приготовить и соответствовало требованиям диеты. Потом мы снова отправились в постель и еще разок занялись сексом, выключив все огни, и комната казалась нам огромной, как пустыня Сахара.

На следующий день была суббота, и мы не просыпались до одиннадцати. Затем я надел ее халат и спустился на три лестничных пролета к входной двери. Там я подобрал газеты: мою «Гардиан» и ее «Мейл», а также три письма, адресованных мне. Медленно поднимаясь вверх по лестнице, я их распечатал. Первое письмо было от моей матери, которая отдыхала с друзьями неподалеку от Нассау. Второе — от телевизионной компании, и в нем говорилось, что я должен им за три месяца по две гинеи в месяц. Третье было официальным посланием без обращения в темно-желтом конверте, и я приведу его полностью.

Я припарковал мой старый джип в тени и вошел в здание, где размещалась штаб-квартира компании «Интернэшнл Чартер». Было очень приятно оказаться в помещении с работающими кондиционерами, и я не спеша поднялся на лифте на третий этаж и двинулся к кабинету руководителя операций. Его секретарша, весьма аппетитная маленькая фрейлейн с прямыми белокурыми волосами, спускавшимися до талии, убедилась в том, что великий человек свободен, и после этого проводила меня в кабинет. Он весь был выкрашен белой краской и украшен множеством фотографий, на которых был изображен великий человек и его однокашники в добрые старые времена Люфтваффе.

Фриц Ноландер вовсе не соответствовал представлениям о том, как должен выглядеть бывший нацистский воздушный ас. Он был довольно маленького роста, его черные волосы быстро покидали голову, особенно на макушке. Он совсем не был похож на тевтонского маньяка с лицом, словно вырубленным из камня, и белокурыми волосами. Он также явно толстел, но все это я мог бы ему простить, если бы не его настойчивая привычка рассказывать мне истории из своих военных лет. Ну хорошо, он был героем и сбил Бог знает сколько самолетов противника. И получил рыцарский крест с дубовыми листьями, скрещенными мечами и все такое прочее. Но все эти военные воспоминания напоминали мне о Стаффорде, другом великом любителе рассказывать всяческие военные небылицы, и этого мне было вполне достаточно. Честно говоря, все эти старые вояки были одинаковы, независимо от того, на чьей стороне воевали.

— А, Филипп. Садись. Я бы сказал, что ты выглядишь усталым. Налить тебе немного прекрасного шотландского виски, привезенного из вашей страны?

— Нет, спасибо, генерал. — Ему нравилось, когда его называли старым титулом, — Я принял бензедрин перед тем, как взлететь… его действие заканчивается, и если я сейчас выпью, то сломаюсь.

Он радостно улыбнулся, демонстрируя дорогостоящие золотые пломбы, и налил себе большую порцию великолепного виски. Затем достал несколько кубиков льда из стоящего в углу холодильника, снова уселся за свой стол и приветственным жестом поднял бокал.

— Бензедрин. Как много это мне напоминает, — Я не застонал вслух, но был близок к этому. — В 45-м году, когда Люфтваффе были уже изгнаны с неба, когда, ты же знаешь, при каждом вылете на нас набрасывались целые стаи истребителей союзников, мы жили только на бензедрине. Это единственное, что нас еще как-то поддерживало. Сейчас я думаю, что это было важнее, чем патроны для пулеметов. В моем подчинении была эскадрилья, я тогда уже был генералом, но у меня осталась только эскадрилья. «Мессершмитт-262», первые в мире реактивные истребители…

Я дал ему возможность поразглагольствовать о сумерках третьего рейха. Теперь, когда он находился в полной безопасности и был достаточно богат, ему доставляло удовольствие возвращаться в мыслях к тем временами, когда его жизнь не стоила и ломаного гроша и лишь его реакция позволила ему не попасть в прицельную рамку чьего-то пулемета. Чтобы скоротать время, я погрузился в воспоминания о последних шести месяцах.

Как и было предписано, я откликнулся на объявление. В нем просто приглашались пилоты, обладающие лицензиями любого рода и желающие работать как в самой Греции, так и в окружающих районах. Первая беседа проходила в люксе гостиницы «Хилтон». Они изучали мою летную лицензию, а мне пришлось заполнить большую анкету, охватывающую почти все, чем я занимался с момента зачатия.

После этого мне задали несколько вопросов. Сейчас, вспоминая об этой беседе, я прихожу к выводу, что лишь один из них имел какое-то значение.

Спрашивающий: Как вы, мистер Макальпин, относитесь к вопросу лояльности по отношению к своим работодателям?

Макальпин: Ну, в моей работе в промышленной разведке лояльность была на уровне инстинкта, она служила защитой, по крайней мере, для меня. Нужно объяснять дальше?

Спрашивающий: Да, конечно.

Макальпин: Для меня лояльность была просто жизненно важна. Дело не в том, что я считал британскую компанию электрических бытовых приборов, в которой работал, лучшей компанией из всех, или в том, что я восхищался ею, просто если я сохранял лояльность, то абсолютно точно знал, на кого работаю. Я знал, кому могу солгать и кому должен говорить правду. Я точно знал свое место в компании. А теперь предположим, что, продолжая там работать, я тайно начал сотрудничать с другой фирмой, стал своего рода двойным агентом. Исчезла бы основа уверенности. Наступила бы неразбериха. Пришлось бы выстраивать различные цепочки лжи для разных людей. Я должен точно знать, на кого я работаю. Иначе я безнадежно запутаюсь. Вот что я имею в виду, когда говорю, что лояльность является естественным условием для моей собственной защиты.

Еще они проверили мое знание французского и греческого и остались вполне довольны. И после этого сказали, что известят о результатах.

Вторая встреча произошла в помещении летного тренировочного центра пилотов, где мне предложили поработать на тренажере. Само это устройство представляет точную копию кабины конкретного самолета, в данном случае двухмоторной «Чессны». Устройства управления подсоединены к компьютеру, при перемещении штурвала или педалей механический мозг вычислял, как приборы должны были реагировать на это перемещение, и приводил их в действие. Еще тренажер был снабжен визуальной системой. Небольшая телекамера, смонтированная на его основании, передавала изображение сельской местности с проходившей по ней железной дорогой. Движение органов управления самолетом приводило в движение и эту камеру, а изображение проектировалось на экран, установленный перед кабиной. Поэтому все выглядело так, словно вы летите на самом деле. Сам тренажер перемещался на гидравлических опорах, и сверх того, на магнитную ленту были записаны звуковые эффекты. Все, чтобы добиться наибольшего эффекта, не покидая землю.

Они засунули меня в эту штуку, и какой-то парень прочел мне пятнадцатиминутную лекцию на тему, за какой рычаг дергать и на какую кнопку нажимать. Потом я взлетел. Просто жуть, до чего все выглядело реально. Я сделал несколько кругов, чтобы прочувствовать самолет.

Потом меня попросили пролететь на минимальной высоте над контрольной башней. Пролететь так низко, насколько хватит смелости. Чертовски возбуждающее занятие, потому что я наполовину забыл, что нахожусь на твердой земле и никакой возможности разбиться нет. Если в модели контрольной башни находились какие-нибудь маленькие модельки людей, они должны были харкать модельной кровью, когда я на скорости 250 миль в час пролетел в трех футах над башней.

После последовал приказ подняться на высоту в 2 тысячи футов и там немного покружить. Почти на полпути загорелся левый мотор. Пламя бушевало, датчик температуры зашкалило, и «Чессна» перестала набирать высоту. Я нажал кнопку огнетушителя, и левый винт остановился. Спина начала покрываться холодным потом.

Едва успел я управиться с этим, как-то странно повел себя правый мотор. Температура росла слишком быстро, и я начал терять мощность и высоту. Я сбросил газ, стараясь сохранить то, что осталось, и перешел в планирующий спуск. Поспешно развернувшись на 360 градусов, я понял, что никогда не попаду вновь на посадочную полосу. Пришлось разглядывать землю под собой, пытаясь найти подходящее место для посадки. Одно поле, пожалуй, могло сойти. Похоже, оно заросло травой и было достаточно длинным. Опасность заключалась в том, что по обоим его концах росли деревья.

Теперь я действительно весь был в поту и руки тряслись, когда я направлял свой маленький умирающий самолет на посадку.

Я выпустил шасси и полностью опустил закрылки. Было заметно, что я слишком быстро теряю высоту. Взглянув на приборы, я убедился, что больше ничего нельзя сделать. Лес несся мне навстречу. Я дал полный газ оставшимся мотором, что приостановило падение, лес скользнул подо мною, и я увидел место, где он кончался. Едва пролетев над последними деревьями, я снова выключил двигатель. Почти зависнув, «Чессна» рухнула на траву, в последний момент я потянул ручку на себя, остановил пикирование и приземлился с задранным носом, упав примерно с высоты в пять футов. Под колесами шасси понеслось ухабистое поле, и деревья на его дальнем конце галопом мчались мне навстречу. Я яростно нажал на тормоза, «Чессна» опасно задрожала, но в сотне ярдов от деревьев все-таки остановилась.

Я был в поту с головы до ног и дрожал как осиновый лист. Просто мне очень повезло, и вся посадка стала счастливой случайностью. Охваченный возбуждением и страхом, я совершенно забыл, что всего лишь играл в очень сложную игру с грудой электронного оборудования.

Думаю, что на меня смотрели с восхищением, когда я, шатаясь, спускался по лестнице из тренажера. В конце концов, ведь это они организовали мне эту кошмарную ситуацию и наблюдали за моей посадкой на экране своего телевизора. В комнате для собеседований один из них протянул мне сигарету и улыбнулся.

— Все было сделано очень аккуратно, мистер Макальпин. По крайней мере, теперь мы знаем, что вы умеете летать.

И после этого опять начались вопросы.

— Мы шли со стороны солнца со скоростью 800 километров в час. Никто не мог догнать нас при такой скорости. Я немного взял рукоятку на себя и начал делать иммельман. Поверь мне, Филипп, «Мессершмитт-262» был прекрасной машиной. Прекрасной и опасной, потому что это были совершенно новые машины. — Бывший генерал Ноландер все еще находился в апреле 1945 года. Я снова погрузился в свои собственные воспоминания, чтобы немного отвлечься от того, насколько я устал.

Во время второй беседы было задано несколько существенных вопросов, искусно спрятанных среди рассуждений о моих успехах в учебе и обзора текущей финансовой ситуации.

Спрашивающий: Мистер Макальпин, приходилось вам когда-либо вступать в гомосексуальные отношения?

Макальпин: Я посещал английскую казенную школу. Конечно, мне приходилось сталкиваться с гомосексуальными отношениями.

Спрашивающий: А после школы?

Макальпин: Нет. После того, как я окончил школу, девушки стали доступнее.

Спрашивающий: Были вы сексуально настолько удачливы, как вам хотелось?

Макальпин: Ради всего святого, кто может так отважиться сказать? Но мне кажется, я неплохо справлялся. Я имею в виду, что мне не приходилось грызть ногти от разочарований.

И еще:

Спрашивающий: У вас есть разрешение на ношение оружия. Вы прилично стреляете из пистолета?

Макальпин: Каждый, кто в этой стране обзаводится пистолетом, стреляет достаточно прилично. Я немного практиковался и неплохо стреляю, но вряд ли сорвал бы аплодисменты в Бисли или где-то еще.

И еще:

Спрашивающий: Вашим последним начальником был майор Томас Стаффорд. Какого вы о нем мнения?

Макальпин: Что вы имеете в виду? Лично я не любил его, но в работе он весьма компетентен. Он не глуп, если вы понимаете, что я имею в виду, у него строгий логический ум. Кроме того, он чертовски коварен и хитер, так как сам из бывших вояк. Может быть, вам это и не очень нравится, но вовсе не умаляет его ума.

Спрашивающий: Почему вы не любили его?

Макальпин: О, для этого было множество причин. Он очень властен, а я всегда был немного бунтарем. Он обращался со мной, словно с полным идиотом. И думал, или может быть заставлял меня думать, что если британская компания бытовых электроприборов платит мне зарплату, то тем самым владеет мною полностью и безраздельно.

Довольно хитроумно с моей, стороны — изобразить себя немного бунтарем. Думаю, скорее всего, им понравилось, что будущий пилот испытывает определенное недовольство правящей элитой.

И наконец:

Спрашивающий: Брали вы взятки?

Макальпин: Да.

Спрашивающий: Можете вы рассказать об этом поподробнее?

Макальпин: Эта группа работала на свой страх и риск для одной итальянской компании. Они хотели получить кое-какую информацию насчет одного из наших изделий. Небольшая такая вещичка. Связались с одним из наших дизайнеров, который мне об этом рассказал. Я сделал вид, что обладаю нужной информацией и готов встретиться с ними. Мне предложили 1200 фунтов. Я рассказал Стаффорду и вместе с ним и дизайнером мы сфабриковали фальшивую разработку. Выдумку чистейшей воды. Затем я встретился с ними и забрал деньги. Было очень забавно, когда они радовались, как крысы на кондитерской фабрике. Мне всегда хотелось узнать, пытались ли они реализовать наш материал.

Спрашивающий: А что произошло с деньгами?

Макальпин: Эти свиньи из компании их забрали.

Спрашивающий: Предположим, вам предложили бы 50 000 фунтов. Вы и тогда доложили бы Стаффорду?

Макальпин: Понятия не имею. Еще никто никому не предлагал 50 000 за промышленный шпионаж. Просто я не знаю, как стал бы реагировать на столь большую взятку. Пожалуй, и никто не знает, пока ему не предложат такую сумму, а потом все будет зависеть от текущего состояния вашего финансового счета и вида наказания, который угрожает, если вас поймают. Вы задаете мне довольно странные вопросы. Почему?

Спрашивающий: У нас есть для этого причины.

Мне не хотелось, чтобы у них сложилось впечатление, что я уж слишком глуп.

— …я увидел, как прямо передо мной взорвалась «Летающая крепость». — Небо было заполнено кувыркающимися самолетами и сверкающими следами трассирующих пуль. Храбрые парни из Люфтваффе заканчивали свою последнюю битву. Глухо рвались снаряды, сбивая перепуганных «Темпестов» и «Мустангов». У него действительно был дар рассказчика, у этого бывшего немецкого генерала. И его воспоминания это подтверждали. Их можно было бы продать за полмиллиона.

Третья и последняя беседа состоялась в шикарном небольшом особняке в Белгрэйвии. Сначала меня подвергли тщательному медицинскому обследованию. Кровяное давление, моча, рентген, кардиограмма и все такое прочее. Этих людей совершенно не интересовало, через что меня заставило пройти Министерство авиации для получения лицензии пилота. Сказав, что у меня немного избыточного веса, о чем я и сам знал, мне позволили одеться и убраться на последнюю проверку.

Спрашивающий: Как вы относитесь к цветным?

Макальпин: У меня нет к ним никакого специфического отношения. Если вы хотите знать, что я думаю по поводу новых африканских республик, то я отвечу, что, по-моему, у них повсюду там чертовский беспорядок, но, учитывая все эти племенные проблемы и пережитки колониального правления, на что можно рассчитывать? Лично я думаю, что цветные мало чем отличаются от остальных людей.

Спрашивающий: А что бы вы сказали относительно цветного начальника?

Макальпин: Примерно то же самое, что он сказал бы обо мне. До тех пор пока он будет делать свое дело и не станет слишком уж явно неприятен мне без каких-либо видимых причин.

Спрашивающий: Предположим, майор Стаффорд был бы негром?

Макальпин: Мы со Стаффордом не любили друг друга. Шло это откуда-то изнутри. И будь он черным, желтым или оранжевым, это ничего бы не изменило. Я не стал бы возражать, выйди моя сестра замуж за африканца. И даже мог бы испытывать к нему глубокую симпатию.

Раздался смех. И снова:

Спрашивающий: Что это такое?

Он протянул мне небольшую серебряную коробочку.

Макальпин: Серебряная коробочка, причем по внешнему виду довольно старая, я не очень-то разбираюсь в пробирных клеймах, чтобы высказаться с уверенностью. Могу предположить, что первоначально это была коробочка для нюхательного табака. Сейчас такие табакерки в моде у коллекционеров.

Я открыл коробочку, внутри лежало несколько сухих зеленовато-коричневых листьев. Чтобы удостовериться, я их понюхал.

Это была марихуана. Судя по виду, из Непала. Очень хорошего качества. Которая могла доставить вам истинное наслаждение. Такой наркотик довольно трудно достать в Лондоне.

Спрашивающий: Приходилось ли вам принимать какие-нибудь другие стимуляторы, кроме гашиша?

Макальпин: Нет, приятель. Держись подальше от химических удовольствий, говорят мои друзья, и я согласен с ними. Имею в виду не очевидную гадость вроде героина, а такие вещи, как декседрин и прочие производные бензедрина.

Спрашивающий: Вам приходилось убивать людей?

Макальпин: Нет.

Спрашивающий: А вы могли бы сделать это?

Макальпин: Если бы кто-то попытался убить меня или если бы я подумал, что он собирается это сделать, то готов держать пари, смогу.

Спрашивающий: В начале этого года вы попали в перестрелку с двумя мужчинами и ранили их обоих. Вы собирались убивать их?

Макальпин: Как, черт возьми, вы об этом узнали?

Спрашивающий пожал плечами.

— Это государственная тайна. Я подписал обязательство соблюдать закон об охране государственной тайны, и если расскажу об этом, то попаду в тюрьму.

Спрашивающий: Расскажите нам о своих намерениях в тот момент, если они не являются государственной тайной.

Макальпин: Нет, думаю, что это не тайна. Если сказать вам честно, то я просто стрелял в них и пытался попасть. Если бы я убил их, то не слишком расстроился бы. Я просто хотел добиться, чтобы они не смогли стрелять в ответ. Довольно трудно убить кого-то из пистолета калибра 0,22, если, конечно, вы не Блейз Великолепный.

И наконец:

Спрашивающий: Как вы относитесь к политике?

Макальпин: Совершенно не интересуюсь.

Спрашивающий: Как вы голосовали в 1966 гаду?

Макальпин: Не голосовал.

Спрашивающий: Вы когда-нибудь голосовали?

Макальпин: Нет. У меня никогда не возникало особого желания куда-то тащиться и разыскивать кабинки для голосования. Фактически я даже не уверен, что был когда-то внесен в списки для голосования.

На этом все закончилось. Меня заставили ждать не меньше часа, который я коротал за чтением старых экземпляров журнала «Полет», пока они обсуждали мое будущее. Я знал, что меня возьмут, так как они намекнули на некоторые неточности, допущенные во время последней беседы, и не стали бы этого делать, если бы не были уверены в том, что я им подхожу.

Наконец расспрашивавший меня вернулся и сел. Он задумчиво закурил сигарету, и некоторое время мы смотрели друг на друга. Потом он отвел глаза.

— Мистер Макальпин, вы — разумный и интеллигентный человек. Насколько мы смогли выяснить, вы неплохой пилот и достаточно быстро соображаете, особенно когда это касается вашей собственной шкуры. Это не трусость — это благоразумие. За время наших бесед вы должны были прийти к некоторым общим выводам относительно «Интернэшнл Чартер». Я хотел бы услышать ваши впечатления.

Теперь наступила моя очередь задуматься. Наконец я заговорил, причем так, чтобы для него стало ясно, что я очень тщательно подбираю слова.

— Я пришел к очевидному выводу, что «Интернэшнл Чартер» является не тем, за что она себя выдает, — вернее, складывается впечатление, что она занимается чем-то таким, что, мягко говоря, можно назвать деятельностью, выходящей за рамки закона.

Это стало очевидным из целого ряда, моментов. Размер заработной платы, которую вы предложили в ходе первой беседы, был значительно выше того, на что может рассчитывать пилот с моим опытом работы при выполнении обычных операций. Некоторые из вопросов, которые вы мне задавали, не имеют никакого отношения к моей работе в качестве обычного пилота авиалинии. А затем еще разговор о гашише. Даже держать его у себя незаконно, а обычные авиакомпании стараются придерживаться рамок закона. Поэтому я могу предположить, что время от времени мне будут поручать какой-нибудь не совсем обычный полет. На небольшом самолете вроде «Чессны», с временного аэродрома. Я также думаю, что та обычная техника, которой, как мне кажется, вы располагаете, позволяет сделать вывод, что законная сторона вашей деятельности не только прикрытие для деятельности иного рода. Оба их вида существуют на равных, чтобы приносить прибыль. Короче говоря, «Интернэшнл Чартер» — компания немного жульническая, но не только.

— И вы все еще согласны работать на нас?

— Да, при определенных условиях, точнее, при одном условии. Я буду выполнять для вас любые полеты, какие понадобятся, особенно если принять во внимание оплату «специальных операций», о которой вы упомянули, за исключением перевозки жестких наркотиков. Конечно, вы понимаете, что к таким наркотикам я отношу кокаин и производные опиума.

Я был обязан заявить об этом, даже если бы после этого они вышвырнули меня вон и Руперт Квин добрался до моей головы. Я должен был где-то провести черту, и этой чертой стали жесткие наркотики. Многим это могло бы показаться нелогичным, ведь сам я курил гашиш, но они сами его не курили и не понимают, о чем говорят.

Расспрашивавший меня человек сделал пометку в большой груде бумаг, уже составлявших мое досье.

— И это ваше единственное условие?

— Да.

— Прекрасно. Тогда я могу пригласить вас на работу в «Интернэшнл Чартер». Перед тем, как вы что-либо подпишете, позвольте объяснить вам условия. Вы заключаете контракт на два года, по истечении которых можете абсолютно свободно покинуть компанию и делать все, что пожелаете. Ваша оплата будет составлять 100 фунтов стерлингов в неделю плюс дополнительная плата за трудную или опасную работу. Такие задания вам придется выполнять примерно раз в месяц.

Если вы согласитесь работать в компании, то вам придется пройти четырехмесячную интенсивную подготовку в Соединенных Штатах. В этот период вам будут платить 50 фунтов в неделю. Если в конце подготовки вы захотите покинуть наш концерн, то сможете это сделать. Но вам придется заплатить 5000 фунтов неустойки за разрыв контракта — эти деньги в какой-то мере должны компенсировать стоимость вашего обучения. Если такой вариант возникнет, сможете вы найти нужные деньги?

— Да.

— Это очень хорошо — мы предпочитаем, чтобы наш персонал чувствовал себя как можно свободнее, с другой стороны, это защищает нас. Позвольте мне быть с вами откровенным и продолжить объяснения. Как вы уже предположили, некоторые стороны деятельности «Интернэшнл Чартер» носят незаконный или квазизаконный характер. К концу вашего обучения вы будете об этом знать, но, разумеется, без каких-то конкретных деталей. После заключения двухлетнего контракта предательство с вашей стороны станет совершенно невозможным, так как по международным законам вы сами будете безнадежно скомпрометированы. Однако, если вы захотите уйти до истечения двух лет, что возможно, хотя и крайне нежелательно, вы сможете причинить нам определенные неудобства. В этом случае наша реакция будет предельно жесткой.

— Короче говоря, вы меня убьете.

— Да.

«Ну, — подумал я, — откровеннее некуда». По крайней мере, они четко давали знать, на что вы идете. Короче говоря, меня удивляло только, какой дурак может сюда податься, не имея на то столь веских оснований, как у меня. Ведь здесь я подписывал себе второй смертный приговор. Если я предам их — смерть. Если предам 6-й отдел «НС/НПС» — тоже смерть. Но кого-то из них я должен был предать? Мне оставалось только положиться на Руперта Квина и мощь и деньги британских секретных служб. Довольно неприятно было подобным образом ставить свою жизнь на карту, но все же лучше, чем пять лет в тюрьме.

— Так где я должен подписать?

— …выстрелы моей пушки разнесли его в клочья, большие куски отлетали от хвостового оперения, затем из левого крыла вырвалось пламя, он стал переворачиваться, а я продолжал крепко держать пальцы на гашетке, а потом…

Я вновь очнулся. Генерал не закончит, пока из ствола не вылетит последняя пуля, а из магазина — последняя пустая гильза. А затем нам еще предстоит пройти через трудности посадки на изрытом бомбами шоссе. Иной раз меня удивляло, почему он не настаивает на праве носить старую форму и ордена.

Тренировочная база находилась в Техасе и не было сомнений, что они получили право ею пользоваться в качестве компенсации за тот просчет американцев, о котором я слышал. Я прибыл на место спустя три дня после подписания контракта. Покидать Веронику было очень трудно, но все произошло так быстро, что мы оба просто удивились. Я сказал, что получил работу в авиакомпании и собираюсь ехать в Штаты для обучения. Пообещал увидеться с нею, как только для этого представится возможность, но мы оба не поверили моим заверениям.

Билет у меня был через Нью-Йорк, а затем напрямую до Далласа. Я проспал большую часть пути и прилетел, чувствуя себя совершенно разбитым. Все, что я смог увидеть в Далласе, это аэропорт, так как один из самолетов «Интернэшнл Чартер» уже поджидал меня. Меня и других пилотов.

Всем нам было около тридцати, и думаю, что большинство относилось к тому типу людей, которые и нужны для такой работы.

Один, суровый голландец, был уволен из компании КЛМ за контрабандную перевозку золота в Индию.

Другой раньше служил вторым пилотом в компании ВЕА, но хотел сам водить самолет, и ему надоело иметь дело с большой корпорацией. Кроме того, в Великобритании у него на шее висела пара судебных дел по алиментам.

Третий был немцем и, как и я, летчиком-любителем. Бог знает по какой причине он присоединился к этой веселой компании. Может быть, до него дошли какие-то слухи, что здесь командует бывший генерал Люфтваффе.

Мы летели на запад через пустыню. До того мне не приходилось бывать в Америке, и я раньше никогда не видел пустыни. Она тянулась и тянулась бесконечно, ничего не было видно, и вы приходили в необычайное возбуждение, когда пересекали автомобильную или железную дорогу. Увидеть автомашину или какой-нибудь еще признак жизни было уже вовсе невероятным событием. Через час полета мы долетели до полоски в центре этого пустого пространства. Это была большая бетонная взлетно-посадочная полоса, сооруженная для стратегической авиации и ее бомбардировщиков Б-52. Сейчас здесь было совершенно пусто, если не считать, что «Интернэшнл Чартер» тренировала своих пилотов. Нам сказали, что через эту мельницу пропускают одновременно двадцать человек.

К тому времени, когда мы коснулись земли, я был настолько измучен, что меня пришлось едва ли не перенести в оборудованный кондиционером автомобиль, чтобы я ожил. Негр повел машину по шоссе, и через некоторое время мы подъехали к большому одноэтажному зданию, стоящему на узкой земляной насыпи, возвышавшейся над аэродромом. Я буквально сошел с ума от радости, когда обнаружил, что позади здания есть плавательный бассейн. А арктический воздух внутри здания сделал меня почти счастливым.

Мы, все четверо, в некоторой растерянности стояли посреди большой гостиной, в которую нас привел негр.

И ушел, не сказав ни слова. Из гостиной вели четыре двери. Я начал оглядываться вокруг, оценивая все профессиональным взглядом разведчика. Окно, размером чуть ли не в два акра, выходило на посадочную полосу. Солнце как раз опускалось вдали за горизонт. Это превратило пустыню в сказочное чудо мягкого-оранжевого и розового цвета, а в небе висели два маленьких золотистых облачка. Это было прекрасно.

Вдруг неведомо откуда появился человек. На нем была форма, которую, несомненно, носили военнослужащие Соединенных Штатов. Человек небольшого роста, коротко подстриженный под ежик, явно был пилотом. Его руки все время находились в движении, казалось готовые нажать нужную кнопку или повернуть рукоятку. В его речи слышался сильный техасский акцент.

— Добрый вечер, друзья, — Голландец и немец явно вздрогнули от неожиданности, мы же, англичане, проявили нашу знаменитую выдержку, — Я здесь для того, чтобы познакомить вас с некоторыми вещами. Вы находитесь здесь, чтобы тренироваться, и будете заниматься этим по двенадцать часов шесть дней в неделю. Здесь вы будете жить. За каждой из этих дверей имеется спальня и душ. Ваши имена написаны на дверях. Питаться вы будете внизу на базе. Позади дома стоит джип — им можно пользоваться в качестве транспортного средства.

Он подошел к стене и начал нажимать кнопки.

«Свет» — щелкнул выключатель. «Включение кондиционера» — вентиляторы все время гудели. «Музыка» — панель отошла в сторону, открыв комплекс, состоявший из радиоприемника, телевизора и проигрывателя. «Выпивка» — другая панель отодвинулась в сторону, обнаружив за ней целый ряд бутылок. «Сигареты» — он показал на ящик, стоявший на столе из массивного куска искривленного белого плавника, нижняя часть которого была плоско спилена, а сверху лежал большой лист стекла. «Напитки» — глиняный кувшин стоял на том же столе.

— Ваши полотенца, простыни и все остальное будут регулярно менять. Застилать свои постели или нет, это ваше личное дело. Спецодежда, такая же, как у меня, висит в шкафах в ваших комнатах. Снаружи позади дома есть плавательный бассейн. В свободное время вы можете заниматься чем угодно, но причиненный ущерб будет вычтен из вашей оплаты. Покидать ближайшие окрестности посадочной полосы вам запрещено.

Завтрак в 5 часов 30 минут утра. Электрические часы ii наших комнатах разбудят вас в 5 утра. Будьте в столовой вовремя, иначе останетесь голодными.

Предполагается, что во время занятий вы будете внимательными, трезвыми и проснувшимися. Во всем остальном можете сами распоряжаться своим временем в тех пределах, о которых я уже сказал. Вопросы?

Вопросов не было. Думаю, что мы все были ошарашены, когда услышали, что придется подниматься в 5 утра и вкалывать по двенадцать часов в день.

— Тренировка здесь — это не отдых в санатории. Через четыре месяца мы превратим вас в весьма квалифицированных пилотов, подготовленных для выполнения специальных операций. Некоторые из вас смогут также получить коммерческие лицензии типа В. Только 7,2 процента проваливается на экзаменах — настолько хорошо отработана наша методика отбора. Встретимся завтра утром. Отдыхайте.

Исчез он так же неожиданно и беззвучно, как и появился. Наступило испуганное молчание.

— Матерь Божья, — голландец.

— Уф, — немец.

— Иисусе, — англичанин.

— Кажется, мы здорово влипли, — это уже я.

Мы немедленно разобрались со своими комнатами. Все были измучены беспосадочным перелетом из Европы. Я принял душ и тут же завалился спать. Буквально перед тем, как сон меня сморил, я успел подумать, что, похоже, приобрету еще кое-какой не слишком нужный мне опыт. Дело в том, что до этого мне никогда не приходилось подчиняться строгому распорядку. Пожалуй, с того самого дня, когда я покинул школу.

Пронзительный дребезжащий звон электрических часов продолжался не меньше пяти секунд. Он немедленно разбудил меня, и я выкатился из очень удобной двуспальной постели. Вся комната была облицована светлыми сосновыми панелями, причем естественные прожилки и сучки были тонированы. Окно комнаты выходило на плавательный бассейн. Солнце только вставало, и пустыня выглядела свежей, прохладной и бесплодной. Но не непривлекательной. Так выглядит пляж, когда вы рано утром отправляетесь туда на прогулку. Я протиснулся в ванную комнату, где были душ и умывальник. Но душ принять не смог. Холодные души перед завтраком в подготовительной школе выработали, у меня на всю жизнь отвращение к любым процедурам с холодной водой с утра пораньше. Я почистил зубы лежавшими там щеткой и пастой с красными полосками, которой предстояло освежить мое дыхание. Затем быстро побрился оказавшейся там же электробритвой.

Вернувшись в комнату, я распахнул стенной шкаф. Внутри оказался симпатичный голубой комбинезон с застежкой-молнией от бедер до горла. Слева на груди на полоске белой ткани было маркером написано мое имя — Макальпин Ф. На рукавах — эмблема компании «Интернэшнл Чартер», изображавшая похожую на орла птицу, держащую в своих когтях земной шар. То, что я знал об «Интернэшнл Чартер» несколько больше большинства людей, придавало эмблеме куда больший и зловещий смысл.

Там же висели три белых рубашки с короткими рукавами, три пары белых нейлоновых носков, пара парусиновых с резиной бейсбольных туфель, причем по размеру они пришлись точно впору.

Оставшись лишь при часах, с цепочкой на шее, на которой висел фаллический символ, и в трусах, я нырнул в эту военизированную упряжь. Оглядев себя в большое, в полный рост, зеркало, укрепленное на задней стенке дверцы гардероба, я остался вполне доволен. С моими длинными волосами и вполне домашней физиономией я выглядел в полном соответствии с повторяющимся в каждом американском фильме типом авиационного аса, пилота-истребителя.

Голландец повез нас через еще прохладную пустыню на аэродром. В соответствии с большими знаками, установленными в виде арок над дорогой, мы двигались в сторону «Зоны питания». Перед одноэтажным побеленным зданием стояло несколько джипов. И несколько человек в одинаковых симпатичных голубых комбинезонах входили внутрь.

Внутри все было устроено точно так же, как в любой другой столовой самообслуживания. На пластиковых столах стояли пластиковые бутылочки с горчицей и кетчупом. На стенах висели картины с ностальгическими видами европейских столиц. В одном конце столовой был укреплен громкоговоритель. Неизменные люминесцентные лампы в виде длинных трубок помогали только что поднявшемуся солнцу. Я взял пластмассовый поднос,  выкрашенный под дерево, и нетал в очередь. Очень толстый лысый мужчина, похожий, скорее всего, на турка, с белым поварским колпаком на голове, присматривал за двумя молодыми неграми, орудовавшими за стойкой. Один из подавальщиков прочитал мое имя.

— Макальпин Ф.

Другой негр сверился со списком и поставил на мой поднос стакан томатного сока, два ломтика поджаренного хлеба и кружочек сливочного масла.

— Кофе или молоко?

Я с ужасом смотрел на эту жуть. Нос мой сморщился, как у кролика, от запахов прожаренной ветчины, шипящих на огне томатов и теплых тостов. А кроме того, я был очень голоден, так как вчера вечером ничего не ел, и, наученный долгим опытом, лишь изредка притрагивался к еде, предлагавшейся различными авиакомпаниями, перемещавшими меня в течение последних двух дней.

— И это все? — проворчал я.

Негр снова сверился с табличкой на моем комбинезоне и своим списком.

— Ваше имя — Макальпин Ф., верно?

— Да.

— Тогда это все, что вам положено. Как здесь сказано, вы должны сбросить десять фунтов. Диета номер три. И то, что вы получили, соответствует диете номер три. Молоко или кофе?

Я выбрал молоко, как дополнительное питание, и убрался прочь. Все начиналось не слишком здорово. В моем возрасте я уже отказался бороться с тем, что мой вес слегка превышал норму. Ну, и если уж говорить честно, то с тем, что стал немного толстеть. Я уже к этому привык. Девочки не слишком возражали. А поесть я люблю. Теперь стало совершенно очевидно, что «Интернэшнл Чартер» вознамерилась превратить меня в подтянутого и мускулистого чудо-мужчину.

Три моих попутчика сели вместе со мной, потому что тоже были новичками, и даже такое знакомство лучше, чем ничего, в совершенно новой обстановке. У голландца, так же как и у меня, были те же проблемы с весом. Бедняга, в довершение всего, ненавидел томатный сок. Я с удовольствием выпил тот вместо него.

Англичанин получил яичницу и два тоненьких тоста и жаловался, что просил добавки, но ему ничего не дали. Глядя, как он ее пожирает, и слушая при этом его хныканье, я готов был задушить его.

Немец, будучи молодым и очень худым, получил целую груду поджаренных ломтей ветчины, запеченные бобы, поджаренные томаты, яйца и сосиски. Мы все, словно голодные хищники, наблюдали, как он поглощает все это изобилие.

Я едва успел закурить, как к нашему столу подошел маленький техасец, встретивший нас вчера вечером.

— Неплохо выспались, друзья? Завтрак заканчивается через пять минут. Тренировки начинаются ровно в шесть. Я буду ждать снаружи.

Он тут же исчез во вращающихся дверях.

— О, Боже мой, — простонал я, — что-то мне все это не очень нравится, — Остальные промолчали, но я был уверен, что все, кроме молодого немца, со мной согласны.

Как и сказал техасец, которого, как оказалось, звали Питером, мы вкалывали по двенадцать часов в день, шесть дней в неделю. В первую неделю это чуть было меня не убило. Но потом я начал даже получать некоторое удовольствие.

Каждый день мы проводили пять часов в полетах и полтора часа работали на тренажере. Я летал на двухмоторных «Чесснах» и «Пайперах». Возможно, здесь мне следует объяснить тем, кто не так хорошо знаком с авиацией, что из себя представляют эти машины. Обычно в них четыре сиденья для пассажиров и одно для пилота. На каждом крыле по двигателю и там же большая часть той сложной радиоаппаратуры, которая обычно устанавливается на самолетах обычных размеров. На профессиональном жаргоне их именуют «бизнес-летунами», поскольку крупные американские и некоторые английские компании используют эти самолеты для перелетов своего руководства.

Некоторое время назад на рынке произошел очередной бум и стала выпускаться более сложная, удобная и быстроходная модель таких самолетов. На них не распространяется правило пользоваться кислородом при подъеме выше 3000 метров. После того как «Интернэшнл Чартер» вышвырнула из самолетов тяжелое и, по их мнению, бесполезное оборудование и реактивные двигатели, самолеты стали действительно удивительно легкими.

В одиночку я вылетел уже на третий день, несмотря на черные мешки под глазами, а в конце недели мне уже начали давать спецзадания. К ним относились полеты на минимальной высоте, полет на одном двигателе, элементарные маневры при атаке более скоростного самолета и посадка на тех участках пустыни, которые мне указывали.

На вторую неделю меня посадили на «Конвейр-440» — настоящий небольшой рейсовый самолет, современный эквивалент старой и хорошо всем знакомой «Дакоты», поднимающий до сорока пассажиров. И снова одновременно проводились реальные полеты и занятия на тренажере.

Когда я не был за штурвалом, что в воздухе, что на земле, шло обучение методам радионавигации, основам механики, метеорологии, работе с радиоаппаратурой, пользованию приборами и всем прочим наукам, о которых я должен был иметь представление, чтобы получить коммерческую лицензию типа В. Число часов, которые я успел налетать, неуклонно росло. Мне никогда раньше не приходилось так напряженно работать, и я надеялся, что не придется и в будущем.

Меня держали на голодной диете из салата-латука и сыра до тех пор, пока их не удовлетворила моя фигура (мы каждую неделю проходили тщательное обследование), но, разглядывая себя в стоявшем в спальне зеркале, я должен был согласиться, что стал выглядеть довольно привлекательно. Каждый вечер, когда в шесть часов мы заканчивали занятия, я получал в столовой последний стакан фруктового сока, яблоко и неизбежный кусочек черствого хлеба. Затем с тремя коллегами, которых днем мне редко приходилось видеть, я возвращался в дом, где прыгал прямо в постель, измотанный до предела, и спал как убитый, пока меня не поднимал звонок будильника.

Так как не возникало ни малейшего соблазна выпить или покурить гашиш, к тому же во время полетов курить не разрешалось, да и в классах тоже, то я довел свою норму до трех сигарет в день. В результате мое изношенное тело лишилось привычных для него в течение последних двух десятилетий пищи, никотина и прочих ядов — и я чувствовал себя вполне прилично.

Существовали и другие предметы, которым нас обучали, не столь обычные для пилотов регулярных рейсов. Каждый день я проводил полчаса на обширном стрельбище. Стрелял поочередно из автоматических пистолетов крупных калибров, безоткатных орудий и такого надежного автомата, как немецкий «шмайссер». Заодно я значительно увеличил познания по борьбе без оружия и всяческим грязным трюкам во время схватки.

Для того чтобы дать общее представление о четырехмесячной тренировке в Комар-филде, как именовалась наша база, следует, наверное, рассказать о некоторых случаях, которые там произошли.

Семь часов утра, я нахожусь на высоте четырех тысяч футов над пустыней на «Чессне». Мне нужно пролететь двести миль, найти грузовик, стоящий на склоне горы, сесть, передать ждущему там человеку карточку, подтверждающую мое прибытие, и вернуться, пролетев двести миль другим маршрутом.

На обратном пути, около полудня, я слегка подремывал, руки вяло лежали на рычагах управления, глаза быстро, автоматически скользили по приборам и по небу, все шло спокойно и обычно. Взглянув в зеркало, я обнаружил другую «Чессну», пикирующую на меня. Мне чертовски повезло, что я ее заметил. Пусть себе пикирует до четырех сотен ярдов, сделаем вид, что я не замечаю его присутствия. Дадим полный газ, сделаем полу-разворот и немного наберем высоту. Он проскочил ниже меня, и я почти сел ему на хвост. Мы некоторое время охотились друг за другом, причем я нажимал воображаемые гашетки пулемета, а потом он отвернул в сторону.

Но если бы мои пулеметы были заряжены, ему не удалось бы от меня увернуться. Парень скоро вернулся, и мы полетели обратно в Комар-филд в тесном строю, чтобы попрактиковаться, оставаясь в несколько возбужденном состоянии. В другой раз атаковал уже я. И я его потерял.

Классная комната. Работает кондиционер, и нас в комнате шестеро. Американский инструктор из отставников знакомит с типами авиационных пушек. Последняя модель имеет шестиствольный вращающийся барабан, бьет пулями диаметром 22 миллиметра со скоростью 6000 выстрелов в минуту и известна среди персонала американских ВВС под ласкательным именем «Дыхание сказочного дракона». Голос инструктора бубнит что-то о скорости перемещения мушки, траекториях и электрической системе стрельбы.

Я усиленно стараюсь сконцентрироваться и записывать, хотя измучен после полета на тренажере в отвратительную погоду от Афин до Каира на «Конвейре». Мое терпение подверглось дополнительному испытанию, после того как от Каира меня завернули на запасной аэродром, потому что на полосе оказались животные. (Я охотно убил бы того паршивца, который это придумал.) Диспетчер едва говорил по-английски и к тому же настолько неразборчиво, что мне пришлось все переспрашивать дважды. Ко всему прочему, в самый последний момент перед посадкой отказал двигатель, и только подхлестнутые паникой рефлексы спасли меня от катастрофы. Я накрепко зажал свои разжиженные серые клетки и постарался сосредоточиться. Но как можно, устав как собака, сосредоточиться на чем-нибудь столь идиотском, как «Дыхание сказочного дракона»?

Аллея. Ранний полдень, жара как в печке, и мои темные очки не могут справиться с бликами пустыни. Инструктор по стрелковому оружию протягивает мне пистолет-пулемет калибра 9 мм и три полных магазина патронов.

— Ну а теперь, сынок, мы пройдемся по этой небольшой тропинке и посмотрим, что там случилось. Я буду поблизости позади тебя, так что с пистолетом поосторожнее. Аллея начнется только через двести ярдов, так что пока, ради Бога, не нервничай. Пошли, сынок.

Очень осторожно, чтобы он не услышал, я взвел затвор. Если я чему от них и научился, так это ожидать совершенно противоположного тому, что говорят. 150 ярдов раскаленной пустыни остались позади. Впереди в 50 ярдах висел знак, на котором большими красными буквами было написано «Старт». Я начал понемногу расслабляться. Ведь, может быть, в конце концов, он говорил правду. И было слишком жарко, чтобы думать о чем-то, кроме прохлады впереди.

Вдруг прямо передо мной из-за скалы вынырнула крупная плотная фигура в черной форме. Ружье и штык были направлены прямо на мой пустой желудок. Инстинктивно я пустил вперед защитный веер пуль — времени думать не было. Фигура откинулась назад и упала на землю. Боже мой, они совершенно сошли с ума, я только что убил одного из их людей. Вдали замирало слабое эхо моих выстрелов, в пыли лежала распростертая фигура. Но это оказался всего лишь очень правдоподобный манекен, запускавшийся с помощью какого-то хитроумного приспособления. Убийство на тренажере, великолепная мишень. Инструктор подошел и поднял манекен, а я помог ему опять установить того на пружинной подставке. Он улыбнулся мне. Он был маленького роста, под пятьдесят, с удивительно невинными голубыми глазами и огромными ручищами.

— О, мне очень понравилось, сынок. Мне все понравилось. Ты быстр и хитер. Прежде всего ты очень тихо взвел затвор своего автомата, надеясь, что я не услышу, потом ты не поверил ни единому моему слову…

Потом, когда выскочил этот болван — а я-то знал, что на самом деле происходит — бам! — Он ударил кулаком по открытой ладони. — Ты не стал меня спрашивать, почему на тебя прыгнул этот парень. Ты не спросил у меня разрешения убить его, не стал раздумывать, что патроны могли оказаться холостыми. Нет, ты просто нажал на курок и наделал в нем множество дырок. Ты — настоящий убийца, сынок. Почему-то некоторые ребята, которых я сюда привожу, остаются стоять разинув рот, когда эта штука прыгает на них.

Он потрогал пальцем свежие дырки в форме манекена. Я не мог не заметить, что это была черная форма бывших войск СС.

— Ты сработал очень ловко, сынок, я получил большое удовольствие.

Я вытер вспотевший от страха лоб и вставил в автомат новый рожок.

— Я не убийца. Я просто трус, старик.

И он закудахтал от восторга под раскаленным солнцем Техаса.

В воскресенье — первый свободный день — я надрался вдрызг и пролежал весь день возле бассейна, переворачиваясь каждые десять минут и бессмысленно хихикая. Проспал до двух часов и оставался в том же состоянии всю оставшуюся часть дня.

Подошел вечер следующей субботы. За эти две недели я привык к существовавшему на базе режиму, загорел и был в лучшей форме за все годы со школьных времен. Теперь я легко справлялся с упражнениями, от которых раньше покрывался холодным потом и страдал дрожью в коленях.

Мы вчетвером ехали домой, глядя на розовые облака, плывшие над пустыней в час заката. Я не чувствовал себя слишком усталым и вдобавок предвкушал завтрашний отдых.

— Дождаться не могу, когда удастся хлебнуть джина, — сказал голландец, остававшийся до конца верным своим национальным привычкам.

— Мне виски, — охотно поддержал его бывший пилот ВЕА.

Мы с немцем промолчали. Мы были самыми молодыми в этой компании и уже предвкушали наслаждение от порции гашиша.

В гостиной мы обнаружили четырех девушек, в соблазнительных позах потягивавших коктейли и листавших журналы. Одна была высокой синтетической блондинкой с крупной грудью — настоящее воплощение богини Арианы — Матери-Земли. Вторая представляла ту же самую модель, но в миниатюре — компактную коллекцию изящных гнутых линий с волосами цвета меда. Похоже, надевая на нее одежду, применили метод выдавливания. У третьей, высокой и худой, были очень длинные черные волосы. Рассеянный, отсутствующий взгляд, удлиненное лицо, большие карие глаза и сверхмодное платье. Американка в ней угадывалась за две мили против ветра. От нее буквально тянуло статическим электричеством.

Четвертая была выдержана в духе вестерна. Прямые волосы без всяких завитушек, полная фигура и те же самые домашние черты, как у той девушки, что жила по соседству с вами, вот только она была черной. И куда симпатичнее.

Мы четверо издали что-то невнятное. Девушки ответили четырьмя одинаково теплыми, гостеприимными и соблазнительными улыбками.

— Мы пришли, чтобы позаботиться о вашем состоянии, — сказала Валькирия. — И пробудем здесь два часа. Если вы поспешите с выбором, можем неплохо провести время.

Должен признаться, я был ошеломлен. Первым пришел в себя немец, думаю, в нем просто говорила энергия молодости.

— Du^[3],— сказал он и показал на негритянку. Та встала и спокойно и уверенно улыбнулась, как бы давая понять, что она знала, что все мы предпочтем ее. Немец утащил ее в свою комнату так быстро, что мы не успели и глазом моргнуть. С его принципом расовой чистоты что-то было не так. Голландец и мой английский коллега продолжали издавать какие-то странные невнятные звуки. Я показал на маленькую блондинку с волосами цвета меда. Крупные женщины мне не нравятся.

— Прекрасно, милый. — Она изволила поднять с дивана свой экзотический зад, и я потащил ее к себе. Чья-то предусмотрительная рука включила как раз столько света, чтобы прекрасно видеть и в то же время придать ей обаяния и сексуальности. Кондиционер был включен на полную мощность и на проигрывателе стояла пластинка Боба Дилана. Она подошла ко мне, не говоря ни слова, расстегнула молнию на моем комбинезоне и принялась вылизывать мне грудь.

— Давай за дело, милый, — кивнула она без всякого предисловия. У меня все еще кружилась голова, и, покачнувшись, я уселся на кровать. Она поняла это неправильно и начала выбираться из туго облегавшего ее шелкового платья бирюзового цвета. Я старался привести в порядок свои мысли — и здесь следует сделать одно признание.

Хоть мне за двадцать пять, но никогда еще не приходилось иметь дело с проституткой. Даже с таким великолепным экземпляром, как эта. Я никогда над этим даже не задумывался — главным образом потому, что у меня всегда было с кем поразвлечься, но даже когда под рукой никого не было, не доставляло удовольствия связываться с кем-то, кто просто хочет расколоть тебя на несколько монет. Не то, что мне не нравится секс или что-то в этом роде, просто мне нравилось думать, что мой партнер меня предпочитает, пусть ради забавы, наслаждения или даже от скуки.

Ее лифчик и трусики оказались такого же бирюзового цвета, как и платье. Ласково улыбаясь, она приблизилась и стала раздевать меня. К своему собственному удивлению, я вдруг почувствовал, как меня охватывает возбуждение. У нее было прекрасное загорелое тело, большие набухающие соски и выбритый лобок. Она меня отодрала, пожалуй, это будет самым подходящим словом, с холодной и блестящей техникой, не говоря ни слова, если не считать странных возбуждающих ругательств.

Затем мы мылись в душе, причем она вымыла меня всего с таким же совершенством, после чего я вышел и достал немножечко гашиша. Разломив сигарету, затолкал внутрь капельку травки и заклеил предусмотрительно приготовленной заранее папиросной бумагой.

— Хочешь курнуть?

— Нет, милый. — Она лежала совершенно обнаженная и наблюдала за тем, как я курю. По лицу ее блуждала все та же улыбка. Она буквально стащила с меня трусы. Может быть, это случилось потому, что она была такая хорошенькая, может быть, просто немного пугала доступность такого юного существа. Ей было года двадцать два, не больше. Возможно, все случилось потому, что я не смог найти в ней никаких изъянов. Она не выглядела скучной, недовольной или просто отсутствующей. И действия ее в нужный момент были настолько хороши, что я не мог заметить и капли фальши.

Вот и опять она принялась прикасаться ко мне, пробегая губами по всему моему телу, лаская меня удивительно порхающими руками. Это было изумительно, ничего не скажешь. Я почти забыл на какой-то момент, что ее точно так же впишут в мой счет, как одежду и пищу. Но потом совершенно случайно заглянул ей в глаза. Мягкая, очень мягкая улыбка все еще поднимала уголки ее век, губы были чуть приоткрыты, тело все еще плотно обвивалось вокруг меня, но в эти несколько мгновений я увидел в глубине ее глаз ужасающую пустоту. Эмоциональное ничто. Абсолютное отсутствие всякого чувства. Она занималась сексом в совершенно нечеловеческом стиле. Не было ни любви, ни эмоций, ни участия, ни наслаждения. Только ужасное, заполняющее все вокруг возбуждение. Это было даже не животное чувство, а нечто сродни управлению автомобилем. Вот только люди испытывают больше чувств к своему автомобилю, чем эта девица — ко мне.

Наконец она снова вытянулась рядом. Глаза ее были закрыты, видно было, что она думает о чем-то интересном для нее. Я ни за что в жизни не смог бы догадаться о чем и не мог заставить себя спросить.

— Еще? — спросила она.

Я покачал головой и показал на сигарету у меня в руке.

— Никогда не употребляю эту штуку, — заметила она. — Она на меня совершенно не действует.

— Да, действительно, на некоторых людей это не действует.

«На такой, как она, — подумал я, — героин не оставит даже следа».

— Ты не возражаешь, если я налью себе выпить? — спросила она.

Я понимал, что если откажу, она больше даже не станет просить. Ее время полностью принадлежало мне. И она готова была сделать все, что я потребую. Пока она наливала себе мартини, я кое над чем размышлял, но не испытывал никаких сложных чувств, по крайней мере, по отношению к ней. Потом она села возле меня и занялась своими ногтями, потягивая длинными глотками водку со льдом.

Будь это одна из моих нормальных подружек, мы спокойно лежали бы рядом и обнимались, причем между нами даже возникла бы какая-то общность. Но эта хитрая маленькая куколка сидела рядом со мной, занимаясь своими ногтями, а мозги ее работали, как вычислительная машина. Наконец она взглянула на большие квадратные золотые часы на руке.

— Боже мой, как летит время. Мне уже пора, милый. — Она вскочила, вскользнула в свое платье, причем сделала это столь же сексуально, как снимая его, подхватила сумочку и с милым «доброй ночи» исчезла.

Некоторое время я лежал, бездумно глядя в пустоту и размышляя над тем, что, несмотря на весь свой жизненный опыт, я по-прежнему остаюсь неисправимым романтиком. Я предпочитал заниматься сексом беспорядочно и эмоционально. Мне не нравилось эффективное гигиеническое обслуживание в духе XX века.

Позже я узнал, что девушек привозили из Далласа или Нового Орлеана. Их доставляли с той же регулярностью, как и нашу еду, каждую вторую субботу. Думаю, какие-то чиновники из «Интернэшнл Чартер» решили, что именно с такой частотой следует с должным вниманием удовлетворять наши физические нужды.

Спустя четыре месяца курс обучения был окончен. Я находился в очень хорошей физической форме, душевное мое состояние было на должном уровне, и к тому времени я налетал около 500 часов на двухмоторных самолетах. И еще примерно сотню на тренажерах. Мы сдавали экзамены на получение коммерческой лицензии типа В, действующей в Соединенных Штатах, и я успешно их прошел. Полагаю, что у них существовало какое-то соглашение с американским правительством, чтобы получить соответствующие результаты, так как экзамены сдали все.

За это время я почти забыл, что на самом деле я работаю на ласкового и общительного подонка, которого зовут Руперт Квин, руководящего отделом номер шесть службы «НС/НПС».

…Я снова спустился на землю и понял, что мы с генералом сидим и в полном молчании смотрим друг на друга. По-видимому, он уже давно закончил рассказ, а я так углубился в свои мысли, что даже не заметил этого. Такое со мной случалось, когда я сильно уставал.

— Да. В конце концов это должно было быть здорово, — сказал я, словно слушал все время и мое молчание означало просто почтительный трепет перед его подвигами. Он несколько раз согласно кивнул головой.

— Ну а теперь, Филипп, расскажи, как все прошло?

— Как в аду. Эти паршивые родезийцы поджидали нас с зенитными пулеметами. Мне пришлось убраться и воспользоваться другой посадочной полосой.

— Других неприятностей не было?

— Слава Богу, нет. Хватило и этих. Обо всем подам полный письменный отчет. Завтра я должен лететь вторым пилотом в Неаполь. Но смертельно устал. Не могли бы вы освободить меня?

Он просмотрел расписание на своем столе. Тихо пробормотал что-то про себя по-немецки. Я ему нравился — возможно, из-за своей типично арийской внешности, и кроме того, я был хорошим пилотом. Собственно, я против этого не очень возражал. Он заботился о нас и делал все, что мог, чтобы эти чертовы поганцы из «Интернэшнл Чартер» не заставляли нас работать слишком много.

— Мне очень жаль, Филипп. Больше никого нет. Но ведь ты летишь всего лишь вторым пилотом. Не такая уж тяжелая работа. Сможешь поспать по дороге.

— Мне чертовски не хочется лететь. Лучше бы я написал вам этот окаянный отчет. Ладно, раз нельзя, значит, нельзя. Но ведь после этого полета мне полагается две недели отпуска, верно?

Он снова углубился в свои бумаги.

— Да. Две недели отпуска. И куда ты собираешься отправиться?

Я пожал плечами и встал.

— Думаю, в Швецию. Хочется побыть, где много зелени, растут деревья и не так жарко.

— И где вокруг полно симпатичных молодых женщин. Да-да, я тебя знаю, Филипп, — Он громко расхохотался, когда я шутливо откозырял ему и вышел.

Полуденное солнце Датоса едва меня не ослепило.

Я торопливо нацепил темные очки и пошел на автостоянку.

Полуразвалившийся старый открытый лендровер — чтобы ездить от работы до своего дома — был совершенно разбит теми проселками, которые здесь именовались дорогами. Двигаясь в сторону своей виллы, я мечтал лишь о банке холодного пива и о том, как потом я надолго, надолго засну. И еще я должен был написать Валерии о своем полете назавтра в Неаполь. Были кое-какие вещи, которые следовало рассказать моим начальникам в министерстве — Швеции предстояло обеспечить мне приятное и спокойное прикрытие для моего отчета.

Я направил лендровер с единственной на острове Датос дороги с твердым покрытием на разбитый проселок к своей вилле. Слово «вилла» обычно вызывает в воображении картину большого белого дома с верандами, сада, плавно спускающегося к морю, и мягкого позвякивания кубиков льда в дорогом ликере. Виллы, которые «Интернэшнл Чартер» предоставляла своим пилотам, действительно были выкрашены в белый цвет и располагались возле моря, но в остальном они не слишком соответствовали рекламным картинкам бюро путешествий.

Моя вилла состояла из одной большой комнаты с двумя французскими окнами, выходящими на море. Она лепилась на откосе вплотную к воде, так что мне не приходилось слишком далеко ходить, чтобы поплавать. В задней части дома поместилась небольшая, но хорошо оборудованная кухня и совсем маленькая душевая с кафельными стенами. Был еще туалет размером с телефонную будку, и, конечно, электричество и водопровод.

Стены выкрашены белой краской, пол выложен каменными плитами и в центре возвышалась двуспальная кровать. Перед французскими окнами была узкая веранда с выложенным плиткой полом, на которой я имел обыкновение лежать, греясь на солнышке. Все было сделано очень просто, без малейших намеков на роскошь, но все равно очень мило. Я купил высококачественный проигрыватель и привез большую коллекцию своих пластинок, так что нельзя сказать, что был лишен цивилизованного комфорта. В большом холодильнике фирмы «Вестингауз» я хранил холодное пиво и замораживал кубики льда. По всему Датосу «Интернэшнл Чартер» понастроила множество таких вилл-близнецов. Они были предназначены для парочек, проводящих медовый месяц, и в самом деле трудно представить более подходящее место, где можно провести медовый месяц, если вам хочется остаться вдвоем, чтобы никто не мешал. Однако почему-то у новобрачных не было желания ехать так далеко, и они толпами отправлялись на остров Джерси, так что идея потерпела фиаско. Зато нам, пилотам, здорово повезло — ведь эти виллы доставались нам даром, и я был только счастлив от того, что молодожены решили заниматься своими упражнениями на острове в проливе Ла-Манш.

На том же каменистом обрыве стояла еще одна вилла. Ее владельцем тоже был пилот компании «Интернэшнл Чартер». Француз, который успел поторговать оружием от Индокитая до Алжира, так что «Интернэшнл Чартер» стала для него самым подходящим местом. Мы раз в неделю приглашали друг друга пообедать вместе с девушками и проводили большую часть времени, размышляя о все новых и все более сложных кулинарных ухищрениях, которыми старались превзойти друг друга. Это стало своеобразным соревнованием.

Остров Датос был типичным прыщиком в Эгейском море. Около восьми миль в длину и трех миль в ширину, он нигде не поднимался выше чем на шестьсот футов над уровнем моря. На острове была одна деревня и маленькая гавань, и коренные жители Датоса ловили рыбу, ковыряли скудную почву и обманывали туристов. Вторым и более успешным предприятием компании «Интернэшнл Чартер» было строительство на острове двух отелей неподалеку от деревни. Обычные миниатюрные копии небоскребов Майами. Они обслуживали людей, приезжающих в двухнедельный отпуск, причем все это обходилось в шестьдесят фунтов стерлингов прямо от Лондона.

Довольно недурной способ загрузить свои самолеты, и в летние месяцы дело шло совсем неплохо. К счастью, эти туристы никогда не удалялись от деревни, так что не становились у нас бельмом на глазу. Собственно, им и некуда было больше идти, вся остальная часть острова представляла известняковую скалу с немногими рахитичными деревьями и крошечными полями, на которых некоторые жители Датоса напрасно старались что-нибудь вырастить. Все это очень характерно для Греции, бесплодной и прекрасной, если вас устраивал разворачивающийся перед вашими глазами пейзаж.

Никто точно не знал, кому принадлежит Датос. Перед войной Греция, Албания и Турция потратили немало времени и денег в спорах о том, кто его владелец.

Во время войны немцы временно решили эту проблему, захватив остров. Они построили там небольшую посадочную полосу для истребителей. Отчасти им предстояло противодействовать британскому флоту, а отчасти — оказывать дружеское давление на нейтральную Турцию. Затем появились англичане и использовали посадочную в гражданской войне в Греции, причем даже ее удлинили. Когда стрельба наконец-то кончилась и англичане ушли, то Греция, Турция и Албания возобновили свой спор с того же места, где остановились перед войной. Они все еще продолжают спорить, так что можно сказать, что сейчас временным владельцем острова является «Интернэшнл Чартер». Я ни на минуту не сомневаюсь, что они нашли, кому дать взятки, во всех трех заинтересованных правительствах.

«Интернэшнл Чартер» еще больше расширила взлетно-посадочную полосу и провела ряд операций с недвижимостью. Это место было очень удобным для размещения базы, так как располагалось близко к России, Балканам, Северной Африке и Ближнему Востоку, то есть к тем районам, где фирма работала. Жителям острова Датос было вообще-то безразлично, кому принадлежит остров, ведь все равно им деться было некуда. Налогов они не платили, а «Интернэшнл Чартер» благоустраивала дороги, провела электричество и воду, к взаимному удовольствию всех заинтересованных сторон. На острове ходили любые деньги, и в деревенских ресторанах вы могли платить любой валютой. Старые крестьяне могли казаться немного туповатыми, но когда вы замечали, с какой скоростью они обменивают валюту и рассчитывают разницу курса на глазах ошеломленных туристов, то начинали понимать, что под их толстой шкурой скрывается немало хитрости и коварства.

Лендровер я оставил в небольшой рощице кривых сосен за домом. Там же стоял старый ободранный мотоцикл, который я купил на всякий случай. Значит, моя подружка дома. Она гоняла по острову на мотоцикле, обычно ездила на нем в деревню за продуктами. Но делала это не слишком часто, ведь большую часть продовольствия я привозил, скупая при полетах в не столь цивилизованные края.

Дом был пуст, на пляже тоже никого. Однако моего акваланга на обычном месте не было, гарпунного ружья тоже, и я решил, что девушка отправилась в море в поисках свежатинки. Сбросив пропотевшую одежду, я растянулся на веранде, прикрыв глаза специально приобретенной для этой цели соломенной шляпой, и расслабился. Одно из немногих преимуществ этой работы заключалось в том, что вы приобретали великолепный загар.

На несколько секунд я задремал.

Потом внезапно проснулся, и мне понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Солнце пекло очень сильно, а животом я чувствовал что-то холодное и мокрое. Я рывком сел, и рыбина слетела с меня и распласталась с выражением идиотского удивления на плиточном полу веранды. Вероника в своем обычном белом бикини казалась воплощением здоровья и хохотала как сумасшедшая.

У нее было шесть белых бикини, все невероятно миниатюрных размеров, и в настоящее время они составляли весь ее гардероб. Отправляясь в деревню, она надевала мои белые джинсы, чтобы не слишком уж шокировать местных жителей. Такая жизнь ее вполне устраивала, и она казалась совершенно счастливой.

— Филипп, дорогой, видел бы ты свое лицо!

Я с достоинством отступил под прикрытие моей шляпы, и она села рядом.

— Роника, я только что закончил суточный полет, у меня бензедриновое похмелье, и завтра утром мне предстоит лететь снова. Дорогая, пожалуйста, дай немного поспать. Я не прошу слишком многого, я не собираюсь отлынивать, когда мы окажемся в постели, но не могу же я бодрствовать все время.

Она хихикнула, отшвырнула мою шляпу и поцеловала. Лицо ее было холодным после морской воды, мокрые волосы коснулись моего лица. Теперь почти автоматически я должен был сорвать с нее остатки одежды, но я смертельно устал и потому воспротивился этому желанию. Но, так как она была счастлива, я тоже рассмеялся.

— Филипп, ты в самом деле устал?

— Да, Вероника, дорогая. Я действительно устал.

Она снова поцеловала меня и надвинула шляпу мне на глаза. К тому времени, когда она вернулась с выпивкой, в которой плавали кусочки льда, я уже снова спал, и она легла рядом и тоже заснула. Лед медленно растаял под лучами солнца, скользившими по фасаду дома.

С моей стороны было трусостью ранее не упоминать о Веронике, но следует же человеку иметь в жизни что-то недосказанное. Я провел на Датосе неделю, прежде чем понял, что:

1) для меня нет здесь ни одной девушки, если, конечно, я не женюсь на одной из местных красавиц;

2) мне нужен кто-то, кто готовил бы еду и нежно бы меня любил, когда я усталый буду возвращаться домой;

3) это место должно было понравиться Веронике.

Я поговорил на эту тему в «Интернэшнл Чартер» и попросил разрешения привезти ее сюда. Генерал замолвил за меня словечко, и фирма согласилась. Думаю, они провели в Лондоне быструю проверку, чтобы убедиться, что она не работает на спецслужбы и не замешана в каком-то другом грязном деле. Поэтому я позвонил ей, она бросила своего пробивного молодого продюсера и первым же рейсом прилетела на Датос. «Интернэшнл Чартер» привезла ее даром одним из грузовых рейсов. Может быть, они и мошенники, но заботятся о своих собственных интересах.

Мы провели с ней три месяца, и оставшиеся двадцать один месяц в «Интернэшнл Чартер» представлялись теперь не такими уж мрачными. Фактически я даже наслаждался жизнью. Мне нравилось летать, если не считать те случаи, когда это становилось опасным. Я зарабатывал кучу денег и почти их не тратил. И довольно долго мне удавалось подавлять мысль о том, что я работаю на Лондон. Мы были с ней счастливы. Конечно, я не говорил Веронике о том, что я двойной агент, и не думаю, что она подозревала, что с компанией «Интернэшнл Чартер» тоже что-то не в порядке. Она считала, что мне каким-то образом удалось получить хорошую работу, на которой приходиться нерегулярно летать на самолетах, а между этими полетами хватает времени для отдыха. Ей это подходило идеально.

Проснулся я около восьми вечера, все еще усталый, но уже способный логически мыслить. Было уже темно, но все еще тепло. Из дома доносились кухонные запахи, и я сразу же почувствовал, что голоден. Последние 24 часа я ел не так уж много. Я мягко прокрался на кухню, где Вероника что-то внимательно разглядывала через смотровое окошечко электрической духовки, поцеловал ее в затылок — и она тут же очутилась в моих объятиях.

— Что у нас сегодня?

— Что-то вроде мяса, тушенного в вине, со свежими томатами и салатом. В деревне тонны свежих помидоров. Ужасно дешево. Пришла целая шаланда или что-то в этом роде. — Она пощекотала меня пониже позвоночника.

— Позволь мне принять душ и после поедим, — промурлыкал я.

После душа я почувствовал себя почти проснувшимся и, чтобы выглядеть скромнее, натянул белые джинсы. Было достаточно тепло, чтобы надевать что-то еще. Мы сидели на краю веранды, спустив ноги в песок, и ели из тарелок, поставленных на колени. Как-нибудь, подумал я, мне следует собраться с духом и купить стол. А впрочем, стоит ли беспокоиться?

Очень белая луна прочертила светящуюся дорожку по черному морю, мелкие волны шелестели на полированной полоске пляжа. Цикады совершенно обезумели от страстного желания немедленно сообщить друг другу нечто невероятное, и сосны специально ради нашего удовольствия испускали специфический хвойный аромат. Я раскурил пару сигарет, и мы сидели, медленно потягивая выпивку.

— Ты знаешь, это так прекрасно, — очень тихо сказала Вероника. — Я никогда не была так счастлива, как сейчас. Иногда я оглядываюсь вокруг, и мне хочется плакать от полного счастья. Разве это не глупость? — Я прижал ее к себе, и легкий бриз смешал наши волосы. — Как долго это может продлиться?

Я расстегнул верх ее бикини и повесил на перила веранды.

— О, это может продолжаться годы и годы. Мы будем жить здесь вечно. Пойдем в дом.

Я внес ее внутрь и положил на постель. Она выскользнула из трусиков — границы между загоревшей и незагоревшей частями тела не было.

— Вероника, ты снова принимала солнечные ванны голой! 

Она рассмеялась и скрестила ноги.

— Ты все время это делаешь.

Я выбрался из своих джинсов, которые вдруг показались слишком тесными. Было так приятно стоять совершенно голым в темноте теплой ночи.

— Дело не в том, что меня беспокоят моральные принципы. Просто ты провоцируешь старину Сержа, который живет на соседней вилле. Вот если б я бродил тут голым, ему плевать…

На белых простынях мы казались почти черными. После наших занятий любовью в доме всегда воцарялась какая-то новая простота и нежность.

— Завтра я улечу дня на три, — сказал я. — Нужно кое с кем встретиться в Швеции. Потом вернусь, и мы проведем вместе целых десять дней.

— Если ты уезжаешь на три дня, то я должна сейчас же им заняться, — сказала она, плавно принимаясь за дело. Море мягко играло само с собой за широко раскрытыми французскими окнами, которые мы никогда не закрывали.

— Милый, милый Филипп, — стонала Вероника, царапая мне плечи, когда я медленно, мучительно медленно овладевал ею.

Время от времени приходится врать, даже тем людям, которых вы любите. Это просто вопрос безопасности.

Как я и говорил Веронике, два дня спустя я летел в Париж, предоставив другим профессионалам вести самолет. Одно из самых приятных преимуществ пилота заключается в том, что, когда вы летите как пассажир, вы не обязаны постоянно выглядывать в окно и говорить о том, как прекрасны облака.

«Швеция, — сказал он, — я представляю, как вы разыграетесь». Поэтому я передумал. Вернее, за меня это сделала Вероника. Мне показалось, что не слишком разумно оставаться так долго вдалеке от нее, и даже самые горячие мечты о купающихся нагишом шведских сторонницах свободной любви не могли уравновесить мысль о разлуке. Во всяком случае, в моей работе отнюдь не плохо озадачивать людей. Я не сообщил «Интернэшнл Чартер» об изменении моих планов. А если бы меня спросили, просто ответил бы, что передумал. Поэтому я внезапно направился повидать старого друга в Париже. Немного подмигнем. Все время одна и та же девушка, ну, вы же понимаете, генерал. Я мог даже представить себе, как он похлопывает меня рукояткой своего церемониального кортика и обещает молчать, как могила.

Открытку я послал своей сестренке Вал, в которой написал, что собираюсь побывать в Париже, и почему бы ей с друзьями не подъехать туда встретиться со мной. Оставалось только надеяться, что на этот раз встреча пройдет лучше, чем в прошлый. Тогда все походило на плохую шутку. Устроенную — на это счет у меня не было никаких сомнений — этим мерзавцем Квином.

Я глубже забрался в кресло и сделал еще глоток предложенного в самолете виски. Почему выпивка имеет такой отвратительный вкус в кабине, где поддерживается постоянное давление? Руперт Добрый намекал при нашей единственной случайной встрече, что моими связниками, скорее всего, будут женщины. Что ж, это звучало неплохо — нечто вроде доброй старой Мата Хари, и некоторые из куколок, крутившихся возле Уайтхолла, были великолепны. Они и должны быть такими. Меньше вероятность, что такую привлекательную птичку, а не старую рыжую корову, на которую не покусится уже никто из своих, удастся соблазнить какому-нибудь энергичному русскому.

Я не сказал бы, что моя первая курьерша полностью относилась к классу мычащих созданий, но явно была близка к этому. В качестве места встречи для маленького шпионского романа я выбрал Сен-Тропез и снял большой двойной номер. Моя связница, которую я опознал по кодовой фразе, разнесла вдребезги все мои фантазии, как десятитонная бомба. Во-первых, у нее был канадский акцент. Я никогда особенно не увлекался американками или канадками и стал увлекаться еще меньше после проводившихся каждые две недели опытов в Техасе. Во-вторых, ей оказалось не меньше тридцати, причем блеклые волосы были собраны в пучок у нее на затылке. Одним словом, типичная «школьная учителка». В-третьих, она носила жуткие очки и, в-четвертых, было совершенно очевидно, что она чрезвычайно компетентна и горит желанием выполнить задание. Одним словом, типичная женщина, влюбленная в свою профессию и знающая карате куда лучше меня.

Когда она похлопала меня по спине, чтобы я мог отдышаться, поперхнувшись при ее виде вином, я изобразил одну из своих самых соблазнительных улыбок и попел ее обедать. Мне приходилось на всякий случай изображать, что я гоняюсь за ней, как стая собак за сукой, у которой течка. После обеда мы отправились в наш номер в отеле и я рассказал ей все, что знал. Это было почти целое досье.

Сначала я рассказал ей все, что запомнил относительно моих тренировок, как выглядела старая база ВВС США и как, по всей вероятности, были состряпаны пилотские лицензии. О том, что весь персонал учебного центра походит на американских отставников, и примерную оценку того, сколько денег пришлось вложить в тренировочное оборудование этого центра.

Затем я рассказал ей о трех «нерегулярных» полетах, которые мне пришлось совершить к моменту нашей встречи. Один из них — в Родезию с обученным в Китае диверсантом. Второй — с Сицилии в Каир с большой компанией мафиози, которых итальянские полицейские рассматривали как подопытных кроликов. И третий полет, потребовавший от меня самого большого нервного напряжения, был с американцем, которого следовало доставить в Албанию.

Этот последний полет заслуживает более подробного описания, потому что янки был напуган куда больше меня, но ничего из того, чего мы опасались, не произошло. Я подобрал парня вечером на каком-то тихом маленьком аэродроме в Греции. Это место было похоже на обычную сельскую станцию на железной дороге, где таможенники и паспортный контроль обычно пребывали в сонном состоянии, а благодаря легкой подмазке со стороны «Интернэшнл Чартер» они вообще находились в сомнамбулическом состоянии. Вы могли бы провести там вооруженную дивизию, и они проштамповали бы все паспорта, сопровождая эту процедуру веселыми шутками.

Мы пролетели над Адриатикой на очень малой высоте, и я буквально проскользнул между островами. Мне пришлось потратить очень много усилий, прокладывая курс, и потому некогда было беспокоиться о возможной смерти, а бедному маленькому янки совершенно нечего было делать. Он крутил головой во все стороны, нервничая все больше и больше, и в конце концов начал бормотать что-то совершенно непонятное… И тут мы тихо и спокойно прилетели в Албанию. Конечно, он мог устроить такое представление просто для меня, но если он на самом деле такой большой актер, то ему следовало развлекаться с пташками из Беверли-Хиллз, а не проползать, трясясь от страха, под «железным занавесом». Я высадил его на маленькой тихой, заросшей травой полосе, где нас встречала целая компания крутых парней с густыми черными усами, увешанных пулеметными лентами, и быстро увезла с собой. Никаких неприятностей не последовало.

В каждом случае я старался по мере своих возможностей описать пассажиров. Затем высказывал обоснованную версию о том, кем они могли быть и на кого могли работать. И приводил точные координаты взлетно-посадочной полосы. Я также сообщал все слухи и сплетни, которые слышал от других пилотов. Женщина не делала никаких записей, у нее не было магнитофона, она просто сидела и слушала с отсутствующим выражением лица. Перед тем, как я начал говорить, она тщательно проверила комнату в поисках подслушивающих устройств и включила транзисторный приемник, который невыносимо орал, причем все это она проделала, не обращая внимания на мои возражения. Она сказала, что это выведет из строя «жучок», если мы его пропустили.

После того как я закончил, отсутствующее выражение сошло с ее лица.

— Ну, что же, Филипп, вы неплохо поработали, все ясно.

— Вы полагаете, вы все это запомнили?

Тогда она принялась повторять все то, что я сказал. Она запомнила все слово в слово, включая такие мои обороты, как «ну, я имею в виду» или «знаете ли» и даже паузы. Мне стало просто немножко жутко. Через минуту я остановил это живое звукозаписывающее устройство.

— Хорошо, хорошо, верю.

— На самом деле это очень легко, Филипп, — она буквально проглотила мое имя, — вам просто следует понять, в чем тут дело.

Ну, тут я предложил снять для нее другой номер, но, как я и боялся, она не хотела даже слушать об этом.

— В конце концов, милый, — и это слово пробудило во мне ужасные воспоминания о том, как я в Техасе занимался сексом с кондиционером, — ведь наша легенда состоит в том, что вы пытаетесь меня соблазнить. Я обязательно должна остаться на ночь, версия будет выглядеть недостаточно убедительно.

Я огляделся, как затравленный хорек. Было совершенно очевидно, что единственное стоявшее в комнате кресло весьма далеко от комфортабельного места для ночлега, и, кроме того, стало до боли очевидно, что она имеет в виду. Я оказался в чертовски неудобной ситуации — ведь не мог же я сказать ей, что не хочу ее ни за что. Полагаю, что я брезглив, или сердце у меня такое…

Пока она раздевалась, приложив при этом максимум усилий, чтобы не возбуждать меня, я высыпал на лысую голову Руперта Квина все известные мне ругательства. Я точно знал, что это он подстроил. Запер меня с этой трансатлантической сексуальной маньячкой — наверняка рассказал ей, какой я любвеобильный парень. Или мог даже предположить, что я гомосексуалист, и предложил ей проверить эту теорию.

Однако единственной особенностью моей сексуальной жизни, о которой она смогла бы доложить, было настойчивое желание выключить весь свет. Пока я не видел ее лица и до тех пор, пока она лежала спокойно, все оказалось не так плохо, как я опасался. Она была высокой и гибкой, как большинство женщин — государственных служащих, и шестой отдел наверняка хотел использовать на всю катушку все деньги, потраченные на меня, — я даже пошутил и отправил им счет за «исполнение дополнительных обязанностей», хотя точно знал, что зря потратился на почтовые расходы.

Одно воспоминание об Эллисон — именно так ее звали — заставляло меня холодеть от страха, так что я даже не заметил, что мы прибыли в Орли, пока стюардесса не сказала об этом. Я задумчиво нащупал поясной ремень своего кресла. А что, если «оно» получило такое удовольствие в Сен-Тропезе, что ухитрилось сделать так, чтобы второй раз встретиться со мной для получения отчета? Нет, теперь у меня была отговорка, ведь заранее предупрежден — значит, вооружен. Я неожиданно схватил малоприятный триппер после глупой и пьяной ночи, проведенной в Адене, и хотя это не представляло абсолютно никакой опасности для меня самого, мне, пожалуй, не следовало подвергать риску другого члена Специальной Службы Ее Величества. Это позволило бы назойливой Эллисон остаться в полном здравии.

Пока такси везло меня в Париж, начался небольшой дождь. Мягкий летний европейский дождь мне всегда нравился. Довольно долго я не видел дождя, и моя бедная английская душа истосковалась по нему. Я даже постоял несколько минут перед входом в отель на Елисейских полях, пока у меня не намокло лицо. Париж совершенно не изменился. Все такие же симпатичные здания, уже давно и сильно нуждающиеся в покраске. Все те же деревья, торчащие прямо из мостовой. Все та же заразительная веселая атмосфера, о которой вы знаете, что она так же фальшива, как улыбка проститутки, но которая каждый раз поддевает вас на крючок. Париж — это столица романтики. Париж моей нелепо растраченной юности, Париж воспоминаний.

Отель был предназначен для американцев и потому чудовищно дорог. Правда, для меня все это не имело значения, так как Лондон платил, а американцы действительно настаивали на том, чтобы ванны работали и в комнатах убирали достаточно часто. И обслуживание здесь было раза в три быстрее, чем в любом таком же отеле для французов.

После того как я принял ванну и с наслаждением побрился с горячей водой — у нас на вилле горячую воду приходилось греть самим, — я спустился в отделанном дубовыми панелями лифте фирмы «Уэйгуд Отис» на первый этаж. Но уже на середине тройного «Глена Моранди» у меня над ухом раздался хорошо знакомый неприятный голос.

— Мир тесен, верно, приятель?

Позади меня стоял, вытянувшись во все свои шесть футов и три дюйма и украшенный детскими желтыми кудряшками, Деррик Килмари, седьмой граф Тригарет, лучший друг всех титулованных домов Великобритании и известный сутенер. Он долго тряс мою руку, зажав ее в своих лапах с грязными ногтями и пятнами от никотина. Если не считать моей матери, никто не смог бы удивить меня больше.

Он заказал выпивку, и бармен торопливо, как армейский ординарец, кинулся выполнять заказ. Было очевидно, что сифилитическая слава его семейства распространена повсюду. Пара глуповатых американцев, муж и жена, где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью, по внешнему виду со Среднего Запада и очень богатых, придвинулись ближе, чтобы поймать несколько драгоценных слов, могущих сорваться с этих ангельских губ. Я допил свою выпивку как лекарство, чтобы немного оправиться от шока.

— Рикки, неужели это ты?

Он печально посмотрел на меня и задумчиво пососал оливку.

— Боюсь, что это так, дорогой мой Филипп. Можно сказать, что они схватили меня за яйца, — Американская пара отпрянула с вполне понятным ужасом, британская аристократия обманула их ожидания, но зато им будет о чем порассказать в Детройте. Килмари был одет в то, что он сам определял как «деловой наряд для среднего класса». На нем был темный костюм в тонкую белую полоску, жилет с золотой цепочкой, острый как бритва воротничок и галстук старой школы, той самой старой школы, из которой его вполне резонно исключили. Так как он любил ходить одетым в розовато-лиловый шелк с галстуками, похожими на листву джунглей, в башмаках, сделанных из ослепительно сверкающей замши, видно было, что он чувствует себя более чем неудобно.

Краткая биография Деррика Вильяма Генри Фитцуоррена Килмари, седьмого графа Тригарета (Корнуолл).

Я впервые встретил его, когда нам обоим было по двадцать одному году, во время просмотра кинофильма о гомосексуалистах в одном из подвалов Челси. Каким-то образом мы познакомились, главным образом благодаря тому, что у нас оказались общие друзья. Рикки получил свой титул и еще кое-какую мелочь в 23 года. Какое-то время он провел в гвардии, из которой его без особого шума уволили, и в результате оказался совершенно неготовым к тому, чтобы зарабатывать себе на жизнь в том мрачном мире, где он являлся ходячим анахронизмом. Единственным его талантом были аристократические грехи.

Марихуана и девочки в Итоне. Порнографические фотографии, всевозможные наркотики и пташки для всяческих причуд в Оксфорде (где он продержался два семестра), из которого, как я сделал вывод, набирают недорослей в гвардию. Рикки был просто создан, чтобы поставлять то, о чем нельзя говорить вслух, так как он умел сделать все это весьма респектабельным.

Его последним и наиболее доходным предприятием к моменту нашей встречи явилась поставка девочек в соответствующие дома. Он начал с одной, которую звали Патси Дремминг и которая повидала потолки практически в каждой спальне каждого солидного дома в Англии, пока не стала манекенщицей. И следовал за ней вплоть до ее отъезда с каким-то другим покровителем. Схема действий у него была чрезвычайно проста, хотя следовать ей было достаточно трудно. Нужно было найти девушку, готовую за деньги делать что угодно, но еще не проститутку. Выглядеть та должна была лет примерно на пятнадцать. Дать ей несколько уроков произношения, чтобы избавить от акцента Ист-энда. Вложить в ее крошечные мозги несколько граммов культуры. Убедиться в том, что она умеет держать нож. Почаще мыть ее и хорошо одевать. Ввести в богатые семейства и в круг своих аристократических знакомых. Собирать тридцать процентов, положенных посреднику.

Молоденькие девушки, входившие в сферу интересов Рикки, зарабатывали неплохие деньги, и то, что составляло не облагаемые налогом тридцать процентов, плюс то, что ему удавалось по-приятельски вымогать, позволяло Рикки достаточно неплохо держаться. Он даже владел паями в трех казино и занимался спекуляциями недвижимостью, путешествуя от Нассау до Сардинии. И нот теперь этот беспутный, едва волочащий ноги (он весил, должно быть, около пятнадцати стоунов[4] и не весь этот вес состоял из мышц) великосветский сводник с прогнившими мозгами оказался со мной в одной команде. Я слегка хихикнул, представив себе Квина, прижигающего старину Рикки каленым железом и посмеиваясь спрашивающего, сколько лет тот занимается тем, что поставляет девочек.

— Пошли, Рикки, допивай и расскажи мне обо всем, пока мы что-нибудь съедим.

Рука об руку мы, два перевоспитавшихся хулигана, покинули наш ужасно дорогой отель и взяли такси. На отвратительном французском языке, перемешанном с ругательствами и непристойностями, Рикки объяснил водителю, как проехать к ресторану, о котором ему рассказывал один его богатый друг.

Снаружи тот выглядел достаточно скромно, без всяких претензий, внутри пахло великолепно, мы устроились в темном уголке, и его лицо неясно вырисовывалось передо мною в колеблющемся свете свечей.

— Это длинная история, Филипп. И главным образом во всем виноват мой чертов старик. Среди равных себе он слыл достаточно сообразительным и во время войны его втянули в какую-то работу в разведке. Там кишело членами палаты лордов, тупыми, как пробка, и большими любителями легких денег. После того, как война кончилась, отца отправили в отставку, но наше семейное имя осталось в их книгах, если ты понимаешь, о чем я говорю.

Очень симпатичная официантка, вероятнее всего дочка владельца ресторана, охраняемая, как девственница-весталка, взяла у нас заказ и поставила нам графинчик «Вэн дю Пэи»^[5]. Я не отказался бы с ней поразвлечься и по сузившимся глазкам и влажным губам Рикки понял, что он чувствует то же самое.

— Одна из особенностей моего бизнеса, — задумчиво продолжил он, — то, что цепочки контактов у меня такие же длинные, как турецкие колючки. Так что можно сказать, что в этом смысле я представляю определенный интерес для разведывательных служб, особенно если учесть, что большая часть информации, которой я обладаю, не относится к той, которую люди рекламируют, а шпионаж всегда являлся нашей семейной традицией.

Ну вот, а старина Руперт, который, — но это только между нами, — как Вечный Жид, толкает перед собой тележку со всяким барахлом, понял, что я могу быть полезен для его расширяющейся империи. — Он отхлебнул глоток вина. — Боже мой, какая грубятина.

Я тоже сделал глоток, но мне вино показалось приятным. Думаю, что дворецкие семейства Килмари, ведавшие огромными винными подвалами семейства, с детства выработали у него повышенную чувствительность в этом вопросе.

— Возвращаясь к истории о моем несчастье, должен сказать, что этот поганец Руперт пригласил меня пообедать у «Клариджа» и во время десерта внес свое предложение. Разумеется, я немедленно отказался. Я не очень люблю шпионить, если это не приносит мне непосредственной прибыли, и, кроме того, мое время слишком занято заботой о куколках. Ты не можешь себе даже представить, Филипп, сколько времени это отнимает. Им всегда нужны новые платья, новые прически, отдых, чтобы загореть до черноты, у них постоянно кончаются противозачаточные таблетки, и им приходиться делать аборты. Я уж не говорю о том, что они ведут свои финансовые дела так, что постоянно оказываются в убытке.

Таким образом, достаточно вежливо, но я отказался. После чего эта несчастная, изъеденная молью гнида сказала, что я должен согласиться, иначе меня ожидают шесть лет тюрьмы.

Я расхохотался, и в это время девушка принесла нам луковый суп. Это было совсем не похоже на тот обезвоженный навоз из пакетиков, который вам предлагают в Лондоне, добавляя несколько надоевших кусочков поджаренного хлеба. Этот был просто великолепен.

— Понимаю, что ты почувствовал, Рикки. Должен сказать, что мне предлагалось только пять лет.

— Да, он мне сказал. Он тоже хохотал, как ехидна. Ну а что делать? Шесть лет без малейшей надежды на сокращение срока — это чертовски большой кусок жизни. Потому я и подписал его чертов контракт. Но это еще не все. Я по-прежнему занимаюсь своими куколками, так как Квин сказал, что они поставляют весьма недурную информацию. Этот чертов шестой отдел перехватил половину моих знакомств, и я еще должен был выполнять их глупые поручения. И к тому же еще вечерние занятия всем на свете, от дзюдо до японского языка. Они заставили меня работать до полусмерти.

Я снова засмеялся, но не слишком искренне.

— Рикки, ты вполне мог заработать нервный срыв, но благодари судьбу, что тебе не пришлось оказаться на оперативной работе. У меня только что была большая вероятность в любой момент получить пулю в голову.

Он холодно посмотрел на меня поверх бокала с вином.

— А ты мне нравишься, приятель. Великолепный загар, фантастические заработки и ночи под тропическим небом с похотливой маленькой Роникой… Неплохо ты устроился, парень.

— Откуда ты узнал о Веронике?

— Руперт Дурак сказал. Думаю, он предполагал, что ты возьмешь ее с собой, если сможешь. Кажется, ему безумно хочется, чтобы ты был полностью доволен.

— Да, ему этого хотелось бы.

Разговор перешел на раков в шампанском, и даже дополнительное количество вина и две семейных размеров бутылки виски не подняли нашего настроения. Мы просто были как два пса, лишившихся свободы, и естественно, нам не оставалось ничего другого, как рычать от злости.

После того как Рикки расплатился по счету, вытащив огромную пачку банкнот, мы покинули ресторан и чувственную официанточку, вернулись в мой номер, он плюхнулся на постель и закрыл глаза.

— Теперь, когда ты постоянно запираешься в спальнях отелей все время с разными мужчинами и женщинами, в Европе о тебе сложится вполне определенное мнение, — заметил он.

— Килмари, если ты думаешь, что я останусь здесь на ночь, то тебе следует подумать еще раз. Ты разучил тот фокус с памятью, когда я буду говорить, а ты — записывать в свои мозги каждое слово?

— Конечно, старина. Это всего лишь один из элементов базовой подготовки. Любой человек, обладающий достаточной интеллигентностью, сможет овладеть этим фокусом, который тебя так удивляет. По сути дела, это что-то среднее между скоростным чтением, которому янки учат своих детей — знаешь, около пяти тысяч слов в минуту, — йогой и умением разгадывать кроссворды. Ну а теперь дай мне настроиться. Когда я дважды хлопну в ладоши, можешь начинать.

Я начал свой второй отчет. Пакет, по-видимому содержавший листы бумаги, я подобрал в поле в Южной Испании. Естественно, его я не вскрывал. Их обменяли на маленький деревянный очень тяжелый ящик, который мелодично позвякивал, когда его встряхивали. Возможно, там были золотые монеты.

Затем мой полет в Родезию и тамошние неприятности.

Потом я перешел к слухам. Пилоты «Интернэшнл Чартер» не склонны болтать друг с другом о выполняемых ими деликатных поручениях. Но никогда не прекратятся профессиональные разговоры — это одна из немногих компенсаций за работу. И хоть я сам держал рот плотно запертым, как старая дева, другие были склонны скоротать время в длительных перелетах воспоминаниями о запомнившихся или опасных приключениях. Особенно разговорчивым был Серж, француз, живший рядом со мной на берегу. Стоило поставить ему выпивки, и болтовню его уже не было сил остановить. И таких у нас было немало.

Я рассказал Рикки о недавно смещенном африканском премьер-министре, которого «Интернэшнл Чартер» переправила в Болгарию. И о высланном премьер-министре другой африканской страны, которого тихо вернули на родину из Израиля. Затем я передал ему список всех агентов, о которых шла речь, а также информацию о том, куда они отправились, и кто — это уже информация из вторых рук — их использует. Три дня я составлял и запоминал свой отчет и говорил уже пятьдесят минут…

— И вот наконец, слава Богу, все, и я ни на секунду не поверю, что ты все это запомнил, но, к счастью, это уже не моя забота. И если у тебя больше для меня ничего нет, то будь добр, отправляйся в свой собственный номер, который, я уверен, выглядит значительно роскошнее моего.

Он расслабился и потянулся.

— Все это очень интересно; я просто вижу, как у нашего дорогого Руперта потечет слюна от удовольствия, когда он все это услышит. Такое впечатление, что ты усердно занят своим делом. Теперь, во-первых, Руперт сказал, что он, возможно, захочет встретиться с тобой в ближайшие дни или недели.

Сердце у меня ушло в пятки, так как это могло означать какие-то изменения, и я начал нервничать, понимая, что поручат мне нечто особенное.

— Во-вторых, связь будет установлена через твою сестру, которая тебе напишет и предложит где-нибудь встретиться. В общем, все будет как сегодня, только наоборот. В твоем распоряжении будет шесть дней в любую сторону от назначенной даты, чтобы прибыть на место. И, наконец, в-третьих, мой номер действительно гораздо лучше твоего, фактически это номер-люкс. Спокойной ночи, дружище, и, пожалуйста, будь осторожен. Мне ужасно не хочется присутствовать на твоих похоронах. Я вообще ненавижу похороны.

Он зевнул, угостив меня зрелищем гнилых зубов, и после нескольких прощальных шуток мы расстались. Я видел из окна, как он вышел из отеля. Рикки был вполне предсказуем. Я не сомневался, что он не упустит шанса произвести впечатление на какого-нибудь неудачника любого пола своим номером-люкс.

Когда я лег в постель, в моем мозгу роились теории о том, что мне неизбежно поручат, начиная от кражи каких-то документов до настоящего убийства. Праздник близился к концу, и скоро мне предстояло начать отрабатывать получаемые деньги. Я знал, что получаю гораздо больше, чем заслуживаю. Но когда стал виден конец малине, я решил максимально использовать отведенный мне и быстро уменьшающийся отрезок жизни. Назавтра же я вернулся на Датос, чтобы понежиться с Вероникой на солнце.

Но целых три недели ничего не происходило. Мы проводили время, лежа на солнце, регулярно ели, пили и совершали прогулки по острову, подпрыгивая на его ухабах и любуясь пейзажами. Я купил второй акваланг, чтобы вместе отправляться под воду, и последние долгоиграющие пластинки Боба Дилана, «Роллинг Стоуне» и «Трайб». Последняя была в июне у всех на слуху, но запись оказалась ужасной, и мы выбросили пластинку в море.

Затем я вернулся к обычным регулярным полетам. Так как туристский сезон компании «Интернэшнл Чартер» был в разгаре, мне приходилось водить самолеты из Англии и летать вторым пилотом на грузовых самолетах вокруг Средиземного моря. Занимался я и перевозкой оружия.

Безлунная ночь в центре пустыни. Выкрашенная в черный цвет старая «Дакота DC-4», нагруженная до отказа и в результате этого тяжелая, как кирпич. При свете сверкавших алмазами звезд я и еще двое парней выбрасывали в ночь ящики с оружием, пока самолет кружился над обозначенным огнями в двух тысячах футов ниже нас треугольнике. Парашюты тоже были не видны, ведь и они были черными — наш груз был выброшен в пасть ночной пустыни, и после этого пришлось включить на полчаса в кабине обогрев, чтобы согреться.

Когда мы вернулись после этого небольшого приключения, я и пилот, когда-то служивший в Люфтваффе и угощавший меня на обратном пути рассказами о том, как он летал на самолетах с неотапливаемыми кабинами на русском фронте, потопали в штаб-квартиру, на доклад к генералу. Вся почта для персонала складывалась в ячейках для бумаг, находившихся перед его кабинетом. В моем отделении лежала почтовая открытка, и при одном взгляде на небрежный почерк мой желудок провалился вниз, как на катастрофически погружающейся подводной лодке. Открытка была от моей сестры Валерии.

Пилот докладывал по-немецки, так что я не слушал и читал полученное мною известие о несчастье. На обратной стороне открытки, изображавшей арку Адмиралтейства, — очень симпатичной открытки, — моя дорогая родственница писала следующее:

На этот раз я решил сдержаться, так как был не на шутку перепуган, если не сказать больше, и ограничился печальным вздохом.

— Не нужно так расстраиваться, Филипп, ты давно должен был этого ждать. Конечно, ты не слишком гениален, но и дураком тебя не назовешь. Так что даже из того ограниченного опыта разведработы, который у тебя есть, ты должен понимать, что мы не платим такие бешеные деньги за ту работу, которую ты делал до сих пор. Только не думай, что я пытаюсь как-то обесценить и отбросить все то, что ты уже проделал до сегодняшнего дня. Нет, я не собираюсь этого делать и весьма доволен тем материалом, который ты добыл для нас. Все очень интересно, и ты был достаточно осторожен и благоразумен. Твоя информация об «Интернэшнл» принесла большую пользу, но теперь нам неожиданно потребовалось нечто весьма специфическое.

— Вы выбрали меня именно ради этого, верно? — спросил я. — Вам, собственно, и не нужна была вся эта информация. Просто удобный предлог. Вы с самого начала хотели, чтобы я выполнил именно это задание, я прав?

Он довольно засмеялся и похлопал меня по руке. Я подумал, что предпочел бы обменяться рукопожатиями с вождем гуннов Аттилой.

— Видишь ли, здесь очень приятное местечко. Просто прекрасное. И я уверен, что Датос еще лучше. Он настраивает человека на философский лад, и все такое прочее.

Тут он сменил тему разговора. Квин мог так быстро менять направление своих мыслей, что счастье, если вам удавалось не отставать от него больше чем на пару шагов.

— Конечно, ты прав. Мы полагали, что ты можешь догадаться, но какое это имеет значение? Я прекрасно понимаю, что ты думаешь. Да, мы внедрили тебя туда для выполнения специального задания, и сейчас настало время им заняться.

— Чего вы хотите?

— Все очень просто, одного из твоих пассажиров. Одного из твоих особых пассажиров.

Пока я размышлял над его словами, царило молчание. Он мог потребовать от меня кое-чего и похуже. О таком я и думать боялся.

— Насколько я знаю, на следующей неделе тебе предстоит секретный рейс?

Я кивнул.

— Да. Подобрать в пустыне трех человек, в Египте, где-то возле Аламейна. У них там грузовик. Заправиться и доставить их в Алла Сюраит. Приземлиться на посадочной полосе старого шейха. Там будут определенные сложности, так как я должен лететь вокруг Саудовской Аравии и при этом не позволить «молниям» правительства Ее Величества сесть мне на хвост. Но могло быть и хуже. Это, пожалуй, не так плохо, как полет в Восточную Германию.

— Ты знаешь, кем будут эти люди?

— Нет. Нам не говорят, кого мы перевозим. Это скажете мне вы.

Он смотрел на спокойное море и казался очень мирным, уверенным в том, что он делает, зная, что все должно получиться. Он был похож на конструктора самолета, который наблюдает, как его машина отрывается от земли, зная, что в конце концов все усилия окупятся.

— Это люди из прошлого, которые каким-то образом дожили до того, чтобы оказаться полезными в настоящем. О двоих ты можешь сразу забыть. Это просто убийцы, телохранители. Человека, которого мы хотим заполучить, зовут Детман. Гейдрих Детман.

— Немец?

— Именно, мой милый, немец. Ты о нем слышал?

— Нет.

Он пару раз кивнул и улыбнулся.

— Немногие знают, как и почему он до сих пор жив. Детман долгое время был правой рукой, мальчиком на побегушках у некоего Дирлевангера. Ты должен знать, кем был этот Дирлевангер, не так ли?

Я покопался в памяти: где-то я слышал это имя. Или читал о нем. Немец, вероятнее всего эсэсовец, из боевых частей СС. Кирпичики постепенно становились на место.

— Это не тот ли Дирлевангер, который как-то связан с подавлением варшавского восстания? Не был ли он генералом Ваффен СС?

Для тех читателей, которые не очень хорошо знакомы с историей Второй мировой войны, следует сказать, что Ваффен СС представляли собой особую армию, руководимую Гиммлером, и действовали параллельно с вермахтом. Элитные войска, или, по крайней мере, такой была большая их часть, и Гитлер использовал лучшие дивизии Ваффен СС в критических ситуациях. Их посылали туда, где у третьего рейха возникали неприятности. Существование войск Ваффен СС началось с небольшой группы охраны самого Гитлера. В конце войны в различных соединениях Ваффен СС насчитывалось до одного миллиона человек.

Войска Ваффен СС являлись частью чрезвычайно сложной системы СС. Система СС ведала концентрационными лагерями, гестапо, различными разведывательными службами, полицией, а к 1945 году практически и всем остальным в Германии. «СС» — сокращение слов «Шутц-Штаффельн» — охранные части.

Внутри Ваффен СС было несколько разных слоев, хотя первоначально это вызывалось их боеспособностью, а не родом деятельности. Танковые дивизии СС, и в частности «Лейбштандарт», «Дас Райх» и «Тотенкопф» — «Мертвая голова», принадлежали к элите германских боевых частей. Три эти дивизии образовали пожарную бригаду Гитлера, и на них всегда можно было положиться для спасения критической ситуации, если ту еще можно было выправить. Они вошли в историю как одни из самых жестоких войск в истории, но для СС их жестокость казалась вполне умеренной.

В СС были и другие неплохие воинские части. Так, 12-я дивизия СС «Гитлерюгенд» с фанатической храбростью и отчаянно сражалась против войск союзников в Нормандии и за пару месяцев перестала существовать. Дивизии СС «Флориан Гейер», «Викинг», да и некоторые другие тоже относились к этой категории. Отборные дивизии, на которые можно было положиться и от которых можно было ожидать, что они будут драться до последнего солдата.

Еще тогда объектом насмешек стало, что руководитель СС Гиммлер в своем отчаянном стремлении расширить свою империю принялся вербовать в части Ваффен СС людей из завоеванных нацистами стран. Так возникли украинская и латвийская дивизии СС, армянская дивизия и даже индийская дивизия СС, состоявшая из солдат британских колониальных войск, захваченных в Северной Африке. Это соединение СС было полной нелепостью и обычно массово дезертировало, если кому-то приходила в голову глупая мысль выдвинуть его достаточно близко к местам боев.

И наконец, внутри Ваффен СС существовали небольшие, очень специализированные и глубоко засекреченные соединения. К войскам Ваффен СС они принадлежали в том смысле, что ими командовали офицеры Ваффен СС и они носили их форму. К ним относилась бригада Каминского, укомплектованная русскими предателями и всякими подонками с восточного фронта, айнзатцгруппы, занимавшиеся исключительно вопросами ликвидации населения, и наконец самое худшее Орш ала Дирлевангера.

— Да, это именно он, — кивнул Квин, явно довольный моей эрудицией. — Оскар Дирлевангер. Его подразделение было составлено из бывших уголовников, освобожденных из концентрационных лагерей, солдат вермахта — штрафников, захваченных в плен русских и политических террористов. Оно начало свое существование как карательный батальон Дирлевангера и закончило его как 36-я дивизия СС.

Теоретически оно предназначалось для проведения антипартизанских операций, что на языке СС означало карт-бланш на убийства. Потом их перебросили в Варшаву. Никто даже не потрудился подсчитать все зверства, которые они там творили, — их было слишком много. Но все выглядело так ужасно, что даже командование СС пожаловалось на них Гиммлеру. В конце концов их отвели к Берлину, и там они попали под сокрушительный удар русских. Они это заслужили. Сомневаюсь, что когда-то собиралась более ужасная компания.

Сам Дирлевангер бежал. Сейчас он живет в Египте вместе с несколькими старыми однополчанами по СС и пользуется тем обстоятельством, что ОАР[7] покровительствует всем, кто ненавидит евреев.

Конечно, теперь он совершенно выжил из ума. Будучи всегда немного неуравновешенным, если ты понимаешь, о чем я говорю, дружище, перед войной он имел массу неприятностей с несовершеннолетними девочками. Вот почему он кончил тем, что создал такую банду негодяев.

Но Детман — совсем другое дело. Он гораздо моложе, сейчас ему должно быть около 45 лет. Штандартенфюрер СС — полковник. Служил в ликвидационных командах. Работал на Дирлевангера, работал на СД и Бог весть на кого еще. Знает, где прячется большая часть ветеранов СС. Знает массу секретов, которые нам бы хотелось узнать.

В Египте он присоединился к Дирлевангеру, но, поскольку его старого босса уже списали со счета, теперь стали использовать его. У него цепкий ум, хорошая реакция, и он смертельно опасен, как цианистый калий, мой дорогой. Египтяне его использовали для организации разведслужбы. Та была укомплектована бывшими эсэсовцами и прочими парнями хоть куда. Действует по всей ОАР и Ближнему Востоку. Обладая таким статусом, Детман имеет доступ к большей части египетских секретов.

Но совсем недавно дела пошли неважно и у Детмана. Египтяне захотели стать приличными и уважаемыми людьми. Ничего страшного, если у вас на службе находятся несколько бывших нацистских ученых с довольно сомнительной репутацией. Такие есть практически у всех. Но омерзительные типы вроде Детмана вредят репутации той страны, на которую работают. Однако Детман не дурак. Он прожил жизнь, держа нос по ветру, и прекрасно понимает, что обстановка в Египте скоро изменится. Потому он огляделся по сторонам, в поисках того, кому смог бы оказаться полезен. Можно представить, что у него нет недостатка в покупателях. Многие крупные державы не отказались бы познакомиться с тем, что он знает об атомных и других аналогичных секретах Египта. Не говоря уже о других старых нацистах, к которым интерес не убывает.

Итак, он и янки заключили сделку. Он сообщает все, что знает, в обмен на предоставление гражданства и чемодан, наполненный зелененькими. Вот потому вам предстоит вывезти его из-под носа египтян и доставить в Алла Сюраит. Там американская компания добывает нефть, так что они могут этим воспользоваться. Оттуда они доставят его сами.

Вот тут-то в дело вступите вы, мой дорогой. Он не должен туда попасть. Вместо этого вы доставите его на Кипр. Там наша база, и мы сможем получить все секреты Детмана почти задаром. А когда закончим, сможем даже найти для него покупателя. Израильтяне умирают от желания наложить на него свои лапы.

Я говорил вам, что хотел бы, чтобы вы восстановили статус-кво с американцами, и я не лгал. Мы таким образом покажем им, что с нами следует считаться, получим кучу увлекательных секретов и толстый пакет наличных за перепродажу Детмана. Разве это не здорово?

Я выпустил большой клуб дыма и выбросил сигарету в кусты. Потом глубоко вздохнул.

— Думаю, это одна из самых отвратительных затей, о которых мне доводилось слышать. Согласен, этот человек не заслуживает милосердия — так прикончите его. Но, продавая его, словно подержанный автомобиль, вы становитесь с ним на один уровень.

Квин захохотал, как палач, доставший тиски для раздавливания пальцев, чтобы устрашить свою жертву.

— Но ты все это сделаешь. Конечно, после этого едва ли ты сможешь вернуться на работу в «Интернэшнл Чартер». Американцы очень на них рассердятся. И если они заполучат тебя обратно, то смогут установить, на кого ты работал. Поэтому, как только ты доставишь Детмана на место, сразу поступишь под нашу охрану. Полная защита плюс двадцать пять тысяч фунтов. Очень жаль, что я не могу пообещать пятьдесят тысяч, но ты ведь не проработал еще и года.

— И после этого я смогу получить свой паспорт и все мои досье будут уничтожены?

— Конечно, дорогой мой. Неужели ты думаешь, что я обманываю?

Я почувствовал, как на меня накатывает приступ истерического смеха, но сумел вовремя сдержаться.

— Хорошо, я это сделаю. Но я хотел бы забрать в Англию Веронику. Не хочется, чтобы «Интернэшнл Чартер» добралась до нее в тот момент, когда я благополучно сяду в самолет.

— Все будет сделано.

— И еще одно. Прошлой ночью кто-то пытался меня убить. Вы слышали об этом?

Он выпрямился, явно заинтересованный моими словами.

— Уверен, что он пытался убить тебя?

— Ну, когда я потребовал бросить оружие, он выстрелил в меня. Так что я считаю покушение вполне доказанным. У него не оказалось удостоверения личности, зато я нашел пачку новеньких стодолларовых бумажек и две кредитные карточки. — Я вытащил записную книжку и прочел ему номера, а он тщательно записал их себе.

— Почему ты это сделал, Филипп?

Я улыбнулся.

— Просто интуитивно, к тому же я как-то слышал от одного друга, что американских агентов иногда разоблачают по номерам кредитных карточек.

Он молча кивнул и отложил свой блокнот.

— Номера проверят, дружок. И мне хотелось бы узнать, кто передал тебе информацию, которой тебе знать не положено.

Я покачал головой.

Затем мы перешли к обсуждению деталей предстоящего полета. К каким уловкам мне предстоит прибегнуть, чтобы показать, что я намерен лететь в Алла Сюраит. Квин достал небольшую коробочку с таблетками.

— На борту есть напитки?

— Вода, виски, шнапс и бренди.

— Сколько продолжается полет?

— Пять часов, может быть, немного больше.

— Тогда брось несколько таблеток в каждую бутылку. Они действуют очень быстро и помогут тебе справиться с проблемой пассажиров. И еще, Филипп, дорогой мой, пожалуйста, будь осторожен. Детман весьма неприятная штучка. И он мне очень нужен.

Если Руперт Квин говорил о том, что я должен был быть осторожен, это значило — жизнь моя не стоит и пустой пивной банки. Так что я отправился в постель, почти физически ощущая над собой взмахи черных крыльев смерти.

На следующее утро Руперт Квин покинул виллу, а мы остались. Вероника постоянно подозрительно косилась на него, но больше не задавала мне никаких вопросов.

Казалось, нет никаких причин покидать Ибизу. Комната и постель были очень удобными, и даже богатый зануда становился вполне терпимым после нескольких порций выпивки, за которую не нужно было платить. Большую часть времени я спал, так сказать, накапливая нервную энергию. Вероника была очень мила со мной, и я потерял всякий интерес к блондинке и даже отклонил предложение нашего хозяина поменяться девушками. Дни пролетали очень быстро. В городе мы посмотрели кинофильм, типичный шпионский боевик, в котором у героя в конце оказываются на руках все козыри, правда, после того, как он прошел сквозь сущий ад.

Измордованный герой — это обычная ошибка кинематографистов. Позвольте профессионалам вас избить — и вы никогда не доживете до последней катушки пленки, там останутся одни негодяи. Единственный способ выжить заключается в том, чтобы стрелять и бить первым, даже если случайно подвернется ни в чем не повинный прохожий. Именно потому я застрелил ночного гостя на нашей вилле. Даже тогда я предоставил ему шанс, хотя и не должен был этого делать, — я предоставил ему возможность выбора. По правде говоря, его следовало застрелить в тот момент, когда он вошел в дверь.

Однажды вечером мы с Роникой сидели у бассейна. Вторая парочка спала в доме. Был теплый вечер, и мы оба были трезвыми.

— Давай прокатимся, — сказала она, — мне хочется чего-то возбуждающего.

Я осторожно выкатил белый «мазерати» из гаража и так же осторожно повел его по ухабистой дороге, пока не началось шоссе. Верх был опущен, и изумительного качества кожа сидений приятно холодила мою обнаженную спину. Наверняка найдется не слишком много вещей, более возбуждающих, чем езда без рубашки в открытом автомобиле теплой ночью. Причем в великолепном автомобиле. Все было подогнано с микронной точностью, и, проходя на скорости поворот, казалось, что ты катишься по рельсам. Стоило нажать на газ — и он взлетал, как «Сатурн V». Стоило нажать на тормоза — складывалось впечатление, что вы въезжаете в большую мягкую пуховую подушку.

Я ехал довольно медленно — скорость не превышала восьмидесяти миль в час, въехал в Ибизу и покатил через город. Постоянные его жители, состоявшие из битников, художников-эмигрантов, титулованных поп-певцов, актеров средней руки и наркоманов, сидевшие за столиками кафе на тротуарах, наблюдали, как мы проезжали. Даже владелец старого «ягуара 150» уже кое-что представлял на этом острове — местные налоги не поощряли приобретение автомобиля, если, конечно, это был не «сеат» (испанский вариант «фиата»). «Мазерати», видимо, был лучшим автомобилем на всем этом паршивом острове, поэтому завистливые взгляды доставляли удовольствие. И я расслабился, глядя на свои загорелые руки, украшенные серебристой полоской часового браслета нержавеющей стали, лежавшие на великолепном руле из выдержанного десять лет калифорнийского дуба.

За аэропортом Ибизы, который только недавно расширили, чтобы принимать «боинги 707» и таким образом справляться с потоком туристов, дорога несколько миль шла по прямой. Думаю, ее построили римляне или еще какие-нибудь энтузиасты подобного рода. Я включил фары, и разделительная полоса умчалась куда-то вдаль, в мягкую ночную тьму. Вероника тихо сидела рядом.

Я перешел на четвертую скорость, тахометр завертелся, как цифры в экспресс-лифте, и спинка сиденья плотно прижалась к моей спине. Ураганный ветер разметал волосы. Откинув их назад, я вновь нажал на газ. Мотор удивленно заворчал, и на какое-то мгновение показалось, что мы взлетаем. Дорога ускользала под капот, и каменные стены, шедшие вдоль нее, превратились в расплывчатые полосы. Вероника что-то прокричала — я не понял, был это страх или радостное возбуждение.

Спидометр показывал 150, и скорость продолжала нарастать. Я вел «мазерати» по середине дороги, придерживаясь разделительной линии, ничего не слыша, кроме воя ветра, ничего не чувствуя, кроме вибрации руля, и только краем глаза — результат длительных тренировок в наблюдении за приборами — видел, что стрелка спидометра колеблется возле черточки, соответствующей скорости 170 миль в час. В конце прямого участка дороги примерно в двух с половиной милях появилась другая пара фар, и поначалу там, наверное, думали, что перед ними низко летящий реактивный самолет.

Сняв ногу с педали газа, я медленно принял на свою сторону дороги, все еще дрожа от возбуждения и чувствуя, как быстро спадает скорость от мягкого торможения. При скорости в сто миль ощущение было такое, словно мы дали задний ход.

Я сбросил скорость до 50 миль, все еще не придя в себя, — такая скорость с характерными для нее возбуждением и опасностью всегда меня потрясала.

— Остановись, Филипп, пожалуйста, остановись, — сказала Вероника.

В конусе света мелькнула боковая дорога, и, с силой нажав на тормоза, я съехал на нее. Потом подвел «мазерати» к низкой каменной стене. Вероника открыла дверцу и вышла.

— Ну а теперь люби меня, быстрее, я вся просто дрожу… Скорее, Филипп, ради Бога, поторопись.

Я выключил огни, и мы перебрались через стену.

Трава в поле, объеденная голодными овцами или коровами, была совсем короткой. Вероника сорвала мои белые джинсы, и сердце у меня застучало, как все двенадцать цилиндров «мазерати». Мы оба были одновременно испуганы и распалены до такой степени, что почти теряли рассудок и тут же оказались на земле, сливаясь друг с другом.

На обратном пути я чувствовал себя слабым, как котенок, руль словно налился свинцом, всю дорогу до гаража я не превысил пятидесяти миль в час. Мы прошли на террасу, и я налил пару больших бокалов бренди, а Вероника раскурила сигареты.

— Вероника, я хочу, чтобы ты вернулась в Лондон.

Она протянула мне сигарету и взяла бокал с бренди, рука ее легла поверх моей.

— Когда?

— Завтра. Твой билет в спальне. Прямой рейс.

— Почему?

— О нет, не следует беспокоиться. Я тебя не бросаю. — После сегодняшней ночи даже сама мысль об этом была невероятной. — Но через три дня я покину Датос навсегда и не хочу, чтобы ты оставалась там после этого.

Наступило молчание, прерываемое только стрекотом цикад и мягким плеском моря о скалы.

— Ты решился на что-то опасное, Филипп?

— Не беспокойся, любимая. Я это переживу. Но следующая неделя может оказаться трудной. Когда вернешься в Лондон, позвони Рикки Килмари — он знает, что нужно делать, и позаботится о тебе.

— Значит, что-то опасное. Что-то связанное с тем коротышкой, что сюда приезжал. Что он заставляет тебя делать?

На глаза ее навернулись слезы.

— Да, это с ним связано. Но я обязан…

Я чувствовал, что сам вот-вот сломаюсь и могу расплакаться. Неожиданно я почувствовал, что не в силах оказаться лицом к лицу со смертью — жизнь была слишком хороша, чтобы ставить ее на карту. Вероника крепко прижалась ко мне, и мы слились в страстном объятии. Ужас охватывал от того, что я мог ее потерять.

— Что это, Филипп? — Я покачал головой и отпустил ее, продолжая удерживать за руку.

— Я не могу рассказать тебе, пока все не кончится. Но это самое грязное и опасное дело, с которым мне когда-нибудь приходилось сталкиваться.

Она снова заплакала, и все будущие опасности вылетели у меня из головы, пока я пытался ее успокоить. Смыв с себя все наносное, пережив эмоциональный катарсис, мы отправились в постель, и было нам очень хорошо.

Я вернулся в Датос в день своего вылета. Приземлиться в пустыне предстояло где-то к полуночи, и по расчетам к рассвету я мог приземлиться в Алла Сюраит. Генерал спросил, как я провел отпуск, и я ответил, что все было замечательно и что Вероника осталась еще на пару дней с нашими друзьями. Это уже было ложью, так как в этот момент «Боинг» проносил ее над Парижем на высоте тридцати тысяч футов.

Затем он коротко меня проинструктировал, повторив опознавательные знаки, расстояния и расчет времени. Мы провели вместе около часа, обсуждая детали довольно сложного полета. В этом рейсе мне всю дорогу следовало держаться на высоте 500 футов — и ночью над пустыней это была нелегкая задача. Он дал мне лист с барометрическими данными по всему маршруту, чтобы я мог должным образом настроить высотомер — на случай, если откажет радио.

После того как я высажу пассажиров, мне следовало лететь в Бахрейн и отдохнуть там день. Затем я должен буду доставить представителя нефтяной компании в Афины, а уже оттуда вернуться на Датос.

Отставной генерал Ноландер откинулся назад, насмешливо мне улыбнулся и протянул сигару с обрезанным концом. С каждым разом, когда я с ним встречался, он все больше и больше походил на лысеющего плюшевого медвежонка. Я уже начал сомневаться, был ли он когда-то грозой европейских небес.

— Вот так-то, Филипп. — Мы закурили, и я уже собрался уходить, но он жестом показал, чтобы я снова сел. — Это не такой уж трудный полет, по крайней мере, для тебя, — сказал он. Неожиданно я почувствовал, что его что-то смущает, — он хотел мне что-то сказать, но не знал, как это сделать. Учитывая мои нынешние отношения с «Интернэшнл», я почувствовал себя несколько виноватым. Я не мог не любить Ноландера, ведь он относился ко мне, как к сыну.

— Филипп, будь поосторожнее с этими людьми.

— Почему?

В моем голосе звучало искреннее удивление. Он пожал плечами.

— Это бывшие нацисты. — Он мрачно рассмеялся, — О да, я ведь тоже бывший нацист, но не такой, как они. Я верил в Гитлера и его третий рейх, но я также верил в порядочность и, может быть, даже в рыцарство. Я знаю, что в небе не было истинного рыцарства — когда это удавалось, противника расстреливали в спину, — но существовало какое-то товарищество. А этот человек, Детман, — он буквально выплюнул это имя, — хуже бешеной собаки. Он — убийца, Филипп, будь осторожен.

Я кивнул и поднялся. Так как все меня все время предупреждали, я начинал чувствовать себя все лучше и лучше. Все старались представить Детмана буквально двойником Люцифера. Ноландер пожал мне руку, я шутливо откозырял ему.

— До встречи, майн генерал. — И я вышел из его кабинета, складывая полетные карты и бортовой журнал. Бортовые журналы «Интернэшнл Чартер» были, наверное, самыми фальшивыми документами на свете с тех пор, как люди начали подделывать бумажные деньги.

Я вернулся в свою виллу, чтобы забрать паспорт. Под деревьями стоял чей-то джип, потому я подъехал осторожно, держа автомат наготове. Внутри на моей постели растянулся пилот «Интернэшнл Чартер», которого я достаточно хорошо знал, американец, которого, конечно, звали Чак. Он махнул мне рукой.

— Привет, Фил, я забрался в этот конец острова и подумал, не заскочить ли к тебе. Как жизнь?

— Отлично, Чак. А как у тебя?

Он принадлежал к вечно молодо выглядящим американцам шести футов роста с фигурой, как они говорили, футбольного защитника. Мы немного поболтали, и он спросил, где же Вероника, — это был первый момент, который должен был меня насторожить, но я рассказал ему ту же историю, что и генералу. Наконец он перешел прямо к делу.

— Насколько я знаю, сегодня вечером у тебя секретный рейс, Фил?

Я уклончиво кивнул.

— Ладно, Фил, ты не согласился бы со мной поменяться?

Я уставился на него с безупречно разыгранным удивлением.

— Почему, черт возьми?

Он пожал плечами.

— У меня есть для этого определенные причины.

Я отрицательно покачал головой.

— Послушай, Чак, друг есть друг, но ты просишь слишком многого. За этот рейс полагается 500 фунтов, а я сейчас собираюсь купить «мазерати». 500 фунтов за секретный вылет для нас, младших пилотов, под ногами не валяются.

Он улыбнулся своей невинной улыбкой подростка и вытащил бумажник. Затем отсчитал шестнадцать стодолларовых банкнот.

— Вот твои деньги.

Я уставился на деньги, взял их и медленно пересчитал.

— Ты просто сошел с ума, парень. 500 фунтов за то, чтобы за меня проделать эту работу? Хорошо, но как я выпутаюсь? Расписание уже составлено, мое имя внесено в бортовой журнал — генерал полезет на стенку, когда я начну отказываться.

Он вытащил из кармана бутылочку и достал оттуда таблетку.

— Прими эту штуку, и она тебе устроит такие проблемы с желудком, что о полете и речи не будет.

Я удивленно покачал головой.

— Ты спятил, Чак. Ты знаешь, что это очень опасный рейс? Генерал сказал мне, что пассажиры — просто мерзкие типы. Что тебе от них нужно?

Он улыбнулся и пожал плечами.

— Ты хочешь получить шестнадцать сотен долларов просто так?

— А кто не хочет?.. Послушай, давай выпьем по этому поводу, Чак, и поговорим немного. Видишь ли, мне не хотелось бы обманывать «Интернэшнл Чартер». Там ребята сообразительные. — Я открыл шкафчик с выпивкой. — Чего тебе налить?

— Бренди, пожалуй, только не слишком много. Я надеюсь, что мне еще придется сегодня лететь.

Я принес бутылку и два стакана туда, где он сидел. Это было очень хорошее бренди, старое, в тяжелой бутылке с массивной большой печатью на донышке. Мягкое, как поцелуй девственницы. Я налил себе немного и поставил стакан на столик у постели. Затем снова покачал головой и стал наливать бренди в его стакан. Разумеется, бутылку я держал не за горлышко, а за широкую часть.

— Ну, дружище, достаточно.

Я стоял перед ним, чтобы он мог видеть, сколько я ему налил. Было очень просто неожиданно ускорить движение руки, протягивая ему стакан, так, что старое доброе бренди плеснуло ему в глаза. Затем, не перехватывая бутылку, я опустил тяжелое стеклянное донышко ему на голову — чуть-чуть ниже уха, как меня учили делать это в Техасе, но не с бутылкой бренди. Вот почему он, видимо, ничего не подозревал, хотя в конце концов он проходил такие же тренировки, и, кроме того, он явно действовал по правилам. А как я уже сказал, там ничего не было сказано о бренди.

Рухнул он как подкошенный, и мне не понадобилось слишком много времени, чтобы найти в доме изоляционную ленту и обмотать ему руки. Затем я крепко связал их тонкой веревкой.

Наша постель представляла собой большую двуспальную кровать с дубовой рамой. В верхней части была прочная дубовая спинка для подушек и такая же пониже — в ногах. Его связанные руки я прикрутил к спинке кровати, затем связал ему ноги, сняв башмаки и носки, и привязал их к изножью. Привязал достаточно туго, чтобы он не мог извиваться, и, затягивая узлы, мало беспокоился о его кровообращении. Не думаю, что вся операция заняла больше двух минут. Потом я принес большой кувшин воды и начал щипать ему мочки ушей — где-то читал, что это помогает привести в чувство человека, потерявшего сознание.

Чак пришел в себя, когда я вылил на него два кувшина. Выглядел он отвратительно и был мертвенно-бледен. Через несколько секунд его вырвало, и, это было ему тем неприятнее, что он не мог пошевелить головой.

— Не трать силы на крики, приятель, — проворчал я, — старина Серж, который живет рядом, сегодня в полете, а до следующего дома не меньше полумили.

Он смотрел на меня с ненавистью.

Я сунул руку в его легкую голубую куртку и вытащил бумажник. Заодно снял с пояса его «смит энд вессон» калибра 0,36. В бумажнике оказалось довольно много долларов и две кредитные карточки. Он, словно ястреб, смотрел на меня, когда я переписывал номера и делал вид, что сверяю их с каким-то списком. Представление получилось достаточно убедительным.

— Ну и как ты себя чувствуешь, собрат по шпионажу? — мягко спросил я.

— Ты — гад ползучий.

Я улыбнулся, глядя, как он шевелит руками, чтобы понять, насколько профессионально завязаны узлы. Будучи бойскаутом, я выигрывал на этом деле кучу призов. Видимо, веревки начали давить, так как он заворочался. Скоро руки у него совсем онемеют, и тогда ему ни за что не выпутаться.

— Знаешь, Чак, я никак не думал, что номер выйдет. Просто не мог предположить, что ты позволишь мне так близко подойти к тебе с бутылкой бренди. Ни за что в жизни.

Я удивленно покачал головой, но все еще был настороже. Через некоторое время его снова стошнило. Я налил еще стакан бренди и вылил ему в глотку. Глаза его налились кровью, и, думаю, он уже плохо видел.

— Это тебе опохмелиться, — сказал я и искренне рассмеялся.

— О, Господи! — простонал он, сделав еще несколько осторожных движений. Он был настойчив, этот парень, но в то же время настолько измучен, что едва ли ему удалось бы чего-то добиться.

— Мы были не очень уверены, — начал он, и видно было, что в нем говорит оскорбленная гордость, — что ты действительно чужой агент; после того, как ты застрелил одного из наших людей, мы стали очень сильно тебя подозревать, но все же не были окончательно уверены. Ну, расскажи мне, как ты убил того парня?

Он пытался меня разозлить. Я спокойно ему улыбнулся.

— Не было никакого убийства, Чак, только самооборона. Когда кто-то разряжает в тебя калибр 0,45, самое время действовать. Так получилось, что у меня под кроватью оказался автомат.

— Трудновато тебе будет убедить в этом моих начальников. Что ты собираешься делать с Детманом?

Я разыграл удивление.

— Отвезти его в Алла Сюраит, как приказано. А что ты имеешь против него, ты что, еврей?

Эти слова привели его тупой американский мозг в замешательство: ведь я собирался проделать ту самую работу, которую и ждали от меня американцы. Пожалуй, не повредит немного напустить туману на тот случай, если он освободится раньше, чем я выйду из игры.

— Но… но… — забормотал он.

Пришлось налить ему еще глоток бренди, я же не садист.

— Ты работаешь на британскую разведывательную службу, верно?

Я покачал головой. Он собирался спросить что-то еще, но, взглянув мне в лицо, замолчал.

— Еще один вопрос, Чак. Как ваши люди обнаружили, что я не совсем тот человек, каким стараюсь казаться?

— Не знаю, возможно, была какая-то утечка информации из Англии или еще откуда-то, из какого-то мелкого отдела, связанного с их службой МИ-6. В то время мы ничего не могли понять, но сейчас, когда ты говоришь, что не работаешь на них, все становится на место. Кто же твои хозяева? Это не могут быть красные китайцы, учитывая твое прошлое…

Я подарил ему загадочную восточную улыбку и отошел к шкафчику со спиртным — в голове у меня было пусто. Если он говорил правду, это означало, что меня предали мои же хозяева. Причины мне известны не были, но становилось ясно, что я оказываюсь в крайне опасной ситуации.

Достав одну из таблеток, которые мне дал Руперт Квин, я бросил ее в стакан с бренди, и она очень быстро и бесследно растворилась. Потом я вернулся и дал Чаку выпить. Через полчаса он крепко заснул. И вот тогда я сел и надолго задумался над тем, что же мне делать. В конце концов в пять часов вечера я прогулялся до виллы Сержа и оставил там записку, которая позволяла надеяться, что Чак не умрет с голоду.

Потом я поехал на аэродром. Грубо говоря, мои рассуждения сводились к следующему. Американцы, которые хотели заполучить Детмана, могли подозревать меня лишь отчасти, раз просто постарались помешать мне отправиться в этот рейс. Реши они, что я для них достаточно опасен, ничто не помешало бы просто устранить меня любым самым жестоким способом. Во всяком случае, толковой связи с Детманом у них, видимо, не было, иначе тому бы просто сообщили, что этим рейсом лететь не стоит. Значит, существовала большая вероятность того, что он забился в какую-то дыру, где до него невозможно добраться, и ждет самолет.

Чак сказал, что меня предал какой-то отдел, связанный с МИ-6. Команда головорезов Квина вполне подходила под эту категорию. Или, быть может, янки врал, уверенный, что я работаю на Руперта и стараясь заронить во мне сомнения. Складывалось впечатление, что между шестым отделом и американцами идет полномасштабная холодная война. Но если он говорил правду и Руперт Гадина действительно разыгрывал какую-то махинацию — в возможности такого я ни на миг не усомнился.

В любом случае мое положение выглядело весьма ненадежным. В руках у меня была единственная козырная карта, которая позволяла выбраться из этой ситуации. Если в ближайшие часы я останусь в живых, то заполучу Детмана. А с ним, убравшись куда-нибудь подальше, смогу торговаться с кем угодно.

Казалось, прошла целая вечность, пока заправляли самолет. Каждую секунду я ожидал, что мне на плечо опустится рука, а в ребра ткнется пистолет. Но ничего не произошло. Я проверил доклады механиков, расписался и был готов к вылету.

Посидел в «Чессне», проверяя, все ли документы и карты у меня с собой. Затем запустил моторы и провел предполетный контроль. Выехал на рулежную дорожку и направился к взлетной полосе. Теперь я чувствовал себя в безопасности — при малейшем признаке тревоги я просто немедленно бы взлетел.

На рулежной дорожке я немного подождал, пока взлетит принадлежащий «Интернэшнл Чартер» «Конвейр 440», набитый возвращающимися домой загоревшими, пьяными и усталыми туристами. Затем диспетчер дал мне разрешение на взлет. Я запустил двигатели на полную мощность, снова все проверил, убрал тормоза, набрал скорость и полетел, повернувшись спиной к заходящему солнцу.

Темнело быстро, и как только я убедился, что миновал эгейские острова, то сразу осторожно спустился к поверхности воды. Держа высоту в 200 футов, я взял курс на юг, в сторону Египта и бывшего поля битвы при Эль-Аламейне.

В полночь я был на месте, на высоте пятьсот футов над пустыней и, если верить моему счислению по звездам, то над местом посадки. Все время я внимательно слушал прогнозы погоды. Восточное Средиземноморье накрыл большой антициклон. Предполагалось, что ветры будут минимальные, в основном южного направления, так что казалось, что судьба протягивает мне свою доброжелательную руку.

Я выглянул в окно кабины. Далеко внизу в свете луны песок был похож на море. Затем появились вспышки света. Азбукой Морзе передавали буквы СС, словно зашифрованное указание, что мои пассажиры здесь. Я сделал круг и ответил двумя буквами НН (может быть, Heil Hitler?), чтобы меня не прикончили, когда я сяду. Фары какого-то грузовика осветили участок пустыни. Я начал аккуратно и неторопливо спускаться, но сердце у меня ушло в пятки. Сесть мне удалось прямо в конусе света. Этот участок пустыни был гладким и твердым, как новый хорошо утрамбованный аэродром.

Подняв целую тучу песка и пыли, я подрулил обратно к огням, к грузовику с работавшим мотором, затормозил и заглушил двигатели. Двое мужчин вошли в полосу света, тогда как третий все еще оставался в темноте, вне всякого сомнения наблюдая за мной через прицел своей винтовки. Я выбрался со своего сиденья и открыл дверь. Воздух пустыни был изумительно прохладен и стерильно чист, громко урчал мотор грузовика.

Один из встречавших шагнул навстречу. Он был высок и худощав, с белыми как снег волосами. Как мне показалось, на нем было что-то вроде темного костюма, однако, подойдя поближе, я понял, и, честное слово, меня едва не вырвало от страха. На нем была его старая форма СС. Черная, серебряные черепа скалились пустыми глазницами, пуговицы в лунном свете светились, как глаза мертвеца, на голове фуражка с высокой тульей и немецким орлом, держащим в когтях свастику. В холодном свете он походил на жуткий призрак, восставший из мрачной могилы.

Глаза его были холодны, как арктическое небо, и я уже почти готов был к тому, что зрачки его будут иметь форму полумесяца, как это бывает во всякого рода фильмах ужасов. Безгубый рот напоминал щель в сигаретном автомате. Он выглядел стройным, подтянутым, как в те времена, когда маршировал на парадах в Спорт-паласте, и молодым. Да, несмотря на то, что от него положительно несло смертью, выглядел он молодым. Выглядел так, словно только что сошел с какого-то фантастического конвейера, причем на него был наведен такой лоск, что ни пятнышка не найти.

Но кое-где его небесный покровитель проглядел. Одна сторона лица была смята, изборождена и затем снова разглажена в сложной пластической операции. След ожога начинался сразу же от линии волос, спускался по щеке, шел через горло и уходил под высокий армейский воротник. Ранение такого сорта, что заставляет отвернуться, постучать по дереву и поблагодарить судьбу за то, что вы еще здоровы и не задеты ни войной, ни бедой. Вид этого ожога вызывал отвращение. Ледяной взгляд его черных глаз, казалось, проникал прямо в душу, и я знал, что он понимает, о чем я думаю. Слишком много других людей до этого реагировали точно так же.

Стоя по команде «вольно», в своей могильно-черной форме, с лицом, словно принадлежащим мертвой голове, он напоминал какого-то призрачного клоуна. Скрещенные веточки эдельвейса на воротнике вызывали отвращение и ужас. Он должен быть безумцем, чтобы носить эту форму и в то же время сохранять холодный здравый ум, который уничтожил шесть миллионов евреев и один Бог знает сколько русских. Детман во всем этом успел принять участие. Я буквально ощущал взмахи черных крыльев судьбы над его головой и костлявые лапы ангела смерти у него на плече.

Он поднял руку к фуражке в медленном приветствии. Рука была скрючена и изуродована, на ней остались лишь большой и указательный пальцы, образовавшие клешню. Наверное, когда-то Детман попал под огнемет. Нельзя было сказать, что он не пострадал за своего фюрера.

— «Интернэшнл Чартер»? — Голос его был холоден как лед.

Я поднял дрожащую руку к поношенной старой фуражке компании «Интернэшнл Чартер». Промасленный сувенир, обнаруженный мною в разваливающейся «Дакоте», на которой я летал, в который я немедленно влюбился. Конечно, когда мы летали на регулярных рейсах, то носили подобающую форму.

— Герр Детман? — прокаркал я.

Уголки его рта изогнулись. Это могло означать что угодно, но думаю, что он считал это улыбкой. Осторожно, подумал я, не забывай, что ты имеешь дело с высокоинтеллигентным маньяком.

— Вы прибыли вовремя, — констатировал он.

Я кивнул в знак согласия и с трудом удержался, чтобы не щелкнуть каблуками.

— Горючее? — спросил я, и он кивнул. — Купили в надежном месте?

Он снова кивнул — кладбищенское чучело, на которое мне следовало произвести впечатление своим профессионализмом. Мне нужно было, чтобы он верил мне так, как фон Рихтгофену.

— Хорошо. Тогда мне нет необходимости тратить время на проверку его качества. Ваши люди помогут мне при дозаправке?

— Ja^[8].

Он коротко пролаял что-то по-немецки, и невидимый водитель грузовика развернул его так, что задний борт оказался у края крыла. Горючее было в сорокагаллонных бочках, и для ускорения операции у них даже оказался двухтактный насос. Я открыл баки и показал, куда заливать топливо.

Оба телохранителя Детмана были крупными белокурыми детинами примерно в шесть футов и три дюйма, с широкими плечами и большими руками. Они тоже были в форме СС, но я чувствовал, что это делается скорее по его приказу, а не из желания вспомнить старые добрые времена, когда они так много убивали. Именно такой дух, тонкий, но очевидный, распространялся вокруг них, дух профессиональных убийц. Мне пришлось потратить немало сил, чтобы не перепугаться насмерть, потому что именно это входило в намерения Детмана. Выключив фары, они принялись дозаправлять самолет в лунном свете с помощью маленького двухтактного насоса, который трещал, как сумасшедшая газонокосилка. Я стоял у крыла, наблюдая за ними, и один повернулся ко мне.

— Нет ли чего-нибудь выпить? Мы умираем от жажды.

— В самолете есть баночное пиво.

Явное наслаждение промелькнуло на его лице — похоже, что они провели в пустыне больше времени, чем предполагали. Я подошел к Детману, который наблюдал за работой своих людей со спокойствием Будды. Если он и умирал от жажды, то был достаточно осторожен, чтобы не показывать этого.

— Ваши люди говорят, что умирают от жажды. Я бы предпочел не давать им пива до тех пор, пока они не закончат.

Он быстро облизал свои тонкие губы, но и только.

— Конечно.

— А вы хотите пива, герр Детман?

Его глаза слегка затуманились, даже мысль про обычное пиво была способна в этот момент свести их с ума.

— Я выпью вместе с моими людьми.

Я кивнул, отметив про себя эту старую военную мудрость, а телохранители перегнали грузовик и принялись наполнять бак правого крыла. Я вскарабкался в кабину и выловил три жестяные банки пива из миниатюрного холодильника. «Интернэшнл Чартер» обеспечивала известными удобствами своих «специальных» пассажиров. В конце концов, те неплохо платили.

Сорвав крышки, в каждую жестянку я бросил по одной из таблеток Квина. И при этом молча молился, чтобы они оказались, как он обещал, безвкусными. Меня предупреждали, что Детман отвратителен, но никто не предупреждал, что при встрече с ним просто мурашки бегут по коже. Да еще учитывая, что вы должны его предать.

Деревня в Южной России. Маленький островок хибарок в огромном степном море. Раннее утро, и дым от сожженных домов поднимается большими клубами в тихом воздухе. Для раннего лета довольно прохладно, и встающее солнце сверкает радугой в капельках росы. Жители деревни, большей частью старики, женщины и дети, так как всю молодежь поглотила Красная Армия, выстроены в шеренгу под прицелом пулеметов, установленных на двух вездеходах. Некоторые дети начинают тихо плакать, но матери быстро заставляют их замолчать. Три пятитонных грузовика и «штейер» стоят возле дымящихся развалин. Солдаты одеты в камуфляжную форму, на шлемах у них камуфляжные чехлы, у всех в руках автоматы. Как и русские, они стоят тихо, слегка расслабившись или прислонившись к своим автомашинам. Но они ждут, и в глазах их мелькает возбуждение.

Детман, которому всего 22 года, стоит несколько в стороне. На лицо его война еще не наложила свой след. Глаза очень спокойны, и только пальцы, монотонно поглаживающие магазин автомата, выдают степень его напряжения.

На бампер одного из вездеходов взбирается мужчина. Он обращается к жителям деревни по-русски. Это предатель, бежавший из Красной Армии и завербованный в бригаду Дирлевангера. Бригада Дирлевангера принимает к себе всех, кто готов убивать без разбора и непрерывно.

Детман не понимает русского языка, но он знает, что говорит мужчина.

— Здесь были партизаны. В этой деревне есть партизаны. Где-то здесь спрятано оружие. Это плохо. Немцы — ваши друзья, но вы платите за их доброту пулями. Скажите нам, кто из вас партизаны? Кто по ночам выходит убивать немцев? Это плохие люди, и они принесут вам несчастье. Скажите нам, где спрятано оружие, и мы снова станем друзьями. Немецкая армия не собирается причинять вам вреда. Где спрятано оружие? Вам будет плохо, если вы не скажете. Мы — ваши друзья. Где винтовки? Кто из вас партизаны?

Он говорил не меньше пяти минут, повторяя одни и те же требования. Одни и те же обещания. Одни и те же угрозы. Немецким солдатам, по большей части вырвавшимся из-за колючей проволоки концентрационных лагерей, скучно. Весь этот разговор — пустая формальность. Они и так могли здесь навести порядок.

Наконец русский замолчал. И тогда заговорил опирающийся на палку бородатый старик, согбенный долгими годами тяжкой жизни. Он произнес всего несколько слов.

— Что он сказал? — спрашивает Детман. Голос у него безразличный, скучающий.

— Он говорит, что у них нет оружия. Они ничего не знают о партизанах. Они простые крестьяне.

Детман кивает, и русский спрыгивает с бампера вездехода и подходит к нему. Напряжение солдат возрастает. Детман приказывает капралу и двум солдатам следовать за ним. Они направляются к шеренге жителей деревни. Детман останавливается, перед ним оказывается женщина средних лет, совершенно бесформенная под ворохом натянутых одежд, но с острым взглядом голубых глаз, в которых замешательство и страх.

— Где оружие? — спрашивает русский. Голос его напряжен.

Женщина качает головой, словно не понимает. Детман щелкает пальцами, и капрал выпускает очередь из автомата ей в живот. В тишине выстрелы звучат ужасающе громко, женщину отбрасывает назад. Она лежит на земле и негромко стонет хриплым сорванным голосом.

Детман подходит к следующему в шеренге. Это мальчик лет десяти, у него большие дикие глаза и иссохшее от голода тело. Тот же самый вопрос. Ребенок всхлипывает и смотрит на старших в поисках ответа. Капрал стреляет один раз, снова в живот. Жители деревни вздрагивают, дети плачут, люди бригады Дирлевангера смотрят на все это сузившимися глазами, облизывая губы, словно они покрыты сахаром.

Десять раз русский задает вопрос. Десять человек уже умирают на земле, капли росы окрашиваются в рубиновые тона. Капрал с неторопливой решительностью вставляет в автомат новый магазин.

Одиннадцатой в шеренге оказывается девушка, хрупкая и угловатая во всей чистой красоте только что наступившей зрелости. Огромные глаза прикрыты, она непроизвольно дрожит. Детман кивает двум солдатам, сопровождающим капрала — палача. Они выводят девушку и ставят ее перед шеренгой жителей деревни. Так, чтобы те могли все видеть. Затем срывают с нее одежду. Она прекрасна, как хрупкая маленькая роза украинских степей. Длинные ноги, маленькие груди с нежными коричневыми сосками, сморщившимися на утреннем холоде, легкое пятнышко волос между ног. Слезы текут по щекам, но она не произносит ни звука. Тишина нависла свинцовой тяжестью и один из пулеметчиков вытирает свои вспотевшие от пластиковой гашетки руки о штаны.

Детман снова кивнул и пятеро солдат поспешно друг за другом насилуют девушку. Тело ее лежит, как прекрасная птица среди ранних летних цветов.

— Где оружие? — спрашивает ее русский, вздрагивая от возбуждения. Она качает головой и стонет.

Ее относят к вездеходу и бросают на капот. Металл нагрет от двигателя. Когда с ней проделывают ужасные вещи зажженными сигаретами и прикладами автоматов, ее высокие отчаянные крики похожи на треск разрываемой одежды.

— Где оружие? — обращается русский к жителям деревни.

Все, побледнев, смотрят на то розовое и красное, что лежит на капоте вездехода. Маленькие кровавые ручейки стекают по решетке радиатора.

— У нас нет оружия, — шепотом говорит старик.

Детман пожимает плечами и поднимает в воздух свой автомат, стволом указывая в небо. Затем он неожиданно взмахивает им, как судья с флагом, открывающий гонку на «Гран-при».

Тишина разлетается вдребезги. Немцы стреляют, сметая ломающуюся цепочку дергающихся и падающих кукол. Это — их оргазм. Это их максимальное наслаждение. Пустые гильзы пулеметов «шпандау» сверкают радугой, они вылетают из казенника. Среди скорчившихся фигур пляшут фонтанчики пыли. Последний выстрел. Последний щелчок курка. Тишина, полная тишина. Медленно уходит в вечность время.

— Schnell, schnell! i — кричит сержант.

Детман с русским забираются в «штейер», где уже ждет шофер. Люди из бригады Дирлевангера льют на тела расстрелянных бензин из пятигаллоновых жестяных банок. Водитель заводит мотор и, объехав деревню, выезжает на пыльный проселок.

— Как вы думаете, — на ломаном немецком спрашивает русский, — у этого деревенского сброда действительно было оружие?

Детман пожимает плечами и приказывает водителю поторопиться. Через полчаса он должен быть на оперативном совещании.

— Нет, не думаю, да и откуда? Но какое это имеет значение?

Насос замолчал, и я услышал, как телохранители сбрасывают вниз емкости из-под горючего. Я прихватил еще шесть банок и выбрался на крыло. Один из телохранителей прикреплял магнитную мину к баку своего грузовика. Я протянул Детману открытую банку пива и раздал по одной обоим телохранителям. Детман выдержал, пока они не закончили: но затем, не в состоянии сдержаться, залпом выдул содержимое всей банки. Потом я протянул каждому по банке, открывая у них на глазах — они улыбались как наркоманы, которым торговец наркотиками раздает бесплатные рождественские наборы. В этот раз Детман не стал ждать и схватил свою банку так же быстро, как и его люди. Я стоял, наблюдая за ними, выражая всем видом легкое неодобрение.

— Еще, — простонал один из них. Я с сомнением посмотрел на Детмана.

— Вредно пить много пива на пустой желудок. Вас совсем развезет, — сказал я, словно проповедник из Армии Спасения.

Детман отрицательно покачал головой — видно было, что он готов выпить все пиво Мюнхена.

— Если даже мы заснем, неважно, — Я пожал плечами, как бы говоря: «вы — начальник», и отдал им оставшиеся три банки. Оставалось надеяться, что мое снотворное начнет действовать не раньше, чем они благополучно заберутся в самолет.

Палачи на поверку оказались парнями очень веселыми и общительными. Пока я запускал двигатели, один успел мне рассказать, что они пробыли без воды тридцать шесть часов. Одним коротким словом по-немецки Детман заставил его замолчать. У него оказался с собой симпатичный небольшой чемоданчик с металлическими уголками, который он протянул севшим на заднее сиденье охранникам. Они обнаружили там закуску и шнапс. Я перегнулся через спинку сиденья и прошептал ему на ухо:

— Ваши люди пьют шнапс. Я не хотел бы, чтобы они затеяли пьяную драку на борту.

Он наградил меня искренней ледяной улыбкой.

— Не беспокойтесь и взлетайте.

Я нахмурился и начал обычную проверку по приборам. Взлет со столь твердого грунта оказался достаточно простым делом, и я поднял самолет на 250 футов, убрал шасси и закрылки. Все баки были полны. Тут я заметил, как Детман протягивал бутылку шнапса подчиненным. Не знаю, зачем я мучился, чтобы подпоить этих убийц снотворным, казалось, они сами решили напиться до бесчувствия. Он перехватил мой взгляд и холодно рассмеялся.

— Вы это не одобряете. Вы — профессионал. Хорошо, мне это нравится. Но нам пришлось перенести такую жажду, что вы не можете себе представить.

Я кивнул и вернулся к своим приборам. Люди все еще доверяют мне, думаю, что это из-за моей невинной физиономии, слава Богу, годы измен не наложили на него отпечатка. Еще раз я взглянул на Детмана. Голова у него качалась, и глаза, сделанные из крупповской стали, закрывались.

— Я же вам говорил, чтобы не пили все, — натянуто заметил я. На несколько секунд он выпрямился.

— Сон — это как раз то, без чего мне пришлось обходиться несколько последних дней. И кроме того, самолет вести вам, — Чувствуя себя в безопасности в руках честного преступника, он решил воспользоваться заработанным правом и завернулся в большое серое одеяло. Храп его оруженосцев перекрывал порой рев двигателей.

Внизу расстилалось море, и я еще раз проверил высоту. Мне пришло в голову, что Руперт может воспользоваться радаром, чтобы проследить за моим маршрутом. На этой высоте он просто потеряет нас среди помех, если только не следит за мной с помощью спутника-шпиона вроде «Мидаса».

Истерзанная Варшава, 1944 год. Восстание продолжается уже шесть недель и повстанцы перешли к обороне. У них не хватает боеприпасов, продовольствия, медикаментов — одним словом, всего. Осталась только безрассудная храбрость, с которой они продолжают сражаться.

Детман командует полком, который бьется в узких улочках. Они накапливаются позади массивных «Тигров» и методично очищают каждый дом, поливая его из пулеметов. Потом солдаты с огнеметами поджигают здание. Люди выбегают наружу, в основном это женщины и дети, и здесь их тут же расстреливают. Войска стали неуправляемы, обезумев от жажды крови.

Детман стоит, укрывшись за броней «Тигра», достигающей толщины фута. Выхлопные газы бьют ему прямо в лицо. Он очень устал, грязен и голоден. С балкона вдоль улицы бьет обложенный мешками с песком пулемет. Пули рикошетируют от стен, некоторые из его людей падают. Большая 88-миллиметровая танковая пушка изрыгает сноп пламени и балкон исчезает. Танк тяжело движется вперед, грохоча гусеницами по булыжникам, давя мертвые тела поляков и немцев. Непрерывно и устрашающе грохочет молох войны. Солдат с огнеметом выступает из своего укрытия за танком. Длинный масляный язык пламени охватывает здание и проникает внутрь через разбитые окна. Из дома выбегает человек, он весь в огне. Капрал яростно бьет его прикладом и продолжает бить, когда тот уже в корчах умирает в водосточной канаве.

Войска прочесывают каждый дом. Внутри раздаются выстрелы и крики, кто-то выбрасывает с третьего этажа женщину. Ее тело ударяется о мостовую и поднимает небольшое облачко пыли. На булыжнике, раздавленная огромными гусеницами «тигра», лежит кукла. Но у этой куклы течет кровь, это ребенок.

Детман быстро входит внутрь через разбитый дверной проем. Внутри трое небритых, с красными от ярости глазами солдат Дирлевангера, налитых ромом и бензедрином, насилуют ребенка. Он монотонно кричит, словно этого кто-то от него ждет.

— Отставить, грязные свиньи. В бой, — кричит Детман. Его нервы не выдерживают непрерывного напряжения. Теперь большая часть солдат в бригаде Дирлевангера — русские, традиционные враги поляков, они идеально подходят для этой работы, но ими очень трудно управлять. Еще двое солдат тащат вниз по лестнице столик в стиле Людовика XV. В Варшаве трудно найти что-нибудь ценное, им просто повезло, что он попался.

Двое насильников встают и неуклюже выбираются на улицу. Третий же продолжает свое дело. Он зашел слишком далеко, чтобы кого-то слушать. Солдаты со столом остановились, наблюдая. Детман опускает ствол и выпускает веер пуль в лежащих на полу. Небрежно, как отмахиваются от мух. Кровь брызжет на штукатурку, пыль и битый кирпич. Солдаты кивают. Это послужит хорошим уроком. Детман за эти два дня расстрелял три десятка своих людей — единственный способ сохранить контроль над ними. Ведь большая их часть даже не говорит по-немецки.

Потом Детман снова возвращается на улицу. По мере того как дома очищают, их поджигают. Улица позади медленно двигающегося «тигра» превратилась в сплошное море пламени.

Низко над улицей проносится самолет, черные кресты на крыльях мерцают в тусклом солнечном свете, пробивающемся сквозь клубы дыма. Его пушка выпускает серию трассирующих снарядов в какой-то сквер впереди. Вздрагивает еще один дом, когда «тигр» задевает его угол. Кирпичи и черепица тяжелым дождем сыплются на улицу.

Детман стоит позади солдата с огнеметом, когда в того попадает пуля снайпера. Его тело откидывается назад и рука, уже сведенная смертельной судорогой, нажимает на спусковой крючок. Маслянистый язык пламени обрушивается на Детмана и он вспыхивает. Тьма и боль. Ему повезло — рядом оказался его верный ординарец, немец. Русские солдаты из бригады Дирлевангера бросили бы его подыхать в огне.

Вот таким был человек, которого я вез. Таким был человек, которого я собирался предать, одетый в черную форму пережиток третьего рейха. И еще я собирался предать «Интернэшнл Чартер», которая, судя по тому, что мне говорили, сумела бы разрезать на ленточки любого вызвавшего ее неудовольствие.

И самым главным было то, что я собирался предать Руперта Дикого. Не знаю, что вы можете подумать, но даже само пребывание с Детманом вполне окупало все полученные мною деньги.

Я пролетел к западу от Крита на бреющем полете и снова повернул на восток, только оказавшись к северу от острова. Теперь я возвращался в архипелаг. Среди тысячи островов, зачастую представлявших только нагромождения скал, я разыскивал вполне определенный остров. Такой, где я смог бы спрятать свою добычу, и чтобы предмет торговли не пострадал.

В первый же месяц моего пребывания на Датосе, буквально в первую свободную неделю, я арендовал рыбацкий катер и отправился обследовать окрестности. Сделать это меня заставил какой-то бессознательный инстинкт, хотя в глубине души я всегда понимал, что очень важно тщательно обследовать то место, где ты живешь, и его ближайшие окрестности. Я провел почти целую неделю, путешествуя по Эгейскому морю на катере.

Я осматривал все острова, пока меня не начало от них тошнить, и очень сожалел, что не прихватил за компанию какую-нибудь девушку. Зато я записывал сведения о каждом обнаруженном острове и заносил их на большую карту, купленную мною специально для этой цели.

На пятый день я нашел кое-что интересное. Это был маленький островок, не больше мили в длину, расположенный в двухстах милях от Датоса в самом центре архипелага и примерно на равном расстоянии от любой материковой части суши.

Остров был интересен тем, что на нем была узкая, поросшая травой долина, идущая вдоль. Скорее всего, результат какой-то вулканической деятельности, потому что ширина ее не превышала сотни ярдов. Но этого вполне хватало, чтобы посадить «Чессну».

Бросив якорь, я выбрался на берег. В долине мне попались несколько овец, а в дальнем ее конце — небольшой беленый домишка, стоявший на самом берегу. Место было весьма жутковатое — скальные стены по двести футов и узкая полоска травы между ними. Если не пролететь прямо над островом, долину никогда не заметить.

Оказалось, там живет пастух-отшельник. Он хотел уйти как можно дальше от окружающего мира и, насколько я мог судить, ему это удалось. У него была лодка и примерно раз в шесть месяцев он перебирался на соседний полуцивилизованный остров в тридцати милях оттуда и покупал там кое-какие товары. У него была еще пара коз, снабжавших его молоком.

Мы вместе выпили кофе с мягким и нежным козьим сыром. Я обследовал всю долину. Старик убрал из долины большую часть камней, чтобы улучшить пастбище. Вся остальная часть острова представляла обычное сочетание низкорослого кустарника и валунов. Старик походил на симпатичный старый гриб, и явно стал еще симпатичнее от того, что долго прожил здесь в одиночестве. Его совершенно не интересовала прочая часть мира и я думаю, что большую часть времени он проводил, глядя на море и размышляя. Он с большой неохотой говорил о своем прошлом, мне так и не удалось его разговорить.

Восточный конец долины плавно поднимался на уровень основной части острова. В конце концов я понял, что при отсутствии ветра можно проскользнуть в эту щель и посадить самолет в долине. И вот теперь я намеревался это проделать. Старик назвал свой остров Платоном; видимо, он был большим сторонником этого старого мошенника. Судьба вознаграждает усердных, так что я сомневаюсь, что хоть один пилот в мире знал о моей частной посадочной полосе, предназначенной для непредвиденных обстоятельств.

Луна осветила вращающиеся лопасти пропеллера и превратила их в сверкающий белый круг. Когда образовался разрыв между облаками, я еще раз наспех определил свое положение по звездам. Мне не хотелось подходить к посадочной полосе, пока не рассветет, — и потому я лениво лавировал между островами со скоростью примерно ста узлов. Луна позволяла прекрасно видеть появляющиеся на курсе острова, это было очень удачно, так как мне следовало прокладывать свой курс, по возможности их минуя. «Чессна» не спеша двигалась вперед, как маленький черный крестик над сверкающим белым морем. Постепенно горизонт на востоке начал розоветь, и я проглотил таблетку бензедрина.

В кабине стало светлее и теперь бросалось в глаза, насколько тут все изношено. Царапины от отвертки механика на приборной доске казались свежими шрамами. Кожа обивки пересохла и сморщилась, и даже ручка управления потускнела, пластик начал трескаться, а в тех местах, где ее касалась рука пилота, остались явные потертости.

Самолет продолжал лететь на высоте сотни футов, пробираясь между островами. При таких частых переменах курса определиться было невозможно, так что мне следовало быть чертовски аккуратным. Я стал осматриваться по сторонам в поисках ориентиров и уже начал беспокоиться, так как не хотел, чтобы заметили, что я слишком долго здесь крутился.

Наконец с помощью карты удалось опознать по форме один из скалистых островков, и все остальное было уже детской игрой. Пятнадцать минут спустя я уже облетал свой остров. Овец в долине не было. Видимо, они паслись где-то в другом месте, или дед запер их на ночь. Я вернулся на пару миль назад и начал не спеша снижаться.

Остров Платон был прямо по курсу, и я уже видел вход в долину. Сдвинув сектор газа, я спустился еще ниже и убедился, что вышло шасси. Складывалось впечатление, что ветра нет, и «Чессна» мягко скользнула над низкорослым кустарником и искривленными ветром соснами. Я сбросил обороты в тот самый момент, когда трава оказалась под самым носом, и мягко покатил вперед, — посадка получилась идеальной. Один прыжок на валуне, который отшельник забыл убрать, а в остальном все прошло как в Хитроу. Поначалу не удавалось въехать под скальную стенку, но так как долина тянулась почти на полмили, меня это не очень беспокоило.

Самолет едва не уперся в домик, дверь распахнулась и старик, появившись на пороге, уставился на меня, как на архангела Гавриила. Я заглушил двигатели и, пока пропеллеры окончательно не остановились, по самолету прошла легкая дрожь. Переступая через тела пассажиров, я наконец выбрался на свежий воздух. После долгого сидения в скрюченном состоянии за приборами и рычагами управления было очень приятно разогнуться.

Когда первое удивление миновало, старик повел себя как истинный стоик — вид у него был такой, словно самолеты садятся здесь чуть ли не каждое утро. Я частично объяснил ему ситуацию, правда, не вдаваясь особенно в детали. К тому же он был почти оторван от хода истории — я не уверен, что он вообще слышал о Второй мировой войне.

Так что я сказал ему, что в самолете у меня очень плохие люди. Убийцы. Я хочу оставить их здесь, пока не свяжусь со своим начальником и не спрошу у него, что с ними делать. Здесь они останутся на день, не больше, но он должен быть очень осторожен и надежно их сторожить. Не уверен, что он понял хотя бы половину, мой греческий оставлял желать лучшего, к тому же он говорил на каком-то очень трудном диалекте. Но старик помог мне вытащить из самолета бывших солдат Айнзатц-коммандо^[9], спавших как младенцы и храпевших вовсю, и затащить их в домик.

Наручники я застегнул им за спиной. Потом веревкой, которую захватил из самолета, привязал их к ввинченным глубоко в стену кольцам. Старый отшельник пользовался ими, чтобы подвешивать пучки сушеных трав или связки лука. Здесь они будут, по крайней мере днем, надежно спрятаны. Старик, как ребенок, ходил за мной по пятам, старался помочь и все время путался под ногами. Думаю, он был взбудоражен, хотя и не понимал, что происходит.

Вернувшись к самолету, я выудил из него симпатичный чемоданчик. Мне очень хотелось его открыть, найти какие-то доказательства, что Детман действительно у меня в руках, но я не решился. Детман — опытный профессионал и наверняка попытка открыть чемоданчик обычным образом превратит в пепел не только его, но и меня. Поэтому, предоставив старику заняться завтраком, я отошел с чемоданчиком подальше и спрятал его среди камней в верхней части обрыва. И очень тщательно запомнил место.

Потом мы со стариком уселись снаружи и стали наблюдать, как постепенно поднимается солнце и начинает освещать долину. Старик вскипятил кофе в большом красном эмалированном кувшине из того сорта вещей, что можно купить, изрядно поторговавшись, в лавке старьевщика. Кофе был густым, как патока, и я добавил в свою чашку немного козьего молока. Еще у него нашлись пресные лепешки, которые он время от времени пек на плоском камне, разогретом на костре.

После того как мы поели, — а я действительно был очень голоден, — угостив его сигаретой, я вошел внутрь. Предстояло заняться оружием все еще спящих немцев. У каждого из них был люгер, еще я отобрал у них длинные тонкие кинжалы и ножи с выскакивающими лезвиями, служившие дополнительным оружием. У Детмана, который явно был патриотом до мозга костей, оказался старый эсэсовский кинжал, спрятанный в ботинке; на нем еще можно было прочитать девиз «Преданность — мое достоинство», выгравированный на изъеденном ржавчиной лезвии. Еще я забрал его ключи и все их паспорта. У каждого оказалось по два паспорта, все трое были гражданами Египта, а кроме того охранники числились аргентинцами, а сам Детман имел западногерманский паспорт. Истинный сын своего отечества.

Несмотря на все события последних суток, я все еще был весьма бодр, когда распрощался со стариком. Ему я пообещал, что вернусь на следующее утро, и предупредил, чтобы он ни в коем случае не подходил слишком близко к немцам, чтобы те ему ни говорили. Фактически я посоветовал ему держаться подальше от хижины, но не уверен, что он правильно меня понял. Он просто стоял и улыбался мне из-под густых белых усов, его карие телячьи глаза были ласковыми, как у кролика, и морщинки от улыбки разбегались по дубленому солнцем лицу. Явно для него мы были кем-то вроде пришельцев с Марса.

Затем я снова забрался в «Чессну» и разложил свои карты. Проделав нехитрые вычисления, чтобы оценить, насколько мне хватит топлива, я проложил курс и начал соображать, что же с ветром. Потребовалось немалое усилие, чтобы нажать кнопку стартера, но двигатели легко завелись, что называется, с пол-оборота. Расслабившись на утреннем солнце, я посидел несколько секунд, глядя на дружелюбные маленькие циферблаты приборов. Потом развернул самолет в ту сторону, куда спускалась долина, нажав на заслонку дросселя правого двигателя и затормозив левое колесо. Взлет следовало сделать покороче, так как спуск на другом конце долины резко обрывался. Выставив максимальный шаг винтов и зажав тормоза, я запустил двигатели на полную мощность. Заклепки на крыле расплылись от вибрации и «Чессна» медленно поползла вперед. Последний взгляд, чтобы убедиться, что закрылки выпущены, быстрый взмах руки в сторону старика, весело махнувшего мне сигаретой, и я отпустил тормоза.

Затем под крылом мелькнул крутой обрыв, и узкая травянистая дорожка выбросила самолет как из трубы над нагромождением каменистых скал на откосе в конце долины. Когда я немного дал назад ручку управления, самолет легко задрал нос и начал мягко взбираться вверх над скалами. Все шло как по маслу, но я продолжал держаться над самой водой, увертываясь от островов на тот случай, если засекут меня радаром, то не смогут вычислить, откуда я вылетел. Только через тридцать миль я начал плавный набор высоты, взобрался на восемь тысяч футов, переключился на автопилот и вытянул ноги. У меня не хватило бы топлива долететь до Кипра, но я мог сесть на греческий аэродром компании «Интернэшнл Чартер» — один из тех, о которых я упоминал и где власти столь доброжелательны.

Чувствуя, как меня все сильнее клонит ко сну, я старался бодрствовать, разглядывая небо и изучая показания каждого прибора. Небольшая неприятность, естественно не слишком опасная, не помешала бы, слишком уж этот прямолинейный полет действовал на меня усыпляюще. Я нашел греческую радиостанцию, но их представления о том, что собою представляет народная музыка, не имели ничего общего с тем, что могло меня взбодрить. В одиннадцать часов удалось поймать работавший на острове радиомаяк, один из тех, которыми пользовались пилоты афинских рейсов, а вскоре после этого показался и материк.

Я нашел аэродром и сделал круг на безопасном расстоянии — там не было ни одного самолета «Интернэшнл Чартер». Потом я ответил на запрос диспетчеров контрольной башни, которые уже буквально безумствовали в эфире, и сообщил, что у меня возникли осложнения с мотором и я хотел бы получить разрешения на экстренную посадку. Они были рады помочь и сообщили, что полоса свободна. Когда я миновал забор, ограждавший аэродром, и сигнальные огни на полосе, то увидел очень древнюю пожарную машину и того же возраста машину скорой помощи, мчавшихся с фантастической скоростью через все поле в мою сторону. Готов спорить, что подобных событий у них не было уже долгие годы, и просто счастье, что мне не придется воспользоваться их столь темпераментным обслуживанием.

Я сообщил диспетчерам на башне, что благополучно приземлился, что неполадки были довольно незначительными, но тем не менее я признателен им за внимание. Затем подогнал самолет к небольшому ангару, в котором стояла пара частных самолетов местных промышленных магнатов и несколько полуразвалившихся машин, некогда принадлежавших обанкротившемуся аэроклубу. В тени дремала пара механиков, я осторожно разбудил их, дал каждому по десятидолларовой бумажке в качестве компенсации за потревоженный отдых и попросил дозаправить мой самолет, проверить уровень масла и состояние тормозов, гидравлику и все прочее вплоть до проверки приборов. Еще по десятке я пообещал после того, как дело будет сделано, и удовлетворенный тем, с какой поспешностью они зашевелились, двинулся в сторону контрольной башни, прихватив с собой маршрутную книжку. Внутри башни было так жарко, как может быть только в помещении с большими окнами, лишенном кондиционеров. Диспетчер заглянул в журнал, он знал и меня, и «Интернэшнл Чартер», и сдвинул назад свою форменную фуражку, украшенную золотым шитьем.

— Здесь сказано, что вы должны были сесть в Алла Сюраит?

Я виновато улыбнулся ему и поморгал.

— Знаете, что-то случилось с двигателем. Пришлось поскорее добираться до ближайшей посадочной полосы.

Скорее всего, «Интернэшнл Чартер» уже повсюду сообщила, что я исчез — и они заодно с Рупертом Квином сейчас уже должны впасть в состоянии легкой паники. Поэтому я положил на стол пару стодолларовых бумажек Чака, — я захватил с собой на случай именно таких чрезвычайных обстоятельств его объемистый бумажник. Глаза диспетчера загорелись, как рождественская елка на Риджент-стрит, — эта дополнительная сумма сверх регулярного вознаграждения от «Интернэшнл Чартер» ему явно не казалась лишней. Штамп в моей маршрутной книжке он ставил с явным удовольствием.

Я положил на стойку еще пятьсот долларов.

— Мне не хотелось бы кого-то беспокоить, я имею в виду, что в «Интернэшнл Чартер» вызовет большой переполох известие о том, что у меня возникли серьезные неполадки. Пока не говорите им, ладно?

Он смотрел на деньги так, как смотрит ребенок, оказавшийся в магазине игрушек, когда ему разрешили выбирать что душе угодно. Как приятно доставить человеку такое удовольствие!

— Ну, конечно, сэр. И не подумаю. Какое счастье, что мы имеем возможность помочь, и что судьба оказалась достаточно благосклонной к вам и вы не попали в значительно более серьезные неприятности!

Чтобы закрепить нашу сделку, я угостил его сигаретой.

— Нет ли здесь какого-нибудь местечка, где можно несколько часов поспать? Я очень устал, и пока самолет заправляют…

Он кивнул и, взяв меня под локоть, отвел в комнату отдыха диспетчеров пассажирских рейсов. Диспетчер уже спал там, предоставив своему менее квалифицированному помощнику наблюдать за обстановкой и появляясь у пульта только когда в пределах видимости появлялся самолет.

Я взглянул на часы — полдень.

— Вы не будете так любезны разбудить меня через четыре часа?

Он кивнул и улыбаясь ушел, получив от меня еще одну сигарету. Я улегся на потертый грязноватый диванчик — типичный предмет дешевой современной меблировки, изрядно изношенный за три года эксплуатации. Но я почувствовал себя на нем как на груди у Авраама, потому что после двух чашек тепловатой воды из автомата с надписью «Айскул» заснул мгновенно. Сквозь сон я слышал, как приземлился самолет, но решил, что просыпаться из-за этого не стоит.

Через некоторое время меня довольно грубо, как мне показалось, разбудили, и я подумал, что за свои деньги я бы заслуживал доброго слова и чашки чая. Взглянул на часы — три часа. Что он, сошел с ума или не видит стрелок?

Я поднял глаза и увидел двух загораживавших свет высоких, подтянутых молодых людей в форме британской армии. Оба они были лейтенантами, оба выглядели весьма сурово и держали в руках наведенные на меня пистолеты. Меня опять предали! Темноволосый, с торчащими зубами и следами от прыщей, которые не мог скрыть даже загар, ударил меня по голени. Довольно сильно.

— Ладно, мистер Макальпин, пошевеливайтесь. Пошли с нами.

Пока я растирал лодыжку, в моей голове стремительно проносились самые разные мысли. Работают они на «Интернэшнл Чартер»? Едва ли, если только их военная форма не маскировка, хотя уж слишком хорошо играли они свою роль. Американцы? Еще более маловероятно, и уж совсем не было похоже на то, что у Детмана на службе состояли британские офицеры. Оставалось только одно — Руперт Справедливый, борец со всемирной неправдой.

— Пошли, пошли, — пролаял другой голосом, которым он привык командовать на парадах, — мы не намерены торчать здесь целый день.

— Если вы перестанете меня бить, то я смогу воспользоваться своими ногами, — сказал я мягко. — Расслабьтесь, вы, деревенщина из Сандхэрста, я не собираюсь предоставлять вам возможность использовать всю ту амуницию, за которую плачу налоги.

Они буквально подскочили. Что за чертова путаница? Я почти воочию увидел Руперта, и именно он послал этих двух молодых бандитов меня забрать.

— Полагаю, вас прислал Руперт?

— Хватит болтать. Ладно, где Детман?

«О, Боже, — подумал я, — они намерены меня допрашивать. Должно быть, Руперт связался с местными представителями НАТО и попросил их проверить аэродром. Видимо, аналогичную команду дали по всем аэродромам Средиземного моря. Кажется, когда нужно, он обладает весьма широкими полномочиями».

Я все еще рассматривал происходящее как некую шутку, когда один из них, белокурый, с маленькими, близко поставленными свинячими глазками на лице, уже испорченном джином и скукой, хлестнул меня открытой ладонью по лицу. Голова моя откинулась назад и на глазах выступили слезы. Это действительно оказалось больно.

— Говори, Макальпин, где Детман?

Я встал на ноги, сожалея, что у меня нет пистолета, но с ним всегда так неудобно ходить, потому я и оставил его в шкафчике на «Чессне». Парни отодвинулись назад, держа меня на мушке. Они просто наслаждались доставшейся им ролью — это казалось им приятным разнообразием по сравнению с необходимостью орать на тупиц на плацу или трястись по ухабам в бронемашинах. Они не хотели, чтобы я слишком быстро заговорил, им хотелось растянуть удовольствие. Оба были в шортах, демонстрируя ужасно волосатые колени, причем у белокурого они были еще розовыми, не загоревшими.

Я шагнул к ним, и они подняли свои пистолеты, угрожающе, как им казалось, направив их на меня.

— Послушайте, подонки, шутки шутками, но хватит грубостей, договорились?

— Отойдите, Макальпин, иначе мы будем стрелять.

Я рассмеялся им в лицо. Они меня безумно раздражали, и я настойчиво шагал вперед, заставляя их отступать к заваленному журналами столу.

— Вы не можете выстрелить в меня, это вам обойдется куда дороже, чем стоит того вся ваша служба. Я — единственный человек, которому известно, где Детман. Если вы меня застрелите, то Руперту Квину Детмана не видать, и это может сильно рассердить его, даже взбесить, и вам придется провести остаток службы, сражаясь за королеву и отечество в самых опасных и климатически неблагоприятных местах, какие только он сможет найти. Так что не лезьте больше ко мне с этими глупостями.

Ребята были в замешательстве.

Они оказались всего лишь вдвоем с человеком, о котором им наверняка сказали, что он опасный и жестокий предатель. И я был совершенно уверен, что у них не было приказа убить меня. Полученное задание показалось им, вероятно, просто увеселительной прогулкой. Приятным послеполуденным развлечением. Сцапать секретного агента. Возможно, проявить немного свои садистские наклонности и чуточку превысить полномочия — все в разумных пределах. Теперь же все пошло не так, и они оказались сбитыми с толку и разочарованными.

— И если кто-нибудь еще раз до меня дотронется, то я вас просто изувечу. Меня обучили таким вещам, которые вашему инструктору по самообороне из Сандхэрста и не снились. Так что держите свои ручонки с обкусанными ногтями при себе.

Журнальный столик оказался у них прямо под голыми коленями, и они с нечленораздельными воплями рухнули через него.

Я прыгнул к ним, подхватил выпавшее оружие и отскочил назад, держа в каждой руке по пистолету. Они поднялись красные от стыда, расстроенные и очень испуганные.

— Ладно, ребята, время развлечений кончилось. Куда вам было приказано меня доставить?

Оба молчали, как и подобает храбрым солдатам. Я удивился, что они не сообщили свое имя, звание и воинский номер, как об этом обычно пишут в книгах. Пришлось выстрелить в пол возле их ног. Тяжелая пуля проделала большое отверстие с рваными краями в пластике.

— Я не шучу, парни. Ранить вас обоих для меня не составит никакого труда. Когда я расскажу Руперту Квину, как вы вели себя, и что я вынужден был сделать, то он поймет, что дело обязательно должно было закончиться стрельбой.

Красные лица побелели, как весенний снег, причем темноволосый слегка позеленел, а белокурый посерел.

— Мы должны были привезти вас на базу НАТО, — сказал блондин.

— А был там некто по имени Руперт Квин? Такой небольшой, лысеющий, с мерзким характером и безупречно одетый?

— Нет. Мы получили приказ от полковника. Они прилетели с Кипра, и вас, когда мы привезем, должны были отправить туда же.

— Прекрасно, мой начальник все еще на Кипре. Ну, чтобы сэкономить время, я полечу туда сам.

Мое предложение повергло их в ужас. Дверь приоткрылась, и в щель осторожно просунулась голова диспетчера, которому я так прилично заплатил.

— Все в порядке?

Я наградил его самым жутким из своих взглядов, и он немедленно ретировался. Пришлось позвать его обратно. Он выглядел невинно, как незамужняя девушка, словно не он предупредил этих ребят, прибывших за мной, где меня найти и что я сплю.

— Есть у вас ключ от этой комнаты?

— Да, да, — Он рад был услужить, достал большую связку ключей и принялся сражаться с ней, отыскивая нужный.

Я подошел к окну. Комната находилась на втором этаже и поблизости не было удобных водосточных труб. Можно было предположить, что офицеры из окна прыгать не станут. Тогда я забрал ключ и вытолкал диспетчера за дверь.

— Ну, хорошо, парни, чтобы вы не наделали глупостей, пытаясь меня остановить, я намерен ради вашей же собственной безопасности запереть вас здесь. Старик Ахилл, которого вы только что видели, останется снаружи с одним из этих пистолетов и любая ваша попытка выйти отсюда до того, как я взлечу, закончится тем, что он впадет в панику и начнет стрелять прямо через дверь. Так что всего хорошего.

— Но, но… — начал брюнет, но я уже ушел и запер дверь снаружи. Человек, которого я окрестил Ахиллом, ждал, нервно потирая руки.

Конечно, у меня не было ни малейшего желания оставлять его сторожить дверь. И ему совершенно не был нужен ни один из этих пистолетов — у него был собственный. Но он никогда в жизни ни в кого не стрелял, даже через закрытую дверь, да и вообще я сомневался, что он умеет стрелять из пистолета. Я похлопал парня по плечу, чтобы продемонстрировать, что не держу на него зла, и он засеменил следом за мной к выходу из контрольной башни.

В тени у выхода стоял армейский «лендровер», внутри которого сидел капрал, погрузившийся в чтение «Плейбоя». Я не стал нарушать его сексуальные мечты, и он никоим образом не показал, что меня заметил. Механики уже начинали волноваться, так как «Чессна» была готова к вылету. Я запер оба пистолета в ящик, в котором уже хранилось оружие Детмана и его компании, выудил карту и развернул ее в тени ангара. Полет предстоял достаточно несложный — теперь не нужно было крутиться вокруг островов, и я мог проделать его не спеша. У меня не было никакого желания торопиться увидеть Квина — пусть он немного попотеет. Такая маленькая месть с моей стороны.

Механики получили обещанные деньги, тогда как Ахилл стоял, переминаясь с ноги на ногу. У меня не было желания давать ему еще денег, поэтому я пожал ему руку, похлопал пару раз по спине, взобрался на крыло, а оттуда в кабину самолета. Там было жарко, как в сауне, потому что «Чессна» все это время стояла на солнце. Руки у меня моментально вспотели, и я просто чувствовал, как капли катятся у меня по затылку и стекают за воротник. Пришлось принять еще одну таблетку бензедрина — трехчасовой сон да плюс эта жара привели к тому, что я словно собирался погрузиться в зимнюю спячку.

«Пора бросать эту привычку к бензедрину», — подумал я.

Взлетев, я как можно быстрее набрал высоту, чтобы очутиться в холодке. Мне жутко хотелось пить, но все жидкости в самолете были укомплектованы снотворным. Я постарался отвлечься от мыслей о высоких кружках с пенистым пивом и начал наблюдать как, словно в мечтах оператора студии «Текниколор», садится в море солнце. Следовало обдумать аргументы, которые придется использовать, чтобы убедить босса, — однако они не приходили мне в голову. Все, о чем я был способен думать, — это прохладный вечерний бриз на Датосе, высокий бокал со льдом и выпивкой и сидящая рядом со мной Вероника.

Если в ближайшие часы мне хоть немного повезет, — а до настоящего момента я делал все довольно правильно, — то у меня появится возможность на некоторое время уйти в отставку с моей нечестным образом нажитой добычей и поселиться в каком-нибудь приятном, свободном от налогов местечке вроде Нассау или даже на Таити, что всегда было мечтой любого истинного бездельника.

На небе медленно проступили звезды, я очнулся от сладких видений, потянулся и включил радио. Потом связался с Кипром, до которого оставалось около сотни миль, и велел предупредить Квина о моем скором прибытии — мне хотелось, чтобы он оказался на взлетно-посадочной полосе, хотелось увидеть его лицо, когда он поймет, что Детмана со мной нет.

Он, должно быть, поджидал где-то в пределах слышимости, так как меня принялись засыпать множеством вопросов. Я немного послушал их, наслаждаясь мыслью о том, как он мечется взад и вперед, вырывая остатки своих волос, — а потом взял и выключил радио.

Неторопливо развернувшись над посадочными огнями военной базы, «Чессна» приземлился. С контрольной башни мне сказали, куда рулить, и я остановился на запасной дорожке. Там уже поджидали Руперт и взвод солдат охраны королевских ВВС — вид у них был такой, словно они ожидают неприятностей. Заглушив двигатели, я посидел несколько секунд в тишине — настолько устал, что хотелось все бросить. Наконец нахлобучил свою старую мятую фуражку, потер небритый подбородок и выбрался на крыло. Босс, уже ждал, и едва мои каблуки коснулись земли, он буквально прыгнул на меня.

— Где они? Где Детман?

«О Господи, — радостно подумал я, — он не на шутку переволновался».

— Он в безопасности, дорогой Руперт, в полной безопасности.

Пару секунд мне казалось, что он просто обезумеет и набросится на меня. Но постепенно его маленькие глазки потухли.

— Пожалуй, лучше вам отпустить охрану, — сказал я, — если, конечно, вы не собираетесь устроить мне церемониальную встречу. А после этого давайте пройдем куда-нибудь в приятное и тихое место и поболтаем там о нашем друге Детмане.

Скрежеща зубами, он сделал все, как я сказал, и мы оказались в кабинете какого-то начальника, где я плюхнулся в кресло и закрыл глаза.

— Ну ладно, — прорычал он, — почему ты предал нас, Макальпин?

Порывшись по карманам, я извлек сигарету и зажег ее удивительно твердой рукой. Интересно, что еще я мог бы сделать.

— Гарантии.

— Что ты имеешь в виду, какие гарантии? — Можно было сказать, что он просто пышет злобой. — Мы с тобой играли честно, — что же заставило тебя пойти на это? За моей спиной правительство, специальные службы и американцы. Ты же, Макальпин, причинил мне большие неприятности, и если твое объяснение не будет столь же абсолютно безупречным, как промежность девственницы, то твои неприятности будут куда круче. Никакого суда над предателем, никакой ссылки не будет — ты просто получишь пулю в затылок.

Я устало рассмеялся.

— Вы забываете — Детман у меня. Так что хватит угрожать. Давайте вернемся к вашему предыдущему высказыванию: что вы играли со мной честно. На время вы забыли про обстоятельства моей вербовки и про ту даму, что прислали ко мне на связь. Это я тоже могу простить, имея в виду, для такого подонка как вы, шантаж и презрение к человеку являются нормой. Но вот когда вы предали меня американцам и те в результате попытались меня убить, мне пришлось пересмотреть свои взгляды. Я понял, что единственный способ иметь с вами дело, мой дорогой, это разговаривать с позиции силы. 

Он несколько секунд молчал, но я слышал, как он сломал пару карандашей, чтобы овладеть собой. Когда Руперт наконец заговорил, в его голосе не было никаких признаков обычного сарказма.

— Кто тебе сказал, что я тебя предал?

— Американец — его зовут Чак Вадесски. Он тоже служит пилотом «Интернэшнл Чартер» — и работает на ЦРУ или как они там сейчас называют своих шпионов. Чак пытался не пустить меня в полет, но я его переиграл. Он сказал, что американцы подозревали меня и все решилось после утечки информации из отдела, тесно связанного с МИ-6. Это могли быть только вы.

Квин фыркнул.

— А тебе, слабоумному нахалу, не приходило в голову, что он просто лжет? Просто чтобы вызвать осложнения? Могу сказать тебе, Макальпин, что ты заработал этому Чаку медаль почета Конгресса.

Я вздохнул и грустно посмотрел на него. В его словах было много разумного — я знал это слишком хорошо.

— Да. Он мог солгать. И то же самое можете делать вы, — судя по прошлым вашим действиям. Не знаю я, кто говорит правду. Да мне на это в общем наплевать. Все, чего я хочу, — новых документов, денег и уничтожения моего досье. Потом сможете получить Детмана и продолжить ваши драки под ковром с американцами без моей помощи.

— Я могу доказать, что не лгу, — заявил он и я рассмеялся ему в лицо.

— Приятель, даже если все силы небесные будут стоять у вас за спиной и утверждать, что вы честнее Джорджа Вашингтона, мне все равно. К тому же, что вас беспокоит? Вы обещали заплатить мне и все остальное тоже, — а я просто стараюсь застраховаться, чтобы вы действительно это сделали. — Я бросил сигарету на любовно отполированный паркет.

— Я хочу, чтобы ты знал, что я тебя не предавал, потому что подобные слухи заставят нервничать людей, работающих на меня. И я хочу доказать, что твои поспешные суждения могут быть временами несправедливыми. Я могу быть очень неприятным, Макальпин, но я всегда до последнего борюсь за то, что считаю своим — и, к сожалению, за тебя тоже.

— Ладно-ладно, давайте свои доказательства, но должен вам сказать, что если на них не будет подтверждающей печати самого Господа Бога, то маловероятно, что я смогу считать их правдой.

Он подарил мне дьявольскую ухмылку, весьма уверенную, и сердце у меня ушло в пятки. Что-то я сделал неправильно, что-то оценил неверно, потому что он был чертовски уверен, что его патетическое заявление меня убедит. Но что бы это могло быть — и в голову не приходило.

Квин щелкнул тумблером на переговорном устройстве на столе.

— Пожалуйста, войдите, — щелчок, и устройство снова выключено. Он внимательно наблюдал за мной и я в ужасе заметил на его лице выражение, напоминающее жалость. Дверь позади меня открылась, по полу простучали шаги — и мое сердце забилось быстрее по причинам, отличавшимся от общего нервного состояния.

В поле моего зрения появилась Вероника. Я был настолько удивлен и потрясен, что на какой-то миг даже потемнело в глазах. Затем постепенно зрению вернулась резкость — она казалась расстроенной и несчастной.

— Мисс Лом работала на управление в течение двух лет, — его интонации напоминали добродушного вурдалака, — вы были ей представлены в качестве первого шага для вашей будущей вербовки. Потом мы решили, что она вполне может остаться вместе с вами для обеспечения, если вам будет угодно, двойной проверки. Однако вы были настолько осторожны в том, что касалось вашей собственной безопасности, что мы никогда не могли точно определить, что у вас на уме. И из-за возникших между вами к тому времени эмоциональных отношений решили, что будет неразумно раскрывать вам ее истинную роль. Вероника, вы слушаете? 

Она кивнула, волосы закрыли ей глаза, как черный занавес над тихим вечером.

— Он не предавал тебя, Филипп.

Я кивнул, уставился в пол, затем медленно и неудержимо заплакал. Иногда людям стоит поплакать, когда жизнь становится слишком сложна. Это позволяет вам стартовать сначала и увидеть все с новой, менее эмоциональной точки зрения. И, кроме того, этого было для меня уже слишком много. А может быть, просто сказалось нервное истощение и резкий упадок сил, связанный с перебором таблеток. Они не знали, что делать, и беспомощно стояли, глядя на меня, пока я оплакивал все, что было на сердце.

Некоторое время спустя я затих и высморкался. Если вам удалось таким образом успокоиться, вы уже можете встретиться лицом к лицу с чем угодно — скажем, с чем-то таким, что за несколько секунд до этого вы рассматривали как полный крах — ваш собственный, в частности.

— Да, вы не предавали меня, Руперт, большое спасибо. Это сделала ты, Вероника. Ты предала меня страшнее, чем это когда-либо мог сделать он. Его власть была над моим телом, но тебя я любил. Богом клянусь, я любил тебя. И все это время ты работала на это дерьмо, все ему докладывая, всячески проверяя мою преданность. Правда, откуда вам обоим знать, что такое преданность. Как вы можете быть преданными, если не представляете, что между двумя людьми может существовать преданность? За всю ту любовь, которую я к тебе испытывал, ты ко мне относилась просто как к новой работе. Не могли бы вы налить мне чего-нибудь выпить? Или предатель на такую привилегию претендовать не может?

Он открыл ящик стола и вытащил из запасов местного командира бутылку плохого виски. Пока он был занят, разливая выпивку, Вероника подошла ко мне ближе. В нормальных условиях я бы не сдержался, но я был так подавлен, что даже не стал ее бить.

— Филипп, мне очень жаль. Я тоже любила тебя… — я и сейчас еще тебя люблю. Но, как и все, я должна была делать то, что мне приказывают.

Я даже не стал утруждать себя ответом. Квин протянул мне бокал, и я начал медленно пить — виски было очень крепким, или казалось таким, потому что я был совершенно опустошен. Видите ли, я немного романтик, и хотя звучит это глупо, мне хотелось сделать что-нибудь для Вероники — может быть, даже умереть за нее. Знай я, что она с самого начала была участницей этого грязного дела, все могло быть по-другому. Мне нужно было время, чтобы свыкнуться с этой мыслью, но при этой последней встрече, когда она причинила мне такую боль, поздно было что-то предпринимать.

— Детман, — мягко спросил Квин, — где он?

Руперт был убежден, что я должен отдать ему Детмана. Если бы у него на глазах перебили всех его друзей, то минуту спустя он вернулся бы к своему допросу.

— Завтра я его доставлю, — я допил свой стакан.

— Зачем тебе беспокоиться? Мы можем забрать его сегодня вечером. Он будет в дурном настроении. Зачем рисковать зря?

— Потому что Детман — это мое дело. Я выдернул из-под него ковер — так дайте мне возможность с ним покончить. Сами вы этого не посмеете. В любом случае после этого вечера я даже почувствовал у вас с ним какое-то сходство. Он будет продан с аукциона.

Я направился к двери; теперь они не смели меня тронуть — все карты были у меня, и им никто бы не помог. Положив руку на ручку двери, я обернулся.

— Еще одно, Квин. Держи, пожалуйста, эту девушку подальше от меня, ибо если настроение у меня изменится, то я могу ей крупно всыпать.

Захлопнув дверь, я слышал, как разрыдалась Вероника. Однако это не улучшило моего настроения.

На следующее утро я чувствовал себя совсем иначе.

Накануне вечером радушный сержант ВВС отыскал для меня комнату и даже застелил постель, пока я сидел в кресле и сквозь дрему наблюдал за ним. В семь часов я уже спал как убитый. Тот же самый сержант разбудил меня еще до рассвета, поставив передо мной чашку крепкого чая.

— Сэр, вас просят спуститься вниз в комнату для инструктажа.

Эта фраза вызвала в моем воображении картину — молодые летчики, просыпающиеся перед утренним боевым вылетом на войне с немцами. Я тоже собирался иметь дело с немцем, но моя ситуация отличалась в лучшую сторону, — сержант даже разложил на столе умывальные и бритвенные принадлежности.

Лежа в теплой постели, я долго отсутствующим взором смотрел на чашку чая. Без Вероники все, в том числе и деньги, которые я собирался получить, казалось неважным. Я привык, что она всегда была рядом со мной, а когда вы привыкаете к девушке, вам становится трудно без нее. В некотором смысле труднее, чем без сигарет — здесь вы, по крайней мере, всегда можете поменять сорт. С женщинами так просто не получается.

Наконец я выбрался из постели, умылся, побрился и выпил чаю. Джинсы у меня были грязные, а рубашка пропитана потом. Походив по коридору в поисках сержанта, я нашел его в одной из комнат. Он застилал постель, весело мурлыкая какой-то мотивчик. После службы в ВВС его ждала прекрасная карьера лакея.

— Вы не могли бы найти для меня рубашку? — спросил я.

— Конечно, сэр.

Он смерил меня взглядом профессионального закройщика и вышел из комнаты. Я присел на постель, которую он только что застилал. Она была еще теплая, и я вдруг понял, что здесь, должно быть, спала Вероника. Я узнал ее духи и уткнулся лицом в подушку, чтобы снова не заплакать. Говорю вам, я был в очень плохой форме. Потом, услышав шаги сержанта, я сел на постели, тупо уставившись в угол. Сержант принес мне синюю летнюю форменную рубашку ВВС. Он даже угадал мой размер воротника, хотя в этом не было необходимости, поскольку галстук я носить не собирался.

Потом сержант провел меня по коридорам до двойных дверей, над которыми был укреплен плакат «Комната для инструктажа» и горела красная подсветка. Я толкнул двери и вошел. В комнате были Квин, Вероника, какой-то тип впечатляющих габаритов, шесть футов два дюйма ростом, с крутыми плечами, лет тридцати пяти, словно сошедший со страниц шпионских романов, а также командир базы и некто в форме ВМС. Я не силен в военно-морских знаках различия, но насколько я знаю, он вполне мог быть и адмиралом. Большинство из них пробурчали «доброе утро», и я попытался подогреть в себе злость на Веронику.

— Пошлите кого-нибудь принести из моего самолета полетные карты, — сказал я.

Однако карты уже находились в комнате. Здесь же было и оружие, конфискованное мною, и мой личный майссер.

— У вас целый летающий арсенал, надо же? — заметил командир базы.

Не знаю, зачем они привлекли меня — разве только для того, чтобы этот вояка по возвращении домой похвалялся перед друзьями в клубе еще одним подвигом из серии «не могу сказать вам больше, ребята». Мне было интересно, что думали обо мне эти профессионалы. Светловолосый молодой человек, загорелый дочерна, возможно, перебежчик, поскольку кто же еще позволит себя впутывать в шпионаж. Разведка — это нормально. Приятно звучит, и к тому же их собственные рода войск имеют разведподразделения.

Но шпионаж — это простор для взяток, шантажа, соблазнов и убийств. Не знаю, почему я столь уж сильно беспокоился за Веронику. В конце концов, она всего лишь занималась одной из самых древних областей нашей общей профессии. Мне, собственно, даже удалось сохранить лицо, — ведь ей не удалось ничего из меня вытянуть. Хотя, по-видимому, именно один из ее отчетов позволил обнаружить, что я курю гашиш.

Что мог подумать Квин? Еще один человек будет работать на него, на что еще он мог надеяться? Просто наймите его на работу, хорошо платите за преданность, а затем позвольте этому маленькому паршивцу снова вернуться к продаже противозачаточных средств, или чем он там прежде занимался. И передайте мне вон то досье, хорошо?

Что же касается Вероники, то интересно, что она сейчас думает. Что она чувствует? Действительно она меня любила, как утверждала? Правда, какое это имеет значение? Я постарался перестать об этом думать, когда обнаружил, что это действительно имеет значение, по крайней мере для меня.

— Ну и где же он? — спросил морской офицер. Скорее всего, он был в дурном настроении, потому что его вытащили из теплой каюты, где он отдыхал после крепкой попойки и энергичных занятий сексом во время вчерашней вечеринки на корабле. Скорее всего, в постель он отправился с помощником кочегара. Ведь большинство морских офицеров — гомосексуалисты, что довольно естественно, если немного подумать. Прямо из общеобразовательной школы, где они наверняка проходят через мельницу педерастов, они попадают на флот, а точнее, в суровые условия Морского колледжа. А потом оказываются запертыми в какой-то плавающей бронированной помойке. У них никогда не бывает возможности поговорить с девушкой, — не говоря уже о том, чтобы переспать с нею. Наверняка этот офицер с ненавистью думал о возвращении на корабль.

Но если они презирали меня, то я-то знал, что они ничего из себя не представляют. Выпустите их одних в мир без тех сотен людей, которым они могут приказывать, чтобы те получили за них пулю в лоб, без бронированной плавающей платформы весом в 20 000 тонн, набитой до отказа снарядами диаметром в восемнадцать дюймов и самым современным электронным оборудованием, без друзей, без мощной поддержки эскадрилий сверхзвуковых истребителей, без комфорта пьяных вечеров в кают-компании, без отеческих советов старших военачальников, без вестовых, которые их обслуживают, и окажется, что они ничего из себя не представляют. Предоставьте им возможность в одиночку разбираться с ситуацией, в которой на карту поставлена их собственная жизнь, а правилам игры их не обучали. И окажется, что они просто пустое место.

Для такой работы нужно найти бедного запуганного маленького педераста, зажать его двойным нельсоном, дать ему кучу денег и внимательно наблюдать за ним. А потом отшвырнуть его прочь, чтобы подняться самому и выиграть бой. Вы можете как угодно дурно с ним обойтись, так как официально он, вы и все ваше предприятие просто не существуете. И сделайте так, чтобы его жизнь как можно чаще подвергалась опасности, это прибавит преданности по отношению к вам и заставит стать осторожным, умелым и таким же мерзким, как вы сами. Но этот крысенок при случае может повернуться против вас и будет готов драться.

Ну а теперь пора их немножко встряхнуть.

— До того, как я скажу вам, где он, и до того, как вы объясните мне свои дурацкие планы насчет того, как вы мне собираетесь помочь, я хочу получить определенные гарантии. Во-первых, я получаю двадцать пять тысяч по случаю окончания работы. Они должны быть переведены в мой швейцарский банк.

Оба офицера были совершенно ошеломлены. Боже мой, неужели этот белокурый подонок за один день зарабатывает больше, чем они за двадцать лет преданной службы отечеству! И даже не будет платить с этой суммы налогов!

— Во-вторых, я получаю свежий комплект документов: паспорт, водительские права, свидетельство о рождении, удостоверение личности, плюс в документы будет вписана та страна, которую я выберу.

Думаю, это заставило их совершенно растеряться. Ведь они не могли себе даже представить, что кто-то может захотеть перестать быть англичанином и выбрать себе другую национальность. Какой-то громила смотрел на меня, моргая от изумления. Еще один профессионал, видимо наемный убийца, и то, что я сейчас делал, было его самой затаенной мечтой. Конечно, если ему не окончательно промыли мозги.

— Я не могу сделать так, чтобы вы были официально признаны другой страной, — сказал Руперт.

— О нет, вы можете. Я намерен стать американцем. После всего этого вы получите такую прекрасную возможность повлиять на них, что они сделают для вас все, что захотите, конечно, при условии, что им кусок пирога тоже достанется.

Офицеры были потрясены до глубины души. В конце концов, мы же были союзниками. Я имею в виду, что американцы могли делать любые гадости, опираясь на мощь своих похожих на китов гигантских авианосцев, несущих самолеты с ядерными зарядами и бомбардировщики «Хастлер», но тем не менее они были нашими союзниками. Нашими кровными родственниками. Но за союзниками шпионят больше, чем за врагами. Для этого существуют две причины. Во-первых, это легче делать. Во-вторых, вы точно знаете, где находится ваш враг, зато никогда не знаете точно, где ваш союзник намерен всадить нож вам в спину. Так что посылайте туда рыцарей плаща и кинжала.

Руперт медленно кивнул.

— В-третьих, должно быть сожжено все мое досье.

Военные ничего не поняли, но молчаливый человек мельком усмехнулся. Он, и только он, понимал, что я сделал. Он знал, как мне должно было повезти. Я видел, что Руперта буквально корчит от ярости, но что он мог поделать?

— Я согласен.

— Прекрасно, пусть оба офицера и эта горилла будут свидетелями нашего соглашения, — я показал на третьего из присутствующих. Они слегка кивнули. Конечно, я понимал, что это никакая не гарантия, но может быть это заставит Руперта слегка поколебаться, когда он задумает пойти на подлость, — если у него есть такие намерения. — Кстати, кто вы и чем вы занимаетесь? — спросил я у агента с кинематографической внешностью.

— Он работает на меня, — ответил Руперт. — Раньше он служил в морской пехоте, — лицо морского офицера расплылось в улыбке. — Это бывший сотрудник МИ-6,— лицо у офицера вытянулось. — В настоящее время он выполняет для нас различные мелкие задания. Его зовут, если вас это интересует, Филипп, Уильям Брентридж. — Я улыбнулся своему собрату по обману и лжи. — Он поможет вам справиться с Детманом.

— Очень хорошо. Рад это слышать.

Я порылся в полетных картах с «Чессны». Они были немного потерты, так как это мои личные карты и на обратной стороне я делал разные заметки, составлял списки покупок и проводил всяческие вычисления. Наконец я нашел нужную карту и проявил максимальную осторожность, постаравшись никоим образом не отметить ее, чтобы не украли. Все сгрудились возле большого стола и Брентридж включил дополнительное освещение. Вместо традиционного бильярдного кия я воспользовался эсэсовским кинжалом Детмана.

— Здесь, среди этой группы островов есть буквально кусок скалы, который на картах, не имеет названия. — Кончиком кинжала я очертил довольно обширный район. — Однако этот конкретный остров единственный обитающий там отшельник называет Платоном. — Оба офицера немедленно начали что-то записывать.

— Это примерно пять часов ходу, — сказал морской офицер.

— Или двадцать минут на «Хантере», — весело заметил командир базы.

— Мы будем делать так, как я скажу, или не сделаем вообще, — резко сказал я. Я хотел сам доставить Детмана, потому что до сих пор все делал я и поэтому в какой-то степени чувствовал себя за него ответственным, — Вы ведь помните, что у него был с собою чемоданчик, набитый важными документами? Ну так вот, только я знаю, где он спрятан, так что если вы доберетесь до Детмана, это вам еще ничего не даст. На этом острове есть узкая долина с высокими скалами с обеих сторон. Вы никогда не найдете ее, если не пролетите точно над ней и не посмотрите вниз в нужный момент. Там просто не хватит места, чтобы посадить «Хантер», поэтому мы полетим на «Чессне» — «Интернэшнл Чартер» специально приспособила самолет для выполнения заданий такого рода. В любом случае посылайте корабль, так как я не смогу привезти обратно Детмана и всех остальных, но сначала я должен взглянуть, в каком состоянии он находится. Детман — мой.

Им пришлось согласиться. Морской офицер выскочил из комнаты, чтобы отдать приказ о подготовке к выходу в море. Руперт решил, что поплывет с ним. Думаю, что ему хотелось попроситься со мной, но он понимал, что получит отказ.

Мы с Брентриджем позавтракали в столовой военно-морской базы. Кроме нас там находилось еще несколько офицеров, которым не спалось или, может быть, они только что сменились с дежурства. Весь персонал столовой был еще полусонным и в большом проигрывателе крутилась пластинка группы «Битлз». Я выбрал кашу, пять больших ломтей ветчины, фруктовый сок, тосты и кофе. Затем подошел к проигрывателю и поставил пластинку Боба Дилана, чтобы немного расслабиться и предаться воспоминаниям. Когда я вернулся, Брентридж сражался с большой миской овсянки.

— Приговоренный к казни съедает здоровый завтрак, — сострил он, глядя на все, что я принес.

— Ха-ха, — усмехнулся я. Он покосился на меня. На лице у него хватало отметин и вообще складывалось впечатление, что в свое время ему приходилось довольно много заниматься боксом. Не то, чтобы у него был перебит нос или уши вроде цветной капусты, но тем не менее лицо казалось плоским и избитым.

— Расслабься, Филипп, я на твоей стороне.

Я отрезал себе большой кусок ветчины.

— В нашей игре нет никаких сторон. Каждый сам за себя. Пока мы жевали и думали о тех вещах, о которых приходится думать людям, занятым опасной работой, стояла тишина. Дело не в том, что я считал предстоящее дело очень опасным. Просто я размышлял над тем, что сейчас делает генерал Ноландер и другие веселые ребята из «Интернэшнл Чартер». Держу пари, они сейчас обливаются потом и надеются, что я где-то разбился насмерть.

— Девушка, — начал Брентридж, и я перестал есть, а моя вилка остановилась на полпути, — Не относись к ней слишком плохо. Тебе немного удастся встретить в жизни, похожих на нее. Сейчас ты хочешь все свалить на нее. А она о тебе заботилась.

— О, конечно, она здорово заботилась обо мне.

— Нет, она действительно это делала. Ради Бога, Филипп, она же должна была делать свое дело. Ты же не знаешь, какие у Руперта Квина рычаги давления на нее. Подумай об этом хотя бы немного.

Я несколько секунд продолжал жевать в поисках ответа.

— А, собственно, при чем тут ты?

Он улыбнулся и воздел глаза к небу. У него была очаровательная отеческая улыбка, ну прямо как у американского президента.

— Ни при чем, если не считать, что я вспомнил девушку, похожую на Веронику.

Я допил кофе и протянул ему сигарету. Сейчас я не столько думал, сколько чувствовал. Я вспомнил некоторые моменты, которых поначалу не замечал и которые пронеслись передо мною под стук ножей на кухне и свист пара из кофеварки.

Я вспомнил виллу на Датосе и нас, танцующих на пляже, причем наши головы уже были немного одурманены наркотиком, а тот же самый Боб Дилан пел ту же самую песню, которая неслась из динамика, который я поставил на песок. Не стоит забывать хорошее из-за того, что наступили плохие времена.

Подошедший капрал сообщил, что нам пора.

Над холмами вставал рассвет и от зданий тянуло холодом. Руперт не стал дожидаться, чтобы посмотреть, как мы взлетим, он уже вышел в море. Но Вероника стояла здесь, держась за подрагивающее крыло самолета. Я выудил из-за сидений старую кожаную куртку, так как в одной рубашке было довольно прохладно. Брентридж забрался в кабину, и она шагнула ко мне.

— Пожалуйста, можно я полечу с тобой?

— Зачем?

— Я хочу быть рядом с тобой. Ты ведь не знаешь, что может случиться.

— Нет. И не хочу ни знать, ни думать.

— Не заставляй меня унижаться, Филипп.

Я взглянул на нее с расстояния в шесть дюймов и понял, что она говорит совершенно серьезно. Что за черт? Ведь мы могли бы еще неплохо провести время, даже если любовь и ушла.

— Хорошо, залезай.

Вероника с трудом взобралась на крыло, демонстрируя мне все свои прелести из-под чрезвычайно неудобной мини-юбки. Я захлопнул дверцу и втиснулся в те выемки, которое выдавил на сиденье мой зад. Потом надел наушники и ларингофоны и подключил их. Включил питание, и на панели замигали огоньки. Моторы, масло, дроссели в нужном положении, горючее, заслонки. Я не спеша прошелся по списку. Наконец нажал кнопки, и двигатели ожили. Мы спокойно сидели, пока я давал им возможность прогреться и продолжал оставшиеся проверки перед взлетом.

— Ты знаешь, мне ведь до сих пор ни разу не приходилось летать с тобой, — сказала Вероника. Она сидела рядом со мной на втором переднем сиденье. Но я еще не был готов простить ей все — я помнил об угрозе пятилетней тюремной отсидки.

— Тебе повезло, — сказал я и начал переговоры с контрольной башней. Пока я выруливал на взлетную полосу, начало подниматься солнце. Весь мир выглядел новым и юным, всюду светлые краски, и я хорошо себя чувствовал, так как в кабине стало тепло.

Диспетчер разрешил взлет, и я взглянул на огромную взлетную полосу, исчерченную черными следами от колес и исчезающую вдали.

— Пристегнитесь, — велел я. Затем подал сектора газа, и двигатели начали набирать обороты. Ужасный миг, когда ты знаешь, что должен уйти, прошел, и я поднял самолет в воздух.

Набрав примерно две тысячи футов, я снова пересек взлетную полосу, покачал крыльями и направился в сторону воспетого Гомером моря. Мои спутники расслабились и стали разглядывать покрытую легкой рябью поверхность моря, судно с ослепительно белым корпусом и острова, исчезающие позади. Я чувствовал себя бодрым и совершенно спокойным. Практически все время я сам вел самолет, не пользуясь автопилотом. Думать ни о чем не хотелось. Мои руки удобно лежали на пластмассовой ручке, а ноги стояли на педалях. Я был полностью поглощен самим процессом полета, я просто стал частью «Чессны» — большой и умной механической птицы. Это было не так уж плохо — ведь машины не могут вас предать.

Мы двигались с постоянной скоростью примерно в двести миль в час. Брентридж достал термос с кофе и я объяснил ему, где найти чашки. Теперь, согнувшись в своем кресле, я прихлебывал кофе, а Вероника с ужасом смотрела на оставленную без присмотра и судорожно дергающуюся ручку управления.

— Совершенно не обязательно держать ее руками, — заверил я и закурил.

Двадцать минут спустя внизу появилось судно, явно шедшее на всех парах, если судить по расходившемуся в стороны буруну. Я показал на него, отключил автопилот и крикнул:

— Держитесь крепче!

А сам отдал ручку вперед, и «Чессна» стала падать вниз, как бомба, море заполнило весь горизонт и судно понеслось навстречу нам со скоростью 300 миль в час. Это была настоящая атака из пике в духе Второй мировой. Затем я слегка принял ручку на себя и мы ракетой пронеслись над кораблем, перегрузка вдавила меня в кресло. Передо мной на какие-то миллисекунды промелькнуло несколько бледных лиц, потом я снова набрал высоту.

Надеюсь, я на всю оставшуюся жизнь напугал Руперта Генри — это был последний удар в его кошмарной схватке с морской болезнью. Правда, возможно, что в этот момент он находился в закрытой каюте, потягивая не облагаемый таможенными сборами джин.

Судя по Веронике, ее слегка мутило.

— Держу пари, ты каждый день испытываешь то же в «мазерати», — поспешил заверить я.

Когда до острова оставалось с полчаса полета, я попросил Брентриджа достать мне кое-что из запертого шкафчика, помещавшегося в задней части самолета. Он осторожно передал мне большой картонный ящик. Я открыл его и освободил содержимое от папиросной бумаги. Там было прицельное приспособление для воздушной стрельбы, которое я закрепил на двух кронштейнах над щитком приборов перед своим сидением. Затем я пошарил за щитком и вытащил провод, который подсоединил к хитрому ящичку компании «Интернэшнл Чартер» с помощью многоштырькового разъема. Попробовал включить — и судя по всему оно работало!

Вероника ничего не понимала, но Брентридж оказался более сообразительным.

— Ждешь неприятностей?

— Нет, но всегда лучше перестраховаться. Я оставил Детмана с двумя его парнями, прикованных наручниками к стене и, если Гудини[10] не доводится им близким родственником, они там и должны сейчас лежать. А самое опасное оружие на острове — обломки скал.

Брентридж принялся заряжать и разряжать свой автоматический браунинг, а Роника смотрела, как я справляюсь с управлением.

— Ты на меня все еще сердишься? — наконец спросила она.

Перед тем как ответить, я внимательно изучил всю панель приборов, словно те могли дать мне совет. Но они все попрятались в свои гнезда и помалкивали.

— А как ты думаешь? Как бы ты себя чувствовала, если бы наемником Квина оказался я, а ты — жертвой шантажа?

Она пожала плечами и отвернулась к окну. Я вновь вернулся к компасу, стараясь держать курс как можно аккуратнее, в пределах десяти градусов.

— Как ты оказалась замешана в это дерьмо? Ты всегда казалась такой преданной мне, что и в голову не могло прийти, что ты предана только фюреру Квину.

— Просто когда работаешь в разведке, то совсем не умираешь от счастья. Большую часть времени это обычная работа, как любая другая — ты-то должен это понимать. Но в ней были и некоторые компенсирующие моменты. Вроде тебя.

Я холодно рассмеялся.

— Премного благодарен. Я доволен, что смог внести тонкий луч солнечного света в твой кабинет, заполненный пыльными досье и приказами, размноженными в четырех экземплярах.

Больше нам уже нечего было сказать друг другу.

Брентридж последний раз протер свой пистолет и засунул его в кобуру на бедре. Меня не особенно интересовало, что он делает. Я сейчас был настолько занят мыслями о Веронике, что почти забыл о Детмане и потерял интерес к так любовно вынашиваемым планам. Я даже начал сожалеть, что поступил подобным образом — из чистой прихоти. Руперт Квин и его парни из морской пехоты были куда более квалифицированны для охоты за Детманом и его чемоданчиком, набитым египетскими секретами.

Теперь я размышлял о том, что буду делать, когда все окажется позади. О долгом отдыхе в каком-нибудь приятном месте. О долгом отдыхе, и непременно с девушкой. Не пригласить ли Веронику? Я тщательно анализировал свои чувства, пока «Чессна» монотонно гудела над морем, а стрелки тахометров неподвижно застыли на положенных местах.

Тут у меня возникла мысль, что Руперт Квин собирался предложить мне постоянную работу у него. Сама по себе мысль была ужасна, но меня начинала слишком беспокоить моя безопасность. После сегодняшнего шоу я, скорее всего, попаду в черные списки американской разведки, компании «Интернэшнл Чартер», если она еще уцелеет, египтян, которым компания непременно все сообщит, чтобы отомстить мне, и множества организаций старых нацистов от Мадрида до Рио — не говоря уже о тех, кто сейчас командует в Бонне. Когда нужно укрыться, мир вдруг выглядит ужасно маленьким, и я никогда не вынашивал идей отрастить бороду или красться по ночам с перекрашенными волосами.

Найди Руперт ко мне правильный подход, я мог бы и согласиться. Заниматься какой-нибудь тщательно спланированной операцией, вроде той, в которую меня сейчас воткнули. Получать свои гарантированные три тысячи в год и деньги на расходы, свободные от уплаты налогов. Не так уж плохо. Особенно если при этом не слишком часто встречаться с Рупертом Квином. Впрочем, я не мог себе представить, что он захочет видеть меня в качестве своего личного помощника после всего, что случилось за последние дни.

— Вероника, как американцы вышли на меня?

— Не знаю, видимо, произошла одна из обычных маленьких утечек информации. Мне кажется, Руперт посылал кучу телеграмм в Лондон, сам пытаясь это выяснить. Ты был очень, очень засекречен. Может быть, ты сам наговорил чего-нибудь во сне, пока обучался в Техасе?

Я пожал плечами и вновь занялся самолетом.

Неплохая мысль. Если американцы проверяли каждого пилота, работающего на «Интернэшнл Чартер», то могли обнаружить, что я англичанин. Что я работал в британской фирме, связанной с американцами и занимавшейся специфической деятельностью. И что у моего бывшего начальника Стаффорда до сих пор много друзей, работающих на правительство. Это могло их достаточно насторожить, чтобы наблюдать за мной в те моменты, когда я покидал Датос, и зафиксировать, скажем, нашу встречу с Килмари. Ну а если они знали, на кого работает Вероника, вонь могла подняться до небес.

— Ты все время работаешь на Руперта?

Она покачала головой.

— Нет, только когда я ему нужна. Он слишком скуп, чтобы заключить постоянный контракт. Ты же знаешь, секретарша из меня никудышная, а большую часть времени в службе «НС/НПС» больше делать нечего. Думаю, что сексуальные шпионы выходят из моды, верно, Билл, дорогуша?

Брентридж ухмыльнулся.

— Да, к сожалению. Теперь все делают компьютеры. Ну конечно, русские все еще работают по-старому. Некоторые их куколки — это что-то из ряда вон выходящее. Иметь с ними дело — просто истинное наслаждение. Конечно, иной раз они могут показаться несколько старомодными, но иногда встречаются сотрудники такой квалификации… — он закатал глаза.

Я снова надел наушники и настроился на нужный канал.

— «Чессна» вызывает борт. «Чессна» вызывает борт. Как вы меня слышите?

Сквозь помехи донесся искаженный голос корабельного радиста.

— Слышу вас на четверку.

Возможно, что между нами оказались несколько островов.

— «Чессна» вызывает борт. Примерно через пять минут мы начнем садиться. Не суетитесь, и наилучшие пожелания Руперту. Конец связи.

Я сбросил наушники — впереди показался остров — отдал вперед ручку и мы начали терять высоту.

На высоте тысячи футов я сделал круг над островом. Все выглядело спокойно. Овцы паслись в стороне от долины, и старый отшельник, которого можно было узнать по белой холщовой рубахе, стоя на пороге дома, махал мне рукой.

— Внизу на вид все в порядке, — сказал я и развернул «Чессну», — Вам на всякий случай лучше снова пристегнуться. Посадка может оказаться довольно жесткой, особенно если наткнемся на камень.

Теперь я забыл обо всем, пристально вглядываясь в откос, за которым открывался вход в долину. Снижался я медленно и аккуратно, чуть покачивая «Чессну», чтобы лучше почувствовать ветер. Но было совершенно тихо, ни малейшего дуновения. Откос вынырнул перед самым носом самолета, и я начал сдвигать назад рычаги дроссельных заслонок, работая ручкой и педалями, чтобы точно вести самолет. Несколько секунд мы летели над опасно выступающими скалами, пришлось чуть прибавить газу, чтобы замедлить спуск — и колеса коснулись короткой посадочной дорожки. Овцы поддерживали ее в состоянии не хуже, чем в аэропорту «Ля Гуардия». «Чессна» разок подпрыгнула, но я ее удержал, а затем мы покатились к выбеленной хижине.

Старик куда-то исчез — вероятно, отправился доставать что-нибудь вкусненькое или приводить в порядок компанию «Детман Лимитед». Неожиданно предстоящая встреча с Детманом не показалась мне такой уж приятной. Я мягко затормозил, винты лениво провернулись пару раз, и мы остановились. Детман был прикован в весьма неудобном положении и находился в нем уже около двадцати четырех часов. Сейчас он должен быть в весьма дурном настроении, и я предпочел бы, чтобы он излил хотя бы часть своей злобы на постороннего.

Вероника с Брентриджем казались несколько испуганными, когда я в конце концов остановил самолет в пятидесяти ярдах от дома. Может быть, они несколько месяцев разрабатывали планы этой операции и уже сжились с нею? Или знали о Детмане куда больше того, что сказали мне? Одним словом, Брентридж выбрался из самолета и побежал к хижине. Вероника последовала за ним. Я открыл дверцу со своей стороны и выбрался на крыло.

— Эй, Вероника, вернись! — закричал я.

Брентридж добрался до двери, распахнул ее и нырнул внутрь, выхватив при этом пистолет так, как это полагается делать агентам секретной службы. Для полноты картины ему не хватало гранаты в другой руке и кинжала в зубах. Вероника следовала за ним буквально по пятам. Я пожал плечами и снова уселся на свое сиденье, чтобы окончательно заглушить двигатели.

Оглушительно громыхнул выстрел. Перекрыв шум двух работающих двигателей, он гулким эхом разнесся по всей долине. Меня словно парализовало, рука застыла в нескольких дюймах от выключателей. В темном дверном проеме появилась фигура человека со старой дробовой двустволкой в руках. Видно было, что ружье он держит весьма профессионально. Это был Детман, и, почувствовав, что мой желудок трепыхается, как подстреленный фазан, я понял, что Уильям Брентридж при всем его опыте разделил судьбу многих тысяч евреев и русских, попавших Детману на мушку.

Вероника окаменела, замерев спиной ко мне всего в пяти ярдах от него. Я стрелять не мог, хотя автомат лежал рядом, на заднем сиденье. Он мог проделать в Веронике дыру размером со столовую тарелку и скрыться в хижине, прежде чем я успею прицелиться. Даже в этом паническом состоянии мне очень хотелось понять, как им удалось освободиться. Видимо, виною этому был старик-отшельник. Его каким-то образом сумели обмануть. Или крючья, ввинченные в стену, оказались не так надежны, как я полагал.

Они были на свободе. Должно быть, один из них надел рубаху старика, чтобы помахать мне. С расстояния в тысячу футов, пролетая со скоростью ста миль в час и взглянув лишь мельком, слишком легко было принять желаемое за действительное. А теперь отшельник наверняка мертв.

Очень медленно дулом ружья Детман показал Веронике, чтобы та отодвинулась в сторону. Она двинулась как во сне, а потом неожиданно сгорбилась и упала. Я подумал, что шок оказался для нее слишком сильным. Но тут кто-то вышвырнул останки Брентриджа в дверь, я смог увидеть их лишь мельком, но мне показалось, что у него нет головы. Она увидела его раньше меня и от ужаса упала в обморок.

— Пилот! — прокричал Детман.

Его голос эхом отозвался в скалах, перелетая от одного откоса к другому, и наконец улетел к спокойному морю. Он стоял совершенно один в нескольких футах от двери. Я знал, что он не будет даже пытаться выстрелить в меня с такого расстояния из своего ружья и даже автоматический пистолет Брентриджа был бесполезен на дистанции в пятьдесят ярдов. Я погладил лежавший у меня на коленях шмайссер. Но его ружье было направлено прямо на лежавшую на земле Веронику. Не нужно было даже целиться, достаточно нажать на курок.

— Да? — откликнулся я через открытую дверь.

Детман выглядел очень уверенным, и не нужно было обладать большим воображением, чтобы представить его двадцать пять лет назад, наблюдающим, как его подчиненные расстреливают пулей в затылок очередную партию расово неполноценных людей. Я уже говорил, что он был очень похож на ангела смерти, как его представляют в фантастических сказках.

— Пилот, мы можем заключить сделку.

Какую сделку, черт возьми? В его руках была Вероника. Я мог бы спастись, просто подняв самолет в воздух, но у меня не было никаких сомнений, что за этим последует.

— Чемоданчик, — снова закричал он.

Струйки пота потекли у меня по спине. Я-то начисто о нем забыл. Теперь снова я оказался участником игры, и чемодан, набитый бумагами, мог послужить моим козырем.

— Скажи, где находится чемоданчик, и получишь свою девицу обратно, — прокричал он, стараясь перекрыть шум двигателей «Чессны».

— О нет, я не настолько глуп, Детман. Какой тебе прок от чемоданчика, когда ты заперт на этом острове?

Он явно намеревался отсюда выбраться, и сама идея улететь вместе с ним куда бы то ни было не подлежала обсуждению. Я был абсолютно уверен, что он умеет летать, и потому моя жизнь не представляла для него никакой ценности. Даже если он всего лишь заставит меня доставить его к американцам, я проведу остаток своей жизни в Алькатрасе или в каком-то другом месте, куда они сегодня ссылают своих предателей.

— Лодка старика.

И о лодке я забыл. На первый взгляд это давало ему известные шансы. До ближайшего цивилизованного берега — каких-то пятьдесят миль. У него наверняка хватало денег. Хватило бы для того, чтобы подкупить любого радиста и с его помощью связаться с одним из кораблей американского флота, который моментально доставит его в безопасное место. Все это выглядело достаточно реальным, не будь он Детманом. В глубине души я не мог поверить, что он нас отпустит после того, как я его предал. Нет, если я скажу, где чемоданчик, он немедленно застрелит Веронику, а следом отправит на тот свет и меня.

Я еще раз оценил расстояние между нами, размышляя о том, стоит ли рискнуть выпустить очередь девятимиллиметровых патронов. Ясно, что за пару секунд я его достану. Но пара секунд может погубить Веронику. Рисковать ее жизнью я не мог. Мне очень хотелось, чтобы она осталась в живых. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы она осталась в живых. И потому приходилось торговаться за ее жизнь с садистским полусумасшедшим арийским убийцей. Я скорее доверился бы самому дьяволу, чем Детману. Дьявол мог время от времени позволить себе быть великодушным.

— Поторапливайся, пилот, думай быстрее, а не то я пристрелю твою девицу.

Я взглянул на часы. Руперт с его флотскими друзья появятся здесь не раньше чем через три часа — конница явно прискачет слишком поздно, чтобы нас спасти. Оставалась лишь единственная возможность. Это было хоть немного лучше, чем предложение Детмана обменять Веронику на чемоданчик.

— Забирай себе девицу, — заорал я. А затем, дрожа, как студень в аэродинамической трубе, полностью открыл сектор газа на одном из двигателей и вдавил в пол правую педаль тормоза. «Чессна» развернулась, как подстегнутая, туча пыли полетела в лицо Детману, потом я дал газ и второму двигателю, яростно вцепился в ручку управления, чтобы удержать самолет ровно, и почувствовал, как стучат камни под колесами. Я поставил все на единственный шанс. Заключался он в том, что Детман мог решить — Вероника знает, где спрятан чемоданчик, и поэтому не станет убивать ее сразу. Ему снова предоставлялась возможность попрактиковаться в том древнем искусстве пыток, которому его учили в отрядах шуцманов.

«Чессна» быстро набирала скорость по мере того, как пропеллеры захватывали воздух, и я молил всех пилотов от Икара до Гагарина помочь мне. Мне нужна была скорость, причем как можно скорее. Переднее колесо приподнялось, затем снова опустилось и, когда я чуть-чуть дал назад ручку управления, поднялось надежно. Колеса оторвались от земли буквально в тот момент, когда самолет промчался до конца посадочной полосы и оказался на одном уровне с откосом.

— Ну, Бог помог, — пробормотал я, поставил заслонки в нужное положение и развернулся над самой водой под вой моторов. Во время разворота на 180 градусов я успел включить неприметный маленький тумблер на дне того устройства, которое установил над панелью приборов. Как вы догадываетесь, это был оптический прицел. На экране появились светящиеся точки, похожие на мотыльков, с маленькой точкой в центре. Я настроил прицел на стационарные цели.

«Чессна» летела обратно к долине, и летела достаточно быстро. Я едва успел повернуться и включить еще один тумблер под своим сидением. Не было даже времени пристегнуться. Мы с «Чессной» влетели, как ракета, обратно в долину на скорости 250 миль в час, причем оба дрожали, так как двигатели буквально разрывались от форсажа, а я трясся от страха. Самолет был уже почти на уровне скалы.

Вдоль долины бежала небольшая фигурка. Видимо, когда я взлетал, Вероника пришла в себя и в последнем безнадежном инстинктивном порыве бросилась следом. Тот же самый инстинкт, который заставляет бежать за упущенным автобусом, видя, как тот вливается в ряды уличного движения. Вроде утопающего, бессмысленно хватающегося за соломинку. В этот же момент я увидел трех немцев, стоящих на пороге домика. Судя по всему, они над ней смеялись, наслаждаясь ее страхом и понимая, что бежать ей некуда и, что когда они вернут ее обратно, им представится прекрасная возможность поупражняться в пытках.

Но они мгновенно среагировали, когда я появился вновь — я специально летел очень низко, чтобы появиться у них на виду как можно позже и тем самым вызвать максимальный шок от внезапного возвращения.

Видимо, за время долгой военной карьеры им уже приходилось попадать в ситуацию, когда за ними охотились с самолета, так как все совершенно рефлекторно нырнули в хижину. Вероника была на расстоянии полутораста ярдов от хижины и, увидев меня, остановилась. Она просто стояла и смотрела на меня. Не забудьте, что вся эта картина пронеслась передо мной примерно за две секунды.

Сейчас я находился в пятистах ярдах от хижины, продолжая полого снижаться, и светящаяся точка в центре прицела накрыла дверь хижины. Я нажал кнопку на ручке управления и страшный грохот раздался у носа «Чессны», пол у меня под ногами завибрировал, и все подернулось какой-то мглой.

Кнопка, которую я нажал, обычно включала радиопередатчик. Повернув выключатель под сиденьем, я поручил ей куда более зловещую работу — она превратилась в пушечную гашетку. Самолеты, предназначенные для выполнения специальных заданий, частенько вооружались, причем это оставалось неизвестно никому, кроме компании «Интернэшнл Чартер» и ее пилотов. Помните лекцию, которую мне читали в раскаленном Техасе, когда я боролся с дремотой? Лекция была посвящена авиационной пушке, которую ласково называли «Дыханием Сказочного Дракона». В носу «Чессны» была очень хитроумно установлена одна из таких пушек. Отверстие, через которое она стреляла, закрывалось тонким металлическим листом, так что внешне самолет выглядел вполне стандартно. Первые несколько снарядов были простыми болванками без взрывчатки, их задачей было просто пробить дыру в маскировочном дюралевом листе. Так они расчищали дорогу настоящим 20-миллиметровым снарядам, начиненным чем положено.

«Дыхание Сказочного Дракона» обладало скорострельностью 6000 выстрелов в минуту, или 100 выстрелов в секунду. Если сравнить эту скорострельность со скорострельностью обычного пулемета, стоящего на вооружении сухопутных войск, составляющей всего лишь 750 выстрелов в минуту, можно себе представить, каким превосходством в огневой мощи она обладала.

Когда приходится наблюдать трассирующие очереди от обычной автоматической пушки, видны большие разрывы между светящимися точками, соответствующими каждому снаряду. Вы как бы видите кривую, состоящую из огненных шариков, причем кажется, что движутся они довольно медленно. У моего же сказочного «Дыхания» трассирующий след превращался в непрерывный поток, не содержащий никаких разрывов, буквально в твердую струю, напоминающую трубопровод высокого давления.

Земля перед домом буквально вскипела, и я немного приподнял нос. Струя диаметром в 20 миллиметров сдвинулась к дому, и тот исчез в разрывах 100 снарядов в секунду. Даже бомбой не удалось бы уничтожить его эффектнее. Через несколько секунд осталась только груда дымящихся развалин, и я поспешно взял ручку управления на себя, чтобы поднять «Чессну» над несущимися навстречу скалами. Наконец-то окупились долгие часы, проведенные в песках техасской пустыни в стрельбе по мишеням. Проскочив всего в нескольких футах над самой высокой скалой, я снова подал ручку вперед, чтобы не потерять скорость. Зубы у меня стучали, кабина была заполнена чадом горелого пороха. Впервые в жизни я хладнокровно убивал, и преимущество составляло 1000 к 1 в мою пользу.

Детман не мог знать, что «Чессна» вооружена. Он мог предположить это, увидев, что я возвращаюсь с явным намерением его атаковать, но даже в этом случае не мог правильно оценить мои возможности. Располагай я обычным пулеметом, они могли спастись, укрывшись в домике и лежа на полу. Они могли бы уцелеть, будь у меня даже простая пушка со скорострельностью 120 выстрелов в минуту — времени для стрельбы оставалось слишком мало, сразу за домом высилась скала, и мне пришлось бы слишком резко набирать высоту. Но обладая таким электрически управляемым чудом, хватило продержать их под прицелом не более полусекунды, и после этого все было кончено. Все равно, что пользоваться паровым молотом, чтобы расколоть орех.

Я снова сдвинул сектор газа, и «Чессна» начала спускаться. Пасущиеся овцы были похожи на скатерти, разложенные на скалах для просушки. Последний поворот, и я еще раз стал выравнивать самолет перед посадкой на остров Платон.

Вероника продолжала стоять, глядя на меня, даже когда самолет остановился. Прихватив на всякий случай автомат, я зашагал к остаткам дома. Она следила за мной широко раскрытыми глазами. Пыль постепенно осела, около сотни попаданий буквально разнесли хижину в клочки, стерев ее с лица земли. Не было видно никаких следов Детмана и его телохранителей, но я знал, что их тоже разорвало в мелкие клочки, перемешанные с кусками кирпича и штукатурки. Смерть настигла их почти мгновенно, что было больше, чем они заслуживали, если учесть их прошлый послужной список. Запах стоял отвратительный: воняло взрывчаткой, сильно несло серой, нагретой известью и вдобавок ощущался слабый запах крови.

На траве в нескольких ярдах от хижины что-то блеснуло. Небольшой значок явно уронил один из немцев, когда они бросились в хижину. Я поднял его, сунул в карман и на подламывающихся ногах двинулся к «Чессне». Мне стоило известных усилий взобраться на крыло, добраться до сиденья, выключить подачу топлива и сами двигатели. Билл Брентридж прихватил с собой бутылку бренди, я взял ее с заднего сиденья и медленно выбрался из кабины. Смертельно бледная Вероника стояла у крыла и было видно, как она дрожит. Я отхлебнул большой глоток и протянул ей бутылку. Она выпила и закашлялась.

— Филипп, я думала…

Я откинул ее волосы с глаз.

— Да, знаю, дорогая.

И она заплакала. Думаю, что это было последствием пережитого шока. Ведь за последний день на этом острове умерло уже пять человек. Я попытался ее успокоить.

— Вероника, почему бы нам не улететь отсюда? У нас есть самолет, и мы вместе. Давай все бросим — уедем от коротышек-педерастов вроде Руперта и неистовых маньяков вроде Детмана. У меня есть кое-какие деньги, а содержимое чемоданчика Детмана на долгие годы обеспечит нам приличную жизнь. Думаю, использовать его никакого труда не составит. Заведем нескольких детишек и будем спокойно стареть и толстеть.

Но она продолжала рыдать, пока наконец моим очень грязным носовым платком не вытерла глаза и нос.

— Из этого ничего не получится, Филипп, от таких людей, как Квин, никуда не денешься.

В глубине души я был согласен с нею: скрываться всю жизнь — удовольствие сомнительное. Поэтому мы сели в тени под крылом «Чессны» и прикончили бутылку Брентриджа. Когда мы почти добрались до донышка, я почувствовал, что что-то мне мешает в кармане джинсов, и вытащил значок, который подобрал в траве. Он имел форму щита цвета оружейной стали, на котором на черном фоне были нанесены белые рунические знаки «SS»[11].

— Это старый символ войск СС? — спросила она.

Я кивнул.

— Да. Они обычно называли это рунами СС. Думаю, значок принадлежал Детману. Знаки смерти.

Когда наконец Руперт Квин вскарабкался наверх, я передал ему чемоданчик, который нашел там, где и оставлял. Он буквально побелел, услышав, что произошло. Руперт обследовал развалины хижины, и мне показалось, что он расстроен гибелью Брентриджа. Подозреваю, главным образом из-за того, что придется объяснять это кому-то из вышестоящего начальства. Зато он был очень доволен, узнав о смерти Детмана, и заявил, что тот получил по заслугам. Такая реакция заставила меня подумать, что все это время у него могли быть совсем другие планы. В чемоданчик он буквально вцепился и тут же передал его на хранение одному из морских офицеров, сошедшему вместе с ним на берег.

Командир корабля, присутствовавший при моем докладе, бродил вокруг развалин, ковыряясь в них носком башмака и поглядывая на меня с нескрываемым смущением. Никто не потрудился рассказать ему о «Дыхании Сказочного Дракона».

В конце концов мы с Вероникой и Квином взлетели и направились на Кипр. Руперт сказал, что «Интернэшнл Чартер» там получит обратно свой самолет, но далее распространяться не стал. В тот же вечер семичасовым рейсом компании ВЕА мы направились в Лондон. Довольно здорово набравшись, большую часть пути мы с Вероникой проспали, завернувшись в пледы.

Моряки остались на острове, чтобы разобрать развалины и убедиться, что все тела, или, по крайней мере, куски тел, достаточные для опознания, там находятся. Мне не хотелось больше об этом думать, но уже одно то, что этим пришлось заняться капризному морскому офицеру, доставляло удовольствие.

В квартире у меня стоял собачий холод, поскольку больше шести месяцев там никто не жил. В холле на столе накопилось множество корреспонденции, которую я свалил в кухне. Поклонницы могут подождать до завтра. Мы подогрели перед электрическим камином пару простыней и быстро завалились спать. Руперт сказал, что хочет видеть нас обоих примерно через неделю. До той поры мы были так же свободны, как и любой сотрудник разведслужбы.

К тому времени, когда наше такси выехало на Оксфорд-стрит, дождь пошел сильнее, и освещенные витрины казались желтовато-серыми, словно покрытыми пылью. Час пик уже миновал, — немногие запоздавшие теснились в дверях магазинов в ожидании своих автобусов; иногда кто-нибудь из них выскакивал под дождь, прикрывая голову вечерней газетой. Англичане никогда не научатся себя вести. Они думают, что если на календаре лето, то можно выходить из дома без плаща. Я щелчком выбросил сигарету в открытое окно и проследил, как она, рассыпая искры, отскочила от крыши соседней малолитражки. Из-за дождя движение на улице застыло одной большой слипшейся массой автомобилей, шуршавшей стеклоочистителями по залитым дождем ветровым стеклам.

— Я бы хотела вернуться на Датос, — сказала Вероника.

На ней было ее последнее приобретение, купленное в бутике на Кингз Роуд — улице, представлявшей собой смесь восточного базара и площадки для схваток регбистов. Платье было очень коротким, разрисованным синими и желтыми цветочками. Слева на платье над грудью, почти открытой большим вырезом, было изображено яркое розовое сердце. Днем Вероника сделала себе прическу, но все равно сейчас черные волосы лежали беспорядочной копной, а ноги загорели до такой степени, что она перестала надевать чулки. Короче говоря, Вероника была настолько обнажена, насколько это было возможно в наши дни без опасения быть задержанной за оскорбление общественной морали.

— Я тоже. Англия — страна, которую лучше воображать, чем видеть наяву. Представлять, какая она зеленая и нежная. Какая свежая и манящая — после странствий в знойных тропиках. Но не стоит возвращаться сюда, чтобы проверить верность ваших грез.

Теперь наше такси ползло по Парк Лейн, а малолитражки крутились вокруг, выписывая опасные виражи, словно барракуды, дразнящие акулу. Мы ехали на встречу с Рупертом Генри Квином, нашим общим казначеем. Он вызвал нас не в офис, а к себе. Загадочная записка гласила:

«Ужин. 7.15 вечера. Четверг. Одежда на ваше усмотрение».

Далее следовал его адрес в Белгрэйвии.

— Возможно, он пригласил нас к себе домой потому, что там приводит в исполнение приговоры, — угрюмо буркнул я. — Ему приходится объясняться в министерстве, если испачкать кровью ковер в офисе.

— Ты выберешь нож или веревку? — ехидно спросила Вероника.

«На свое усмотрение» я надел чисто выстиранные белые джинсы и очень тонкий светло-желтый джемпер с вырезом, максимально открывавшим загорелую грудь. Хотелось заставить Руперта как можно острее ощутить мое физическое превосходство.

— Может быть, — сказала Вероника, с грустью посмотрев на «Плейбой Клаб», где порою подрабатывал кое-кто из ее друзей, — он просто хочет оказать нам любезность. Говорят, его жена просто куколка.

— Священная корова. Ты никогда не говорила мне, что он женат. Замуж за него пойдет только умственно отсталая женщина.

Я действительно считал, что, будь я девушкой, я бы предпочел скорее Мартина Бормана, чем Руперта Квина. Такси ползком обогнуло Гайд-парк и потащилось по направлению к вокзалу Виктории. Попетляв по тихим закоулкам, где даже выхлопные газы пахли деньгами, наш водитель, наконец, нашел нужную улицу и остановился напротив дома под номером конечно же 13. Входная дверь из тикового дерева, обитая гвоздями и отлакированная, была девственно белого цвета, а над ней висел старый корабельный колокол. Очко в пользу Руперта за этот колокол. Бог знает, где он его достал, но выбито на колоколе было «Титаник».

Забавно. Я нажал кнопку звонка, и мы, сутулясь под дождем, стали ждать, что будет дальше.

Женщина, открывшая дверь, пригласила нас внутрь. В первое мгновение я подумал, что это, видимо, его любовница, но мои заблуждения на сей счет быстро развеялись, когда она произнесла:

— Вы, должно быть, Филипп и Вероника. Привет. Я — Сью, жена Руперта.

Мы последовали за ней в гостиную, и по пути я вопросительно покосился на Веронику. Первое, что задело меня в этой Сью, был ее возраст — не больше 24, а старине Руперту давно перевалило за сорок. Распутный ублюдок. У нее были длинные каштановые волосы такого оттенка, который, как обычно говорят, мастерски передавал на своих полотнах Тициан. Фигура достаточно нескладная, но приятно выпуклая в нужных местах. Кто-то когда-то не слишком деликатно обошелся с ее носом. Не то, чтобы он был сломан, но выглядел не совсем прямым. У нее были серые, сияющие радостью глаза. Чисто физически создавалось впечатление, что они с Рупертом вполне могли по утрам оттачивать друг на друге приемы дзюдо. Но в ней было еще кое-что. Она была по-настоящему сексуальна. Не просто внешне, как бывает с привлекательными женщинами, выставляющими свою чувственность напоказ, — она была заряжена сексуальностью. Стоя рядом с этой куколкой казалось, будто вы стоите возле электродвигателя, ощущая, как вас пронизывает вибрация.

Пока я потягивал первую пару коктейлей, меня забавляла мысль: а не попытаться ли ее соблазнить? Боже мой, вот это была бы штука! Я бы исподтишка, лукаво улыбался при каждой встрече с ним, а он бы выходил из себя, теряясь в догадках. Но с этой идеей я быстро расстался. Во-первых, я не мог представить Руперта расстроенным по какому бы то ни было поводу, пусть даже я зажарю из Сью шашлык. Во-вторых, ему представится предлог для полуофициальной мести.

— Руперт сказал, что задержится, и попросил меня извиниться перед вами, — сказала она, — Что будете пить?

— Я уверен, что он этого не просил — мы же работаем на него, не забывайте. А выпьем «Хайлэнд Малт»[12] которое, я вижу, скромно прячется среди ваших запасов.

Стены комнаты были задрапированы шелком какого-то устричного цвета, очень ярким и дорогим. Мебель современная — красное дерево и черная кожа. На каминной полке стояла небольшая статуэтка ню — вид сзади; однако волосы и общие очертания фигуры не оставляли сомнений относительно автора этой работы. Мы расселись, и хозяйка поставила пластинку — одну из новинок современного джаза. Все это производило странное впечатление именно потому, что было столь обыденным.

Мы успели поговорить о греческих островах и о последнем фильме Стэнли Кубрика, который видели, когда Руперт оповестил снаружи о своем прибытии оглушительным ревом мотора своего «мазерати». Я подошел к окну и выглянул на улицу. Это был он, мой крошечный босс с облысевшей, блестевшей от дождя макушкой, выбирающийся из модели «1800».

Он влетел в комнату и поцеловал жену, расточая улыбки, словно дружелюбный маленький домовой с красным, как у Санта Клауса, носом. Я как-то никогда не представлял Руперта целующим кого бы то ни было. Он тепло улыбнулся Веронике и мне, налил себе большую порцию сухого шерри и наполнил наши бокалы.

— Когда будем ужинать, дорогая? — спросил он.

Жена тут же отправилась на кухню. Руперт предложил сигареты и стал развлекать нас светской беседой — он, оказалось, это умел — о движении на дорогах и вечеринке у Рикки Килмари, на которой недавно побывал. Естественно, к этому моменту я уже был крайне встревожен. Честнее будет сказать — охвачен ужасом.

Когда он повел нас наверх в столовую, мы с Вероникой немного отстали.

— Что с ним происходит? — спросил я.

— Возможно, он всегда так себя ведет при жене.

Квин тут же обернулся и внимательно посмотрел на нас сверху вниз, на мгновение снова став нашим прежним боссом, которого мы так хорошо знали и так сильно ненавидели.

— Прекратите шептаться, дорогие мои.

Столовая была столь же роскошна. Располагалась она в глубине дома и окнами выходила на частные, отгороженные от постороннего взгляда садики, которые принято иметь в этих районах. Шторы были из черного атласа с шелковой подбивкой, стены самого модного яблочно-зеленого цвета. Висела картина, очень похоже, кисти Кляйна, но я не стал уточнять, поскольку не хотел показывать свое невежество. Свет в комнате, конечно, падал сбоку; ковер, кажется, был из шерсти викуньи и покрывал пол от стены до стены. И посредине — старый полированный стол в стиле Луи какого-то. Создавалось впечатление, что Руперт расточал свои доходы щедрой рукой.

Мы начали ужин с «Редерер Кристал», закончив его фруктами, орешками и вновь шампанским. Алкоголь усыпил даже мои подозрения, и лишь единственное замечание Руперта — «извините, меню довольно среднего качества, но я считал, что у вас не слишком изысканный вкус» — прозвучало диссонансом. После ужина мы неторопливо спустились назад, в гостиную.

Сью куда-то испарилась готовить кофе, а Руперт коротал время, разливая большие порции бренди и предлагая нам сигары — Вероника приняла, а я отказался. Наконец, вернулась Сью, неся кофейник, напоминавший ассирийскую урну, и медные чашки.

— Кофе в таком кофейнике гораздо вкуснее, — заметила она, опустившись на колени, чтобы наполнить чашки. Затем устроилась на полу у ног Руперта. Меня бросило в дрожь. Квин, добрый муженек…

— Ну, что ж, — сказал он, ухмыляясь, — у меня нет сомнений, что вы сейчас дрожите от страха, ожидая в любую минуту появления типов в черных капюшонах, размахивающих удавками из рояльных струн. Можете расслабиться. Никаких ликвидаций не будет — пока. Эта неформальная встреча призвана отметить окончание операции. И начнем мы ее с вопроса о деньгах.

Он перебросил мне чемоданчик, который, принес с собой. Я отстегнул замки и поднял крышку. Внутри лежали две тысячи триста банкнот достоинством в десять фунтов каждая.

— Мы очистили ваши счета в швейцарском банке.

Я был неприятно удивлен, поскольку полагал, что был единственным, кто имел доступ к номерным вкладам. Но, глядя на ласкающие взор купюры, не стал особо переживать. Одну из них я посмотрел на свет.

— Все в порядке, дорогой мой, они самые что ни на есть подлинные. Теперь, когда, надеюсь, настроение ваше значительно улучшилось, я объясню всю грязную историю вашей операции. Чемоданчик, который вы украли у Детмана, оказался чрезвычайно важен, поскольку содержал огромное количество ценнейшей информации, переданной Детману его друзьями — бывшими нацистскими учеными, работающими сейчас на Насера. Таким образом, очко в нашу пользу. Детман мертв, но все, что мы могли бы из него вытрясти, уже не имело особой ценности, — а он был настоящим дерьмом, — следовательно, второй раунд будем считать ничейным.

— Однако истинная цель данной операции, о чем, как у меня сложилось впечатление, вы сами догадывались, поскольку вы у меня весьма подозрительные милашки, — была не совсем такова, как я утверждал. Я говорил, что мы хотим восстановить нарушенное статус-кво между нами и американцами, которые своими действиями поставили нас в затруднительное положение. Это не совсем верно. Мы хотели перехватить у американцев инициативу.

Я бросил на него вопросительный взгляд. Мне было все равно. У меня были деньги — и я уже мечтал о том, как их потрачу.

— Американцы постепенно прибирали «Интернэшнл Чартер» к рукам. Что-то вроде поглощения одной шпионской организацией другой. После того как «Интернэшнл Чартер» обнаружила американского агента, они — «Чартер» — оказались в чрезвычайно выгодном положении. Конечно, они не стали ликвидировать агента. Зато пригрозили Пентагону, что выдадут его, и к тому же никогда больше не простят американцам повторения подобной ситуации. Естественно, никому больше они ни слова не сказали — ведь вся концепция «Интернэшнл Чартер» стоит на полной неуязвимости этой организации.

Итак, они взяли американцев за горло. И тут те повели себя весьма разумно. Они предложили «Чартер» свою тренировочную базу в Техасе в качестве подарка ради восстановления мира и дружеских отношений. Конечно, «Чартер» тотчас же клюнула. Помимо всего прочего, они ведь деловые люди. А база экономит им тысячи фунтов. Очень немногие из их пилотов подписывают контракт более чем на два года. И потому им нужен постоянный приток новых людей на смену.

— Американцы руководили тренировочной базой и обеспечивали ее финансирование. Через полгода «Интернэшнл Чартер» другой жизни себе уже не представляла. Слишком это было удобно. Американцы, поистине в духе дружбы и сотрудничества, помогали им и иначе. Например, предоставили пару крупных займов для закупки новых самолетов, под низкие проценты и с огромной рассрочкой выплаты.

— Потом отдел американской разведки, дирижировавший всем этим спектаклем, запросил «Интернэшнл Чартер» о возможности иметь в организации своего представителя. Просто для того чтобы наблюдать, как расходуются деньги американского правительства, и вносить отдельные предложения. «Интернэшнл» не могла отказать. К тому времени расстаться с базой для них уже стало немыслимо. Они были на крючке. Янки оказались настолько полезны, что без них никто не мог обойтись. И когда мы заслали туда вас, разведка США не спеша заглатывала «Интернэшнл Чартер».

Он поднялся и принес бутылку бренди. В этой истории я был для него только пешкой — одной из многих. Пешке не нужно объяснять причин — достаточно просто сказать, что она должна сделать. И я был бы гораздо осторожнее, если бы речь шла о работе против разведки США, а не «Интернэшнл Чартер». Одно дело шпионить за шайкой злодеев, не имеющих национальной принадлежности, но совершенно другое — заниматься шпионажем против самой богатой, самой мощной военной державы в мире. Знай я все это, стал бы чувствовать себя человеком, собирающимся взломать сейфы «Бэнк оф Инглэнд» с помощью заколки для волос.

Руперт налил нам еще по порции. Впечатление было такое, словно он — добрый дядюшка, рассказывающий небылицы про большой и ужасный мир взрослых людей, чтобы предостеречь двух своих любимых юных родственников от легкомысленных поступков.

— Извините, дорогие мои, — сказал он, — я забыл предложить вам покурить ту вашу мерзкую травку, если желаете.

Я покачал головой.

— Мы с собой ее не захватили.

Он засмеялся, снова сел на место и, удобно устроившись, погладил жену по ее каштановым волосам. Та прильнула к нему, словно кошечка, пользующаяся в этом доме особыми привилегиями.

— Ты думал, дом будет окружен ребятами из Особого отдела в плащах и черных шляпах? Я же говорил тебе, что не предаю своих людей, дорогой мой. Однако я уклоняюсь от темы. На чем мы с вами остановились?

— Наши заатлантические коллеги вот-вот собирались объявить в прессе о переходе «Интернэшнл Чартер» под их финансовый контроль, установив высокую цену на оставшиеся акции, — сказала Сью.

Хотелось бы мне знать хотя бы половину того, что знала она. Руперт, наверное, выбалтывал ей все секреты в минуты умиротворения после занятий сексом. Уровень ее осведомленности явно должен превышать уровень премьер-министра. Прекрасная мысль: а что, если она — русский агент? И посылает информацию в Москву с помощью радиопередатчика, спрятанного в их лимонного цвета биде. И вот она разоблачена МИ-5. Отправлена в тюрьму. Позже обменена на заблудшего британского бизнесмена. Руперта обменивать не станут, ведь кто-то должен быть виновен; Руперт Квин, имея стольких врагов, становится естественной жертвой. И вот он заключен в тюрьму. Закрытый суд. «Врата Предателя» — и расстрел.

Я поспешно стряхнул с себя это сладкое видение, чтобы послушать дальше.

— Ах, да, — продолжил Руперт Генри, пригубив свое бренди и принюхавшись к нему, как наркоман, — совершенно очевидно, что мы не могли позволить американцам завладеть «Интернэшнл Чартер». Это стало бы событием десятилетия в мире шпионажа, — как если бы нам вдруг представилась возможность свободно покопаться в бумагах КГБ. Не говоря ужа о том, как я упоминал, дорогой мой, что «Интернэшнл» просто слишком полезна, чтобы принадлежать кому бы то ни было.

— Поэтому мы решили, что надо что-то предпринять. Ты проник туда, не вызвав подозрений, и начал поставлять нам информацию. Весьма полезную. Затем возник замысел провести операцию с Детманом — мы знали, какие результаты нам нужны. И ты поймал его, а американцам осталось посыпать пеплом свои солдафонские ежики на тупых головах. «Интернэшнл» их перехитрила. Между ними назревала жуткая ссора — ты ведь знаешь, нет ссоры серьезнее, чем между бывшими любовниками.

Тут вмешались мы. Рассказали им, что мы сделали, и что заполучили. В бумагах Детмана нашлись некоторые детали, ставившие американцев в неловкое положение. Мы им сказали, что все, что нас интересует, — чтобы «Интернэшнл Чартер» вернулась в свое прежнее состояние независимой организации. После чего американцы повели себя очень нехорошо и потребовали обратно свой заем. Типичный случай злости от бессилия. Если они не могут владеть «Интернэшнл», то не хотят, чтобы ею владел кто-то еще. Короче, нам пришлось искать деньги.

В конце концов все закончилось шпионской «складчиной». Каждый отстегнул понемногу — мы, французы, русские, немцы. Китайцы, разумеется, отказались, но с ними всегда трудно иметь дело.

Заем был возмещен, и все остались довольны. «Интернэшнл» будет продолжать оказывать свои неоценимые услуги всем. Забавно, когда мы пустили шапку по кругу, самую крупную сумму пожертвовали наши старые друзья из мафии. Они были очень щедры.

Я лишь кисло улыбнулся и подумал о том, какие мрачные обеты относительного моего будущего были даны в массивном белом здании на Потомаке.

— Это, наверное, была исключительно дружеская встреча, — язвительно заметил я, — вас с вашими соперниками, собравшимися ради общего дела. Похоже, вы лучше уживаетесь с русскими, чем с США.

— Не то, чтобы лучше уживаемся, дорогой мой, мы просто понимаем друг друга. Наша страна — шлюха или, может быть, содержанка. Мы зависим от других, чтобы продержаться на плаву и продолжать по привычке жить лениво и расточительно. Русские знают, что мы не укусим «руку дающего». В любом случае, мы все — профессионалы.

— Как насчет моего нового паспорта и бумаг?

Руперт с грустной улыбкой посмотрел на меня.

— Ты ведь шутишь, мой милый, верно?

Я отрицательно покачал головой.

— Мы можем сделать тебе новый британский паспорт, если захочешь, или отправить к хорошему специалисту по фальшивым документам. А что касается бумаг, тебе известно не хуже меня, что если ты туда попадешь, то и останешься там до конца света.

Не могу сказать, что это повергло меня в шок, — деньги были у меня, а пешке и не следует ждать большего. Руперт взглянул на свои тончайшие золотые часы на таком же тонком золотом браслете.

— Боже, наш лидер выступает по телевидению. Я должен посмотреть. Он может что-то сообщить, чего я не знаю.

Руперт встал и укутал свое коротенькое тельце пурпурной бархатной домашней курткой. Потом отодвинул панель на обитой шелком стене, и нашим взорам предстал большой телевизионный экран. Усевшись вновь, Квин стал нажимать кнопки на пульте дистанционного управления. Экран быстро засветился, и появился премьер-министр. Он выглядел мрачным, однако, как всегда, уверенным, и говорил о текущем финансовом положении страны.

Среди разглагольствований о кризисе, фунте стерлингов, торговом балансе и разнице в доходах он втиснул пересыпаемую благодарностями просьбу к «нашим старейшим союзникам», добавив, что с ними мы не всегда находим общий язык. Затем он швырнул кость нашим друзьям за железным занавесом, с которыми, как он сказал, у нас завязывается содержательный диалог. Особенно с бандой старика Тито.

Квин был прав. Наша страна проституирует. Наша империя канула в прошлое, а наш народ ленив по-прежнему. Мы умны, самобытны, связаны кастовыми предрассудками и малочисленны. Чем скорее мы почувствуем себя еще одной небольшой страной и забудем о ныне бесполезной роли мирового арбитра, тем лучше. Уже многие годы с нами никто не считается; именно осознание этого факта доставляет нам боль. В то же время всем прочим странам мы поставляем стиль жизни и общие тенденции, как и подобает образцовой маленькой шлюхе. Я же был просто сутенером, суетившимся ради некогда великой Британии между громыхающими оружием сверхдержавами, которые сегодня правят миром.

Закончив свою речь на мажорной ноте (курс фунта поднялся на несколько десятых, а национальный золотой запас не стал меньше), премьер-министр исчез с телеэкрана. Я встал и помог это сделать Веронике, которая уже изрядно набралась.

— Ну, нам пора. Спасибо, Сью, за ужин. Спасибо, Руперт, за выпивку и подарок, — я постучал по чемоданчику. — Это был самый памятный вечер в моей жизни, и в старости, впав в маразм, я расскажу обо все своим внукам, — если к тому времени операцию рассекретят.

Наш радушный хозяин проводил нас до двери.

— Не влипни в какую-нибудь историю, Филипп, по пути домой, мне бы не хотелось, чтобы ты потерял мои деньги. И если собираешься отдохнуть вместе с моей сотрудницей мисс Лом — обязательно дай знать, куда вы поедете.

Спускаясь по ступенькам, я обернулся и спросил:

— Я и сейчас работаю на вас?

— Ну, не совсем так, дружок. Я считаю, ты слишком нагло себя ведешь, чтобы заключать с тобой постоянный контракт. Но тот, который ты подписал перед поступлением в «Интернэшнл», к нашему удовлетворению, еще далеко не закончился. Если ты будешь паинькой, мы подумаем о его продлении.

Я показал ему язык.

— С тебя прощальный поцелуй, дружок.

Он захлопнул дверь, и мы, держась за руки, побрели к Белгрэйвия-сквер, чтобы найти такси. Дождь почти перестал, и водянистая луна пробиралась над Лондоном, скользя меж серых рваных облаков. Было тепло, и чемоданчик в руке поднимал мое настроение.

Мы встали на краю тротуара, напротив западногерманского посольства, наблюдая, как огибающие площадь автомобили проносятся по мокрому асфальту, тускло отражавшему свет уличных фонарей.

— Что будем делать, Фил?

Я пожал плечами. Ни намека на такси, словно мы были в перуанских джунглях, а не в центре Лондона.

— Потратить часть этих денег, я полагаю. Ты мне поможешь?

Она захихикала и поцеловала мне ладонь.

— С наслаждением.

— Ну, ты не слишком заводись.

Откуда-то вынырнуло такси; желтоватый фонарик на крыше показывал «свободен». Я выскочил на дорогу, неистово размахивая чемоданчиком, — и проклятые замки расстегнулись. Десятифунтовые купюры разлетелись по всей Белгрэйвия-сквер, устлав ее почти сплошным ковром. Казалось, мы собирали их целую вечность. Бог знает, что подумал о нас таксист, но когда мы приехали домой и снова пересчитали деньги, тридцатки как не бывало. Да я еще дал этому болвану пятерку на чай.

В девушке было что-то неуловимое, выделявшее ее среди сотен подобных.

Джек Марлоу впервые увидел ее выходящей из зеленого автобуса, прибывшего из Лондона и остановившегося возле башни с часами на Хейгете. Джек возвращался после неудачной попытки убедить лавочника обновить страховой полис и был в дурном настроении. Ему уже поднадоело убеждать людей, которым всегда кажется, что любая страховка становится западней, уверять их, что он, как маклер, может предоставить любую нужную информацию и выбрать самую подходящую для них компанию.

Появление девушки изменило ход его мыслей.

Держалась та очень прямо, пышная грудь распирала пестрый жакет. Белоснежная блузка дополняла ансамбль; незнакомка держала чемодан, зонтик и большую сумку из крокодиловой кожи; чувствовала она себя немного неуверенно.

Марлоу направился к ней.

«Не может быть, чтобы именно с ней у меня была назначена встреча на одиннадцать, — подумал он. — Такого просто не бывает».

Девушка обернулась и взглянула на него.

В фас она была не хуже, чем в профиль, а кожа оказалась просто восхитительна. Но в золотисто-карих глазах таилась тревога. Тем не менее смотрела она именно на Марлоу.

Тот осмотрелся вокруг, поблизости никого не было. Когда Джек вновь посмотрел на девушку, страх в ее глазах исчез.

Джек ожидал, что она с ним заговорит, но этого не произошло, она лишь взглянула на часы, показывавшие без двадцати одиннадцать.

Марлоу прошел в метре от девушки, ощутил приятный запах духов от ее каштановых волос и белой кожи. Двое мужчин средних лет, тоже уставившихся на незнакомку, направлялись к ней.

Марлоу остановился у перехода, пропустил несколько машин, пересек улицу. Отсюда Хейгет смотрелся наилучшим образом: видны были старинные здания главной улицы — Хай-стрит — некоторые из которых, в тюдоровском стиле, прекрасно сохранились. Позеленевшие от мха крыши из красной черепицы выглядели величественно и достойно.

На противоположной стороне Марлоу обернулся.

Девушка исчезла, как, впрочем, и мужчины; солнце сверкало на скульптурах башни и золоченом циферблате часов. Марлоу зашагал по узенькой мощеной Баттл-Лейн и остановился перед высоким домом, где некогда помещалась лавка. Напоминавшие соборные, окна в частых переплетах пропускали достаточно света, но оберегали от любопытных взоров.

Медная табличка гласила:

Марлоу пересек приемную и подошел к дверям как раз когда смолкли шаги. Судя по скрипу двери «Спидиуорк офис», свой дневной обход совершал почтальон. Закрыв входную дверь, он вернулся в бюро. Девушка все так же стояла у рабочего стола, настолько безмятежная с виду, что у Марлоу промелькнула мысль, не ошибся ли он, полагая, что она чем-то обеспокоена.

— Садитесь, — предложил он, придвигая стул и предлагая шкатулку с сигаретами, предназначенную для клиентов.

— Спасибо, не сейчас. .

— Я тоже пытаюсь не курить в бюро, — согласился он, — правда, в основном в целях экономии. — Свои слова он сопроводил невеселой улыбкой. — Дело у меня пока небольшое, но я надеюсь его расширить, мисс Уайлд. Ближайшие полгода покажут, способен я на это или нет. Одна из трудностей, с которой пришлось столкнуться, — проблемы с персоналом. В Хейгете все труднее находить хороших секретарш: как только они понимают, что чего-то стоят, то тотчас уезжают в Лондон, где заработки гораздо выше.

Он сделал паузу, но девушка никак не отреагировала. Казалось, она уже расслабилась, но ее красота теперь еще сильнее смущала Джека.

— Вначале у меня работали две секретарши по полдня, — продолжил он. — Одна оставила меня, отправившись рожать, другая просто не желала больше работать. Короче, мне нужен кто-нибудь, разбирающийся в вопросах страхования и способный принимать посетителей в мое отсутствие. Ибо гораздо больше клиентов можно найти на стороне.

— Я в этом сомневаюсь, — заметила она.

— Мне не хотелось вас разочаровывать, — решился наконец Марлоу, — но я не могу предложить вам больше семи фунтов в неделю. В долларах это вам покажется совершеннейшим пустяком.

— Я столь же хорошо считаю в фунтах, как и в долларах, раз прожила в Англии почти три года, — ответила она. — Но очевидно, это немного.

Подобный ответ не удивил его.

— Это все, что я рассчитываю получить сам, вся наличность бюро, — объяснил он, — Если дела пойдут лучше, то вы получите прибавку.

— Мистер Марлоу, — внезапно спросила она, — вы не хотите обсудить совсем другие условия?

— Смотря какие, — ответил он сурово. — Если речь идет об ассоциации…

— Нет, нет. Вы будете доплачивать процент к зарплате, если я привлеку клиентов?

— Конечно, если вы способны это сделать.

— Увидите, — бросила девушка, и Марлоу показалось, что она полностью уверена в своем успехе.

— Ну что ж, отлично, — заключил он. — Я положу вам, скажем, тридцать процентов комиссионных.

Но тут проснулась его подозрительность. Он с самого начала заметил желание девушки работать на него, но никак не мог понять почему. Не зная ни его, ни состояния дел… А если она сможет заняться клиентурой, зачем ей незнакомый наниматель в маленьком провинциальном городке?

— Если вы согласны на эти условия, вопрос оплаты меня больше не волнует, — заявила Леония Уайлд. — Полагаю, что вам нужны рекомендации, но… — она поколебалась, затем быстро взяла себя в руки, — к несчастью, те, что я могу вам предложить, — личного плана.

Марлоу показалось, что в этой фразе заключен ответ на мучивший его вопрос.

— Я смогу найти людей, охотно удостоверивших бы мою честность, — уверила она его, и в золотистых глазах проскользнули лукавые искорки, — но не могу предоставить вам рекомендаций о моих профессиональных возможностях. Два года я работала в лондонском филиале «Нью Уорлд Конститьюшн», но год назад перешла в небольшое маклерское бюро, которое вынужденно закрылось.

— Могу я видеть сертификат «Нью Уорлд Конститьюшн»?

— Конечно.

Она достала бумаги, Джек бегло просмотрел их. Те были столь же хвалебны, как и любой сертификат, выданный крупным американским офисом. Марлоу полагал, что у нее должны быть свои причины скрыться в невзрачном маклерском бюро, но если она сможет вести дела, то и такие рекомендации сойдут.

— Разрешение на работу в Англии у вас есть? — спросил он.

— Я родилась в Канаде и в нем не нуждаюсь.

— Умеете печатать?

— Да.

— Стенографировать?

— Да, довольно быстро.

— Хорошо ли вы знаете британские страховые компании?

Он ей задал несколько вопросов-ловушек, но она ответила на них к его полному удовлетворению. И Марлоу решился.

— Как насчет поработать месяц в качестве испытательного срока?

— Согласна.

Она старалась казаться спокойной.

— Но ведь вы не собираетесь ежедневно путешествовать из Лондона в Хейгет и обратно?

— Разумеется, нет.

— Когда сможете начать?

— Если сочтете нужным, хоть сейчас, — ответила она, — но полагаю, лучше бы мне вначале найти жилье. Я не переношу отелей.

— Ну, это не проблема. Здесь сдается столько комнат… Даже в доме, где…

Он хотел добавить «живу я», но вовремя остановился.

— …Где живут несколько моих друзей. Полагаю, свободная комната там найдется. А лучше всего связаться со «Спидиуорк Бюро» этажом ниже, у них есть список семейных пансионов. Я сейчас же позвоню директрисе и предупрежу о вашем визите.

— Вы очень любезны, — поблагодарила Леония. — Я смогу начать работу сразу, как устроюсь?

— Тотчас же. Остается вопрос с вашим багажом.

— О! Это не проблема. Вы не верите, что я за месяц испытательного срока привлеку приличное число клиентов, мистер Марлоу?

— Я хочу просто убедиться, что мы сможем работать вместе.

— И что я хоть как-то разбираюсь в страховании, — сухо подытожила она. — Не будете вы любезны позвонить в бюро?

Набирая номер, он чувствовал на себе насмешливый взгляд девушки.

— Добрый день, Кэт, — приветствовал он снявшую трубку женщину. — Я направляю к вам мисс Уайлд, свою новую секретаршу. Она нуждается в жилье. Пожалуйста, постарайтесь найти что-нибудь подходящее… Спасибо.

Повесив трубку, Джек пояснил:

— Их бюро печатает большую часть моей почты… Спросите миссис Симпсон.

— Спасибо.

Леония Уайлд поднялась, подавая руку.

— Вы очень любезны, и я надеюсь вас не разочаровать. 

Он проводил ее до двери, но девушка не позволила взять чемодан, который, как ему показалось, был слишком легок. Пришлось вернуться к себе.

«Повезло», — подумал он. Затем вспомнил, что поддался очарованию прелестной девушки и даже не проверил ее способности стенографистки и машинистки.

Услышав скрип открывающейся двери «Спидиуорк», Марлоу подошел к окну в приемной и выглянул на улицу. Но Леония довольно долго не появлялась.

Может быть, изучала обстановку?

Наконец она появилась, посмотрела налево и направо, затем быстрым шагом направилась к реке, старому мосту и жилой части города на противоположном берегу.

На углу Баттл-Лейн девушка остановилась и вновь осмотрелась вокруг.

— Можно подумать, что она боится слежки, — вслух произнес Марлоу и рассмеялся. — С какой стати?

Он перекусил чаем с сэндвичами, а в два тридцать услышал на лестнице шаги.

Вошла Леония Уайлд, на этот раз с пустыми руками.

— Пришла с отчетом, — заявила она своим певучим голосом.

— Вы нашли комнату?

— Ну да. В большом старинном доме, хозяйка — просто прелесть. Думаю, мне здесь понравится.

«Я буду с ней работать», — возликовал Марлоу, но оставил эту мысль при себе. Теперь он будет думать только о делах. Надо показать ей досье, счета и адреса, ввести в курс всей бюрократической рутины.

После часового объяснения он отдал ей печатать отчеты. Она с ними отлично справилась.

В пять тридцать Джек отправил ее домой, задержавшись на полчаса, чтобы самому отправить почту. Затем перешел мост и прогулялся вдоль берега реки, где уже расцвели каштаны. Через пять минут он уже входил в Ривер Вью, где снимал комнату.

Миссис Бродерик, его хозяйка, тут же полетела навстречу.

— Я сдала большую комнату окнами на улицу, мистер Марлоу, и не догадаетесь кому.

«Вы полагаете? — подумал Марлоу. — Кэт, храни тебя Бог!»

— Одной юной очаровательной американке, — продолжала миссис Бродерик с усилившимся от возбуждения шотландским акцентом. — Она приехала в Хейгет и рассчитывает некоторое время здесь прожить.

— Счастлив буду с ней встретиться, — вздохнул Марлоу.

У него была комната на третьем этаже с видом на реку. Проходя мимо свежесданной комнаты, так и тянуло постучать, но он не сделал этого.

Вернувшись в родные пенаты, он без особого интереса развернул газету. Тем не менее небольшая заметка привлекла его внимание. Речь шла о пожилом ювелире, найденном убитым в своей лавке. Дело было темным, и лишь слово «страховка» заставило его продолжить чтение. Жертва — Лестер Джиллик — намеревалась на всякий случай застраховать свои драгоценности. Бедняга.

Открывая последнюю страницу, Марлоу подумал:

«Интересно, что она сейчас делает?»

На этот вопрос ему могла бы ответить миссис Бродерик, которая только что вошла, неся постельное белье и одеяла, в большую комнату. Она не постучала, поскольку руки были заняты, и увидела, как девушка отскочила от окна, к которому прилипла с газетой в руке.

— Мисс Уайлд?

— Да, мистер Марлоу?

— Мне надо зайти в пару мест, затем без четверти четыре я буду в конторе Эйнсуорта. Ко мне вопросов нет?

— Нет, спасибо, все идет нормально.

— Вы очень быстро освоились, — искренне признал Марлоу.

Леония, занявшая в приемной большой письменный стол у окна, могла теперь наслаждаться видом улицы, даже не поднимаясь с места.

Марлоу начинал привыкать к быстрому стрекоту пишущей машинки, американскому акценту своей секретарши и тревожному стуку ее каблучков. Воистину она была способнее всех его предыдущих служащих и, казалось, просто приносила удачу. Немало местных деловых людей, заинтригованных приездом иностранки, посещав ли контору Марлоу, как он был уверен, просто затем, чтобы увидеть вновь прибывшую. Хейгет с населением в тридцать тысяч мало походил на крупный город.

Если судить по телефонным звонкам, по крайней мере, трое искали встречи с Леонией.

— Не дожидайтесь меня, — бросил он. — Закройте дверь и положите ключ под коврик, если я не вернусь до вашего ухода.

— Хорошо.

Минуя второй этаж, он увидел открытую дверь Кэт Симпсон и понадеялся, что Кэт его не остановит. Но та внезапно появилась с карандашом в руке.

Кэт была женщина лет пятидесяти, пухленькая, любезная, седовласая и чрезвычайно способная.

— Зайдите на минутку, Джек, если можно.

— У меня совершенно нет времени.

— У вас никогда нет времени поговорить со мной, но на этот раз вы его найдете, — твердо заявила Кэт.

Марлоу покорно последовал за ней. Бюро занимало три комнаты, та, где помещалась Кэт, была самой маленькой.

— Джек, что вы вообще знаете о нанятой вами секретарше?

Марлоу почувствовал раздражение, но Кэт никогда не задавала вопросов попусту.

— Она великолепный работник, — ответил он.

— Вы знаете, откуда она взялась?

— Из Лондона.

— Я хочу сказать, из какой компании. Не подумайте, что я пытаюсь вмешиваться в ваши дела, Джек, но она тайна и для вас, и для меня… Нет, не перебивайте! Я обедала вчера вечером с миссис Бродерик, вы ведь знаете, я хожу к ней раз в неделю, и она мне сказала…

— Кэт, я знаю, что вы действуете в моих интересах, но не понимаю, почему должен заниматься личной жизнью мисс Уайлд, если меня устраивает ее работа.

— Я возражать не собираюсь, но прежде чем послать меня к чертям, позвольте мне напомнить, что я вам в матери гожусь, — полушутя провозгласила Кэт. — Вы знаете, что у нее почти не было с собой багажа? Все ее наряды, кроме тех, которые были на ней, куплены здесь.

Марлоу был удивлен, но не проронил ни слова.

— Два костюма, два летних платья, нижнее белье, чулки… — все куплено в магазинах нашего добропорядочного города.

— Что здесь невероятного, если женщина обновляет свой гардероб? — спросил он, растягивая слова.

— Косметика, ночные сорочки, плащ, платки, — это уже не обновление гардероба.

— Мне не хотелось бы казаться бестактным, но вы, пожалуй, слишком далеко заходите в своих рассуждениях.

— Не я. Это Бродди… Миссис Бродерик, это она сказала мне об этом. Можно сказать, что эта девица сбежала оттуда, где жила, в чем была, и вынуждена была заново купить все необходимое. Если вы не находите это странным, то я иного мнения. Бродди утверждает даже большее: Леония, кажется, пугается собственной тени.

— Это абсурд!

— День и ночь она держит свою дверь закрытой на ключ. И каждый раз проверяет, хорошо ли закрыта входная дверь дома… Бродди заметила это. Вчера вечером, еще до вашего возвращения, пришел один тип собирать пожертвования для церковного прихода, так при виде его ваша новая секретарша так разволновалась…

— Бродди dixit, — прошептал Марлоу. — Правда, Кэт, вы не должны были…

— Три моих девочки заявили, что видели, как она долго не решалась выйти на улицу и осматривалась вокруг, будто боялась кого-то встретить, — неумолимо продолжала Кэт. — И если вы считаете меня старой сплетницей, печатайте сами ваши письма, когда в следующий раз останетесь без секретарши. Послушайте же меня, Джек: у вашей американки неприятности. Мне она нравится, Бродди также, мы обе готовы ей помочь. Речь идет о том, как это сделать, и должны узнать вы.

— Постараюсь, — обещал Марлоу, — но я полагаю, что она и сама способна выкарабкаться.

— Надеюсь, — ответила Кэт и сменила тему.

— Кстати, может быть, мне вернуть ключ от вашего бюро, ведь у мисс Уайлд есть свой?

— Уже год, как он у вас хранится, пусть все так и останется. У меня есть третий.

В глазах Кэт сверкнули огоньки.

— Иными словами, вы не уверены, как обернется с ней дело и не будете ли вы снова нуждаться в нас. Отлично, поступайте, как знаете.

Кэт была женщиной проницательной, миссис Бродерик — на редкость наблюдательной. Если к этому добавить факты, замечаемые самим Марлоу…

Задумавшись, он спустился по лестнице и на мгновение остановился перед входной дверью. Выйдя на улицу, Джек заметил на углу мужчину, смотревшего в его сторону. Иностранцы редко забредали на Баттл-Лейн, но ни один закон не запрещал им этого.

Марлоу свернул на Хай-стрит и заставил себя не оборачиваться. Недалеко от бюро была табачная лавка, и он внезапно решил зайти туда, чтобы осмотреться, оставаясь невидимым.

Иностранец вошел в подъезд, где помещалось бюро Марлоу.

Табачная лавка была пуста, и хозяин, мужчина в возрасте, с удивлением следить за наблюдающим за улицей Марлоу.

— Я кое-что забыл, сейчас вернусь, — извинился тот.

Поспешно вернувшись в дом, он стал крадучись подниматься по лестнице, прижимаясь к стене. Когда-то он научился этой штуке, если надо было тихо подняться в бюро в случае опоздания.

Дойдя до второго этажа, Джек услышал, как открылась дверь его бюро, и мгновение спустя послышался голос Леонии:

— Нет.

Марлоу вздрогнул, затем вновь замер. Он хотел застать иностранца врасплох. С бьющимся сердцем он медленно преодолел последние ступеньки и увидел, как мужчина исчез внутри и дверь за ним захлопнулась.

Теперь он крался по лестничной клетке. Незнакомец говорил, но слов разобрать не удавалось.

Тем не менее громкое «нет!» Леонии он услышал вновь.

— Не кричите, или вам это дорого обойдется, — угрожал мужчина.

Марлоу тихо повернул ручку двери. Кто-то тяжело дышал. Леония. Джек приоткрыл дверь в тот момент, когда мужчина приказал:

— Надевайте шляпку и следуйте за мной. Тут вы свое отработали.

— Нет.

— Мы понапрасну теряем время. Уйдем до того, как вернется Марлоу.

Мужчина казался очень самоуверенным: англичанин с характерным оксфордским акцентом. Леония ничего не ответила.

— Мне бы не хотелось применять силу, — продолжил мужчина, и под его ногами заскрипели паркетины.

Марлоу распахнул дверь, незнакомец стоял спиной к нему. Леония за своим столом, скрытая широкими плечами и головой незваного гостя, его не видела.

— Идемте же!

— Я не пойду с вами! — безнадежно возразила девушка.

Мужчина правой рукой перехватил ее запястье, едва не опрокинув на стол.

— Теперь вы будете послушны, верно?

Он отпустил руку, девушка рухнула на стул. Глаза ее яростно сверкали на побледневшем лице.

Мужчина, стоявший перед ней, опустив руки, был на голову ниже Марлоу, но очень крепок физически.

— Это один из ваших друзей, миссис Уайлд? — тихо спросил Марлоу.

Мужчина мгновенно развернулся на месте, приняв боксерскую стойку, чтобы избежать внезапной атаки.

На лице его застыло удивление. Не менее удивленная Леония поднялась. Последовала пауза. Марлоу, чувствующий себя хозяином положения, улыбнулся.

— Он не причинил вам боль?

— Нет, нет, благодарю вас, мистер Марлоу, — поспешно ответила девушка.

Глаза ее блестели, дыхание срывалось. Марлоу стоял между посетителем и дверью. Несмотря на туповатое выражение лица, он был довольно красивым мужчиной, и в его черных глазах светилась отвага.

— Вы слышали, — сказал он. — Я не сделал ей больно.

— Действительно, я все слышал, — ласково заметил Марлоу, — К несчастью, я не знаю, откуда вы взялись, но полиция, несомненно, займется этим. Вызовите, мисс Уайлд, номер 999.

Девушка не пошевелилась, только еще сильнее побледнела.

— Нет, она не вызовет ни полицию, ни кого-то еще, — уверил незнакомец, — И пойдет со мной. Не мешайте, Марлоу, или это выйдет вам боком.

— Что все это значит, мисс Уайлд? — спросил Джек, не теряя хладнокровия, — Кто этот человек?

Выдержка Леонии удивила его не меньше, чем поведение пришельца, уверенного в своей власти над ней. Да, в жизни этой девушки есть какая-то тайна.

Сейчас страх, казалось, превратил ее лицо в нежнейшее мраморное изваяние.

— Это… это друг, — наконец выдавила она. — Не… не волнуйтесь. Я… Он просто хочет поговорить со мной. Через несколько минут я вернусь.

Широкоплечий мужчина благосклонно улыбнулся.

— Видите? Мы старые друзья, и нам просто нужно перекинуться словечком. Может быть, вернувшись, она перескажет вам нашу беседу.

— Неужели все так просто? — Марлоу подошел к столу, — Вы действительно хотите пойти с ним, мисс Уайлд?

— Да, да. — Она открыла ящик стола и достала сумочку. — Я мигом.

Под довольным взглядом мужчины, называвшего себя ее другом, она надела маленькую шляпку и закрепила ее двумя шпильками. У мужчины были пухлые, хорошо очерченные губы и лишь тяжеловатость скул мешала назвать его настоящим красавцем. Несмотря на его акцент, что-то отдавало Центральной Европой.

Леония обошла стол, держа в руке сумочку и перчатки. В ее стремлении покинуть бюро со своим «другом» было что-то жертвенное, так же как и вымученная улыбка, адресованная Марлоу.

— Я закончу с почтой, если нужно будет задержаться вечером, — обещала она.

— Прошу нас извинить, — добавил мужчина, схватив локоть Леонии своими крепкими пальцами.

Марлоу счел, что настало время действовать. Схватив кисть иностранца, он заломил ему руку назад. Тот зарычал от боли, и Марлоу оттащил его от Леонии.

— Отпустите его! — закричала она.

Но Джек пнул мужчину к стене.

— Отпустите его! — вновь закричала девушка, словно в смертельном испуге. — Я хочу поговорить с ним.

То, как держал себя молодой человек, позволяло оценить мощь его плеч и мускулы толстой шеи. Взгляд его был жесток.

Леония взяла Марлоу за руку.

— Прошу вас, отпустите его. Он ничего мне не сделает, не беспокойтесь.

Марлоу ослабил нажим, но, ожидая ответного хода противника, тут же парировал удар; сам он ударил так, как его учили уничтожать врага. В глазах незнакомца мелькнули удивление и страх. После третьего удара противник обмяк и рухнул.

Марлоу отступил на шаг, затем, сжав зубы, повернулся к Леонии. Та была потрясена.

Джек размял мышцы онемевшей руки и улыбнулся, чувствуя, как улетучивается гнев.

— Служба в армии все же что-то дает, — заверил он. — А теперь рассказывайте мне все. Этот здоровяк придет в себя минут через десять, и я сомневаюсь, что у него появится желание вмешаться в разговор.

Он подвел ее к столу, усадил, сел сам и приготовился слушать.

На щеках Леонии выступил легкий румянец. Откинувшись на спинку кресла, она смотрела Марлоу прямо в глаза. Никогда еще не казалась она ему такой красивой, а при виде округлой груди, натягивавшей ткань белой блузки, его обуяло желание обнять ее. Что привело бы, впрочем, к совершенно комической ситуации. Достав пачку сигарет, он предложил одну ей и дал прикурить.

Взгляды их снова встретились.

— Я… я благодарна вам, — прошептала она.

— Право слово, не за что. Кто это?

Девушка не ответила.

— Я спрашиваю не из любопытства, — сухо уточнил он. — Я хочу знать, кто этот тип, чтобы понять, как вам помочь.

— Вы очень добры, — ответила она надтреснутым голосом, — но ничем не можете мне помочь, да я и не нуждаюсь в помощи, уверяю вас.

— Правда? Я так не считаю.

Лежащий на паркете мужчина все еще не шевелился.

— Мистер Марлоу, вы очень любезны, — торопливо продолжала Леония. — Я вам очень признательна, но, поверьте, не нуждаюсь в помощи. Мы… нам нужно утрясти одно дело…

Нет, она ничего объяснять не станет. У нее нет желания вмешивать Марлоу в свои дела. И Джек почувствовал, как его охватывает жалость.

— Сожалею, я уже видел себя в роли Дон Кихота.

Он поднялся, взглянул на поверженного противника и безразлично заметил:

— Все же он вошел в мое бюро без разрешения и пытался меня ударить. Следовательно, ему предстоит объясниться с полицией.

Марлоу направился к телефону и, не глядя на Леонию, снял трубку.

— Нет, нет, не вызывайте полицию!

— Но почему?

— Прошу вас!

— Нельзя же позволять таким негодяям вваливаться к людям и угрожать им.

— Послушайте, мистер Марлоу, не предавайте огласке эту историю. Уверяю вас, я смогу выпутаться сама.

— Или полиция, или объяснение, — холодно оборвал молодой человек.

— Будет гораздо лучше, если вы позволите мне самой заняться этим делом.

Она положила руку поверх его, мешая снять телефонную трубку.

— Леония, — мягко повторил он, — я предпочитаю услышать ваше объяснение, чем вызывать полицию. Выбирайте.

Он спрашивал, как поведет себя, если она вдруг его обнимет или зальется слезами. Как ему хотелось бросить чертов телефон, прижать ее к себе, забыть про все на свете…

Он отпустил руку, и телефон тут же зазвонил. Вздрогнув, Марлоу снял трубку.

Мужчина на полу зашевелился.

— Мистер Марлоу? — спросил женский голос, — Мистер Эйнсуорт желал бы знать, можно ли на вас рассчитывать. У вас без четверти четыре назначена встреча.

— Сожалею, — ответил Джек, — но проблемы личного характера не позволяют мне прийти. Принесите мои извинения мистеру Эйнсуорту и скажите ему, что…

Леония сделала знак и что-то прошептала.

— Секунду, не вешайте трубку!

Он положил руку на микрофон и негромко заявил:

— Нет, я не пойду на встречу к Эйнсуорту, не выслушав вас.

— Но вы потеряете клиента.

— Тем хуже, — И уже в трубку секретарше Эйнсуорта: — Сегодня вечером мне никак не удастся, я сам позвоню мистеру Эйнсуорту завтра с утра.

— Марлоу, вы хотите работать на меня или нет? — вмешался мужской голос. — Мне нужны люди, на которых я бы мог полностью рассчитывать.

Несмотря на серьезность тона Эйнсуорта, в его словах чувствовались почти отеческие нотки.

— Мистер Эйнсуорт, если бы не возникла проблема чисто личного плана, я уже был бы у вас, поверьте мне. Могу я перезвонить вам завтра утром?

— Хорошо, — проворчал старик. — Надеюсь, ваши проблемы уладятся.

— Большое спасибо, — ответил Марлоу. — До завтра.

И повесил трубку.

Детина встал на ноги и непонимающе осмотрелся вокруг. Леония с подавленным видом смотрела на него.

Он направился к двери, сунув правую руку в карман. Глаза зло блестели, но вся его агрессивность улетучилась.

— Я сообщу по телефону, где буду, — обратился он к Леонии. — И советую приехать без опозданий. Постарайтесь помешать этому тупице лезть не в свое дело, иначе…

— Просто так вы не уйдете, — оборвал Марлоу. — Вначале я хочу услышать ваши объяснения.

— Не пытайтесь задержать его! — закричала Леония.

Мужчина выдернул правую руку из кармана, в ней был пистолет. «Уэбб» двадцать второго калибра с такого расстояния вполне мог уложить насмерть. А здоровяк явно был готов им воспользоваться. Нетвердым шагом он направился к двери.

У Марлоу создалось впечатление, что, дойдя до ее, тот может выстрелить. Но у него и в мыслях не было пытаться выбить оружие.

У двери тот обернулся и саркастически заявил:

— На вашем месте я застраховал бы жизнь. Ибо если попытаетесь мне мешать, останется вдова и дети-сироты.

Леония повисла на Марлоу, пытавшемся последовать за ним.

— Прошу вас, оставьте его, он вас убьет.

Марлоу уже и сам понял, что гнев — плохой советчик. Дверь захлопнулась, слышно было, как ключ повернулся в замке.

Он обернулся, чтобы посмотреть на Леонию, замершую между ним и выходом. Ему хотелось признаться, что он безнадежно в нее влюбился, что он готов на все, чтобы ей помочь.

Но Джек совладал с собой. Вначале он решил выяснить, что связывает ее с этим мужчиной.

Подойдя к окну бюро, он увидел, как незнакомец бросил на него полный холодной ненависти взгляд, а затем все тем же неуверенным шагом направился к Хай-стрит.

В бюро вошла Леония.

— Предпочитаете рассказать всю историю здесь или вернемся в пансион? — спросил он.

— Я там все расскажу, — спокойно ответила она.

Больше они не перемолвились ни словом, пока не закончили работу и не собрались уходить. Марлоу перед этим позвонил Кэт, сказав ей, что кто-то подшутил над ним, заперев на ключ. Кэт послала одну из сотрудниц их выпустить.

В половине шестого Марлоу с Леонией вышли и зашагали по Ривер Вью.

Уже возле дома миссис Бродерик коренастый мужчина выбежал из подъезда. Марлоу едва удержался от восклицания. Сегодня каждый закоулок, казалось, таил неприятность. Ничего удивительного, что Леония была настороже.

Но скажет ли она правду?

Когда Марлоу с Леонией вошли, миссис Бродерик выходила из столовой с пустым подносом в руках. Хозяйка напоминала встрепанного попугая. Вошедших она встретила улыбкой.

— Я вижу, вы пришли пораньше. Не хотите пообедать в шесть тридцать вместо семи? А в семь я накрою двум другим постояльцам.

Обедали они молча — в углу надрывался телевизор, голос диктора все нарастал.

— Мы можем пообедать у мисс Уайлд? — спросил Марлоу. — Я помогу перенести блюда.

— Этим займется Бетти, — маленькие глазки миссис Бродерик заискрились. — Но обещайте мне не говорить все время о делах.

В ее голосе слышалось лукавство.

— Это я вам обещаю, — торжественно заявил Марлоу.

Миссис Бродерик удалилась легким шагом, исчезнув за дверью в кухню.

Марлоу со спутницей поднялись по лестнице.

— Вы не задержитесь надолго? — спросил молодой человек, остановившись на площадке лестницы.

— Дадите мне десять минут?

— Конечно.

Он проследил, как Леония вошла в комнату рядом с гостиной, выходящей в сад. Затем прошел к себе, занялся собственным туалетом, надел чистую рубашку и пиджак бордового велюра. Джек испытывал смесь радости и беспокойства. Подойдя к зеркалу, отражавшему широкую кровать, старый шкаф, стол, радиоприемник и запыленные книги, он осмотрел себя.

Нет, результат ему не нравился. Он не походил на Адониса, хотя черты лица были правильными, а взгляд прямым и честным.

Марлоу вышел из комнаты, и тут же зазвонил телефон и хлопнула входная дверь.

Его охватила паника: неужели Леония сбежала? Он рванулся к лестнице, затем остановился. Кто-то из жильцов поднимался по ступенькам: директор банка, мужчина средних лет, квартирующий здесь уже долгие годы.

— Добрый вечер, Марлоу.

— Добрый вечер, Джеффри.

— Сегодня великолепный день, не правда ли?

— Превосходный.

Джеффри снимал комнату напротив Леонии и сразу вошел к себе.

По лестнице поспешно поднималась Бетти.

— О, мистер Марлоу! Вас просят к телефону!

— Черт возьми! — выругался он и рассмеялся, увидев мину Бетти.

Ему не хотелось терять ни минуты до встречи с Леонией, и потому Джек стал спускаться, перешагивая через ступеньку. Телефон находился в углу вестибюля.

— Алло?

— Вы мистер Марлоу?

— Да.

— Совет: избавьтесь от Леонии Уайлд, — доверительно сообщил голос, — В противном случае вы попадете в переделку.

Незнакомец повесил трубку. Марлоу медленно проделал то же самое. Ему показалось, что он узнал голос сегодняшнего посетителя. Конечно, все это пустые угрозы, но они способны вызвать потрясение такого нервного существа, как Леония.

Решив о телефонном звонке ей не говорить, он постучал в ее дверь. Леония тут же открыла.

На ней было прекрасно сидящее светло-зеленое платье без рукавов.

— Я достал бутылочку джина, — сказал он, — подумал, что вы нуждаетесь в чем-нибудь бодрящем.

— А у меня скотч и бурбон, мы мыслим одинаково.

Она провела его к маленькому столику рядом с окном, где стояли бутылки, сифон и два стакана.

— Не желаете налить? Бетти сейчас принесет лед.

— Я выпью теплый джин с апельсиновым соком.

— Так приступайте.

— С удовольствием.

Оба чувствовали себя стесненно, что было неудивительно. Леония, конечно, не начнет разговор, пока не уйдет Бетти.

Марлоу подошел к окну и стал смотреть в сад. Там была небольшая лужайка с двумя яркими пятнами рододендронов. Две тонких березки отбрасывали стройные тени, но заходящее солнце все еще освещало комнату, сверкая на гранях стакана в руках Марлоу. Подошла Леония, и солнце осветило ее лицо. Молодой человек повернулся к ней и подумал, что она прочла его мысли. Он вновь должен был сдержать себя, чтобы не схватить ее в объятия.

В дверь постучала Бетти, держа чашу со льдом. С трудом верилось, что она дочь миссис Бродерик. Такая же рослая, как Леония, в свои восемнадцать она уже вполне успела сформироваться. Марлоу держал себя с ней по-дружески, но не более.

Он заметил, как она покраснела и упорно не отводила глаз.

— Все, Бетти, спасибо.

Та удалилась, бросив на Леонию взгляд, полный зависти и неприязни, да еще и хлопнув дверью. Марлоу удивленно посмотрел ей вслед.

— Бетти не в духе, — деликатно заметила Леония.

— Что будете пить? Скотч с содовой?

— Бурбон, пожалуйста.

Она следила, как он наполняет стакан, и внезапно сказала:

— Вы столь любезны. Здесь все в лепешку готовы расшибиться из-за меня. Но я не хочу навлекать на вас неприятности.

Она грустно посмотрела на него.

— Джек, не заставляйте меня вводить вас в курс дела. Все скоро будет кончено и навсегда забудется.

— Мы заключили договор, вы помните об этом?

— Но вы не знаете, кто этот человек, так что вы можете сказать полиции? И вы не сможете заставить меня говорить, — Она поднесла стакан к губам и отпила немного, — Джек, для меня же хуже, что вы обо мне заботитесь. Я не намерена вам ничего рассказывать. Мне нужно выкарабкаться самой.

Она говорила тоном, не допускавшим возражений. Джек почувствовал, как нарастает в нем гнев.

— Я должен знать.

— Джек…

— Не пытайтесь меня уговаривать! Вы обязаны рассказать, что случилось, ведь вы вздрагиваете каждый раз, как завидите незнакомца, боитесь полиции, называете своим другом громилу… Ну же, говорите!

Похоже, он напрасно терял время. На лице ее застыло упрямство.

— Все это касается только меня, — угрюмо буркнула она, — Не беспокойтесь.

— Но я беспокоюсь! Скажите, вас шантажируют?

— Что-то вроде.

— Ваша жизнь в опасности?

— Мертвая я не представляю никакого интереса для шантажиста, верно?

Джек поставил стакан. Дальше спора дело не шло.

— Если вам понадобится моя помощь, я всегда к вашим услугам, — проворчал он. — Уступить шантажисту — это еще больше увязнуть.

— Я к вам обращусь, если не смогу справиться сама, обещаю.

Он налил виски и постарался как можно искреннее ответить:

— Вот это хорошо!

Теперь он хотел, чтобы эта встреча поскорее закончилась.

— Может быть, пойдем посмотрим приличный фильм? — предложила Леония. — Вряд ли до завтра произойдет что-то новое.

Они отправились смотреть вестерн, и Марлоу получил от этого вечера больше, чем ожидал. Затем он проводил Леонию до двери, дружески пожал ей руку — она явно не надеялась, что он ее обнимет — и вошел в свою комнату.

В тот момент, когда он коснулся выключателя, чья-то рука перехватила его запястье, толкнула Джека внутрь комнаты и дверь захлопнулась. Другая рука схватила его за горло.

Он попытался ударить коленом, но лишь коснулся бедра нападавшего. Пальцы Джека вцепились в здоровенную лапищу, но удушающее давление на гортань не уменьшилось.

Голова у него закружилась, силы его покидали.

Внезапно в комнате зажегся свет и раздался пронзительный крик.

Неизвестный перестал душить его, и Марлоу рухнул у стены, смутно осознавая появление Бетти на пороге.

Нападавшим оказался «друг» Леонии.

— Что происходит? — крикнул кто-то.

Это выскочил Джеффри, второй жилец.

Пришелец выскочил из комнаты и бросился к лестнице. Затем раздался возглас: «Задержите его!», глухой шум, торопливые шаги.

Джек хотел броситься следом, но Бетти обхватила его руками:

— Нет-нет, не ходите, он может вас убить!

Джеффри вбежал в комнату и застыл на месте, видя Марлоу в объятиях Бетти. Внизу с грохотом захлопнулась входная дверь. Марлоу высвободился.

— Я только что вызвал полицию, — сообщил Джеффри.

Вот тут и появилась на лестничной площадке Леония. В ее глазах ясно читалось послание, адресованное Марлоу:

«Нет, ничего не говорите полиции».

Она явно знала, кем был нападавший.

Остальные считали, что речь шла о простом грабителе.

Полицейская машина не заставила себя ждать. Миссис Бродерик, окруженная жильцами, ожидала ее у двери.

Шея Марлоу болела, и он склонен был полагать, что мужчина убил бы его, если бы не помешали. Тем не менее на просьбу полиции описать нападавшего он ответил отказом.

Благодарность, прочтенная им в глазах Леонии, компенсировала угрызения совести.

Но почему она до такой степени боялась, что полиция сунет свой нос в это дело? И как такой громила мог быть ее другом?

Впрочем, у Марлоу был еще один объект размышлений: Бетти.

Ее мать отправила спать, заставив принять две таблетки аспирина и выпить стакан молока. Жизнь Марлоу спасла бедная влюбленная в него девушка. Ему вспомнилось, с каким порывом умоляла она его не бежать за бандитом.

С ней следовало обращаться с большим тактом, дабы избегать осложнений.

Но главной заботой, естественно, оставалась Леония.

Он прилично спал и проснулся рано, с удивлением увидев Бетти, несущую ему чашку чая. Едва ворочая языком спросонья, Джек рассыпался в благодарностях.

— О, не за что, — просто ответила она и поспешно вышла.

Перед завтраком он прошелся по пансиону.

Новость о налете стала общим достоянием, ибо несколько человек расспрашивали Марлоу о подробностях…

Вернувшись к себе, он встретил Бетти, сообщившую, что завтрак уже подан, а мисс Уайлд сейчас спустится.

Девушка была бледна, глаза ее влажно блестели.

— Спасибо, Бетти, — ласково сказал Марлоу, — И особенно за вчерашний вечер. Если бы не вы, то мне…

— Я ничего не сделала, — прошептала она и поспешила на кухню.

Остальные постояльцы разошлись. Леония и Марлоу завтракали вместе.

— Мне хотелось бы сказать вам, насколько я признательна за ваше вчерашнее молчание, — начала она.

— Надеюсь, вы докажете это тем, что все мне расскажете, — перебил ее Марлоу.

Она кивнула.

— Но лучше не здесь. Вы проводите меня в бюро?

— Конечно. Встретимся в саду.

Закончив завтрак, он вышел, закурил сигарету и стал ждать Леонию у выхода в сад.

Невысокий мужчина средних лет торопливо подошел к нему. С репортером местной газеты Пьетранджелли Марлоу был почти не знаком.

— Не могли бы вы детальнее описать мне вчерашнее ограбление? — спросил он. — У вас что-нибудь украли? Вас ранили? 

Его проницательный взгляд устремился на кровоподтеки на шее Марлоу.

— Вас пытались задушить, верно?

— Да.

— Правда ли, что Бетти Бродерик ворвалась в комнату и позвала на помощь?

— Если бы не она, то меня бы прикончили, — согласился Марлоу.

— Очень интересно… Она дома?

— Да.

— Я хочу с ней поговорить.

Тут появилась Леония, и они вместе направились в контору. Утро было свежо и прекрасно.

— Когда-нибудь, — заявил Марлоу, подойдя к мосту, — я куплю автомобиль. Вы водите машину?

— В Америке это делает каждый, кому исполнилось семнадцать.

Потом они молчали, пока впереди не показалась Баттл-Лейн. Возле дома, куда Марлоу вошел первым, ибо Леония боялась, что их будет кто-то поджидать в засаде, никого не было.

Марлоу чувствовал готовность к схватке. Он заметил, что несмотря на половину десятого пишущие машинки не стучали.

Не дойдя половины пролета до своего этажа, Марлоу остановился как вкопанный. Впереди темнел силуэт мужчины, видно было лишь туловище. Но было ясно, что это не бандит.

— Вне всякого сомнения это полицейский, — прошептал он на ухо Леонии.

И действительно, это был сержант Кланси из отдела криминальных расследований полиции Хейгета, Джек хорошо его знал.

В свои сорок пять лет, рослый и сильный, он выделялся румяным мальчишеским лицом и чрезмерно добропорядочными манерами.

— Привет, мистер Марлоу, надеюсь, я не напугал вас? — воскликнул он. — Добрый день, мисс.

Марлоу представил Леонию, та казалась спокойной.

— Счастлива познакомиться с вами, сержант, — кивнула она.

— Все завидуют Марлоу, нашедшему американскую секретаршу, мисс Уайлд, — уверил Кланси.

Марлоу распахнул перед ними дверь.

— Если вы из-за вчерашнего случая, то я ничего не могу добавить к своим показаниям.

— О! Вначале нам нужно сцапать громилу, а уж потом, если понадобится, просить вас его опознать.

Нет, я пришел по другому поводу; вначале простая формальность: мисс Уайлд, поскольку вы американская подданная, то должны известить о своем местонахождении и с вами хотели бы встретиться в управлении министерства занятости.

— Я почти всю жизнь прожила в США, но я — канадка, — заявила Леония.

— Тогда дело обстоит совсем иначе. Могу ли я посмотреть ваш паспорт?

— Он остался на Ривер Вью.

— Хорошо, это не к спеху. Другой причиной моего визита стали страховки. Мистер Марлоу, хотелось бы знать, знакомы ли вам подобные условия.

Сержант достал из плаща конверт и вынул из него документ в целлофановом пакете.

— Речь идет об условиях страхования драгоценностей; может быть, вы знаете, в какой компании они подготовлены.

Он протянул документ Марлоу.

Леония смертельно побледнела. Чтобы скрыть это, она направилась к картотеке в глубине комнаты.

Марлоу провел полицейского в свой кабинет.

— Это очень важно?

— Да, — ответил Кланси, — вполне возможно. Но думайте не спеша, я не тороплюсь… Доводилось вам встречать подобные документы прежде?

Марлоу сел и занялся документом, подобных которому ему встречалось немало.

Речь шла об условиях страхования ювелирных изделий на сумму около пятидесяти тысяч фунтов, с ограничением в пять тысяч фунтов на отдельную драгоценность.

— Нет, я никогда не видел этих бумаг, — вздохнул Марлоу, — Что в них особенного?

— Они помогут нам найти убийцу, — ответил полицейский. — Разрешите предложить вашей секретарше взглянуть на документ?

Марлоу слишком хорошо знал полицейского, чтобы попасть в ловушку. Голубые глаза Кланси хранили детскую наивность, но выражение такое появлялось лишь тогда, когда он пытался подцепить кого-то на крючок.

Бледность Леонии явно не ускользнула и от него.

— Конечно, — ответил Марлоу. — Подождите минутку. Мисс Уайлд, прошу вас.

Она пришла тотчас же, свежая и очаровательная в своей зеленой юбке и белой блузке. К ней вернулся естественный румянец, но вид был утомленным.

— Сержант хотел бы вас спросить об этих документах, — он указал на бумаги.

— Ознакомьтесь, — сказал Кланси, — и скажите, если они вам покажутся знакомыми.

Она прочла первый параграф договора и подняла голову:

— Через меня проходило немало документов подобного рода. Это обычный страховой договор.

— Посмотрите внимательнее. Приходилось вам видеть именно эти документы? Вы знаете не хуже меня, что у каждой компании собственная шапка на бланках. Нас интересует, какой фирме принадлежит данный формуляр?

Леония начала медленно, параграф за параграфом, читать договор. Почему Кланси принес этот документ в бюро Марлоу? В Хейгете не меньше дюжины страховых контор и еще больше маклеров.

Обстановка все больше накалялась. Кланси не сводил глаз с девушки. Документ содержал четыре листа, она прочла их до конца. Марлоу хотел заметить, что она перестаралась. Ведь если бы она уже видела эту бумагу, то узнала бы с первой страницы.

— Мне не доводилось раньше видеть этих документов, — наконец произнесла она. — Но я знаю, какая компания их готовила.

— Ну что же, отлично, благодарю вас, мисс Уайлд, — в глазах полицейского сверкнули огоньки. — Название компании?

— «Нью Уорлд Конститьюшн».

— Но это та самая… — начал Кланси и замолчал, нахмурив брови и оскалив зубы.

«Это чтобы покрепче подцепить тебя на крючок, дитя мое», — машинально подумал Марлоу.

— Ну да, я ее знаю, — воскликнул полицейский, — Американская компания, верно?

— Действительно, — довольно иронично подтвердила Леония, — Английские компании не составляют подобных преамбул.

— Уверен, что нет, мисс, — ответил Кланси, имитируя американский акцент. Леония не смогла сдержать улыбки, а Марлоу почувствовал, как его нервы немного расслабились. — Ну ладно, что вы можете сказать?

— Вот это вы заметили?

Она указала на строку второй страницы документа.

— Это знак английского фунта, он очень черен, похоже, что он был подтерт, а затем вновь отпечатан сильным ударом по клавише. А в двух других местах под ним заметен другой знак — доллара. Я думаю, что документ был отпечатан на машинке, у которой есть сразу два знака: доллара и фунта.

Кланси проницательно посмотрел на нее.

— Джек Марлоу, ваша секретарша просто золото, — заявил он. — Вы совершенно правы, мисс Уайлд. Вам приходилось когда-либо печатать на подобной машинке?

— Нет, но такая существует.

— Где?

— В Американском Информационном Центре, где я работала.

— И где ведут дела как с американцами, так и с англичанами, — торжественно объявил Кланси.

Забрав документ, он осторожно убрал его в целлофан.

— Благодарю вас, мисс Уайлд. А вас, Джек Марлоу, поздравляю с таким приобретением!

Он спрятал документ в карман плаща.

— Кто-нибудь из вас слышал о некоем Лестере Джиллике?

Марлоу вспомнил: это Джиллика нашли убитым в его ювелирной лавке.

Но Кланси на него и не смотрел. Он целиком сосредоточился на Леонии.

Леония, не дрогнув, выдержала суровый взгляд Кланси.

— Это имя ювелира, убитого в начале недели? — спросила она.

— Да, — кивнул Кланси, став несколько любезнее. — Бедный старикан, собравшийся поправить дела сменой страховой компании и уменьшением процента выплат. Вот к чему это привело!

Леония улыбнулась.

— Люди не раз меняют страховые компании и остаются живы.

Кланси рассмеялся.

— Естественно! — Он повернулся к Марлоу. — Хитрая бестия ваша секретарша, не удивительно, что половина Хейгета вам завидует. Вы не должны ее скрывать, Джек. Этой юной особе стоит принять участие в нашем празднике. Американцы, как правило, люди контактные, не так ли, мисс Уайлд?

— В основном, да.

Кланси взял свою шляпу и тут лицо его просияло, будто в голову пришла гениальная мысль.

— Джек, почему бы вам не сводить завтра мисс Уайлд на весенний бал, устраиваемый в спортивном клубе? У нее будет повод завести новые знакомства. Вас это устраивает, мисс Уайлд?

— Вполне.

— Отлично! — воскликнул Кланси, — а я возьму для вас билеты.

— Но я не уверена, что останусь здесь на уик-энд, — запротестовала Леония.

— Нет?

Лицо Кланси вытянулось, он принялся крутить в руках шляпу. Марлоу задумался, к чему он строит из себя клоуна. Наверняка для этого есть серьезный повод.

— Будет очень жаль! Постарайтесь остаться, а я найду для вас пару билетов. Если вас смущает отсутствие достаточно элегантного наряда, — любезно продолжал он, — то это не имеет никакого значения. Весенний бал не из разряда протокольных, и нет необходимости подыскивать обновы.

Он явно знал: она купила множество новых платьев в разных частях города.

— Это меня не волнует, — отмахнулась Леония.

— Превосходно, — Кланси хлопнул Джека по плечу. — Попытайтесь уговорить ее, Джек, она будет королевой бала. А теперь мне пора, нужно допросить свидетелей несчастного случая. То, что случилось с Хариссоном, — просто ужасно. Бедняга, так погибнуть. Руль совершенно размозжил ему череп.

Он покосился на Леонию, словно желая оценить произведенное на нее этой кровавой историей впечатление. Она даже глазом не моргнула.

— Ну что ж, прощайте, дорогу я знаю, не беспокойтесь, — раскланялся Кланси перед тем, как исчезнуть.

Марлоу пошел закрыть за ним дверь. Когда он вернулся, Леония стояла перед окном, но происходящее на улице ее явно не интересовало.

Вся побледнев, она пыталась улыбнуться.

— Если вы действительно в сложной ситуации, почему бы не довериться мне? — спросил Марлоу. — Может быть, я смогу помочь найти выход.

Девушка не ответила.

— Вы знали этого Лестера Джиллика? — попытался добиться он ответа.

Она молча выпустила клуб сигаретного дыма.

Джек попытался поднажать.

— Если вы знали его, то полиция вскоре это выяснит. Вам не удастся остаться незамеченной, Леония. Странно, что даже после визита сюда Кланси вы не проронили ни слова о своих отношениях с Джилликом… если, конечно, они имели место.

Она взяла его за руку.

— Джек, чем меньше вы будете знать, тем лучше для вас. Если полиция станет задавать мне вопросы, я сумею на них ответить.

— Не думайте, что я все это просто забуду, — воскликнул Марлоу. — Кланси не такой простак. И не без умысла он говорил о новых платьях. Он знает, что вы приехали сюда в чем были и здесь оделись с ног до головы. Ему не терпится узнать, с чего вы вдруг уехали столь поспешно. Мне это хочется знать не меньше. Как и о вашем драгоценном друге… том, что пытался задушить меня вчера вечером.

— Точно, — живо ответила Леония. — Но говорить об этом с ним мне, я не могу позволить вам рисковать из-за меня.

— Перестанем ходить вокруг да около. До приезда сюда вы знали об убийстве Джиллика?

— Джек, — ответила она удивительно спокойно, — почему вы продолжаете меня изводить? На ваши вопросы отвечать я не буду. Станете настаивать — уйду и от вас, и от миссис Бродерик. Но мне бы не хотелось уезжать. Мне хорошо и у вас, и у нее… Здесь я могу немного расслабиться. Позвольте мне мои проблемы решать самой.

Марлоу взвесил все.

Если она покинет город, это ничего не решит. Поскольку она работает на него и живет в одном с ним пансионе, он сумеет ее защитить.

Погасив сигарету, он постарался скрыть раздражение.

— Хотите вы этого или нет, но я обыкновенный человек. И когда вижу или слышу то, что вызывает у меня любопытство, стараюсь всеми способами найти объяснение. Когда кто-то вначале принимает негодяя, а после появляется полиция, я спрашиваю себя — почему? Но я сейчас не буду ни о чем больше спрашивать, дождусь, когда вы поумнеете. Только не исчезайте. Если вы уедете, придет полиция, и мне придется рассказать им все, что я знаю.

— Джек, я обещаю вам не уезжать.

— Леония, — глухо сказал он, — когда вам понадобится помощь, я хочу, чтобы вы обратились ко мне.

— Спасибо, Джек, — взволнованно ответила она.

Молчание прервал телефонный звонок. Марлоу снял трубку, ибо Леония занималась почтой в приемной.

— Добрый день, мистер Марлоу, — услышал он знакомый голос, — говорит секретарша мистера Эйнсуорта. Он будет свободен сегодня утром в десять тридцать и хотел бы знать, подойдет ли вам это время.

— Конечно, спасибо.

Марлоу повесил трубку весьма ободренным. Если Эйнсуорт оказывает ему такое внимание, это добрый знак.

Вошла Леония, держа в руке дюжину писем.

— Мне кажется, тут ничего особо интересного, — заявил Марлоу, — Я просмотрю их и уйду, ибо сам Эйнсуорт назначил мне на десять тридцать и на этот раз не стоит заставлять его ждать. Вы отпечатаете эти договоры, на это понадобится почти весь день.

— Конечно, — кивнула девушка. Казалось, она вновь говорила искренне.

Быстро пробежав письма и сделав несколько пометок для Леонии, он прошел в приемную. Она не слышала, как он вошел.

Пишущая машинка, за которой она сидела, была сдвинута на край стола. Марлоу заметил написанное черными чернилами письмо. Всего несколько строк, причем верх страницы остался чист.

Леония подняла голову.

Марлоу удержался и не задал вопрос, готовый сорваться с уст, а просто сказал:

— Если я буду кому-нибудь нужен, скажете, что вернусь к половине двенадцатого. К тому же на три у меня назначена встреча.

— Хорошо.

Марлоу поспешил удалиться.

Ему было не по себе от мысли, что Леония осталась одна, и оказавшись на улице, Джек настороженно огляделся. Но не заметил ничего подозрительного.

Хай-стрит кишела народом, ибо началась ярмарка. Чтобы попасть в бюро Эйнсуорта, ему предстояло миновать здание комиссариата полиции, и проходя мимо, он бросил взгляд на окна здания, надеясь различить силуэт Кланси.

У него было впечатление, что за ним следят.

В пятидесяти метрах за комиссариатом в большом здании в стиле короля Георга размещались коммерческие фирмы, и Эйнсуорт там занимал этаж.

Часы пробили половину одиннадцатого, когда вошел Марлоу. Пухленькая молодая женщина с тщательным макияжем, одетая в черное облегающее платье, открыла дверь в кабинет.

— Входите, мистер Марлоу, мистер Эйнсуорт ждет вас, — торжественно объявила она.

— А, Марлоу, рад вас видеть, — Эйнсуорт бодро протянул свою бледную мягкую руку. — Как дела? Садитесь, пожалуйста.

У него был звонкий, немного наигранный голос, приветливые, даже несколько слишком, манеры, а румяным лицом он смахивал на мистера Пиквика. Сам хозяин кабинета устроился спиной к окну, чтобы посетители были хорошо освещены. Крепкий, упитанный мужчина с темными блестящими волосами, был как всегда безупречно одет; светло-серый галстук украшала крупная жемчужина.

Кабинет обставлен был по-современному, на столе стоял внутренний коммутатор с четырьмя кнопками. Эйнсуорт нажал на одну из них.

— Нас никто не должен беспокоить вплоть до новых распоряжений, — приказал он.

Затем отключил телефон и кашлянул, давая знать Марлоу, что ждет от него объяснений.

— Прошу извинить меня за вчерашнее, — сказал молодой человек. — Надеюсь не отнять у вас много времени.

— Пустяки, — отмахнулся Эйнсуорт и Марлоу показалось, что глаза его хитро сверкнули, — Даже к лучшему, что вы не пришли… ибо в тот момент я мог бы обмануться, признаю. Иногда я думаю, что предчувствия бывают полезны, а иногда — что приводят к катастрофе.

Столь напыщенные слова удивили Марлоу.

— Вы не пострадали в драке с грабителем? — продолжал юрист.

— О, вы в курсе? Нет, я чувствую себя прекрасно.

— О происшествии твердит весь город, и как я понимаю, дочь миссис Бродерик сыграла героическую роль?

— Верно.

— Прехорошенькая девица. Вас наверное удивит, что мы знакомы? Я вел дела ее отца, и весьма признателен ее матери. Но пригласил я вас сюда не для разговора о миссис Бродерик. Вы помните миссис Уилберфорс, одну из моих клиенток, которую вы консультировали по страхованию? Она очень довольна… как и все прочие клиенты, направленные к вам.

— Я счастлив, если это так, — смутился Марлоу.

Эйнсуорт сцепил свои пухлые бледные пальцы.

— Тем не менее, — продолжил он, — я полагаю, что вы не получаете того, что заслуживаете! — Фраза показалась Марлоу довольно двусмысленной, — Вы понимаете, что этот город довольно консервативен, — я говорю об ощущении традиций, а не о политике — и выдвигает дополнительные требования. Будь вы из местной семьи, дела ваши пошли бы много легче. Извините за откровенность.

— Напротив, я ее ценю.

— Очень хорошо. Поверьте мне, я сожалею о настроениях здешних жителей, но все-таки их надо понять. Позвольте задать вам один вопрос: прав ли я, полагая, что вам необходим партнер, располагающий солидным капиталом и клиентурой вне этого города, и имеющий влияние в самом Хейгете?

— Вы целиком и полностью правы.

— Хорошо. Ну что же, у меня есть клиент, желающий обосноваться здесь и интересующийся страховым бизнесом. Это опытный и богатый человек… Интересует ли вас это?

Марлоу навострил уши.

— Конечно.

— На каких условиях?

— Это зависит от того, чего он хочет: быть простым партнером или рассчитывать на ведение большей части дел? Меня интересует желающий работать в фирме. Какими капиталами он располагает и на какой процент рассчитывает?

— Речь идет об активном партнере, которому отойдет 49 процентов акций. Он инвестирует 5000 фунтов и рассчитывает на 10 процентов прибыли на каждую вложенную тысячу. Создается компания с ограниченной ответственностью. Вопрос о его жаловании остается открытым.

— Это кажется мне разумным, — согласился Марлоу.

В действительности предложение казалось ему просто невероятным. Пять тысяч фунтов капитала! Он силился скрыть свое удовлетворение.

— Рад буду встретиться с вашим клиентом.

— Это не заставит себя ждать, — ответил Эйнсуорт, придвинулся к Марлоу и тот понял, что назревает кульминационный момент. — Мой клиент сам ставит некоторые условия, Марлоу.

— Естественно.

— Ему необходимы гарантии, солидные связи, и это вполне естественно, верно? Он желает знать, что у вашего дела есть будущее, и что оно хорошо ведется. Короче, не желает строить песочных замков.

Марлоу улыбнулся.

— Он хочет быть уверенным, что я знаю свое дело.

— Вы поняли меня, Марлоу? Я обязан задать вам следующий вопрос: сочтете вы возможным, чтобы три-четыре недели с вами поработал ассистент, который ознакомится с вашей деятельностью и составит отчет для клиента?

Марлоу задумался, пытаясь понять, где в предложении ловушка. Многие бы сразу отказались из опасения, что посторонний человек сможет раскопать кое-какие деликатные секреты и воспользоваться ими по своему усмотрению. Но столь известный человек, как Эйнсуорт, в подобных махинациях участвовать не стал бы. Да и что у него за секреты?

— Все зависит от личности будущего партнера, — осторожно ответил он. — Почему бы ему не приехать самому?

— Он освободится лишь через несколько недель, и хочет сразу после этого занять свой пост в фирме. Что до ассистента, то он представит все необходимые гарантии. Оплатит его мой клиент.

— Так кто же ваш клиент? — спросил Марлоу.

— Ах, да! Сообщаю строго конфиденциально, Марлоу, что в данном случае я представляю мистера Кристофера Брайт-Ли. Мистер Брайт-Ли — видная персона в страховом деле, недавний президент Коммерческой Палаты…

Марлоу не поверил своим ушам.

— Но ему посоветовали уйти на отдых. Он собирается обосноваться в нашем районе, на полпути от Лондона к морю. Со своего поста он уходит в конце этого месяца и останется еще на месяц, чтобы ввести в курс дела своего преемника. После чего решит, состоится ли соглашение с вами. Вот вся корреспонденция по этому вопросу. Еще раз позвольте заметить, что все совершенно конфиденциально.

— Не беспокойтесь, — заверил Марлоу.

Бегло просмотрев письма, Джек обратил внимание, что Эйнсуорт дает о нем прекрасные отзывы.

— Я согласен на условия мистера Брайт-Ли, — сказал он. — Когда он направит проверяющего?

— В ближайший понедельник, если вас это устроит.

Брайт-Ли был фигурой известной, по сравнению с ним бизнесмены Хейгета казались любителями. Марлоу, оглушенный подобной удачей, попытался скрыть свою радость натянутой улыбкой.

— Согласен на понедельник, — кивнул он.

— Отлично. Ассистента зовут Вентри, он уже давно работает в Лондоне.

— Надеюсь, он не будет слишком взыскателен.

— Могу уверить вас, что мистер Брайт-Ли будет судить только о вашей профессиональной компетенции, — заявил Эйнсуорт. — Со своей стороны скажу, что ваши анкетные данные произвели прекрасное впечатление.

— Я счастлив слышать это, — у Марлоу даже сел голос. — Ну что ж, я жду мистера Вентри в понедельник утром.

— Я сам доставлю его к вам в десять утра. Договорились? Отлично! — Эйнсуорт потер руки в знак удовлетворения и продолжил: — Пожалуй, я уже достаточно оторвал вас от дел, поэтому больше задерживать не буду. Увидимся мы завтра вечером?

Вопрос удивил Марлоу, ибо они встречались лишь по делам. Затем он вспомнил, что Эйнсуорт был вицепрезидентом спортклуба и, следовательно, будет на весеннем балу. Его женой была самая очаровательная и общительная женщина города.

— На весеннем балу, — объяснил Эйнсуорт.

— Да, вероятно, я буду.

Конечно, он пойдет, и Леония тоже!

— Я вам представлю несколько людей, которых вы еще не знаете, — пообещал Эйнсуорт, положив руку на плечо молодого человека. — Надеюсь, с Брайт-Ли все пройдет как следует, Марлоу.

Но на улице у Марлоу все прекрасное расположение духа тут же улетучилось. Ибо в комиссариат вошел Кланси, и это вернуло его к неприятной реальности.

Подходя к ярмарочной площади, он заметил Бетти Бродерик. Держа сумку с продуктами, та терпеливо ждала у фруктового киоска. Джек заметил, что многие мужчины провожали ее долгим взглядом и подумал, что фигурой она чем-то схожа с Леонией. Ему хотелось пройти незамеченным, но это не удалось и пришлось с улыбкой подойти к девушке.

Бетти просияла, увидя его, даже не пытаясь скрыть своих чувств.

— О, добрый день, Марлоу!

— Привет, Бетти. Вся в бегах?

— В пятницу всегда так, — сказала девушка, — Мама всегда ищет что получше… но все же хочет сэкономить.

— Ее можно понять. Она здесь?

— У торговца птицей.

— Бетти, я обязан еще раз поблагодарить вас за…

— Ни слова больше, я счастлива оказать вам услугу, мистер Марлоу. Но пока мы одни, хочу кое-что вам сказать.

Глаза ее сверкали и говорила она вполголоса.

— Да, Бетти?

— Вот что: я уже видела этого человека раньше, он приходил расспрашивать о мисс Уайлд. И я уверена, что ждал он ее, а не вас.

А ведь малышка не глупа. И, возможно, права. Причем ни слова не проронила об этом полиции.

— Почему вы им ничего не сказали? — спросил Марлоу.

— Потому что это меня не касается. Я хотела вам услужить, мистер Марлоу. И еще одно. Я…

Она умолкла, завидя приближающуюся мать. Той только что адресовал любезное приветствие мистер Эйнсуорт, впрочем, оно осталось едва замеченным.

— Я встречусь с вами позже, — шепнула Бетти и зашагала впереди миссис Бродерик.

Эйнсуорт заметил ее и выразительно подмигнул Марлоу. Когда она поравнялась с ним, он по-отечески похлопал ее по плечу.

Марлоу вовсе не хотелось говорить с миссис Бродерик, которая с врожденной хитростью пыталась прояснить неясные вопросы о вчерашнем. Он улыбнулся ей и ускользнул. Образ Бетти тотчас вытеснила из его мыслей Леония. Ее нельзя было оставлять одну!

Почти бегом он возвращался в свое бюро, перескакивая через ступеньки, взлетел по лестнице.

Дверь агентства Кэт стояла приоткрытой, но никто не вышел. Не удивившись, он констатировал, что его дверь закрыта.

Джек повернул ручку.

Дверь была заперта на ключ.

Он окаменел, по спине пробежала дрожь. Джек постучал.

Ни ответа, ни звука.

Марлоу поискал свой ключ в карманах и открыл.

Приемная была пуста.

Дверь в кабинет стояла настежь. Пусто. Марлоу заметил на столе листок бумаги, схватил его и прочитал:

«Вернусь, если смогу».

К шести вечера Леония еще не вернулась.

Марлоу прилип к рабочему столу, пытаясь сосредоточиться на работе, не прислушиваться и не поднимать голову, как только на улице раздавались женские шаги. Уже раз десять он смотрел в окно и видел женщин немолодых, и средних лет, и юных. Машинистки из «Спидиуорк офис», казалось, только и делали, что входили и выходили.

Леония отпечатала все, что он оставил, и навела на столе идеальный порядок. В папке «На подпись» у себя на столе Марлоу нашел  десятка два писем. К нему заглянул агент крупной компании по страхованию жизни посоветоваться о возможном клиенте, тучность которого создавала проблемы медицинского плана. Агент был слишком разговорчив, но когда он ушел, бюро показалось Марлоу еще более пустым.

«Бесполезно обманывать себя, — подумал он. — За четыре дня Леония стала для меня смыслом жизни».

Он и думать забыл о предложении Брайт-Ли и грядущем появлении его представителя. К концу дня все же вспомнил и прикинул, что следует сделать: принести в кабинет новый стол из приемной. Не очень-то приятно, разумеется, работать в присутствии всеслышащего и всевидящего наблюдателя, но другого решения он не видел. У Марлоу был дополнительный телефонный аппарат и лишняя пишущая машинка.

Поддавшись порыву, он без отлагательства рьяно взялся за дело. Уже проталкивая в дверь стол, Джек услышал, как Кэт Симпсон крикнула ему снизу:

— Что там у вас, потасовка?

— Нет, я просто переставляю мебель.

— В следующий раз предупреждайте заранее, я куплю затычки для ушей. Всего хорошего, Джек.

— Пока, Кэт.

Слава Богу, она подниматься не стала. Знала ли она, что Леония вышла и не вернулась? И в котором часу это произошло? Куда та направилась?

Марлоу знал, что ответов ему не найти.

Она вернется, если сможет.

Если…

Что все это значит?

В половине седьмого вечера Марлоу ушел с работы, зашел отправить почту и зашагал по Ривер Вью. Ивы и березы по обоим берегам реки отбрасывали прохладную тень. Небольшие парусные лодки грациозно плыли по тихой воде. Все было спокойно, но только не на душе у Марлоу.

Миссис Бродерик тотчас спросит, где Леония. Почему она не пришла обедать, и так далее… Лучше утверждать, что Леония отправилась к друзьям.

Подходя к дому, он увидел в окне столовой миссис Бродерик. От хозяйки увильнуть невозможно, тем более та уже направилась к нему.

— Добрый вечер, мистер Марлоу. Вы один?

— Да. Мисс Уайлд обедать не придет. Она… она просила меня принести вам извинения.

— Тем хуже для нее, она упустит жареную курицу а-ля Мэриленд. Американские офицеры, жившие здесь во время войны, обожали это блюдо.

Они помолчали.

— Вы не уделите мне минут пять, мистер Марлоу? — продолжала хозяйка, — До обеда?

На этот раз отвертеться не удалось.

— Ну, разумеется.

— Не желаете пройти в салон?

Зал с высокими потолками был обставлен в викторианском стиле, и в нем создавалась уютная, несколько таинственная атмосфера. Миссис Бродерик прикрыла за собой дверь и сразу возбужденно перешла в атаку.

— Не поймите меня неправильно, мистер Марлоу, но я хочу спросить… Вы ответите откровенно?

— В чем дело?

Сердце Марлоу забилось сильнее.

— Вы ухаживаете за Бетти?

Джек был настолько ошарашен, что онемел. Прежде чем ответить, он увидел, как меняется выражение лица миссис Бродерик.

— Конечно нет, миссис Бродерик, это даже не приходило мне в голову. Что за дьявол мог такое предположить?

— Ну так вот, мистер Джеффри сказал, что вчера вечером вы обнимали ее и…

— Ну что вы, она пришла мне на помощь и хотела помешать мне броситься вдогонку за грабителем, потому…

— Она ждала вас в комнате? Вот что я хочу знать! Если вы склоняете ее тайно посещать вас, я попрошу немедленно покинуть мой дом, мистер Марлоу.

— Могу вас уверить, это не так! — воскликнул Марлоу. — Мне казалось, что мы достаточно выяснили вопрос.

— Ну ладно, если я ошиблась, приношу свои извинения, но Бетти уже давно питает к вам слабость, потому я и спрашиваю, не вздумали вы ее поощрять. Как бы ни было, а Бетти становится девушкой. Ей дают уже двадцать. Уж это вы, наверное, заметили? — вызывающе заключила миссис Бродерик.

— Я заметил, что она взрослеет, но не думаю, что интересуется мной.

— Возможно, вы этого не заметили, но факт остается фактом. Она обожает вас, другого слова не найдешь. Я же не могу помешать ей влюбляться, верно? Вы красивый молодой человек… Уже несколько дней ее поведение кажется мне странным; я чувствую, что она ревнует!

Ничто не укроется от материнского взора!

— Ревнует?

— Да, к мисс Уайлд, естественно. Сегодня Бетти была настолько потрясена, что я подумала, уж не ухаживали вы за ней до появления мисс Уайлд. Бетти поклялась мне, что нет, что вы даже никогда не пытались обнять ее… Но я не знаю, говорит она правду или нет.

— Она не лгала.

— О, теперь-то я понимаю, — сокрушенно заметила миссис Бродерик, — Разговор у нас с ней зашел после того, как она заявила, что сегодня вечером пойдет погулять. Я спросила, с кем, она ответила, что с двумя подругами, одна из которых Пегги Марч. Но я знаю, что Пегги сегодня вечером отправляется с матерью на встречу в приходе. Потому я стала выпытывать, не идет ли она на свидание с вами. Она отрицала, но заявила, что встречается с другом, нравится мне это или нет.

Миссис Бродерик на мгновение замолчала, меланхолично разглядывая пестрые шторы.

— Мне хотелось бы вам помочь, — произнес Марлоу, не находя слов. — Знай я все это раньше…

— Что меня беспокоит, — продолжала миссис Бродерик, — так это ее отказ признаться, с кем она встречается. Похоже, я оказалась не на высоте… Я надеялась, что моя дочь всегда будет со мной откровенна. Мне не хочется запрещать ей идти, так она еще больше замкнется… Знаете, я не вижу ничего предосудительного в том, что она влюбилась, но хотелось знать, в кого.

— Если бы я мог что-то предположить, то сказал бы вам.

— Но если случайно узнаете, скажете?

— Обещаю!

Миссис Бродерик распахнула перед ним дверь, и Джек задумчиво направился к себе. Воистину день был богат на сюрпризы и эмоции. Но любовные проблемы Бетти были Марлоу безразличны. Волновало его, что случилось с Леонией.

Надо ли обратиться в полицию?

Он переоделся к обеду, о котором вскоре известил гонг.

Бетти вышла из столовой, натянуто улыбаясь.

Джеффри, управляющий из банка, тотчас оказался возле телевизора.

Марлоу задался вопросом, почему он рассказал миссис Бродерик, что видел Бетти в его объятиях.

Обед был великолепен, но молодой человек мечтал лишь об одном: выйти из дома. Как только обед закончился, он тут же отправился к реке, озираясь вокруг, смутно надеясь встретить Леонию.

Когда пробило восемь, он повернул назад и встретил Бетти, которая, казалось, шла ему навстречу.

Уж не следила ли она за ним? Джек был удивлен, как поспешно она протянула ему руку.

— Ах, мистер Марлоу, я так рада…

— Добрый вечер, Бетти. Решили прогуляться?

Она тотчас отдернула руку.

— Что вы хотите сказать? Вы не…

Она замолчала, и глаза ее внезапно наполнились слезами. Прежде чем Марлоу успел что-то понять, девушка бросилась бежать вдоль набережной. Он смотрел ей вслед. Что-то слишком все запуталось. Он не мог понять, почему Бетти сочла, что он ждет ее, но похоже это было так. Или она приняла за молчаливое приглашение его уход в одиночку?

Марлоу подумал, что надо расставить все точки над «и» с Бетти в присутствии ее матери.

Он вернулся в пансион, но Леонии там не было. Джек никак не мог решить, известить полицию или нет. Леония опасалась, что Ярд узнает о существовании ее «друга». Ведя себя иначе, не создает ли Марлоу девушке еще больше проблем?

Поискав на полках старые газеты, он нашел ту, где описывалось убийство Джиллика. Но статья ничего не дала. Более поздние газеты только сообщали, что ведется следствие.

Как только Марлоу включил свет, в дверь постучала миссис Бродерик.

— Мисс Уайлд просит вас к телефону, — сказала она.

Марлоу бросился к аппарату и в спешке чуть было не сбил коробку, куда постояльцы клали деньги за разговор.

— Алло? — спросил он, переводя дыхание.

— Это вы, Джек?

Узнав голос Леонии, Джек облегченно вздохнул.

— Леони? Где вы?

— Я вам и звоню, чтобы сказать это… Сможете взять напрокат автомобиль? Сейчас же?

— Да, да.

— И приехать за мной? Мне очень жаль, что я причиняю столько неприятностей, но…

— Не стоит разговоров. С вами ничего не случилось?

— Нет, ничего, я…

Она не договорила.

— Где вы находитесь?

— Вам знаком Стэннинг?

Вопрос застал Марлоу врасплох. Стэннинг, небольшой приморский городок, располагался в тридцати милях от Хейгета.

— Да, знаком.

— Сможете вы меня встретить у входа в «Ройял»? Вы знаете этот кинотеатр?

— Да, конечно.

— Сколько вам понадобится времени?

— Положим, час. Может быть, чуть больше, вначале нужно найти машину.

— Ах, да, — расстроено вздохнула она, затем взяла себя в руки, — Неважно, все равно. Сейчас без четверти девять, буду ждать у «Ройял» в десять.

— Хорошо… А все действительно нормально?

— Ну да. Пока, Джек, и спасибо за все, — Она повесила трубку.

Джек набрал номер гаража, хозяина которого хорошо знал.

— Да, — ответил тот, — я могу ссудить вам старенький «эм-джи», столь вами любимый.

— Отлично, буду через десять минут. Залейте бак под завязку, Фред.

— Будет сделано.

Уходя, Марлоу заметил, что миссис Бродерик следит за ним из-за оконных штор. Видела ли она последовавшую за ним Бетти? Не рассеялись ли еще сомнения по поводу дочери?

Марлоу выбросил миссис Бродерик и Бетти из головы и рысцой пустился к гаражу. По дороге он встретил двух подружек Бетти, шедших под ручку, за ними плелись четыре ухажера того же возраста. Подчиняясь внезапному позыву, он остановился и спросил у девушек, не встречали ли они Бетти.

Одна из них молчала как рыба, а другая тотчас спокойно ответила:

— Нет, мы не видели ее, мистер Марлоу, но я знаю, что она гуляет с приятелем.

Ее тон и вид, казалось, добавляли:

«А если это вам не нравится, тем хуже».

Марлоу хотел ответить, что о дочери пусть беспокоится миссис Бродерик, но одумался и улыбнулся.

— Отлично, спасибо.

И быстро ушел под инквизиторскими взглядами всей компании.

Красный «эм-джи» уже ждал его перед гаражом. Хозяин, молодой еще человек в испачканном отработанным маслом комбинезоне, вышел навстречу.

— Все в порядке, Джек.

— Прекрасно.

— Все же обратите внимание на сцепление, но не беспокойтесь о шуме в заднем мосту. Крышка бака с горючим почти сработана, но заменю ее после вашего возвращения. Далеко едете?

— Нет, за город.

Марлоу уселся за руль, нажал стартер и машина устремилась вперед. Выйдя на трассу, он дал полный газ. Казалось сам мотор «эм-джи» беспрестанно напевал одно и тоже:

«Леония нуждается в коей помощи, нуждается в помощи…»

«Что за идиотизм», — подумал Марлоу, но назойливая фраза не входила из головы.

Не стоит дольше морочить себе голову: он влюбился в девушку, о которой ничего не знал; которая, возможно, замешана в загадочную историю… может быть, даже в убийстве Лестера Джиллика.

Марлоу принялся себя осаживать.

«Нужно, чтобы она этого не заметила. Сохранять спокойствие. Если она поймет, что я ее люблю, наши отношения станут ложными, чувства восторжествуют над разумом и… ситуация только усложнится».

В свете фар высветился указатель: «СТЭННИНГ».

Марлоу вновь испытал то же чувство — смесь страха и волнения, — когда, охотясь за противником, нужно убить врага, чтоб выжить самому.

Он миновал кинотеатр «Ройял» на главной улице. Стэннинг был всего лишь приморским поселком со старыми домами, где современные магазинчики казались неуместными. Освещенный кинотеатр казался пустым; за окошком тосковала кассирша.

Марлоу посмотрел на часы: без десяти десять. Он одолел маршрут в рекордное время. Пришлось поставить «эм-джи» на боковой улице, затем пешком вернуться к кинотеатру.

Полицейский разговаривал с водителем автобуса — один из таких зеленых автобусов привез Леонию в Хейгет.

Пробило десять. Девушка не появилась. Марлоу прогулялся перед кинотеатром. Десять часов пять минут. Десять десять. Он начал волноваться и уже дал волю своему воображению, но тут услышал быстрые шаги. Из кинотеатра вышла женщина.

Это могла быть и не Леония. Но это была она.

Девушка быстро прошла перед окошком кассы, шляпа несколько съехала на бок, одна щека бледная, другая красная; глаза смотрели так, будто она только что проснулась.

Марлоу испытывал странное чувство разочарования. Четвертью часа раньше он обнял бы ее, не думая о прохожих. Теперь же он, не торопясь, направился к ней навстречу.

— Джек, я опоздала? Извините, я заснула.

Она протянула руку, Марлоу пожал ее.

— Нет, нет, это не важно. Я только что приехал.

Но вся его радость от встречи улетучилась. Взяв за руку, Джек увлек ее в темную улочку, где стояла его машина.

— Должно быть, я выгляжу смешно? — спросила она. — Я чувствую себя полной дурой.

Голос ее звучал весело. Из-за нервного стресса? Марлоу подумал, что не ожидал подобного. Она держала его за руку, и он чувствовал тепло ее тела.

— Это неважно, — уверил он ее. — Не волнуйтесь… Вот машина.

— О! Спортивный «эм-джи»! — воскликнула девушка. — Он действительно хорош.

Почему Леония прикидывается такой веселой? Почему она заснула в кино?

Ему хотелось рассмотреть ее лицо, которое смутно вырисовывалось в свете фонаря, но видел он лишь ее улыбку.

Ни разу она не оглянулась вокруг, не выдала ни малейшего признака беспокойства.

Марлоу испытывал абсурдное чувство разочарования.

Все еще заинтригованный, Марлоу сел за руль, испытывая необъяснимое чувство разочарования. Но дело скрашивало присутствие девушки рядом.

Не нажимая на стартер, он спросил:

— Вернемся в пансион?

— Пожалуй.

— Вы обедали?

— Я пообедала, Джек, не беспокойтесь обо мне. — Она сжала его руку. — Не могу высказать, как я благодарна, что вы приехали за мной…

— Не стоит благодарности.

И тем не менее он не тронул машину с места; Джек ждал, что прежде Леония даст какие-то объяснения.

— Я еще не совсем проснулась, — сказала она, — но как только приду в себя, все обстоятельно вам расскажу. Только знайте, Джек, что у меня нет больше причин для беспокойства.

— Вот это уже хорошо, — машинально ответил он.

Казалось бы, его должна была переполнять радость, но нет, дурное настроение не развеялось.

— Что на меня нашло? — спрашивал он себя, — Почему я разочарован, видя раскрепощенность Леонии? Почему не потираю руки от удовлетворения при мысли о возможном нашем общем прекрасном будущем?

Позади машины раздались шаги и кто-то вдруг постучал в окно машины. Марлоу с бьющимся сердцем обернулся и увидел за стеклом лицо с парой сверкающих глаз.

Леония прижалась к спутнику.

— Извините за беспокойство, — сказал незнакомец. — У вас все в порядке?

— Ну… ну да, а что?

— Я хотел просто убедиться.

Внезапно мужчина включил фонарик и осветил вначале Марлоу, затем девушку.

— Какого черта, что вы делаете? — вскричал Марлоу.

— Простите. Все хорошего.

Мужчина удалился к своему велосипеду. Только тогда Марлоу узнал сержанта, виденного на Хай-стрит.

Марлоу взглянул на шоссе, там стоял еще один полицейский. Они, должно быть, следили за Джеком и его спутницей, ожидая, пока те сядут в автомобиль, чтобы подойти и получше их рассмотреть.

— Как вы думаете, что им от нас нужно? — спросила Леония.

— Разумеется, установить, кто мы такие, — объяснил Марлоу, нажимая на стартер, — Они явно ищут парочку, за которую нас и приняли.

Объяснение было притянуто за уши, и он это прекрасно сознавал.

Машина рванулась вперед, свернула на центральную улицу и вскоре городок остался, позади.

Марлоу чувствовал себя все более растерянным. События этого вечера не поддавались никакому объяснению. Оба молчали, и молчание становилось все тягостнее. Нарушила его она.

— Джек, я пыталась придумать наиболее доступный способ рассказать вам о происходящем, но это нелегко. Вначале кое-что мне обещайте.

— Что именно?

— Обещайте не задавать вопросов до конца рассказа.

— Хорошо, — кивнул он, чувствуя, что начал оттаивать. И даже не задумался, правду ли будет она рассказывать.

— Я вам напомню это обещание, — заметила она, и он увидел, что глаза ее устремлены на дорогу.

Шоссе начало петлять, и Марлоу пришлось сконцентрироваться на управлении машиной. Выскочивший из-за поворота велосипедист едва не угодил под колеса «эм-джи». Марлоу заметил табличку: «Снизить скорость», и тотчас же повиновался. Фары осветили на обочине среди деревьев площадку для стоянки. Марлоу свернул туда и остановился.

— Так я хоть не рискую сбить кого-нибудь.

— Вы правы.

После небольшой паузы она медленно заговорила:

— Ну что ж! Думаю, надо начать сначала, то есть с моего приезда в Лондон, где я стала работать на Американский Информационный Центр. Занималась проблемами страхования, ибо это моя специальность. Там моя работа была недолгой. В том же отделе мне предложили другую, но меня интересовало страхование. Это единственное дело, в котором я прилично разбираюсь. Поэтому я поискала место и нашла его в «Нью Уорлд Конститьюшн».

— Бьюсь об заклад, вы им заполучили множество клиентов, — буркнул Марлоу.

— Не очень. Некоторые занимались страхованием потому, что им доставляло удовольствие видеть своим агентом красивую девушку, другие вообще отказывались меня слушать, уверенные, что красивая девушка не может толком знать дела. Короче, я ушла из «Нью Уорлд Конститьюшн» и поступила в «Солюс» — небольшую лондонскую компанию.

Приближающийся автомобиль ослепил их своими фарами, но когда он проехал, тьма вновь сгустилась.

— «Солюс» — заведение небольшое, — спокойно продолжала Леония, — но работало только с крупными компаниями. Мелкие дела их не интересовали. Нас — агентов — было только двое. Один — англичанин, по имени Бартоломью, второй — я. Барт занимался клиентами — женщинами, я — мужчинами. Вдвоем мы прекрасно справлялись с делами. По большей части мы страховали драгоценности и предметы искусства, тесно сотрудничали с «Нью Уорлд Конститьюшн». На мне по большей части лежала и бумажная работа.

Девушка вздохнула.

— А потом наш хозяин, мистер Торсен, направил меня к Лестеру Джиллису.

Как ни был он готов это услышать, Марлоу все же вздрогнул, представив маленького старикашку лежащим с размозженным черепом.

Значит, Леония солгала Кланси и ему самому. Дюжина вопросов готова была сорваться с его уст, но видя устремленный на него умоляющий взгляд Леонии, Джек постарался сохранить молчание.

— Итак, я отправилась к Джиллису, — продолжила она, — и заметила, что в его лавке гораздо больше драгоценностей, чем можно было ожидать. В нем было что-то странное, Джек, не знаю что. Он имел обыкновение заключать контракты со многими компаниями, страхуя в каждой часть своего товара. И платил крайне высокий процент. Я приходила к нему трижды, и в конечном счете он согласился заключить договор, так как я ему устроила скидку в пятьсот или шестьсот фунтов в год. Для мелкого коммерсанта это составляло фантастическую сумму.

Марлоу, глядя на свою спутницу, лицо которой оставалось в тени, не упускал ни слова. Казалось, пока она говорит правду.

— Я достала полис «Нью Уорлд Коститьюшн», — продолжила она, — и отпечатала на машинке текст соглашения. Этот документ сержант Кланси и приносил сегодня в бюро.

Девушка замолчана, словно ожидая комментария Марлоу. Но он не произнес ни слова. Леония протянула к нему руку, он схватил ее и почувствовал, что она ледяная.

Джек вспомнил сцену, происшедшую в бюро несколькими часами раньше. Леония очень талантливо лгала Кланси. Так кто мог поручиться, что она не лгала и ему?

— Наша встреча с Джиллисом была назначена на утро в понедельник, и я подумала, что дело сделано. Придя в половине десятого, я нашла дверь открытой и вошла. В глубине у него был небольшой кабинет… Не подумайте дурно, Джек. Это был интересный человек, упрямый, непредсказуемый, но не неприятный. Многие полагают, что оформляя у меня страховку, они меня облагодетельствуют, но… Короче, Джиллис был мне симпатичен, ибо вел себя честно. Я думаю, что у него было доброе сердце. С искореженными подагрой руками и румяным лицом, с белыми как снег волосами он походил на старого актера, уже сошедшего со сцены, но способного еще вспомнить текст роли.

— Уже зайдя в лавку, я его окликнула. Ответа не последовало. Мне это показалось странным, но я полагала, что он рассматривает драгоценности у себя в кабинете. И я толкнула дверь…

— Свет падал на Джиллиса; он лежал, вытянувшись, голова в крови. Это ужасно. Я никогда не видела ничего более ужасающего.

Голос Леонии сорвался. Марлоу обнял ее за плечи и почувствовал, как ее тело задрожало, и по лицу потекли слезы.

Мелькнул автомобиль, залил их светом и исчез в ночи. Марлоу все еще прижимал к себе девушку; она, казалось, вполне уютно чувствовала себя в его объятиях.

Голова Марлоу гудела от мыслей, но видение старого Джиллиса, лежавшего с разбитым черепом, было столь сильным, что мешало думать логически.

— Я оставалась там, смотрела на него, твердя себе, что это сон, — продолжала Леония. — Кто-то вошел, убил его, и он видел своего убийцу, ибо сидел за своим столом лицом к двери. Он не пытался встать, парировать удар. Уверена, он его просто не ожидал.

Марлоу позволил ей говорить, не перебивая.

— Так я стояла минуты две или три, в голову ничего не приходило, затем подумала, что нужно вызвать полицию. Мне даже не пришла в голову мысль, что заподозрить могут и меня, ведь у меня не было повода убивать Джиллиса. Меня трясло, я на мгновение села. Видеть меня никто не мог… И тут зазвонил телефон.

Голос Леонии зазвенел, будто она вновь присутствовала при той ужасной сцене.

— Я сняла трубку, это был Бартоломью, мой коллега, второй агент нашего бюро. Он мне сказал, что знает о смерти Джиллиса и кто его убил. И что он, Барт, невольно впутан в дело. Чуть раньше он встречался с Джиллисом по одному личному делу, и они поссорились. Еще Барт добавил, что обронил в бюро носовой платок и спросил, не вижу ли я его.

Леония повернулась к спутнику.

— Ну разумеется, платок был там. Барт попросил меня убрать его до приезда полиции: ведь если они найдут платок, его тут же арестуют…

— Он был мне другом, Джек. Я ему доверяла. И потому… я обещала сделать то, что он просил.

— Бартоломью, — спросил Марлоу, — тот мужчина, которого я видел?

— Да.

— И вы подняли платок.

— Да. Барт казался таким растерянным. Я знала его больше двух лет, мы часто вместе выходили в свет. Он считал, что влюблен в меня и иногда переходил рамки дозволенного, но я находила его симпатичным. Я верила в него. И тем не менее никогда не позволяла ко мне подняться. Поскольку он настаивал, я перестала с ним встречаться. Он добивался встреч, но виделись мы лишь в бюро или на переговорах. Потом, примерно за месяц до… убийства, он вновь просил меня быть с ним, и мы поссорились. А в результате он ушел из компании. Я говорила вам, что шеф наш был из Нью-Йорка?

— Нет.

— Ну вот как обстояло дело. Билл Торсен был гораздо старше и опытнее нас. Влиятельная фигура в страховом бизнесе. Короче, однажды они с Бартом поспорили и Барта выставили за дверь. Он все воспринял очень тяжело. Я даже думала, что разговор шел обо мне, ибо однажды Торсен вошел в бюро, когда Барт попытался меня облапить. Во всяком случае, я считала, что ему не повезло, и хотела оказать услугу.

Она вновь помолчала.

— Неделю назад Торсен предупредил меня, что закрывает агентство и возвращается в США. Я поинтересовалась, не оставит ли он фирму мне, но он отказал, добавив, что я буду щедро вознаграждена. Денежный вопрос меня вовсе не волновал, поскольку у меня есть небольшой доход. Но пришлось подчиниться. Потому я и ответила на ваше объявление.

— Раз я не могла продолжать работу в агентстве «Солюс», по крайней мере я могла работать на себя и поставлять вам клиентуру. Вот почему я не оставила дела Джиллиса. Теперь об этом можно только пожалеть, ведь я не стала бы замешана в убийстве.

— Короче, я встретилась с Бартом. У него на квартире. А он не только не боялся, а ликовал. Он объяснил мне, что драгоценности исчезли, в воровстве обвинили меня, что мои отпечатки обнаружили на похищенном у меня молотке… Слушая все мои протесты, он триумфально улыбался. И заявил, что в состоянии доказать мою виновность, а потому впредь мне придется подчиняться ему… И для начала поселиться у него.

— Я поняла, что Джиллиса прикончил он, но что и я не без греха. И решила, что если выиграть время, то полиция успеет разобраться и мне ничто грозить не будет. Но я боялась оставаться в Лондоне. Барт угрожал преследовать меня повсюду. Я знала, что если останусь в своей квартире, он явится туда. Поэтому забрала минимум вещей и переехала в отель, оттуда позвонила вам и условилась о встрече. Все вроде удалось, но Барт меня выследил. По глупости я выбрала отель, о котором ему однажды говорила. И утром в день отъезда в Хейгет Барта поджидал меня на улице. Я попыталась оторваться, но с тех пор, казалось, он преследовал меня повсюду.

— Хейгет мне показался просто раем. Все были столь любезны: вы, миссис Бродерик, Кэт Симпсон… А я люблю эти старинные английские города, ведь моя мать родилась в одном из них. Ее уже давно нет на свете…

— Мне не хотелось вмешивать вас в эту историю. Чем меньше вы о ней знали, тем лучше было для вас.

Она нервно рассмеялась.

— Я ужасно волновалась, знала, что Барт может раскрыть мое убежище: мы встречались пару дней назад, и он знал, что я ответила на объявление в хейгетской газете. В самом деле, он не забыл и приехал в Хейгет. Что произошло, вы знаете. А когда вы ударили Барта, я испугалась за вас, ибо он просто зверь. Для меня было важно, чтобы с вами ничего не случилось. И когда он попросил встретиться после полудня, я согласилась. Но не знала, вернусь или нет. Не видя иного решения, решила известить полицию.

— Итак, я встретилась с Бартом в Стэннинге. Думала найти его столь же самоуверенным, как всегда, но он казался напуганным, Джек, я это тотчас поняла. Просил дать ему несколько сот долларов и забыть обо всей этой истории. Я знала, что это могло быть попыткой шантажа, но зато позволяло хоть немного передохнуть. Перед отъездом из Лондона я сняла деньги в банке, у меня было несколько сотен в пятифунтовых купюрах, я отдала их Барту.

Мы пообедали вместе. Я опоздала на последний автобус на Хейгет и, не желая проводить ночь в Стэннинге, позвонила вам. И еще, мне хотелось вас видеть и все рассказать. Знаю, вы опять посоветуете обратиться в полицию. Я согласна, Джек. Не могу больше жить в страхе.

Она повернулась к Марлоу, и он заметил слезы в ее глазах.

Их губы слились.

Ночь окружала их, мимо проезжали машины, но ничто не мешало их первому поцелую.

Марлоу вновь сел за руль и постарался больше не смотреть на спутницу, зная, что если он это сделает, то вновь захочет ее обнять.

— Отправимся в полицию сейчас же, или завтра утром? — спокойно спросила она.

— Я попрошу Кланси зайти завтра к нам утром. Несколько часов ничего не изменят. Вы знаете, где Бартоломью скрывается?

— Полагаю, он уехал во Францию.

— Полиция может потребовать его выдачи. Да, подождем до завтра. Я не хочу…

Он не договорил.

— Чего вы не хотите, Джек?

— Портить чудесный вечер.

— Чудесный, да, подходящее слово, — прошептала Леония.

Она замерла рядом с молодым человеком, но не касалась его, как будто чувствовала, что они перешли грань допустимого и не смогут больше справиться с чувствами.

У сердца свои права, зато разум подсказывал Марлоу, что он ведет себя, как впервые влюбившийся мальчишка. Но эта мысль не тронула его. В душе он весь сиял, как юнец, ослепленный страстью.

Сворачивая на ведущую к пансиону аллею, Джек увидел свет, пробивавшийся сквозь разноцветный витраж входной двери. Вестибюль был еще освещен — даже в час ночи. Марлоу остановил автомобиль возле гаража управляющего банком Джеффри, и на несколько мгновений они с Леонией замерли в саду, желая продлить очарование юношеской страсти.

Дверь распахнулась, и появилась миссис Бродерик.

— Ага, вы вместе! — обеспокоено заметила она. — Я думала, что это Бетти. Она еще не вернулась.

— Как! В такое время? — удивилась Леония.

— Она ушла в восемь, и я не знаю, что делать, — продолжала миссис Бродерик, — Подумала даже обратиться в полицию, но это привело бы Бетти в ярость: вдруг она вышла погулять с приятелем? Если я пойду в полицию, завтра весь Хейгет будет говорить об этом, по городу поползет настоящий клубок сплетен. Я позвонила Кэт Симпсон и всем, кто мог сказать, с кем Бетти вышла, но никто не смог помочь. Я даже позвонила мистеру Эйнсуорту, нашему давнему поверенному; он был настолько любезен, что даже приехал. Он также не считает нужным сообщить в полицию, но я… я так волнуюсь…

— Бедняжка, — вздохнула Леония, нежно беря ее за руку. — Я очень хорошо понимаю ваше беспокойство. Джек, что по-вашему нужно делать?

Миссис Бродерик, казалось, постарела лет на десять, и страх сломил ее. Марлоу сожалел о происшедшем, но еще больше — об исчезнувшем очаровании столь прекрасно начатого вечера, который он хотел закончить в объятиях Леонии.

Не слишком убедительно он пробормотал, что Бетти скоро придет, что лучше подождать еще немного, прежде чем вызывать полицию. Ибо, если та начнет задавать вопросы, кто знает, на чем она остановится.

— А вы, мистер Марлоу, где были вы? Ну и что вы делали в Стэннинге? И мисс Уайлд тоже?

И так далее, и тому подобное.

— Миссис Бродерик, я уверена, что вы с тех пор ничего не ели и не пили, — заговорила Леония. — Вам нужно выпить что-нибудь горячее и съесть сэндвич. Идемте на кухню…

Продолжая уговоры, она умоляюще взглянула на Марлоу, словно утверждаясь в принятом решении.

— Джек, вы не сходите за бутылочкой виски, пока я приготовлю чай? Затем мы все обсудим.

Что поделать, если влюблен. Марлоу улыбнулся и тотчас повиновался даме своего сердца.

Он взбежал по лестнице, бросив взгляд на Леонию, медленно провожавшую миссис Бродерик на кухню. Что за восхитительная девушка! И она его любит!

С легким сердцем Марлоу достал из кармана ключ. Комната была погружена в темноту. Он включил свет, не закрывая двери, шагнул к шкафчику с виски.

И окаменел.

Кровь застыла в его жилах; сердце словно остановилось.

Бетти лежала на его кровати.

И была мертва…

Бетти задушили.

Марлоу сразу понял, что она мертва. И самое ужасное, что девушка яростно отбивалась. На ней были только трусики, одежда валялась на полу. Левая рука безжизненно свисала, почти касаясь пола, правая закинута за голову, ноги вывернуты в бедрах.

Шею ее обвивал чулок, рот полуоткрыт, но глаза закрыты.

И даже смерть в столь безобразной форме не смогла стереть всю красоту юного тела.

Марлоу вышел из оцепенения. Он задрожал, сердце бешено забилось; на мгновение закружилась голова, затем он вновь вернулся к реальности и шагнул к кровати. Коснулся плеча Бетти, тело еще было теплым. Смерть наступила недавно.

Марлоу вновь затрясло, потом он успокоился и вновь смог действовать разумно. Больше он ни до чего не дотронулся и подошел к окну, надеясь увидеть полицейского. Но улица была пуста.

Шорох заставил Джека обернуться. На пороге стоял потрясенный Джеффри, взгляд его был прикован к кровати.

— Я сейчас вызову полицию, — сказал Марлоу.

Он вышел, закрыв за собой дверь. На лестничной клетке Джек остановился и прислушался: мертвая тишина. Если женщины заняты на кухне, они его не услышат, ибо гостиная находится в глубине дома. Марлоу поспешно спустился по лестнице и после минутного колебания снял телефонную трубку.

Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем дежурная телефонистка спросила:

— Какой номер желаете?

— Комиссариат полиции.

— Минуточку, ждите.

Щелчок, затем мужской голос:

— Комиссариат Хейгета слушает.

— Я хочу поговорить с комиссаром лично, — сказал Марлоу, — По поводу тяжкого преступления.

— Не вешайте трубку.

На этот раз прошло не меньше минуты, Марлоу ждал, раздумывая о реакции миссис Бродерик, когда она узнает ужасающую правду.

Наконец послышался мужской голос.

— Говорит главный комиссар О'Моррел. Вы звоните по поводу преступления?

— Да.

Марлоу вкратце ввел полицейского начальника в курс дела и тот невозмутимо ответил, что их инспектор прибудет через десять минут. После чего повесил трубку.

Теперь предстояло сообщить все миссис Бродерик, Боже, что за ужасный удел!

Джеффри не было видно; входная дверь заперта на ключ; Марлоу отпер ее для полицейских.

Потом он отправился на поиски Леонии. Та показалась в коридоре, ведущем в кухню.

Она остановилась и прошептала что-то нежное, он едва понял что. По виду Джека девушка сразу поняла, что произошло что-то страшное.

Она шагнула к нему, их руки встретились.

— Где миссис Бродерик? — прошептал Марлоу.

— Моет руки, но что произошло?

Марлоу объяснил.

На мгновение ему показалось, что Леония упадет в обморок. Лицо ее мертвенно побледнело, она повисла на руках Джека, чтобы не упасть.

— Нужно, чтобы кто-то был со мной, чтобы сказать ей… — пробормотала она, — У меня не хватит смелости.

— Дождемся приезда полиции.

— Вы позвонили им?

— Да, дорогая, это было неизбежно.

— Конечно.

Она смотрела на него, в глазах ее таился страх.

— Это в вашей комнате?..

— Да. На… на моей кровати.

— О, Боже мой, что я наделала! — воскликнула Леония и спрятала лицо в ладонях.

— Мисс Уайлд? — позвала миссис Бродерик из кухни.

На лестничной площадке появился Джеффри, но не спустился вниз.

Леония уронила голову. Миссис Бродерик приближалась, через мгновение она будет здесь и все узнает. Но почему же нет полиции?

Миссис Бродерик появилась на пороге кухни.

— Дитя мое, что с вами?

Она умолкла.

Вид Леонии приковал ее к месту. Со странным блеском в глазах она по очереди смотрела то на Марлоу, то на девушку, затем сильным четким голосом спросила:

— Бетти? Вы что-то знаете?

Леония отвернулась, ее растерянное лицо посерело. Миссис Бродерик обратилась к Марлоу, понимая, что он один мог сообщить Леонии ужасную весть.

— Отвечайте. Я обязана знать.

Марлоу проглотил комок в горле.

— Да, миссис Бродерик, но я…

— Она мертва!

Мать знала, что лишь такая весть могла так потрясти их обоих. Она подняла сильную, но худощавую руку и сжала пальцы до белизны в костяшках…

— Ну не молчите же. Ответьте мне.

Очень медленно Марлоу произнес.

— Да, миссис Бродерик. Да, она мертва. Я вошел в свою комнату и…

Миссис Бродерик вдруг метнулась мимо него так, что он едва устоял на ногах; она устремилась к двери. Марлоу следовал за ней, но медленно, и с удрученным видом. Почему Леония была так потрясена, почему сказала: «Боже мой, что я наделала!» с такой безысходностью?

Марлоу вышел в вестибюль, миссис Бродерик уже поднималась по лестнице.

И тут в дверь позвонили.

Марлоу следовал за несчастной матерью, он не хотел, чтобы она одна пережила шок при виде дочери. Она бежала, он кинулся следом, желая помешать ей увидеть Бетти в таком состоянии, он…

Джеффри стоял на площадке, будто громом пораженный.

Миссис Бродерик была уже у двери, когда Марлоу едва добрался до последней ступеньки лестницы. Она достала из кармана ключ, ворвалась в комнату…

Марлоу услышал внизу шаги и понял, что прибыла полиция, но ему было все равно. Он видел только миссис Бродерик, застывшую посреди комнаты со связкой ключей в руке, протянутой к трагической фигуре, распростертой на кровати.

Марлоу молча подошел к ней.

Тяжелые шаги раздались на лестнице.

Миссис Бродерик медленно повернулась. Никогда Марлоу не видел в глазах такой ненависти.

— Я не успокоюсь до тех пор, пока вас не повесят.

Полицейский, вошедший в комнату, не мог не слышать этих слов.

Марлоу не пытался прерывать миссис Бродерик. Горящим, устремленным на него взором, она, казалось, гипнотизировала его; он почти забыл о присутствии полицейских, тем более, что ему непонятно было их молчание.

— Я знала, что вы лжете мне, и что готовите удар исподтишка, — продолжала миссис Бродерик. — Моя дочь была не столь глупа, чтобы безумно влюбиться в мужчину, который на нее даже не смотрит. — Она помахала кулаком перед носом Марлоу. — Вы должны были принимать меня за идиотку, когда утверждали, что равнодушны к Бетти. Но я отлично поняла, что вы лжете. Лишь слепец не заинтересуется такой красивой девушкой. А потом вы встретили другую и бросили мою дочь.

Она повернулась к кровати, спину ее сотрясали рыдания.

В этот момент, обойдя пятерых полицейских, толпившихся на пороге, вошла Леония, направляясь к миссис Бродерик, с рыданиями бросившейся на постель.

— Бетти, Бетти, дорогая моя, не оставляй меня, — застонала та, — не покидай меня, девочка моя, дорогая моя.

Седовласый мужчина крепкого телосложения в довольно поношенном коричневом костюме со шляпой того же цвета в руках подошел к Марлоу.

— Джек Марлоу?

— Да.

— Я должен задать вам несколько вопросов. Это ваша комната?

— Да.

— Хорошо. Пройдемте со мной.— Он почти безразлично указал на угол комнаты. Снаружи послышался шум машины.

— Судебно-медицинский эксперт, — сообщил мужчина в коричневом костюме. — Когда вы нашли труп, мистер Марлоу?

— Минут десять назад.

— Кто она?

«Будто он не знает!» — подумал Марлоу.

— Бетти Бродерик… дочь хозяйки.

— Она часто заходила сюда?

— В основном, чтобы помочь своей матери. Иногда, по утрам, приносила мне чай.

Полицейский на мгновение покосился на миссис Бродерик, окаменевшую с устремленным на труп дочери взглядом, затем, пожав плечами, продолжил.

— Существовала связь между вами и этой девушкой, мистер Марлоу?

— Вы хотите сказать… Нет.

Мужчина понизил голос.

— Поймите меня, мистер Марлоу: никто не будет порицать вас, если вы не устояли…

— Да не был я для нее никем, никем! Они работали здесь с матерью; я — их жилец, и это все!

Полицейский слегка кивнул и Марлоу прочел его мысли: то, что рассказывает этот молодой человек, не выдерживает никакой критики. И все остальные того же мнения, весь Хейгет согласится с ним.

В комнату вошли двое мужчин: один — коротко стриженый, с тщательно ухоженными усами и резким манерами. Марлоу узнал доктора Базиля Томпсона, приветствовавшего его небрежным жестом и подошедшего к трупу.

Теперь застывшую в молчании миссис Бродерик, согбенную от горя, увела Леония.

— Позовите соседку из номера 39, миссис Симпсон, — посоветовал врач. — Она давняя подруга хозяйки.

Один из полицейских вышел из комнаты.

Проходя мимо Марлоу, Леония задержала на нем взгляд, одновременно молящий и взволнованный. Мозг молодого человека, еще не пришедшего в себя после шока, заработал вновь. Но к нему все еще не вернулось чувство реальности. Эти крепкие парни, чувствующие себя хозяевами в его комнате, измерявшие расстояние между стеной, кроватью и мебелью, то и дело щелкавшие фотоаппаратом…

Бутылка виски, за которой он поднялся, стояла на комоде. У Марлоу появилось непреодолимое желание глотнуть спиртного. Он пересек комнату, чтобы взять бутылку, но инспектор в коричневом его задержал.

Марлоу хотел высвободиться.

— Что на вас нашло? Я только хочу выпить виски.

— Разумеется, мистер Марлоу, но я прошу вас ничего не трогать в этой комнате до новых указаний. Могут быть отпечатки. — Он слегка улыбнулся. — Кто-нибудь мог воспользоваться ей без вашего ведома. Но я понимаю, что немного спиртного вас взбодрит, вид девушки должен был вас шокировать.

Выражение его глаз противоречило мягкости тона, он не сводил с Марлоу взгляда.

— Это было… отвратительно, — прошептал Джек и, глядя прямо в глаза полицейскому, добавил: — Я об этом преступлении ничего не знаю.

— Все нормально, — пробормотал тот, но это могло означать что угодно. — Кстати, мистер Марлоу, прошу прощения, я не представился: старший инспектор Коул, отдел расследования преступлений полиции Хейгета. Буду вам признателен за любую помощь.

— Послушайте, но здесь все мои вещи, — заявил Марлоу, внезапно разозлившись от слишком вежливых манер полицейского. — Моя зубная щетка, пижама, бритва, все.

— Сожалею, — ответил Коул, — но мы обязаны произвести в комнате обыск, мистер Марлоу. Важна может быть мельчайшая деталь. Чего вам не хватает, мы обеспечим.

Он отвернулся, поскольку доктор Томпсон отошел от тела Бетти.

— Что новенького, док?

В другое время «док», обращенное к почтенному доктору Томпсону, могло Марлоу позабавить. Но сейчас у него не было ни малейшего желания смеяться.

Все присутствующие, кроме возившегося с зеркалом старого трельяжа, обратились в слух.

— Нужно провести вскрытие по всем правилам, — заявил Томпсон, — но я думаю, что смерть наступила от удушения.

«И как он только догадался?» — съязвил в душе Марлоу.

— Она сопротивлялась? — спросил Кол.

— Да.

— Тем хуже. Ну, что же, док, спасибо. Как только мы закончим, ее представят в ваше распоряжение.

Полицейский на пороге терпеливо ждал, когда Кол обратился к нему.

— Что случилось, Смит? — осведомился инспектор.

— Пенджели внизу, сэр.

— У этот типа просто собачий нюх… Передайте, что я с ним встречусь через полчаса. Еще что?

— Два других здешних жильца сидят внизу, на кухне, инспектор, с миссис Бродерик и молодой американкой.

— Хорошо.

Коул повернулся к Марлоу:

— Есть тут комната, где мы сможем спокойно минут десять поговорить? — спросил он все столь же деликатным тоном.

— Салон внизу.

— Отлично, подойдет.

Инспектор покинул комнату, где его люди все еще занимались делом, обмениваясь лишь короткими репликами.

Доктор Томпсон вновь осматривал тело.

Внизу стояла «скорая» с двумя скучающими санитарами и коротышкой Пенджели. В свои почти шестьдесят со вздернутым носиком и живыми глазками он сохранял резвость молодого человека.

Джозеф Пенджели, главный — и единственный — репортер «Хейгет Кроникл» занимался всеми местными событиями от бильярдных матчей до убийств. А заодно представлял несколько национальных газет.

Коул жестом приветствовал его, проходя с Марлоу в салон. Пенджели помахал в ответ, но взгляд его был устремлен на Марлоу.

Они вошли в темную комнату, Марлоу включил свет, а Коул закрыл за собой дверь.

— А теперь, — совсем другим тоном заявил полицейский, давая понять, что пришло время поговорить серьезно, — перейдем к фактам. Девушка убита в вашей комнате, для вас это весьма прискорбно. Миссис Бродерик, похоже, верит, что между вами что-то было. Я лично ни во что не верю, все, что мне нужно — доказательства.

— Могу вам сообщить, что ее убили не позднее часа назад. Можете рассказать, как провели вы этот вечер?

— Я был здесь от семи до восьми, затем вернулся без пятнадцать девять.

— Затем?

— Ездил в Стэннинг, туда я приехал без десяти десять.

— Вы можете это доказать?

— Да.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Мисс Уайлд.

— А кроме нее?

— Меня там видели несколько человек, включая двух полицейских.

— В котором часу вы уехали из Стэннинга?

— В десять тридцать.

— И приехали сюда?

— Полчаса назад.

— Сколько времени вы находились в комнате?

Этот вопрос открывал массу возможностей. Коул, так же как и Марлоу, знал, что у того было время задушить Бетти.

У Джеффри тоже было время.

Но дверь комнаты оставалась заперта на ключ…

— Думаю, я оставался там около десяти минут.

— Один?

— Мистер Джеффри был на лестнице.

— Он заявил, что услышал в комнате шум и, зная о беспокойстве миссис Бродерик, вышел посмотреть, не нужна ли его помощь. Вы были в комнате, возле кровати.

— Вполне возможно, — ответил Марлоу.

— Возможно?

— Я увидел Джеффри лишь когда повернулся, чтобы выйти из комнаты и позвонить вам.

— Понятно, — вздохнул Коул.

«Ну разумеется, — подумал  Марлоу, — я мог ее убить… и не придумал ничего лучшего, как сообщить в полицию, раз Джеффри видел труп».

Нет, Джеффри просто выглядел злым гением…

Дело принимало серьезный оборот, будто оно с дьявольской логикой было тщательно спланировано заранее.

— Сколько времени понадобилось вам на возвращение из Стэннинга?

— Ну, мы довольно долго разговаривали на стоянке, — протянул Марлоу.

— Кто с вами был?

— Мисс Уайлд.

— Молодая американка?

— Да.

— Она не оставляла вас?

— Я ездил в Стэннинг, чтобы забрать ее.

Коул задумчиво посмотрел на него, помолчал. И Марлоу вдруг отчетливо осознал угрожающую ему опасность.

— А почему вы за ней отправились? — продолжал инспектор.

— Она опоздала на последний автобус.

Марлоу осекся, словно его ударили в живот. Внезапно вопрос принял дьявольский оборот.

«А почему вы за ней отправились?»

Потому, что она попросила. И он поспешил подчиниться.

И в это же время Бетти была задушена в его комнате. У него.

Вольно или невольно, Леония сумела удалить Марлоу из дома на время совершения убийства.

Что означала усмешка Коула? Симпатию — или циничную уверенность в человеческой слабости? Он не повторил вопроса и терпеливо ждал, не сводя глаз с Марлоу. А тот размышлял со спокойствием, удивившим его самого.

Знала ли Леония, что она сделала?

Знала ли она, что Бетти убьют?

Смутная паника охватило Марлоу, но ему удалось взять себя в руки и успокоиться.

Придется рассказать Коулу историю Бартоломью, ввести его в курс дела. Ведь Леония согласилась поставить полицию в известность.

Поэтому стоит ли колебаться?

В дверь постучали.

Коул нахмурил брови и повернул голову к полированной двери, отражавшей свет хрустальной люстры.

— Что там еще?

— Мисс Уайлд хочет поговорить.

— Пусть подождет немного… Нет, нас в покое не оставят, — добавил он Марлоу. — Придется приказать, чтобы не беспокоили. Мистер Марлоу, поверьте старому опытному человеку, не разыгрывайте Дон Кихота. Это вам дорого может обойтись. Единственный человек, знающий, виновны вы или нет, — это вы сами. Мы должны найти доказательства, а это нелегко, ибо люди воображают, что совершают подвиг, скрывая правду. Это ошибка. Единственное, что может подтвердить ваше молчание — вашу виновность. Я не утверждаю, что вы лжете, чтобы выгородить самого себя. Но лгать, чтобы выгородить кого-то другого, — значит совершать ошибку, которая лишь усложнит все дело. Мисс Уайлд звонила вам с просьбой приехать за ней в Стэннинг?

— Да, — ответил Марлоу.

На мгновение у него создалось впечатление, что он предает Леонию. Логика и чувство чести не могли возобладать над угрызениями совести.

С невозмутимым видом Коул кивнул и повернулся к двери, перед которой, несомненно, ждала мисс Уайлд в компании Пенджели и санитаров. Часы пробили два.

Выглянув за дверь, инспектор позволил Леонии войти. Марлоу тотчас убедился, что та пришла взглянуть на него, явно опасаясь оставлять его с глазу на глаз с инспектором.

Почему?

Боялась ли она, что Марлоу не введет того в курс дела?

— Добрый вечер, мисс, — приветствован ее Коул, будто было шесть вечера, а не два часа ночи. — Вы желаете поговорить со мной?

— Да, это крайне необходимо, инспектор.

Она стояла перед ним, высокая, целеустремленная, полная жизни, несмотря на только что перенесенный шок.

— Не знаю, что сказал вам Марлоу, но я хочу, чтобы вы знали следующее: это я попросила его приехать за мной в Стэннинг.

— Благодарю вас, мисс, — любезно поклонился Коул, — Мне нужно срочно дать пару-тройку распоряжений, после чего я задам вам несколько вопросов и…

— Я делаю вам заявление, — отрезала Леония, — и я намерена покончить с этим сразу. Если у вас нет времени выслушать меня, может быть, вы позовете одного из своих людей? То, что я хочу сказать, не терпит промедления.

Марлоу испытал облегчение и радость. Итак, Леония сама решилась говорить с полицией.

— Ну что же! В таком случае я вас слушаю, — вздохнул инспектор.

Девушка рассказала полицейскому то же, что и Марлоу, но не вдаваясь в детали. Марлоу не сводил с Коула глаз: тот сидел с несколько утомленным видом, будто слушал одну и ту же историю второй раз.

— Благодарю вас, мисс Уайлд, за исчерпывающее заявление. Я бы хотел, чтобы вы продиктовали его одной из наших стенографисток, а затем попрошу подписать. Но это подождет до завтрашнего утра… Как чувствует себя миссис Бродерик?

— Ей занимается миссис Симпсон, она останется с ней столько, сколько понадобится.

— Кэт любит оказывать услуги, — объяснил Марлоу.

Это было правдой. Кэт Симпсон была добрым товарищем, который всегда под рукой, когда в нем нуждаются, чтобы срочно отпечатать письмо или утешить мать, дочь которой только что умерла.

— Миссис Бродерик чувствует себя так, как всякий человек в подобной ситуации, — добавила Леония.

— Она не нуждается больше в вашей помощи? — спросил Коул.

— Не думаю.

— Тогда я вам советую немного отдохнуть, но не ложитесь спать, возможно, вы еще понадобитесь.

Наскоро извинившись, он вышел, не закрыв дверь, и приказал одному из своих сотрудников:

— Отправьте тело в морг. Пусть один из вас придержит миссис Бродерик на расстояний, пока его будут спускать, иначе у нас будет новая истерика. Тейлор, спросите у доктора, когда мы можем получить результаты вскрытия. Йош, я могу уделить вам пять минут…

Марлоу слышал разговоры полицейских, но больше не воспринимал их. Леония снова была здесь, наедине с ним, с любовью глядя на него.

С любовью?

Так ли это?

Она пришла, как только смогла, настояла на встрече с Коулом, дав добровольно показания, снявшие с Марлоу подозрения.

Тогда почему он в ней засомневался?

— Джек, — спокойно сказала она, — я не упрекаю вас за вопросы, которые вы себе задаете. Но хочу найти способ убедить вас, что знаю не больше вашего об этом ужасном убийстве. И меня гнетет одна мысль.

— Какая? — спросил Марлоу.

— Барт задержал меня в Стэннинге настолько, чтобы я опоздала на последний автобус. Вряд ли он сомневался, что я позвоню вам. Не хотел ли он удалить вас отсюда? В таком случае он воспользовался мной, чтобы заманить вас в ловушку, Джек, но я не могу понять, для чего.

В глазах ее была тревога, но Марлоу не мог отделаться от гнетущих сомнений. Леония словно старалась оправдаться.

— Я тоже не понимаю, — сухо ответил он.

Джек никак не мог избавиться от возникшей между ними дистанции, что бы она ни говорила Коулу и ему самому. Час назад его любовь к Леонии затмевала все на свете, теперь же он думал, что едва ее знает, что уж больно удачно и спокойно лгала она Кланси в бюро. Как же тогда верить, что на этот раз она говорит правду? Будущее потеряло свои радужные краски. И не предстоит ли Джеку Марлоу провести долгие дни и ночи в тюрьме?

— Джек, да не смотрите вы на меня как на сообщницу Барта! — внезапно выкрикнула девушка.

— Я устал, — тихо сказал он, — и не знаю, что и думать обо всем этом. Давайте последуем совету Коула и отдохнем.

Они вышли из комнаты; впечатляющая тишина нависла над домом. Вверху на лестнице стоял полицейский. Марлоу не мог войти в свою комнату, но ему хотелось чего-нибудь выпить, принять душ и прилечь — неважно где.

Дверь столовой была приоткрыта и там горел свет. Марлоу толкнул ее, пока Леония удалялась в сторону кухни.

Джеффри в толстом шерстяном халате сидел за столом, разговаривая с четвертым жильцом пансиона, представителем фирмы женской одежды. Марлоу подумал, что это наверняка благодаря ему миссис Бродерик столь хорошо осведомлена о покупках Леонии по приезде в Хейгет.

Когда он вошел, мужчины вздрогнули.

По выражению их лиц Джек понял, что приговор уже вынесен.

Марлоу не пытался избежать их взглядов. Он отдавал себе отчет, что в действительности ничего о них не знает и что вполне мог ошибаться: ведь перед ним были два респектабельных джентльмена, любезные и предупредительные холостяки. Марлоу пытался когда-то их застраховать, но заинтересовать не сумел. С тех пор их отношения были вежливыми, но не более.

А теперь они считают его убийцей!

По крайней мере Джеффри.

Тот встал, за ним и Дэвидсон. На столике, стоявшем между ними, осталась бутылка виски, два стакана и сифон.

Оба чувствовали себя не в своей тарелке.

— Вас тоже вытащили из постели? — спросил Марлоу, чтобы нарушить молчание.

— Мерзкая история, действительно, мерзкая история, — прошептал Джеффри тоном, будто присутствовал при вскрытии. — Меня допрашивали не меньше получаса, но Коул в конечном счете мне поверил… Вы угодили в ужасную переделку, Марлоу… Ну вот… хотите что-нибудь выпить?

— С удовольствием!

— Наливайте, — поспешно предложил другой, который явно был счастлив, что лед растаял.

— Сейчас мы заново все это обсуждали. Никогда не думал, что подобное может произойти с Бетти. Но как заметил Дэвидсон, день ото дня она становилась настоящей женщиной. Я сказал себе сегодня вечером, за обедом, что хорошо бы матери купить ей новое платье, ибо старое рисковало расползтись по швам.

Марлоу неуверенной рукой налил себе виски; тон Джеффри больно отозвался в нем.

— Я всегда думал, что Бродди была слишком сурова к своей дочери. Уже не те времена, когда можно заставлять работать своих детей прислугой, ничего им не давая, — вступил в разговор Дэвидсон. — Малышка была достойна иных нарядов и большей свободы. Ее пускали погулять по вечерам лишь дважды в неделю. Вот к чему приводит попытка матери жестко опекать ребенка. Я спрашиваю себя, что за негодяй ей попался?

— Естественно, кто-то из местных, — заявил Джеффри. — Полиция, конечно, его сцапает.

Виски согрело Марлоу, придало ему сил и оптимизма.

— Я полагал, что вы сочли меня виновным, — заметил он.

— Ну что же, — буркнул Джеффри, — признаюсь, многое тут кажется подозрительным, но как я объяснил Коулу, зная вас, трудно подозревать подобное.

— Разумеется, — добавил Дэвидсон с разрумянившимся лицом. — Это абсурд, Марлоу!

— Только ненормальный убьет женщину в своей собственной комнате, — продолжал Джеффри. — Нет, то что тело оказалось на вашей кровати больше бросает тень на Дэвидсона или на меня.

Марлоу покончил со своей порцией.

— Не знаю, что мне больше помогло, — заметил он, — виски или ваши слова.

— Еще стаканчик? — предложил Джеффри.

— С удовольствием; полиция реквизировала мою бутылку на случай, если там есть отпечатки.

— Странный тип этот Коул. Кажется, звезд с неба не хватает, и вид совсем потрепанный, а ведь зарплата у инспектора довольно приличная.

— Платят ему хорошо, но все летит у его жены сквозь пальцы, — фыркнул Дэвидсон, — Она способна спустить на наряды все, что есть! Впрочем, женщина очень красивая… У Коула хорошая репутация. Я спрашиваю себя, обратится ли он в Скотленд-Ярд. Меня бы это не удивило.

— Он так и сделает, если сочтет, что случай слишком сложный, — вставил Джеффри. — Вопрос престижа, понимаете?

Он сладко потянулся.

— Ну что ж, я отправляюсь спать. Ровно в девять нужно быть в банке, директор делает инспекцию. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Я последую вашему примеру, — заявил Дэвидсон. И положил вдруг руку на плечо Марлоу. — Не стоит сильно беспокоиться, старина. Полиция не столь глупа, чтобы считать вас убийцей. Спокойной ночи.

Он быстро удалился, будто устыдившись своих добрых слов.

— Если желаете, прикончите виски сами, — крикнул Джеффри от двери.

Затем дверь закрылась, все ушли.

У Марлоу слезы подступили к глазам.

Он не допил второй стакан; обычно он пил мало. Но чувствовал себя приободренным. Будут ли остальные того же мнения о нем, что Джеффри с Дэвидсоном?

Джек закурил и его мысли вернулись к Леонии; он корил себя за свою необъяснимую к ней настороженность. Разве не сделала она всего возможного, чтоб снять с себя вину? Разве пыталась извлечь какую-то выгоду из ситуации, чтобы выпутаться из неприятной истории? Нет, его холодность была непонятной, возможно, просто сказалась усталость, нервозность… Он посмотрел на часы: два тридцать. Леония, должно быть, у себя в комнате, но несомненно не спит. Постучаться к ней?

Он опорожнил свой стакан, затушил сигарету и поспешил к лестнице. Полицейский в штатском все еще стоял на площадке. Марлоу видел, что дверь в его комнату распахнута и там находятся трое полицейских. Но кровать была пуста.

Еще один полицейский замер перед комнатой Леонии.

— Вы не знаете, проснулась ли мисс Уайлд? — спросил Марлоу.

— Да, она беседует с инспектором; он приказал их не беспокоить.

— А, черт! — удрученно вздохнул молодой человек. — Не знаете, долго это будет?

— Нет, сэр.

— Ладно, спасибо.

Оставалось только вернуться вниз и ждать. Марлоу спустился по лестнице и лицом к лицу столкнулся с доктором Томпсоном, выходившим из коридора, ведущего на кухню.

— Как чувствует себя миссис Бродерик? — неуверенно спросил Марлоу.

— Я сделал ей укол снотворного, но не знаю, что будет завтра. Она так обожала свою дочь…

Врач, казалось, вконец обессилел.

— Спокойной ночи, — пожелал он и исчез.

— Спокойной ночи, доктор.

Марлоу вошел в столовую, подтащил кресло к двери, которую оставил приоткрытой. Так он мог наблюдать за лестницей и узнать, когда Коул спустится, оставив Леонию одну. Джек еще раз горько пожалел о своем поведении с ней.

В доме царила тишина, часы мелодично пробили три.

Глаза Марлоу закрывались.

Он не отдавал себе отчета о том, как он устал, и морально, и физически. Но не хотел поддаваться сну, прежде чем не увидит Леонию и не помирится с ней. Он взял еще одну сигарету, пальцы с трудом ее держали.

— Всего на несколько минут заснуть… только на несколько минут.

Заснул он крепко. И еще спал, когда в комнату вошла женщина, раздвинула шторы, затем открыла жалюзи, стук которых разбудил Марлоу. Джек с трудом открыл глаза: светило солнце. Полусонный, с затекшими ногами, он кое-как встал и осмотрелся, чтобы понять, что происходит.

Крепкую рослую женщину, ежедневно приходившую помочь миссис Бродерик по хозяйству, звали миссис Фитерстоун. На ней был довольно поношенный голубой передник, рукава засучены до локтя, а на голову натянут до глаз серый чепец.

Вне всякого сомнения, она накрывала стол — до сих пор этим занималась Бетти.

— Время просыпаться, — заявила она скрипучим голосом. — Скоро спустятся остальные жильцы.

— Да, да, — просипел Марлоу, растирая затекшее плечо. — Как себя чувствует миссис Бродерик?

— Она все еще спит, — ответила миссис Фитерстоун. — Не люблю я этих лекарств. Господь дал нам силы сносить горечь утрат. Он, конечно, не любит, когда пытаются забыться от всяких снадобий. Я корю не ее, а доктора… Если желаете позавтракать, поторопитесь, я не могу тратить попусту время для троих.

— Нас четверо, — заметил Марлоу, — по крайней мере, если мисс Уайлд спустится к завтраку.

— А, вы говорите о мисс американке? — кивнула миссис Фитерстоун, — Она, разумеется, не спустится, ее увезли в комиссариат… Вы будете одно яйцо или два?

Кроме полиции, лишь двое могли что-то знать, и Джек решил отправиться к Кланси. В девять тридцать, наспех проглотив завтрак, он выехал с Ривер Вью на красном «эм-джи». Его комната оставалась недосягаема и пришлось просить бритву у Дэвидсона.

На улице он заметил трех полицейских и на небольшом расстоянии от них — толпу не меньше сотни зевак.

А впереди толпились журналисты, многие с фотоаппаратами, и они тут устремились к машине.

— Проходите, проходите! — напрасно призывал полицейский.

Часть толпы последовала за нахальными журналистами, и Марлоу оказался блокированным в своем маленьком «эм-джи» с наведенными на него аппаратами, осыпаемый со всех сторон вопросами.

Внезапно что-то красное и мягкое, разбилось о лобовое стекло: помидор. Второй попал в капот, третий ударился в плечо журналиста, тот, ругаясь, отступил назад.

Кто-то начал улюлюкать.

Голоса репортеров заглушали крик толпы, усиленный эхом в узкой улочке. Крики переходили в скандирование, волнами долетавшее до Марлоу.

— Убийца, убийца, убийца!

Большинство толпы составляли подростки. Марлоу видел друзей Бетт Бродерик, парней и девушек почти того же возраста. Несколько людей постарше пытались их угомонить, полицейские тщетно свистели. Фоторепортеры отвернулись от Марлоу и направили аппараты на толпу. Люди, стоящие ближе к «эм-джи», замолчали. У Марлоу похолодела внутри, он чувствовал отвращение, но страха не испытывал.

Больше никто ничего не бросал. По лобовому стеклу тонким красноватым ручейком стекал томатный сок.

Марлоу не мог ни двинуться вперед, ни отъехать назад.

Пять минут, проведенные в плену толпы, показались ему вечностью. Гнев толпы не ослабевал, но стал перерождаться в фарс, большинство находили развлечение превосходным и кое-кто уже смеялся.

Затем воздух пронизал резкий свист и появилось с десяток полицейских, сорванцы бросились врассыпную. Столпившиеся возле «эм-джи» люди тоже немного отступили.

— Вы легко отделались, старина, желаю удачи, — сказал Марлоу рослый мужчина с фотоаппаратом в руке.

— Спасибо, — ответил Марлоу.

Он даже не заметил, что мотор заглох, а фары включено. Несколько человек все еще преграждали дорогу автомобилю, но четверо полицейских уговаривали их разойтись. За ними появился как всегда румяный Кланси с кислой гримасой на лице, но в его глазах сквозило лукавство.

— Все нормально, Джек? — осведомился он.

— Да, спасибо. Вы не знаете…

— Не задавайте мне вопросов, дружище. Я принес вам билеты на бал — и узнал о случившемся только здесь, ведь суббота — мой выходной. Вы в порядке?

— Постольку-поскольку.

— Ба! Вы не впечатлительны!

Марлоу предпочел уехать. На красивой осененной зеленью улице оставалось несколько любопытных, но никто не выкрикивал оскорблений. Правда, там, где он накануне встретил приятелей Бетти, группа юнцов начала скандировать: «Убийца! Убийца!», и прохожие посматривали на Марлоу.

В гараже хозяин встретил его с обычной улыбкой, но казался несколько смущенным.

— Привет, Джек, у вас неприятности, как я понял?

— Есть немного. Могу я оставить машину?

— Ну конечно.

Он протянул Марлоу свою черную от масла руку с въевшейся под ногтями грязью.

— Рассчитывайте на меня, Джек.

— Спасибо, старина… Вы видели сегодня Пенджели?

Репортер «Кроникл» жил неподалеку оттуда и всегда проходил через мост по пути в свою редакцию на торговой площади.

— Нет, не видел, хотя почти никуда не отлучался.

— Спасибо. До встречи.

Марлоу направился к дому Пенджели. Раз-другой ему доводилось там бывать; большую часть своих материалов журналист редактировал дома.

Скромное бунгало смотрело на реку. Средних лет женщина мыла крыльцо. Она узнала Марлоу и, едва он открыл калитку, поспешила навстречу.

— Если вы хотите встретиться с мужем, я бы предпочла, чтобы вы подождали несколько часов. Он вернулся на рассвете, а, сами понимаете, в его возрасте нужен отдых.

— Понимаю, — ответил Марлоу.

Его разочарование было видно невооруженным глазом, ибо миссис Пенджели понимающе взглянула на него.

— Вы мистер Марлоу, верно?

— Да.

— Он сказал мне, что намерен встретиться с вами, и, конечно, позвонит, как только проснется. Это вас устроит?

— Конечно, — ответил Марлоу, силясь улыбнуться, — Говорил ли он о мисс Уайлд?

— Ничего особенного. Вы, конечно, знаете, что ее обвиняют в убийстве ювелира из Лондона, как его звали? Ах, да! Джиллис.

Марлоу показалось, что его огрели обухом по голове.

Теперь он непрерывно был предметом любопытства: сидел ли за рулем, остановив машину возле торговой площади; проходил ли мимо полицейского участка, в окна которого заглянул. Леония там, в одной из камер? Или уже в Лондоне? Один из дежурных полицейских кивнул ему. Две вышедших из старинного здания, где помещалось бюро Эйнсуорта, при виде Марлоу ускорили шаг. Еще не было десяти, а весь город уже все знал.

Тем не менее пухленькая секретарша Эйнсуорта ничуть не замешкалась при виде молодого человека. С любезной улыбкой она указала на стул и направилась к дверям в кабинет, заглянув в который тотчас вышла.

— Мистер Эйнсуорт ждет вас, мистер Марлоу.

— Спасибо.

Эйнсуорт стоял возле окна, заложив руки за спину, с серьезным и официальным видом, просто воплощение процветания.

— Ах, дорогой друг, входите же!

Секретарша закрыла дверь.

— Вы не можете представить, до какой степени я огорчен тем, что с вами произошло. Мне хотелось бы помочь вам, но…

Он протянул вперед руки ладонями вниз, словно на что-то благословляя.

— К несчастью, я поверенный в делах миссис Бродерик, вам это несомненно известно. Вчера вечером она приходила ко мне рассказать о проблемах с Бетти. Было бы неприлично, сложись впечатление, что я работаю на обе стороны, если можно так выразиться.

— Если полиция предъявит мне обвинение, я найду адвоката, — холодно оборвал его Марлоу, с трудом стараясь не оскорбить этого величественного тупицу. — Я пришел спросить вас…

— Изменит ли это что-то в отношении Брайт-Ли? — Эйнсуорт шагнул вперед, — Ну что же, я жду от него сигнала. Но зная его, не считаю, что он позволит столь прискорбным обстоятельствам повлиять на его планы. Как-никак…

Эйнсуорт замолчал, ибо зазвонил внутренний телефон.

— Я же просил меня не беспокоить!

— Прошу прощения, — ответила секретарша, — но только что позвонил мистер Вентри: он свяжется с вами немного позже.

— Хорошо, — Он повесил трубку. — Как я вам говорил, Марлоу, дело есть дело. Мистер Вентри будет у вас в бюро, как оговорено и, я надеюсь, вы не намерены увиливать от встречи или отложить ее на более удобное время…

— Я пришел сюда спросить вас, что произошло с мисс Уайлд: отправили ее в Лондон или она все еще здесь? В последнем случае я хотел бы ее увидеть.

— Что? — Эйнсуорт, казалось, был поражен, — Мисс Уайлд… Да, ну что же! Я так понял, что ее под стражей ночью увезли в Лондон. — Он выдержал паузу и положил руки на стол. — Тем не менее я не думаю, что о ней стоит беспокоиться. Убежден, что канадские власти предоставят ей адвоката. Марлоу, дорогой мой, настоятельно советую вам думать о самом себе, а не о других. Думайте о себе самом.

— Понимаю, — согласился Марлоу. — Вы полагаете, я смогу ее навестить?

— Нет, — отрезал Эйнсуорт.

— Вы не знаете, она в Скотленд-Ярде или…

— Марлоу, я не знаю и меня это не касается. Но поверьте мне, будет лучше, если вы не станете особо интересоваться этой девушкой. Говорю вполне серьезно, потому что ваши дела принимаю близко к сердцу. Предоставьте мисс Уайлд выпутываться самой.

— Что предосудительного в том, что я ей интересуюсь? — упрямо спросил Марлоу.

Но давить на Эйнсуорта было бессмысленно. Тот проницательно посмотрел на него.

— Я могу лишь повторить свой совет, Марлоу, но не могу заставить ему следовать.

— Нет, — кивнул молодой человек, натянуто улыбнувшись. Улыбка больше походила на гримасу. — В любом случае благодарю вас… Если будут какие-то изменения, вы мне сообщите?

— Разумеется. Вы будете у себя в бюро?

— Полагаю, да.

Секретарша с милой улыбкой закрыла за ним дверь.

Неторопливо спустившись по мраморной лестнице Джек оказался на залитой солнцем улице. Никто не обратил на него внимания, пока он не поравнялся на Хай-стрит с группой молодых людей у входа в «Эспрессо». Юнцы с взбитыми коками, в пиджаках с широченными накладными плечами и сверхузкими брюками неотрывно смотрели на него, но ни один не произнес ни слова.

Их вид напомнил Марлоу утреннюю сцену, крики толпы… И он устремился на Баттл-Лейн.

Входная дверь дома была открыта. В «Спидиуорк офисе» как обычно по субботам дежурили. Однако тихонько поднимаясь по лестнице, Марлоу не услышал стука машинок.

Зато дверь «Спидиуорк» открылась, будто сработал фотоэлемент, когда он проходил мимо, и появилась Кэт, протягивая к нему руки. На ней было полнившее ее кроваво-красное платье, а под глазами — синие круги.

— Джек, я так потрясена, что нет слов. Но заверяю вас, я абсолютно уверена в вашей невиновности.

— Спасибо, Кэт.

Он пожал ей руку.

— Нужно совсем потерять рассудок, чтобы считать вас замешанным в это дело, — пылко продолжала она. — Но я вас жду не для того, чтобы это рассказывать. Йош Пенджели здесь. Он жаждет видеть вас и, раз вас не было, решил подождать. Йош!

Но свежевыбритый, весь как с иголочки маленький человечек уже выходил из бюро.

— Добрый день, Марлоу. Спасибо, дорогая Кэт, еще увидимся. — Он пожал Марлоу руку. — Сожалею, что утром жена не пустила вас, она меня чересчур опекает. В следующий раз позовите меня погромче.

Дойдя до своего бюро, Марлоу открыл дверь. Ничто не изменилось, в почтовом ящике валялось несколько писем, на мебели появился легкий слой пыли.

— Вы знаете, где мисс Уайлд? — спросил Марлоу, стараясь говорить спокойно.

Голубые глаза репортера даже не моргнули.

— В Скотленд-Ярде. Ее обвиняют в убийстве Джиллиса.

Ничего нового, но Марлоу показалось, что разбередили старую рану.

— Послушайте, Джек. Я не хочу совать нос не в свои дела. — Коротышка криво ухмыльнулся. — По крайней мере, не так, как я это обычно делаю. Но только вам шепну насчет этой мисс Уайлд. На кого она работала до приезда сюда?

— Я этого не знаю.

— Можете вы это доказать?

— Нет, и не собираюсь. Не знаю — и все. А что?

— Она работала в посреднической страховой фирме «Солюс». Эти люди достаточно долго надували серьезные компании. Они страховали драгоценности на крупные суммы, организовывали похищения, затем, изменив их, повторяли операцию. Застраховавшиеся люди всегда получали комиссионные. Группа «Солюс» сколотила крупный капитал, а это лишь одна из их махинаций. Еще они страховали несуществующих людей, посылая одного из своих служащих к врачу компании и представляя затем фальшивое свидетельство о смерти. Немало крупных компаний они обвели вокруг пальца.

— По словам одного из моих коллег в Лондоне, Джиллис понял, что его пытаются надуть, и хотел подать в суд, потому его и убили. Полиция полагает, что убийство — дело рук двоих — мужчины и женщины. Эти мужчина и женщина — под описание подходит мисс Уайлд — находились в лавке Джиллиса между девятью и девятью пятнадцатью. Женщина вышла первой, за ней последовал соучастник — один торговец с другой стороны улицы видел их обоих. Полагают, что женщина отвлекала внимание Джиллиса, пока мужчина готовился раскроить ему череп.

— Итак, на вашем месте я старался бы не демонстрировать свой интерес к Леонии. Утверждайте, что вы не знали, что она работала на «Солюс». Известно, что «Солюс» провернул немало операций с помощью провинциальных посредников. Полиция пытается поймать их. Все те из страховых компаний, кто знают служивших в «Солюсе», — подозреваемые номер один.

Марлоу замер возле своего стола. Ногти впились в ладони. Ему казалось, что Йоша Пенджели он видит через уменьшительное стекло.

— Ну же, не думайте, что все пропало, — сказал журналист, — Вы знаете эту девушку всего неделю.

— Да, — сказал Марлоу, — я действительно знаю ее всего неделю. Но все отдал бы, лишь бы ей помочь.

— Лучше займитесь собой и выпутайтесь из переделки. Есть несколько версий по поводу смерти Бетти Бродерик. Некоторые полагают, что она была беременна, и соблазнитель предпочел убить ее, а не жениться. Соблазнитель — это, возможно, вы. Другие полагают, что вы были в сговоре со страховым рэкетирами, Бетти узнала об этом, и вы ее убрали. Наконец, есть те, кто полагает, что вы не стали бы убивать в своей комнате. Впрочем, некоторые считают, что у вас наступило помутнение рассудка… Короче, поверьте мне, вы будете иметь глупый вид, если займетесь еще и Леонией Уайлд. Кстати, похоже, она вовсе не канадка, возможно, она вам солгала.

Итак, с одной стороны, Марлоу угрожала опасность, с другой — снедала мысль о том, что Леония может оказаться закоренелой преступницей.

Наконец-то, к великому облегчению Марлоу, Пенджели ушел. Верил ли он в виновность Леонии?

Марлоу пока что был свободен в своих деяниях, но ему предстояло принять решение.

Иногда у него возникало впечатление, что Леония рядом. Он все еще слышал ее голос, дающий показания Коулу. На Коула они не произвели впечатления, раз Леония арестована и обвинена в убийстве. Теперь Марлоу растерялся окончательно.

Он закурил, вышел в приемную. В корзине для бумаг осталась салфетка «клинекс» со следами губной помады Леонии и запахом ее духов.

— Нет, нужно что-то делать, — внезапно выкрикнул Марлоу. — Иначе я сойду с ума!

Он шагнул к двери, открыл почтовый ящик, где оказались одиннадцать писем, три — с чеками. Марлоу сделал несколько пометок, напечатал два письма, подписал чеки и покинул бюро.

Теперь Джек снова оказался один.

Поспешно спустившись по лестнице, он сел во все еще стоявший на площади автомобиль, стараясь не обращать внимание на устремленные на него взгляды. Кланси появился в тот момент, когда Марлоу собирался трогаться, видимо, он только что вышел из полицейского участка.

Сердце Марлоу резко забилось.

— Привет, Джек. Я сожалею, что так вышло.

— Спасибо. Можете сообщить что-то новое?

— Если бы мог, сказал бы, — удрученно ответил сержант.

— Каким образом лучше всего получить разрешение посетить Леонию Уайлд?

Внезапно появившийся Пенджели поспешно зашагал к ним.

— Нет никакой возможности, — ответил Кланси. — К ней допускают лишь ее адвоката. Вам лучше забыть эту девушку.

— Я уже говорил ему об этом, — заявил подошедший Пенджели.

— Никакой закон не запрещает мне попытаться увидеть Леонию, — хмуро оборвал Марлоу. — Как проникнуть в Скотленд-Ярд?

— Нужно исходить из фактов, — улыбка Кланси открывала его крупные зубы, — когда вам что-то втемяшивается в голову… Впрочем, не будь вы упрямы как осел, давно лишились бы всех здешних клиентов. Не знаю я ни одного человека из приезжих, кто сколотил бы здесь капитал.

— И я не думаю, что многие из них подозревались бы в убийстве, — твердо заявил Марлоу. — И все-таки спасибо.

— Кто я такой, чтоб помешать вам затянуть петлю на шее? — вздохнул полицейский. — Может, ответите мне на один вопрос, Джек? Я вам задам его как сыщик.

Марлоу не смог не улыбнуться.

— Если смогу — отвечу.

— Хорошо, хорошо, продолжайте лукавить… Вы были любовником Бетти Бродерик?

— Нет.

— Было у вас с ней свидание вчера вечером в Яхт-клубе? — спросил Пенджели.

— Журналисты не имеют права вмешиваться, — проворчал Кланси.

— Нет, — глухо проронил Марлоу. — Я и не думал назначать свидание Бетти, никоим образом не подавал ей надежды. Кто уверяет в этом — лжет.

Кланси взглянул в сторону полицейского участка.

А Пенджели продолжал:

— Одна из ее подруг заявила, мол, Бетти ей сказала, что встречается с вами в клубе.

— Это неправда!

— Но для чего девчонке лгать? И зачем лгать Бетти? Вы можете ответить, что ей надоело ваше безразличие к ней, и она решила таким образом отомстить. Но как вам можно доверять? Как знать, что вы не лжете?

Марлоу молчал.

Кланси развернулся и зашагал к большому зданию в стиле короля Георга с широкими прямоугольными окнами, — там располагался комиссариат. У одного из окон стояли двое, как будто наблюдая за площадью.

— Джек, — продолжал Пенджели, — я говорю вам, что вы в серьезной переделке. Эта подружка заявила, что, по словам Бетти, вы позвонили ей и назначили свидание. Вы вышли, Бетти следом. Потом вы поссорились, Бетти ушла, а вы отправились в Стэннинг за Леонией Уайлд. Кое-кто в полиции считает, что Бетти ждала вашего возвращения у вас в комнате, чтобы окончательно объясниться; вы разъярились… и убили ее. По-моему, вас скоро арестуют. Воспользуйтесь последними часами свободы.

— Я попытаюсь встретиться с Леонией, — заявил Марлоу.

И нажал на газ…

На всем пути от Хейгета до Лондона за ним следовала полицейская машина.

В Скотленд-Ярде его принят инспектор, разговор с которым ничего не дал. Полицейская машина вновь пристроилась за ним от Ярда до площади Парламента. Купив дневной выпуск газеты, Джек заскрипел зубами при виде своей собственной фотографии рядом с фото Бетти. Это сопровождалось колоритным описанием утренней сцены перед домом.

Об аресте Леонии говорилось на третьей странице, и ее фото было невысокого качества. Упоминалось, что юридическая служба американского посольства встала на защиту интересов обвиняемой.

Все так же в сопровождении полиции Марлоу отправился в посольство, куда прибыл около двух, найдя справочную службу закрытой с табличкой «закрыто до понедельника».

Выйдя из посольства, он не увидел полицейской машины и спросил себя: почему? Неужели полицейские поняли, что в его поездке нет ничего подозрительного?

Но стоило ему тронуться с места, как то же самое проделало такси.

Десять минут спустя такси все еще следовало за ним.

Марлоу искал лавку, где был убит Джиллис, и нашел ее. Несколько зевак торчали поблизости, но сама лавка была закрыта и поблизости не маячил ни один полицейский.

Такси, кажется, исчезло, смененное небольшой черной машиной.

Полиция считает, что Марлоу приведет их к Бартоломью?

Он рассмотрел уютную лавчонку.

Леония посетила ее в понедельник и нашла там старика в луже крови.

Представив себе сцену, Марлоу был уверен, что Леония невиновна. Его уверенность основывалась не на логике и тем не менее была абсолютной. Марлоу просто полюбил Леонию; а можно ли считать преступницей любимую женщину?

У Джека начала кружиться голова: он лишь легко позавтракал. В ресторане Вест-Энда он заказал мясо на гриле и вновь прочел статью о преступлении. К половине пятого голод был удовлетворен, но духом он упал окончательно.

Теперь он мчался в Хейгет. Полиция все еще охраняла вход в дом, дверь которого была открыта настежь. Светило солнце, группы любопытных так и не рассеялись.

Едва Марлоу вышел из машины, раскрасневшаяся миссис Фитерстоун бросилась навстречу. Застыв перед ним в воинственной позе, руки на бедрах, она с видимым удовольствием заявила:

— Миссис Бродерик сказала, что как хотите, но вы не можете здесь дольше оставаться.

Полиция по-прежнему им не интересовалась. Никто не стал противиться тому, чтобы он взял что-то из вещей. Остальное Джек оставил, не собираясь пока искать новое жилье.

Почему Бетти говорила с подругой о несуществующем свидании?

И почему была так весела, думая, что Марлоу ждет ее?

Кто вбил ей в голову эту мысль?

Выйдя из комнаты с чемоданом в руке и спустившись по лестнице, он встретил в вестибюле миссис Бродерик.

Она, казалось, справилась с собой, лицо ее посерело, но глаза, обведенные черными кругами, странно блестели.

— Сколько раз вы пользовались доверием моей дочери? — крикнула она. — Я хочу это знать.

— Ни разу, миссис Бродерик, — устало ответил Марлоу.

— Вы не просто задушили ее, но пытаетесь опорочить ее репутацию, выставляя обманщицей! Будь я уверена, что ружье заряжено, убила бы вас!

Он прошел мимо, полицейский невозмутимо наблюдал за происходящим.

Сев в машину, Марлоу медленно поехал вдоль реки, полной лодок: местное воскресное развлечение. Невдалеке высилось здание Яхт-клуба, где он якобы должен был встретиться с Бетти.

Кто сказал девушке, что он ее там ждет?

Подруги с Ривер Вью? Или кто-то позвонил?

Марлоу подъехал к гаражу, где Фред любовно возился со старенькой машиной.

— Привет, Джек, — сказал тот, вытирая руки о штаны, — как дела?

— Дела идут…

— Да, только так. — Он заметил чемодан и спросил: — Уезжаете на выходные?

— Ищу крышу над головой.

— А, понял. Разумеется, можно понять миссис Бродерик. Хотите здесь пожить день-два? У нас есть свободная комната. Вы только оплатите обеды, зато никто здесь не появится, чтобы вас травить. И жена будет рада вас видеть. Не отказывайтесь. Ну что, все решено, старина?

Фред ухватил чемодан.

Он и его невысокая пухленькая и веселая жена сделали все, чтобы отвлечь Марлоу, но выходные казались бесконечными. Почти сразу после завтрака пошел дождь и вскоре река опустела.

Никто к Марлоу не пришел: ни журналисты, ни полицейские, ни друзья.

В понедельник газеты просто сообщили об аресте Леонии, а полиция обратилась с запросом продлить следствие еще на неделю.

И все.

Возвращение в свою контору стало для Марлоу облегчением, он рассчитывал на появление Вентри.

По крайней мере, если мистер Брайт-Ли не решит, что было бы совсем не удивительно из-за происходящего, что совместный проект его больше не интересует.

Прислуга, миссис Дин, мыла лестницы, когда появился Марлоу. Она с трудом разогнулась и испытующе взглянула на него; так на него теперь смотрели многие. Он постарался поздороваться с ней как можно спокойнее. Раза два-три в неделю она всегда смахивала пыль у них в бюро.

— Здрасьте, мистер Марлоу, — кивнула она и последовала за ним к двери, где уже стоял весь ее нехитрый инвентарь.

Джек открыл дверь и пропустил миссис Дин.

— С чего начать? — спросила она.

— С моего кабинета, как обычно.

Она занялась своим делом, Марлоу прочел почту и отпечатал несколько писем. Затем, как только миссис Дин закончила, прошел к себе. Почти десять, а Вентри еще не появился. Так стоит ли ждать? Однако в субботу Эйнсуорт держался уверено…

На пороге появилась запыхавшаяся прислуга с веником в руках.

— Да, миссис Дин? — спросил Марлоу.

— Я просто хотела сказать вам, что я не верю в вашу вину, — заявила она, — вот что хотела я вам сказать перед уходом!

Она решительно тряхнула головой, покраснела и исчезла, прежде чем Марлоу нашел подходящие слова. Но это трогательное заявление его приободрило: значит, есть еще люди, верящие в его невиновность: два жильца с Ривер Вью, Фред из гаража с женой и уборщица…

Если Вентри не придет, Марлоу придется начать все сначала. Он вспомнил, что сказал Кланси по поводу приезжих в Хейгете и спрашивал себя, уж не советовал ли тот отсюда убираться. Ну нет уж, он не сдастся.

По крайней мере, если его не арестуют.

Впрочем, почему этого еще не сделали? Ждут, что с ним свяжутся сообщники? Торсен, быть может, или Бартоломью?

Марлоу старался меньше думать о Леонии. Ему предстояла масса дел, но сил работать не было. В десять тридцать он был уже готов звонить Эйнсуорту, в одиннадцать решил, что Вентри не придет.

И вдруг перед домом заскрипели тормоза: из такси вышел моложавый темноволосый мужчина в строгом костюме. Марлоу представлял себе Вентри иначе. Посетитель быстро поднялся по лестнице и замедлил шаги перед дверью Марлоу. Потом остановился и постучал.

— Войдите! — крикнул Марлоу.

Дверь отворилась.

Вошедшему было под шестьдесят, но жесты энергичны, как у сорокалетнего, и быстрые живые темно-карие глаза.

— Мистер Марлоу?

— Он самый. Мистер Вентри?

— Джордж Вентри. Извините за опоздание, в последний момент меня задержал мистер Брайт-Ли.

Он изучающе осмотрел Марлоу; со своей стороны Марлоу попытался составить мнение о нем и пришел к заключению, что Вентри похож, скорее, на страхового агента, чем на клерка. Но всегда можно ошибиться.

— Я понимаю смысл подобной консультации в нынешней обстановке, — выдавил Марлоу.

— Ну что ж, не стоит ходить вокруг да около.

Вентри машинально улыбнулся, но улыбка быстро исчезла с лица, едва он осмотрел бюро.

— Очень живописно, — неодобрительно причмокнул он. — Я полагаю, мистер Марлоу, я просто убежден, что наше сотрудничество даст отличные результаты. Мистер Брайт-Ли получил отличные отзывы о вас.

— Вы мне льстите.

Марлоу был заинтригован, но польщен. Он задался вопросом, кто мог представить отзывы о нем столь высокопоставленной особе, как Брайт-Ли.

— Я думаю, что вы хотите знать, как я работаю, — начал Джек.

— Совершенно верно. Позвольте мне взглянуть на ход дел в вашем агентстве, делая упор на возможностях в будущем; покажите отчеты о работе с фермерами; укажите компании, с которыми вы связаны. Затем, я буду вам признателен, если вы мне позволите присутствовать на переговорах с клиентами. Я хочу прочувствовать стиль вашей работы.

— Никаких возражений, — кивнул Марлоу, — но я предупреждаю, что сейчас все может выглядеть не так. Полгорода считает меня убийцей.

Вентри внимательно взглянул на него.

— Я не совсем ясно понял смысл вашего замечания, мистер Марлоу.

— Большая часть клиентов найдет способ не встречаться с человеком, подозреваемым в убийстве.

— Ну разумеется! Но человеческое любопытство привлечет к вам новых клиентов. Как бы там ни было, до среды у нас явно не будет много посетителей. А к этому времени полиция может поймать настоящего преступника.

Слова его были полны оптимизма.

— Сойдемся на этом, — согласился Марлоу, — Не желаете пройти в кабинет? Я поставил там для вас стол и телефон.

Он рад был видеть довольную улыбку на лице Вентри, но тем не менее испытывал к нему некое предубеждение. Казалось, Вентри уже управляет делами конторы. Если он будет регулярно приходить на работу, то вскоре сочтет себя хозяином, это чувствовалось по его командирскому виду. При такой разнице в возрасте между партнерами такой процесс просто неизбежен.

Марлоу отогнал эту мысль.

— Может быть, вы сразу введете меня в курс дела?

— Пожалуйста.

Это много времени не заняло. Марлоу показал Вентри различные картотеки, содержавшие разнообразные договоры страхования, каталоги компаний, рекламации, каталоги адресов и имен, досье клиентов, с которыми велась работа, и так далее. Вентри тщательно отмечал в уме все объяснения: наверное, мозг его работал наподобие магнитофона, а вот его вопросы больше походили на вопросы клерка, чем страхового агента. Время от времени он что-то удовлетворенно бормотал; необходимые замечания, видимо, оставлял при себе.

Закончив свой доклад, Марлоу почувствовал, что выдохся.

— Спасибо, — кивнул Вентри. — Для небольшой конторы, мне кажется, все великолепно организовано. Где ваш персонал?

Марлоу проглотил комок в горле.

— В тюрьме, подозревается в убийстве.

— Мисс Уайлд — ваша единственная служащая? — спокойно поинтересовался Вентри.

— В последнее время — да.

— Но как же вся работа секретарей?

— Уже несколько месяцев я лично ими не пользуюсь, — объяснил Марлоу. — Большую часть почты печатают в машбюро внизу. Что до остального, я делаю все сам.

Казалось, Вентри удивился.

— Вы, должно быть, работаете как негр.

— Приходится.

— Ну что же, в таком случае вы схожи с мистером Брайт-Ли, — заявил Вентри, — но поостерегитесь, Марлоу. Ему нужно строго ограничивать себя в работе из-за переутомления. Это сходит пока молод, но… Ба, кажется, это глас вопиющего в пустыне… Есть ли картотеки, о которых вы не хотели мне говорить?

— Нет. Все ключи вы найдете там… — Марлоу открыл первый ящик картотеки. — Два ключа для этого шкафа, по одному каждому.

Внезапно он запнулся.

Нет, так не получится — один остался у Леонии.

Он коротко пояснил Вентри, в чем дело, но этот незначительный инцидент навеял болезненные воспоминания.

— Ну что же, полагаю, на сегодня это все, — заявил Вентри. — Марлоу, вы позволите личное замечание?

— Слушаю.

— Вы кажетесь мне очень уставшим. Должно быть, последнее время жили в большом нервном напряжении. Пара дней отдыха вас полностью восстановят. Я могу сам заняться эти сорок восемь часов вашим бюро. Почему бы вам не показаться доктору и…

— Спасибо, — прервал его Марлоу. — Я буду работать немного меньше, но все же предпочитаю приходить в бюро.

Вентри пожал плечами.

— Как хотите.

Зазвонил телефон, в первый раз после приезда Вентри. Марлоу снял трубку.

Это был старший инспектор Коул.

— Добрый день, мистер Марлоу, — довольно сухо поздоровался он. — Не могли бы вы приехать? Я отниму у вас не более получаса.

Марлоу заколебался.

— Прямо сейчас?

— Я бы предпочел да.

— Хорошо, еду. — Он повесил трубку, попытался умерить бешеный стук сердца и почувствовал испытующий взгляд Вентри. — Я отправляюсь немного отдохнуть в комиссариат: со мной хотят поговорить.

— Отправляйтесь, я здесь пригляжу, — пообещал Вентри, заметно взволнованный.

Марлоу не смог скрыть улыбки.

Коул казался менее уставшим, но голубой костюм, которым он сменил коричневый, был таким же поношенным. Окна его кабинета выходили на торговую площадь, а сам Коул восседал за большим рабочим столом; второй, меньших размеров, стоял в углу и предназначался для сержанта в штатском. Кабинет с высоким потолком обставлен был очень просто.

— Садитесь, Марлоу, — предложил инспектор. — Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов по поводу ваших отношений с Бетти Бродерик.

— У меня не было с ней никаких отношений, — возразил Марлоу.

Коул погрузился в свое кресло и уперся руками в край стола.

— Марлоу, приблизительно за час до выхода из дома в пятницу вечером Бетти Бродерик болтала с подругой, часто приходящей помочь ей мыть посуду. Эта подруга, ее сверстница, хотела вместе с Бетти пойти на танцы в молодежный клуб. Бетти отказалась, она была возбуждена и заявила, что вы ей только что звонили и назначили свидание в Яхт-клубе в восемь тридцать. Яхт-клуб — излюбленное место влюбленных, — невозмутимо добавил Коул, сверля его взглядом, — Короче, она ушла из дома тотчас после вас. Вы встретились на берегу реки, видимо, произошла ссора и вы расстались. Бетти ушла и больше живой ее никто не видел… Вы ей звонили?

— Нет.

— Вы видели ее в тот вечер — после ссоры?.

— Я вам уже сказал: нет! Кажется, она действительно верила, что я ждал ее, разрыдалась, когда я вывел ее из заблуждения, и ушла.

— По словам миссис Бродерик, вы были расположены к Бетти, но приезд мисс Уайлд все изменил. И Бетти вас ужасно ревновала.

— Абсолютная ложь, что я был расположен к Бетти, — заявил Марлоу, но чувствовал, что все его заявления ничем не подкрепляются, и стал паниковать.

— Зачем Бетти или ее подруге выдумывать подобную историю, мистер Марлоу?

— Я просто знаю, что не ухаживал за Бетти и не звонил ей. — Джек устало махнул рукой. — И говорил вам это сотню раз. Я поднялся в свою комнату. Мне позвонила мисс Уайлд, я взял машину и поехал в Стэннинг.

Коул ничего не ответил, но в его взгляде сквозил скептицизм. Марлоу мрачно продолжал:

— Вы полагаете, что я заставил Бетти ждать меня два или три часа в своей комнате?

— Она ждала вас? — спросил Коул, — Она вас ревновала к мисс Уайлд? И потому вы ее убили?

— Когда я пришел, она была мертва.

— Мистер Марлоу, у нас несколько показаний. Все указывают на то, что у вас было минут десять, если не больше, на совершение преступления после возвращения из Стэннинга.

— Предположим, что у меня было время для убийства Бетти. Но я не делал этого. Почему вы не ищете настоящего убийцу? Возможно, это Бартоломью; он раз уже меня пытался задушить. Бетти его видела и могла узнать.

Такое предположение его даже несколько вдохновило.

— Бартоломью был арестован полицией Стэннинга, как только он расстался с мисс Уайлд, — холодно сообщил Коул. — Следовательно, он не мог убить Бетти Бродерик.

Марлоу вновь охватила тоска. Он знал, что попал в западню, устроенную неизвестным для него и Бетти.

— У вас есть другие версии? — сухо осведомился Коул.

Марлоу молчал.

— Мистер Марлоу, — начал полицейский, — доказано, что мисс Уайлд замешана в деле с драгоценностями. Ясно, что она приехала в Хейгет, как только началось следствие, и стала работать на вас. Вы утверждаете, что не были знакомы прежде, но ваше поведение это опровергает. Вы были соучастником мисс Уайлд и Бартоломью? Вы обсуждали ваши темные делишки с мисс Уайлд на Ривер Вью? И задушили Бетти из-за того, что Бетти подслушала ваш разговор и знала о вашей преступной деятельности?

Марлоу утер со лба холодный пот.

— Я сказал вам правду, — глухо прошептал он. — Даже если улики против меня. До встречи в субботу с Леонией Уайлд знаком я не был.

Коул никак это не прокомментировал, и Марлоу спросил себя, арестуют ли его тут же по обвинению в убийстве. Если нет, значит, еще не собрано достаточно улик.

Зазвонил телефон, Коул снял трубку.

Марлоу нахмурился.

— Хорошо, — бросил инспектор, — сейчас я буду.

Он вернул трубку на место и бросил на Марлоу леденящий взгляд.

— Едем в ваше бюро.

Марлоу спросил себя, зачем, но инспектору вопроса не задал.

Когда они вышли из комиссариата, двое полицейских в штатском последовали за ними по пятам.

Первое, что заметил Марлоу, была патрульная машина и полицейский, перекрывший Баттл-Лейн. Йош Пенджели уже торчал перед открытой дверью «Спидиуорк».

В самом же бюро Марлоу находились Кланси и несколько полицейских в штатском. Вентри, словно окаменевший у окна, ледяным взором встретил Марлоу.

Джек почувствовал, что на этот раз судьба нанесла роковой удар.

Кланси держал в руке знакомый документ и сравнивал его с другими, разложенными на столе. Документ, который Кланси показывал Леонии, тот самый, что был найден в лавке убитого ювелира Джиллиса.

Как только Марлоу вошел в комнату, все уставились на него. Но что делает полиция в его бюро?

— Никто не скажет мне, что все это значит? — спросил он, не узнавая собственного голоса.

Коул повернулся к Кланси.

— Вы уверены, что продвигаетесь?

— Абсолютно, сэр.

Тогда инспектор повернулся к Вентри.

— Мистер Вентри, вы были один в бюро, когда нашли это?

— Нет, инспектор, я был не один. Девушка из агентства внизу зашла сюда через двадцать минут после отъезда Марлоу. Я хотел продиктовать ей несколько заметок, ибо знал, что «Спидиуорк офис» часто печатали здешнюю корреспонденцию. И доставая списки наиболее значительных клиентов, я обнаружил этот договор, идентичный найденным полицией в бумагах ювелира Джиллиса. Тогда, в присутствии той девушки, я тут же позвонил в полицию. Вскоре прибыл сержант Кланси с группой сотрудников. Мне кажется, найденное им имеет важное значение.

Коул поблагодарил его и с суровым видом повернулся к Джеку.

— Что можете добавить вы, мистер Марлоу?

— Я даже не знаю, о чем идет речь.

— Вы все прекрасно понимаете… — начал Коул.

— Нет, у меня нет даже представления о том, что вы нашли и что в нем важного! — безнадежно воскликнул Марлоу. — С меня достаточно ваших инсинуаций и обвинений неизвестно в чем. Я не убивал Бетти Бродерик и не имею никакого отношения к истории со страховым рэкетом, не знаю, что такого нашли в моем бюро, чего быть не должно. И вообще, о чем идет речь?

Коул вздрогнул, Вентри закатил глаза, а Кланси широко улыбнулся.

— Несколько документов, — резко ответил Коул, — включая договоры страхования украденных драгоценностей, найдены под паркетом. Бумаги, найденные мистером Вентри, видимо, по ошибке были убраны в картотеку. Остальные документы — копии страховых полисов, выданных «Солюсом», лондонской фирмой, где работала мисс Уайлд. Они представляют полный комплект доказательств по мошенничествам за последние два года и отпечатаны на одной из машинок этого бюро. Можете ознакомиться с ними, если желаете.

Марлоу медленно подошел к столу. Но он не видел ничего, кроме белых листов с черными строчками.

Вентри, Коул, Кланси и остальные ждали от него объяснения. Он же думал не о них, и даже не о грозящей ему опасности.

Кто, кроме Леонии, мог убрать эти бумаги под паркет?

Вентри?

Но стал бы рисковать Вентри? И было ли у него время?

Нет.

Леония…

— Пройдемте в другую комнату, — сказал Коул, зашагав вперед. Два детектива в штатском изучали отверстие в полу там, где стоял большой стол. Несколько паркетин были поднято, открывая достаточно глубокий тайник. Один сотрудник рылся в нем.

— Нашли что-нибудь еще? — спросил Коул.

— Да, — кивнул полицейский.

Поднявшись, он протянул шефу маленькую замшевую сумочку. Коул открыл ее, извлек оттуда вату, затем два кольца с бриллиантами и две бриллиантовых подвески.

Марлоу тотчас понял, что украшения украдены у Джиллиса.

— Я обязан, — сказал инспектор, — обвинить вас в мошенничестве по отношению к различным страховым компаниям и сокрытии украденных вещей. Еще я вас обязан предупредить: все, что вы скажете с данного момента, будет записано и может быть использовано против вас. Хотите что-то заявить?

— Я невиновен и не знал о нахождении здесь этих документов и драгоценностей, — ответил Марлоу, но голос едва слушался его.

«Боже мой, значит, это она», — подумал он.

Кланси положил руку ему на локоть. Вентри неодобрительно смотрел на него, Коул угрюмо хмурился.

Так они и спустились по лестнице, Коул шел впереди, Кланси замыкал шествие. Дверь «Спидиуорк» была открыта, за ней виднелись Кэт и двое ее служащих, одна из них — свидетельница фатальной находки. Марлоу едва заметно улыбнулся.

Полицейская машина все так же стояла внизу. Марлоу сел на заднее сидение, Коул рядом, а Кланси занял место рядом с шофером, широкие плечи которого напомнили Марлоу о Бартоломью.

Если бы тот был на свободе, Марлоу все свалил бы на него, но в создавшейся ситуации лишь Леония могла спрятать бумаги и драгоценности. У нее одной было достаточно времени, чтобы устроить тайник.

Вентри не мог быть виноват. Как бы за час успел он отпечатать эти документы?

Марлоу мог до посинения отрицать свою причастность, но кто в это поверит?

А если бы Вентри не приехал?

Рано или поздно полиция арестовала бы Марлоу за убийство Бетти, прежде подвергнув его бюро обыску. Сам бы он никогда не нашел спрятанных под паркетом бумаг.

Машина остановилась перед полицейским комиссариатом. Марлоу отвели на задворки здания, туда, где находились камеры. В каждой из них были кровать, стул, стол и даже газеты.

Пожалуй, самым трудным было снести безразличие полицейских.

Коул оставил Марлоу наедине с его мыслями. Кланси и еще один сержант отвели Джека в камеру, проводив безразличными взглядами.

— Вам предоставят все, что нужно, — сказал Кланси, — пока вы не предстанете перед судьей; это произойдет не ранее завтрашнего утра. У вас есть сигареты? Писчая бумага не нужна?

— Я предпочел бы сигареты.

— Хорошо. Теперь я, к сожалению, должен обыскать вас, — продолжал Кланси. — Это не займет много времени, если вы будете вести себя разумно.

Марлоу снял пиджак, сержант тщательно осмотрел его, отмечая все имевшиеся в нем предметы. Они опорожнили все карманы, прощупали всю одежду. Покончив с этой операцией, Марлоу остался лишь с сигаретами и зажигалкой.

Кланси ушел, оставив сержанта дежурить.

Марлоу закурил, уселся на кровать и постарался спокойно поразмыслить. Он чувствовал, что сердце словно сжато тисками.

Почему Леония его обманула?

Почему она превратила его в козла отпущения?

«Начнем сначала», — сказал он сам себе: объявление в «Хейгет Кроникл» десятью днями раньше. Письмо Леонии. Почему она остановила свой выбор на нем? Предположим, ей пришлось бежать, почему к нему, а не к другому?

Она боялась, Бартоломью был причиной ее страха, но она не хотела доносить на него, отговаривала Марлоу от вмешательства в эту историю.

Или тогда она тоже лгала?

Нет, Леония не лгала, должно быть Бартоломью вынудил ее действовать сообразно его желаниям. А был ли Бартоломью одинок? А Торсен, владелец «Солюса»? Также почувствовал опасность и сбежал? А провинциальный посредник, бывший его соучастником? Почему банда решила бросить тень на никому неизвестного страхового агента по имени Джек Марлоу, дела которого шли не так уж хорошо? Кого-то им нужно было подставить, но почему именно в Хейгете?

Случайность?

Он был отличным кандидатом: агентство на доверии, минимум персонала, вся работа, вплоть до появления Леонии, выполнялась им самим. Тот тип людей, которые нуждаются в деньгах. И открыл он свое бюро почти два года назад, в то время, как «Солюс» занялся мошенничеством. Зная все это, кто-то предопределил ему роль жертвы.

Почему?

Люди, с которыми работала Леония, не могли скрыться. Один из них бежал, Бартоломью арестовали. Тогда почему он стал козлом отпущения? Почему их это устраивало?

Леония, охваченная паникой, в последнюю минуту спрятала документы в бюро, чтобы избежать последствий?

А если не она, то кто?

Очевидно, тот, кто имел доступ в бюро. И никто иной.

Марлоу услышал шаги Кланси и постарался сесть, чтобы скрыть нервное напряжение.

Кланси принес не только сигареты, но и два письма, правда, уже вскрытых.

— Это мне? — живо осведомился Марлоу.

— Да. Одно от Джефа Дента. Он шлет дружеские пожелания. Между нами говоря, вам повезло, что он будет вашим адвокатом. Второе…

Он не закончил фразы.

Под проницательным взглядом полицейского Марлоу взял конверт и вздрогнул, увидев почерк. Потом прочел:

«Джек, не слушайте их. Не верьте, что я старалась очернить вас. Верьте мне. Я вас люблю».

Марлоу заметил, как дрожит его рука, опуская письмо на колени. Кланси смотрел на него почти сочувственно.

— Когда это пришло? — спросил Марлоу.

— Мисс Уайлд написала его перед отправкой в Лондон.

— Почему мне его передали только сейчас?

— Комиссар только сейчас распорядился. Джек, — тихо произнес Кланси, — никто вам не желает зла.

— Вы полагаете? А лично я считаю, что кто-то хочет меня подставить. Кто-то…

Он собирался поверить свои мысли Кланси, но передумал: ведь сердечность полицейского могла быть ловушкой, средством заставить разговориться.

— Могу я выбрать адвоката? — нервно спросил он.

— Достаточно вам только сказать. Вам не подходит Дент?

Дент был самым молодым юристом в Хейгете, заслуживавшим доверия. И явно не считал заранее Марлоу виновным.

— Я подумаю, — ответил Джек.

— Лучший адвокат города, по-видимому, Эйнсуорт.

— Он уже отказался.

— Ба, вы уже пытались что-то сделать! Ну, если что-нибудь понадобится, дайте мне знать.

— Спасибо, — кивнул Марлоу, глядя вслед удаляющемуся сержанту. Тот запер за собой дверь на ключ.

Марлоу вновь перечитал письмо Леонии, где каждое слово дышало верностью. Нет, она не виновата, не она спрятала бумаги под паркет.

Но кто же, в таком случае?

Множество людей могли войти в его комнату на Ривер Вью и дождаться там Бетти. Но кто имел доступ в его бюро, к его картотекам, кто мог воспользоваться пишущей машинкой, кроме Леонии?

И тут его внезапно осенило…

Он очень медленно поднялся, подошел к решетке и позвал сержанта.

— Спросите у сержанта Кланси, сможет ли он уделить мне несколько минут.

— Да, сэр, — вежливо ответил полицейский и отошел к служебному телефону.

Кланси появился тотчас же. Сержант открыл решетчатую дверь и так ее оставил.

— Что случилось, Джек? — спросил Кланси. — Вы решили вопрос об адвокате?

— Нет еще. Но я хочу задать вам несколько вопросов.

Кланси слегка улыбнулся.

— Если смогу — отвечу. Что вы хотите знать?

— Сколько понадобилось времени, чтобы спрятать документы под паркет?

— Трудно сказать.

— Сколько их было?

— Шестьдесят два, — ответил Кланси, недоумевая, куда клонит Марлоу. — Пожалуй, нужно несколько часов, чтобы поднять паркет и вновь тщательно уложить дощечки. Кроме того, несколько дней понадобится, чтобы напечатать документы.

— Дней, не недель?

— Для опытной машинистки — нет. К чему эти вопросы?

— Потому что кроме мисс Уайлд еще несколько человек могли попасть в мое бюро.

— Не забудьте, все бумаги отпечатаны на вашей пишущей машинке.

— Нет, этого я не забыл. Для машинисток «Спидиуорк» мое бюро — как проходной двор, а у Кэт Симпсон есть ключ.

— Кэт Симпсон?

— Почему бы не допросить ее? — спросил Марлоу. — Вместо того чтобы довериться первому впечатлению, почему бы не попытаться узнать у Кэт Симпсон или одной из ее девушек, не они ли печатали этот текст? И кто им заплатил за работу? Почему бы не попробовать прощупать с этой стороны, вместо заверений о дружеском отношении и нежелании полиции причинить мне зло?

— Не стоит нервничать.

— Не нервничать! — вскричал Марлоу, и Кланси отступил на шаг. — Мы с Леонией имеем шанс провести остаток дней в тюрьме за то, в чем неповинны, а вы советуете мне не нервничать. Лучше узнали бы, кто заплатил Кэт Симпсон, чтобы та подкинула бумаги мне в бюро. Она могла туда войти и выйти, когда угодно, Кэт — лучшая подруга миссис Бродерик, одна из ее девушек часто гуляла с Бетти.

Глаза Кланси заблестели.

— Ну вы даете, Джек!

Он рассмеялся и развернулся, чтобы уйти; в тот миг, когда он зашагал к двери камеры, Марлоу сделал ловкую подножку. Кланси свалился на сержанта. Марлоу выскочил из камеры и рванул со всех ног.

Он уже был в холле, когда услышал за спиной крики. Дежурный полицейский вскочил, пытаясь преградить путь беглецу, но опоздал.

Пнув дверь во двор, Джек пересек его стрелой. Но на ходу успел заметить в окне удивленную физиономию Коула.

Перед ведущей на улицу аркой никого не было, но пока он мчался по мощеному двору, в ней появилась полицейская машина. Марлоу метнулся в сторону. Шофер узнал его и резко затормозил, но Джек уже успел протиснуться между машиной и стеной. Послышались свистки и крики. На крыльцо комиссариата высыпали полицейские, но было слишком поздно.

Марлоу пересек улицу, обогнал нескольких слишком ошеломленных, чтобы вмешиваться, прохожих, и влетел в здание красного кирпича, где помещалась контора Эйнсуорта.

По лестнице он мчался, прыгая через ступени, поскольку знал, что перед полицией у него лишь несколько секунд преимущества.

Поднявшись на второй этаж, едва переводя дыхание, он резко толкнул дверь в приемную. Одна из машинисток вздрогнула, секретарша в смятении вскочила и протестующе открыла было рот, но Марлоу уже рванулся к двери кабинета и распахнул ее.

Эйнсуорт, сидевший в своем кресле, уставился на него круглыми глазами.

Марлоу закрыл дверь и повернул ключ. С лестницы уже доносился топот. Время поджимало.

— Какого черта?.. — начал Эйнсуорт.

— Говорю только я, — угрожающе отрезал Марлоу. — Кэт Симпсон проболталась, Эйнсуорт, не вынесла того, что я мог сесть за чужое преступление. Она только что призналась в полиции, и сейчас они будут здесь. Но я решил опередить их, чтобы свести с вами счеты.

Эйнсуорт даже подпрыгнул.

— Не прикасайтесь ко мне! — закричал он.

В дверь забарабанили.

— Полиция предпочитает легальные методы, — продолжал Марлоу, — но я страдал слишком долго. И Леония тоже. Я не намерен оставлять вам шанс выкарабкаться, и я заставлю вас говорить, неважно какими средствами.

Он нажал кнопку интеркома на столе Эйнсуорта. Теперь все сказанное здесь будет услышано снаружи.

В приемной хлопнула дверь, мужской голос окликнул Марлоу. На улице кричали, там уже собралась толпа. Эйнсуорт побледнел и тяжело дышал.

— Марлоу, предупреждаю вас, насилие...

— Теперь об этом поздно говорить. Время для размышлений у вас было до убийства Бетти Бродерик. Зачем ее убили, Эйнсуорт? Вы переспали с ней? Она собралась заявить на вас? Или узнала, что вы с Кэт сговорились меня подставить?

Зрачки Эйнсуорта расширились.

— Ей нужно было переговорить со мной, сказать мне что-то важное, — рычал Марлоу. — Я ей не дал такой возможности и вы ее успели задушить. Она ведь не была в Яхт-клубе, верно? После встречи со мной на берегу Бетти поняла, что свидание назначено не мной, и не пошла туда…

Теперь Марлоу был убежден, что докопался до истины.

— Вот потому вы поднялись ко мне в комнату и заманили туда Бетти, которая решила, что я там.

Эйнсуорт не произнес ни слова, только рванул ворот рубашки, будто тот его душил.

— Вы тщательно проработали детали, — продолжал Марлоу, — и это вас и погубило. У Леонии Уайлд не было времени отпечатать на моей машинке столько документов. Их отпечатали заранее, уже давно. И Кэт единственная, кто мог сделать это, не вызывая подозрений, потому что приходила в бюро, когда вздумается.

— Я отправился к ней. И заставил признаться, что работала на вас. Теперь за вами придет полиция, но я не знаю, оставлять ли вас в живых. Ибо, зная вас, могу предположить, что вы все попытаетесь перевалить на других. Потому я займусь вами до того, как у вас появится возможность лгать.

— Нет! — закричал Эйнсуорт, — не трогайте меня! Кэт солгала вам. Она… она все сделала не для меня…

— Сейчас посмотрим, смогу ли я силой выжать из вас правду, — взревел Марлоу, надвигаясь на Эйнсуорта с судорожно сведенными пальцами.

— Пощадите! — простонал Эйнсуорт. — Это не я… Меня заставил Торсон…

За дверью раздался голос Коула.

— Марлоу, не применяйте силу! Мы послали за Кэт Симпсон. Она нам все выложит. Спокойнее, Джек!

Эйнсуорт застонал.

Полчаса спустя Кэт Симпсон уже беседовала с Коулом, рассказывая все и не пытаясь покрывать Эйнсуорта.

Марлоу слышал ее показания: как Эйнсуорт щедро заплатил за помощь; как вечерами она печатала документы на машинке Марлоу; как они с Эйнсуортом вместе поднимали паркет, чтобы спрятать бумаги, а потом и украденные у Джиллиса драгоценности.

— Что вы знаете об убийстве Бетти Бродерик? — спросил Коул.

— Ничего, инспектор, ничего! Но он сказал мне, что хочет купить молчание Бетти, об этом я знала. Однажды, придя в бюро к Марлоу, когда мы с Эйнсуортом находились там, она подслушала наш разговор и, испугавшись, убежала, но Эйнсуорт слышал, как закрылась дверь, и видел, кто спустился по лестнице. Но я никак не думала, что он ее убьет.

— У него был ключ от Ривер Вью?

— Да, он жил там иногда, в отсутствие миссис Бродерик. Она всегда боялась, как бы чего не случилось — пожара, например.

— Что вам известно о компании «Солюс»?

— Я знаю лишь, что Эйнсуорт работал с ней, на некого Торсена, — ответила Кэт, не моргнув глазом. — Произошло нечто очень серьезное, но Эйнсуорт с Торсеном предвидели такую возможность и договорились свалить все на Марлоу и одного из сотрудников «Солюса», кажется, Бартоломью. Не знаю точно, что произошло, но полагаю, что Бартоломью догадался об их делишках и попытался снять навар. Поэтому документы переместили из «Солюса» к Марлоу.

— А что вы знаете о мисс Уайлд?

— Ничего. Я даже не знала, что она работала на «Солюс». Но я заметила, что она копается в бюро и предупредила Эйнсуорта. Должно быть, она подозревала, что что-то там спрятано.

Леония копалась в бюро!

Ближе к вечеру Коул заглянул в контору Марлоу. В «Спидиуорк» было закрыто.

Марлоу наводил у себя порядок. Вентри больше не появлялся, и разумеется, не появится. История с Брайт-Ли канула в лету.

— Вы заняты? — поинтересовался Коул.

— У вас новости о мисс Уайлд? — тут же спросил Марлоу и увидел входящего сияющего Кланси. У Коула тоже был вид кота, только что съевшего канарейку.

— Она сейчас приедет, — ответил сержант. — А насчет Эйнсуорта…

— Она свободна?

— Да.

Марлоу рухнул на стул и прошептал:

— Слава Богу!

И тут же, словно спохватившись, засыпал их вопросами:

— Но почему она приехала сюда? Как? Зачем?

— У нее была причина скрывать кое-что от вас, ее легко понять, — ответил Коул. — Впрочем, думаю, это ничего не изменит: она считала, что вы в сговоре с людьми «Солюса». Заподозрив мошенничество, «Нью Уорлд Конститьюшн» использовала ее в качестве секретного агента. Расследование оказалось долгим. В «Солюсе» ей доверяли лишь нормальные дела. Торсен и Бартоломью занимались остальным, все печаталось либо в «Спидиуорк»… либо у вас. А Эйнсуорт с Торсеном спелись давно, и от мошенничества со страховками Эйнсуорт недурно поживился.

— Мисс Уайлд искала доказательства мошенничества, но Торсен и Бартоломью это заметили. У них произошла ссора, ибо Бартоломью симпатизировал мисс Уайлд. Ситуация развивалась непредсказуемо: Джиллис, бывший экспертом страховых компаний, заподозрил «Солюс» и обвинил Бартоломью. И его решили убрать, а свалить все на мисс Уайлд.

— Вы уверены в этом? — спросил Марлоу.

— Абсолютно. Бартоломью дал показания, совпадающие с показаниями мисс Уайлд. Она слышала, как Торсен говорил о соучастнике в Хейгете, и в это время появилось ваше объявление. Обнаружила она его не случайно, просматривая все местные газеты и читая все, относящееся к страхованию.

— Поначалу она считала, что соучастник в Хейгете — это вы. Но постепенно стала в этом сомневаться. Бартоломью не замедлил найти ее здесь, а она надеялась с его помощью докопаться до истины…

— Удивительная девушка, — заметил Коул как бы про себя. — Она признает, что боялась, но все равно рискнула. Самым важным было уйти от вас и встретиться с Бартоломью. Тот понял, что «Солюс» ликвидирован и попытался скрыться. Поначалу он хотел разузнать, насколько осведомлена мисс Уайлд и что она доложила своим шефам, но в Стэннинге уже попросил только денег для бегства из Англии. Мисс Уайлд дала их… и затем позвонила в полицию Стэннинга. Мы уже знали, что он замешан в убийстве Джиллиса, но не знали еще, была ли соучастницей мисс Уайлд.

— Она ничего не узнала о сговоре Кэт Симпсон с Эйнсуортом, — продолжал Коул. — И уже собиралась все бросить, когда погибла Бетти… Она подумала о вас… ее можно понять.

— Понимаю, — буркнул Марлоу.

— Часть истории она рассказала в вашем присутствии, остальное, — когда мы ее уводили. Арестовали ее потому, что видели в лавке Джиллиса, а арестованный Бартоломью заявил, что Леония была соучастницей. Она, как и мы, не знала, замешаны ли вы в преступлении, поэтому стала выжидать. Мы же повели расследование на ваш счет и попросили Брайта-Ли поискать напарника в Хейгете. Тот не мог напрямую контактировать с вами и для этого выбрал Эйнсуорта. У судьбы свои причуды… Лучшего Эйнсуорт и желать не мог. А когда Брайт-Ли предложил направить к вам Вентри, Эйнсуорту вообще показалось, что все идет как по маслу. Он понимал, что вас подозревают, а Вентри будет агентом, — как и мисс Уайлд.

Марлоу раскрыл рот, но не издал ни звука.

— Я знаю, что вы чувствуете, — сказал Коул. — И рад, что все так кончилось. Если вас это еще интересует, Брайт-Ли готов вложить капитал в ваше дело.

— Я ему весьма признателен… — рассеянно сказал Марлоу, ибо на улице послышались женские шаги.

Он устремился к окну.

Приближалась Леония. Она подняла голову и улыбнулась. Марлоу махнул рукой, выбежал из комнаты и, перепрыгивая через три ступеньки, помчался вниз.

В песчаную долину между скал, в аэропорт Рованиеми, беспрерывно прибывали самолеты. Впрочем, этим летом в любом аэропорту Финляндии творилось то же самое. Непрерывный конвейер летательных аппаратов был частью огромного, отлаженного механизма, начинавшего бесперебойную работу, лишь только поток туристов становился достаточно мощным, чтобы оправдать подъем в воздушный океан реактивных лайнеров. Между тем такая лавина самолетов успешно превращала аэропорты в грязные пыльные пустыни.

В своей исступленной суете они вспахали и исковеркали все поле между стоянками и зданием аэропорта — деревянной постройкой с кофейным баром «Баари» в центре и командно-диспетчерской башней на краю. Чтобы пройти к бару, нужно было преодолеть около пятидесяти метров по деревянному с навесом тротуару, проложенному поверх развороченного грязного песка.

Он ждал меня почти в конце тротуара.

Я наверняка не отличил бы его от архангела Гавриила, не окажись он, как мне показалось, несколько коротковат для этого. Если же говорить точнее, он произвел на меня впечатление щеголеватого типа в плаще и светлой шляпе, с кучей элегантного багажа, сложенного под навесом вдоль тротуара так, чтобы он оставался сухим.

Покрой и цвет одежды подчеркивали его нефинское происхождение, и я заговорил с ним по-английски:

— Вы не обидитесь, если я, стараясь не сломать шею, переберусь через ваш багаж?

— Мистер Кери? — спросил он.

— Да, я Билл Кери, — кивнул я и стал внимательно разглядывать его до мелочей.

Поначалу мне пришло в голову, что он выглядит как-то неопределенно, и среди, всех посетивших меня в тот день мыслей эта потом оказалась самой правильной.

Он выглядел несколько коротконогим, но не низкорослым. Плащ у него был однобортным, без пояса, какого-то цвета слоновой кости, отчего смотрелся гораздо дороже обычного ширпотреба. Кроме того, он обладал способностью всегда казаться чистым и ухоженным, но без назойливого впечатления свежекупленного. Его шляпа, американская версия островерхой панамы для гольфа, была из того же материала. Изящные коричневые туфли с тиснением ручной работы — из кожи с мягким глубоким блеском. Одежда подчеркивала его состоятельность, но не кричала об этом; он явно привык к такому стилю, и чувствовалось, что тот был для него естественным.

А вот лицо его, стоящего на изуродованном летном поле как раз на широте Северного полярного круга, выглядело неестественно, не вязалось с окружающей обстановкой. Круглое и гладкое, оно по-детски или по-ангельски светилось мягкостью огромных серых глаз. И хотя они казались воплощением самой кротости, сам он не отличался ею ни в малейшей степени: среди лежащего на тротуаре багажа виднелись четыре поношенных футляра с ружьями.

— Извините, сэр. Я — Фредерик Уэлс Хомер, — сказал он, протянув руку. У него был гортанный американский акцент. Свое имя он, видимо, произнес так, как привык представляться, не пытаясь произвести на меня впечатление. Я пожал ему руку. Она была маленькой, холеной, но крепкой.

— Мистер Кери, не могли бы вы доставить меня кое-куда на вашем самолете?

Эта мысль глухо и больно шлепнулась в мои мозги. Я замахал руками.

— Потом, потом. Поговорим после завтрака.

— Завтрака, сэр? Сегодня? Для завтрака вроде бы поздновато.

Он вежливо удивился. Контроль за эмоциями выдавал его возраст — около тридцати пяти, на несколько лет моложе меня по возрасту и на сто лет — по нынешнему самочувствию.

В его замечании был резон: встретились мы около четырех часов пополудни. Пришлось деликатно пояснить.

— Я только что прибыл из Стокгольма и пребываю в сильнейшем похмелье. Перед отлетом мне не хотелось ни есть, ни пить, и, по правде говоря, и сейчас не хочется. Но если я собираюсь жить дальше, то надо все-таки выпить чашечку кофе.

Мысль о кофе вновь вызвала в нем какую-то неопределенную реакцию, и в связи с этим у меня возник вопрос:

— А как вы узнали, что это я?

Он мягко улыбнулся:

— Мне сказали, чтобы я искал высокого англичанина, летающего на амфибии типа «Бобер» и… и одетого как вы.

Как бы там ни было, а человек был хорошо воспитан: «одетого как вы» подразумевало бейсбольную кепку, тиковые брюки цвета хаки, перемазанные керосином, кожаную куртку, выглядевшую так, словно я в ней удалял нагар с поршней (как, впрочем, оно и было), и американские десантные ботинки на шнуровке, к правому крепился нож Фарберина для коммандос.

Я многозначительно ухмыльнулся и заявил:

— Вы меня не обманете. Вы же настоящий Роберт Е. Ли, знаменитый джентльмен с Юга.

С печальной улыбкой он ответил:

— Я ненавижу обманывать, сэр, но в конце концов мы с ним выходцы из того же самого штата.

Я уточнил:

— Вирджиния.

Он кивнул в знак согласия, я тоже; затем, сгибаясь в три погибели под тяжестью его багажа, я зашагал в тот чертов «Баари».

Получив свой кофе, черный и очень горячий, в огромной чашке, я направился в тихий уголок воевать с ним один на один. Однако куда раньше, чем я успел что-то сообразить, кто-то резко отодвинул стул с противоположной стороны стола, шлепнулся на него и так же резко придвинулся к столу. Роберт Е. Ли никогда не позволил бы себе такого с человеком, страдающим с похмелья. И в самом деле это был не он, а Вейко. Он спросил:

— Когда ты собираешься закончить работу на компанию «Каайа»?

Он обратился ко мне по-английски, но даже в моем состоянии я сразу смог почуять, что ему от меня что-то надо. Обычно мы разговаривали друг с другом по-шведски. Финский язык — один из труднейших в мире, и я никак не могу добиться нужной беглости речи. Но чаще мы с Вейко вообще не разговаривали. Он самый большой жулик в Лапландии. Я ничего не имею против разговоров с жуликами, но только не с теми, о которых всему миру известно, что они жулики. Однако я не знал, что за аферу проворачивал он в этом году.

— Убирайся, я до смерти занят.

Он наклонился ко мне через стол.

— Для тебя есть работа, если ты быстро развяжешься с «Каайа». Не здесь, в Швеции.

Я сосредоточенно уставился на него. Нет, он не походил на Деда Мороза, он просто выглядел, как самый большой лапландский жулик: низкорослый, очень плотный мужчина в двубортном костюме из полосатого, зеленого с черным, материала, настолько же соответствующего Лапландии, насколько соответствовал бы ей тигр. Лицо — достаточно полное (что не типично для народа, любящего картошку), но гладкое и не обветренное.

Я отхлебнул кофе.

— Что за компания предлагает работу?

Потом я придумал вопрос получше:

— Какова твоя доля?

Он раскинул руки и улыбнулся счастливой, открытой улыбкой продавца подержанных автомобилей.

— Всего несколько процентов.

— Когда начинать?

— А скоро ты закончишь с «Каайа»?

Я вернулся к кофе.

— Не могу. Контракт заключен до первого снега.

— Врешь, — улыбнулся он еще шире. — «Каайа» таких контрактов не заключает. Когда ты освобождаешься?

Я глотнул еще кофе. Он делал свое дело, и лишь теперь я до конца понял, что весь подход Вейко был, вероятно, способом выяснить, какой район для «Каайа» я обследовал. Такое вечно происходит, когда в районе, где одна фирма полагает обнаружить ценные минералы, вдруг становится заметен интерес другой поисковой фирмы. И Вёйко был тем идеальным человеком, которого следовало бы нанять, чтобы выведать, чего я тут нащупал.

Конечно, если даже вдруг представить, что все, кроме северных оленей, не ведают, что Вейко был жулик, то теперь-то каждый должен был заподозрить неладное.

— Что это за работа? — спросил я. — Поиск? Доставка?

— Тебе объяснят на фирме. Когда ты сможешь начать?

— Я не могу. У меня контракт с «Каайа». А почему ты не предложишь эту работу Оскару Адлеру?

Адлер был единственным, кроме меня, пилотом гидроплана, работавшим тем летом в Лапландии.

— Сумасшедший дом, — он снова развел руками. — Эта работа требует взлетать как с суши, так и с воды. У него не амфибия; здесь только у тебя есть самолет и с поплавками, и с колесами.

Вот это было правдой.

— Извини, — покачал я головой. — У меня контракт с «Каайа».

Мне захотелось еще кофе. Когда я оглянулся, Вейко как раз вставал из-за стола. Он не казался озабоченным, как можно было ожидать после потери своих нескольких процентов. Или после того, как он ничего не разнюхал о районе, где я занимался изысканиями для «Каайа».

Возможно, я был исчадием ада. Контракт мой с «Каайа» отнюдь не тянулся до первого снега. Мне оставалось обследовать всего один район — работы, скорее всего, недели на две.

Но Вейко все же не казался мне Дедом Морозом.

Я прикончил вторую порцию кофе, но руки все еще трепетали, как боевой флаг. И все же я в конце концов взбодрился до того, чтобы смог понять, что следует сделать в первую очередь: достать пива.

В любом аэропорту Финляндии при покупке пива единственная проблема в том, что вы его купить не можете. Финны, если по-крупному, делятся на тех, кто потребляет пиво и отстаивает это право, и тех, кто оставил его в покое и думают, что будет лучше, если и остальные сделают то же самое. Стадо этих последних протащило законы о спиртных напитках. Первый из них гласит, что в Лапландии, в любом месте севернее Рованиеми, вы не можете купить не только что бутылки, а исключая полдюжины туристских отелей — и стакан спиртного. Это способствовало появлению множества нелегальных домашних производств и массовой торговли самогоном в импортных упаковках из-под настоящего спиртного. Я сам пару раз вез такое, когда случался порожний рейс с юга.

Второй закон утверждает, что не положено пить спиртное в аэропортах. Неплохая идея, чтобы пилоты не взлетали пьяными, но она нисколько не помогает пилоту, по долгому жизненному опыту знающему, что единственный способ обуздать похмелье и привести себя в норму — это бутылка пива. Лучше две.

К счастью, внизу в ангаре был человек, который половину своих доходов добывал врачеванием пилотов от похмелья. Я уже встал, чтобы пойти заняться небольшим техническим обслуживанием, когда вошел Фредерик Уэлс Хомер.

Он улыбнулся мне и подошел, а затем сел.

— Надеюсь, вы уже набрались сил, сэр?

— Дела идут на лад, во всяком случае.

Я снова сел и закурил. По крайней мере нужно было принести извинения. Я буркнул:

— Прошу прощения за поведение на улице…

— Забудьте, сэр. Вы плохо себя чувствовали, — он печально улыбнулся. — Долететь из Стокгольма в таком состоянии вполне может считаться достижением. Полагаю, это около пятисот миль? Я чувствую себя спокойным, собираясь отдаться в ваши руки.

Я украдкой покосился на него. Это могло быть сарказмом, но было сказано совершенно открыто, тем же тоном, как он произнес свое имя.

— Не уверен, что разделяю вашу убежденность. Встреть сам я пилота в состоянии подобного похмелья, впредь стал бы путешествовать в подводной лодке.

В ответ он просто улыбнулся.

— Но в результате вы считаете, что в состоянии отвезти меня, сэр?

— В зависимости от того, куда и когда.

У меня не было большого желания брать его куда бы то ни было. У меня был контракт с компанией «Каайа» и я задолжал ей работу до самой полярной ночи. Но вы же не часто встречаете в Лапландии джентльмена с манерами Роберта Е. Ли. По дороге в Стокгольм я встретил в Хельсинки пару директоров из «Каайа», но у них не было подобных манер. Пожалуй, у них манер вообще не было. Я потратил для них на аэросъемку больше пяти недель, но не обнаружил на земле Финляндии и крошки никеля; вот потому и стал бездельничать. Полет в Стокгольм на уик-энд это как раз доказывал.

Он не отставал:

— С вашим знанием этой страны, надеюсь, вы в состоянии помочь мне, сэр. Я ищу медведей.

— Медведей? — Тут я вспомнил чехлы с ружьями на улице. И покачал головой.

— Вам трудно будет получить лицензию на медвежью охоту. Она бывает главным образом весной. Я где-то читал, что финны отстреливают только сорок одиночек в год.

Он сразу кивнул и продолжал ждать.

Я в замешательстве молчал. Я знал, где есть медведи. Вести авиаразведку полезных ископаемых означает в большинстве случаев летать не выше ста метров, а на одномоторном самолете — еще и проводить время, разглядывая землю, в поиске площадок на тот случай, если на одинокий мотор нападет сонная болезнь. В Финляндии, стране по преимуществу лесной, это не очень помогает, но зато позволяет узнать, что происходит на земле. И за последние две недели я видел пять медведей, или одного и того же пять раз.

Тут были две загвоздки. Первая состояла в том, что высаживая его на этот клочок медвежьего заповедника, я мог ручаться, что высадка произойдет в самом центре района моей авиаразведки. И будь он шпионом конкурирующей компании, такая операция — не лучшая затея. Но до сих пор я, право, не верил, что он шпион.

Теперь перейдем к загвоздке номер два.

— Смотрите, — сказал я, — Я могу вас высадить возле того района, где я недавно видел нескольких медведей. Вся неприятность состоит в том, что так я нарушил бы закон.

Он вежливо приподнял брови и стал ждать объяснений.

— Этот район объявлен запретной зоной. По крайней мере для самолетов. Она простирается вверх и вниз по границе с Россией в ширину миль на сорок пять. Вся зона — территория Финляндии, но финны сделали ее запретной в знак мирной инициативы. Так что Россия не захочет никаких извинений, если вдруг столкнется со шпионажем. И финны отнесутся к вам весьма серьезно, если поймают в этой зоне.

Меня они не поймали. Пока. Частично потому, что их радар был слишком несовершенен, частично потому, что высоты авиаразведки вообще лежат гораздо ниже зоны действия радаров. А в общем-то вся обследуемая фирмой «Каайа» площадь лежала целиком в запретной зоне.

«Каайа» прикрыла себя, выдав мне подставной контракт на работу в разрешенном районе много западней, и кое-что сделала для прикрытия меня (поскольку именно мне предстояло отправиться в тюрьму), выплачивая почти вдвое больше нормальной ставки. И потому я имел более чем достаточно оснований для сохранения района моих поисков в секрете.

Но, впрочем, я не думал, что Хомер был агентом правительства Финляндии.

— Я не возражаю доставить вас туда, — сказал я.

— И находиться там, в той зоне, для вас не будет правонарушением. Но только я не желаю, чтобы кто-то знал о том, как вы туда попали. Пока вы там, я предпочел бы, чтобы никто не знал, где вы, а когда вернетесь, — чтобы никто без исключения не знал, где вы были. Так можно сделать наш полет довольно безопасным, вы согласны?

Он подумал, затем кивнул.

— Это вполне приемлемо для меня, сэр. В самом деле, поскольку вас не следует подвергать ненужному риску, я должен буду согласиться. А вы уверены, что все пройдет удачно, сэр?

Я отмахнулся.

— Уверен. Когда вы собираетесь в дорогу?

— Как только вы готовы будете лететь.

Я глянул на часы. Было около пяти часов вечера, что оставляло нам два часа дневного света, а после него долгие сумерки. Мы были на пороге осени, как раз в пору перехода от летних бесконечных дней к долгим — долгим темным ночам лапландской зимы.

— Ладно, — сказал я. — Вспомнил, есть там какая-то старая развалюха. Не знаю, подойдет ли она, поскольку пролетел над ней разок — и только, но все равно это лучше палатки. Полагаю, припасы вы прихватили?

— Полагаю, у меня есть все, включая двухнедельный запас еды. Может быть, потом вы доставите меня куда-нибудь еще?

— Никаких проблем, — тут я начал удивляться, сколько же, по его разумению, надобно охотиться, чтобы убить медведя. — Долго вы планируете здесь оставаться?

— Я рассчитывал недель пять-шесть. Для начала, во всяком случае. Вы сможете задержаться здесь так надолго?

Он спросил это с легкой искренней тревогой, словно мог случайно нарушить мои великие планы.

— Я задержусь до тех пор, пока будет работа. Для пилота она может найтись и проклятой долгой зимой.

Возможно, я сказал это от чистого сердца, потому что он покосился было на меня, но затем снова любезно уставился в сторону.

Я встал.

— Встретимся на улице через четверть часа. Мне надо увидеть одного человека в ангаре. Идет?

— Отлично, сэр. Я начну грузить свой багаж, если ваш самолет не заперт.

— Он не заперт. И достаточно давно.

Я улыбнулся и кивнул головой, что было ошибкой, поскольку голова болела все сильнее, и зашагал дальше, размышляя о том стиле жизни, при котором можно выделить пять-шесть недель, чтобы найти и убить медведя.

Техник из ангара узнал меня, и не успел я приблизиться, в одной руке он уже держал бутылку, а в другой открывалку.

Половину бутылки пива я выхлебал единым духом, а вторую половину стал потягивать понемногу.

Некоторое время погодя он спросил:

— Как дела в Стокгольме?

Он говорил по-шведски, чтобы облегчить мне разговор.

— Прекрасно, насколько я в состоянии вспомнить.

— Что сказал человек от «Де Хэвиленда»?

Я летал туда специально, чтобы узнать, что предложит агент фирмы-изготовителя сделать с «Бобром», дабы сохранить его для следующего сезона.

— Он был очень вежлив и любезен. Во всяком случае, он не рассмеялся.

— Он сказал, что тебе нужен новый мотор?

— Он сказал, что мне нужен новый самолет.

Техник мрачно покачал головой.

— Это и я мог тебе сказать. Но тебя бы это огорчило.

«Бобры» относились к самым прочным самолетам, построенным в наше время. Проектировали их для сельскохозяйственных работ в условиях Канады, но даже «Бобры» стареют. Мой «Бобер» постарел за несколько секунд, когда некий пилот финских ВВС попытался мягко посадить его на небольшом озере. Кое-как военные вытащили его из леса и сбыли по бросовой цене — мне. Я проделал всю работу, на которую был способен, вроде установки пропеллера, но один из поплавков так и не смотрел по линии, фюзеляж был деформирован настолько, что ни одна дверь плотно не закрывалась, а подшипники мотора ходили ходуном, как задница кинозвезды.

— Он назвал тебе стоимость капитального ремонта двигателя?

— Он сказал, что если отремонтированный двигатель разовьет полную мощность, то весь самолет развалится в воздухе.

Техник снова покачал головой.

— Может быть, ты сможешь найти работу на зиму.

Это всегда было проблемой. Большинство чартерных рейсов и вся авиаразведка прекращались с первым снегом. Каких-то несколько лет назад мне удавалось находить работу зимой в Норвегии, или в Германии, или в Австрии; но теперь там получили слишком много авиатехники собственного производства. Прошлой зимой пришлось ставить «Бобра» на ремонт в Хельсинки; похоже, то же самое предстоит и в этом году.

Но даже работа зиму напролет не позволила бы мне купить нового «Бобра»; все, что мне для этого было нужно, — найти никель. По старым договорам с «Каайа» размер премии был таков, что покупку можно было сделать немедленно.

Я спросил:

— Мика далеко?

Техник кивнул в конец ангара. Я прошел туда. Мика прислонился к стене, наблюдая за человеком, возившимся на верстаке с блоком электронной аппаратуры.

По окладу, который я ему платил, Мика был моим ассистентом. Он садился сзади меня и следил за записями магнитометра и сцинтиллометра, а когда они выходили из строя, их ремонтировал. Как оказалось вскоре после того, как я его нанял, он с новенькими правами пилота искал настоящую работу, а не собирался протирать штаны, наблюдая за электронной бессмыслицей.

Я постучал Мику по плечу и он встрепенулся, отогнав грезы о командовании всей реактивной авиацией Финляндии.

— Самописец уже в порядке? — спросил я.

Он показал на блоки на верстаке, пояснив без особого интереса:

— Нужно сделать пару новых деталей. Как результаты в Стокгольме?

— Когда прибор будет готов?

Мика пожал плечами.

— Ближе к вечеру.

— Я должен перебросить одного охотника, недалеко, на несколько миль. Вернусь через пару часов. Если к тому времени самописец не будет готов, сними нам где-нибудь пару комнат, но только не в «Полярном».

Оставь его без четких указаний, и он закажет нам лучшие номера в городе. По его мнению, некоторая наглость должна помогать пилотам поддерживать себя на должном уровне.

Мика пожал плечами и вновь подпер стену.

— Ладно, — бросил я. — Придется мне идти зарабатывать нам на хлеб. Не порти глаз, наблюдая за чужой работой.

Пока я ходил в ангар, Хомер погрузил в «Бобра» большую часть своего багажа, и даже разместил его разумно относительно центра тяжести. Он до этого летал на малых самолетах. Я сбросил на его ящики грузовую сеть, привязал ее по углам, и мы были готовы к вылету.

Курс на север я держал до тех пор, пока мы не покинули зону видимости Рованиеми. Сидевший справа Хомер к этому времени снял плащ и шляпу. У него были тонкие, вьющиеся, почти белесые волосы, придававшие ангельский вид. Серые венецианского сукна слаксы и коричневая с черным кашемировая спортивная куртка только прибавляли впечатления о размере его счета в банке. Он уловил мой взгляд и отстегнул привязные ремни. Сиденья «Бобра» — отнюдь не клубные кресла, но он довольно легко приспособился.

Я закурил, он отказался. А через некоторое время спросил:

— Где именно вы собираетесь меня высадить, сэр?

Ему пришлось кричать это довольно громко, чтобы перекрыть шум воздуха, врывавшегося внутрь по периметру дверей кабины.

Я передал ему карту и ткнул в то место, куда держал курс.

— Здесь маленькое озеро, сразу же у речки Верийоуки. Вам нужно будет отыскать старую хижину примерно в миле к северу, а в пяти милях выше по течению должны быть медведи.

Некоторое время он изучал карту, но из-за мелкого масштаба та была слишком грубой, чтобы сделать какие-либо выводы о медведях, кроме одного: судя по ней, это был один из пустейших уголков Финляндии.

Затем Хомер спросил:

— А местность там такая же, как под нами, сэр?

Я посмотрел вниз из окна.

— Очень похожа. Возможно, немного скалистее. Места вокруг везде примерно одинаковы.

Мы перевалили через гряду невысоких гор, идущую с востока на запад. Деревья, большей частью канадские ели, были раскидистыми и приземистыми, пытавшимися найти там внизу хоть какие-то средства к существованию. Канадская ель пустит корни в клочок коврового мха, если нет ничего лучшего, однако вершины некоторых гор так и остались голыми скалами. Среди деревьев просвечивал серый сушняк, рухнувший во время зимних бурь. Мы находились у полярного круга.

Хомер спросил:

— Вы считаете, я буду там совершенно один?

— Да, скорее всего, на двадцать пять миль вокруг там нет ни души.

Эти Кемийонки-Верийоуки расположены в том месте, которое на карте выглядит большим выступом Финляндии в Россию в восточном направлении. Фактически скругление границ произошло иначе: после войны Россия вклинилась севернее и южнее этого выступа. Среди соображений, по которым это было сделано, фигурировали никелевые рудники Петсамо; вот почему поиски новых месторождений никеля считались столь приоритетной работой.

Русские не захватили выступ, потому что владение им ничего им не давало. Лесоматериал был слишком тонок, чтобы с толком его разделать, а земля слишком каменистой, чтобы ее возделывать. И никто не нашел в ней хоть каких-нибудь полезных минералов. Пока. И все, что было здесь — это скалы, или медведи, или охотники за первым и вторым.

Мы летели, разделенные грохотом стремительно стареющего «Бобра». Потом я спросил:

— Вы прибыли сюда только чтобы поохотиться на медведей? Я считал, что медведей полно и в Штатах, и в Канаде.

— Они есть там, сэр, и я собственноручно подстрелил несколько штук. А теперь я хочу попытаться добыть европейского бурого медведя.

Я тщательно подобрал слова, тон и осторожно спросил:

— Что вы делаете в свободное время. У вас свой бизнес?

Он мягко улыбнулся.

— Нет, я только охочусь. Я растрачиваю свою жизнь на охоту, а еще путешествую с целью охоты. Это все, что я люблю делать.

Я ухитрился просто кивнуть, удержав глаза на измерителе давления масла. Всякие бывают виды безработицы. Потом повернул голову направо, посмотрел на него и спросил:

— Вы в самом деле охотитесь? Вы не идете по следу Волкова?

Он выглядел искренне озадаченным.

— Не думаю, что я вас понял, сэр.

Я кивнул.

— Извините, не знал. Волков — это наша легенда о кладе, спрятанном здесь, в Лапландии. Обычно один-два человека разыскивают его здесь каждое лето.

— В самом деле, сэр? — он выглядел заинтересованным, но только так, из вежливости, — Не знал, что тут спрятан клад.

— Ну, по-моему, его тут нет. И даже если он и был, то, думаю, давно исчез; более того, лично я считаю, никаким кладом тут никогда не пахло. Однако есть сорт помешанных, которым нравится в него верить.

— Вы когда-нибудь расскажете мне эту историю?

— Кошмар! Историй столько, сколько и людей, его ищущих; у всех своя точка зрения. Поначалу считалось, что Волков был выходцем из приполярной России, богатым инженером или кем-то в этом роде, из Мурманска, на северном побережье. Когда началась революция, зимой 1917–1918 года он задумал сбежать и взял курс на Финляндию. Та только что получила независимость. Он тоже захотел независимости для себя, жены и состояния. Жена сюда добралась, а он и драгоценности — нет. Так что где-то здесь, — я очертил рукой угол около 270 градусов, — лежит его выбеленный временем скелет, скрывающий в грудах костей мешочек золотых и бывших в употреблении царских запонок.

— Так в них и состоит клад, сэр?

— Только Бог знает, из чего он состоит; из тех, кто приезжает на поиски, никто толком ничего не знает. Рассчитывают узнать, когда найдут.

— А миссис Волков, что случилось с ней?

— Волкова, — машинально поправил я. — В русском языке фамилии имеют и женские окончания. Да, это хороший вопрос. Никто никогда не встречал ее. Считается, она покинула Финляндию; и вместе с тем каждый новый слух был вызван тем, что она где-нибудь обнаруживалась. Вспомните, все это было сорок лет назад. Она давно могла умереть.

Я бросил сигарету на пол и раздавил носком ботинка. На днях я пришел к мысли установить на своем «Бобре» пепельницу, иначе в один прекрасный день пол может провалиться, а он мне был пока что очень нужен.

— Что до меня, то я не понимаю, почему, если клад всегда был здесь, она в двадцатых годах просто не вернулась и не забрала его. Или почему, когда старина Волков погибал, она просто не сунула хотя бы часть драгоценных камней или золота себе в карман.

Он сочувственно покачал головой.

— Вас нанимали, чтобы попытаться найти его, сэр?

— Время от времени. Я не люблю такую работу: в конце концов, когда не находят клада, это отбивает желание платить.

Хомер улыбнулся. Вскоре я повернул на восток и начал снижаться, чтобы оказаться ниже зоны действия радаров, прежде чем войти в запретную зону.

Озеро, на которое я держал курс, находилось в запретной зоне и теперь до него оставалось около двадцати миль. Оно было ярдов 400 длиной с запада на восток, и большей частью около 50 шириной. Проблемы для посадки создавал островок на расстоянии двух третей длины озера от восточного берега. Островок образовывал пролив в форме бутылочного горла шириной всего 20 ярдов и приводил к тому, что посадка на озеро казалась сомнительной затеей.

Для начинающих пилотов, возможно, так все и было. Но я успел стать старым тертым волком, и уже вдоволь накрутился в этих краях, сажая гидроплан в самых сомнительных местах. А то, что место выглядело непривлекательным, было одним из его преимуществ: на этом острове под грудой хвороста у меня была куча канистр с бензином, так что я мог заправляться горючим, не возвращаясь для этого в Ивало или Рованиеми. Зная длительность моих полетов, Вейко и Оскар Адлер могли заподозрить, что у меня где-то был промежуточный склад, но я надеялся, что по виду озера они не догадаются, где он.

Я сделал круг над хижиной в лесу, чтобы показать Хомеру, в какую сторону от озера она находится, затем пошел на посадку. На восточном краю озера был небольшой песчаный пляж, я выпустил под водой колеса и загнал «Бобра» на него, чтобы мы могли выгрузиться, не замочив ног.

Первое, что сделал Хомер, — открыл один из своих ружейных футляров и вытащил тонкую одноствольную складную винтовку с предохранительными кольцами вокруг мушки. Достав коробочку патронов, пять из них вставил в магазин, потом забросил винтовку на плечо. И только тут заметил, как я пристально слежу за ним.

Он улыбнулся.

— Вы говорили, что в здешних местах есть медведи, сэр. Я не могу вам не доверять.

Вполне справедливо. Почему медведям нужно было ждать до завтра, чтобы свести с ним счеты, если он уже был под рукой?

Я принялся сбрасывать его багаж.

— Какими ружьями вы пользуетесь? — спросил я.

— Все фирмы Парди, в Лондоне. Не помню, чтобы стрелял из каких-то других. Для медведя у меня «Магнум 300», — он тронул винтовку на своем плече, — Затем винтовка 7,62 на случай, если найду лосей. И еще пара ружей.

— Каких?

— Вы, вероятно, назвали бы их дробовиками, сэр.

— Мне кажется, что «Магнум 300» немного легковесен для стрельбы по медведю, — сказал я просто так, чтобы поддержать беседу.

Я знал охотников, любящих поспорить о весе и калибре пуль. Моим же единственным средством при появлении медведя был немедленный взлет.

Он мрачно покачан головой.

— Есть точка зрения, вполне совпадающая с вашей, сэр. И если вы намеревались бы застрелить из такого ружья зверюгу с толстой шкурой, то я бы с вами согласился. Но у медведя шкура мягкая, и вы, конечно, не забыли, что существуют специальные патроны «магнум». Конечно, если вы при этом будете находиться достаточно близко.

— Близко?

Он посмотрел на окружающие тонкие серо-зеленые деревья и тяжелые валуны, сливавшиеся с подлеском и опавшими ветками, которые не расчищались с незапамятных времен.

— В такого рода местности, — сказал он, — 20 ярдов было бы достаточно.

— Боже, — вздохнул я.

Я не мог себе даже представить Фредерика Уэлса Хомера с его ангельски-детским личиком, даже с «Магнумом 300» от Парди, оказавшегося в 20 ярдах от медведя. Но потом, как следует подумав, я заключил, что, может быть, его невозмутимость — именно то, что нужно в поединке с медведем.

Он сказал почти примирительно:

— Возможно, вы догадываетесь, сэр, что смысл охоты, как рискованной игры, заключается в том, чтобы оказаться близко.

— Конечно, — тут же ответил я, словно действительно догадывался, и продолжал сбрасывать багаж.

Но тут я вспомнил об одном намерении, которое обдумывал не меньше пары лет.

— Возможно, вы мне сможете помочь советом, — сказал я. — Я подумывал приобрести какое-нибудь ружьишко, только на случай иногда случающейся вынужденной посадки. Знаете, чтобы подстрелить какую-нибудь дичь на ужин. Но еще приятнее иногда использовать его, когда какой-нибудь медведь попытается завалить на ужин меня. Могу я это сделать с помощью одного ружья?

Он сразу же ответил: .

— Двенадцатый калибр.

— Дробовик? А что он сделает медведю?

Хомер улыбнулся.

— Вы удивитесь, сэр. Если находиться в нужном месте и подобраться близко, двенадцатый калибр, без сомнения, завалит медведя.

— Раз мне дают такой совет, я не хотел бы подбираться близко.

Он снова улыбнулся.

— Но вы же можете взять для двенадцатого калибра литую пулю. Та свалит медведя на расстоянии ярдов 60, а то и больше. С пулей в одном стволе и дробью на дичь в другом вы получаете настолько гибкие возможности, насколько это может дать одно ружье. Может быть, вы позволите мне написать фирме Парди от вашего имени, сэр? И когда вы следующий раз будете в Лондоне…

— Остановитесь на минуту, — сказал я, — Такие вещи стоят денег, верно?

Он казался слегка огорченным.

— Все зависит от выбранных вами украшений, но я полагаю, около тысячи долларов за штуку.

Я ухмыльнулся.

— Я всего лишь пилот сельскохозяйственной авиации. Все, чего я хочу, — это оружия для защиты в непредвиденных случаях. Возможно, я смогу подобрать двенадцатый калибр в Рованиеми или Ивало, но здесь я ничего не слышал о литых пулях. Так что если вы объясните мне, где их заказать, я буду благодарен.

Он опять просиял.

— Если вы мне позволите, я счастлив буду их достать. Полагаю, что вам понадобилась бы лицензия на импорт, а раз у меня она уже есть…

— Спасибо.

Мы добрали остатки его багажа, теперь уже сложенного стопкой на берегу. Будь я сам джентльменом из штата Вирджиния, я, возможно, выразил бы готовность помочь перенести его прямо к хижине. Но до нее было больше полумили, а время шло к закату: я не хотел расплачиваться там, в Рованиеми, издержками ночной посадки.

Он, без сомнения, на помощь и не рассчитывал, потому что вытащил нечто, похожее на чековую книжку в темном переплете из змеиной кожи, и сказал:

— Я обязан вам за рейс, сэр. Сто долларов покроют все расходы? 

Я быстро сделал в уме небольшой пересчет — в Лапландии не часто встретишь доллары — и сказал:

— Примерно вдвое больше, чем нужно.

Он кивнул, заполнил чек и передал мне. Это был дорожный чек «Бэнк оф Америка», на сотню долларов.

— Но все же это вдвое больше, чем нужно.

— Вы не просто доставили меня сюда, сэр, но сделали это не привлекая чьего-либо внимания, и, наконец, я полагаю, в нерабочее для вас время. Вы были очень добры, — он сунул чековую книжку в карман, — Возможно, сэр, вы могли бы навестить меня в ближайших две недели, если сможете найти кое-что из этих вещей?

Хомер протянул мне клочок бумаги.

Это был всего лишь список всяческого консервированного хлама и прочего провианта, который в Рованиеми или Ивало я мог приобрести, даже не переходя через улицу. Список был написан на листке почтовой бумаги с грифом «Фредерик Уэлс Хомер», оттиснутым мелким каллиграфическим шрифтом в одном углу, и с адресом какого-то вашингтонского банка под ней.

Я спрятал листок подальше. Хомер быстро и небрежно писал в каком-то маленьком почтовом блокноте с той же самой бумагой. Когда он передал листок мне, внизу я увидел адрес фирмы Парди в Лондоне.

— Если вы вложите это в конверт с таким же адресом, то, уверен, литые пули придут через несколько дней.

— Спасибо. Я загляну снова в ближайшие две недели. Вы будете здесь совершенно один; до ближайшей дороги больше двадцати миль и между нею и вами местность непроходима. Так что если прострелите себе ногу или вас изувечит медведь, никто не узнает об этом даже тогда, когда будет уже слишком поздно. Это вы понимаете?

Он улыбнулся.

— Я уже бывал в одиночку в безлюдных местах, сэр.

— Ладно. Но эти места куда более дики, чем кажется. И нельзя дать захватить себя снегу. Мы ожидаем его только через месяц, но если он пойдет, вам не следует оставаться в этих лесах. Озера начнут замерзать, и я не смогу сесть. Так что, если пойдет снег, то на следующее же утро возвращайтесь на берег, и я вас заберу.

— Так я и сделаю, сэр.

Я чувствовал себя неловко в роли школьного наставника, читающего лекцию, но была еще одна мысль, которую следовало высказать напоследок.

— Русская граница приблизительно в двадцати пяти милях в ту сторону, — я кивнул головой на восток. — Не приближайтесь к ней слишком близко.

Он тут же кивнул в ответ и сказал:

— Спасибо за напоминание, сэр.

Мы не обменялись рукопожатием, что для обычных американцев стало бы странным, но для него вовсе не случайным. Он выбрал жребий быть определенного сорта англичанином, со своими сверкающими коричневыми ботинками и ружьями от Парди. И с тягой к отшельничеству, к дикой жизни в отдаленных местах. Ведь если мои представления о социальной истории были верны, все это было английской по происхождению идеей.

На этот раз Мика снял для нас дешевый пансион. На ужин следовало выбирать или вареное мясо, или голодовку, но так кормили в большинстве пансионов Финляндии. Ужин мы пережили, но позже меня начала мучить жажда.

У Мики была девушка, он захотел с ней встретиться, так что я прогулялся до «Полярного» и принял пару стаканов ликера из морошки.

Улицы были пусты; в Рованиеми почти нет ночной жизни, пока ребята, покинувшие пределы здешнего военного аэродрома, не прибывают на субботний вечер.

Я уже подходил к последнему перекрестку перед пансионом, когда на меня напали. Сразу трое. Один забежал мне за спину, обхватил рукой горло и крикнул двум другим, что пора. Когда они подходили, я уловил блеск «пуукота», одного из этих неприятных маленьких финских ножей с загнутым концом.

Будь у них опыт, все бы закончилось прежде, чем я сообразил, что случилось. Но остановились они слишком далеко, хотя если и были неопытными, то, похоже, страстно желали попрактиковаться.

Тот, что позади, был немного ниже меня. Я как можно сильнее наклонился вперед, чтобы принять его на спину, а затем рванулся в обратную сторону. Он рухнул на тротуар, я на него. Стон его пронесся мимо моего уха как протяжный гудок сирены корабля, а рука бессильно болталась веревкой. Я скатился с него, когда первый тип с ножом «пууко» споткнулся о его ноги, пытаясь достать меня. У меня был нож «Ферберин», прикрепленный к правому ботинку, но не было времени его доставать. Лежа на земле, я пытался ударить ногой ему по лодыжке, и промахивался, но это заставляло его увертываться. Он полоснул ножом сверху вниз, пытаясь достать мою ногу, но тоже промахнулся.

Третий бегал вокруг, пытаясь достать меня сзади.

У меня еще оставалась моя бейсболка. Я сдернул ее, навернул на левую руку и резко выбросил ту навстречу ножу, одновременно силясь подняться на колени. Нож проткнул ее насквозь, но наткнулся на козырек, и увлекаемый движением моей левой, отклонился в сторону. Я двинул противника в солнечное сплетение, поднырнул под его плечом и оказался сзади, заставил захрипеть и сложиться пополам. Теперь у меня было время. Я отстегнул свой нож от ботинка и помахивал им перед собой, чтобы третий знал, на что идет. Он остановился. Я двинулся вперед. И только чтобы избежать неприятных неожиданностей, пнул первого с ножом по щиколотке, когда проходил мимо.

Пнул очень сильно. Он рухнул с грохотом, вздымая тучу пыли.

Третий парень оказался юнцом с длинными светлыми волосами, в темной кожаной куртке, не слишком сильным в поножовщине. Но в его расчеты и не входило участие в серьезной схватке, разве что только в легкой и приятной резне… Свой нож держал он слишком высоко. Я приближался, пригнувшись и выставив левую руку, провоцируя на удар. Он на это попался, и я сделал выпад низким прямым уколом в направлении его промежности. Нож не достал его где-то на полфута, но мысленно он уже представил возможный результат, непроизвольно взвизгнул и отскочил на целый ярд.

Я рассмеялся низко, хрипло и зло, и это не было психологическим воздействием на врага: я сам был груб и злобен. Шок от внезапного нападения превратился в холодную ярость и жажду крови, я боком приближался к нему, низко держа нож острием в него. И он струсил. Кое-как махнув ножом, чтобы отбросить мою руку, если бы та оказалась где-то поблизости, он сбежал.

Вспомнив вдруг о двоих других, я быстро обернулся. Остался лишь один: парень, которого я ударил по щиколотке, все еще пытался подняться, медленно и неуверенно, держась за стену.

Неплохо было бы перекинуться с ним словечком без свидетелей, чтобы выяснить с чего вся эта катавасия, но улица Рованиеми не лучшее для этого место.

Я стащил свой головной убор с лезвия его «пууко», пожелал доброй ночи и направился в наш пансион. Уже почти дойдя до места я вдруг понял, что на голове у меня шапочка с семидюймовой прорехой вместо кокарды и что я продолжаю держать нож перед собой.

Бейсболку пришлось сунуть в карман, нож снова прикрепить к ботинку и шагать прямо в свою комнату к шотландскому виски, которое я привез из Швеции.

Даже после двух внушительных глотков я не пришел к каким-то новым выводам, кроме тех, что были очевидны: на меня напали три начинающих бандита.

Их можно было счесть просто бродячей бандой, если не обращать внимания на то, что они явно поджидали меня в засаде. Но почему? Билл Кери наверно достаточно известен по всяким передрягам, но я определенно не тот тип, который носит с собой большие деньги.

Похоже, кто-то их нанял. Но снова — почему? В число подозреваемых прежде всего попадал Вейко, однако после очередной консультации с скотчем я не нашел мотива. Кто-то еще мог выяснить мой адрес, поскольку я оставил его в контрольной башне с просьбой сообщать всем, кто спросит. Люблю, когда меня находят клиенты…

Спать я отправился с мерзким чувством, которое возникает, когда ты знаешь, что в самолете что-то не в порядке, но не можешь с этим ничего поделать, и в то же время не находишь оправданий, чтобы отложить полет. Если кто-то действительно что-то затевал, схваткой на улице дело не кончится.

Хорошая погода продержалась еще двенадцать дней, и мы успели провести разведку квадрата в 600 миль, прежде чем самописец магнитометра опять сгорел и перестал малевать свои грязные картинки.

Я отвез его с Микой в Рованиеми и заставил копаться с выяснением, что сломалось, а сам провел вечер с графиками магнитометра и сцинтиллометра, пытаясь выяснить, не нащупали ли мы никель.

Я не горный инженер и не ученый-геолог, но мог сносно разобраться в кривых магнитометра, чтобы понять, пролетал я над горой, состоящей на 90 процентов из никеля, или жег бензин там, где не было абсолютно ничего, и все результаты нашей разведки — полный провал.

Графики и крупномасштабную карту я упаковал, предполагая отправить их рейсом в 6.45 на «Дакоте», чтобы поделиться огорчением с компанией «Каайа».

Утро я провел, делая покупки. Разыскал дробовик 12-го калибра, прошедший через руки как минимум 15 владельцев, за 27 500 финских марок — чуть больше 30 фунтов. Изготовлен он был в Лондоне, и продавец пытался втолковать мне, что некогда тот принадлежал английскому лорду-спортсмену. Он понапрасну терял время, демонстрируя свое красноречие: просто это была самая дешевая двустволка в лавке. Все что я мог еще сказать — стволы казались прямыми и ударники щелкали, когда я нажимал курки. В том, что оно не рванет мне в лицо, убеждало, что похоже им совсем недавно пользовались. Финны не держат ружей или чего-нибудь еще, если не намерены им пользоваться. Затем закупил весь список для Хомера и к полудню вылетел его навестить.

Никаких признаков его за прошедшие 12 дней я не заметил, хотя садился на озеро пять раз. Правда, искать я не ходил. Теперь большая часть обследуемого района была южнее Верийоуки — и я не упоминал об озере Мике.

Не по каким-то особым причинам, а просто из-за неясного ощущения, что поделившись с Хомером моим секретом, я должен быть готов хранить его секрет.

Особых резонов считать, что у него есть какие-то секреты, не было, ну разве что предположение, что он был вынужден удалиться в пустыннейшую часть Финляндии скорее от желания оказаться подальше от людей, чем ближе к медведям. Перед отлетом я зашел на почту в Рованиеми. Для Фредерика Уэлса Хомера ничего не было.

Стоило мне облететь его хижину, как через десять минут после моей посадки он уже был у озера.

Хомер вышел из сосняка в охотничьей куртке с вставками толстой кожи на плечах, чтобы не изнашивалась от трения ружейного ремня, саржевых бриджах, охотничьих ботинках и разумеется с «Парди 300». Я помахал рукой и крикнул:

— Как дела? Не возражаете, если я задержусь у вас перекусить?

Он улыбнулся так, словно действительно рад был меня видеть, и сказал:

— Буду очень рад, сэр. Пойдемте в мою резиденцию.

— Как поживает хижина?

— В очень приличном состоянии, сэр. В некоторых местах пришлось проконопатить мхом от сквозняков и дождя, но рублена она на совесть. Тут добротно строят.

— Отлично.

Я уже выгрузил на берег коробки с продуктами. Он распаковал их, рассортировал и отложил две.

— Захватим эти, если вы не против мне помочь.

— Сочту за честь.

И тут я вспомнил о своей новой игрушке, влез обратно в «Бобра» и вытащил ее.

— Что вы думаете об этой штуке, имея в виду, что пользоваться ею будут только в исключительных обстоятельствах?

— Вы из него стреляли?

Я отрицательно покачал головой. Он взял ружье, легко переломил его, заглянул в стволы, защелкнул замок, немного поиграл ружьем в руках, попробовал навскидку. Еще раз повторил все это, затем кивнул.

— Весьма надежное оружие, сэр. Для меня немного длинновато ложе, ружье явно делалось для человека с более широкими плечами, но должен сказать, вам оно как по заказу. Конечно, вы не сможете как следует его почувствовать, пока не обстреляете, но думаю, при крайней надобности оно вас не подведет.

«Я уже встретился с одной такой ситуацией, и весьма серьезной», — подумалось мне. Забрав ружье, я сунул его обратно в кабину. Мы взяли по коробке и пошли.

— Следовало спросить с самого начала, — спохватился я, — как дела с антимедвежьей компанией? Я перетащу вас еще куда-нибудь, если ошибался насчет этого места.

— Вы доставили меня точно куда надо, сэр. Я встретился с тремя и добыл одного.

— Что же произошло с двумя другими?

— Первой была медведица, сэр, а ко второму я не смог подобраться достаточно близко, чтобы стрелять наверняка.

После этого мне оставалось только заткнуться и сосредоточиться на своем ящике.

До хижины мы добрались минут через двадцать. Ее, должно быть, строили лет пять — десять назад. Простой квадратный сруб из полуошкуренных сосновых бревен, рубленных внахлест. Скат крыши образовывали те же самые нетесаные бревна, плотно проложенные мохом. Теперь эта начинка разрасталась в соответствии с собственными интересами. Дверь располагалась на передней стене хижины, окно — на противоположной. Прочее благоустройство зависело исключительно от здешних обитателей.

Хомер удалился в угол и затеял какую-то возню с ящиком, после чего появился с тарелками, столовыми приборами и примусом. Вдоль стены справа на подстилке лежал свернутый стеганый нейлоновый спальный мешок защитного цвета, под окном сложены четыре чемодана, чтобы образовать стол. Единственное, что еще он сделал за двенадцать дней, проведенных в хижине, — вколотил в стенку над спальным мешком крючки для остальных ружей.

— Что-то не видно вашего медведя, — сказал я. — Может, вы хотите, чтобы я отвез шкуру для обработки или еще чего-нибудь? Пару раз я делал это для других охотников.

— Я не храню трофеи, сэр. Это моя особенность. Я считаю, что животное, особенно такое благородное, как медведь, заслуживает, чтобы его должным образом похоронили.

— Вы его похоронили?

— Да, сэр. Вы знаете, что лапландцы, убив медведя, устраивают целую церемонию, обращаясь к отбывающей душе животного с просьбой простить их. Они убивают, добывая пищу и одежду. Конечно, у меня цель иная, но я не чувствую необходимости в каких-то церемониях. Простите, вы, должно быть, знаете о лапландских обычаях гораздо больше меня, сэр.

Он вышел с горой тарелок, ножей, вилок и примусом в руках. Я ничего такого о Лапландии не знал, у местных жителей не было нужды нанимать меня, когда им приспичивало убить медведя. Хомер, видимо, просто начитался книжек о Лапландии.

Но каким образом, черт возьми, вы убедите парней в своем клубе, что добыли медведя, если вы не можете расстелить шкуру перед камином? Может, он не придавал этому значения, или просто не нуждался в доказательствах? Размышляя об этом, я обнаружил, что все-таки верю, что одного он подстрелил.

Еще раз огляделся в хижине. Штабель багажа состоял из аккуратно уложенного комплекта изделий ручной работы из лошадиной кожи глубокого зеленого цвета. Такие вещи делают исключительно на заказ, и он положил их друг на друга, чтобы образовалось место для бритья. Наверху были туалетный несессер из темной свиной кожи и футляр с парой так называемых «армейских» расчесок для волос, прозванных так, вероятно, за то, что обладали едва не двойным количеством ненужных причиндалов и требовали гораздо больше усилий, чем нормальные. Вопреки укоренившемуся во мне за долгие годы отвращению к любому вынюхиванию и подсматриванию, я поднял крышку несессера. Обычная безопасная бритва стоимостью в три шиллинга, крем для бритья, зубная щетка, кисточка для намыливания с ручкой с какими-то неровностями и желтизной, которые могут быть присущи только слоновой кости, и двумя толстыми серебряными пластинами. Может ли серебро окислиться в воде? Скорее всего, нет, раз этот тип использует его при бритье.

Я занялся исследованием подноготной Хомера по впечатлению, производимому его вещами. Таким путем немало можно выявить, если знать точно, чему придавать значение, а чему нет. Пока картина складывалась смесью Сент-Джеймс-стрит и лесной глуши. Но при более внимательном рассмотрении она становилась куда сложнее. У него все было самое высококачественное, самое отборное. Но все, что можно было сказать об этих вещах, — это что они самые лучшие. Никакой печати личности владельца ни одна из них не несла.

Он явно не был подвержен стремлению к индивидуализации своей собственности, и в то же время не казался эдаким закоренелым холостяком, который лепит свои инициалы на все и вся.

Я вышел наружу. Хомер разжег примус, открывал консервы и ставил в кучу открытые банки.

— Надеюсь, вы не против поесть на свежем воздухе, сэр? — спросил он. — Я пользуюсь противомоскитной пастой.

— Я тоже. Здешние комары не переносят малярию, но очень уж любят вкус крови. Одну вещь вы не упомянули в своем списке, но я ее все-таки привез.

На свет появилась бутылка шотландского виски, по форме как раз для кармана брюк.

Хомер улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Боюсь вас огорчить, сэр, но я не пью. Но вы не смущайтесь, если не возражаете против стакана из консервной банки.

Он передал мне одну. Я пожал плечами и налил себе дозу, соответствующую времени ленча.

Хомер приготовил тушеную солонину, печеные бобы, красный перец, после чего последовали консервированные персики и кофе из кофейника, пережившего гибель Помпеи.

Мы ели молча. Я управился первым и, закуривая, пытался придумать, о чем бы мне заговорить, так чтобы тема оказалась где-то между «Хорошая погода, верно» и «Черт побери, как это вам удалось так разбогатеть», когда он сказал:

— Мне кажется, вы говорили, что еще не стреляли из вашего ружья?

— Точно.

— Полдень — самое время. Не желаете спуститься к озеру попробовать?

— С огромным удовольствием.

Я осушил посудину. Он сложил чашки и тарелки в парусиновое ведро с водой и вытащил свое ружье, патронташ для дробовика и коробку с пустыми банками. Я взял коробку, и мы двинулись.

Пока я доставал ружье из «Бобра», Хомер выбрал плоскую скалу, которая вдавалась в воду.

У меня было несколько собственных патронов, и я их зарядил, прежде чем он успел предложить свои. Хомер принес все, что были у него для дробовика. Потом поднял обрубок высохшего дерева.

— Не возражаете, если будем стрелять по этому? Может, предпочитаете, чтобы вначале я попробовал?

— Но это я нашел его и выбрал. Давайте уж ему позволим рвануть в мое лицо, — возразил я.

Он кивнул и забросил деревяшку ярдов на тридцать. Я напомнил:

— Я говорил вам, что должен быть в городе до захода солнца, верно? — вскинул ружье и нажал первый курок.

Прошло немало времени с тех пор, когда я во что-нибудь стрелял, и теперь поймал себя на том, что наблюдал рывок мушки, вместо того чтобы смотреть на цель. В результате длинное пятно взбаламученной воды расстилалось гораздо дальше мишени. Я покосился на Хомера. Он сосредоточенно уставился на рябь от дроби, будто пытаясь что-то вычислить. Я вскинул ружье и выстрелил еще раз.

Теперь заряд накрыл деревяшку, рассыпав по воде вдоль линии выстрела рябь с расходящимися кольцами.

Хомер кивнул и сказал:

— Кучность неважная, но я уверен, это то, что надо. Оно… оно, как я полагаю, будет очень эффективно на расстоянии, которое вас интересует. Конечно, вы стреляли прежде, сэр, мне это очевидно.

— Очень давно, далеко отсюда и в несколько иную цель.

— Можно я? — спросил он, и я передал ему ружье, не забыв переломить стволы. Он перезарядил, я бросил банку в воздух, и он ее сшиб. Очень просто. Не было ничего сногсшибательного в том, как он это сделал, ничего такого, что можно было бы назвать стилем стрельбы. Стиль — это для сцены. Настоящий охотник просто прицеливается и стреляет.

Я бросил еще банку, он сбил и ее тоже. Я спросил:

— Где это вы так набили руку? У вас в Вирджинии?

— Так точно, сэр. — Он передал ружье и в свою очередь подбросил банку. Я выстрелил, когда та оказалась на подходящем расстоянии. — Так получилось, что я из семьи, владевшей некоторым количеством земли.

— Теперь ее нет? — я передал ему ружье.

— Мои родители умерли, сэр. Теперь земля принадлежит мне.

— Вы мне рассказывали, что проводите время, охотясь и путешествуя между сезонами охоты. А книги вы не пишете — об этом или чем-нибудь еще?

— Нет, сэр, я не пишу книг. Я люблю только охоту.

Он сделал пару выстрелов.

— Достаточно прямо сказано, — заметил я, — сам я не нахожу в ней особой привлекательности, но кто знает…

— Вы имеете что-нибудь против охоты, сэр?

Я быстро повернулся глянуть на него, так как сказал он это довольно резко — по крайней мере для себя.

— Я? Нет. Я просто никогда не думал об этом.

Он поспешно кивнул.

— Конечно, нет. У всех есть вещи поважней для размышлений. Жизнь, которая тратится на охоту, особой ценности не представляет.

— Сожалею… — пробормотал я, — я не имел в виду…

Он не был раздражен или рассержен. Он просто стоял и внимательно вглядывался через озеро.

В перерывах между нашими выстрелами стояла мертвая тишина. Ветра не было, и вода лишь плескалась у подножия нашей скалы, на забрызгивая ее. По берегу росли ели — тощие доходяги, чудом находившие скудное пропитание на голой скале; изредка встречались погибшие экземпляры выцветшего серо-зеленого цвета, обвешанные чем-то вроде грибовидной плесени и ожидавшие зимы, чтобы рухнуть окончательно.

Хомер мягко заметил:

— Я вам даже завидую, сэр. Не могу представить, что стать пилотом вам было предписано по наследству. Полагаю, это ваш собственный выбор. Мне никогда не приходилось выбирать. Как оказалось, мое рождение было накрепко связано с ожиданием, что я должен управлять большим куском Вирджинии и некоторым количеством недвижимости.

Может быть, я действительно сам выбрал судьбу пилота, но никто не предлагал мне альтернативу обладать половиной Вирджинии. Однако я решил не говорить этого.

Хомер продолжил:

— Я обнаружил, что такая жизнь для меня не представляет интереса, или у меня просто нет способностей к такой жизни. Так что, когда мои родители умерли, я не видел необходимости делать вид, что меня это хоть как-то интересует.

— Вы все продали?

— Нет, сэр. Мне повезло — моя сестра вышла замуж за человека, который по призванию стал специалистом в этом деле. И я предоставил им всем заниматься.

— А сами отправились охотиться.

— Вот именно, сэр. — Он неожиданно улыбнулся. — Полагаю, что для домашних я являюсь источником дополнительных проблем.

— Где вы еще успели побывать?

— В самых обычных местах, где доступна игра по-крупному. В Африке, где есть львы, носороги, водяные буйволы, слоны и некоторые виды крокодилов. Затем в Индии и Непале из-за тигров, на Аляске из-за медведей Кадьака, в Южной Америке. Я очень мало времени провожу в Англии, поэтому…

— Есть что-нибудь, во что вы еще не стреляли?

Он слабо улыбнулся:

— Из животных, входящих в круг так называемой опасной игры, — нет, ну исключая змей и все подобное.

— Отстрел медведей, видимо, округляет этот список? Что дальше?

Хомер уже не улыбался.

— Точно не знаю, сэр, — сказал он мягко. — Мне кажется, я завершаю дело своей жизни.

И передал мне дробовик.

— Берите свое ружье, — сказал я, — и присоединяйтесь к следующему раунду.

Он выглядел наполовину заинтересованным, наполовину сомневающимся, вероятно, потому, что это казалось бахвальством. Для кого-то еще может быть и так, но если он достаточно хорош, я готов на это посмотреть.

— Идите вперед, — сказал я и снова закурил, пока он приготовил ружье и еще пару банок.

— Я брошу, — предложил я, — и вы стреляйте первым.

Попасть в летящую банку из тяжелого ружья не так-то легко, как это подают в ковбойских фильмах. Поразить ее при резком изменении траектории — таком, какое будет, если я попаду в нее из дробовика — в тысячу раз сложней. Нужен стрелок один из миллиона.

Я взглянул на него убедиться, что он понял. Хомер одарил меня пустым невинным взглядом и передернул затвор.

Я бросил банку, и он неожиданно сказал;

— Ваш выстрел.

Я чертыхнулся, выстрелил и попал. Банка сбилась со своей дуговой траектории. Он вскинул ружье, повел его за целью долю секунды и выстрелил — банка снова дернулась в сторону.

Один из миллиона.

Дробовик у меня был опущен. Я выстрелил от бедра. Банка замерла в воздухе и рухнула в воду. Эхо выстрелов отдалось по озеру, подобно хлопкам дальней двери в коридоре барака. Клочки дыма от выстрелов висели между нами. Мы скалились через них друг на друга.

В стрельбе было нечто прекрасное, очень простое и мальчишеское. Вы попадаете или промахиваетесь. Неудача, старина, или чертовски хороший выстрел — и вы можете пить чай с герцогиней.

Жизнь должна быть такой.

Я сказал:

— Чертовски хорошая стрельба.

Он ответил:

— Уверен, никогда не видел такого выстрела с бедра.

— Это мой трюк для пикника, — и мы оба опять осклабились.

Эхо затихло, дым рассеялся и растаял, рябь от банок на озере разгладилась. Я сказал:

— Отлично, мы оба молодцы. Не слишком много людей, посвящая свою жизнь чему-нибудь, достигают вот такого совершенства!

Он ответил совершенно серьезно:

— Я часто размышляю, сэр, насколько я сам был бы хорош под огнем. Если бы какой-нибудь лев или медведь вдруг принялся стрелять в ответ. Я понимаю, опасность вызывает у человека трудности с прицеливанием, и он стреляет слишком торопливо.

Я уставился на него.

— Разве не того же эффекта вы достигаете, подпуская медведя на два десятка ярдов?

— Я так не думаю, сэр. В конце концов у вас есть эти двадцать ярдов форы, которой нет, когда вступает в дело пуля.

Он освободил затвор большим пальцем. Гильза выпрыгнула и зазвенела по скале.

— Ладно, на вашем месте я бы не пытался это выяснять, — посоветовал я.

— Вы были под огнем, сэр? — быстро спросил он.

— Я? — резко переспросил я. — С какой стати?

— Я предположил, что вы служили в Королевских воздушных силах, сэр. И судя по тому, как вы стреляли от бедра, решил, что обучались там вести огонь из армейского стрелкового оружия.

Я сказал:

— В Королевских воздушных силах подобных тренировок нет. Это просто трюк для пикника.

— А… — протянул он и кивнул, как будто это все объясняло, и он вдруг вспомнил такого сорта пикники, где можно обучиться этому странному трюку.

Атмосфера школьных каникул словно испарилась. Наша пальба и болтовня затихли, и озеро опять заняло первоначально подобающее место в окружающей природе. Одиночество Севера обтекало нас кругом, словно холодный ветер. Деревья были заняты своими проблемами и думами, мы были просто маленькими шептунами на дне колодца, которых никто не слышит.

Шагнув на край скалы, я спихнул пустые гильзы в озеро, долго следил сквозь воду, как они трепещут, погружаясь, и исчезают словно золотые рыбки, когда увидел ЭТО…

Там был крест. Квадратный крест, обрамленный белыми полосками. Затем набежала рябь, и я стал крутить головой, стараясь разглядеть его сквозь блеск воды. Рябь медленно ушла, и крест обрел свои формы — старый крест люфтваффе.

Я слез со скалы, направился к «Бобру» и разыскал резиновую лодку… Хомер удивился, притащил свое ружье и дробовик.

— Могу я чем-нибудь помочь, сэр?

— Я думаю, там под водой аэроплан. Если хотите, можете помочь грести.

Я спустил лодку на воду и греб, стараясь удерживать ее в пяти ярдах от скалы, затем позволил ей дрейфовать и лег лицом к воде, стараясь не двигаться и глядя вниз. Хомер орудовал веслом. На дне озера стал виден прямолинейный контур чего-то явно не природного происхождения, слегка заросший водорослями.

Затем я различил скалящийся череп без челюсти. Он был лыс, бел и чист, хотя на всем вокруг лежала грязь. И зубы были белыми и ровными, за исключением одной стороны, где неожиданная пустота создавала впечатление кривой ухмылки. Наверно, он был здесь достаточно давно, чтобы найти в этом смешную сторону. Лодка дрейфовала. Я видел узкое пространство между стенками кабины, заиленные круги приборов на панели, бесформенный куль тела или, вернее, то, что от него осталось, поблескивающую белую кость в нижней части куртки и голову, возлежавшую на его коленях. И это совершенно естественно, если сидеть несколько недель, месяцев или лет, не обращая особого внимания на то, сколько их прошло, пока рыбы не освоятся достаточно, чтобы начать растаскивать вас по кусочкам.

И вследствие того, что рыбам некуда спешить, и они очень дотошны, то когда пройдет некоторое время, вряд ли найдется убедительный повод голове оставаться там, где она была всегда. Пройдут еще годы, и умиротворяющее мягкое илистое покрывало озерного ложа накроет все и все вберет в себя.

Я поднял голову. Скала, с которой мы стреляли, была немного впереди и чуть в стороне. Крест, который я увидел сначала, скорее всего, был нарисован на конце крыла. Я сориентировался, как самолет был расположен относительно берега, затем опять взглянул вниз.

Мы сдрейфовали на несколько футов к одной стороне самолета. Теперь я мог различить длинную прямую линию фюзеляжа, большой горб кабины с крышей, напоминающей теплицу, и сразу за ней другой крест между буквами J и О.

Я помахал Хомеру — мол, греби обратно, и он переместил лодку к кабине. Задний люк был открыт и обрывки лестницы свисали, как водоросли. Пока нас снова сносило течение, опять мелькнула белозубая кривая ухмылка, но обращенная уже не ко мне, а только к небу, где не было рыб.

Я снова выпрямился и вытер лицо рукой.

Было мокро и холодно.

— Я должен был узнать, — пробормотал я, — я должен был узнать…

Затем я вспомнил о Хомере, который терпеливо и внимательно смотрел на меня. Пришлось махнуть рукой и взяться за весло.

— Взгляните.

Я греб взад-вперед, пока он не выпрямился, и затем направил лодку к берегу.

Хомер задумчиво, словно осваиваясь с увиденным, заметил:

— Я полагаю, сэр, что это немецкий самолет, и вероятно, он лежит здесь больше семнадцати лет.

— Вынужденная посадка на лед, — кивнул я. — Когда озеро было замерзшим, он проскользил его по льду и врезался в скалу. А потом, когда лед растаял, пошел ко дну.

Хомер вежливо вопросительно приподнял бровь.

— Вы можете это заключить, сэр, из того, что видели?

— Это «Мессершмитт 410». Человек в нем — сержант-пилот Клебер. Он поднялся с взлетной полосы люфтваффе в Ивайло 26 марта 1944 года, и я предполагаю, что с тех пор мы первые люди, которые его встретили.

Хомер внимательно смотрел на меня. Его вежливая мина была непроницаема. Если он и полагал, что в голове у меня завелся короед, то не в его обычаях было заявлять об этом.

Я направил резиновое суденышко к пляжу.

— Я встречался с человеком, у которого сохранился старый журнал прилетов и вылетов самолетов люфтваффе из аэропорта Ивайло. Кто-то же должен был его прибрать, когда вышибли немцев. Помню, что видел запись об этом полете: тип самолета, опознавательные индексы, имя пилота. В графе прибытия отмечено: «Пропал без вести».

Мы вылезли на берег. Хомер спросил:

— Как получилось, что вы запомнили именно этот рейс?

— Я искал того пилота. Предполагал, что человек, которым я интересуюсь, примерно в это время мог стать здесь пассажиром. Этот вылет был единственным в те дни, с пассажиром инкогнито.

— Я не увидел никаких признаков второго человека…

— Они там были. Задний люк открыт и лестница опущена. Ни один пилот не полетит на самолете с открытым люком и болтающейся лестницей. И сам пилот… Он мог погибнуть при такой посадке, если бы только разбил самолет о скалу вдрызг. Вы заметили, у него нет части челюсти?

Хомер кивнул.

— Такой эффект может получиться, если пассажир с заднего сиденья приставит пистолет к затылку и нажмет курок. И это очень похоже на пассажира, который меня интересует.

Хомер задумчиво заметил:

— Очень неспортивный выстрел.

Пришла моя очередь на него уставиться. И, вероятно, я делал это не так деликатно, как он. Но он на меня не смотрел. Он стоял и смотрел вдаль, вероятно, стараясь себе представить, что произошло 18 лет назад.

— Да, — медленно кивнул я, — действительно неспортивный выстрел.

Хомер вернулся к жизни из своей дали, улыбнулся и сказал:

— Вы думали, что ваш знакомый… пассажир… мертв?

— Да, думал так 17 лет. А надо было выяснить точнее.

— Он, может быть, все еще жив?

— Надеюсь.

— Он был вашим товарищем во время войны, сэр?

— Нет. Скорее, если быть точнее, мне всегда хотелось собственноручно его убить.

Хомер только тихонечко кивнул, как бы для себя, и больше к этой теме не возвращался.

Я открутил клапан резиновой лодки, выпустил воздух и свернул ее.

— Ну, ладно, я закругляюсь. Вернусь дней через десять — двенадцать с таким же грузом. Все правильно?

— Это будет очень любезно с вашей стороны, сэр. Я выпишу чек.

Он полез за чековой книжкой.

— Не затрудняйтесь, в следующий раз.

Но все кончилось вторым стодолларовым дорожным чеком. Я поблагодарил и спрятал чек в карман.

— Кому-то что-то передать?

— Не думаю, что стоит это делать, сэр. И спасибо за прекрасно проведенное время. Для меня это было большим удовольствием!

— Для меня тоже.

Я повернулся, чтобы идти, но вновь обратился к нему:

— Кто-нибудь знает, что вы здесь?

— Обычно меня находят. — Он чуть застенчиво улыбнулся.

— Хорошо, предположим кто-то явится и будет вас искать; найдут меня. Что я должен говорить?

— Почему вы спрашиваете, сэр?

Я сам точно не знал. Вероятно, потому что я не представлял возможности для человека, обладающего немалым куском мира, исчезнуть из него надолго. И потому еще, что его манера поведения, казалось, была вызвана желанием как можно дольше оставаться в никому не ведомом укрытии, предполагала, что кто-то будет его разыскивать. Я неопределенно покачал головой.

— Если честно — не знаю, но все-таки, что мне говорить?

— Я предпочел оставить всех в неведении. Если только на случай действительно крайних обстоятельств… Здесь я полагаюсь на ваше мнение.

— Да-а, — протянул я, скорее сомневаясь, чем соглашаясь.

Такое положение вещей было бомбой в кармане, хотя в подобных обстоятельствах у меня не оставалось большого выбора.

Я кивнул, махнул рукой, прощаясь, и пошел к «Бобру». Когда я захлопнул дверь кабины, возникло странное чувство возвращения в привычный мир. Но я еще не сознавал, что с ним уже расстался.

Взглянул назад: Хомер уже был только удаляющейся приземистой фигурой среди деревьев, с винтовкой на плече и оставшимися продуктами, которые он тащил на себе.

Я знал, что дюжины других пилотов и, может быть, пара дюжин белых охотников и проводников по всему миру умели с ним общаться и беседовать. Это мог быть единственный доступный вариант общения с Хомером. Стоять, обмениваться выстрелами и сбивать пустые банки над гладью озера, а потом уходить прочь со странным чувством возвращения к реальности, наблюдая как всего в нескольких ярдах он исчезает среди деревьев куда-то в другой мир.

Отчасти этот мир отличался тем, что Хомер был богатым человеком. Но главное отличие намного шире: Хомер был очень одиноким человеком. Однако в Арктике всякий — одиночка. И это одна из причин, влекущих сюда.

В Рованиеми я приземлился около половины пятого, вырулил к ремонтному ангару и пошел искать Мику и самописец магнитометра. Но вместо этого наткнулся на Оскара Адлера. Хотя в том году он был единственным, кроме меня, пилотом, работавшим в Лапландии по фрахтам для малой авиации, его не часто можно было встретить в аэропортах. Будучи хозяином гидроплана «Чессна», Адлер предпочитал стоянку на воде. В Рованиеми это означало — на реке, почти в самом городе, в трех милях южнее аэропорта.

При виде меня он подскочил и схватил меня за руку. Вначале я подумал, что естественным продолжением ситуации станет потасовка, но потом понял, что это просто его способ начать конфиденциальный разговор, не вызывающий подозрений со стороны.

— У тебя могут быть неприятности, Билл, — сказал он хриплым шепотом, который разнесся по всему аэропорту. — Ты залетал в запретную зону?

— Возможно, срезал уголок.

Мы разговаривали на шведском. Оскар был одним из маленькой, воображавшей себя избранными, группы финнов с преобладанием шведских кровей. Немного ниже меня ростом, с острыми чертами грубого лица и прямыми волосами мышиного цвета — исключительно типичным для шведов, хотя в кино их представляют калиброванными блондинами.

— Послушай, я говорю это, только чтобы помочь тебе, понимаешь?

— Да нет.

— Не занялся ли ты контрабандой спиртного? Ящик виски? Туши лосиного мяса или дичи, отстрелянной не в сезон?

Я отцепил его руку от своего плеча.

— Да нет, все лето я провел за вязкой носков в богадельне Ивайло. В чем, собственно, дело?

— «SuoPo» здесь. — Он изобразил победоносную улыбку и чуть отстранился, чтоб лучше оценить результат своего сообщения.

Я попытался выглядеть гораздо менее обеспокоенным, чем это было в самом деле.

«SuoPo» означало отделение контрразведки. Полет в запретной зоне, который может вызвать международный инцидент, был делом «SuoPo», и, видимо, не самым пустяковым.

Кивнув так небрежно, как только мог, я спросил:

— А я-то тут при чем?

Его худое угловатое лицо выглядело разочарованным.

— Они расспрашивали всех пилотов, и я подумал, что тебе полезно знать… теперь мы можем хоть согласовать наши версии. Со мной инспектор уже беседовал.

Я облокотился на верстак и закурил.

— Да нечего нам согласовывать, Оскар. В чем проблема?

— Послушай, — теперь его лицо стало серьезным, — я сказал ему, что не знаю, кого ты в этом году перевозил. Скажи и ты, что не знаешь, с кем летал я и для чего. Ладно?

— Замечательно. Ответ исключительно подходящий, чтобы ввести опытного охотника за шпионами в заблуждение и заставить спокойно вернуться домой.

Пока что складывалось такое впечатление, что Оскар специально сделал все, на что способен, чтобы моя работа на «Каайа» выглядела как можно более подозрительной. Я пожал плечами.

— Ну ладно. Я действительно не знаю человека, с которым ты летал. Кто он?

— Это не имеет значения.

Затем он понял, что такой ответ выглядит не слишком красиво.

— Я возил только охотников и местных. И вообще работы было мало. Неважный год.

Так и должно быть, если он не получил контракта на поисковые геологические работы, и я действительно не слышал, чтобы такой контракт у него был.

— Ну хорошо, — кивнул я. — Где я могу найти этого типа из «SuoPo»?

На этот раз он действительно выдавил шепотом:

— Прямо за тобой.

Я повернулся, постаравшись, чтобы это не выглядело слишком суетливым. Он стоял в проеме ворот в ангар, против света был виден только силуэт в шляпе и с кейсом.

— Пилот Кери? — спросил он по-фински. Работники этого департамента всегда вежливо обозначают вашу профессию.

— Да?

Он подошел, протягивая руку, и я пожал ее. Когда свет из дверей перестал мешать, я смог разглядеть, что он высок, лишь немного ниже меня, и на несколько лет старше. У него было удлиненное лицо с умеренным количеством бородавок, присущих большинству финнов, крупный клювообразный нос и серые глаза.

Его однотонный темно-серый костюм и светло-серая шляпа-борсалино своим городским стилем больше подходили улицам Рованиеми.

Но между тем у него не было загара, которым все обязательно обзаводились длинным лапландским летом. Значит, прислан он из Хельсинки, что отбивало всякую надежду на то, что состоится рутинное, формальное выяснение каких-то обстоятельств.

— Вы хорошо говорите по-фински? — вежливо поинтересовался он.

— Не достаточно хорошо для разговора с полицейским. 

Я ответил по-английски. Как оказалось, с английским у него все было в порядке. Он дружелюбно покивал и сказал с хорошим выговором:

— Очень хорошо. Будем говорить по-английски. Я Аарни Никонен из «SuoPo». Можем мы выйти и поговорить?

Он улыбнулся через мое плечо Оскару, затем зашагал из ангара, а я потащился сзади.

— Сегодня вы летали? — спросил он.

— Доставил кое-какие продукты американскому охотнику.

— Мистеру Хомеру?

— Да.

— A-а… Удивляюсь, как ему удалось вас зафрахтовать?

Он остановился у передвижного трапа и положил кейс на верхнюю ступеньку. В верхней части кейса, с той стороны, которую он держал к себе, был сверток. Величиной с пакет с сэндвичами… Или пистолет. Сняв шляпу, он бросил ее на сверток.

Полицейский был почти лыс, но не пытался спрятать лысину под седыми прядями, оставшимися над ушами.

— А где вы его высадили?

— Около восьмидесяти миль к северо-западу отсюда. На краю запретной зоны.

— Но не в ней?

— Нет.

Другого ждать он от меня не мог. Но, в конце концов, у него теперь был факт, который можно проверить без особого труда. Если только именно это он пытался выяснить.

Новый вопрос:

— И район, который вы обследуете для «Каайа», тоже не в запретной зоне?

— Нет, не в запретной.

Он смотрел на меня с печальной дружеской улыбкой.

Я сказал:.

— Могу показать место на карте. У меня в самолете.

У меня было два экземпляра, один с подробными пометками на фиктивных площадях геологоразведки, как раз для такого случая. Настоящую работу я выполнял, используя целлулоидную накладку с отметками, сделанными восковым карандашом, которые стирал после каждого полета.

— Простите, — его улыбка сделалась еще печальнее, — но я уже видел карты в вашем самолете. Боюсь, я не смогу выяснить правду, лишь слушая чьи-нибудь рассказы. Так что я заглянул в ваш самолет.

Я лишь кивнул. Парень был не промах. Да и с чего ему им быть. Но я все еще не мог понять, почему из Хельсинки послали парня, который суетится тут, интересуясь возможными случаями вторжения в запретную зону.

Гость вытащил пачку сигарет особого сорта, с длинным картонным мундштуком. Закурил одну, вытащил ее изо рта, внимательно осмотрел и с легкой печалью сказал:

— Существует теория, что именно те частички табака, которые превратились в дым при высокой температуре и ее сохранили, вызывают рак легких. Вы об этом слышали? Считается, что надлежит охлаждать дым, прежде чем он достигнет горла.

Пожав плечами, он снова сунул сигарету в рот и спросил:

— Вы когда-нибудь летали через границу?

— Через русскую границу? Клянусь богом, нет.

Полицейский кивнул, потом порылся в левом кармане брюк.

— Все, о чем мы сейчас говорим, не совсем то, что мне нужно. Теперь перейдем к делу.

Он наклонился и жестом игрока в покер, повышающего ставку, высыпал на ступеньку трапа возле моего локтя небольшую кучку золотых монет.

Соверены. Восемь штук. Любопытно, что когда вы некоторое время их не видите, потом они всегда кажутся меньше размером, чем сохранились в вашей памяти. Возможно, это как-то связано с тем, что они золотые.

Я взглянул на него.

— И что?

— Их нашли в Рованиеми у одного человека.

— Да? Законом запрещено их иметь, что ли?

— Нет. Но этот человек сам сильно не в ладах с законом. Мелкий жулик, участник всяческих афер.

Он слегка мне улыбнулся.

— Естественно, сам он не смог вспомнить, кто их дал ему и для чего. Но нас это очень интересует.

— И тогда вы обращаетесь к ближайшему британцу? Но как раз у британца вы едва ли сможете найти соверены.

— Да нет, — он покачал головой, — интересуемся мы не потому, что монеты британские, а потому, что они служат валютой контрабандистов.

Слабый сухой ветер взбивал пыль у наших ног. Где-то на юге жужжал мотором самолет тренера-инструктора ВВС Финляндии Пемброка, приближаясь к аэродрому. Кроме него слышалось только мое дыхание, выпускавшее длинный столб сигаретного дыма.

Он внимательно наблюдал за мной со скупой и печальной улыбкой, которая составляла такую же часть его профессии, как и сверток в его кейсе.

Я переспросил:

— Валюта контрабандистов? Как это?

Он очень аккуратно постучал сигаретой по краю горки монет.

— Они золотые, и потому имеют собственную денежную стоимость. Насколько помню, где-то около 3100 финских марок. Кроме того, их принимают всюду. Это единственная реальная международная валюта. Таким образом они становятся идеальным платежным средством для контрабандистов.

— Так эти монеты не ваши?

— Нет, — Он покачал головой. — Да, пожалуйста, покажите, что у вас в карманах.

Я все еще не научился по интонации беседы отличать правду от неправды. Это большая незадача. И неумение или тупость тут не причем. Вы можете потратить уйму времени, пытаясь прочитать секреты по глазам человека, и в конце концов забыть о пистолете у него в кармане.

Я принялся выгребать из карманов полными горстями всякую всячину и складывать ее на ступеньки. Это не слишком помогло решению проблемы: сигареты, спички, портмоне, паспорт, кольцо для ключей, немного финской мелочи, носовой платок, пара документов, касающихся двигателя «Бобра», и зажигалка, которая давно сработалась.

Он ни к чему не прикоснулся, только сказал:

— Мне кажется, вы одинокий человек, мистер Кери.

Сначала я не понял. Затем, оглядев собственное барахло, я понял: никаких писем, только два ключа и открывалка для бутылок на кольце. Многое можно сказать о человеке по содержимому его карманов. Пожав плечами, я ответил:

— Да. Но соверенов нет. Хотите обыскать самолет?

Потом я вспомнил, что он это уже сделал. Я начал злиться. Может, именно этого он и добивался, но тем не менее я разозлился. После того, как он перевернул все в аэроплане и заставил меня вывернуть карманы, не так-то много осталось в моей жизни вещей, от которых не несло бы полицейским духом. Я принялся рассовывать вещи по карманам, даже не подумав спрашивать у него разрешения.

— Теперь вы счастливы? — спросил я. — В любое время я смогу отвезти вас на самолете в Ивайло, порыщете в моей квартире. Конечно, если исключить вариант, что вы предпочтете дождаться, пока меня там не будет.

Полицейский внимательно меня выслушал, ни разу не подняв глаза. Затем спросил:

— Но что же есть в Рованиеми, что стоило бы ввозить контрабандой… или вывозить? Откуда здесь могли появиться монеты?

— Станьте лицом на Восток, — сказал я. — Вон откуда приходят для Финляндии все неприятности, если я правильно понимаю историческую подоплеку.

— Россия? Да, совершенно верно. Вот основная причина, почему я опрашиваю тех, у кого есть возможности и средства легко переправляться через границу.

Я уставился на него:

— На самолете? Вы с ума сошли.

— Да нет. — Он улыбнулся чуть шире и еще печальней, как будто я забыл что-то простое и очевидное, — Пожалуйста, не надо, мистер Кери. Ни вы, ни я уже давно не мальчики. 

Я взглянул на него очень внимательно. Верно, прекрасно можно перелететь через границу, если русские пожелают, чтобы это случилось. У финнов не было сплошной радарной сети вдоль границы. Большинство пилотов знали точно, где расположены финские станции, и диапазон их действия. Я, между прочим, тоже знал. Еще я знал, что большинство дел по обвинению в полетах в запрещенные районы были заведены именно по жалобам русских, по результатам их радарного контроля.

Если им желателен полет через границу, все, что понадобится делать в этом случае — не жаловаться, и единственным риском останется попасться на глаза финским пограничникам. А с мотором, работающим на малых оборотах, да еще в ветреную ночь, шум маленького самолета может просто не прослушиваться.

— Это возможно, — задумчиво протянул я, — но такое спортивное мероприятие может пройти исключительно весной и осенью. На это соображение наводят незаходящее солнце и чистое летнее небо.

— Есть более простые пути.

— Несомненно есть, но они не такие быстрые!

Пемброк плюхнулся на взлетную полосу. Машина сипела и кашляла.

Я неопределенно хмыкнул, изобразив согласие с полицейским, и поднял из кучки верхний соверен. Он был датирован 1918 годом, но даже при тщательном осмотре невозможно было углядеть никаких признаков износа. Не особо утруждаясь раздумьями по этому поводу, я поднял монету так, чтобы свет упал на барельеф монеты и ее нижнюю часть, где на передних копытах лошади Святого Георгия можно было рассмотреть крохотную буковку «I».

— Отчеканено в Бомбее, — сказал я.

— Русская граница почти рядом с Индией.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Мне стоило выяснить, что означает этот маленький знак. Мне кажется, вы кое-что знаете о соверенах, мистер Кери?

— Если вы вспомните, все мы выходцы из одной империи.

Я поднял к свету вторую монету.

Полицейский заметил:

— Чуть больше половины из Индии, но есть и другие. Я думаю, из Лондона. Где их чеканят, не имеет значения. Они ходят по всему миру.

Он уронил окурок и растер ногой.

— Но мы почти никогда не встречаем их в Финляндии. Кроме того, что можно было бы переправлять сюда контрабандой?

Я пожал плечами и толкнул стопку соверенов к нему. Он их собрал, звякнул разок в руке и опустил в карман. И тут же вынул сигареты и закурил.

— Неужели это помогает? — спросил я.

Он взглянул на меня, удивился, вынул сигарету изо рта, воззрился на нее, как будто не мог вспомнить, как она туда попала.

— По крайней мере, они помогают мне удерживать жену от постоянных жалоб по поводу моего курения, — сказал он. — Так что можно сказать, что они работают.

Сняв кейс с верхней ступеньки, он повернул ту сторону, в которой был сверток, ближе к бедру.

— Если услышите что-нибудь стоящее о контрабанде или что-то с этим связанное, я бы хотел это услышать.

— Позавчера в Рованиеми на меня напали три молодых головореза с финскими ножами.

Он выдержал паузу, держа свою мягкую шляпу в руке, и странно на меня взглянул.

— Но почему вы это вспомнили? Есть какая-либо связь с соверенами?

Я сам не знал, почему упомянул об этом, если, конечно, не считать, что это позволяло мне выглядеть кем-то вроде пострадавшей стороны… если он сможет придумать причину случившегося.

— Вы сообщили В ПОЛИЦИЮ?

— Нет.

— Почему нет?

— Ну… мне не захотелось.

— И вы еще подумали, что потерпи вы поражение, то были бы уже не в состоянии сообщить, верно?

Я ничего не ответил. Он улыбнулся еще одной скупой печальной улыбкой и сказал:

— Рад убедиться, что ваше мастерство пилота геологоразведки включает умение управиться с тремя молодыми головорезами.

Надев шляпу, он отбыл в «Баари», не сказав «прощайте». Полицейские обычно этого не делают. Они предпочитают иную вежливую форму: «Скоро нам еще придется встретиться!»

Ивайло — это просто мост на арктической трассе и около моста — что-то вроде деревеньки, населенной особого сорта народом. Здесь размещались несколько правительственных офисов, новый отель для туристов, заправочная станция, несколько магазинчиков и в летнее время — какое-то количество северных оленей. Лапландские пастухи позволяли им шляться по деревне, так что туристам представлялась возможность угощать их бисквитами и пирогами, что экономило деньги и позволяло не гнать их на пастбище.

Но даже северные олени не создали имиджа Монте-Карло, так что самой важной достопримечательностью Ивайло был все-таки мост.

В это время года туристы в основном разъехались, и северным оленям пришлось щипать траву. Гребные лодки были вытащены далеко на берег реки, как раз за отелем, и единственным признаком жизни на улицах осталась парочка такси, до сих пор не отправившихся зимовать на юг, да двое полицейских, сидевших в престарелом американском автомобиле на пыльной площади у южной оконечности моста.

В этом году у меня была комната в бунгало, расположенном неподалеку от отеля, к востоку от него.

Каждое утро я проходил по улице, чтобы съесть яичницу «Баари Майнио», потом следовал к площади, чтобы встретить Мику и надеясь наткнуться на какого-нибудь служащего аэропорта, который бы подбросил нас туда на своем автомобиле. Аэропорт был расположен к югу от города в доброй четверти часа хорошей езды.

И вот я торчал на площади в неопределенном ожидании, ощущая осеннюю прохладу, ползущую с озера вдоль реки, подбивая таксиста на пари по поводу того, что мне сегодня он не понадобится, когда появился жилой трейлер. Передняя часть его уже вписывалась в кривизну южной части площади, остальное все еще следовало по прямой. Фургон был добрых шестьдесят футов в длину и десять футов в ширину, и, видимо, тот, кто приволок эту штуку на арктическую автостраду, был слишком привержен к домашнему комфорту.

«Арктическая автострада» звучит внушительно, на самом деле класс ее не превышал обычного гравийного шоссе. Шесть месяцев суровых морозов превратили бы асфальтовое покрытие в пыль.

Автоприцеп остановился посреди площади. Фургон представлял собой прямоугольную коробку из гофрированного алюминия. Снизу он был выкрашен голубым, наподобие цвета утиных яиц, сверху белым. Если бы он остановился здесь навсегда, то стал бы самым большим зданием в Ивайло, и даже грузовик-тягач по сравнению с этим сооружением выглядел как-то невзрачно. Редкий случай для такого тягача как «Facel Vega И». Тягач окрашен был в алый цвет, со шведскими регистрационными номерами.

Таксист выбрался из машины со словами:

— На это стоит посмотреть.

Водитель «Facel Vega» лениво вылез из кабины и закурил, хотя у него и в кабине хватало для этого места — на переднем сидении «Facel Vega II» можно устраивать вечеринки. Затем он прошествовал взглянуть на мост.

Шофер одет был так, как полагается экипироваться человеку, который управляет таким автоприцепом и такой машиной. Кожаная куртка, скроенная на манер спортивного пиджака, ослепительно белая рубашка с желтым шелковым шарфом на шее, изящные темные брюки и белые автомобильные туфли из тонкой оленьей кожи.

Он оценил ширину моста, затем, поскольку мост имел легкий прогиб, прошел до середины, чтобы взглянуть на другую сторону. Потом он сделал вторую затяжку и выбросил оставшуюся часть сигареты в реку, вытащил пару ярко-желтых перчаток свиной кожи из набедренного кармана, натянул их и прошествовал обратно к машине.

И тут же в мгновение ока превратил все это громадное сооружение в мчащуюся ракету. Таксист подскочил, словно я ткнул его булавкой. Один из полицейских выскочил из машины и побежал на мост взглянуть, как там и что. В дальнем конце моста клубилось облако пыли, удаляющееся на север. Потом оно рассеялось и трейлер исчез. Полицейский возвращался назад мимо нас и сказал таксисту:

— Я никогда не видел, чтобы через мост тащили груз с такой скоростью.

— Пусть он попробует буксировать жену и четырех детей, тогда узнает, в чем проблема. — Таксист зло хлопнул дверью.

Полицейский осклабился в мою сторону.

— В этом тягаче должна быть специальная коробка передач, чтобы так быстро набрать такую скорость.

Я кивнул.

Он сказал:

— Так или иначе, я видел его раньше именно здесь. Пару лет назад. Вас не было в то лето?

— Тогда я базировался в Рованиеми.

— Дела несколько пошатнулись, а?

Я пожал плечами.

— Вы знаете человека, который управлял автоприцепом?

— Его? Нет, не помню. Но машина мне нравится: американский мотор и французское шасси. Именно так надо строить автомобили.

Я заметил:

— Может быть, и женщин тоже.

Я вернулся назад и облокотился на поручни моста в ожидании Мики. Весь эпизод казался слегка нереальным. Человек, у которого достаточно средств, чтобы обладать таким автомобилем, и трейлером, и такой одеждой, должен проверять заранее мосты, которые ему предстоит преодолевать.

Но ведь он уже проезжал этот мост раньше, два года назад. Так что проверка моста была исключительно демонстрацией специально для нас, хотя он делал вид, что на всех нуль внимания.

То, как эта демонстрация была проведена, плюс одежда, автомобиль и трейлер почти заставили меня упустить из виду, что человек был высоким, крепко сбитым темноволосым субъектом с неподвижным непроницаемым лицом и взглядом, словно через прорезь боевой бронированной машины.

Полицейский этого явно не заметил. Вероятно, так и было рассчитано.

Когда вечером мы вернулись обратно, на диспетчерской вышке для меня оказалось послание. В нем предлагалось связаться с компанией «Каайа» по ее хельсинкскому телефону до 19 часов или по домашнему телефону еще через полчаса. Вернулись мы в город уже после семи, так что сразу направились в отель выпить и заодно позвонить.

К телефону подошел один из директоров компании. Представиться он не удосужился: он был сама компания «Каайа», всем известное подразделение самого Господа Бога.

Разумеется, он пожелал узнать, как далек я от окончания разведки.

Я пояснил, что осталось работы на полдня, если только, конечно, он не захочет расширить площадь района и продолжить поиск до тех пор, пока стоит благоприятная для разведки погода.

Идея ему не понравилась. Уверен ли я, что ничего не пропустил?

Пришлось парировать:

— Вы ознакомились с записями приборов и образцами породы, верно?

Он их не видел — этот вывод я смог сделать по паузе и покашливанию на другом конце линии. Все, что он видел, явно ограничивалось лабораторным анализом проведенных записей.

Я спросил:

— Что вас заставило предположить наличие никеля на первом участке? Судя по записям, там даже близко нет пород, где может быть никель, который обычно встречается вместе с железом и медью, как в Петсамо и Судбери в Канаде. В записях нет ничего похожего.

Он еще долго покашливал, затем сказал:

— Мы бы не хотели оглашения этих сведений. Вы понимаете? Но много лет назад некий горный инженер провел обстоятельные исследования Юго-Восточной Лапландии. Большинство его сообщений утеряны, но одно у нас есть, и в нем утверждается, что никель встречается вблизи долины Кемяйоки.

Это площадь в сто миль в длину и пятьдесят в ширину, то есть примерно пять тысяч квадратных миль, даже если «вблизи» означает в непосредственной близости. Что-то вроде этого я сказал и добавил:

— Для обследования вы дали только треть этой площади. Кто выбирал именно эту часть?

— Наши эксперты решили, что это самая перспективная часть района.

— И ошиблись, правда?

Он опять обошел вопрос покашливанием.

Я спросил:

— Ну ладно. Почему не попробовать обследовать часть оставшегося района до снега?

— Компания решила этого не делать.

К сожалению, это было именно так. Контракт будет исчерпан, как только я доставлю записи магнитометра по последней квадратной миле ранее выбранной площади.

Они будут очень рады услышать обо мне, если мне случится оказаться в Лапландии следующим летом, но, конечно, никаких обещаний. Благодарность за хорошую работу.

Действительно, я сделал все, что в моих силах, но отходя от телефона уже ясно осознавал две вещи: первое, что сделает «Каайа», — наймет кого-то лучше ей известного и более высокооплачиваемого для перепроверки района, который мной обследован. А если случится так, что я соберусь совершить самоубийство, они меня отговаривать не будут;.

Я вернулся в обеденный зал к Мике и выпивке.

— Ну вот, — сказал я, — к завтрашнему ланчу работа для «Каайа» будет закончена.

— Продолжения не последует?

— Не последует.

Мика уставился в свой стакан.

— Вы могли бы сказать, что есть места, которые стоит перепроверить.

— Зачем? Думаешь, мы что-нибудь упустили?

— Не-ет. Но все же работа…

— В этом году. Но впереди работа следующего года, и о ней следует думать. Вряд ли на них произведет благоприятное впечатление сфабрикованная приманка, которая в конце концов не принесет результата.

Вероятно, я вводил Мику в заблуждение, что наше порядочное поведение по отношению к «Каайа» оставляет нам шанс на работу следующим летом. Как бы тщательно я ни старался делать свою работу, в следующем году они меня не наймут.

Мика осушил стакан и строптиво уставился на меня.

— Значит, вы хотите рассчитать меня, да?

— Мы же согласились на расчет по неделям. Сожалею, Мика, но ты только что получил все, что причитается.

— И что вы теперь будете делать?

— Останусь здесь на неделю-другую с единственной целью — разыскивать и обслуживать охотников, если удастся. Другого ничего не предвидится.

— Я уже больше не нужен?

— Послушай, Мика, лето кончилось. Через две-три недели, как только выпадет снег, кончатся все полеты. Чем скорее ты вернешься на юг, тем больше шансов найти хорошую работу на зиму. Я заплачу тебе за неделю, но ты будешь свободен как только будет закончено обследование последнего метра. Это все, что я могу для тебя сделать.

Он только хмуро смотрел на меня.

Я предложил:

— Давай-ка закатим шикарный обед здесь, в отеле. За мой счет. Лосось и бифштекс, а также лучший рейнвейн, который есть. Хотя как-то отпраздновать бы конец еще одного лета, в которое я не стал миллионером.

Мика встал и пожал плечами более темпераментно, чем я от него ожидал.

— Нет, я перехвачу что-нибудь у «Майнио» и пойду спать. Увидимся завтра утром.

— Мика, — сказал я, — давай пообедаем. Так будет случаться снова и снова. Каждое лето всегда кончается. Только надо помнить, что работа пилота — это высший класс. Мы владеем весьма высокооплачиваемым ремеслом, используем дорогостоящую технику. Не многие могут нас нанять. Наша работа не нужна, если есть хоть какая-то возможность обойтись без самолета и, черт возьми, с этим ничего не поделаешь до тех пор, пока зачем-нибудь не понадобится собираться и куда-нибудь лететь. Давай пообедаем и все забудем.

Он отрицательно покачал головой и ушел.

Я подозвал официантку и заказал обед, который планировал, плюс шнапс, чтобы мобилизовать и сохранить хоть остатки оптимизма. Это, конечно, не слишком поможет: к завтрашнему вечеру я окажусь без работы. Но за все эти годы я привык раньше времени не впадать в уныние от грядущих неприятностей до тех пор, пока те не сбудутся.

Мой торжественный обед успешно продвигался, и я занимался уже вторым бокалом ликера из морошки, когда появился Оскар Адлер. Я приветливо помахал ему, поскольку уже достиг стадии, когда ощущаешь, что в полночь наступит конец света, и совершенно забываешь, что мир снова начнет функционировать в семь часов утра. Каждый был моим другом.

Оскар уже был с приятелем, с темноволосым, крепко сбитым молодчиком из прибывшего утром трейлера. Оскар не теряет времени зря в поисках мест, где водятся большие деньги.

Они направлялись прямо ко мне. Оскар сказал, медленно и тщательно подбирая английские слова:

— Мсье Клод, это мистер Билл Кери. Кери, это мсье Клод. Что вы пьете?

Я буркнул:

— Ликер из морошки.

Клод торопливо пожал мою руку и пристроился по соседству.

Его рука была теплой и жесткой. Лицо оставалось холодным и твердым. Одно из тех холеных французских лиц, по которым ни о чем нельзя догадаться. Не более выразительное, чем стоящие часы.

Теперь оделся он более сдержанно, чем утром: легкий голубой макинтош поверх темного серого костюма, белая рубашка, черный вышитый галстук.

Оскар заказал выпивку для всех: два шотландских виски и ликер из морошки. Затем осведомился:

— Ты уже закончил дела с «Каайа»?

— К тому идет.

Вот уж точно.

— Скоро освободишься?

— Скоро. А в чем дело?

— Может подвернуться работа. Интересуешься?

Официантка принесла напитки. Пока она их расставляла, я изучал Оскара. Его одежда стала посолиднее: обычно он носил джинсы, рубашку из шотландки и летную куртку. А нынче вечером принарядился в довольно щеголеватые коричневые брюки и кремовое спортивное полупальто, застегнутое на все пуговицы. Облокотился он на стол своей левой рукой как-то неловко и как будто неуклюже, лицо явно напряжено. Подняв бокал, он произнес «Kippis!», показывая, что знаком с финскими обычаями.

Я ответил:

— Kippis. Да, я не против получить работу — при условии, чтобы кто-нибудь рассказал мне что, где, когда и сколько.

Оскар сразу расслабился и посмотрел на Клода. Теперь заговорил тот.

— Вы должны знать, что вся затея держится в секрете, мистер Кери. Мистер Адлер выполняет для меня определенную работу, и я, возможно, захочу, чтобы вы ему помогали.

В свои слова он не вкладывал никаких эмоций, просто открывал рот. Но говорил на хорошем английском, с едва заметными следами французского или, скорее, женевского акцента.

— Я хочу разыскать сокровище Волкова, — добавил Клод.

Два бокала назад я бы принял во внимание чувства Оскара и ограничился только неопределенным мычанием, изображая вежливое понимание.

Но эти два бокала я уже принял.

— Нет, — твердо сказал я. — Безусловно, нет. Только не это. Его не существует. Его здесь нет. И ничего такого быть не может. Нет, нет и нет.

— Так вы в него не верите? — спросил Клод.

— Можете понимать и так.

— Даже если у меня есть доказательства?

— Я все равно не верю.

Проглотив остатки ликера, я принялся обосновывать свое мнение как заправский эксперт.

— Во-первых, если история о бегстве Волкова из России не выдумка, почему никто его не обнаружил за сорок лет? Конечно, пока сокровище не обнаружено, легенда не умирает. Но в то же время, если кто-то все-таки нашел его, то вряд ли будет хвастать этим: тогда пришлось бы поделиться с государством, с наследниками Волкова и еще бог знает с кем.

— Во-вторых, я не верю, что у человека типа Волкова вообще могли быть большие сокровища. Предполагается, что он был инженером, правда? Такого сорта русские особо никогда не интересовались драгоценными камнями, золотом и подобными вещами. И вообще мало кто из русских, кроме церкви и царского двора. Будь у него большие деньги, он бы купил поместье, дачу или что-то в этом роде. Вряд ли в его семье драгоценностей было больше, чем у чеховских героев. Одни вишневые сады.

Я заглянул в свой бокал — пусто. Помахал официантке. Потом взглянул на Оскара. Тот не казался расстроенным, как я ожидал, сидел все так же, левая рука в том же неуклюжем положении, и только слабая улыбка блуждала по грубому лицу.

Клод возразил:

— Ваши рассуждения звучат логично, мистер Кери. Но это мое хобби — разыскивать такие вещи. И если за потраченное время вам заплатят, надеюсь, возражений помочь мне не возникнет?

Я пожал плечами.

— Отлично. Но теперь вы знаете, что я об этом думаю. Что нужно делать?

— Когда вы будете готовы, мистер Кери?

— В любое время. Мне осталось несколько часов до полного расчета с нанимателем.

— Очень хорошо. Как вас найти?

— Оскар знает, где я. Если нет, будут знать на диспетчерской вышке Ивайло.

Официантка принесла новую партию напитков.

Я буркнул: «Kippis!» — и принялся за дело. Немного погодя спросил:

— Ну ладно, в чем будет состоять работа?

Клод медленно тянул свое виски.

— Точнее я скажу при нашей новой встрече.

Я повернулся к Оскару и заговорил с ним исключительно сдержанно, почти по-дружески:

— Как тебе это нравится? Нам настойчиво предлагают секретную работу в неопределенное время, за неизвестную сумму. Можно даже подумать, что нас просто дурачат.

Оскар снова стал напряженным и очень серьезным. Он хотел было что-то сказать по-английски, затем сорвался на шведскую скороговорку:

— Заткнись, тупица! Я хотел оказать тебе услугу, ты даже не подозреваешь, насколько получил хороший шанс. Только замолчи.

Клод взглянул на него почти с тем же выражением, с которым появился. Он не любил ситуации, когда чего-то не понимал.

— Пошел к дьяволу, Оскар, — сказал я тоже по-шведски. — Если ты скрываешь, что затевается, то не рассчитывай, что я буду играть по правилам.

То, как он держал свое левое плечо, все еще беспокоило меня. Конечно, он его мог застудить, но как бы он летал с таким плечом? В обычной ситуации я так бы и позволил своему беспокойству тлеть дальше. Но нынче вечером во мне уже плескалось вполне достаточное количество шнапса, рейнвейна и ликера, чтобы разозлиться по столь таинственному обстоятельству.

Я опустошил свой бокал, резко его поставил, перегнулся через стол, дотянулся до Оскара, рванул и распахнул его спортивное полупальто. Под мышкой левой руки у него была кобура для револьвера.

Он хотел схватить меня за руку, но промахнулся и лишь наградил взглядом, полным ненависти, но было в нем и кое что-то еще, похоже, страх.

Клод наблюдал за нами с тихим интересом, как будто я показывал ему фотографию своей любимой собаки.

Я обратился к Оскару:.

— И ты достаточно ловок в обращении с этой штукой?

— Пошел к черту!

— Если нет, я посоветовал бы оставлять ее дома.

— Пошел к черту.

— Ношение оружия увеличивает шанс самому нарваться на пулю. Во-первых, ты всегда можешь подстрелить сам себя, а во-вторых, это заставит других быть чуточку расторопнее, чтобы опередить тебя в перестрелке. Они же будут думать, что ты определенно знаешь, как пользоваться этой штукой.

Оскар кое-как застегнул свое полупальто, встал и повернулся к Клоду.

— Прошу прощения за случившееся.

Потом опять послал меня по-шведски и гордо удалился, чопорный и оскорбленный, ухитрясь при этом сохранять какое-то странное достоинство.

Клод встал одним текучим плавным движением.

— Не желаете заглянуть под мое пальто, мистер Кери?

Будь у него там что-то подобное, такого рода тип никогда не допустил бы, чтобы это было заметно, и уж во всяком случае не позволил бы никому ничего проверять.

Я отрицательно покачал головой. Клод повернулся и последовал за Оскаром.

Спустя некоторое время, поняв, что я свалял дурака, я снова подозвал официантку.

Утренний туман расползался, исчезая между деревьями вокруг аэропорта. Я просто сидел в самолете и наблюдал за движением рук по кабине. Руки что-то проверяли, включали, выключали, и я надеялся, что они делают все правильно.

В это утро мои вены были наполнены песком, мозги — битым стеклом, и вообще я себя чувствовал болотной нечистью, причем из самой вонючей трясины. Но мои руки знали свое дело, и лучше было не вмешиваться.

Триммера готовы к взлету, заслонка карбюратора закрыта, смесь обогащена, воздушный фильтр включен… Они все могут делать — днем или ночь, с похмелья или нет. Но сколько это может продолжаться, Кери? До тех пор, пока руки не промахнутся в первый раз. Только малюсенький малозначительный промах — для начала. А пока ты знаешь, что живешь в кредит у времени. Давно? В будущем году мне уже сорок. И позади летных часов больше, чем можно ожидать впереди. Я уже одолел перевал, как преодолел его этот год. Теперь остался только длинный пологий спуск к зиме.

Долго еще?

Только следующее лето — вот все, что тебе нужно. Потому что именно тем летом ты пролетишь над горой из никеля. И заработаешь большие деньги, и станешь знаменит; и тогда можно выбросить все это старое дерьмо, нанять пару замечательных, безопасных двухмоторных самолетов-разведчиков, и молодые, умные пилоты с ясными глазами будут летать на них.

И Билл Кери сможет сидеть за столом мореного дуба в Хельсинки или Лондоне, или, наконец, в Торонто и потягивать спиртное и после завтрака, и впредь, а при желании — до полной невменяемости.

Сегодня же утро явно пошло наперекосяк. Началось оно с проблем с моей головой и продолжало свое черное дело, начиная с того, что не появился Мика, и кончая прогнозом, обещавшим сильный северный ветер.

Я кое-как заставил «Бобра» оторваться от земли и направил его на юг. Когда ведешь разведку без помощника, тут уж не до смеха. На «Бобре» нет автопилота, так что приходиться настроить триммера на режим полета с утяжеленным носом и потом ползать по кабине, надеясь, что твои перемещения не нарушат баланса всего аппарата.

Затем все, что следовало сделать, — это включить самописцы сцинтиллометра и магнитометра, раскрутить лебедку, которая опускает магнитометр через грузовой люк, чтобы он оказался на достаточном расстоянии, исключающем влияние металла самолета, удостовериться, что самописцы прогрелись и работают как следует, — и тут же быстро пробираться вперед, чтобы предотвратить переход самолета в пике или штопор.

И все это с похмелья, когда небо с овчинку покажется.

Затем попасть в район, сделать контрольный проход над точкой с известным магнитным уровнем, вернуться обратно и забраться чуть-чуть повыше, сбегать в хвост убедиться, что с аппаратурой все в порядке и графики показывают то, что нужно.

Шторм где-то на востоке пересекает русскую границу и дает электрические помехи. Сильный северный ветер все время напоминает о себе, чтоб ты не задремал. Я только выбрался из обследуемого района и собирался повернуть на север, когда диспетчерская Рованиеми вышла в эфир, вызывая меня. С радиовызовами я всегда был очень осторожен, где-то на уровне инстинкта, мне требовалась секунда или две, чтобы сообразить, могу ли я ответить и не засветиться, если нахожусь в запретной зоне.

Из Рованиеми сообщали, что меня ждет работа.

Я спросил, кто меня фрахтует и что нужно делать. Диспетчерская ответила, что у них находится молодая леди, которая ждет меня, чтобы отвез ее куда-то. Я поинтересовался, знает ли она, во что ей это обойдется? После паузы последовал ответ:

— Ей безразлично, сколько это будет стоить.

Такие молодые леди мне нравятся. Я развернулся и направил машину на юго-запад.

Поле аэропорта все так же, как всегда, было мешаниной песка и глины, все с тем же самым деревянным настилом через жидкое месиво к постройкам.

Она ждала меня в конце настила. Щегольской багаж из белой кожи был сложен позади нее. Во всем этом было что-то знакомое, состояние моего организма даже усиливало это впечатление, и я должен был догадаться, но не догадался.

Женщина была миниатюрной, но пропорционально сложенной, насколько я мог судить учитывая прямое пальто в три четверти из светло-голубой кожи. Лет тридцати плюс еще год-два. Лицо из тех, что никогда не располнеют, крутые скулы и большие серые глаза, рот чуточку широк. Прямые шелковистые волосы забраны назад и собраны в пучок.

Она выпятила свой маленький твердый подбородок, как только я приблизился к концу настила, и спросила:

— Мистер Билл Кери?

— Да.

Акцент мне показался тоже знакомым.

— Я полагаю, вы знаете, где мой брат. Думаю, именно вы отвезли его куда-то. И я хочу, чтобы вы доставили меня туда.

Я держался на некотором расстоянии, изучая ее.

Серебристо-белый шелковый шарф, заполнявший вырез пальто, был скреплен чем-то вроде викторианской шляпной заколки, увенчанной жемчужиной. По такой же жемчужине в ушах. Она выглядела весьма состоятельной, в том же стиле, что он. И для нее тоже все было само собой разумеющимся.

«Они обычно меня находят», — говорил он. Мог бы хоть предупредить меня, кто его обычно ищет и каким образом они разыскивают пилота, который замешан в этом деле.

— Вы мисс Хомер, верно? — спросил я, предъявляя свой младший козырь.

— Я была мисс Хомер. Теперь я миссис Элис Бикман.

— Простите, ваш муж — тот, кто в настоящее время управляет имением?

Вопрос прошел мимо нее и затерялся где-то в грязи.

— Итак, можете вы отвезти меня туда сегодня же? — спросила она.

У меня были неприятности с двигателем, трудности с корпусом; барахлил магнитометр. Кроме того, фирма «Билл Кери» потерпела фиаско в поисках никеля и не имела достаточно денег для покупки нового аэроплана. Так теперь ко всему меня втягивают в семейные дрязги, причем даже не в мои собственные.

— Миссис Бикман, — сказал я, — у меня такое ощущение, что вы разыгрываете эту сцену не в первый раз. Что я должен делать дальше?

В глубине ее серых глаз засверкала каленая сталь.

— Обычно отвечают: «Это не мое дело», — и, черт бы всех побрал, они правы.

— Правильно. Вот и мы будем придерживаться этой линии поведения. И еще, я ручаюсь, обычно говорят: «Я слетаю, найду его и спрошу, хочет ли он вас видеть». Верно?

— Что-то вроде этого.

В интонации коротенького ответа угадывались твердость и острота, которой можно было разрезать алмаз.

— Вот что я собираюсь сделать, миссис Бикман. А пока я вас доставлю в Ивайло, если не возражаете. Я обычно базируюсь там.

— И во что мне это обойдется?

— Полет к нему, если он того захочет, будет стоить вам 15 000 финских марок, то есть, скажем, 50 долларов. В Ивайло — по пути домой — бесплатно.

— Вы не заботитесь о своих личных интересах, — сказала она. — Я обычно летаю в здешних местах, по крайней мере, за сто долларов, и это минимум.

— Ваш брат уже оплатил полет, миссис Бикман. Частично тем, что не принял сдачу, но, в основном, другим способом.

В первый раз она отвела от меня взгляд.

— Да… Он это умеет.

Резкости в ее голосе как ни бывало.

— Мы вылетим сразу после того, как я схожу посмотреть, нет ли для него почты.

— Можете не беспокоиться. Я это уже сделала. Единственное, что там было — письмо, извещавшее его о моем приезде.

Ее багаж загромоздил весь грузовой отсек и солидное пространство за вторым рядом пассажирских кресел. Она заняла кресло справа от пилота и застегнула привязные ремни аккуратно и без суеты; судя по всему, ее знакомство с полетами было не хуже, чем у брата. Потом оглядела кабину.

— Довольно дряхлая машина, не правда ли?

— Не так стара, как выглядит. Но побывала в авиакатастрофе.

Она взглянула на меня.

— Это что, часть вашей технологии перевода пассажиров в состояние спокойствия и умиротворения?

— Не я устроил эту аварию, миссис Бикман. Я купил все, что после нее осталось, и собрал части снова воедино.

Она опять огляделась.

— Все-таки во мне не возникает чувства уверенности и спокойствия в самолете, подержанном и наспех скроенном после переделки, скажем в сравнении с чувством надежности перешитого пальто. Впрочем, я полагаю, вы знаете, что делаете.

— Я всегда пытаюсь в это верить.

Мы с «Бобром» кое-как сговорились и, помогая друг другу, оторвались от земли. Я забрался на три тысячи футов и направил машину в Ивайло.

После некоторой паузы она спросила:

— Когда вы собираетесь к брату?

— Могу заскочить сегодня днем.

Я закурил, она от сигареты отказалась, но затем вытащила пачку «Честерфилда» и резким движением запястья выбила одну, прикурив от хромированной зажигалки.

Мы немножко пролетели, и я спросил:

— Миссис Бикман, что, по-вашему, я должен ему сказать, когда увижу?

— Только то, что я здесь и хочу его видеть.

Она повернулась и холодно оглядела меня.

— Я бы предпочла сказать это сама. И если говорить прямо, не вижу, какое вы имеете к этому отношение.

Я кивнул.

— Я просто подумал — на случай, если вы пытаетесь забрать его домой, — он, как все американцы, имеет право на жизнь, свободу и охоту на медведей.

— Браво, благодарю, а теперь на бис может вы выйдете наружу и полетите на собственных крыльях?

— Мне ваш брат понравился, миссис Бикман. Вероятно, я не могу судить беспристрастно, потому что мы здесь не избалованы обществом джентльменов из Вирджинии, но он поразил меня сочетанием искренности, обаяния и манер — сочетанием вовсе не обязательным. Эти свойства обычно не уживаются вместе. И еще он меня поразил своим стремлением к невмешательству других в его жизнь и категорическим отказом от своего вмешательства в их. Мне кажется, это честное равновесие.

— Кажется, ему удалось достаточно успешно вовлечь в свою жизнь вас. Он этого хотел, как вы считаете?

— Нет, я уверен, ему ненавистна мысль, что он как-то повлиял на мои действия в его пользу. Это и делает мою аргументацию безупречной, хотя ваш отшельник возложил ответственность принимать решение о визитерах на меня.

Она глядела на меня с некоторым удивлением, которое угадывалось по легкому изгибу уголков рта.

Я буркнул:

— Давайте скажем так: я ему симпатизирую.

Действительно, какие-то чувства к нему я испытывал, но пока не знал, как их выразить.

— Мистер Кери, вы действительно верите, что я сама не люблю его? Наверно я ведь тоже кое-что о нем знаю? Вы что, предполагаете, что я проделала весь этот путь, чтобы только доставить себе удовольствие отчитать его и наставить на путь истинный?

Я принялся неотрывно наблюдать за давлением масла.

— Если мне доведется его увидеть, — продолжала она, — все, чего я хочу — попытаться убедить его вернуться домой и принять некоторые неотложные решения по состоянию, ведь он до настоящего времени остается единственным официальным владельцем.

— Я думал, решения принимает ваш муж.

Она задумчиво глядела вперед через лобовое стекло, заляпанное масляными пятнами и следами от комаров.

— Не вижу, для чего вам говорить об этом, но мы с мужем разводимся.

— Сожалею…

Она взглянула на меня.

— Я — нет.

Вот твой шанс, Билл Кери. Твои семейные проблемы решались, пока ты упорно возводил башню одиночества.

Я вернулся к заботам о температуре и давлении масла.

Мы как раз только миновали Саданкайля, когда диспетчерская Рованиеми вышла в эфир с моими позывными. Они хотели знать мое местонахождение.

Я использовал обычный свой прием с ответом только на повторный вызов, после чего сообщил координаты.

Рованиеми передало на четком медленном английском:

— Есть сообщение об аварии в нескольких километрах северо-восточней вас. Можете уточнить, что там такое?

— Сделаю. Какие еще данные?

После некоторой паузы послышалось:

— Это английский самолет — гидроплан «Остер». Он передал, что у него горит мотор.

— Вы не узнали поточнее, где это?

— Он сказал, что пытается приземлиться на длинной полосе берега большой реки. Мы предполагаем, что это Льюириоки.

Я тоже так подумал. К востоку от нас была лишь одна большая река. И ее длинный берег, вытянувшийся в западном направлении, как раз возник на горизонте впереди, милях в пятнадцати. Я повернул туда и пояснил мисс Бикман:

— Тут недалеко люди потерпели аварию.

Потом спросил Рованиеми, есть ли еще с ними связь.

— Последние пять минут мы их не слышим.

Вероятно, самолет опустился слишком низко.

С горящим двигателем он явно старался спуститься вниз как можно круче. Даже если удалось сбить пламя и выровнять машину, на аппарате типа одномоторного «Остера» не улетишь дальше пологого планирования.

Но если радио работает, он может находиться в зоне моего приема.

Я включил радиостанцию на прием, перешел на частоту для аварийных сообщений и стал вызывать:

— «Остер» с горящим двигателем, вы меня слышите?

В лингафонах только трещали помехи. Я попытался снова, но связь не удавалась.

Тогда я повернулся к мисс Бикман:

— Наблюдайте за землей со своей стороны. Пытайтесь обнаружить черный дым.

Я надавил педаль акселератора, «Бобер» слегка качнулся, появилась какая-то новая тональность в общем лязге и можно было уловить едва заметный намек на нарастанье скорости.

Когда мы приблизились на расстояние, с которого можно было добраться до реки с выключенным мотором, я сбавил газ и стал снижаться, покачиваясь с крыла на крыло, чтобы обеспечить себе обзор по курсу. Не было никаких признаков столба дыма, который должен появиться, если охваченный пламенем «Остер» рухнул пять минут назад. Я полетел зигзагами, чтобы можно было взглянуть назад на случай, если самолет был скрыт деревьями на берегу.

Миссис Бикман сказала:

— Я ничего не вижу на реке.

Наконец я его обнаружил: яркий блик среди сосен в полумиле западнее реки. Вот теперь я прибавил газку и вошел в глубокий вираж со снижением.

Он не горел и не развалился на куски, но то, что случилось, тоже было ничего себе. Пилот должно быть понял, что до реки при встречном северном ветре ему не дотянуть, и развернулся, чтобы попытаться долететь до пустынной лесной дороги. Но сотни ярдов ему все же не хватило, и он сделал самую разумную вещь в подобной ситуации: посадил самолет на поросль и кусты, прямо перед рощей сосен, казавшихся довольно крепкими.

Но даже после этого маневра самолет почти перевернулся на спину. Поплавки гидроплана зарылись в землю, а хвост задрался до тех пор, пока не наткнулся на верхушки первых крупных деревьев. Но пожара не было.

Я сделал широкий вираж на трех сотнях футов и увидел, что кто-то машет, стоя посреди кустов. Тогда, покачав крыльями, стал снова набирать высоту.

Миссис Бикман спросила:

— Вы не можете приземлиться?

— Об этом я и думаю. Вы бы хотели, чтобы я сел?

— Да, конечно.

Она, казалось, даже возмущена вопросом.

— Хорошо, я только сообщу в Рованиеми, что собираюсь делать, на этой высоте они меня не слышат.

Мне удалось пробиться к ним на высоте две тысячи пятьсот футов и описать все как можно точнее. Мне ответили, что самолет военно-воздушных сил Финляндии будет над нами в течение получаса — не предпочту ли я кружиться здесь и наводить его на место?

Я взглянул на миссис Бикман. Она резко кивнула в сторону места аварии. И я ответил Рованиеми, что спускаюсь. А прибывающий самолет может транслировать сообщения от меня к ним.

Я стал спускаться по спирали, выпуская колеса ниже поплавков для приземления. На полностью опущенных закрылках, резко форсируя мотор, чтобы выравнивать машину. Мы шлепнулись между рядами высоких деревьев по сторонам дороги и утонули в облаке пыли и мелких камней в двух сотнях ярдов от «Остера».

Как раз когда мы спускались из самолета, из кустов выбрался человек. У него была вспорота одежда на правом боку, одна штанина ниже колена превращена в клочки, лицо отнюдь не выглядело цветущим, но с виду он передвигался достаточно легко.

— Я думаю, что мой пилот сломал ногу. Рад, что вы прибыли так быстро.

— Так получилось, что мы пролетали рядом, ну и подумали, что следует вмешаться. Вы англичанин?

— Да. А вы?

— У нас объединенная англо-американская команда. Вы его вытащили из самолета?

— Я проведу вас.

Он показывал путь. Если говорить точно, то мужчина был дородный, но двигался по зарослям довольно хорошо. И на нем не было ничего сверх того, в чем он был перед аварией: замечательной мохеровой куртки.

Пилот — долговязый парень где-то посередине между двадцатью и тридцатью, был распростерт там, где должен был бы оказаться хвост «Остера», если бы не вершины деревьев. Лицо у парня сильно побледнело, и трудно сказать, был ли он в сознании: дыхание стало слабым и затрудненным.

Левая нога ниже колена представляла собой кровавую кашу. Толстяк сделал кое-что стоящее, остановив кровотечение из глубокой раны с помощью пары носовых платков. Но перелом был — будь здоров!

Больше ничем помочь мы не могли, разве что, стараясь, чтобы кровотечение не возобновилось, я привязал ногу к толстой ветви в качестве лубка и вытащил парня из-под обломков, пока он совсем не ослабел от шока. Потом отстегнул нож Фарберина от креплений на ботинке, передал его толстяку и сказал:

— Попытайтесь найти пару прямых стволов фута по три длины и достаточно крепких.

— Ладно.

Он взял нож и заковылял в сторону сосен, продираясь сквозь кустарник.

Миссис Бикман наклонилась через мое плечо и спросила:

— Могу я хоть чем-нибудь помочь?

— Можете одолжить ему пальто. От шока он начнет замерзать.

Она сняла пальто, и я укрыл им парня. Он качнул головой и открыл глаза.

— С тобой все в порядке, сынок, — сказал я ему, — Просто перелом ноги. И через несколько минут я отвезу тебя на самолете.

Он прошептал:

— С ним все в порядке?

— По-моему, ни царапины. Ты выбрал для посадки лучшее место.

— Не смог дотянуть ни до реки, ни до дороги.

— Ты все сделал правильно. Как это у тебя приключился пожар?

Он закрыл глаза, передвинув голову только на миллиметр-другой.

— Даже представить не могу, как получилось.

— Давление масла было в порядке?

— Чуть ниже и неустойчиво. Но в пределах. До тех пор, пока не появилось пламя.

— Температура головок цилиндров?

— Чуть ниже, чем обычно. Я только немного переохладил машину.

— Не беспокойся…

Но сам я был несколько обеспокоен обстоятельствами. Пожары в двигателе в наши просвещенные времена так ни с чего не возникают.

В это время вернулся толстяк, волоча жерди, и мы приступили к работе. Привязали жерди к ногам еще парой носовых платков, затем я связал обе ноги вместе привязными ремнями, которые я срезал в «Остере». Затем мы просунули под него пальто миссис Бикман, оттащили парня на сотню ярдов и остановились перевести дух.

Толстяк пропыхтел:

— Между прочим, меня зовут Алекс Джад.

— А меня Билл Кери.

Мы пожали руки над распростертым пилотом, потому что мне показалось, что он этого хочет.

Толстая физиономия Джада формой напоминала персик. Все существенные черты и органы сгруппировались в небольшой оазис точно посередине. В более благоприятных обстоятельствах она выглядела бы доброй и веселой. Светлые волосы явно начали редеть, трудно было определить его возраст: что-то между 23 и 29. Галстук в широкую полосу был излишне грязен, чтобы определить его первородный цвет.

Я сказал:

— Мы его доставим в Рованиеми. Вы тоже полетите?

— Мы летели в Ивайло, но я лучше побуду с ним.

— Багаж?

— Около сотни фунтов.

Он и сам похож был на полновесную сотню.

Я подсчитывал взлетный вес и расстояние, пока мы тащили пилота последнюю сотню метров до «Бобра».

А когда дотащили, я все подсчитал: без багажа миссис Бикман и желательно без нее самой, взлетный вес будет не столь удручающим. Так я и сказал.

— Вы окажетесь в Ивайло достаточно быстро, — заверил я.

— Единственное препятствие — нужно ваше согласие провести полтора часа здесь, в этой глуши, в одиночестве.

— Меня это не слишком беспокоит.

И это прозвучало так, как если бы действительно так было.

Я принялся выгружать ее багаж. Для большей надежды на удачный взлет заодно размонтировал и выгрузил магнитометр.

Потом мы погрузили на борт пилота, Джада, его багаж, развернули «Бобра» в ту сторону, откуда я приземлялся — при взлете следовало считаться с боковым ветром, и единственно, чего я желал, — это участок дороги поровнее. Мотор набрал обороты, и мы взлетели.

Когда «Бобер» набрал высоту, я связался с Рованиеми и попросил подогнать «скорую» прямо к реке, чтобы сэкономить время. Они обещали: «Будет сделано».

Покосившись на Джада, сидящего рядом, я спросил:

— Деловая поездка?

С кислой миной он согласно кивнул.

— И еще я надеялся порыбачить.

Действительно, среди багажа были два удилища.

— Смотрел, где можно добыть дешевой древесины… Здесь, для производства мебели.

— Вам действительно для этого нужен самолет?

— А что, этот можно нанять?

— Это моя работа.

Он пошевелил мозгами и сказал:

— Я это обдумаю.

Я вернулся на дорогу около Льюириоки ровно через полтора часа. Пальто миссис Бикман я нечаянно прихватил с собой, и она сидела на поставленном торчком чемодане в отутюженном темно-сером костюме как рекламная картинка шикарной одежды на фоне дикой природы.

Пожалуй, это не все, что можно было сказать по этому поводу. Она как-то естественно вписывалась в этот кусочек Лапландии, и в то же время возникало ощущение, что сама Лапландия принадлежала ей. Во всяком случае, этим свойством обладает не всякая женщина.

Я подрулил и резко остановил самолет всего в шести футах от того, чтобы не снести ей голову пропеллером.

Она не сдвинулась ни на дюйм.

Я спустился вниз.

— Простите, запоздал.

— С ним все в порядке?

— Пилот? С ним все обойдется.

Теперь я принялся водружать ее багаж на борт. Затем установил магнитометр — прибор со стремительными обводами бомбы, подвесив его на зажимах на привод лебедки в хвосте фюзеляжа.

К полету почти готов, — бодро отрапортовал я. — Не хотите спрятаться внутрь от москитов?

— Что вы собираетесь делать?

— Хочу осмотреть разбившийся самолет.

Она нахмурилась, но сказала:

— Я иду с вами, а то совсем закоченела в этом нейлоне.

Я прокладывал путь через заросли.

Самолет модели «Autocar» был зарегистрирован в Англии, о чем говорили зеленые буквы на хвосте, на голубом фоне оттенка утиных яиц. В последние годы в Британии гидропланами никто не пользуется, потому что во время войны понастроили множество аэродромов. Джаду для себя пришлось заказать специальное дооборудование. Выглядела машина весьма печально. Понадобится уйма работы, чтобы снова заставить ее летать и плавать. Стойки поплавков заклинило в направляющих, сами они сильно помялись, пока машина переворачивалась, оборвались передние растяжки креплений, так что поплавки раскинулись в стороны как огромные ступни. Нос почти уткнулся в землю. Одна лопасть деревянного пропеллера отлетела, но не расщепилась, значит, пилот выключил мотор в воздухе, перед тем как врезаться в землю. Дверь кабины висела открытой на уровне моих плеч. На панели приборов запекся сгусток крови пилота. Привязные ремни, которые я не срезал, свисали вниз, как лозы дикого винограда. Я захлопнул дверь, чтобы непогода не завершила процесс разрушения.

Миссис Бикман нетерпеливо спросила:

— Что вы там так долго изучаете?

— Ничего никому не говорите, но я думаю, то, что я изучаю, называется аэроплан.

Признаки пожара как такового не особенно просматривались, не считая черного нагара в нескольких дюймах позади капота и густого, устоявшегося запаха сгоревшего масла, резины и просто гари. Машина была теперь холодна, как лед. Я повернул монеткой винты крепления, и капот, щелкнув, открылся. Внутри двигатель выглядел как кусок говядины, лежавшей прямо на солнце не меньше месяца. Он был покрыт грязной затвердевшей пеной углекислотного огнетушителя, пронизанной обожженными проводами, похожими на съежившиеся вены и сухожилия.

Среди хаоса в почти скапотировавшем самолете мне понадобилось некоторое время, чтобы сориентироваться. Я установил местоположение карбюратора и обследовал идущий назад и через переборку топливную магистраль — и нигде не обнаружил повреждений. Потом проследил масляные трассы. Сам бак был перевернут. Основная масса содержимого теперь образовала липкую дорожку на земле под самолетом. Я сбил ссохшуюся корку углекислой пены и извлек масляный фильтр наружу. В нем скопилось много шлака, большая часть на стенках сетки фильтра. При открытой системе распространялся сильный запах бензина. Я установил масляный фильтр обратно на место, счистил корку пены с остальных частей двигателя, чтобы скрыть следы исследований. Затем открыл крышку масляного бака, чтобы слить из системы остатки масла. И отметил для себя, что крышка бака была закрыта не как положено.

Миссис Бикман, наблюдавшая за всем через мое плечо, произнесла:

— Боже, как воняет!

— Готов поклясться, что запах появился еще в воздухе. Но у них возникли другие, более серьезные трудности.

Захлопнув капот, я завернул винты.

Все еще не было признаков Мики, однако в диспетчерской обнаружилось от него послание: заболел, надеется подойти завтра, но не обещает.

Ожидая, когда закончат заправку, я вскрыл пакет с патронами и зарядил дробовик.

Патроны были с латунными гильзами, около двух с половиной дюймов в длину. Из гильзы торчало только острие свинцовой пули. Я пообещал себе, что как-нибудь разряжу один патрон, чтобы только увидеть величину и определить вес самой пули. Чувствовалось, что она действительно должна быть громадной и ужасной в своей разрушительной силе.

Ружье я положил обратно, где оно и было; на будущее следовало купить какие-нибудь ремни или парусиновый ружейный чехол и прикрепить ружье к потолку, чтобы оно не мешало передвигаться по кабине, но было под рукой. А пока все, что я смог — это сделать надрез в звукоизоляционной обшивке над дверью для пассажира и запихнуть ружье за нее.

Маленький желтый грузовичок, отчаянно гудя, носился по взлетной полосе, чтобы прогнать оленя. Я вырулил и взлетел где-то около половины четвертого.

Облет хижины Хомера и прилегающей к ней местности я совершил дважды, намеренно покачивая крыльями, чтобы он догадался, что я привлекаю его внимание. Потом пошел на посадку.

Я выкурил две сигареты и уже начал жалеть, что не задержался в Ивайло, чтобы перекусить, когда он появился из леса и зашагал навстречу, как и прежде в охотничьем костюме и с ружьем.

Я спросил:

— Как охота?

— Встретился еще с двумя и завалил одного, сэр.

— Прекрасно. У вас нет ощущения, что этого уже достаточно?

— Почему это?

Вопрос прозвучал почти резко, для него конечно.

— Вы не желаете покинуть Лапландию?

— Так или иначе вскоре мне придется это сделать.

— Но дело в том, что у вас гостья. Она в Ивайло, — я передал конверт авиапочты. — Думаю, это все объяснит.

Пока он читал, я прошелся вокруг «Бобра» и попинал покрышки передних колес. Кроме всего прочего, что следовало сделать, надо было заменить их к следующему лету. Я обошел самолет вокруг, пессимистически рассматривая прочие вещи, находящиеся в плачевном состоянии.

Когда я возвратился к Хомеру, с письмом он уже покончил. И выглядел слегка обеспокоенным.

— Вы видели Элис? — спросил он. — С ней все в порядке?

— Я отвез ее в Ивайло. И она выглядит великолепно, если не принимать во внимание развод.

— Развод? — Он казался озадаченным.

— Да. Она разве вам не написала? Она разводится с мужем, или он разводится с ней.

Я стал шевелить своими извилинами, пытаясь вспомнить, как она выразилась и как случилось, что я доставил плохие новости из Ричмонда на Верийоуки.

— Разве не в том причина, почему она хочет, чтобы вы вернулись и сделали что-то с состоянием?

— А… Да, конечно, — пробормотал он и еще раз быстро пробежал взглядом тонкий листок письма.

Я снова закурил и стал прикидывать, не мешают ли мне все еще оставшиеся последствия похмелья достаточно остро оценивать замечательные события в жизни Хомеров.

Спустя некоторое время я сказал:

— Я сказал ей, что полечу увидеть вас и спрошу, хотите ли… хотите ли вы с ней встретиться.

Хомер бросил:

— Она хочет, чтобы я вернулся в Америку.

— Создается впечатление, что это правильная идея.

— Она рассказала вам зачем? — и опять он был почти резок.

— Наверное, проблемы с состоянием. Допускаю, что ее муж не принял нужных решений до того, как перестал быть ее супругом.

Он кивнул, потом сказал:

— И все же, сэр, я не думаю, что это для меня.

Я бросил сигарету и наступил на нее, затем взглянул на озеро.

Северный ветер рябил водную гладь и раскачивал верхушки деревьев. Низкое солнце превращалось в оранжевый шар как раз над дальним концом озера. Ветер очистил воздух и принес с собой прохладу. Я снова закурил и неохотно вернулся к семейным проблемам Хомеров.

— Я полагаю, она ведь не желает, чтобы вы вернулись навсегда. Но вы могли бы передать ей право попечителя или что-то в этом роде и поручить стряпчим управлять состоянием?

Казалось, он меня не слушал.

— И тем не менее я не хочу возвращаться в Америку. Я еще не закончил здесь свои дела.

— Ну хорошо, может, вы повидаетесь с сестрой, если я доставлю ее сюда?

Он рассеянно улыбнулся:

— Скорее, мне бы этого не хотелось, сэр. Я планирую отправиться в небольшое путешествие — поохотиться. И двое-трое суток буду ночевать в пути.

— Она проделала такой путь из Штатов, чтобы встретиться с вами. Я мог бы привезти ее сюда завтра прямо с утра.

— И все-таки я не хотел бы этого, сэр.

Я разозлился вдруг без всякой на то причины, кроме раздражения из-за его упрямства.

— Вы заявились сюда из-за большой игры, которой у вас еще не было, лишь для того, чтобы помериться с природой силами и подстрелить европейского медведя. Жаль, если это делает вашу жизнь бесцельной, но это ваш выбор. Я, правда, этого не очень понимаю, может быть потому, что никогда не стрелял, кроме как в людей. Теперь-то почему бы вам не поехать домой и в кои-то веки не сделать работу, требующую всего дня, не больше?

Двинь он меня прикладом, я бы понял. Но он только озадаченно нахмурился.

— Вы в кого-то стреляли, сэр?

— Да, но не об этом сейчас речь. Вы встретитесь с сестрой?

Он кивнул, и на мгновение я подумал, что продрался через его скорлупу. Но потом он сказал:

— Я понял, что вы бывший военный, по тому, как вы в тот полдень управлялись с ружьем.

Я рявкнул:

— Черт! — и вынужден был отправиться в небольшую кольцевую прогулку на квадратных колесах, чтобы удержать себя от попытки засунуть его же ружье ему в глотку.

Затем я сказал:

— Ладно, все в порядке. Вы не хотите ее видеть. Мы живем в демократическом обществе — значит никакого насилия. Вы передадите ей записку?

Он задумался.

— Вероятно, я увижусь с ней через несколько дней, сэр. И передайте, что она может осуществлять функции попечителя, если этого ей так хочется.

— Хорошо. Я возвращаюсь.

Тут я повернулся было идти, но остановился.

— Все-таки, думаю, вы чего-то избегаете, Хомер.

Он выпрямился с большим достоинством, плотный, небольшой, но спокойный.

— Могу вас заверить, сэр, что я ничего не избегаю. Я охотник. Вероятно, вы этого не понимаете, сэр.

— Будь я проклят, если понимаю.

Я потопал обратно к «Бобру», спихнул машину в воду и прыгнул на борт.

Все еще я был зол, но в основном на себя. Я проделал невообразимую работу, пытаясь остаться невовлеченным в семейные проблемы Хомеров.

Вернувшись обратно в Ивайло после заката солнца я снова ел яйца в «Баари Маймио». В тот момент я не чувствовал особой тяги к еде, а скорее был настроен на пару стаканов шнапса, но я твердо знал, что лучший вариант начинать с яичницы. Я чувствовал себя неуютно и был взвинчен. Частично в результате затихающих ударов похмелья, частично от сознания необходимости передать послание миссис Бикман — но во многом это было связано с тем, что последнее время я слишком много летал в запретной зоне. В начале лета это казалось оправданным риском. У меня была работа на весь сезон и впереди — открытие большого никеля. Сегодня все, что у меня было — полет на полдня с ценностью мятой банки сардин. Риск казался неоправданным.

И все же я знал, что должен это делать. Контракт подразумевал, что работу следует завершить. И то же самое с посланием для миссис Бикман.

Я покончил с яичницей и парой сигарет, и больше ничего не осталось делать, как пересечь площадь перед отелем и рассказать ей все.

Она все еще была в обеденном зале, одна, зло затягиваясь сигаретным дымом и потягивая кофе из большой чашки. Официантка не слишком жаждала впустить меня в моей летной куртке к своим клиентам-миллионерам, но тем не менее я прорвался.

Миссис Бикман сразу осведомилась:

— Вы его видели?

Я уселся и заказал кофе и шнапс.

— Да, я его видел.

Потом глубоко вздохнул.

— Он не хочет возвращаться в Штаты, он не хочет встречаться с вами… пока. Может быть, через несколько дней. Он сказал, что, возможно, отправится на несколько дней поохотиться.

Она холодно сверкнула взглядом и жестко вздернула подбородок.

— Это его ответ?

— Да, почти буквально.

— Вы передали ему мое письмо?

Я кивнул.

— И рассказали, что я добралась сюда из Штатов, чтобы с ним встретиться.

— Я все ему сказал. Поверьте, миссис Бикман, я действительно старался убедить его. Закончили мы небольшой, но резкой перепалкой. Я думаю, что он, вероятно, не прав, но в то же время это его дело.

Официантка принесла кофе и шнапс и осведомилась, не нужно ли миссис Бикман еще чего-нибудь.

Та бросила:

— Не сейчас.

Затем мне:

— Думаю, вам лучше просто отвезти меня к нему.

Я ухватился за мой шнапс и ответил:

— Сожалею…

Она наградила меня взглядом, вызывающим ассоциацию с дулами пушек, направленных на вас в упор с крейсирующего вокруг боевого корабля.

Я опять вцепился в свой шнапс.

У нее был куда богаче опыт принуждать таких людей, как я, сдаться и сказать «да», чем у меня — отшивать людей вроде нее и посылать их… ну, скажем так, подальше.

— Итак, сколько мне это будет стоить?

— И я могу назначить собственную цену?

— Да, — в слове прорезалась твердая холодная сталь.

Я некоторое время все обдумывал, затем отрицательно покачал головой.

— Это прекрасная идея, миссис Бикман. Но когда он нанимал меня, одним из условий было, чтобы он оставался в абсолютном одиночестве. Условие все еще остается в силе. Он сказал, что встретится с вами через несколько дней. Кроме того, он сказал, что может предоставить вам права попечителя. Это поможет делу?

Она уставила на меня свой подбородок и выстрелила всем бортом.

— Нет, это вовсе не поможет, черт вас возьми! Мне нужно его видеть. Вы это можете понять?!

Я опустил пустой стакан на стол.

Тогда заплатите медведям. Может, они знают, где он находится!

И встал.

Она сказала уже более спокойно:

— Да поймите наконец, вы же совсем не в курсе дела, мистер Кери.

— На все сто процентов в точку, когда имеешь дело с семьей Хомеров, миссис Бикман… Он тоже толковал мне, что я многого не знаю и недопонимаю. Вы оба правы. Все, что касается вашей семьи, несколько превышает возможности моего ума. Но главная вещь, которую я действительно не могу постигнуть, — как это я умудрился оказаться между двух огней. Все, я сдаюсь. Если вы ближайших два-три дня еще пробудете здесь, я отвезу вас. А до тех пор забудьте обо мне.

Я вышел из отеля.

И пожалел об этом, едва его покинул, совсем не потому, что обеденный зал отеля был единственным местом в городе, где подавали ликер. Я бы мог предложить ей провести вечер, любуясь видами и достопримечательностями Ивайло, и одним из них могла оказаться хижина Билла Кери. Но ее брат, а не Билл Кери был единственной причиной ее присутствия в Ивайло.

Пришлось отправиться домой к остаткам скотча из Стокгольма.

Я появился в «Баари Майнио» на следующее утро сразу после семи и ждал, не объявится ли Мика, когда кто-то прокричал, что меня просят к телефону.

На связи был аэропорт Ивайло.

— Пилот Адлер только что связывался с нами по радио и спрашивал, не сможете ли вы его встретить, — сообщили они. — Он сядет на реке через три четверти часа. Вы все поняли?

Я ответил.

— Нет, но тем не менее спасибо.

— Он утверждал, что это очень важно. И ждет вашей помощи.

— Чего он ждет? Ладно, не обращайте внимания.

Где он сейчас?

Голос диспетчера зазвучал так, как будто он пожимал плечами.

— Он где-то к югу отсюда. Около Рованиеми… я думаю.

Я поблагодарил и направился обратно к заказанной яичнице. Моей первой мыслью было послать Адлера ко всем чертям вместе с его проблемами. Но так нельзя. Слишком одиноко и неприютно станет вам в Лапландии, если вы собираетесь посылать других с их трудностями к черту, ведь когда-нибудь и у вас могут возникнуть свои неприятности. Все это создает между пилотами круговую поруку.

Однако лучше бы я не был убежден, что Оскар хочет, чтобы я вытащил его из передряги, которую он сам и заварил.

Мика все еще не объявился, и я подумал, не зайти ли в его пристанище узнать, как он там.

Это следовало сделать, если бы не уверенность, что болезнь — просто прикрытие поиска другой работы, так что если я вдруг войду и предложу накладывать компрессы на его воспаленный лоб, ничего, кроме общего смущения, не последует.

В конце концов я выпил еще две чашки кофе и без четверти восемь отправился на мост.

Солнце только-только вставало, лениво выбираясь из дымки на горизонте. То ли это был первый осенний туман, то ли дым от лесного пожара на русской стороне. Оскар обычно приземляется с востока, против течения, перед мостом. Это ему обеспечивало широкое и длинное поле для посадки, течение, помогающее тормозить, чтобы не ткнуться в мост, и эффектное приводнение, прекрасно видное из обеденного зала отеля. Неплохая реклама.

Я закурил, облокотился на парапет и стал внимательно разглядывать воду внизу. Под водой все еще были видны остатки старого моста, оставшиеся с тех времен, когда немцы взорвали его в 1944 году, во время отступления.

Должно быть, Адлер здорово сбросил газ, так что я не услышал и не увидел «чессну», пока она не появилась всего на высоте в две сотни футов в полумиле вниз по течению. В этом парне многое может не нравиться, а мне, например, очень многое в нем просто претит, но следует признать, что летать он умеет.

Вираж был точен и экономен, так что ему не пришлось использовать хоть какую-то дополнительную мощность. Закрылки выпущены наполовину. Все, что оставалось — это полностью выпустить закрылки и посадить самолет на поплавки.

Вдруг неожиданно самолет перевернулся на спину. Он дико метался меж берегов реки всего в десяти футах от воды и вверх шасси. Пилоту удалось справиться с машиной и удержать ее в таком положении, несущейся на меня и мост в неправдоподобной фантастической картине, с проклятыми огромными поплавками, торчащими прямо в небо.

Я оцепенел в одном из тех моментов, затянутых как в замедленном кино, с которыми вы встречаетесь раз или два за всю вашу летную жизнь. Вы видите терпящий бедствие самолет и видите, что он и сидящий в нем летчик стремительно несутся к гибели. И знаете, что летчик тоже это знает.

Но Адлер еще не сдавался. Он был молодец. Он не мог попытаться перевернуться, чтобы не обломать крыло, потому сделал единственное, что еще было доступно: дал полный газ и пытался перелететь через мост в положении вверх шасси. И это ему почти удалось. Двигатель взвыл, и нос приподнялся. Затем медленно и уверенно его потащило вниз, пропеллер коснулся вод, и ее гладь взорвалась высоким фонтаном. Хвост резко взлетел вверх, весь самолет подпрыгнул над водой, и пропеллер, должно быть, сломался, потому что двигатель взвыл и сорвался в визг. Тон визга все еще повышался, когда самолет крутанулся и ударился боком. Потом все закрыла масса падающей воды.

Я поймал себя на том, что спокойно изрекаю:

— Он должен был держать нос высоко, но не успел сообразить, когда прибавил газу и находился вверх ногами…

Затем я сорвался с места.

Пятно взбаламученной воды тянулось четверть мили вниз по течению.

Пока я, задыхаясь, бежал по берегу, полицейская машина промчалась мимо меня, подпрыгивая на ходу как плоскодонка, спущенная в реку с переката. Впереди меня бежали к берегу другие. Какой-то человек тащил к воде маленькую лодку. Когда я добрался до места, одна лодка была почти на середине реки, вторую спускали с противоположного берега. Если даже не учитывать мое состояние после забега на четверть мили, не слишком-то я мог помочь, разве что поплыть туда и предоставить им возможность спасать еще одного. Так что я просто стоял, глотая воздух и переводя дух.

Один из поплавков «чессны» отломился и вяло дрейфовал по течению. Конец другого торчал над поверхностью, и это указывало, что самолет так и висит вверх ногами чуть в стороне от него.

Один из полицейских был в лодке. Другой увидел меня, узнал и подошел, кивнув на реку.

— Вы знаете, кто это был?

— Оскар Адлер. Но я не знаю, был ли он один.

— Знаете, что случилось?

— Я видел, как это случилось.

— Но вы не знаете, что там было не так?

— Могу только догадываться. Может быть, Адлер вам объяснит.

Толпа вокруг загомонила, и мы уставились на лодки. Над водой были две головы, и эти люди поднимали кого-то в одну из лодок. Кто-то склонился над вытащенным телом. Полицейский, который был там, встал и отрицательно покачал головой, сообщая результаты на берег.

Его партнер на берегу снова повернулся ко мне и хотел что-то сказать.

Я его опередил:

— По-шведски я говорю лучше…

Он мрачно глянул на меня, затем медленным уверенным движением извлек блокнот.

Этот человек все делал подобным образом: медленно, но уверенно, не тратя особых усилий. Крупный мужчина, с обильной плотью на костях и повсюду, с неизбывно усталыми голубыми глазами на бугристом лице. Через несколько лет он обзаведется огромным, как бочка, животом, а сейчас он мог добраться до меня одной рукой и аккуратно перебросить через реку, но ему понадобилось бы слишком много времени, чтобы принять такое решение. Его маленькая лихо заломленная белая фуражка была сильно сдвинута на затылок, и огромные пятна пота растекались под мышками на выцветшей форменной рубашке.

Он сказал по-шведски:

— Если они вытащили Адлера, он нам уже ничего не расскажет. Вы пилот, и вы, может быть, единственный, кто видел, как это случилось. Можете вообще ничего не рассказывать мне сейчас, через некоторое время вам придется объясняться с шефом или чиновниками из Управления гражданской авиации. Но я бы не хотел, чтобы вы что-нибудь забыли или начали выдумывать. Ясно?

Толпа зашумела опять: на лодку втащили второе тело.

Полицейский на борту проделал тот же ритуал и снова отрицательно покачал головой.

Толпа отозвалась гомоном, как мне показалось, с явным оттенком ужаса. Ныряльщики забрались во вторую лодку.

Полицейский около меня спрятал блокнот и сказал:

— Вы бы лучше помогли их опознать.

И зашагал через толпу. У него это здорово получалось — шагать через толпу.

Лодка причалила к берегу, и пожилой тип в деревянных башмаках, загорелый до черноты, шустро выбрался из нее, придерживая за нос.

Мой полицейский одним движением отмел жаждущих помочь, взялся за корму лодки и просто вытряхнул все ее содержимое на берег в трех футах от воды.

Его напарник едва успел выпрыгнуть. Он был меньше, тоньше, с острым птичьим лицом, наполовину скрытым солнечными очками.

— Кто это? — деловито осведомился он.

Здоровяк ответил:

— Он их может опознать.

Второй снял очки и бросил на меня быстрый, подозрительный и мгновенно оценивающий с головы до ног взгляд, в основном потому, что он был из такого сорта людей.

— Один из них — Адлер, — заявил он. — Другого я видел, но не знаю. А вы?

Я протиснулся вперед и взглянул на трупы.

У Оскара была сломана шея; никому не советую смотреть на человека со сломанной шеей, перед этим специально не подготовившись. Другой был весь в рваных ранах, лицо сильно пострадало, но все же было узнаваемо.

— Я его знаю, — заявил я. — Мика Эскола. Он работал на меня.

— На вас?

Солнцезащитные очки снова были на месте, что сделало его холодным въедливым следователем.

— Вы знали, что он был в этом самолете?

Толстый коп сказал:

— Нет нужды сейчас в этом копаться.

И повернулся ко мне.

— Где вас можно найти?

— У меня сегодня полет.

Маленький фыркнул. Большой сказал:

— Если вы вернетесь к ленчу, можете лететь.

Я кивнул и стал продираться сквозь толпу, которая была занята активным обсуждением, как это случилось, сколько народу погибло и в каком они были состоянии. И все это происходило, по крайней мере, на четырех языках, так как большинство зевак были постояльцами отеля.

Кто-то осторожно взял меня за руку. Я стряхнул чужую руку, а уже потом взглянул, кто это был.

Александр Джад, толстяк.

— Еще раз приветствую, — улыбнулся он. — У вас все в порядке, и вообще как дела?

Он определенно не выглядел человеком, за день до этого побывавшим в авиационной катастрофе. На нем был новый отглаженный светло-серый костюм, кремовая рубашка и другой полосатый галстук. Теперь он выглядел рассудительным типом, хорошо считающим, холеным и готовым купить Лапландию по сходной цене. Но был он здесь не по этой причине.

— Откуда вы взялись?

— О, моего парня устроили в госпиталь, и надолго. Так как больше я ничего не мог сделать, то вчера вечером последним рейсом прибыл сюда. Что за катастрофа?

— Финский пилот и еще один парень.

— Кто?

Было ли в его голосе беспокойство?

Я ответил:

— Молодой финн. Делал кое-что для меня… прежде.

— А… — он кивнул. — Я уж было подумал, не случилось ли чего с вами.

— Держу пари, это так и было, — угрюмо буркнул я.

Он взглянул на меня в известном замешательстве, проступившем на толстом лице.

— Я не совсем…

— Давайте-ка отойдем в сторонку.

Мы прошли немного по берегу.

— Я хотел бы, чтобы это была наша последняя встреча, Джад. Именно так, я хочу видеть вас в последний раз.

Озадаченное его лицо выглядело презабавно, но, однако, он не обиделся.

— Я не понимаю, что вы…

— Отлично. Вы вызываете у меня тошноту. Вы — один из парней департамента иностранных дел, который народ называет секретной службой. Я не знаю, что у вас тут за дела, и не хочу знать, но зато я прекрасно знаю, что вы под колпаком у другой стороны, замешанной в этом деле. Если у вас еще есть сомнения, будьте уверены, что вчерашний пожар в моторе отнюдь не случайность. Вернувшись туда, я взглянул, что и как. Никаких сомнений, это не случайность.

Лицо его расползлось в симпатичную открытую улыбку.

— Я ужасно сожалею, мистер Кери, мне бы действительно очень хотелось быть секретным агентом, но я всего лишь бизнесмен, специалист по древесине. Если желаете, могу доказать.

И он захихикал, издавая сочные счастливые звуки.

— Бьюсь об заклад, вы способны это доказать. Департамент иностранных дел можно было бы считать сонными бездельниками, если бы вы не могли. Но вот что доказать невозможно, это что в реальной жизни существует деревообделочная фирма, которая пустилась бы на безумные расходы, переделывая «Остер» в гидроплан, а я-то знаю приблизительно, сколько это стоит. Дороговато для единственной поездки в Финляндию. Так что специальное использование предполагалось заранее. В Британии теперь гидропланы вообще не используют.

Он достал из нагрудного кармана металлический контейнер с парой сигар и предложил одну мне.

Я отрицательно покачал головой.

— Благодарю, сигареты непоправимо испортили мой вкус.

Я наблюдал за ним, пока он вытащил сигару из контейнера, тщательно осмотрел ее и сунул в рот. Подождал, пока он чиркнул зажигалкой, и лишь потом сказал:

— Кроме того, я обнаружил ваш радарный детектор там, где вы его спрятали. У него десятисантиметровая антенна-приемник, а это длина волны, которую русские используют в своей пограничной радарной сети, так что, как я полагаю, вы планируете в одну из ночей пересечь границу.

Пламя зажигалки даже не дрогнуло, он просто поднял на меня глаза, в которых мешались печаль и скрытое удивление, вынул сигару и сказал:

— Сожалею, мистер Кери, но это выше моего понимания.

— Послушайте, Джад, я не пытаюсь вас раскрыть, как агента. Так или иначе вы это сами уже сделали. Когда вы вчера взлетали, ваш масляный бак был полон бензина. Все, что рассказал пилот о том, как вел себя мотор, с этим точно согласуется: в среднем давление низкое, но с прыжками, блокируемое шламом и саморазблокирующееся бензином, как растворителем. Между прочим, когда я открыл бак на вашем самолете, все вокруг провоняло бензином. Трюк старый, но не без недостатков. Он может вызвать заклинивание или пожар мотора, но не гарантирует, что вы погибнете. Так что в следующий раз ваши противники попытаются использовать что-то поэффективнее. Именно это подводит черту нашим коммерческим переговорам: я не хочу из-за вас погибнуть. Все предложения по использованию моего самолета отменяются, и я больше не желаю иметь с вами никакого дела. Никаких персональных отношений — у меня и так предостаточно своих собственных трудностей.

— Уверен, их у вас хватает, мистер Кери.

Сигара отлично тлела, и казалось, это единственное, что его заботило.

— И все-таки, я думаю, экспертиза установит, что у нас просто перегрелся мотор.

— О, да, конечно, — я кивнул и тоже закурил. — Даже отбросив на момент соображения по поводу радарной аппаратуры, Джад, вспомните, что я пилот. У самолетов типа «Остер» двигатели воздушного охлаждения, и практически невозможно перегреть такой мотор лапландской осенью. Но и это можно не принимать во внимание, если вам угодно. Просто я хотел прояснить тот факт, что кто-то вас пытается убить. Мне приходилось прежде встречаться с народом, торгующим лесом. Если бы я доказал одному из них, что его кто-то старается убить, он бы немедленно оказался на верхушке ближайшего дерева и благим матом орал бы «мама!». Так вот, в следующий раз вас попытаются убить, и нечего, черт возьми, так нахально улыбаться.

Я зашагал по берегу, оставив его отравлять воздух сигарным дымом, и направился в город.

Следующие 20 минут я потратил на приобретение нескольких ярдов проводов и 24-вольтового звонка, затем поймал попутку до аэропорта. Там одолжил на время инструменты и приспособил провод и звонок так, что когда перодержатель самописца магнитометра отклонится на определенную величину, звонок зазвенит у меня над ухом.

Я просто хотел не пропустить момент, когда разбогатею.

Затем я занялся тщательным осмотром самолета. Потратил куда больше времени, чем на обычную утреннюю проверку, зато в итоге был уверен, что в масляном баке именно масло и не подстроено ничего такого, что перевернет меня вверх ногами в десяти футах от земли.

Какие-то резоны кому-то расправляться со мной представить я не мог, но не мог и не принять во внимание, что за последние двадцать четыре часа Лапландия потеряла два гидроплана. Теперь мой оставался единственным. И чувству одиночества нечего было противопоставить.

Утро плавно переходило в полдень, а звонок пока что не сработал. Все, чего я достиг, — рубашка, насквозь пропитанная потом, прилипла спереди и сзади, а коллекция окурков вокруг ног походила на первый снег, который символизировал конец контракта с «Каайа». Я теперь был то ли свободным человеком, то ли безработным, как посмотреть.

Приземлился я в Ивайло в час дня и уехал в город со служащим, направлявшимся на ланч. Он все твердил, как сожалеет, что Оскар погиб, и хотел бы видеть это сам.

Я молча выскочил около «Баари Майнио» и уже наполовину справился с вареным мясом и картофелем, когда появился Вейко.

Он осмотрелся вокруг, потом сосредоточился на мне. Видимо, ходили слухи, что Кери всегда готов к интервью во время еды.

— Оскар мертв… — начал он.

— Говори по-английски, — выговорил я с трудом из-за наличия во рту вареного мяса.

Он сел и сцепил пальцы, чтобы как-то собраться с духом, а ему это было необходимо.

— Оскар разбился и погиб, — повторил он по-английски.

— Я знаю. Видел.

— Ты видел? Как это случилось?

На нем были темно-синий костюм, белая рубашка, серебристый галстук. Лицо явно испуганное. Я пожал плечами.

— Он перевернулся перед самой посадкой.

Пожилая официантка появилась из-за стойки, оглядела Вейко с ног до головы как нечто достойное только презрительного фырканья и процедила:

— Да?

Вейко заказал кофе. Она прошествовала обратно, весьма надеясь, что кофе у них кончился…

— Откуда он прилетел? — спросил Вейко.

— Не знаю. Он работал на тебя?

Вейко резко выпрямился, словно я выплеснул свой завтрак ему на колени.

— Нет. Кто сказал, что он работал на меня?

Я отодвинул от себя остатки вареного мяса и закурил.

Я жаждал зрелища. Не часто можно видеть Вейко таким испуганным. В жизни не все так прямолинейно. Только чтобы поддержать его крайнее возбуждение, я заметил:

— Да точно не знаю. Так, ходят какие-то слухи.

— Нет, на меня он не работал. Он собирался, — это да.

И вдруг в его глазах промелькнула хитринка.

— А ты на кого работаешь?

— На компанию «Каайа». Да еще случайные приработки. Развожу охотников по округе.

Он внимательно изучал меня. Старая дева принесла ему кофе и осведомилась, не желаю ли я.

— Спасибо, нет.

Когда она ушла, я начал снова:

— Ну, поехали дальше, Вейко. Ты ведь пришел сюда не для того, чтобы пожелать мне счастья в день рождения? Тем паче, что сегодня между прочим не тот день. Или речь все еще о той работе в Швеции, на которую ты хотел меня подрядить?

— В Швеции?.. — затем он вспомнил, — Нет, нет, не то. Я слышал, наняли другого. Но я хочу, чтобы ты отвез меня кое-куда, сегодня днем, но чуть попозже.

Меня вовсе не захлестнула радость до краев от перспективы работать на Вейко, но дело есть дело, тем более сейчас, когда работа для «Каайа» действительно была закончена.

Я кивнул.

— Куда?

— Потом скажу.

С точки зрения Вейко это звучало убедительно и нормально.

Мне пришлось уточнить:

— Все в порядке — если ты будешь иметь в виду, что я могу загробить всю идею, если мне не понравится, куда ты собираешься и что ты собираешься везти.

Он опять резко выпрямился.

— Что это я должен везти? Почему это я должен что-нибудь везти?

Я затушил сигарету.

— Не знаю. Я просто сказал «если», и это обсуждению не подлежит. Когда?

— В пять часов здесь. Я подброшу тебя на машине.

— Ладно.

Я некоторое время наблюдал за ним. Он мешал свой кофе. Мешал уже дважды.

Как бы между прочим я спокойно заметил:

— Строго между нами, те два подозрительных типа, от имени которых ты предлагал работу в Швеции, — твоя выдумка, верно?

Он кивнул медленно и вовсе не весело.

— Да, это правда.

— Так что ты просто хотел выяснить, что у меня с работой, и не могу ли я на некоторое время покинуть страну?

Он опять кивнул.

Я продолжал:

— И когда ты установил, что это не проходит, то нанял тех бандитов в Рованиеми? Им что, было приказано меня убить?

— Нет-нет! — отреагировал он быстро, слишком быстро.

— Ты на какой вопрос отвечаешь, Вейко?

Он энергично отрицательно замотал головой.

— Не крути со мной, Вейко, ты послал троих юнцов с ножами, но они оказались недостаточно хороши, чтоб справиться со мной. Почему ты их послал?

— Я думал, — его руки разошлись в широком безнадежном жесте, — я думал, ты кое на кого работал, но ошибся. А они не должны были убить тебя, а только сделать так, чтобы ты не смог работать неделю или две. Я совершил ошибку.

— Да, точно, ты совершил ошибку, — прорычал я, — а теперь попробуй воспользоваться моими промахами. В баре тебе одолжат нож, а у меня есть свой, — я выхватил Фарберин из ножен на ботинке.

Он затряс головой, толстые щеки и лоб покрылись испариной.

— Пожалуйста, мистер Кери, пожалуйста — только скажите, вы полетите со мной?

Я опять откинулся на стул. Он был сильно напуган, но не моим ножом. Глаза его молили.

— Деньги? — спросил я.

Он кивнул.

— Вперед?

— Будут.

У меня оставалось еще очень много вопросов, таких, например: на кого, по его мнению, я работал, когда он нанял тех бандитов и кого так боится теперь. Но меня уже могли разыскивать полицейские, и не очень-то хотелось быть обнаруженным за разговором с Вейко. Поэтому, кивнув, я встал.

— Ладно, если мне твоя затея еще будет по душе, то в пять часов.

Я зашагал через площадь в отель, собираясь заправиться шнапсом перед тем, как придется снова встретиться с друзьями из полиции.

Миссис Бикман заканчивала ланч. Она меня увидела и слегка повела головой, что означало — я должен приблизиться для беседы.

Поначалу я думал игнорировать это приглашение, но потом подумал, что вполне в ее возможностях послать кого-то нанять пару грузчиков, чтобы те притащили меня куда надо, причем вероятность такого поворота событий вовсе не исключалась. Пришлось плыть к ней через зал под собственными парусами.

Выглядела она замечательно. На ней были брюки цвета слоновой кости, такие гладкие, без единой морщинки, что это могли быть только лыжные слаксы, коричневая шелковая блузка и кожаный жилет.

— Садитесь, — пригласила она. — Как сегодня успехи?

— Так себе.

Подошла официантка, принесла мне шнапс и очередной раз скорчила презрительную гримасу по поводу моей летной куртки.

— Кто-то разбился сегодня утром, я не ошибаюсь? — спросила она. — Был момент, я испугалась, что это вы.

— Не я. Я обычно не разбиваюсь.

— Я так понимаю, кто-то погиб?

— Двое.

Она закурила и слегка нахмурилась.

— Когда тот самолет потерпел аварию, вы сказали, что здесь это случается чрезвычайно редко. Новая авария вторая… за два дня.

— Может быть, вокруг что-то происходит.

— Мне не до смеха, мистер Кери, — холодно отрезала она.

— Странно, но и мне тоже.

Она долго смотрела на меня. Затем тихо спросила:

— Они были вашими друзьями?

— Можете понимать и так.

— В общем, это не мое дело?

— Можете понимать и так тоже.

Она просто кивнула.

— Сожалею… Вы, пилоты, чертовски трудный народ. И все же — я чем-нибудь могу помочь?

— Если вы здесь встретите некого типа франко-шведского происхождения, представительного мужчину по имени Клод, мне хотелось бы узнать о нем хоть что-нибудь, и о чем он будет говорить — тоже. Я думаю Оскар — летчик, который разбился, — работал на него.

— Он здесь живет?

— У него трейлер, стоящий где-то к северу отсюда. Я хочу попытаться выйти на него еще сегодня вечером.

Она кивнула, а затем последовала длительная пауза, в течение которой она забавлялась балансированием башенкой пепла на своей сигарете. Затем она сказала:

— Вчера я вела себя с вами неправильно. Сегодня собираюсь снова совершить ту же ошибку, только еще крупнее. Но это единственный способ доказать вам, как мне важно увидеться с братом.

Подняв на меня глаза, она спокойно сказала:

— Я думаю, вам нужен новый самолет. Я вам куплю его.

И я его увидел. Я ничего не мог поделать, он сам возник передо мной: серебристый «Бобер» самой последней модели с отчетливыми буквами на хвосте: «Служба Кери». 200 километров в час при 300 лошадиных силах и всего двадцать трех галлонах горючего в час… Точно как в рекламных брошюрах. А может и новый самописец магнитометра. Она не будет мелочиться при оплате из-за этой великолепной безделицы.

Но сказал я другое.

— Сожалею, миссис Бикман. Мне кажется, что я стою больше, чем новый самолет. Раньше я об этом как-то не догадывался. Да и не было повода выяснять.

Около дверей кто-то забубнил. Два моих приятеля — полицейских стояли у входа в обеденный зал и озирались по сторонам. Тот, который побольше, увидел меня, ткнул рукой в мою сторону и согнул ее, то ли приказывая, то ли приглашая к ним подойти.

Я покончил со шнапсом и встал.

Она взорвалась:

— Проклятый дурак! Ничего ты не понимаешь!

Я кивнул.

— Прошлым вечером мы это уже обсуждали…

Ее лицо вспыхнуло, и она закрыла его руками.

Я подождал несколько секунд, но поскольку она все же не сказала, что такого я не понимаю, двинулся через зал к дверям и полицейским.

Здоровяк кивнул через мое плечо:

— Близкая знакомая?

— Просто новый клиент, миллионерша. Она хочет купить мне новый самолет.

Тот, что поменьше, смерил меня своим быстрым птичьим взглядом и наморщил нос:

— Ты один из этих, да?

Я повернулся к нему, чтобы получить удовольствие, демонстрируя свою почти безграничную неприязнь.

Здоровяк примирительно вмешался:

— Мы не собираемся устраивать здесь скандала. — Положив свою клешню на мое плечо, он его чуть не раздавил. — Если хочешь честно, то я просто тебе не верю.

Я обдумал это и кивнул:

— Не думаю, что верю и сам.

Мы двинулись из зала.

— Куда направляемся?

— Куда-нибудь, где потише. Кое-кто хочет тебя увидеть.

Мы подошли к конторке в вестибюле. Он облокотился на стойку и спросил дежурную:

— Не могли бы мы получить комнату на пару часов? Просто побеседовать спокойно?

У нее не было особого желания, чтобы отель кишел полицейскими и типами вроде меня, но в конце концов, сверившись с регистрационным списком, она передала ему ключ.

Я воскликнул:

— На пару часов? Я должен пойти прихватить еще выпивки.

Здоровяк кивнул:

— Хочешь выпить — годится. — Он повернулся к дежурной. — И пришлите нам бутылку шнапса.

Она возмутилась:

— Мы не можем доставлять алкогольные напитки в номера. Закон…

Его мягкая улыбка очень напоминала огромный разлом в скале.

— Это только для нашего приятеля. Он перенес сильный шок. Вы же нас знаете, — он распростер руки, как корни огромного дерева, — Мы-то не можем пить на работе, верно?

Он кивнул мне и повел по коридору, затем опять обернулся к девушке:

— И три стакана.

Мы прошли в комнату на первом этаже, маленькую, чистую, с простой новой мебелью и тяжелыми шторами, чтобы можно было отгородиться от полуночного солнца.

В комнате были два кресла и маленький стол. Я уселся на одно. Здоровяк втиснулся во второе, и его зад вылез за подлокотники. Тот, что поменьше, облокотился на дверь и выглядел чопорно и официально.

— Ну хорошо, — спросил я — так кто же хочет меня видеть?

Здоровяк ответил:

— Скоро будет.

Он снял фуражку и пробежал рукой по своим редким рыжим волосам.

— Паршивое дело. Много суеты.

— Чего вдруг? Разве это не просто авиационная катастрофа?

Кто-то постучал.

Маленький коп отпрыгнул в сторону, рванул дверь и открывал ее — и все это одним движением.

Официантка протопала по комнате и с грохотом поставила на стол бутылку шнапса и три стакана. Потом оглядела нас:

— Кто платить будет?

Воцарилась тишина, затем я пробурчал:

— Нужно было догадаться.

Я заплатил, она ушла.

Здоровяк улыбнулся и разлил на троих.

— Kippis.

Все трое залпом опорожнили стаканы. Здоровяк заметил:

— Положим, выкорчуем мы напрочь все нарушения сухого закона в округе. Что после этого случится?

— Не знаю. Может быть, полиции придется покупать выпивку самой?

— Ну уж такого никогда не будет. А случится вот что: каждый будет пить втихомолку зелье домашнего приготовления. И наконец правительство установит на это налог. Kippis.

Мы залпом выпили.

— Ты сказал, что это просто авиационная катастрофа. Может быть. Но почему-то тебя желает видеть «SuoPo».

Напарник резко повернулся и опалил здоровяка взглядом.

Я спросил:

— Никонен?

Маленький требовательно осведомился:

— Знаешь Никонена?

— Слегка. И уж, конечно, хуже, чем он меня.

Я встал и подошел к окну. Река текла величественно и плавно, и в бледном полуденном солнечном свете казалось, поверхность ее была смазана жиром. Маленькие беленькие дома с красными крышами на противоположном берегу выглядели детскими игрушками.

Но справа на берегу вниз по течению видна была небольшая толпа и против нее на середине реки — лодка.

Я прокомментировал:

— К нам! К нам! Великолепный новый аттракцион для туристов! Всего только двадцать финских марок, чтобы лицезреть могилу в пучине реки!

Маленький коп взорвался, выплеснул плотный сгусток выражений, правда по-фински, и выскользнул из комнаты.

Здоровяк мрачно улыбнулся и облокотился на стол, чтобы плеснуть себе шнапса.

— Нервный парень, — сказал он. — Но имея дело с тобой, кроме меня необходим кто-то вроде него. Вот я бы даже никогда не заподозрил, что ты, например, русский шпион.

Я вернулся на свое кресло и произнес:

— Kippis, товарищ.

Никонен появился раньше, чем второй полицейский вернулся. Он просто остановился в дверях и уставился на меня.

— Хелло, мистер Кери, — приветствовал он по-английски, — Как-то так получается, что вы тут как тут, когда что-то случается. В конце концов мы просто обязаны предположить, что это взаимосвязано.

Он одарил меня улыбкой дантиста, такой, которая позволяет надеяться, что больно не будет, но уж если будет, то очень.

— Это ваш шнапс?

— Да, точно.

— Так как не моя задача обеспечивать выполнение сухого закона… я, пожалуй, выпью один.

Полицейский тяжеловато выбрался из кресла, подхватил стакан своего коллеги и ополоснул его в рукомойнике.

Никонен уселся в кресло и поставил на пол кейс тем свертком вверх.

На нем был легкий кремовый плащ поверх темно-серого костюма.

Он выпил без традиционного «Kippis», закурил одну из своих сигарет, напоминающих паяльную горелку. Затем выложил на стол блокнот и шариковую ручку.

— Ну вот, мистер Кери, теперь расскажите мне, пожалуйста, что случилось. У нас есть некоторые показания людей, которые видели катастрофу, а также еще больше весьма волнующих свидетельств от людей, которые ее не видели. Но ни один из них не авиатор. Почему вы ждали мистера Адлера?

— Мне передали из диспетчерской по телефону, что Оскар попросил по радио, чтобы я его встретил.

Никонен уже должен был знать об этом, он должен был проверить последний сеанс связи Оскара с аэропортом. Сейчас он просто пытался заставить меня говорить правду.

Я рассказал ему, как ждал Оскара на мосту. О приближении самолета Адлера, внезапном перевороте вверх шасси и бесконечно долгих секундах, за которые он пытался в таком положении перелететь мост, тех дополнительных экстра-секундах жизни, которые может себе предоставить только пилот высочайшего класса. Затем я рассказал о том, что с Оскаром был Мика.

— В конце недели я собирался рассчитать Мику, — сообщил я. — Должно быть, он вел переговоры с Оскаром насчет работы. Мне он ничего не говорил — прикинулся больным. Пожалуй, это все, что мне известно.

Но отнюдь не все, что мне хотелось узнать. Я все еще не понимал, почему Оскару понадобилось брать с собой Мику. Насколько я знаю, авиаразведкой он не занимался, и кроме того, если нуждался в помощнике, то нанял бы его в начале лета, а не в конце сезона. Если подобные соображения и пришли Никонену в голову, он тем не менее не стал меня ими обременять.

Зато он вдруг спросил:

— Есть у вас какие-то соображения по техническим причинам катастрофы?

— Вам это разъяснят эксперты гражданской авиации.

— Мистер Кери, специалисты осмотрят все кусочки, после того как их достанут из реки. Все тщательно измерят, изучат документацию, нарисуют множество схем и месяцев возможно через шесть почешут в затылках, поскребут подбородки и скажут: «Имейте в виду, абсолютной уверенности нет, но мы считаем…» И, вероятно, они будут правы. Но я хочу, чтобы вы почесали в затылке сейчас.

Здоровяк сидел на краешке кровати и явно не вникал в то, что слышал, но бессознательно оценивал, как все происходит, то есть вел себя, как прекрасно вышколенный полицейский.

Я начал пояснять:

— Я бы сказал, что один из закрылков не вышел до конца, когда с другим это случилось. Со стороны… правого борта… привод не сработал. Наполовину закрылки были уже выпущены, я это видел, и как раз пришло время выпускать их до отказа. Вот тут он и перевернулся. Невыход одного мог привести к такому результату. Я слышал, что-то подобное случилось в Вискаунте возле Манчестера несколько лет назад. Самолет при посадке перевернулся, и все погибли.

Никонен кивнул.

— Закрылки — простите меня за безграмотность — используются для торможения при посадке?

— Нет, это не главная их задача. Они действительно снижают скорость, но основное назначение — обеспечение устойчивости на малых скоростях. С ними можно удержать машину на самой малой скорости до точки касания.

— С какой скоростью мистер Адлер приземлялся?

— Что-то около пятидесяти узлов — примерно девяносто километров в час. Но когда он разбился, скорость была больше, узлов под семьдесят.

— Хорошо, — он сделал пометку в блокноте. — Мог ли он раньше выяснить, что закрылки не работают как надо? — он улыбнулся. — Или это глупый вопрос?

— Черт подери, конечно, он не знал, что один закрылок не выйдет до отказа. Скорее всего, взлетел он с наполовину выдвинутыми закрылками и перед взлетом, вероятно, проверил их движение до отказа — по крайней мере, должен был по инструкциям. Правда, насколько я знаю, летная практика Оскара не всегда соответствовала инструкциям.

Никонен скомкал свою сигарету и очень спокойно заметил:

— Судя по всему, это основной вопрос, мистер Кери. Наверно, так это и было. Если Оскар проверял закрылки перед взлетом, то у него случилась механическая неисправность, приведшая к катастрофе. Если нет, тогда, возможно, кто-то это подстроил. И подстроил весьма эффективно.

Я сказал:

— Ваше расследование этот вопрос закроет.

Он кивнул, сделал еще одну пометку в блокноте и закурил новую сигарету. Затем без всякой перемены в тоне спросил:

— А предыдущий английский самолет почему потерпел аварию?

— У него в полете загорелся мотор.

— В Лапландии осенний воздух исключительно зноен, я согласен. Вы видите какую-то связь между этими авариями?

— Я бы сказал — нет.

Он задумчиво на меня посмотрел. Затем сказал:

— Первое, что меня удивило и озадачило, — это как вам, англичанину, разрешили здесь работать пилотом. У нас много собственных прекрасных летчиков и работы на всех не хватает. Так что я ознакомился с вашей лицензией на работу. Ей уже немало лет, но все документы до сих пор действуют.

Я спросил:

— Какое это имеет отношение к происходящему?

— Я только рассказываю вам кое-что из того, что вы, возможно, забыли. Так я обнаружил, что вам разрешили работать здесь вследствие дружеских отношений с некоей персоной, в то время очень высокопоставленным человеком, выдающимся гражданином Финляндии. Не знаю, как вам это удалось, мистер Кери. И первой мыслью было, что вы, должно быть, в свое время оказали Финляндии ценные услуги. Но никаких документов по этому поводу, разумеется, не обнаружилось.

— Да, — сказал я, — начинаю понимать, к чему вы клоните. Этот человек умер. Теперь нет никого, кто помешал бы определенным лицам изъять мою лицензию. И все, что для этого нужно — оповестить их о недружелюбном отношении ко мне вашего ведомства.

Он опять кивнул.

— Я думаю, и одного слова было бы достаточно. Но это дело длинное и нудное, а мне нужен быстрый результат. Пожалуй, будет больше пользы, если я засажу вас в тюрьму.

— На каком основании?

— На каком вам больше нравится, мистер Кери. Ну, скажем, «в интересах национальной безопасности», пока не будет доказано обратное. Тогда все превратится в досадную ошибку. — Его глаза стали холодными и жесткими. — И вы даже представить не можете, как много ошибок я готов совершить.

Мы долго и внимательно смотрели друг на друга.

Кто-то постучал в дверь. Здоровяк взглянул на Никонена, затем привел себя в состояние готовности и осведомился, кто там.

Никонен сказал более мягко:

— В ваших неприятностях нет ничего необычного, мистер Кери. Вы просто ненавидите полицейских.

— Да нет, только тех, которых встречал до настоящего времени.

Миссис Бикман спросила из-за двери:

— Билл Кери здесь?

Полицейский развернулся и взглянул на Никонена, придерживая дверь едва открытой.

Дверь резко с треском распахнулась и треснула его по затылку.

В проеме стояла миссис Бикман, тряся ушибленной ступней.

— Надеюсь, я вам не помешала, — ледяным тоном произнесла она, — Я пришла исключительно с целью выяснить, сможете ли вы сегодня со мной поужинать.

Я встал.

— Весьма бы рад, миссис Бикман, но должен предупредить, что сегодня вечером я могу оказаться за решеткой.

И глянул вниз на сидящего Никонена.

Тот медленно поднял голову, печально на меня посмотрел, затем повернулся к ней:

— Мистер Кери преувеличивает, миссис Бикман. Я не вижу причин, почему бы ему не поужинать с вами.

Она отвесила ему легкий иронический поклон.

— Благодарю вас, сэр.

Затем повернулась ко мне:

— Тогда около восьми?

— Я приду.

Могу и не успеть, если не управлюсь с делом Вейко за три часа, но я не собирался распинаться перед Никоненом о своей работе на Вейко. Если он искал повода посадить меня под колпак, пусть найдет его самостоятельно.

Миссис Бикман сказала:

— Прекрасно. Могу я вам чем-то помочь еще до встречи?

Это было сказано как бы мимоходом, но имело определенную подоплеку. Никонен тоже об этом догадался.

В первый момент это казалось заманчивым. Мне предлагалась помощь Уолл-стрита, если Никонен действительно собирался осуществить ту самую ошибку. Но надо мной довлела линия на невмешательство в фамильные дела Хомеров. И ее помощь с ней никак не совмещалась. К тому же за услугу пришлось бы отплатить.

Я отрицательно покачал головой.

— Спасибо, но действительно нет никаких проблем. Если я не появлюсь на ужине, то только потому, что вспомню о другом свидании.

Она улыбнулась, слегка покраснела, но смысл моих слов поняла. Потом вышла, и здоровяк закрыл за ней дверь.

Никонен спросил:

— Вы имели в виду нашу встречу, мистер Кери?

— Да, вот именно. До моих неприятностей ей не должно быть никакого дела. Я человек легко ранимый…

Он слегка поморщился, потер кончик длинного носа и сказал:

— Думаю, вы меня неправильно поняли.

Это было не так, но если он хотел начать все сначала, пожалуйста. Никонен печально улыбнулся.

— Только давайте чуть более открыто и правдиво, чем до этого.

— Прекрасно. Это меня устраивает.

Я снова сел.

Он закурил другую сигарету и сказал:

— В Лапландии что-то происходит, мистер Кери. Мне кажется, вы с этим согласитесь. Давайте вернемся к двум авиакатастрофам. Я спросил, есть ли между ними связь. Вы ответили, что так не думаете. Теперь я спрашиваю: почему?

Я глубоко вздохнул, затем после глотка шнапса резко выдохнул. И тут моя правдивость резко пошла на убыль. Но вот в одном я мог быть абсолютно точен. И я ответил:

— В одной два человека погибли, в другой не погиб никто. И это сильно ослабляет версию о связи между ними. Будь выбор за мной, я в любом случае предпочел бы пожар. Особенно если кто-то забыл предварительно вывести из строя систему пожаротушения. Неисправность с закрылками выявляется перед самой землей: нет ни высоты, ни скорости, чтобы исправить ситуацию.

— Так что пожар — работа дилетанта, а закрылки — профессионала?

Я пожал плечами.

— Не вижу, почему я должен выполнять работу за «SuoPo»? И вообще, кому понадобилось убивать англичанина Джада?

— А почему понадобилось убить мистера Адлера?

— Хороший вопрос. Откуда он летел?

— Ах, да, — он перелистнул обратно несколько страниц в блокноте. — Пока мы знаем только то, что вчера в полдень он взлетел с реки в Рованиеми. К ночи не вернулся. И ночью его не было ни в Кемийарви, Килписярви, Соданкулья, ни в Инари, ни в Киркинесе. Мы запрашивали и прочие места, но… — он пожал плечами.

— Гидроплану незачем возвращаться в город. Годится любое озеро или река.

Никонен перелистал блокнот до чистой страницы.

— На кого мистер Адлер работал?

— Я видел его с несколькими охотниками и туристами, не более того. Думаю, этим летом у него не было контракта на проведение геологоразведочных работ.

Я не счел нужным упоминать, что Оскар собирался сделать кое-что для Вейко, или излагать собственные выводы, основанные на том, как Вейко отрицал, что часть работы уже была проделана.

Если кто и подстроил Адлеру аварию, им был не Вейко.

— Вероятно, он не был кристально честным парнем?

Я пожал плечами.

— Вопрос лишен практического смысла. Он был вольным пилотом и придерживался своих собственных правил. Вы никогда не опускаетесь сквозь облака, не зная, что там за местность. Вы должны приземлиться поскорее, если сообщили, что после захода солнца ляжет туман. Вам нужно дозаправиться сразу после посадки, чтобы избавиться от конденсации паров в баках. Вот этих правил он придерживался. А перевоз корзины шнапса или пролет запретной зоны — это все правила бумажные.

Никонен мягко спросил:

— Вы мне рассказываете про Адлера или про себя?

Я опять пожал плечами.

Никонен задумчиво потер нос, затем продолжил:

— Еще одно, мистер Кери. Два гидроплана разбились по каким-то причинам. Теперь в Лапландии остался лишь один, который принадлежит вам. И мне хотелось бы, чтобы вы были очень осторожны и сообщали мне о просьбах выполнить какую-либо необычную работу. Вы поняли?

Я понял очень даже хорошо. Я был наживкой, а на наживку ничего не поймаешь, если держать ее в банке.

Кивнув, я вышел.

Время шло к половине шестого, я выпил у «Майнио» уже три чашки кофе, а Вейко не было.

Я думал было позвонить ему, но потом не стал этого делать. В Ивайло редко говорили по телефону, и на станции знали мой голос.

Конечно, репутация моя была не блестящей, но все же пока лучше, чем у Вейко. По этой же причине я не стал брать такси.

Вейко жил в миле отсюда, на восточной дороге в Акьнарви. Место было глухое, правда, тут везде, как только Ивайло пропадало из виду, все становилось глухим и унылым. Отойдите на двадцать ярдов от дороги, и вы окажетесь в девственном лесу, который никто не потревожил со времен отступления последних ледников.

Никто меня как будто не сопровождал, и я надеялся, что никто не заметил, куда я направился.

Я был на полпути, когда навстречу мне помчался вдруг огромный грузовик, помчался слишком быстро для такой узкой песчаной дороги, волоча за собой облако пыли, как гору плотного тумана. Я спрятался среди деревьев, пока он не пролетел мимо.

Это был алый «Facel Vega» с Клодом за рулем. Я не заметил, был ли кто еще в машине, но ручаться бы не стал. Если в кабине был Вейко, мне предстояло оказаться простофилей, которого не хотят видеть и водят за нос.

Но тут уж я действительно решил его найти. Теперь мне было не так важно, полетим мы с ним куда или нет, хоть дело все равно есть дело.

Но очень уж хотелось мне узнать, почему это он жаждал куда-то улететь. Так что я продолжал шагать по дороге.

Его большой дом, большой по крайней мере для Лапландии, построенный в стиле Беквудского модерна, скорее напоминал швейцарское шале. Широкая, тяжелая крыша спускалась почти до окон первого этажа. Так что на втором этаже окна были только спереди и сзади.

Дом сложен из огромных бревен, срубленный в лапу на манер лесной хижины, но с удлиненными концами. Бревна не были покрашены, только пропитаны олифой и покрыты лаком, чтобы придать им янтарный тон виски.

Оконные рамы, выполненные из металла, разделены на маленькие сектора, и все окно казалось защищенным крупной решеткой.

Входная дверь была сама старина, возможно даже из Центральной Европы. Тяжелое изделие из дубового бруса со множеством литых деталей из железа и больших кованых гвоздей. Проще пробить дыру в стене, чем пробиться через эту дверь.

Все это выглядело достаточно причудливо, если не знать Вейко и доводов, заставивших его выбрать именно такую резиденцию. Если кто-нибудь станет бушевать около двери и кричать: «Откройте или вышибем ее к чертовой матери!», — он может оставаться там и разбивать обувку и кулаки, пока Вейко будет совать в печь очередную порцию документов. Чтобы пробиться через окно, его придется выставлять целиком.

Спустился вечер; только крыша еще освещалась солнцем, но в доме ни проблеска электрического света. Я напрямую пересек то, что могло числиться лужайкой перед входом, если бы кто-нибудь удосужился выкосить ее этим летом. Подойдя к двери, я нажал звонок. Затем отступил назад, чтобы меня было видно из окон, и Вейко убедился в приемлемости посетителя. Немного погодя нажал кнопку снова.

Спустя еще немного я отошел и заорал:

— Эй, кто вызывал первоклассного вольного пилота?

Деревья всей округи подхватили крик, изменили его на свой манер, передавая все дальше, и звук, удаляясь, постепенно затихал в лесу, который, как обычно, откликался глухим эхом. Все это вызывало щемящее чувство одиночества. Я обошел дом. Окна были закрыты и плотно завешены шторами. Задняя дверь была почти столь же несокрушимой конструкцией, что и передняя, и тоже крепко заперта. Голубой «сааб» Вейко стоял на дорожке. Я вернулся к парадному входу и нажал звонок в последний раз перед тем, как снова прошествовать обратно в город, чтобы столкнуться с ним в «Майнио» нос к носу через какие-нибудь полчаса. И просто чтобы еще раз убедиться в неприступности сей крепости, я толкнул дверь.

Она со стуком открылась нараспашку.

Я вошел внутрь крадучись и на цыпочках, инстинктивно затаив дыхание, прислушиваясь, стараясь уловить чужое, не столь тщательно сдерживаемое. Это было полной бессмыслицей после колокольного звона дверного звонка и трубных призывов до хрипоты в течение пяти минут.

В коридоре, между обшитыми панелями стенами, царил глубокий полумрак. Я прошел по нему и приоткрыл дверь кабинета. 

Здесь было чуточку светлей. Достаточно, чтобы увидеть, что по комнате прошелся смерч.

Все книги были сметены с полок, ящики двух огромных комодов, которые Вейко использовал как вместительные картотеки, валялись грудами на полу, все картины сорваны со стен, бумаги снегом покрывали пол.

Неправдоподобно огромный датский письменный стол темным мрачным островом громоздился в центре комнаты. Высоченное черное кожаное кресло с внушительным подголовником позади стола было развернуто ко мне спинкой. Я передвинулся от двери в сторону и облокотился на высокую керамическую печь в углу. Печь была теплая. Я сунул сигарету в рот, но не закурил, и стал обозревать этот погром.

По прошествии некоторого времени кое-что стало складываться в определенную картину. Некто обработал комнату до основания, быстро и профессионально. Меня сильно беспокоило кресло за столом. Я сунул сигарету обратно в карман рубашки, осмотрительно переставляя ноги двинулся напрямик и резко развернул его вокруг оси. Вейко мягко сполз на пол, и его лицо уткнулось в мою ступню. Я не мог прыгнуть на два фута вверх и на двенадцать футов назад, так как состояние комнаты не давало такой возможности. И все же я отпрыгнул.

Вновь я обнаружил себя возле печки с сигаретой, возвращенной в рот, и притом засунутой очень глубоко. Я опять ее не закурил, снова положив в карман, медленно вернулся к телу и перевернул его. Лицо Вейко было умиротворенным, чуть ли не дружелюбным.

Одного этого было достаточно, чтобы убедить меня, что он, безусловно, мертв.

На нем был тот же темный костюм, белая рубашка и серебристый галстук, но с тремя пулевыми отверстиями поперек него. Кровотечение было небольшим и уже практически прекратилось. Коричневые пятна остались на бумагах, которые он смахнул со стола, сползая с кресла. Я прощупал его карманы и, не найдя ничего интересного, отступил назад. Затем обратил внимание на то, что выскользнуло из кресла вместе с ним, — револьвер.

В первый момент я подумал, что обнаружил орудие убийства, затем понял, что из этой штуки никто не стрелял многие годы. Он был почти такой же громадный и старый, как пушка времен Ватерлоо: металл стал темно-коричневым и пятнистым от ржавчины.

Я полагал, что кое-что знаю о стрелковом оружии, но мне понадобилось долго напряженно вглядываться в сумерках, чтобы определить, что это такое: пистолет образца 1874 г., когда-то бывший на вооружении французской армии. Если выстрелить из него сейчас, скорее всего, вам оторвет руку. Но похоже, Вейко пытался это сделать.

Должно быть, выхватил его из ящика — но вы же не можете мгновенно вытащить и навести на цель полевую пушку вроде этой, так что пока он ее вытаскивал и потихоньку поднимал в позицию прицеливания, некто быстренько выхватил что-то более современное и проделал три кругленькие дырки в его галстуке.

Теперь в моем распоряжении было два варианта: исчезнуть и раствориться в пространстве или вызвать полицию. Внутренний голос настаивал на первом варианте. Но какой бы вариант я не принял, следовало просмотреть все бумаги на его столе и убедиться, нет ли моего имени в календаре или в других бумагах. Если сейчас не обнаружу я, потом на это наткнется полиция.

Десять минут поиска не дали результата, лишь усилили чувство фатального невезения. В его настольном календаре вообще ничего не было, за исключением нескольких пометок о покупке зелени и бакалеи. Скорее всего, записи были кодированными, и оставалось надеяться, что код достаточно надежен.

Теперь все, что оставалось сделать, — это затащить его обратно в кресло. Судя по расположению пулевых отверстий и малому количеству крови, он, должно быть, умер мгновенно.

Если оставить его распростертым на устилающих пол бумагах, это любого приведет к выводу, что он убит после того, как в комнате что-то искали, или что приходил кто-то еще и вытащил его из кресла. Любой полицейский предпочтет второй вариант.

Работа оказалась обременительной и долгой. Он был тяжел, как железная тумба, и в то же время текуч и желеобразен, как пьяный осьминог.

Трупных пятен не было, так что скорее всего его убили не больше двух часов назад.

Я собрал бумаги со следами крови и понес их к печке. Корзина для поленьев была перевернута. Я подобрал полено, ударил им по задвижке печной дверки, открыл ее и кинул бумаги в пламя. Полено в моей руке было очень сухим, сероватым и все в трещинах. Оно пролежало в комнате очень долго, как и другие, разбросанные вокруг. Я присел на корточки, уставился на пламя и на полено в руке, затем на саму печку. Та представляла собой еще одну антикварную вещь размером в платяной шкаф, из белой с голубым керамики, такую вы найдете в старых домах по всей Финляндии.

Прелестная вещь в вашем интерьере, но требует для поддержания огня не меньше полной корзины поленьев в день. Я совершенно был не в силах сообразить, как поленья, выпавшие из корзины и предназначенные для употребления, смогли так долго избежать своей участи, что так высохли.

Я внимательно вглядывался в пламя, красные, раскаленные угли и черные очертания полусгоревших поленьев под ними. Затем меня еще кое-что поразило. Отсутствовал запах древесного дыма. Не было вообще никакого запаха.

Я обнаружил это в стенном шкафу под лестницей, как раз позади печки: длинный ряд газовых баллонов типа «Калор». Для дома в лесной глуши наличие газовых баллонов вполне резонно и логично, за исключением того, что, сбросив с цилиндров тряпье, я обнаружил от последнего цилиндра отвод в виде латунной трубки, проходящей через стену. Закрутив вентиль редукира, я вернулся в кабинет.

Моя ухмылка предназначалась мертвецу в кресле.

— Это было недурно, — сказал я ему. — Только ты был слегка небрежен в деталях. Следовало обновлять поленья.

Но в действительности Вейко не за что было себя упрекнуть, будь он в настроении анализировать сделанное. Его секрет пережил его.

За металлическими муляжами поленьев в печи имелась зачерненная дверца, еще слишком горячая, чтобы ее открыть.

Вероятно, там был какой-то секрет, но я не стал его искать. Просто достал свою старую зажигалку и осветил внутренность печи, подцепил длинной кочергой за край потайной дверцы и рванул.

Она отлетела вниз и вперед на поленья. Среди массы барахла на полу я обнаружил декоративную зеленую свечку, упавшую с какой-то полки, зажег и укрепил в топке.

На первый взгляд это напоминало старый винтовой пресс для получения оттисков. Он выглядел очень похоже, если не принимать во внимание длинный горизонтальный ворот, венчающий широченный винт, и свисающие по обе стороны ворота два тяжелых груза. Примерившись кочергой, я толкнул один. Понадобился довольно сильный толчок, чтобы заставить его двинуться, после чего весь механизм пришел в равномерное круговое движение.

Тяжелая верхняя плита пресса стала медленно подниматься. В центре матрицы виднелось маленькое круглое углубление. Точно над ним в верхней плите расположилась другая ниша, которая показалась мне шероховатой на ощупь.

Тогда я еще чуть-чуть просунул в топку плечо и голову и все осмотрел как следует.

С одной стороны пресса стоял большой таз с каким-то керамическим материалом и несколько металлических инструментов, назначение которых я определить не мог. С другой стороны — деревянный ящик размером с обувную коробку. Я попытался вытащить его наружу, но не смог сдвинуть ни на дюйм. Тогда просунул руку внутрь ящика и вытащил пару маленьких дисков, гладких и золотистых.

Теперь я понял, что к чему. Все, что мне оставалось — проверить это. Я поместил один из дисков в углубление матрицы пресса и сильно толкнул ворот, чтобы придать ему обратное движение. Верхняя плита двинулась вниз и соединилась с нижней. Теперь я раскрутил рычаг на подъем, и диск на несколько дюймов поднялся с верхней плитой, пока не упал. Приблизив его к свече, я обнаружил, что держу свежеотчеканенный соверен 1918 года с маленькой буквой «I», что означало его бомбейское происхождение.

Я как-то потерял контроль за временем, просто размышляя о дисках в ящике; видимо, их количество было достаточным, чтобы сделать тот таким неподъемным.

Но приятная пауза в калейдоскопе событий слишком затянулась.

Огни фар скользнули по окну, завизжали тормоза, заскрипели покрышки на гравии перед входом.

На миг я оцепенел.

Затем забросил вытащенные диски обратно в коробку, задвинул свечку за пресс, захлопнул потайную дверку и закрыл печную заслонку.

Хлопнула дверь автомобиля, затем другая. По гравию заскрипели шаги.

Я неслышно, словно кошка, скользнул к столу и подобрал антикварный французский пугач. Ведь за дверью мог оказаться тот, кто только что убил Вейко, и вспомнил, что забыл заглянуть в печь.

Пронзительный звонок прозвучал для меня как выстрел сигнальной пушки, отмечающей в сумерках время спуска флага. Я тут же высчитал, кто это был: убийца знал, что входная дверь оставлена открытой.

Я схватил телефонный шнур, дернул, и он оборвался.

Кто-то прокричал:

— Откройте, или мы взломаем дверь!

И я узнал если не голос, то манеру общения. Только никак не мог догадаться, что их сюда привело. И тут я вспомнил «Facel Vega» на дороге. Все, что Клоду было нужно, — это телефон, зато вот я теперь нуждался в хорошем адвокате.

Дверь я пнул ногой, и она с лязгом распахнулась. Сразу два фонарика уперлись мне в лицо.

Голос, принадлежащий полицейскому — здоровяку, спокойно произнес по-шведски?

— Кажется, без вас нигде не обходится.

Другой внезапно завопил, что у меня пистолет, и фонарик отлетел назад на два шага.

Я взял пистолет левой рукой и протянул рукояткой вперед. Огромная волосатая рука появилась в круге света и схватила его.

Я сказал:

— Это принадлежит Вейко. Он в кабинете.

Маленький полицейский рванулся в дом мимо меня. Я обратился к здоровяку:

— Скажите ему, чтобы он не оставлял отпечатков пальцев на чем попало. Это дело полиции.

Голос здоровяка звучал миролюбиво:

— А мы, по-твоему, кто? Карточные валеты?

— Я имею в виду полицейских экспертов.

Из недр дома донесся вопль малыша.

— Сюда! Идите сюда!

Голос слегка дрожал.

Здоровяк спросил:

— Мертв?

— Да.

— Ты?

— Вы бы меня здесь не застали, если бы я его убил. Я собирался сообщить, но телефон не в порядке.

— Все сделал в лучшем виде, верно?

— Естественно. Кроме того, нет пистолета.

— Нет пистолета?

Огромный французский револьвер закачался в луче фонарика, показавшись в его лапище игрушкой.

— Его убили не из этого. Такая пушка могла бы разнести весь дом. А вам нужно найти тот пистолет, из которого действительно стреляли, и только после этого выдвигать обвинение.

Фонарь медленно прошелся по мне вверх-вниз, как большой всевидящий глаз.

— Мы всегда надеялись, что кто-нибудь отправит Вейко на тот свет. Но теперь, видно, всем нам предстоит долгая и беспокойная ночь.

Все кончилось тем же номером в том же отеле, и делали мы все то же: ждали Никонена.

Сначала это меня просто озадачило: я ожидал, что меня сразу засадят за решетку. Затем пришла в голову мысль, что вероятно на «Дакоте» из Рованиеми нагрянуло немало газетчиков, которые стали осаждать полицейских, чтобы добыть хоть какую-то информацию по поводу двух авиакатастроф за два дня.

Будучи человеком из «SuoPo», Никонен не хотел, чтобы его застукали где-нибудь поблизости от полицейского участка. Он отправился в Рованиеми чартерным рейсом в 4.10 и не мог вернуться раньше 11.20. Так что мы ждали.

Никто мне не сообщил, арестован я или нет, а был не в том расположении духа, чтобы выяснить это самому. Мы все просто ждали.

На этот раз — никакого шнапса. Все, чем я располагал, это старый еженедельник, подобранный в полицейском автомобиле. И я прикидывался, что внимательнейшим образом его читаю.

Прямо напротив меня за столом сидел здоровяк-полицейский.

Револьвер Вейко лежал перед ним, своим дулом глядя прямо мне в грудь и своей назидательностью напоминая мне указующий перст.

Маленький напарник сидел на кровати.

— Три выстрела! — сказал он. — Всего три выстрела — бах-бах-бах, кучно, как три пальца на руке. Он, должно быть, просто снайпер.

Говорил он по-шведски, так что, очевидно, предназначалось это для меня.

Я продолжал изображать внимательное чтение газеты.

Здоровяк сказал:

— Твой дружок Оскар не был такой уж невинной овечкой, между прочим. У него был револьвер. Ты об этом знал?

— Что-то я такого не помню.

Коротышка проворчал:

— Он не помнит. Ха!

Я заметил:

— Может быть, как раз из него подстрелили Вейко.

Коротышка привстал с кровати со словами:

— Мы и не думали… — прежде чем до него дошло, что Оскар был мертв и его револьвер лежал в полиции, когда Вейко убили.

Он озлобленно и угрожающе посмотрел на меня. Будь достаточно светло, он наверняка надел бы свои солнцезащитные очки и одарил бы меня непроницаемым взглядом.

Здоровяк откинулся на спинку стула, но не так далеко, чтобы не смог мгновенно схватить револьвер, если я вдруг начну проявлять признаки гражданского неповиновения.

— Лично я не думаю, что ты убил Вейко, — сказал он, — но никто и не поинтересуется, что я думаю.

Маленький фыркнул:

— Чего мы понапрасну тратим силы? Мы его поймали в доме с еще теплым трупом, он пытался угрожать нам револьвером жертвы. Вынести приговор не составит труда.

Как мне показалось, здоровяк уже прокручивал этот вариант.

— Мы, конечно, можем так и сделать. Но я предпочел бы все же докопаться, как все было на самом деле.

— А чего суетиться? Он нам помогать не собирается. Зачем же нам с ним возиться?

Они посмотрели на меня. Им ничего не оставалось делать, как разыгрывать весь спектакль по-шведски, чтобы быть уверенными, что до меня все доходит, и в то же время делать вид, что идет всего лишь исключительно обмен мнениями.

Я продолжал внимательно изучать газету.

Маленький полицейский продолжал:

— Он рассчитывает, что сможет выпутаться, когда прибудет Никонен. Ха! Чего ради Никонену это делать!

Он пожал плечами так сильно, как только мог.

— Продолжайте в том же духе, — заметил я, — и вы замучаете себя до смерти.

— Ты думаешь, мы не можем связать тебя с делом Адлера, верно? Преотлично можем. И в ближайшем будущем так и сделаем. Ты ничего не знаешь о револьвере, который был у Оскара?

Опять оба наблюдали за мной с легкой выжидательной улыбкой. Они подготовили для меня нечто неотразимое и, как видимо считали, такое смачное, что я должен был немедленно впасть в просто-таки физиологический шок.

Я сказал:

— Держу пари, что, кроме всего прочего, он был заряжен.

— Да, он был заряжен, — подтвердил здоровяк.

— И клянусь, с этим пистолетом связано еще что-то.

— Да, еще кое-что, — он выдержал драматическую паузу. — Номер у него спилен.

Воцарилась мертвая тишина.

Настал тот момент, когда я должен был сильно побледнеть и завопить:

— Значит, он был таким чудовищем?! О, если бы я только знал!

Все, Кери раскалывается и исповедуется до дна. Местная полиция решает проблему. «SuoPo» отправляется восвояси и присылает им медаль.

Вместо этого я тихонько спросил:

— И что это значит?

Коротышка завопил:

— Что это значит? Только то, что он был профессионалом — настоящим профессионалом. Ну а теперь выкладывай, что за игру он вел?

Я заявил:

— Номер можно восстановить. Просто отполируйте место, где он был, протравите соляной кислотой, а затем обработайте этиловым спиртом.

Здоровяк хмуро посмотрел на меня.

— И откуда ты это знаешь?

— Вы когда-либо слышали об угнанных автомобилях или ворованных авиационных моторах? Вот как раз способ установить их заводские номера.

Он тяжеловесно развернулся к своему напарнику.

— Слишком он ученый, этот тип. Придется применить к нему силу.

Коротышка отозвался:

— Мы просто обязаны затащить его в какое-то тихое местечко, где никто не услышит его визга. Я бы расколол его.

Впервые с того момента, как мы встретились, слова звучали искренне и от души..

— Вы, ребята, перенапрягаетесь понапрасну, — сказал я. — Ни один профессионал не будет таскать при себе оружие со спиленным номером именно потому, что это выглядело бы профессионально. Пойманные с обычным оружием, вы почти всегда сумеете отговориться, но не ждите, что вас отпустят, если обнаружат револьвер со спиленным номером. Все это доказывает, что Оскар настолько нуждался в оружии, что не стал обращать внимания, какого оно сорта, — или просто не знал, что это значит. Но очень интересно, почему он думал, что ему нужно оружие вообще.

Они опять на меня уставились.

— Да, и кроме того, — добавил я, — ваша настоящая проблема — это отловить шведский «Facel Vega».

Я увидел, как, затаив дыхание, полицейские что-то обдумывают. Они-то знали этот автомобиль как нельзя лучше. Затем здоровяк очень спокойно спросил:

— Какой это?

Я пожал плечами, опять подобрал газету и нервно ее скомкал.

— Если вы позволите ему смыться, я ничего не скажу.

Коротышка энергично наклонился вперед.

— Он все еще находится к северу от реки. Кто в нем?

Здоровяк хмуро покосился на него, как бы предупреждая.

Я развернул газету, затем снова свернул ее.

— Мне не известно, на кого Оскар работал этим летом. Авиаразведкой он не занимался… — Я пожал плечами.

Здоровяк задумчиво осмотрел меня с ног до головы. Он не доверял мне ни на грош. Однако другого источника информации, более надежного с его точки зрения, у них тоже не было.

Видимо, Никонена не поставили в известность насчет «Facel Vega» — что он скажет, когда выяснится, что я говорил про автомобиль, а ему спокойно дали уйти?

Он быстро что-то бросил по-фински, так, чтобы, как он полагал, я не понял, но, по-моему, это было предложение кому-то из них пойти и присмотреть за мостом. Телефона в комнате не было. Коротышка не желал сдвинуться с места. Если кому-нибудь надлежало остаться со мной наедине, он хотел быть им.

Я продолжал раскатывать и скатывать газету.

Наконец они порешили. Здоровяк встал и сказал:

— Я отойду только до конца коридора, так что смогу услышать, если что-то тут будет не так.

Казалось, что предупреждение предназначалось как мне, так и его напарнику.

Его сотоварищ скорчил кислую улыбку и подобрал огромный револьвер со стола.

— Ты не услышишь отсюда и шороха.

Здоровяк поколебался, затем вышел и закрыл за собой дверь.

Когда мы остались одни, коротышка дернул головой в сторону двери и сказал:

— Стареет. Не понимает, что твой случай весьма важен, как и все дела, которые ведет «SuoPo». Ты же не думаешь, что Никонен возвращается сюда пить с тобой шнапс?

Я внимательно смотрел ему под ноги.

— Ты не знаешь, чего Никонен хочет, так что не пытайся решать за него его задачи. Он тебя не отблагодарит, даже если ты кое-что за него и сделаешь. Пусть он сам отрабатывает свой хлеб.

— Ты нас считаешь просто деревенскими простаками, да?

Я поднял на него глаза.

— Да.

Револьвер обрушился на мою левую щеку. Я потрогал ее кончиками пальцев. Револьвер был направлен мне прямо в лицо.

— Сопротивление при аресте, — произнес он задумчиво. — Если не найдут еще кого-нибудь, Никонену понадобятся какие-то зацепки, чтобы все было тип-топ. Нам достаточно лишь видимости этого. Так, несколько царапин. Впрочем, ты, конечно, можешь сделать заявление.

Я продолжал рассматривать его ботинки.

Он продолжал:

— Ты должен рассказать нам все — просто факты, которые мы выясним так или иначе. Информацию, достаточную для начала дальнейших расследований. Мы не очень-то любим, когда большие люди из «SuoPo» приезжают из Хельсинки и указывают нам, что и как делать. А мы можем даже замолвить за тебя словечко.

Одно саркастическое замечание, и он ударит меня еще раз. Я это знал.

Ситуация, в которую он сам себя загнал, была неблагоприятной для него, потому что я заранее знал его действия до того, когда он на них решится.

Я сказал:

— Тронут до глубины души.

Револьвер взлетел вверх, чтобы обрушиться на меня. Я словно рапирой ткнул его под дых скрученной газетой. Туго свернутая, она была тверда, как дерево.

Он сложился пополам, револьвер шлепнулся на пол. Я вскочил, отпрыгнул в сторону и рубанул его ниже уха краем ладони. Он свалился с кровати на пол с грохотом, который потряс комнату. Но мы были на первом этаже, так что ничей потолок не обвалился.

Подобрав револьвер, я подошел к двери, слегка приоткрыл ее и стал ждать. Ждать мне не хотелось, но другого выбора не было.

Казалось, прошло немало времени.

Отель жил своей жизнью, окружая меня скрипами и гомоном. Ночь вокруг отеля давала себя знать отдаленными звуками и шумами, и довольно громко дышал на полу мой противник.

Я напрягся, как пружина будильника, когда услышал клацанье трубки телефона в холле и шаги по коридору.

Захлопнув за ним дверь, я успел нанести удар револьвером по челюсти снизу, прежде, чем он понял, что ситуация полностью изменилась.

Если говорить прямо, это глупо — демонстративно направлять пистолет на человека. Ни один профессионал этого бы не сделал. Но профессионалы никогда не убивают полицейских. А я хотел, чтобы этот подумал, что я на такое способен.

Он ничего не сказал и ничего не предпринял.

Я отступил в сторону.

— Садись.

Здоровяк двинулся к стулу, затем оглядел меня и увидел ссадины на моем лице.

— Он подошел слишком близко к тебе и облегчил задачу.

— У меня была масса возможностей. Садись.

Он сел спиной ко мне.

— Я не должен был оставлять тебя с ним наедине. Думаю, у тебя немалый опыт обращения с оружием, да и по другой части тоже.

— Есть немного. Побольше, чем у вас обоих, между прочим.

— Что, «Facel Vega» был просто блефом?

— Вы поехали к Вейко потому, что кто-то позвонил, верно?

— Может быть.

— С «Facel Vega» я не блефовал.

— Так или иначе неплохо было бы иметь кого-нибудь за решеткой, когда Никонен заявится, как ты считаешь?

Я рубанул его ниже уха, по месту, которое считал оптимальным для этого. И в результате на моих руках оказались два оглушенных полицейских в ситуации, когда руководства по этикету вряд ли сильно мне бы помогли. И когда они придут в себя — один Бог знает. Этого никогда верно не оценишь. Стремясь только отключить кого-то, всегда надеешься соблюсти верную грань между безопасным обмороком и убийством.

Теперь нужно было связать им руки и ноги и заткнуть кляпы, и все это — только двумя простынями с кровати. Но я не собирался играть роль сестры братьев-лебедей, всю ночь сшивая рубашки, так что пришлось покинуть все, как получилось.

Выждав, когда в коридоре никого не было, я запер за собой дверь и отправился в противоположную от вестибюля сторону, надеясь найти запасной выход. И нашел. Никто не видел, как я выходил.

Ночь пахла свежестью и сладостью и навевала странное умиротворение, словно я уже имел все, чего пытался достичь.

Боль в щеке вывела меня из этого настроения: щека набухала, кровь начала пульсировать, и это отдавалось болью в каждом зубе, будь они прокляты.

Я обошел отель сзади, поднялся по темному берегу реки к площади у моста. В наличии было только одно такси, потрепанный «Мерседес 220» со старым тряпьем в боковых воздухозаборниках, которое хоть как-то хранило быстро уходящее тепло мотора.

Пряча левую щеку от света фар, я спросил шофера:

— Буксировочного троса не найдется?

Трос у него был.

— У меня не заводится машина, здесь недалеко, — я махнул рукой в южном направлении. — Сможете подбросить меня к ней и отбуксировать сюда?

Он согласился.

Когда я влез внутрь, полицейская машина подкатила к мосту и расположилась так, чтобы заблокировать дорогу с севера, лучи фар были направлены в северную сторону вдоль моста. Мы проехали полмили от города в сторону аэропорта, когда я приказал остановиться. Затем я показал шоферу револьвер и предложил прогуляться домой пешком.

Тот попытался возразить по существу проблемы, но я убедил его, что мы с револьвером обладаем большинством голосов, и он поплелся в город.

Проехав еще пару сотен ярдов, я остановился, набросил буксировочный трос на телефонные провода и дернул. Потребовались куда большие усилия, чем я предполагал, но в конце концов мне удалось их оборвать. Теперь, если сообщение еще не прошло, в аэропорту не будут знать, что я еду. И я погнал машину дальше.

Можно было затратить уйму времени на запутывание следов моего бегства, но никто не придал им значения. Все знали, что я направлюсь к «Бобру», без которого Лапландия оказалась бы листом липкой бумаги, на котором я влип, как муха. Запихав ком финских марок в перчаточный ящик, «мерседес» я поставил прямо у аэропорта.

По пути к «Бобру» никто меня остановить не пытался.

Я летел в юго-западном направлении, по основной трассе в Швецию, с полными огнями, так, чтобы с диспетчерской вышки видели это ложное направление ясно и четко.

Спустя четверть часа я спустился на триста футов, выключил огни и на самых малых оборотах повернул на север.

Была тихая, почти безветренная ночь с редкими рваными перистыми облаками и молодой луной, блистающей на западе. Клочья тумана стелились по озерам и речным руслам, но пока ничего серьезного не намечалось.

Я пересек арктическую трассу как раз южнее Инари, и дальше следовал над озером, на этот раз набрав высоту, чтобы никто не услышал звука мотора.

Затем я повернул обратно, еще сбавил обороты и начал скользящее планирование к югу, в направлении огней Ивайло, мерцающих в дымке милях в пятнадцати впереди. Я искал семидесятифутовый трейлер.

Это было не таким трудным делом, как может показаться. Такое сооружение далеко от основной дороги не отгонишь. А между Ивайло и Инари не было других дорог достаточной ширины. Такой фургон не спрятать под деревьями, как невозможно спрятать большой дом.

При слабом лунном свете он должен был выглядеть как собор Парижской Богоматери. И я его нашел. Примерно в сотне ярдов от дороги, на просеке, быть может, старой лесовозной трассе, за полосой деревьев, которая его скрывала от шоссе. Я пытался запомнить местоположение, затем направился к озеру.

Ближайшее пригодное место нашлось в миле с лишним в стороне, но даже там посадка оказалась нелегким делом. Это был узкий залив с натыканными там и сям островами. Зато острова помогали мне определить высоту, о которой трудно было судить из-за гладкой воды и слабого освещения. Я ориентировал машину так, чтобы острова оказались на одной линии и в стороне от линии пробега, затем отдал вперед штурвал и плюхнулся, вздымая брызги.

Инерция движения кончилась раньше, чем самолет достиг берега, и так как не хотелось перезапускать мотор, пришлось вытаскивать резиновую лодку и последние тридцать ярдов буксировать самолет к берегу.

Закончил я это развлечение промерзший и промокший сверху и насквозь вспотевший изнутри. И тут нахлынули сожаление и удивление, почему я и впрямь не отправился в Швецию. Но я был трезв и дальнобойное орудие Вейко торчало у меня за поясом.

Я был готов к беседе с человеком в крепости на колесах, построенной по специальному заказу.

Привязав, как мог, «Бобра» под деревьями, я зашагал сквозь чащу и валуны к дороге. После одиннадцати вечера она была совершенно пуста, ни единой машины в обе стороны.

Достигнув просеки, я шел по лесу в стороне от нее, с пистолетом в руке, в полном неведении, с чем могу встретиться, и буду ли я готов стрелять, когда это случится. Но, во всяком случае, оружие предоставляло мне какой-то шанс.

В темноте стоявший поперек небольшой прогалины прицеп очень походил на длинное низкое бунгало. Все окна были темны. «Facel Vega» расположился вплотную к выезду на просеку. Я стоял, привалившись к дереву, некоторое время изучая все сооружение. Но оно по-прежнему оставалось только чертовски огромным автоприцепом, стоявшим в финском лесу.

Очень осторожно я двинулся вокруг прогалины среди деревьев, собираясь подойти к нему сзади. Но все, чего я добился — это позиция вплотную к углу трейлера и гадкое ощущение, что я намереваюсь вломиться к некоему благородному господину посреди его абсолютно легального ночного отдыха. Все это выглядело таким солидным, респектабельным выездом на природу…

Теперь мне нужно идти, нажимать на звонок и говорить:

— Послушайте, я в высшей степени, просто ужасно сожалею, но…

Но я медлил, томимый неопределенностью: если тот, с кем я желаю побеседовать, здесь, без револьвера мне не обойтись, то ли его нет, и в таком случае мне следует тихонечко исчезнуть в Швецию не нажимая никакого звонка.

Что-то легонько ткнулось в мою ногу. Я подскочил на месте и приземлился уже с взведенным пистолетом, готовый отчаянно защищать свою жизнь.

Однако после столь волнующих мгновений все, что обнаружилось в ближайших пределах, — серый кот, оскорбленно взирающий на меня.

Медведь или росомаха удивили бы меня куда меньше: лапландские леса не слишком подходили для домашнего кота. Затем мне пришла мысль, что если можно себе позволить таскать за Полярный круг целый прицеп всякого барахла ради комфорта, то можно себе позволить и кота.

Я выдавил приветливую улыбку и дружелюбно протянул левую руку. Кот продолжал подозрительно присматриваться. Вдруг хлопнула дверь автомобиля. Мы с котом вздрогнули и замерли. От дальнего конца прицепа послышались шаги. Я опустился на землю и спрятался между корней в благостной надежде, что теперь выгляжу столь же невинно, как серый кот. Неясная фигура обошла трейлер и зашагала сквозь деревья в мою сторону. Что-то тускло блеснуло в ее правой руке — и теперь я был уверен, что попал куда надо.

Человек остановился примерно в трех ярдах, и я уже собрался начать то ли переговоры, то ли стрелять, когда нервы у кота не выдержали и он стремительно рванулся в глубокие заросли. Человек обернулся.

Я тихо произнес:

— Мой револьвер направлен на тебя, Клод.

Он замер.

Пришлось продолжить мирные переговоры:

— Брось пистолет, Клод.

На решение ему понадобилось довольно много времени. Что, впрочем, и понятно, ведь нужно было победить свою гордость. Но само решение было уже принято в момент, когда он не выстрелил при первом звуке моих слов.

— Шагай-ка внутрь.

Он двинулся, разумеется, после секундной задержки.

Я подошел сзади и подобрал его пистолет. Это был браунинг «Н-P» калибра 9 миллиметров. Это я смог определить по толщине рукоятки — магазина, в котором помещалось тринадцать патронов. Какое облегчение — стать обладателем пистолета, который заведомо не взорвется в руках при попытке выстрелить! Курок я взвел вплотную к спине Клода.

Он бросил через плечо:

— Вас ждут большие неприятности, мистер Кери.

— Друг мой, сегодня я уже имел неприятностей выше головы. И дополнительные проблемы ничего не изменят.

— Я вам не друг, мистер Кери.

— Наши отношения можно считать просто дружескими по сравнению с тем, что мне довелось пережить за сегодняшний вечер. Ну а теперь, где тут у вас парадный вход — открывайте. И без шуточек.

Он понял, что я имел в виду, поднялся по небольшой лесенке к ближайшей двери, открыл ее — та открывалась внутрь — наклонился вперед и включил свет.

Никаких сюрпризов. Ничего, что могло бы спровоцировать выстрел в спину.

Я прокомментировал:

— Замечательно. Теперь проведи меня внутрь.

Я последовал за ним. Когда я за собой пяткой захлопывал дверь, серый кот прошмыгнул в помещение мимо нас.

Мы миновали тесный холл и плотные шторы на молнии, и Клод зажег свет в жилой комнате. Для трейлера помещение было довольно обширным, и специально меблировано так, чтобы казаться еще больше. На полу от стены до стены раскинулся ковер из шкуры молодых оленей, стоял комплект изящных кресел светлой березы с сиденьями, обитыми цветной кожей, несколько маленьких кофейных столиков и даже пара искусственных растений, взбирающихся из черных стеклянных горшков по занавешенному окну.

Все светильники скрыты, так что свет был рассеянным. Такая манера их использования превращала стены в источник теплого и нежного освещения и оставляла центр комнаты в полутьме. На противоположной стене висел коврик, расписанный бледно-голубыми и зелеными квадратами.

— Ну-ну. Это циновка Раиджи? — комментировал я. — Это, конечно, способ их сохранить. Не будете же вы платить такие деньги, чтобы целый день топтаться на них, верно?

Легкая насмешка промелькнула по лицу Клода.

— Вы стоите на такой же, мистер Кери.

И будь я проклят, в самом деле я стоял на таком же уникальном образце, только в красных и коричневых тонах.

— Конечно, — заметил я, — подлинный Рембрант смотрелся бы здесь лучше, но, полагаю, вы посчитали, что это будет слишком вызывающе. Только не кажется ли вам, что искусственные растения в этом году не в моде? Почему не просто орхидеи? — и сел.

— Прошу прощения, у меня был напряженный вечер с весьма закрученным сюжетом. Впервые в жизни мне пришлось вырубил на время полицейских. Лучше пойди и разбуди босса. Мне нужно поплакаться ему в жилетку.

— Мистер Кери, я здесь один. И босс здесь я.

На нем была приталенная, оливково-зеленая кожаная куртка, желтый шелковый шарф, заметно мятые черные брюки и коричневые мокасины.

Я покачал головой.

— Вся та фантасмагория возле моста имела целью нам внушить, что ты и есть та загадочная личность, которая в состоянии притащить сюда это передвижное чудо просто ради собственного удовольствия. Но тогда ты переиграл. Теперь буди его.

— Мистер Кери, уверяю, я здесь один.

— Боссы не спят в кабинах и тем более одетыми. Давай его сюда, водила!

Его лицо совсем окаменело, потом он повернулся и пошел к двери справа от циновки.

Я добавил:

— И оставайся все время на прямой видимости. Стенки здесь, должно быть, не слишком толстые.

Клод вполне понял мою точку зрения: пуля девятого калибра способна пробить десять дюймов прочнейшей сосны, так что выстрел прошьет прицеп из конца в конец.

Он осторожно постучал в дверь и приоткрыл ее. Похоже, разговор шел по-немецки.

Я встал с кресла и переместился таким образом, чтобы держать его в поле зрения.

В комнате зажегся свет, и через некоторое время вышел худой, сутулый человек с взъерошенными седыми волосами, одетый в полосатый, красно-желтый с черным халат. В руках его ничего не было и ничто не оттягивало карманы халата. Похвальная нейтральность.

Мимо него я смотрел на Клода. Тот задержал взгляд внутри комнаты несколько дольше, чем того требовало пустое помещение, затем мягко закрыл дверь.

Я приказал:

— Открой. Пусть она тоже придет.

Несколько бесконечно долгих секунд сгустившаяся атмосфера подсказывала, что эти двое готовы на меня прыгнуть. Я сделал шаг назад, чтобы за спиной была только стена, и большим пальцем снял револьвер с предохранителя.

— Вы, ребята, решили сыграть со мной злую шутку, я прав? У меня в магазине тринадцать зарядов, так что если дойдет до стрельбы, экономить не буду.

Человек в халате повернул голову и резко крикнул:

— Komm her, Ilse [13].

Казалось, что сама комната перевела дух.

Он вытащил из кармана деревянный резной портсигар, достал сигарету и закурил.

Мы напряженно смотрели друг на друга через табачный дым. Из широких рукавов халата были видны длинные тонкие руки китайского мандарина. Его лицо сходилось клином к острому, маленькому подбородку. Кожа лица туго обтягивала кости черепа. Большие голубые беспокойные глаза и губы с сигаретой все время были в движении, и казалось, что этим процессом хозяин не управляет. Лицо было аскетичным и сладострастным одновременно, выразительное лицо, способное на любое выражение, кроме счастья.

Это было лицо человека, понимающего неотвратимость смерти, характерное для людей прошлых веков, рисовавших черепа на дне своих кубков. Лицо свидетельствовало, что его хозяин желает взять от жизни все: власть, наркотики, спиртное, женщин, — иначе он просто рехнется.

Я сказал:

— Ты бы лучше нас представил друг другу, Клод.

Клод обратился к хозяину:

— Das ist der Pilot.[14]

— Что, у него нет имени? — спросил я.

Человек передернул тощими плечами, показывая, что имя не имеет значения.

— Кениг, если вам угодно.

У него был легкий немецкий или швейцарско-немецкий акцент.

Затем появилась она, в длинном стеганом халате с розовой вставкой. Середина ночи явно не была для нее лучшим временем. Женщина была высока и хорошо сложена в наиболее важных, традиционных для оценки местах. Лицо начинало оплывать, растрепанные волосы казались светлыми, серые глаза, вероятно, были большими, если бы она окончательно проснулась. Но сейчас настроение у нее было не лучше, чем у мокрого кота.

Она повернулась к Кенигу:

— Сигарету.

Тот достал портсигар и передал ей одну.

Затем она обратилась ко мне:

— И что же вы от нас хотите?

Я, двигаясь боком, как краб, пробрался к своему стулу и сел.

— Могу я просто искать работу, как вы считаете?

Кениг обнажил зубы в мимолетной ухмылке, сильно напомнив мне улыбающийся скелет.

— Какого рода работу?

— Клод что-то говорил мне несколько дней назад.

Ильза кое-как добралась до стула и плюхнулась на него так, что задрожал весь прицеп.

Кениг снова осклабился, и трудно было уловить смысл этой гримасы.

— Боюсь, эта работа уже сделана, мистер Кери.

— Оскаром Адлером?

Он нахмурился и тоже сел.

Клод остался стоять, я сохранял позицию, в которой револьвер был направлен примерно в его сторону. С такими типами следовало считаться.

Кениг сказал:

— Да, Адлер выполнял для меня кое-какие поручения. Вы полагаете, что раз он мертв, вы можете занять его место? Но чтобы это выяснить, револьвер вроде бы не нужен, мистер Кери?

— Вы посылали его в полет, когда он погиб?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Черт возьми, отвечайте на вопрос.

Он только оскалился.

— Оружие у меня. По правилам игры отвечать вам.

Он продолжал скалиться.

— Виски, — временно отступил я, — есть тут какое-нибудь виски?

— Думаю, виски разыскать можно. Клод…

— Нет, — перебил я, — пусть она займется. Я ей доверяю.

Кениг сказал:

— Ильза, вы ничего не имеете против, чтобы принести мистеру Кери стакан виски?

Она одарила меня взглядом, который мог рассечь человека пополам. Потом заставила себя подняться на ноги и двинулась через комнату к небольшому бару, встроенному в стену рядом с циновкой, откинула его дверцу на петлях, образовавшую столик, и через ее плечо я уловил блеск полудюжины бутылок.

— Итак, полет Оскара, — продолжал я, — я спрашиваю вас о полете Оскара.

— И если я не отвечу, вы нас всех перестреляете?

— Да нет, я просто оставлю вас торчать здесь, северней реки, чтобы полиция вас подобрала. А так, я думаю, мы могли бы кое-что сделать.

В комнате стало тихо. Ильза застыла, прервав движение в мою сторону с большим, высоким стаканом, наполовину полным чего-то, напоминающего виски. Затем она ткнула стакан мне в руки, не пересекая линию прицела.

— Чистый, — прокомментировала она. — Если нужно еще что-нибудь — возьми сам.

И направилась обратно к буфету.

Я понюхал содержимое стакана и попробовал на вкус. Напиток был грубоват, хотя все-таки шотландского происхождения. Но в Лапландии привыкаешь к самым причудливым сортам виски.

Кениг неожиданно спросил:

— У вас неприятности с полицией?

— Верно.

— Тогда что, вы бросились ко мне за помощью?

— Мы оба оказались в сложном положении, — ответил я уклончиво. — Полагаю, можно бы заключить пакт о взаимопомощи.

— Итак, мы в какой-то неприятной ситуации? — вмешалась Ильза, — Никто мне ничего не говорил.

Кениг оглянулся на нее. Она несла бутылку коньяка в одной руке и стакан в другой. Кениг спросил:

— И почему же у нас должно возникнуть желание иметь с вами что-то общее, мистер Кери?

— Потому что полиция стережет мост в Ивайло, и я уверен, что норвежская граница на севере тоже под контролем. Вы не проедете и пяти миль на этом засвеченном автомобиле, даже если бросите трейлер. Добраться отсюда домой можно только на самолете, а у меня такой имеется.

Клод спокойно пояснил:

— Летом он здесь летает и занимается геологоразведкой. Зимой работы найти не может, так что обычно на зиму консервирует самолет.

Кениг проигнорировал его замечание и произнес голосом, столь же твердым и размеренным, как логарифмическая линейка:

— И почему это полиция интересуется нами, мистер Кери?

— Потому что кто-то подстроил Оскару неисправность закрылков, так что он перевернулся и разбился при приземлении.

В результате новой порции информации в комнате воцарилась тишина. Но это была не та тишина, которая воцаряется среди людей, неожиданно охваченных приступом смущения: я оказался не в той компании. Нет, это была тишина быстрой оценки новой ситуации.

Клод еще сильнее прижался к стене, на которую перед тем облокотился, Ильза замерла со стаканом коньяка на полпути ко рту. Кениг осведомился:

— На основании чего вы это заявляете, мистер Кери?

— Я видел саму аварию. Сейчас извлекают обломки. Когда все, что осталось от «Чессны», поднимут, эксперты в Хельсинки получат доказательства. И захотят узнать, на кого работал Оскар.

Я энергично наклонился вперед.

— Теперь давайте обсудим наши дела, пока ночь не кончилась. За десять тысяч швейцарских франков я переброшу вас в Южную Финляндию. За двадцать тысяч это будет Швеция или Норвегия — что хотите.

Кениг слегка улыбнулся.

— Мне кажется, я смогу убедить полицию, что мистер Адлер в последнем полете не работая на меня.

Я кивнул и продолжил:

— Затем, конечно, убийство Вейко. Ваша машина была там, как раз когда это обнаружили.

На этот раз мне удалось вызвать у экипажа самодвижущегося дворца настоящий шок. Даже у Кенига. По его лицу пробежала серия ничего не значащих гримас и улыбок, но из-за всех ужимок в меня упирались глаза, напоминающие стволы дробовика.

— Кто вам это сказал?

— Я видел сам. И рассказал полиции, но теперь у них есть другие свидетели, которые видели, как грузовик мчался через город. Сожалею, конечно, и все такое, но о таком факте умолчать было нельзя. Это ваш парень, Клод, позвонил им и пытался взвалить всю вину на меня.

Покончив с виски, я откинулся в кресле.

— А вы фантазер, мистер Кери.

Но пауза после моего ответа была слишком велика и понадобилась, вероятно, для оценки новой ситуации.

— Давайте спросим его. Ведь только он мог это сделать. Никто другой не видел меня на дороге, никто не видел, что я входил в дом. Только он мог вовремя добраться до телефона и вызвать туда полицию. В округе телефона нет, только в городе. Видимо, слишком я не полюбился Клоду. Так что спросите его.

Кениг медленно повернулся к Клоду. Тот пожал плечами в замедленной французской манере, означающей «ничего с этим не поделаешь». По выразительности плечи в сравнении с его лицом были как солисты на фоне стажера, исполняющего роль паралитика.

Кениг бросил что-то быстрое и нелицеприятное по-немецки.

Клод пытался возразить, но Кениг просто зашипел на него, и Клод заткнулся.

Я бросил свой пустой стакан Ильзе.

— Еще, пожалуйста.

Она удивилась, поймав его, и удивила меня тем, что не швырнула его мне в голову. Но, видимо, теперь она учитывала, что в моем распоряжении есть и другие козыри, кроме револьвера.

Кениг медленно процедил:

— Итак, вы из-за Клода считаете нас замешанными в двух преступлениях. И желаете, чтобы мы заплатили за исчезновение отсюда. Я прав, мистер Кери?

— Совершенно верно.

Он улыбнулся.

— Клод недооценил вас, и, стало быть, я получил от него недостоверную информацию. Вы не просто пилот, занятый авиаразведкой полезных ископаемых, ведь так?

Я покосился на него.

— Во мне есть неизведанные глубины.

Ильза опять принесла полстакана виски и посмотрела на меня сверху вниз с ленивой, томной улыбкой большой кошки.

Только для того, чтобы попрактиковаться, я тоже ответил подобающим взглядом.

Кениг сказал:

— Конечно, мы в состоянии убедительно объяснить небольшую дневную поездку Клода. Учитывая все это, — он обвел длинной рукой окружающую обстановку, — мне представляется, полиция не станет вести себя с нами так же сурово, как, кажется, она отделала вас.

Я провел рукой по щеке. Та распухла и теперь превратилась почти в одну большую опухоль, хотя кровь пульсировать почти прекратила. Затем я посмотрел на часы — половина первого ночи.

— Ну хорошо, — предложил я, — давайте немного поговорим про убийство Вейко. У меня есть время и виски.

Я поудобнее расположился в кресле и пошевелил рукой, в которой был пистолет, чтобы ее не свело. Полностью заряженный браунинг «Н-P» весил… сколько? — а, да, сорок одну унцию.

Потом отпил виски и начал все снова:

— Предположим, вы один из своего рода валютных дилеров в Швейцарии. Вся Швейцария занимается или подобной деятельностью, или производством часов. Так что остановимся на валютном бизнесе. Допустим также, что вы продаете соверены. Британские золотые соверены русским. Есть много каналов: через Германию, через Австрию. И один — через Финляндию, через Вейко. Неплохая идея. Граница здесь не так сильно охраняется. Конечно, если исключить русские радарные станции. Перебрасывать желаемое — достаточно солидный груз — можно весной или осенью. Четыреста — пятьсот фунтов веса за один раз — это составит… около тридцати тысяч соверенов. Изумительный фрахт для самолета: маленький объем, высокая цена. Принципы фрахта авиасредств не меняются только потому, что сам бизнес связан с каким-то мошенничеством.

Если рот Кенига с дымящейся сигаретой считать неподвижным центром, то вокруг него царила фантасмагория оскалов, полуулыбок и гримас.

— И кто же выполняет полеты?

— Конечно, Адлер. Это должен был быть или он, или я, но я точно знаю, что здесь ни при чем. И работал он, разумеется, на Вейко, не на вас. Вы, полагаю, знали Вейко не хуже меня. Вы знали, что первая идея, которая придет ему в голову, — это как бы прикарманить какую-то часть соверенов. Сколько бы вы ему ни платили, этого было недостаточно. Ему всегда было мало, вот почему он всегда оставался мелким лапландским жуликом, а не стал большим хельсинкским воротилой. И, черт возьми, потому его в конце концов убили. Так, чтобы пресечь его излишнюю заботливость и ретивость в сохранности груза, вы его предупредили, что русских заранее ставят в известность о размере каждой посылки. Единственным путем обойти это затруднение для него было организовать переплавку всех проходящих через него монет, добавить меди и отчеканить все монеты заново на бывшем у него оборудовании.

Я взглянул на Клода.

— Ты не сумел его найти. Пресс помещен был в задней части печи, стоявшей в кабинете. Вместе с довольно приличным количеством золотых заготовок.

Клод продолжал смотреть на меня так, словно я был пятном на спинке стула.

Я почувствовал приступ зевоты. Это меня удивило; если не считать присутствия при авиакатастрофе, обнаружения трупа, временного выключения из игры пары полицейских, удержания группы людей под дулом пистолета и совсем небольшого перелета, я не совершал в тот день никакой титанической работы. Глотнув еще виски, пришлось продолжить.

— Исходный золотой сплав соверенов содержит восемь или девять процентов меди. Ну скажем, он подмешивал еще пятнадцать процентов, и, вероятно, немного серебра, чтобы предотвратить излишнюю красноту. Так это обеспечивало пятнадцать лишних соверенов с сотни. И с полного груза он имел для себя более трех тысяч. Три фунта на каждые десять, неплохо. Однако это еще не все.

Я встряхнул головой, в ней появилась какая-то тяжесть.

— Этим он не удовольствовался. И снова переплавлял полученных три тысячи, превращая их в три тысячи четыреста пятьдесят, и продавал на запад, возможно даже в Швейцарию. Вот тут он и накололся. Или русские могли начать жаловаться, проверив одну-две партии. Я придерживаюсь этой версии.

Уголки рта Кенига подрагивали.

— Я очень рад вашим словам, что все это только версии, мистер Кери. Но позвольте вас уверить, что если бы на рынке появились фальшивые соверены, это бы стало широко известно.

— Чертовски точно.

Я покончил с виски и резко поставил стакан на кофейный столик рядом. Сорок одна унция пистолета чувствовалась в руке все сильнее. Я положил его вдоль бедра.

— Чертовски точно. И самое существенное обстоятельство — соверены стоят больше своего золотого содержания где-то процентов на пятнадцать, не так ли? Только по этой причине они приобрели репутацию монет, которые не подделываются. Так что обычно экспертиза считается пустой тратой времени. Если на рынке обнаружится некоторое количество подделок, вы ни слова не пророните по этому поводу и кинетесь искать источник подделки. Вот потому вы и приехали, разделаться с Вейко, я прав?

Снова пауза. Глядя на него, я излучал сплошное миролюбие. Рассказав свою сказку перед сном, теперь я мог мирно отдыхать.

Заговорил Кениг.

— Но мы не убивали Вейко, мистер Кери.

Голос его прозвучал в каком-то странном отдалении.

Взглянув на него, я убедился, что это впрямь его лицо. Похожее на череп на дне кубка для питья.

— Но именно за этим вы приехали.

Мой голос прозвучал как-то расплывчато, похоже на старый граммофон, когда у него кончается завод. Может, все-таки день выдался слишком трудным…

Кениг мягко прожурчал:

— Но почему вас заботит, кто убил Вейко?

Я сонно ему улыбнулся.

— Может быть, мне все равно. Вейко достаточно опытен и нечистоплотен в делах, так что сам должен был остерегаться. А вот что остерегаться следовало Оскару Адлеру, — это меня беспокоит. У пилотов достаточно проблем и без публики, которая стремится их убить. Для кого же он выполнял полеты?

«Хитришь, хитришь, Кери, уводя разговор в сторону», — подумал я про себя.

Кениг заявил:

— На самом деле вы не продаете полет из Финляндии.

Я ответил:

— А вы не слишком-то старались заключить сделку.

Мой голос прозвучал как-то отстраненно, был слабым и сходил на нет.

Кениг умиротворяюще произнес:

— Никто сегодня ночью никуда и не собирается.

Я мог бы это сделать. Мог бы перестрелять большинство из них, только подняв браунинг с колена. Но мне зачем-то вместо этого понадобилось встать. И это исчерпало последние мои силы.

— Вы наглые вруны, — с трудом и медленно промямлил я. — Наглые лгуны.

Я поднял пистолет, и тихий голос из далекого-далекого прошлого напомнил мне, что никогда нельзя падать назад, стреляя из пистолета. Падать всегда следует по направлению к врагу, чтобы суметь продолжить стрельбу. Так что я добросовестно старался падать вперед, и это было совсем нетрудно. Единственный выстрел, который я сделал, пробил циновку на полу за миг до того, как я окончательно отключился.

Моей первой мыслью было, что меня одурманили наркотиком. Вторая мысль оказалась чисто рефлекторной: у меня приступ вселенского похмелья. Нужно отправиться в кровать, я перегружен под завязку. Третья мысль формировалась во мне медленно, вместе с появлением ощущения, что кто-то жжет старую покрышку на моем языке.

Да, я был одурманен наркотиком.

Я лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к собственному дыханию; оно было медленным и глубоким. Руки и ноги замерзли почти до оцепенения. Не оставили же они меня в диком лесу, чтобы медведи растаскивали по кусочку?

Все, что ты должен сделать, Кери, это открыть глаза и взглянуть.

Человеку в моем состоянии? Это несерьезно. Лучше просто спокойно лежать и не двигаться. Тяжелое дыхание и холодные руки и ноги — что-то такое знакомое. Старинное зелье, сшибающее с ног одной каплей. Вы в состоянии учуять его и ощутить вкус во рту за милю, если только оно не подмешано во что-нибудь крепкое, наподобие виски, и еще качественней это получается здесь, в Лапландии, где не вызывает удивления, что вкус виски слегка отдает чем-то рукодельным. Древнейший трюк в игре. А я ведь сам просил виски. И все, что остается сделать, это выкопать могилу, и Билл Кери сам пойдет и рухнет в нее, если выдержит направление.

И все же пришло время открыть глаза, и черт с ними, с последствиями.

На поверку это оказалось сверхтяжелой работой, тут уж без дураков, и в результате в поле моего зрения оказался светильник нержавеющей стали в углублении серо-голубого потолка.

Итак, по крайней мере, меня не бросили в лесу. Напротив, если я еще в прицепе, то нахожусь в плену. Это соображение меня отрезвило. Я перекатился на бок и приподнялся на локте.

Выяснилось, что я лежал поперек огромной двуспальной кровати, полуукрытый красно-белым полосатым, как государственный флаг, шелковым стеганым одеялом.

Голос сзади предупредил меня:

— Не надо спешить, Libchen^[15].

Я ответил:

— Ради Христа, кто тут спешит?

Затем взглянул, кто говорил.

И увидел Ильзу, расположившуюся в дверном проеме, с маленьким автоматическим пистолетом в одной руке и сигаретой в другой.

— И кого это, черт возьми, ты зовешь Libchen, скажи на милость? — добавил я и резко сбросил ноги на пол.

Это было ошибкой. Приступ кашля едва не выдавил желудок через уши.

— Сигарету, — прохрипел я.

— Если ты принес с собой, то все еще имеешь право ими пользоваться.

Я нашел пачку сигарет, вытащил одну и закурил, удерживая спичку обеими руками.

Дневной свет проникал через венецианские жалюзи на окнах.

Когда я взглянул на часы, то оказалось, что уже около десяти утра.

Но я уже был готов к этому: если мне скормили дозу, которая вывела меня из строя, насколько я понимаю, исключительно быстро, то требовалось время, чтобы она выветрилась.

Ильза сказала, поддерживая светскую беседу:

— Пожалуйста, не пытайся быть умнее всех. Я буду стрелять, а герр Кениг в соседней комнате.

— О да, я тоже тебя люблю. Как насчет того, чтобы что-нибудь выпить, и на этот раз чуть меньше хлоралгидрата?

Она долго меня изучала. На ней был свободный оранжевый жакет из джерси, почти доходивший до колен, с цветными полосами вокруг левого рукава, вроде знаков различия у моряков. И черные слаксы. Волосы забраны с лица назад, делая его тоньше и одновременно моложе, но выглядело оно усталым.

Она покачала головой:

— Не думаю, что они дадут тебе работу.

Она сказала это так, будто идея подлежала обсуждению.

Я согласно кивнул.

— Никто в здравом уме, как они считают, не предоставит мне работы. Как насчет выпивки?

— Не думаю, что это пойдет тебе на пользу.

— Гм? — это все, что я смог выдать в ответ.

— Почему ты сюда заявился? Конечно, они могут быть очень обходительны…

Я медленно провел рукой по лицу. Быть может, та часть мозга, которая позволила бы мне понять, о чем толкует женщина, была все еще в наркотическом трансе.

— Послушай, — выдавил я, — я обсуждал вопрос насчет виски. А теперь поясни мне, о чем ты толкуешь?

— Никакого виски. И если ты не понял, о чем я говорила, то это не имеет значения. Потому что тогда я права.

Я последовал за ее мыслью и проделал уже полпути, как вдруг она запрыгнула в автобус и была такова.

Пришлось еще раз вытереть лицо и попытаться думать о чем-нибудь другом.

К этому времени было светло уже четыре часа. Полиция, должно быть, проверила шоссе, по крайней мере до Инари. Теперь они прочесывают боковые дороги. И могут натолкнуться на «Бобра».

Я спросил:

— Вы проработали вопрос о том, как будете перебираться через реку?

Она мягко улыбнулась.

Я продолжал:

— Знаете, наслаждения от похода вы не получите. Я не уверен, что вы когда-нибудь выглядывали в окно. Эта земля слишком груба и корява для высоких каблуков. Тем более когда вас ищет полиция. Кроме того, медведи, — добавил я, возможно, слишком переигрывая.

Она возразила:

— Не будь дураком, Libchen. Здесь никогда не слышали о герре Кениге и обо мне. Они даже не знают, что мы в Финляндии. Клод пригнал сюда трейлер исключительно для своих собственных потребностей.

Я должен бы это знать. Вы можете прибыть в одну из скандинавских стран: Швецию, Норвегию, Данию или Финляндию — и когда переезжаете из одной в другую, никто даже не спросит паспорта. Форма взаимного доверия и туризма, дьявольски удобная для жуликов. Пришлось сохранять угрюмую мину.

— В Ивайло будут сильно раздражены после того, как упустили меня. И каждый иностранец подвергнется тщательной проверке. Вам стоит приготовить объяснение, как вы тут оказались. Версии, что вы прибыли из Норвегии или Швеции, не поверят.

— Они ищут тебя, Libchen, не нас.

Она улыбнулась, потянулась рукой куда-то за дверь, достала стакан с коктейлем и пригубила его.

Я стал внимательно рассматривать свои ботинки. Они были старыми, грязными, в пыли и трещинах. Я почти ощутил, как они себя чувствуют. Вытащил сигарету и снова оказался под прицелом.

— Им нужно еще разобраться с двумя убийствами, и про одно известно точно, что я его не совершал. Они продолжают разыскивать «Facel Vega» с трейлером, и чем дольше не находят, тем больше убеждаются, что те им нужны.

Я медленно встал с кровати и аккуратно потянулся. Оружие в ее руке последовало за мной.

— Ты расколешься, — упорно продолжал я, — именно ты. Работать они будут только с тобой, и ты расскажешь все. Теперь этим делом занялось «SuoPo», и лучшие контрразведчики из Хельсинки станут тебя потрошить. А когда это сделают, заткнут тебя лет на десять — пятнадцать в одну из дальних каталажек на свежем воздухе, и выйдя оттуда, ты поймешь, что ни одна душа на свете не нуждается в химической блондинке. Спасибо за внимание.

Если она и была хоть как-то задета моими словами, я не заметил и тени этого. Она сделала последнюю затяжку, осмотрелась вокруг, куда выбросить сигарету, потом просто уронила на ковер и растерла ногой. Это меня шокировало.

Она взглянула на меня и улыбнулась.

— Не переживай за ковер, Libchen. Мы собираемся спалить весь трейлер перед отъездом… вместе с тобой.

Говоря это, она воистину испытывала наслаждение.

Снаружи прозвучал сигнал автомобиля.

Я скатился с кровати, подошел к окну и раздвинул двумя пальцами планки жалюзи.

Никаких признаков «Facel Vega» я не обнаружил, зато синий «фольксваген» как раз выскакивал на площадку перед трейлером.

— Вы ожидаете какой-нибудь синий «фольксваген»? — поинтересовался я.

— Отойди от окна!

Судя по достаточно резкой реакции, «Фольксваген» был полной неожиданностью. Я обернулся и насмешливо взглянул на нее, а затем опять на машину.

— Я сказала, прочь от окна!

Из «фольксвагена» вылезала миссис Элис Бикман.

Жалюзи дернулось, и окно взорвалось. Грохот автоматического пистолета был слишком громок для помещения, я отскочил от окна.

Ильза смотрела на меня сквозь кольца дыма из ствола.

— Вы должны понять, Libchen, что мы серьезные люди.

Голос миссис Бикман проник через разбитое окно.

— Эй, кто здесь валяет дурака с оружием?

Я насмешливо ухмыльнулся Ильзе, но был в легком шоке, видимо потому, что когда пуля летит в вас или очень близко от вас, трудно прикидываться, что это вас не касается.

Но ухмылка была искренней.

— Продолжай в том же духе. Будь серьезна и с ней тоже. И все это приведет к тому, что до твоей шеи будут добираться все — от ФБР до стратегического командования Воздушными силами.

Зазвенел звонок на двери.

Ильза свирепо воззрилась на меня.

На мгновение я подумал, что она собирается пристрелить меня, просто чтобы избавиться от одной проблемы, прежде чем заняться следующей. Думаю, такая мысль у нее мелькнула.

В этот момент Кениг позвал:

— Ilse, komm schnell!

— Вон отсюда и прикинься, что ты просто гость, — прошипела она и отступила назад за дверь.

Я медленно двинулся из комнаты и дальше по коридору. Ильза и ее маленький пистолет остались достаточно далеко, вне пределов досягаемости.

Миссис Бикман как раз появилась из-за штор, с другого конца жилой комнаты.

Кениг стоял прямо перед ней.

— А, вы здесь… — она мне улыбнулась.

Она была в белом костюме с длинным жакетом, который, казалось, сшит из старой мешковины, но в самом деле, вероятно, из шерсти овец, вскормленных на первосортных хлебах и вспоенных шампанским.

Шелковый коричневый шарф аккуратно облегал шею.

— Доброе утро, миссис Бикман, — кивнул я. — Сожалею, что прошлым вечером…

— Все в порядке. Я все узнала у полицейских. Кто же все-таки стрелял?

Кениг смиренно ответил:

— Я демонстрировал мистеру Кери одно из моих охотничьих ружей. К несчастью, в нем остался забытый патрон. Надеюсь, это не слишком подействовало вам на нервы.

Миссис Бикман ухитрилась посмотреть на меня одним глазом. Я кивнул.

— Они мне показывали оружие, можете не сомневаться.

Ильза позади меня шевельнулась. Внезапно чувство полной беззащитности моей спины весьма обострилось.

Миссис Бикман кивнула.

— Я принимаю во внимание, что очень рано, но все же кто-нибудь собирается предложить мне выпить?

Кениг махнул рукой в сторону буфета. Левой рукой. Его правая покоилась, конечно же случайно, в кармане темно-синей куртки с капюшоном.

— Пожалуйста, угощайтесь самостоятельно, — предложил он.

Я ждал взрыва, но его не последовало, более того, можно было предположить, что ей понравилось предложение самой приготовить себе выпивку. Так что она просто продефилировала через всю комнату к буфету, достала стакан и бутылку виски и стала наливать себе.

Кениг наблюдал за ней. Обычные, ничего не значащие ухмылки и гримасы бежали по его лицу. Наконец он спросил:

— И чем же мы можем быть вам полезны, мисс?..

— Миссис Бикман. Элис Бикман.

Он кивнул. Он прекрасно знал это имя. И знал масштаб возникших перед ним проблем.

Миссис Бикман пояснила:

— Я пришла повидаться с Кери. Мне нужна от него только кое-какая информация.

Она пригубила виски, затем снова наполнила до краев стакан из бутылки. Я был озадачен. Когда начинают шляться там и сям с бутылкой в десять утра, в большинстве случаев это прямой путь в палату алкоголиков. Но я-то видел прежде, как она относится к спиртному. И спокойно может его игнорировать.

Кениг спросил:

— Что навело вас на мысль, что он здесь?

— А он вчера о вас рассказывал. Так что я предположила — он здесь. Потому и приехала.

Это было так просто и логично, что вспороло толстую кожу самоуверенности Кенига, словно ножом для свежевания туш. Вместо уверенности, что он уютно спрятался где-то в глуши, получалось, что он сидит прямо на открытом месте, где его может видеть каждый.

— И кто сказал вам, где наш трейлер?

— У меня был короткий разговор с этим Ник… что-то там такое.

Она взглянула на меня.

— Никонен, человек из «SuoPo».

— Вот именно. Он сказал, что трейлер где-то между Ивайло и Инари, так мы просто поехали искать. И много времени это не заняло.

Понадобилось некоторое время, чтобы до него дошло, так как все было сказано не на его родном языке, и к тому же после шока, который она ему уже преподнесла. Но когда дошло, эффект был потрясающим.

— Мы? — он дернул головой. — Вы не одна?!

Она держала бутылку, чтобы снова наполнить стакан. Взгляд ее полыхнул огнем.

— Одна? Естественно я не одна, ты… деревенщина! Неужели ты думаешь, я буду сама вести машину?

Это было великолепно. Он заглотил эту приманку, крючок и половину лески от крючка до удилища. И подскочил к окну, судорожно пытаясь попасть рукой в карман.

Она взмахнула бутылкой, как хлыстом, и обрушила на его затылок. Его лицо ударилось о стекло, затем он стал сползать, разбрызгивая кровь и виски.

Мне пришлось надолго отвлечь свое внимание от этого великолепного зрелища, чтобы перехватить руку Ильзы с пистолетом на пути к спине миссис Бикман. Одной рукой я ухватил ее запястье, затем подключил вторую и крутанул запястье наружу. Оружие упало на ковер. Ильза ударила меня ногой. Я пхнул ее на стену и вновь взглянул на миссис Бикман, как раз в тот момент, когда она опускала высокий каблук на тыльную сторону ладони Кенига, в которой был пистолет. Я многое пропустил и не знал, что в это время поделывал Кениг.

Миссис Бикман ногой подтолкнула ко мне пистолет. Я подобрал и его, и оружие Ильзы.

Потом она заметила:

— Я думаю, что это делает вас новым Главным Церемониймейстером.

Сама оперлась бедрами на спинку кресла и пригубила виски.

Я обратился к Ильзе:

— Садись и веди себя тихо.

Она усмехнулась.

— А если я не подчинюсь? Ты меня застрелишь?

— Да нет, но она может хватить тебя по голове еще одной бутылкой.

Ильза села. Миссис Бикман ухмыльнулась мне поверх стакана.

Я сказал:

— Если нужны слова, то я вам благодарен. Но, между прочим, не могли бы вы в качестве ударного инструмента использовать что-нибудь вместо виски?

— У них, должно быть, есть еще.

Она направилась к буфету и принялась обследовать его содержимое.

Я перевернул Кенига, чтобы дать ему больше воздуха. Он полностью не отключился, но не проявлял большого интереса к тому, что происходит.

— Сейчас его состояние совсем не соответствует статусу крутого парня, — обратился я к Ильзе. — И между тем в нем дьявольская уйма всяких снадобий.

И действительно, от него пахло, как в кабачке лесорубов в субботнюю ночь.

— Забинтуй ему затылок, чтобы остановить кровотечение.

Она встала и вышла из комнаты. Я передвинулся таким образом, чтобы следить, как она идет по коридору.

Миссис Бикман вернулась от буфета с непочатой зеленой бутылкой с этикеткой «Коллекционное».

Кениг разбирался в виски, не придерешься, даже если предположить, что напитки довольно часто применялись не по назначению.

— Налей себе, — предложил я, — но может оказаться, что большинство питья напичкано наркотиками.

— На самом-то деле у меня нет ни малейшего желания глотать что-то в такую рань.

Она отставила свой стакан, открыла бутылку и налила немного в другой, который принесла мне.

— Благодарю. Что там произошло в Ивайло этим утром? Как удалось найти трейлер раньше полиции?

— «Facel Vega» обнаружили на северном берегу пару часов назад. Это навело на мысль, что владельцы бросили машину и переправились через реку, так что все приступили к поиску к югу от реки.

Я кивнул.

— Так вот почему обошли это место вниманием. Какую часть озера исследовала полиция?

— Не знаю. Мне показалось, что у них трудно с людьми, и потому они не прочесали здесь дорогу. Я сказала Никонену, что сообщу ему, если на что-нибудь наткнусь.

Ильза вновь появилась в коридоре. Она несла аптечку первой помощи и бинты.

— Бьюсь об заклад, что Клода послали утопить автомобиль и раздобыть лодку.

Говоря это, я наблюдал за Ильзой.

Никакой реакции.

— После переправы пришлось бы идти пешком или, как вариант, угнать чью-то машину, — продолжал я.

— Но если у них есть хоть капелька здравого смысла, они не стали бы этого планировать, ведь тогда пришлось бы ехать по прямой до первого перекрестка — то есть до первого шанса скрыться, около восьмидесяти миль. Сцапали бы их задолго до этого.

Опять никакой реакции.

Я пожал плечами и покончил с виски. Это не помогло мне в полной мере набрать форму, нужную для участия в олимпийских играх, а если учесть, что не было ужина, завтрака, и вместо всего только доза хлоралгидрата, для этой цели потребовалось бы нечто большее, чем глоток виски.

Зато теперь я чувствовал готовность встретиться лицом к лицу со свежим воздухом.

Я оглядел комнату. Мне бы надлежало пробудить в себе желание обыскать прицеп, и будь я один, вероятно, так бы и сделал, несмотря на риск встретиться с Клодом, если тот в это время вернется.

Но будь я один, так все еще и сидел бы на кровати с Ильзой и ее пистолетом напротив. И без виски.

— Я готов.

Прихватив бутылку виски, я кивнул Ильзе, которая бинтовала голову Кенига.

— Передайте Клоду заверения в моем искреннем почтении.

Она подняла на меня глаза, пылавшие ненавистью.

— После всего, что случилось, я точно думаю, что ты все-таки один из них.

Так или иначе, на этот раз меня ее слова не задели.

Когда мы вышли, Элис спросила:

— Хочешь вести машину?

— Нет. Залезай и заводи. У них в прицепе может оставаться оружие, и в любой момент кто-нибудь может заявиться.

Я оставался около машины, с оружием в руках, до тех пор, пока она не завела мотор и не развернулась к выезду с просеки. Затем вскочил внутрь.

Она включила скорость и спросила:

— Куда теперь?

— Мне бы хотелось выбраться на дорогу.

— Чертовски правильная мысль, дружище, но я явилась, чтобы разыскать тебя, ты помнишь? Прежде, чем тобой займется полиция, я хочу знать, где мой брат.

Я медленно кивнул. Похоже, за последние двадцать часов я как-то отключился от проблем семьи Хомеров. Глупо с моей стороны, конечно.

Потом спросил:

— Как полагает Никонен, куда я делся?

— Он считает, что ты полетел в Швейцарию или еще куда-то. По крайней мере, так он говорит. Твой самолет где-то поблизости?

Я взглянул на два пистолета, которые все еще держал в руках. Один, принадлежавший Ильзе, маленький «Зауэр и Шон», женское оружие, оружие над эффективностью которого посмеиваются до тех пор, пока кому-то не случится направить его на вас. Другой был «браунинг», но я не мог сказать, тот ли, что я забрал у Клода, или другой.

Определенно пистолеты этой осенью в Лапландии вошли в моду.

— Поверни налево в низине, — велел я. Это вело нас к «Бобру», но что более важно, исключало возможность наткнуться на Клода, если тот возвращался из Ивайло.

Она заставила «фольксваген» тащиться дальше в клубах пыли и гальки, скрежеща коробкой передач.

— Твой самолет здесь?

— Да.

— Далеко?

— Держи в ту сторону.

Мне следовало обдумать некоторые моральные проблемы, а вот по этой части я не силен.

Надо было оценить значение того, что она совершила в эпопее по избавлению меня от верной смерти, правда с учетом скидки, что все было сделано не только ради моих прекрасных карих глаз, и определить, перевешивает ли оно нежелание Хомера видеть своих родственников. Если по-честному, то перевешивает. Но он оставил окончательное решение на мое усмотрение и обещал увидеться с ней через несколько дней.

Итак, по моему разумению самым важным оказывалось то обстоятельство, что я не собирался оставаться в здешних местах сколько-нибудь обозримое время, и если теперь же не растолкую ей, где ее брат, то имею шанс не сделать этого никогда.

Вероятно, она думала так же, если сумела обсудить с Никоненом мое будущее.

Кроме того, я собирался слетать на мое тайное озеро отчасти из-за того, что держать целый день «Бобра» там было много безопаснее, чем на Инари, а улетать из Финляндии до темноты я бы не решился, отчасти потому, что нуждался в дозаправке, и мой остров был единственным местом, где я мог бы это сделать… теперь.

Она спросила:

— Где мне остановиться?

— Еще около четверти мили. Послушайте, миссис Бикман, я могу переправить вас к нему, но лучше бы я отдал вам карту с координатами и пометками и вы наймете пилота в Рованиеми или в Хельсинки.

— А что не так с тобой?

— Я в розыске. Если вы полетите со мной, создастся впечатление, что вы мне помогаете бежать из страны.

— И это все? А как насчет ударов бутылками по голове?

— Они не в счет. Те люди, как и я, в розыске. Они не будут жаловаться.

— Ну ладно. Где твой самолет?

Я глубоко вздохнул.

— Это серьезное дело, миссис Бикман. Три человека за последние два дня убиты. Два самолета потерпели аварию. Финны думают, что дело в шпионаже, и я готов согласиться, что они правы. Но не могу понять, как все эти события между собой связаны. Зато я точно знаю, что пока никого не убил, хотя просто по удачному стечению обстоятельств, поскольку мне не раз пришлось в открытую размахивать пистолетом, а от этого до стрельбы — один шаг.

— Все так действительно серьезно?

— Да.

— Прекрасно. Раз теперь ты пришел к выводу, что твои дела серьезны, почему бы не переломить себя и не признать, что мои дела не менее серьезны?

— Вся эта чертовщина началась, когда женщинам предоставили право голоса, — буркнул я.

— Если я уязвила твою сатанинскую гордость, вытаскивая тебя из проклятого трейлера, ты всегда можешь вернуться и сдаться и начать все сначала. Перезрелая блондинка в адмиральском свитере, кажется, очень жалела, когда ты уходил.

— Они собирались спалить трейлер… вместе со мной.

Она задумалась, затем сказала:

— Это было бы верхом тупости. В такое время года они могли бы сжечь весь лес.

Я устало бросил:

— Остановите здесь.

Машина задергалась, это сопровождалось оглушительным грохотом в коробке передач. При этом она крутила рычагом переключения скоростей, словно замешивая пудинг. И резко бросила:

— Проклятые европейские машины!

Мы вышли. Она тут же заявила:

— Не вижу никакого самолета.

— Вы можете минуточку помолчать? — завопил я, — Конечно, его не видно. Иначе полицейские давно бы его отсюда утащили.

С трудом мне удалось взять себя в руки.

— Надолго вы наняли эту машину?

— Я не нанимала, я ее купила.

Мне бы следовало догадаться. Я уперся лбом в дерево и попытался кое-что обдумать. Затем сказал:

— Теперь послушайте. Если полиция обнаружит эту брошенную машину, то станет беспокоиться, что с вами случилось. И может даже прийти к выводу, что вы со мной, если начнут подозревать, что я еще не покинул страну. Но с другой стороны, никто, возможно, не начнет беспокоиться до полуночи, когда может всполошиться отель. И вы до этого времени должны вернуться.

Она нетерпеливо бросила:

— Клянусь, ты можешь толочь воду в ступе часами. Где самолет?

Я вернулся к машине, нашел бутылку виски и сделал большой глоток.

Это не слишком помогло, но зато здесь я сам принимал решения. Отогнал машину с дороги на дальнюю от озера сторону, чтобы не привлекать внимания, запер ее и зашагал к воде.

С востока веял легкий ветерок, небо было в перистых облаках с прогалинами и горизонт, если смотреть вдоль островов, был в дымке с припозднившимся туманом или, что вероятнее, с дымом от лесного пожара.

Мотор никак не хотел заводиться, а когда запустился, один цилиндр не развивал мощности, хотя бы на преодоление веса своего собственного поршня. Пока остальные цилиндры прогревались, я наметил курс поперек озера, затем разворот на юг, в запретную зону, передал карту миссис Бикман и погнал «Бобра». Он вяло разбегался, изрыгая резкие выхлопы.

Когда машина оторвалась от воды, я удержал ее близко к поверхности, и мы понеслись на бреющем, маневрируя между островами.

До моего озера было почти девяносто миль, так что сели мы незадолго до полудня. Я покружился над хижиной Хомера, чтобы он понял, что мы здесь, если сам был на месте. Затем высадил миссис Бикман на берег дожидаться, а самолет погнал к острову для дозаправки.

Я помнил, что там было около ста двадцати галлонов, и не хотел ничего оставлять. Что смогу — залью в баки, остальное загружу в задний отсек.

Но ста двадцати галлонов не было: в моем распоряжении оказалось лишь восемьдесят пять. Тридцать пять кто-то умыкнул.

Сначала я подумал о Хомере, но тот никак не мог истратить тридцать пять галлонов, даже если катастрофически нуждался в топливе на освещение и обогрев. Затем на берегу я обнаружил кучу пустых канистр. Единственным для этих мест средством, на котором можно переправить куда-то тридцать пять галлонов высокооктанового бензина, причем без канистр, была «Чессна» Оскара, вернее, была до вчерашнего дня.

И рассказать Оскару о моем тайнике мог Мика.

Я залил баки под завязку, все, что они могли вместить — около двадцати галлонов. Остальное разместил за последней переборкой. Потом наделал дыр в днищах пустых канистр и утопил их в озере.

Не следовало оставлять следов сверх тех, которых уж никак не избежать.

Затем направил самолет обратно к берегу, имея в баках горючего на четыреста морских миль, и все же с неприятным, зудящим чувством, что кто-то спер мой бензин.

Миссис Бикман ожидала на берегу в одиночестве.

— Никаких признаков его присутствия, — доложила она.

— Пошли к хижине.

— Будь он там, вышел бы сюда.

— Правильно. Но на худой конец мы можем у него стащить чего-нибудь поесть. Я пропустил и завтрак, и обед.

Она стояла на песке, слегка расставив ноги, руки уперев в бока.

— Ты уверен, что затащил меня туда, куда надо?

— Какого черта мне иначе понадобилось бы тащить вас сюда?

— Начинаю догадываться, и причем с отвращением.

У меня стало прорезаться понимание ее расположения духа.

— Вы, видимо, предполагаете, что после завтрака я планирую небольшое изнасилование. Должен сознаться — это единственный вид преступлений, в котором за последние несколько дней меня не заподозрили, так что с успехом можно наверстать упущенное.

По тропинке я зашагал к хижине. Когда я оглянулся, она стояла все там же.

— Если вся эта суета из-за того, что вы не умеете стряпать, то не волнуйтесь — я могу.

— Это звучит весьма учтиво и оставляет надежду, что какая-то порядочность у тебя все же сохранилась. А то я на сегодня уже досыта навоевалась, — надуто бросила она.

Я поморщился и зашагал дальше. На полпути вдруг вспомнил, что это в общем-то медвежий край, а я забыл забрать с собой с «Бобра» дробовик. Но у меня был пистолет Кенига… и его виски.

Если тринадцать пуль из браунинга «Н-P» не остановят медведя, я всегда могу предложить ему выпить.

Хижина была пуста — по крайней мере, Хомер отсутствовал.

Но его чемоданы все еще были сложены под окном, и на трех колышках вдоль стены висели три ружья.

— Узнаете багаж? — спросил я и пошел взглянуть на ружья. Одно было для охоты на оленей, калибр 7. Два других представляли пару прославленных дробовиков Парди: изделия ручной работы с чистыми, благородными линиями, без какой-либо вычурной гравировки. Четвертый колышек был пуст.

Миссис Бикман спокойно констатировала:

— Это его вещи, я сожалею о своих подозрениях.

— Хомер забрал ружье для охоты на медведей, действительно, он говорил, что отправится поохотится.

Спальный мешок был скатан и лежал под ружьями, но брезентовый чехол с него исчез.

— Долго он может отсутствовать?

— Он сказал — два-три дня. Это было два дня назад. Если он ушел вчера, то нужно ждать через пару дней.

Она обследовала картонные коробки, в которых я доставил ему продукты.

— Куда он направился?

— Невозможно даже представить! Он мог отойти отсюда всего лишь на десяток миль, но затратить половину времени из запланированного трехдневного путешествия: здесь исключительно дикие, непроходимые края.

Она выпрямилась, держа в руках три банки консервов.

— Хорошо, хоть он оставил достаточно продуктов, так что я могу ждать.

Я отреагировал очень резко:

— Черта с два вы можете. Вы здесь, среди диких лесов. Между прочим до ближайшей дороги вам за день не дойти, учитывая вашу обувь и все прочее. И это медвежьи края. Нет, нет и нет, если он не вернется к вечеру, по дороге за границу я высажу вас около Инари. Потом вы сможете раздобыть в Хельсинки какого-нибудь пилота, и за соответствующую сумму через пару дней он вас сюда доставит. Сожалею, но сам я не могу остаться.

— Ты думаешь, я буду в большей безопасности, если ты так поступишь?

Она взглянула на меня, сопроводив слова слабой кривой улыбкой.

— Ну, по крайней мере, по части медведей.

Она кивнула и взглянула на банки в руках.

— Сельдь, тушеное мясо и горох для вашей светлости.

Я махнул рукой.

— Пусть будет так.

Она нашла консервный нож и принялась за дело, добавив:

— И я остаюсь.

— Черт бы тебя побрал!

— Ты насильно затащишь меня в самолет и доставишь в Ивайло? — спокойно спросила она. — Только пальцем притронься ко мне, и я через суд заставлю тебя заплатить миллион долларов.

Я проворчал:

— Повторяю еще раз: не нужно было вам давать право голоса, — и вышел в поисках банки, которая заменила бы мне стакан, чтобы с помощью виски как-то привести мысли и чувства в относительный порядок.

Мы ели, и я поставил на печку старый, закопченный кофейник с водой.

Я никогда не понимал, как финнам удается варить лучший кофе в мире, даже из того сорта, какой был в моем распоряжении. До их стандартов мне было далеко, но все же удалось сотворить нечто вполне пригодное для питья. Общеизвестно, что англичане готовить кофе не умеют.

Потом мы расстелили спальный мешок на дверном пороге, сели на него и стали пить то, что получилось.

Ветер затих, среди суровых елей, хаотически разбросанных вокруг, воцарилась тишина и неподвижность, сродни затаенному дыханию, так вызывающая чувство одиночества.

— Ты любишь эти края? — спросила она.

— По-своему. Что-то вроде спокойных и основательных взаимоотношений без восторгов и громких восхвалений.

— Я чувствую, что эти леса в известные моменты могут быть изумительно колдовскими и таинственными.

Она задумчиво смотрела куда-то в глубь чащи, и я знал, что в его дебрях она видит своего брата; небольшую, плотную фигуру, которая всегда в полной гармонии с самим собой; видит, как он шагает с ружьем на изготовку, ведя какую-то собственную игру, пытается преодолеть дремучее, враждебное противодействие леса.

Я подлил себе виски в кофе.

— Исключительно таинственными. У лапландцев в ходу поверий в шаманов, ведьм и знахарей не меньше, чем в Конго.

Глядя на лес, я сделал маленький глоточек из банки. У меня было двойственное чувство к Лапландии. Я любил это вечное спокойствие деревьев, но вместе с тем был лишен всяческих амбиций, чтобы претендовать на исконно-врожденное чувство любви к нему, свойственное аборигенам. А летая над лесом, видел в нем огромное пространство, на котором невозможна аварийная посадка, и даже те просветы, которые вроде могли подойти для срочного приземления, оборачивались или огромными оврагами, или грудами валунов.

Миссис Бикман осведомилась:

— Значит, теперь ты собираешься бежать. За что тебя преследуют?

— Нокаутировал двух полицейских, захватил и угнал такси… Вы видели Никонена — зачем я ему нужен, он сказал?

Она слегка пожала плечами.

— О, тебя застукали с неким трупом, и ты исчез до окончания допроса.

— Да, так и было.

Я погладил кончиками пальцев ту сторону лица, которая тоже стимулировала кое-какие вопросы.

— Они подозревают тебя в убийстве?

— Не думаю. У меня не было оружия, из которого его убили, и я подкинул недурную версию, что пытался сообщить о случившемся, но телефон был неисправен.

— А он был неисправен?

— Конечно. Я сам его вывел из строя, когда понял, что меня вот-вот возьмут. — Я отхлебнул виски с кофе. — Нет, меня преследуют совсем не потому. Но задержание меня на месте преступления дает прекрасный повод загнать иголки мне под ногти. Они предполагают, что я кое-что знаю о происходящих здесь делах.

Она повернулась ко мне, удивленно приподняв брови.

— Ну хорошо, а что здесь происходит?

Я закурил и глубоко затянулся.

Беседа продолжалась.

— Основным занятием тех типов из трейлера была контрабанда золотых соверенов в Россию. Убитый был одним из тех, кто помогал им по эту сторону границы.

— Почему русских интересуют соверены?

— Одна из причин, по которым Британия продолжает их чеканить, — их удобно использовать как платежное средство в разных шпионских операциях на Среднем и Дальнем Востоке. Это международно принятая валюта имеет собственное золотое содержание и цену и не имеет никаких вызывающих неудобство и сомнение номеров, по которым, как в случае с банкнотами, можно проследить их движение. Контрабандисты ими пользуются по тем же причинам.

Как оказалось, кофе кончился. Пришлось вместо него налить чистого виски.

— Большинство международных преступных и шпионских организаций держится золотом, и в основном соверенами, если их удается достать.

— А как убитый был замешан в этом?

— Вейко? Он начал подделывать соверены, переплавляя их золото с медью и чеканя снова. Но не догадывался, что это делало его для международного сообщества врагом номер один: русским он стал поперек горла, в Швейцарии его тоже не любили. Ни у преступников, ни у шпионов симпатии он не вызывал, раз подрывал весь рынок соверенов.

Я покачал головой.

— Но он не утруждал себя подобными заботами. Вейко был убежден, что если ты жулик, то должен дурачить всех и во всем. Он был слишком бесчестным для порядочного жулика.

— Прошу прощения, не поняла?

— Преступники — честнейшие люди. Им приходится быть такими, имея дело друг с другом, когда нельзя заключать какие-либо письменные обязательства. В преступном мире вы не продержитесь на обмане и пяти минут, в то время, как в большом бизнесе это вполне возможно: разрыв контрактов, некачественные товары, подставка под судебное преследование.

Она задумчиво кивнула.

— Что-то в этом роде я предполагала. А что же случилось с пилотом, который погиб?

— Не знаю, как он в это влип, но полицейские раздувают чертовскую кутерьму вокруг расследования аварии. Он, разумеется, переправлял соверены для Вейко, но вот аварию ему скорей всего подстроил последний пассажир, которого он где-то подобрал. Никто не знает, кто это был и куда направлялся.

Она опять согласно кивнула.

— У тебя есть сигарета?

Я дал ей одну и поднес огня. Потом она спросила:

— А ты каким образом замешан в этом деле?

— Я? — я воздел руки к небесам. — Судья высший и праведный, я обретаюсь здесь только как случайный свидетель событий.

— Темная лошадка! — резюмировала она в манере старинных, почитаемых семейств Вирджинии. — Только ты знаешь о золоте, соверенах и преступниках многовато для того, чтобы выглядеть невинной овечкой. И увернулся от ареста. Теперь мне понятна точка зрения полиции. Я бы держала тебя под подозрением каждый раз, когда в округе пропадает молоко для кошки.

— Но что поделать, если я сообразительнее лапландских полицейских?

— И к тому же скромнее…

Я тщательно затушил сигарету.

— Давайте просто согласимся с тем, что Лапландия — это маленький район. Так что события, связанные с полетами, рано или поздно коснутся меня, так или иначе. А я хотел бы только знать, кто подстроил аварию Оскару Адлеру. И обеспокоен, что полиция отвлекается, упираясь в меня. Так что я отбываю.

Она долго и тщательно меня разглядывала.

— Не сомневаюсь, что твои мотивы не хуже, чем у короля Артура. Но где ты приобрел сноровку так легко ускользать от полиции? 

Я встал.

— Полагаю, мне лучше заняться кое-каким ремонтом самолета. Увидимся позже. И не вступайте в разговоры с незнакомыми медведями.

Она следила за моим уходом с устойчивым недоверием во взгляде.

На озере я вскрыл капот «Бобра», затем запустил мотор. Тот все еще нуждался в помощи одного из цилиндров. Через несколько минут я остановил двигатель, забрался на поплавок и приложил руку к каждому из девяти цилиндров по очереди. Только один не обжег меня: пятый, левый снизу. Пока машина остывала, я выкурил сигарету. А вывернув свечи пятого цилиндра, убедился, что они грязны, как Брайтон воскресным вечером. Я почистил их зубной щеткой и промыл в отлитом для этой цели бензине, потом завернул обратно. Затем в том же бензине промыл масляный фильтр. Этим я исчерпал свои возможности еще чем-то помочь мотору.

Однажды, в недалеком будущем, я отошлю мотор обратно в компанию «Пратт энд Уитни», и они смогут возить его по аэропортам с рекламной медной табличкой, гласящей: «Этот мотор действительно работал в том состоянии, в котором вы можете его видеть, обеспечивая работой мистера Кери. Если вы такой же безрассудный идиот, то моторы „Pand W“ могут спасти и вас».

Что правда, то правда, спасибо им.

Дело шло к пяти часам. Случайный проблеск солнца умирал над деревьями в дальнем конце озера.

Со стороны хижины донесся слабый отголосок двух выстрелов.

Поначалу я нахмурился, затем решил, что это может быть сигнал сбора или что-то в этом роде, и принялся пристраивать капот на место.

Когда я пришел к хижине, Элис ждала возле двери с двумя черными тетерками, лежащими рядом, а один из дробовиков Хомера подпирал стену.

— Острый нож есть? — спросила она.

Я отцепил «фарберин» от ботинка и передал ей.

— Ты подстрелила эту пару? — спросил я, и, конечно, вопрос не отличался глубиной и содержательностью.

— Да нет, они сами пришли ко мне и одолжили ружье, чтобы совершить акт самоубийства. Все Хомеры обучены стрелять и… готовить.

Она с сомнением посмотрела на «фарберин». Тот был так же схож с кухонным ножом, как самурайский меч с ножом для разрезания бумаги.

— Меня охватывает ужас, когда я думаю, чему тебя учили, Кери. Ну ладно, ты не чувствуешь, что настал час коктейлей?

Я вытащил бутылку, банки-стаканы и налил ей виски.

Она была без жакета, рукава блузки из чистого шелка закатаны, и руки делали свое дело с тетерками, управляясь с ножом изящно и рационально. Ощипывая и потроша дичь, она стояла на коленях на спальном мешке.

Время от времени Элис распрямлялась, разминая спину, и ее грудь четко проступала сквозь блузку.

Я прислонился к дверному косяку, потягивая виски и наблюдая. Спустя некоторое время она взглянула на меня.

— Балдеешь?

Я кивнул.

— Фантастика.

— Тебе нравятся хозяйственные женщины?

— Ну, не за этим я следил…

Она повела бровями и вернулась к работе, ни чуточку не смутившись.

Ничто и никогда не сможет выбить эту женщину из колеи, если она занята работой, которая, по ее мнению, должна быть сделана. Например, ощипывание тетерок или прочесывание закоулков Финляндии в поисках брата. И ничто ее не свернет с пути. Она была из того сорта женщин, которые преодолевают трудности с высоко поднятой головой. А затем нанимают самых классных мужчин, которые обеспечивают классные условия для высоко поднятой головы и преодоления еще более крутых трудностей.

Я курил и следил, как она покончила с разделкой дичи, уложила ее в жаровню с консервированным луковым супом в качестве соуса и поставила жаровню на печку. Поискав вокруг, я нашел керосиновую лампу, зажег и подвесил на шнур, конец которого Хомер закрепил на потолке.

За окнами закат достиг стадии, когда вся цветовая гамма стала быстро тускнеть. Деревья становились черными, небо — серым, земля — черно-серой.

Я внес дробовик Хомера, почистил его и повесил обратно на колышек. Потом долил виски всем присутствующим и закурил.

К этому времени я уже знал, что Хомера сегодня не будет, но мне недоставало храбрости сказать ей об этом. Может быть, я заблуждался. Может, он принадлежал к тому сорту людей, которые обожают ночью продираться через лапландские леса, одолевая не больше трети мили в час и через каждые пятнадцать шагов обдирая себе лодыжки.

Мы ели тетерок, и это была лучшая еда с тех пор, как я устроил себе прощальный банкет по поводу фиаско с никелем. Я что-то пробормотал по этому поводу.

Она только кивнула и спросила:

— Когда планируешь отбыть?

Я взглянул на часы.

— Около девяти, наверное.

— Куда полетишь?

— В Швецию или Норвегию.

Я еще не решил куда. Всем известно, что у меня есть кое-какие связи в Швеции, так что Норвегия предпочтительнее.

С другой стороны, ближайший норвежский город — Киркинес, на северном берегу, и местные власти наверняка предупреждены и готовы меня выследить. Еще одним немаловажным обстоятельством было мое желание оставаться неподалеку от Лапландии, чтобы быть в курсе, когда станет безопасно вернуться.

Никонен будет вынужден выстроить действительно серьезные обвинения, если захочет добиться моей выдачи.

Я не думаю, что он много выжмет из «уклонения от ареста» до тех пор, пока для ареста не будут представлены серьезные основания.

И норвежские власти не слишком трогает традиционное «подозрение в шпионаже» — слишком это пахнет политикой.

Так или иначе, я всегда могу прикинуться, что работаю на НАТО, и им, вероятно, понадобятся годы и годы, чтобы найти кого-то, кто поклянется, что это неправда.

— Оттуда ты найдешь, кто убил того пилота? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Все же больше шансов, чем здесь из тюрьмы. И я могу вернуться в любой момент.

— Да ну? — она скептически ухмыльнулась.

— Если почувствую в этом необходимость.

— Но ты же просто…

— Да, я убегаю. Но только примите во внимание — вы путешествуете налегке. И не таскаете с собой свои вирджинские владения. Все, что есть у меня — это самолет. Ладно, он чертовски хорош, чтобы драпануть куда-нибудь, но в то же время его очень трудно спрятать. Если Никонен задумает его конфисковать, это заставит меня вести изнурительную войну с чиновниками от Правосудия, чтобы его вернуть. И его придется продать, чтобы отстаивать свои права.

— Но даже продажа «Бобра» не принесет мне достаточно средств, чтобы защитить себя и в таком пустяковом деле, как плевок в неположенном месте.

— Сочувствую, — она протянула мне банку. — Хотелось еще немного виски.

Я налил, потом вдруг заявил:

— Сегодня вечером он не вернется, как вы догадываетесь.

Я сделал выпад: теперь настало ее время принимать удары. Укол Короля Артура.

Она просто кивнула и сказала:

— Догадываюсь. Я слегка прогулялась по лесу сама. И представляю, что здесь происходит, когда становится темно.

Я покачал головой и снова долил себе виски.

Она встала, отошла, села на спальный мешок и вытянула перед собой ноги, положив одну на другую.

Лампа слегка шипела, разбрасывая лучи желтого цвета. 

— Ты хочешь забрать его в Америку? — спокойно спросил я.

Она оперлась на стену и прикрыла глаза.

— Состояние.

Я открыл было рот сказать, что наверняка должно быть что-то поважнее, но не промолвил ни слова.

Если она не желала о чем-то рассказывать, следовало воздержаться от расспросов. Сейчас я уже кое-что знал о ней.

— Ты сама в бегах из Вирджинии?

— Да, несколько последних месяцев.

— Из-за чего развод?

Она открыла глаза и выпрямилась.

— С какой стати я должна тебе это докладывать?

— Ни с какой, миссис Бикман. Но о чем еще мы будем беседовать до девяти?

Она опять оперлась на стену.

— Мне не нравилось его хобби — другие женщины.

— Претензия звучит вполне убедительно.

— Было заявлено, что он не мог выдержать тягот супружеских обязанностей с богатой женщиной. Что должен был как-то обозначить свою независимость или что-то в этом роде.

Неожиданно голос ее надломился.

— Человек, видимо, свихнулся, — прокомментировал я, — от всего этого, от тебя и от денег тоже.

Она опять открыла глаза и лениво улыбнулась.

— И как это ты вычислил?

— Я всегда верил, что могу продраться к большим деньгам без нанесения ущерба своим фундаментальным концепциям по части отношения к женщине.

— Ты не знаешь самой первой заповеди насчет денег.

— Просвети меня.

— Хватай, когда дают. Позавчера я предлагала тебе самолет, ты дал мне от ворот поворот. Сегодня я получила то, чего хотела… За сколько? Пятьдесят долларов?

— Зато ты готовила. Впрочем, может ты и права, — я пожал плечами. — Тогда я должен был отбиваться, сжав зубы. Но ты, конечно, все еще можешь подарить мне новый самолет.

— Я уже получила, что хотела: я — здесь. Самолет был приманкой.

— О, я догадывался. Может быть, проблемы мистера Бикмана заключались в том, что он приманку заглотил.

Она глубоко вздохнула и спокойно сказала:

— Дай мне сигарету.

Я подошел. Мой взгляд был привлечен движением ее обнаженной руки и слишком долго на этом зрелище задержался, чтобы скрыть от нее. Голова аж заскрипела на своих петлях.

— Довольно, — сказала она, взяв сигарету. — Закончим разговор на эту тему.

— Ты все еще должна мне пятьдесят долларов, — сказал я, поглаживая щеку. — Должно быть, для тебя весьма печальное обстоятельство.

— Все, игра закончена.

Я протянул спичку.

— Я лишь усвоил правила игры насчет денег.

Она сделала затяжку и расслабилась, потом улыбнулась.

— Ты не очень-то понятливый человек, Кери. Чего ты действительно хочешь от жизни?

Я сел рядом. Она вполне непринужденно развернулась так, что голова легла на мое плечо.

Я нежно провел рукой по ее волосам.

Хижина превратилась в тихое уютное прибежище.

— Я хочу найти никель, — ответил я.

Она подняла глаза и посмотрела на меня с кислой улыбкой.

— Не золото или алмазы?

— Просто никель. Я слышал, что какие-то люди разбогатели, разыскав обычную нефть.

— И что ты будешь делать, найдя его?

— Куплю себе новый самолет или два. Может действительно сумею основать компанию.

Она придвинулась еще ближе, и грудь ее плотно прижалась к моей, вызывая жгучее желание, волосы волшебно светились прямо перед глазами. Я хотел ее. Это была не бешеная страсть изголодавшегося по женскому телу мужика, но очень сильное влечение к существу, вдруг ставшему близким и желанным. Может быть от одиночества, но не от того, которое вызывает дикий девственный лес или сама дремучая Лапландия. И может быть потому, что она несла в себе свое собственное одиночество.

— Когда все окончится, может я и куплю тебе самолет, — полусонно пробормотала она. — И смогу заработать на этом. Мне кажется, на тебя можно поставить, риск будет в пределах допустимого.

Я приподнял ее голову и поцеловал, ее тело слилось с моим, сильное и податливое одновременно. И, казалось, за пределами хижины ничего не осталось.

Вдруг она решительно отпрянула, присев на корточки, внимательно взглянула на меня своими широко открытыми глазами, и в этот миг в них не было и намека на поволоку или чувственную дымку.

— То, что я развожусь, — мрачно заявила она, — совсем не означает, что мной можно овладеть одним нахальством и напором.

— Я знаю. Мне, например, будет предъявлен иск на миллион долларов.

— И не груби мне, Кери. Я могу взять и значительно больше.

— Согласен, можешь.

Я потянулся к ней и ласково провел кончиками пальцев по резкому излому ее рта.

Она вдруг вся затрепетала, но снова взяла себя в руки.

Я сказал:

— У тебя хватает мужества, а по рассудительности ты, может быть, первая в Соединенных Штатах. Будь это не так, деньги завладели бы всеми твоими помыслами сильнее, чем любой мужчина.

— Ты откупаешься, расточая примитивнейшие комплименты, — Настороженность в ее глазах исчезла, — Типичный представитель отчаянных и самонадеянных хвастунов, вот почему, я думаю, в твою фирму стоит вкладывать деньги. Впрочем, ты ведь здесь только до девяти часов.

Она лениво улыбнулась.

— Я думаю, большой бизнес часов не наблюдает.

— Ты кое-чему учишься, Кери, учишься.

Она медленно прильнула ко мне, я к ней.

И снова это не было вспышкой изголодавшейся тоски, просто некая нежная сила одолевала одиночество и направляла к великому успокоению.

Позже она сонно заметила:

— У нас неплохо получается, Кери.

Я стал искать в темноте свои сигареты.

В пламени спички я поглядел на нее. Глаза Элис были закрыты, она лениво улыбалась в богатой россыпи серебряных волос, ниспадающих на обнаженные плечи.

— Это нам не поможет, — сказал я и затушил спичку. — В такой войне мне не победить. Даже не в этом будет проблема. Мы не сможем встречаться достаточно часто. Я буду постоянно в Рованиеми, или Киркинесе, или канадском Доусоне, а ты еще где-нибудь.

— Но ты не будешь там все время?

— Работа может заставить. Я пилот геологоразведки.

— У тебя может быть собственный парк самолетов. Ты будешь только руководить.

Я мягко заметил:

— Ты все еще пытаешься меня купить.

Она неожиданно всхлипнула и зло бросила:

— Будь ты проклят, Кери!

И потом:

— Так обязательно должно быть?

Я достал сигарету. Красная вспышка высветила округлость обнаженного плеча и роскошную массу волос.

Я ответил, тщательно подбирая слова:

— Что-то не слышал я, что ты готова отказаться от Вирджинии.

Она тихонечко заплакала во тьме, словно где-то далеко в лесу раздался зов отчаяния, которое ни мне, ни кому-либо другому не было дано облегчить.

Еще немного погодя она заговорила:

— Да, я поняла, что все время пыталась победить.

Ее рука нашла мою и взяла сигарету.

— По крайней мере, ты позволишь купить тебе самолеты?

Я притянул ее к себе и погладил волосы.

— Ну-ну. Потише, солнышко мое, мне вовсе ничего не нужно, чтобы каждую секунду помнить о тебе.

Она опять всхлипнула:

— У меня нет ничего, кроме денег, чтобы подарить тебе.

— Пятидесяти долларов достаточно.

Спустя мгновение она смеялась, но уже умиротворенно.

— И все-таки ты страшный хвастун, Кери. Но ты мог бы управляться с группой самолетов.

— Это не так просто. Люди не пойдут к человеку только потому, что он владелец самолетов, они захотят узнать, как я стал владельцем. И придут наверняка, если узнают, что я заработал на самолеты находкой никеля.

— Ты уже обдумываешь, как сделать следующий миллион.

— Что-то вроде этого.

— Так, кое-что я о тебе узнала.

Она перегнулась через меня, затушила сигарету на полу и снова меня обняла.

Элис заваривала кофе на печке, когда возле хижины кто-то упал, подходя к двери.

Она резко повернула голову, и в глазах мелькнула надежда и, может быть, слабая тревога.

Я отрицательно покачал головой, Хомер был не тот человек, чтобы падать перед собственной дверью.

А сам шагнул туда, где висела моя куртка с пистолетами в карманах.

Дверь открылась и Джад приветливо и бодро заявил:

— Ну вот, я и надеялся вас здесь застать, — так запросто, как будто просто заскочил в бар клуба.

— Сюда очень долго добираться, — добавил он, входя в хижину и закрывая дверь.

По части длительности путешествия он был прав.

По-видимому, это составляло больше двадцати миль по прямой, причем последние четыре часа — в темноте.

На нем была куртка рыжей кожи поверх темно-серого костюма, на ногах вымазанные в грязи ботинки из свиной кожи на толстенной подошве.

Джад поклонился миссис Бикман..

— Приветствую. Надеюсь, я не помешал?

Она взглянула на него, потом на меня.

— Ты ждал гостей?

— Я — нет, — твердо заявил я и повернулся к Джаду: — Как это ты узнал, что я здесь?

— Да я и не знал. Полицейские считали, что ты улетел в Швецию. У меня не было надежды отыскать тебя там, так что я использовал шанс, что ты явишься к своему тайнику с топливом. А больше и искать-то негде.

— Как ты разузнал о нем?

— Кто-то упоминал при мне. Не помню кто, — он хмыкнул. — Секретная служба не делится с посторонними источниками информации.

Миссис Бикман спросила меня:

— Он тоже часть этого бизнеса?

— Догадываюсь, что, скорее всего, так оно и есть.

Я задумчиво оглядел Джада:

— Он представляет Британскую секретную службу. Я не могу уразуметь, у них-то что за корысть в этом деле.

Джад одарил меня печальной, укоряющей улыбкой:

— Упоминание профессии и все такое — признак дурного тона.

Миссис Бикман сказала:

— Ну, ладно, если хочешь звездануть бутылкой этого типа, действуй сам. Я не собираюсь встревать в дела двух англичан. Не желаете кофе? — обратилась она к Джаду.

Он расстегнул молнию своей куртки.

— Очень мило с вашей стороны. Чашечку, пожалуйста.

Джад вынул обшитую свиной кожей фляжку, носимую на поясе, с преогромной крышкой-чашкой, открутил ее и передал, чтобы ему наполнили.

— Большое спасибо.

Уселся он на нераспакованный чемодан Хомера.

— Хорошо, — угрюмо буркнул я, — чего ты хочешь?

— Только пару вопросов.

Он потягивал кофе, ухмыляясь в мою сторону.

Обнаружение Кери достойно завершило его трудовой день.

Я все еще не знал, как это может меня коснуться.

Миссис Бикман осведомилась:

— Может, мне прогуляться?

— Нет, — мгновенно отреагировал я. — У меня с этим типом никаких частных дел.

Джад пожал плечами, улыбаясь с покорной безнадежностью.

— Если вы настаиваете…

— Ну ладно, тот факт, что вас арестовали, заставляет полагать, что вы, должно быть, знаете кое-что о делах, которые здесь творятся.

Знак вопроса он обозначил бровями.

— Я знаю о функционирующем канале перевозки соверенов и что этим делом занимались Кениг, Вейко и Адлер.

— Да, что-то в этом роде. Ладно, вы очевидно знаете сколько и мы, — оптимистично заявил он.

— Могу я спросить — вы в какой-то мере содействовали этому бизнесу?

— Ни в коем случае.

Он задумчиво кивнул.

— Вы должны дать мне честное слово, что это так.

Это меня задело.

— Ты можешь принять мои слова на веру или считать их ничего не стоящим мусором, мне это абсолютно безразлично.

— Ну, ладно, — он внимательно рассматривал свой кофе.

— Вот вам второй вопрос — можете вы нам помочь?

Внезапно я почувствовал легкий озноб, казалось, что-то знакомое всплыло из давних-давних лет.

— В чем дело? — спросил я.

Он покосился на миссис Бикман. Ему ненавистна была мысль объясняться со мной перед ней, но я не представил ему выбора. Кроме того, теперь понадобился бы бульдозер, чтобы от нее избавиться.

Она наблюдала за нами зачарованным взглядом с выражением полного недоверия.

— Так, в чем дело? — повторил я.

Джад сказал:

— Есть некий человек по ту сторону границы, его мы предполагали забрать сегодня ночью. Я собирался воспользоваться «Остером». Теперь меня интересует, не возьмешься ли ты?.

В хижине воцарилась тишина, какая возникает при находке в вашем присутствии неразорвавшейся бомбы.

Миссис Бикман осведомилась:

— Вы предлагаете ему лететь через русскую границу?

— Э… да. Правильно, — и он ей улыбнулся и добавил: — Это не так уж сложно.

Я отрицательно покачал головой.

— Не вижу в этом смысла. Зачем нужно забрасывать человека через границу для выполнения этой задачи? Вы не можете перекрыть русскую часть канала, что бы не предпринимали.

— Это очень длинная история, — он взмахнул рукой, чтобы показать, что он искренне хочет рассказать ее, но слишком ограничен временем. — Но вам понятны мои трудности?

— Да, уловил, — ответил я, — И вижу еще одну: лететь я не собираюсь.

Он кивнул.

— Вопрос жизни и смерти, вы же знаете.

— Но не для меня.

— Вы решительно против?

— Да, я против. И кое-что еще: ты, видимо, просил Лондон навести справки обо мне, прежде чем обратиться с этим предложением.

— Я сделал это. Мы обнаружили, что раньше вы были одним из нас. Недурное совпадение, верно?

Некоторое время никто не произносил ни слова.

Джад внимательно рассматривал свой кофе. Миссис Бикман с любопытством меня изучала, словно я был образчиком новой весенней моды, а она не уверена, что поймала его основную идею.

— А я думала, что ты просто раскаявшийся контрабандист или что-то в этом роде, — заявила она. — Ты же, оказывается, скрытная бестия с двойным дном, Кери.

Джад захихикал.

— Приятно слышать.

Он встал и еще налил себе кофе.

— Напомни о золотых днях молодости, — угрюмо бросил я.

— Так же ли весело сверкает солнце, отражаясь от массивных моноклей чиновников, устремляющих свой взор через Сент-Джеймс-парк? Они все еще заведение называют «Фирмой», и тебя — купцом, а людей дома — запасными игроками?

Джад улыбнулся.

— Там хранят старые традиции.

Миссис Бикман:

— Ты был шпионом?

Джад замигал, и я вспомнил извечную ненависть к этому слову.

— Не совсем так. Во время войны я был одним из их пилотов, доставляющих агентов в любую точку Европы и забирающих их обратно.

Миссис Бикман спросила:

— И что случилось?

— Я сгорел.

— Почему?

— Спроси его, — ответил я. — Он только что получил сообщение из Лондона.

Джад улыбнулся мне скупой печальной улыбкой, затем стал излагать быстро и без выражения:

— Когда-то давно он доставил агента в Финляндию, а потом отказался лететь и привезти его обратно, заявляя, что агент был «двойником», перебежавшим к немцам.

Так что пришлось послать еще кого-то, и тот уже никогда обратно не вернулся. После этого решили, что Кери был пойман немцами и выкупил свою свободу, предав агента, которого только что доставил.

— Известно, что такие вещи случались, — добавил он.

Я кивнул.

Миссис Бикман взглянула на меня:

— И что? Что действительно случилось.

— Теперь это не имеет значения. Все было очень, очень давно.

— Это имеет значение для меня! — Подбородок вздернут, глаза мечут молнии.

Я взглянул на Джада. Тот медленно пожал плечами.

— Продолжайте, если хотите. Мне самому хотелось бы послушать.

Он взглянул на часы.

— У нас есть время.

— У нас есть время, причем ничем на белом свете не ограниченное.

Он улыбнулся.

Меня прорвало:

— Это случилось во времена осуществления операции «Противовес», чуть раньше, чем наступило твое время, Джад, хотя, возможно, ты о ней слышал.

Он вежливо кивнул, а я продолжал:

— Это была идея министерства иностранных дел Британии, противодействовать расширению сферы влияния России после войны.

Они догадывались, что неизбежно случится: каждая страна, которая будет освобождена от немцев Россией, в результате окажется в коммунистическом блоке. Так что во второй половине 1943 приступили к осуществлению операции «Противовес».

Забрасывая агентов в страны, куда русские вероятнее всего должны были вторгнуться, им поручалось установить контакты с наиболее консервативными кругами и нацелить их на готовность первыми образовать правительство. При этом гарантировалось, что Британия немедленно признает это правительство и так далее.

Миссис Бикман сказала:

— Не очень-то это было эффективным, правда?

Я пожал плечами:

— Ну почему же, Австрия могла отойти в коммунистический блок. Может быть, и Финляндия. Именно здесь я и появился.

Я прибыл со Шпицбергена на стареньком «нурдине» норвежского производства, самолете с лыжным шасси, мобилизованном из Канадской легкой авиации. Без радио, без радара, с одним магнитным компасом, который в этих широтах показывал что угодно, но не направление меридиана. Но все же был десятисантиметровый радарный приемник.

Посадку мне было предписано осуществить в заливчике замерзшего озера Инари. Человек, которого я должен был доставить, мне был известен под именем Хартман.

Вследствии того, что нас собрались направлять в суровую, дикую страну, SIS[16] сподобилась и послала нас пройти кое-какие курсы Исполнителей специальных операций (ИСО). Там мы изучали приемы выживания в дикой местности, быструю стрельбу, приемы саботажа и искусство общения с местным населением.

Традиционно выпускники курсов ИСО, которые в сущности были частью содействия структурам сопротивления во Франции и прочих странах, считались в SIS неотесанными и грубоватыми.

Специалисты SIS не взрывают мостов, они только наблюдают за ними и оценивают, когда, каких и сколько через них прошло войск, и из этого они делают вывод о том… почти обо всем, что могло вас интересовать.

И все же эти умники не смогли вычислить, что Хартман столь же прямолинеен, как скрепка для бумаги. Ребята из ИСО не слишком доверяли ему, но никто их мнения не спрашивал.

Я тоже не доверял ему, но и меня никто не спрашивал. А вышло, что я был прав. Однако обнаружилось, что правоты недостаточно.

Полет в Финляндию в феврале 1944 года был бесконечно длинным мероприятием, осуществлявшимся в жутком холоде и темноте. В это время года солнце вообще не появляется весь день, и единственный промежуток, которого надлежало избегать — это пара часов сумерек около полудня. В это время вряд ли кто отваживается летать туда-сюда, и все-таки появился и стал нас сопровождать ночной истребитель Люфтваффе. Больше всего меня беспокоило, что он не пытался нас атаковать, хотя считалось, что в войну стреляют.

Я все еще был не в своей тарелке, когда достиг Инари, и потому при посадке не стал приближаться к берегу вплотную. Самолет остановился в сотне ярдов от него, и Хартман как раз начал выбираться из машины, когда нас атаковали.

Они бы должны были стрелять — на расстоянии сотни ярдов огонь из пулемета накрыл бы моего «норвежца», как рождественскую индейку, и Хартману следовало прыгать обратно. Тем не менее он бросился прямо в руки гестапо, и они не стреляли.

Стрелял я. Я выпустил очередь из «стена», которая разнесла окно кабины, расщепила расчалки левого борта и уложила полдюжины немцев. Но в Хартмана я не попал. Потом я стал выбираться из этого ада.

На этот раз ночной истребитель попытался меня достать, но он не был в таком отчаянном положении, как я, и не готов был спуститься в этой темноте до двадцати футов над морем и что-то еще делать на такой высоте.

Я закурил.

— Итак, когда я вернулся, мне просто вежливо отказались поверить. И когда месяцем позже я отказался отправиться за Хартманом, — это подкрепило недоверие. И погубило парня, посланного вместо меня.

Я встал и хотел налить еще виски, но не стал. Эта попытка заглушить память о мальчишке-норвежце восемнадцати лет мне бы не помогла.

Джад согласно кивал, мягко и ритмично.

— Я представляю себе, что они отнеслись с недоверием к вашей истории, так как это бы значило, что Хартман стал в 1944 году агентом нацистов, — задумчиво произнес он.

— И, конечно, в конце войны люди так не поступали. Я понимаю их точку зрения.

Я покачал головой.

— Я тоже никогда не понимал, почему он так поступил. Мне это казалось безумием. Вернувшись в Финляндию после войны, я пытался напасть на его след. Осталось очень мало немецких архивов, но мне удалось установить, что он оставался в Ивайло около месяца. Затем немцы попытались переправить его по воздуху на юг, по крайней мере, я обнаружил запись о пассажире инкогнито, опекаемом Абвером — немецкой разведкой. А Абверу особо нечего было делать в таком маленьком местечке, как Ивайло.

Самолет пропал без вести, и я считал, что Хартман мертв. Лишь несколько дней назад выяснилось, что случилось. Видимо, он вынудил пилота приземлиться на замерзшее озеро. Вот это. — Я кивнул в сторону двери.

— Потом он убил пилота. Тело все еще в самолете на дне озера. Значит, он продал и немцев тоже. Но почему? Какой магнит притягивал его сюда, да еще в середине зимы. Это кажется еще большим безумием.

Джад кивнул.

Последовала долгая пауза. Затем мисс Бикман обратилась к Джаду:

— Ну хорошо. Вы верите ему?

Тот ответил:

— Должно быть, он говорил правду. Теперь это не имеет значения.

— Как не имеет значения? — она испепелила его взглядом. — Как вы можете так говорить?

— Он прав, ты должна понять, — поддержал я Джада, — Это действительно не имеет значения.

Она удивленно переводила взгляд с одного из нас на другого. И в конце концов протянула:

— Все-таки до меня не доходит. Это и есть старая замечательная британская идея честной игры?

Я сказал:

— Кто тебе сказал, что деяния секретной службы должны быть честными?

Джад опять согласно кивнул.

— Просто секретными, — констатировал он, — и конечно эффективными.

После долгой паузы, пока она продолжала таращиться на нас, Элис встряхнула головой.

— Нет, это до меня не доходит.

Я заявил:

— Я никогда и не ждал от этой организации честной игры. Как не ряди секретные службы в белые одежды, все они представляют собой натуральный гангстеризм. Как только они начинают действовать — все противоречит закону. Что здесь может быть честным и справедливым? Где правила? Это только секретно, вот и все. Служба держит свои успехи и ошибки в секрете. SIS, несомненно, совершает множество ошибок; так случилось, что я — одна из них. И я не ожидал, что они явятся в Финляндию после войны и начнут расспрашивать: это случилось? или может быть то? Им это не нужно. И я всегда знал, что нечто вроде этого может случиться, и никогда не полагал, что игра будет честной.

Джад добавил:

— Чтобы продолжать служить в SIS, это нужно принимать во внимание.

Миссис Бикман заметила:

— Вы, должно быть, здорово преданы делу.

— Просто наемник, — вставил я, — не задает вопросов о том, что делается. Его не для этого нанимали.

— А для войны, только лишь для войны, — кивнул Джад, — При условии, конечно, если вы их выигрываете и собираетесь писать мемуары.

Он вытащил из нагрудного кармана металлический контейнер, из него извлек сигару, сорвал обертку и начал внимательно ее оглядывать, как бы ища материал для еще более потрясающих откровений.

— Несомненно, — продолжил он, — должно быть достаточно трудно, когда вас вышибают из седла.

Я сказал:

— Не то слово, уверяю вас. Ты оказываешься человеком без прошлого. В 1945 году у меня не было ни послужного списка, ни летного формуляра. У меня не было даже летной лицензии. Мне нужно было начинать все сначала. И это наполовину объясняет, почему я здесь. Все это мне пришлось проделать здесь, в Финляндии, с нуля. Хотя, между прочим, осмелюсь предположить, SIS была рада услышать, что я летаю в горах при отвратной погоде.

Джад кивнул.

— Была, я понимаю. Вы оказались какой-то сомнительной, неприятной, незавершенной ниточкой. А теперь, обратите внимание, — стал он пояснять миссис Бикман, — после того, как его вышвырнули, сегодня мы просим его вернуться, и не потому, что признали ошибку, еще раз подчеркиваю, а только потому, что просто в нем нуждаемся. Так что мы предлагаем альтернативу: вы продолжаете рисковать, и вас могут подстрелить или засадить за решетку. Кроме того, если все просочится наружу, тогда, в лучшем случае, ваша карьера в Финляндии полностью рухнет; другой вариант полностью меняет ситуацию — только нужно нам помочь.

Он сунул сигарету в рот и начал делать пассы зажигалкой перед своим носом.

— Теперь вы не можете назвать это честной игрой, верно?

Она медленно отрицательно покачала головой.

— Нет, я не могу признать это честной игрой. Я думала, что встречалась с достаточно запутанными делами на Уолл-стрит, однако… Между прочим, вам изложили чертовски серьезные причины, почему Кери не может принять ваше предложение.

Я вмешался:

— Он орешек покрепче, чем ты думаешь. Ведь он только что склонял меня согласиться, что не в моей компетенции определять, кто желал попасть в руки врага, а кто был столь малодушен, что испугался туда попасть.

И ухмыльнулся Джаду:

— Все правильно — считай, что не моего ума дело определить, кто прав, кто виноват. И все-таки это не главная причина, по которой я не лечу.

Он вынул изо рта сигару.

— Так в чем же дело?

— В Финляндии.

Он сунул ее обратно.

— Да?

— Я кое-чем ей обязан. И думаю, что этот долг не согласуется с твоим мероприятием.

Он снова повторил:

— Да? — и его голос звучал мягко и вежливо, вовсе не так, как службам предписано обращаться с человеком, сбежавшим от них к туземцам и начавшим носить ожерелье из зубов акулы.

Я продолжал:

— Когда после войны я вернулся сюда, мне встретился человек, с которым Хартману предписывалось вступить в контакт. Политик, можно сказать выдающийся человек. Сегодня его уже нет — умер. Он знал об операции «Противовес» и ее бесславном конце. Когда он выяснил, кто я, вернее, кем я был, он помог получить разрешение на работу здесь. Я все еще держусь в основном благодаря ему.

Джад изучал конец сигары.

— Ты рассказывал про операцию?

Я усмехнулся:

— Вы все еще считаете, что я должен был придерживаться правил? Ну ладно, на самом деле я и сейчас их соблюдаю. Я не хожу там-сям и не рассказываю всем, что был сотрудником британской разведки. Вероятно, меня просто упрятали бы в сумасшедший дом, но было б еще хуже, если бы мне поверили. Не британцы смешные люди, Джад. Им не нравится, когда вокруг кишат британские агенты. И особенно они не любят, когда те летают на их собственных аэропланах, в непосредственной близости от русской границы.

Джад кивнул:

— Я понял. Продолжай.

— Я многим обязан тому человеку… и его идеям о независимости Финляндии, Джад. Ты думал, чем обернется ваша затея для Финляндии?

— Это дело не соприкасается с финской международной политикой.

— Может и нет. Но предположим, нас там поймают? Что схватят тебя, это уже достаточно скверно. При этом они вычислят, что ты мог попасть к ним только через Финляндию. Что касается меня, я стану настоящим сюрпризом в день рождения. Я обретался здесь долгие годы. Британский шпион в финском убежище. Сколько раз он пересекал нашу границу по воздуху — прежде? Русские могут это использовать — если захотят. И это не сулит Финляндии ничего хорошего.

Миссис Бикман прошествовала мимо нас за виски, взяла его, вернулась и плеснула немного в мой стакан. Затем дотянулась указательным пальцем до моего рта и провела им по линии губ. Глаза ее внимательно меня рассматривали. Она мягко произнесла:

— Дружище! Нет ли у тебя намерения кое-что получить?

Затем она прошествовала обратно к Джаду и пополнила крышку его фляжки.

— Предложите ему денег, — обратилась она к Джаду. — Это воздействует на него лучшим образом.

Он коротко ей улыбнулся и продолжал изучать меня. Затем сказал:

— Предположим, я буду говорить о британских интересах и скажу, что предстоящее нам дело — очень важная для Британии миссия?

— Ты, конечно, можешь так сказать, но это ни к чему не приведет, так как сам ты тоже ничего не знаешь. Ты полагаешь, что это важно, потому что в SIS приказали тебе это сделать. Вот что означает для тебя важность для Британии. Я не насмехаюсь над тобой: ты сам признался, что это единственная возможность выживания в секретной службе. Но я больше не ваш сотрудник. Ты просто говоришь мне, что за операция и чего в результате вы собираетесь добиться, а я решаю — важно это или нет.

Джад вынул сигару изо рта.

— Ладно-ладно… — сдержанно бросил он. Затем стряхнул длинный столбик пепла с сигары на край печки.

— Ты хоть отдаешь себе отчет, к чему ведут такие рассуждения? К убеждению, что ты можешь самостоятельно установить истину в последней инстанции. Ты думаешь, что если считаешь что-то правильным — это правильно?

Я ему улыбнулся.

— Я вынужден так считать, Джад. У меня нет никого, кто приказал бы мне не жениться, и за мной нет организации, которая меня подпирает. Что-то вроде этого может случиться с тобой, когда тебя вышвырнут из SIS.

Он отрицательно, но мягко покачал головой.

— Такие мысли делают тебя исключительно опасным типом. Человек, который думает, что он сама справедливость. Брр…

Он задрожал при этой мысли.

Я негромко сказал:

— Когда-то это может случиться даже с тобой.

— Надеюсь, нет. Честная игра — надежная защита.

Он задумчиво сосал свою сигару.

— Единственное, что мне остается, это полюбопытствовать: если ты не для нас, то, может, быть ты против нас?

— Ты мне не объяснил, что это за операция, в чем ее суть, зачем вы держите кого-то по ту сторону. Учитывая эту кашу вокруг соверенов, я не могу придумать хоть какой-то благовидной причины держать его там. Да — можешь считать, что я против вас.

— На той стороне ждет человек, которого мы обязаны вызволить. Мы должны выполнять свои обещания.

— Правильно, но тогда тебе следовало лучше делать свое дело. Ты засветился, и твой самолет выбили прямо из-под тебя.

Он слегка поморщился, потом признал:

— Наверно, это так. Но в такой ситуации… — он развел руками и устало улыбнулся. — Будет ли толк от моего заявления, что предстоит чисто коммерческое мероприятие и вам будет сделано чисто деловое предложение?

Миссис Бикман прокомментировала:

— Ага — деньги. Я знала, что мы к этому вернемся. Попытайтесь предложить ему новый самолет, и посмотрим, что это вам даст.

Джад повернулся к ней:

— Мадам, я не думаю, что вы действительно помогаете…

— Будьте уверены, так оно и есть. Я кое-что вам сообщу об этом парне. Вы пристаете к ангелу порядочности. Он помешался на лояльности.

Я усмехнулся. Но предложение денег стало важным шагом. Это означало, что он прекратил считать меня «одним из нас». В SIS тоже все помешаны на лояльности. Они придерживались мнения, что человек, которого можно купить, может быть куплен кем-нибудь другим за чуточку большую сумму.

— Никаких изменений?

— Никаких.

Он глубоко затянулся сигарным дымом, и лицо сделалось осунувшимся и усталым. Теперь Джад выглядел намного старше, и лицо его несколько обмякло.

Он был неплохим человеком. Бывали там и такие, бывали некоторые типы не от мира сего, с мозгами, пропитанными симпатическими чернилами, немало отставников, столь же секретных, как Эйфелева башня, а некоторые представляли собой особый тип, присущий только иностранному отделу — фанатичные новички. Но некоторые были приличными людьми.

Под его толстой кожей скрывался энергичный, упорный парень, только что преодолевший двадцать миль по самой дикой стране в Европе и планировавший провести ночь в матушке-России.

И для него все еще оставалось проблемой, как усадить меня в пилотское кресло «Бобра», чтобы пересечь границу.

Оставался лишь один способ, который я мог бы ему посоветовать, — это направить пистолет мне в лицо и предложить не увиливать.

Но, как я понимаю, SIS таким образом дела не делает. Мне любили рассказывать, что все они мыслители, а не исполнители. Пистолеты шли под рубрикой «исполнение».

В этот момент перед ним стояла другая проблема: его сигара уже кончилась. Он исследовал окурок, вздохнул и наклонился в сторону, чтобы сунуть руку в карман. И тут я убедился, что за время моего отсутствия SIS изменилась. Джад направил на меня короткоствольный револьвер и сказал:

— Поздравляю с возвращением в секретную службу.

Несколько долгих секунд никто не произнес ни слова.

Затем Джад хихикнул, как бы прося прощения, заставил себя встать и направился к моей куртке, висящей на двери. Та загремела, как склад металлолома. Он опять хихикнул и вытащил два пистолета. По пути обратно к стулу он проходил, как стенд для демонстрации пистолетов на распродаже.

— Я поверю на слово, что больше двух пистолетов зараз ты с собой не таскаешь, — дружелюбно бросил он, заранее отмахиваясь дулом от, как ему казалось, восхищения его чувством юмора.

Я медленно встал и пошел налить себе еще виски. Дуло следовало за мной. Миссис Бикман справилась с шоком и спросила голосом, по твердости напоминающим алмазный резак:

— В меня вы тоже целитесь этой штукой?

Джад ответил:

— Боюсь, что да.

Я с беспокойством наблюдал за ней. Симптомы мне были знакомы. В этот момент она собиралась подойти и треснуть его сумочкой, просто в качестве жеста, подтверждающего ее личную свободу.

Пришлось поспешно вмешаться.

— Он имел в виду следующее. Обычно они не используют оружие, но если приходится это делать, то делают всерьез.

Затем я обратился к Джаду:

— Давай проясним одну вещь: ты действительно собираешься лететь через границу, постоянно держа меня под прицелом?

Он печально вздохнул.

— Что еще мне остается делать? В ситуации, когда один имеет свои понятия о справедливости и законности, другой нуждается в оружии. Если только, конечно, ты не готов прийти к какому-то соглашению.

Я отрицательно покачал головой.

— Никакого соглашения, Джад. Если я лечу, то только под дулом пистолета.

— Ну, если ты настаиваешь… Но я очень хочу, чтобы ты ясно осознал, что я буду стрелять… ну, если возникнет ситуация…

Все это было представлено так, словно он честно считал, что я могу вызвать огонь на себя без всякой на то нужды, и это прозвучало так буднично, как если бы он предлагал мне одеться потеплей.

Но во всяком случае я ему поверил: по сравнению с таким многотрудным мероприятием, как полет через русскую границу, идея подстрелить Билла Кери выглядела просто пустяком.

Я снова сел.

— Ну хорошо, выкладывай свой план.

Он спросил:

— Ты прихватил мой радарный приемник, когда на него наткнулся?

— Да, но я не знаю, работает ли он.

— Думаю, да. Это сильно облегчит задачу.

Он покопался во внутренних карманах куртки, вытащил сложенную карту и новенький сборник новелл и бросил их к моим ногам. Карта представляла собой план местности в масштабе одна миллионная, для летчиков Королевских Авиационных сил, выполненный в розово-лиловом цвете для чтения при красном цвете в кабине. Этот экземпляр имел порядковый номер 91 и предназначался для полетов в Хибинах, захватывая Южную Лапландию и около 120 миль русской территории — до берегов Белого моря.

Ничего подозрительного или особенного в ней не было: такую можно купить в любом приличном картографическом магазине. У меня уже была такая на «Бобре».

Сборник новелл оказался в желтой суперобложке, перегруженной сверхэмоциональными комментариями критиков.

Когда вы читаете их второй раз, то осознаете, что это они уже говорили о книгах других авторов.

На титульном листе был нацарапан огромный, небрежно выполненный памятный автограф «Алексу Джаду с лучшими пожеланиями», подписанный автором. Это что-то означало. Я вопросительно взглянул на Джада.

— Приложи правую сторону страницы на долготе 32 градуса и нижний край на широте 76 градусов 30 минут, — сказал он.

Я нагнулся за книгой, широко развернул ее и попытался это сделать. Он продолжал:

— Хвостик буквы «S» в конце слова «пожеланиями»[17] совпадает с точкой встречи. Это, должно быть, северный берег озера. Точки над буквами «і», как мы думаем, совпадают с расположением радарных станций.

Чистота и простота способа напомнила мне, как аккуратны были в SIS в деталях. Если они и делали ошибки, то только крупные. Я приподнял лист книги посмотреть, где предполагалось расположение радарных станций. Страница охватывала около сотни миль от верха до низа и содержала три «і» — и в подписи у автора была еще одна. Это определяло расположение трех станций на тридцать миль друг от друга и каждая в пятнадцати милях от границы. Убрав книгу, я стал внимательно изучать карту. Каждая станция была установлена на самом высоком и удобном месте, с которого легко перекрывались имеющиеся шоссе, железные дороги и отмеченные «зимники». Карта была изготовлена несколько лет назад, и некоторых новых дорог на ней не было, но тем не менее расположение станций отвечало требованиям раннего обнаружения целей в десятисантиметровом диапазоне волн.

Только для того, чтобы оценить степень достоверности и, стало быть, ожидаемой опасности, я спросил:

— Какой ранг информации?

Джад ответил:

— О, сведения вполне надежны.

— Ради Христа, я ведь не это спросил! — прорычал я. — Ты разговариваешь не с шестеркой из Королевских Воздушных сил. Какой ранг?

— Два.

Ранг «Два» означал, что в достоверности информации уверены, но никто не проверял ее собственными глазами. Под этим подразумевалось, что несколько самолетов шныряли взад-вперед над Баренцевом морем, не залезая в территориальные воды, и при помощи радарного приемника определяли расположение следящих за ними станций. Это может быть выполнено довольно аккуратно, но никогда не перевалит за ранг «Два», причем всего лишь в радиусе двухсот миль.

Я нашел на карте конечную цель нашего полета. Она находилась как раз за тем местом, где длинное узкое озеро соединялось с прямоугольным, а точнее в северной части прямоугольного.

Точка располагалась миль на сорок пять в глубине России, если по кратчайшему пути. Мне не нужно было пролетать над поселками, шоссе и железнодорожными путями, или, по крайней мере, карта об этом умалчивала. Но озеро находилось всего в двадцати милях от Кандалакши, единственного более-менее приличного города в этом районе на берегу Белого моря.

Я оторвался от карты.

— Полагаю, ты располагаешь информацией о второй линии радаров, которые могут работать в трехсантиметровом диапазоне?

Джад вынул окурок сигары изо рта и сказал:

— Она там есть, но не настолько близко, чтобы беспокоиться. Довольно сложно установить точнее, но в той округе все станции работают в десятисантиметровом.

— Это я знаю. Но что ты скажешь по поводу Кандалакши? Ведь там может быть аэродром и, соответственно, трехсантиметровые станции.

— Возможно, — кивнул он. — Но я считаю, рельеф местности им не позволит нас обнаружить.

Я снова посмотрел на карту и понял, что он мог быть прав. Почти все время можно было оставаться вне досягаемости локаторов, работающих в десятисантиметровом диапазоне, укрываясь в распадках и используя рельеф местности. Но оставалась все-таки пара возвышенных участков, которые предстояло пересечь и угодить в их поле зрения.

Правда, приемник может подсказать, когда это произойдет.

— Кстати, — заметил я, — почему не установить приемник с расширенным диапазоном? Тогда мы располагали бы куда более полной информацией.

— Не могу не согласиться, но оборудование старого образца слишком велико, чтобы его можно было провезти в «Остере» без ведома финской таможни, а новейшие малогабаритные приборы слишком засекречены. Никто не станет рисковать ими, слишком велика возможность провала, — тут он вежливо улыбнулся.

Я лениво улыбнулся. Эти ублюдки все предусмотрели, даже как выйти сухими из воды в случае возможных потерь. Но меня волновало то, что одной из этих потерь мог оказаться я.

— Ну, ладно, — сказал я, — а как в этом районе обстоят дела с местами базирования истребителей?

— Как я понимаю, по поводу ракет тебе не стоит беспокоиться, на этих высотах от них толку мало.

— А я и не беспокоюсь, меня волнуют истребители.

— Так, — он извлек огрызок сигары изо рта, хмуро посмотрел на него и затушил о ботинок. — Мы склонны полагать, что несколько машин могут размещаться в Кандалакше.

Всего в двадцати милях от места моего приземления.

Я тяжело вздохнул и ничего не смог сказать. Оставалось только вновь углубиться в карту.

— Ты и в самом деле собираешься этим заняться? — тихо спросила миссис Бикман.

Я встал и обошел вокруг чемодана.

— У меня нет выбора.

— Все будет нормально?

Я замер. Наступило время взглянуть правде в глаза.

— Такую же работу я выполнял семнадцать лет назад, — ответил я, немного подумав, — Тот же тип самолета, тот же приемник. Беспокоит меня только то, что с тех пор обстановка в мире несколько усложнилась, а я стал старше. Нет, думаю, мы можем погореть.

Возможно, лицо Джада немного побледнело, но он наверняка не изменил своего мнения.

— Когда вылетаем? — спросил я.

Он посмотрел на свои часы.

— Операция намечена на час ночи. Сколько тут лета?

— Около часа. Я не собираюсь лететь по прямой и воспользуюсь кружным маршрутом.

Он кивнул.

— Тогда отправимся к самолету… ну, скажем, через полчаса.

— Хорошо.

Он посмотрел на миссис Бикман.

— Не будете вы столь любезны хоть чем-то покормить меня? После того, как по дороге я слопал пару сэндвичей с копченой олениной, во рту у меня не было ни крошки.

Миссис Бикман покосилась на меня.

— Накорми эту скотину. А то он даже на спусковой крючок нажать не сможет, — бросил я.

Она медленно встала, пронзив Джада убийственным взглядом, и направилась к коробкам у плиты.

Я закурил и вновь уткнулся в карту. Комната была маленькой, тесной и душной, в густом табачном дыму раскачивалась лампа. Скоро комнату заполнил аромат разогреваемой еды. Все было так знакомо, как старая болячка, о которой ты уже успел забыть, а она вновь о себе напомнила.

Крошечная комната для экипажей на краю взлетной полосы не то на Шетландских островах, не то на Шпицбергене, где было так же накурено, как и сейчас, тускло светила красная лампа, и кто-то готовил в углу на плите мой последний ужин. Все старались меня не тревожить и только тихо перешептывались. Знакомая картина, все как обычно. Я сгорбился в углу над картой, стараясь проложить маршрут между горными хребтами. Информация второго ранга — расположение радаров, информация третьего ранга — позиции зенитных орудий и места базирования истребителей Люфтваффе, а пятнадцатая степень предполагала, что я так или иначе должен был добраться до цели.

Затем я долго натягивал комбинезон, вешал на шею пистолет-пулемет «стэн», чтобы в кабине он лежал у меня на коленях, как средство первой необходимости. Приклеивал пластырем к левому запястью резиновую капсулу с цианистым калием. К этому средству следовало прибегать уже после того, как воспользуешься первым…

А снаружи меня дожидалось небо как громадный купол ночного собора, и моей задачей было прокрасться между церковными скамьями и ущипнуть напрестольный покров на алтаре. Основная трудность такой работы состояла в том, что в глубине сознания всегда гнездилось предчувствие, что тебя непременно схватят.

Я отодвинул карту в сторону. Джад уже опустошил свою тарелку и ободряюще поглядывал в мою сторону. Миссис Бикман снова вернулась в свой угол, пускала носом табачный дым и спокойно смотрела на меня.

— Ну, как ты? — поинтересовался Джад.

— Плохо. Я снова начинаю думать, как шпион. И мне это не нравится.

Он хмыкнул и достал еще одну сигару. Я подтолкнул ему карту.

— Вот маршрут. Это лучшее, что можно было придумать.

Маршрут был разбит на четыре участка. Первые три пролегали приблизительно на юго-восток, потом на восток и северо-восток, образуя плавную кривую, пролегавшую по долинам и пересекавшую границу посередине и южнее трех радарных станций. Каждый участок был около двадцати пяти морских миль длиной. Четвертый резко поворачивал на юго-восток и на пятнадцать миль тянулся по речной долине к месту нашего назначения.

Джад взглянул на маршрут с сомнением.

— Выглядит слишком сложно, а сложные планы никогда не получаются.

— То же можно сказать и о простых планах — таких элементарных, как сама идея перескочить границу России, чтобы подобрать какого-то типа. Если желаешь, чтобы тебя поймали, можешь сам заняться прокладкой.

Он по-прежнему смотрел недоверчиво.

— Если выбрать простой и короткий маршрут, у них будет меньше времени, чтобы принять меры, если нас заметят.

— Джад, в этом деле нужно забыть о быстрых прорывах и не полагаться на удачу, даже если раньше она тебе не изменяла.

— Ну… — тут он пожал плечами. — Ты здесь хозяин.

За эту фразу ему следовало дать Нобелевскую премию по лицемерию.

Он встал и застегнул молнию на куртке.

— Пора собираться.

Ко мне подошла миссис Бикман.

— Ты считаешь задачу выполнимой?

Я почесал давно не бритую щетину на подбородке.

— Если это вообще можно сделать, то у меня получится. Правда, пилоты всегда так считают.

— Если ты вылетишь в девять, то разминешься с ним.

— Кроме всего прочего.

Она печально улыбнулась.

— Хочется думать, что вы вернетесь, — повернулась она к Джаду. — Если я не дождусь вашего возвращения, то подниму такой шум, что все газеты будут писать только об этом.

Джад кивнул.

— Если мы не вернемся, важные лица сразу об этом узнают.

Он вынул магазины из моих пистолетов, потом посмотрел на охотничьи ружья и винтовку на стене. Я понял, что Джад думает о том, что может случиться, когда она останется с ними одна.

— Она не попытается ими воспользоваться, — заверил я.

Джад вопросительно взглянул на нее.

— Обещаешь?

— Я не хочу, чтобы ты открывала пальбу, — сказал я Элис. — Мне известно о них гораздо больше, чем тебе. Если бы этим можно было чего-нибудь добиться, я бы давно занялся этим сам.

Она неохотно кивнула.

— И ты тоже без полной уверенности ничего не предпринимай…

Затем я прижал к себе миссис Бикман, маленькую, но сильную и теплую, поднял ее голову и поцеловал.

Она отступила назад и, стараясь сохранять спокойствие, сказала:

— Что бы ни случилось, мне не в чем себя винить.

Мне оставалось только кивнуть и отвернуться, но тут же я повернулся обратно.

— Дай мне напрокат свою губную помаду, ведь это незаменимый навигационный карандаш.

Она разыскала ее и протянула мне, добавив с улыбкой:

— Не забудь привезти назад.

Я улыбнулся в ответ и направился к выходу.

Ночь была скорее тусклой, чем темной, без звезд. Слоистые облака стали плотнее, и небо теперь походило на грязный, опутанный паутиной потолок, нависший над деревьями. Даже их вершины выглядели какими-то размытыми и отбрасывали на землю тусклые, неясные тени.

Оказавшись в тени, мне захотелось побежать, захотелось, чтобы небо заволокло тучами. Не исключено, мне просто не хотелось пулю в спину.

Пистолет Джада, насколько удалось разглядеть при свете лампы, был «смит энд вессон» тридцать восьмого калибра со срезанным курком. Удобное оружие, его легко прятать, но слишком короткий ствол выдавал, что прицельности хватит разве что для самоубийства.

Это меня не обнадеживало: Джад вряд ли собирался застрелиться, а неточный выстрел и не меткое оружие взаимно компенсировали друг друга.

Минут в двадцать одиннадцатого мы добрались до озера. Я залез в «Бобра», а Джад встал позади меня на поплавок, следя за моими действиями. Я отпустил тормоза, вылез из кабины и столкнул «Бобра» в воду.

Потом вернулся в кабину, щелкнул центральным выключателем и включил освещение, порылся в кармане дверцы и нашел старый, поцарапанный угломер. Когда Джад за моей спиной протиснулся в кабину через пассажирскую дверь, «Бобра» качнуло.

— Мне лучше остаться здесь, — решил он. — А где радарный приемник?

— Я никогда его не доставал. Он в багажном отделении, в последнем отсеке.

Джад отправился в хвостовую часть фюзеляжа, и самолет снова закачался. Кабина «Бобра» в ширину и высоту не намного превосходит четыре фута, так что добраться до хвостового отсека, перелезая через сиденья, было задачей не из легких. По той же самой причине мне будет нелегко завязать борьбу, тем более что он сидел сзади меня. А после того, как мы поднимемся в воздух и будем лететь в нескольких футах над землей, эта задача станет вовсе невозможной.

— А где мне закрепить антенну? — спросил Джад через некоторое время.

— Скорее всего, ты сейчас стоишь на решетчатом люке, просунь через крышку и выведи ее наружу, — сказал я и занялся измерением углов.

Выстрел прозвучал довольно приглушенно. Как только я сообразил, что Джад меня не застрелил, то повернулся, чтобы увидеть, что случилось.

— Извини, — сказал Джад. — Мне просто нужно было проткнуть крышку. Надо было тебя предупредить.

И он спокойно стал разматывать антенну. Я выключил огни и посмотрел на озеро. Вода была гладкая, как зеркало, вдали слабо маячили расплывчатые тени деревьев. При скорости ветра больше пяти узлов тумана не будет. И мне не придется о нем беспокоиться на той высоте, что я полечу. Но лучше б я подумал о ветре, чем о тумане.

Джад протиснулся ко мне и перебросил через мое правое плечо провод.

— Ты сможешь это подключить?

Мой радиопередатчик был британского производства, и штекер приемника подходил к его разъему питания. А я во время этого полета не собирался ни принимать, ни отправлять радиограмм.

— Спасибо, — поблагодарил Джад и потащился назад.

— До тех пор, пока я не запущу мотор, не включай эту штуку, — предупредил я.

— Хорошо, не буду, — проворчал он, держа в руке ручку антенны. — Если нас зацепят, я постараюсь дать тебе приблизительное направление и расстояние от нас. Хорошо?

— Сойдет.

Джад уселся на свое место. Позади двух передних кресел стояла еще одна пара, затем небольшое пространство, где в полу был вмонтирован откидной люк, а дальше начинался хвостовой отсек. Он уселся на сиденье по диагонали от меня. Ручка антенны оказалась за его спиной, так что он мог дотянуться и повернуть ее.

— У меня все готово, — счастливо улыбнулся Джад.

Часы показывали пять минут двенадцатого. Я протянул ему листок бумаги.

— С этой минуты ты — штурман. Будешь читать это мне, когда спрошу.

Он достал из кармана карандаш и пробежал им по строчкам.

— Выглядит несколько сложнее, чем обычно.

— Пусть это тебя не волнует. Все это ерунда, ведь все равно не известно, какой будет ветер.

Его улыбка заметно померкла.

— Как тебе будет угодно.

— Я предлагаю, давай пошлем все к чертовой матери и сразу полетим в Хельсинки попить пивка.

— Можно бы, если бы не тот тип.

Я кивнул и запустил мотор. Джад так ни разу и не оказался в пределах моей досягаемости, и теперь мне оставалось только отправиться в Россию.

Мы стартовали в семь минут двенадцатого.

Была еще масса уловок, к которым можно бы прибегнуть: пересосать горючее, или опустить вниз ручку аварийного отключения подачи топлива, или попытаться запустить мотор всухую. Вероятно, он не сумел бы разобраться, в чем дело, но-, хватило бы и одного подозрения, что я что-то сделал не так. Джад был преданным служакой и мог застрелить меня, только чтобы показать, что у него были серьезные намерения.

Я покружил над озером и на высоте двухсот футов взял курс 156, потом ударил по таймеру на приборной доске и спросил:

— Какое время проставлено на первом участке?

Позади загорелся миниатюрный фонарик.

— М-м… Двадцать две морских мили четырнадцать минут двадцать секунд.

Я нацарапал на панели рядом с часами губной помадой 14.20 и довел скорость до двухсот пяти узлов. Где-то вдалеке по левую сторону среди деревьев показался мерцающий свет, но это меня уже не касалось. Впереди была только ночь.

Ночные полеты сильно отличаются от дневных. Дело в том, что ты сидишь в тускло освещенной кабине и следишь за приборами, делаешь пометки на карте, вносишь небольшие коррективы в их показания. Постепенно все превращается в одну большую расползающуюся головоломку из скорости, направления, высоты и температуры. Решишь эту задачу, хотя бы приблизительно, — и ты в безопасности. Тебе никогда не узнать, чего удалось избежать на маршруте: вершины гор, которые ты миновал, и столкновения, которых удалось избежать. Такое теплое, уютное чувство. Так летают на регулярных авиалиниях.

Здесь совсем другое дело.

Я в кабине не проводил никаких вычислений и старался поскорее проскользнуть над верхушками деревьев, встревоженно поглядывая по сторонам, а точнее говоря, перед собой.

Надо было перевалить через горные кряжи, надвигавшиеся из темноты, и по стальному блеску воды в реке определить свое местоположение. Свет в моей кабине был выключен, словно я спрятался, но рокот мотора можно было услышать за пять миль, а радар мог выследить и за пятьдесят.

В наставлении говорится «выше и медленнее», но все мои помыслы были сосредоточены на том, чтобы лететь как можно быстрее и ниже. Я был крошечным насекомым в стране больших башмаков.

Таймер показывал пять минут сорок секунд. Самолет под прямым углом пересек четвертую из целой серии небольших речушек, она мелькнула под крылом и осталась далеко позади. Рельеф местности стал повышаться, обычный кряж, подобный тем, что избороздили всю Лапландию. Правда, каждая следующая гора была выше предыдущей, и они словно волны накатывались на самолет. Я подал немного вперед сектор газа, нос задрался, и мы стали карабкаться вверх.

— Сколько времени до последней вершины этого кряжа? — поинтересовался я.

Позади меня Джад был целиком поглощен своим приемником. Его шкала отбрасывала желтые блики на пухлые складки лица. Он посмотрел на меня, затем сверился с листком бумаги.

— М-м… семь минут тридцать секунд.

— Спасибо. Как идут дела?

— Никаких следов.

Таймер показывал семь двадцать. Следующей волны не последовало, и после секундного колебания я вернул сектор газа на место. Самолет опустил нос, и я постарался перевалить через хребет как можно ниже. Такие места были самыми опасными. В самой высокой точке, когда складки местности помочь уже не могли, мы были открыты перед локаторами, словно пришпиленная на булавке бабочка.

Самолет проскользнул над вершинами елей всего в тридцати футах.

— Ага, — пробормотал Джад и умолк, словно чем-то обескураженный, — Я думал, там что-то есть, — пояснил он.

— Просто помни, что ты ищешь их, а они тебя. Если ты ничего не найдешь, то я не буду на тебя в обиде.

Мы скользнули по склону, оказались в долине, пересекли озеро слева и снова стали набирать высоту. На этот раз я подал сектор газа немного вперед. Таймер показывал одиннадцать минут десять секунд. Казалось, время застыло на месте. Я не слишком точно придерживался маршрута: озеро следовало пересечь точно посередине. Но нужно было проявлять большую осторожность. Это куда важнее, чем точное следование курсу. Мне вспомнился голос из моего далекого прошлого:

— Я могу назвать тебе массу пилотов, которым крылья самолетов не стали бы надгробием, если бы они чуть больше проявляли бдительность, почаще смотрели вокруг и поменьше полагались на дюйм защитной брони.

Я усмехнулся. Он был абсолютно прав, но давно уже лежал в могиле. Не многим удалось пройти всю войну. Меня спасло лишь то, что прежде чем удача повернулась ко мне спиной, меня выставили из армии.

За высшей точкой подъема и последним рядом деревьев местность выравнивалась, и я замедлил набор высоты, но все-таки взял сектор газа на себя.

Джад ахнул и затараторил:

— Локатор почти прямо перед нами… градусов на пять левее… Теперь пропал.

Мы снова скользнули вниз над склоном. Я сбросил газ до отказа и уменьшил обороты двигателя. Сейчас машина делала двести двадцать пять узлов.

В кабине царила тишина, которую нарушал только рев ветра из-за плохо пригнанных дверей.

— Что ты сейчас делаешь? — спросил Джад.

— Стараюсь пересечь границу как можно тише. Есть возражения?

Когда Джад придвинулся к окну и стал смотреть вперед, «Бобра» качнуло. Долина внизу была затянута туманом. Потом заблестела вода в реке, вот появилась и еще одна. Где-то перед моим правым поплавком они сливались вместе, а затем появилась широкая, неестественная прогалина среди редкого леса. С обеих сторон просека терялась во мраке ночи. Это была граница.

— Новый курс? — потребовал я.

Джад заерзал и щелкнул фонариком. Я слегка накренил машину на левое крыло, стараясь не терять скорость быстрее, чем следовало, чтобы не выводить двигатель на полные обороты. По крайней мере, пока не уберемся подальше от границы.

Отсюда граница представляла собой несколько рядов колючей проволоки, охраняемых человеком с собакой и телефоном. Но ни человек, ни собака меня сейчас не волновали.

— Один-ноль-шесть, четырнадцать минут, — раздался голос Джада.

Я остановил таймер, сбросил показания и запустил снова. Цифры 14–20, нацарапанные губной помадой на приборном щитке, стирать не стал —  они еще могли пригодиться.

— С этой минуты мы находимся на нелегальном положении. Ты уверен, что не хочешь послать все это к чертовой матери и смотаться в Хельсинки за пивом? — спросил я.

— Пива я куплю потом, — отозвался Джад.

— За счет секретной службы?

— Мы проведем его, как расходы на медицинские нужды. А тебе не приходит в голову прибавить газу, пока мы не врезались в гору?

— Спасибо за напоминание, — отозвался я, но оставил все как есть. Скорость уменьшилась до девяноста узлов и продолжала падать. Первый кряж, ощетинившийся лесом, выплыл передо мной из тумана, словно изображение на фотографии в кювете с проявителем, и попытался преградить нам путь. Скорость упала до восьмидесяти. Таймер уже насчитал сорок секунд. Значит, мы на милю удалились от границы. Я начал медленно набирать высоту, стараясь при этом удержать семьдесят узлов. Двигатель завыл. Стрелка указателя скорости дрожала на отметке семьдесят. Первая линия деревьев прошла в тридцати футах под нами.

— Ты немного опаздываешь, — заметил Джад.

— Если у тебя есть возражения, изложи их в письменной форме, и тебе объяснят, что это мое дело.

— Мне уже об этом говорили.

— Вот и хорошо. Сосредоточься и дай мне расчеты по этому отрезку маршрута.

Снова загорелся фонарь.

— После гребня в десяти морских милях будет река. Пять с половиной минут полета. Потом кряж в тысячу футов, а за ним излучина реки в пятнадцати с половиной милях…

— Это поможет нам выжить.

На семидесяти пяти узлах мы перевалили через кряж. Мне хотелось бы немного прибавить высоту, но для этого пришлось бы прибавить оборотов. А полный газ моего мотора разбудит любой сибирский гарнизон.

Мы снова карабкались вверх по склону, чтобы проскочить выступ, который вздымался перед нами справа налево.

— Радар, — неожиданно выпалил Джад — Отчетливый сигнал справа, курс приблизительно сорок градусов. Очень сильный. Он в двадцати милях от нас. Все.

— Это южная станция в двадцати милях от нас.

— Они нас засекли. И с каждым оборотом антенны мы появляемся на его экране. Стрелку так зашкаливает, что она вот-вот сломается.

— Тогда придется раздобыть новую.

— Неужели ты ничего не можешь сделать? — тревоги в его голосе не чувствовалось, но видно было, что он злится.

— Конечно, могу. Нужно сбегать в магазин и купить субмарину, а ты подождешь меня здесь, — я умолк и снизился до тридцати футов. Четко очерченные силуэты деревьев на гребнях скал проявлялись из сероватой дымки и исчезали под нами.

— Он нас не видит, — успокоил я Джада.

— Почему?

— Позади нас рельеф повышается. Нас просто невозможно заметить на его фоне. Разверни свою антенну на сто восемьдесят градусов, и ты получишь отраженный сигнал почти такой же силы. Заметить нас просто невозможно.

Не доверяя моим словам, он начал манипулировать с антенной. А возможно, Джад просто учился тому, что иногда надо затаиться и ждать. Никаких уверток и метаний из стороны в сторону, потому что это лишь выдаст твое присутствие и не оставит никаких шансов.

— Сигнал появляется с теми же интервалами, — заметил он через некоторое время. — Если бы нас засекли, то наверняка сузили бы сектор обзора… Извини, я забыл, что ты уже прошел через все это.

— Я пытался забыть об этом.

«Бобер» перевалил через очередной гребень и, опускаясь в долину, стал набирать скорость.

— Сигнал слабеет, — заметил Джад. — Теперь совсем исчез.

Над долиной машина выровнялась. Приближалась самая неприятная минута. Сигнал локатора мог появиться снова, и мне было точно известно, где это может произойти: в точке поворота на третий отрезок пути. В этом месте мы окажемся в поле зрения сразу двух станций, и нужно ускользнуть поскорее. Но до этого момента оставалось еще десять минут.

Дно долины было довольно плоским. Местами встречались островки веретенообразных елей, невысокие гребни чередовались с лоскутками крошечных озер и просто участками голого камня, где даже ели не за что было зацепиться. Я старался лететь как можно ниже, но мне не нравилось, что над озерами стал подниматься туман.

Возможно, это только казалось. Так, просто некая расплывчатость очертаний, словно на получившейся нерезко фотографии. Но еще только едва перевалило за полночь. Температура воздуха продолжала падать, а разность температур воздуха и воды увеличивалась. Если не будет ветра, туман может продержаться до восхода солнца.

Я занервничал, поднялся до шестидесяти футов и бросил взгляд на таймер. Прошло пять минут. Еще через минуту появится река, а там снова начнется подъем.

— Ничего не видно, — сказал Джад.

— Мы спрятались в яме. Здесь им нас не достать, — в поисках сигареты я порылся в кармане и протянул ее Джаду, — Прикури, пожалуйста. Мои глаза привыкли к темноте. Не хочу смотреть на пламя.

Он понимал, о чем идет речь. Нужно не меньше получаса, чтобы глаза привыкли к темноте, и несколько минут реадаптации после того, как чиркнешь спичкой перед носом.

Позади меня вспыхнул тусклый огонек, и он вернул мне сигарету.

— Благодарю. Кстати, что ты собираешься там подобрать?

— Одного парня.

— И все? Сколько он весит?

Внизу промелькнула река. Отблески света очерчивали ее русло. Джад пробормотал нечто невразумительное.

— Джад, ведь там может быть груз, — сказал я. — Сам человек благополучно мог пройти эти сорок пять миль, и, черт побери, это было бы гораздо безопаснее, чем забирать его на самолете. Особенно учитывая подготовку, которую он получил в вашей конторе. Ну, я надеюсь, тебе известно, какой груз может взять «Бобер».

— Я знаю. Консультировался с Лондоном.

Наверняка так и было.

— И все-таки я не понимаю, что ему там делать.

Он оставил мое замечание без ответа.

Поверхность земли снова начала подниматься, и самолет одновременно начал набирать высоту. Это был просто холм, отделявший реку, которую мы миновали, от одного из ее притоков. За ним мы миновали долину, по которой тот протекал, и стали приближаться к горному кряжу: самой открытой точке нашего маршрута.

Когда самолет перевалил через холм, нас слегка зацепило локатором, но оператор вряд ли смог что-нибудь заметить, и мы благополучно проскользнули в долину.

Джад снова зажег свой фонарик.

— Через десять минут двадцать секунд с начала полета на этом участке нам должна встретиться река.

— Хорошо.

Таймер отмерил семь минут сорок секунд, а часы показывали двадцать восемь минут после полуночи.

— Следующий кряж будет довольно опасным местом, верно?

— Да.

— Что будет, если нас засекут?

— А разве ты не знаешь? Или тебя не инструктировали.

— Они могут поднять в воздух самолет. Я даже не знаю какой.

— Для такой погоды реактивный истребитель не годится. Эта штука не сможет летать в туманную ночь у самой земли. Нет, они пошлют что-нибудь из легкой авиации, типа нашей машины, и начнут поиски. Надеюсь, на нас не наткнутся во время посадки. И придется им только гадать, с чего начать поиски.

— Понятно, — после некоторого раздумья сказал он. — Я начинаю разделять твою точку зрения по поводу нашего маршрута.

Справа от меня среди деревьев появилась прогалина. Стрелка таймера приближалась к десяти минутам. Я повернул в ту сторону и увидел реку. После второго поворота мы полетели вдоль русла, и теперь не нужно было постоянно сверяться с компасом. Когда летишь вдоль реки, следует лишь помнить, что в любую минуту перед тобой может вырасти холм и дать тебе по зубам.

Совершенно машинально я задрал нос самолета и немного прибавил газу.

Рельеф местности стал снова повышаться, и минуты через четыре мы должны были оказаться в высшей точке нашего маршрута.

— Как ты считаешь, — поинтересовался Джад, — с какой стороны я засеку радар?

— С обоих.

— Хорошо. Я дам тебе знать, когда у меня что-нибудь появится.

— Обязательно.

Проку от этого будет мало. Разве что только подтвердит, что мы находимся в нужном месте.

— Сознайся мне в одном, — сказал я. — Как ты умудрился завалить все дело и позволил себя провести? Где произошла утечка?

— Мы были вынуждены объявить, что собираемся обследовать границу.

— Вынуждены? Зачем?

— Это был единственный выход, следовало сделать швейцарскую часть операции достоянием гласности. В самой Швейцарии толку не добьешься. Все было сделано за пятнадцать ходов и через разные банковские счета. Было ясно, что если поставить под угрозу финансовую сторону операции, то кто-нибудь наверняка прикроет все дело. Тогда мы получили указания на личности. Это тоже сработало. Мы знаем, с кем имеем дело. У меня сигнал от радара девяносто градусов слева. Слабый.

— Они прочесывают низ холма, нам ничего не грозит. Но им тоже известно, кто ты на самом деле. Держу пари, это Кениг заметил твой «Остер».

— Мне тоже так кажется. Я узнал, что в тот день Кениг был в Рованиеми. Мы-то думали, что он испарился вместе с прицепом. В конце концов риск всегда остается, и с этим надо примириться.

Подъем стал круче, и я прибавил газу. Мне не нравилась видимость прямо по курсу. Высота была около ста футов, и непосредственной опасности не было, но мне не хотелось переваливать через хребет с таким большим запасом. Оставалось только надеяться, что я успею разглядеть, когда он появится.

— Это объясняет неприятности, которые у меня были этим летом, — сказал я, — Слухи о появлении Секретной службы циркулировали всюду: половина Лапландии предлагала мне липовую работу, чтобы узнать, не стал ли я уже работать на тебя. Сначала Вейко, а потом этот парень Кенига Клод. Бессмысленная фраза Ильзы теперь обретала свой смысл: «В конце концов, я думаю, что ты один из них». Правда, они не убили меня, после того как накачали наркотиками. Им хотелось разузнать, что стало известно Секретной службе.

— Да, нам приходится идти на этот риск, — сказал Джад. — Мы думали, это может оказаться полезным и отвлечет от нас внимание.

— И вам пришлось идти на риск?

— Ну, мы считали, что ты сам сможешь о себе позаботиться. Не думаю, что ты забыл наши уроки, — он помолчал, потом добавил. — Официально ты к нам отношения не имеешь, тебе ведь это ясно.

— Так что если бы меня убили, ты бы не расстроился.

— Это было бы очень некстати, но все обошлось, верно? — дружелюбно заметил Джад.

До поворота осталось не больше минуты.

— Ага… — выдохнул Джад. — Я снова что-то нащупал.

— С какой стороны?

— Появился сигнал. Не очень сильный, но постоянный. Градусов сто двадцать справа, — он замолчал и после некоторой паузы продолжил. — Слева пока ничего нет.

Я посмотрел налево. Покрытая лесом гора терялась в тумане. Скорее всего, она и служила препятствием для радара.

Таймер говорил о том, что до перевала осталось ровно тридцать секунд. Хотя это было трудно установить с точностью до секунды, для этого я не слишком точно поддерживал заданную скорость.

Мы все карабкались вверх над склоном, и я таращился во все глаза, стараясь заметить в темноте вершину гребня.

И не мог этого сделать. С такой видимостью, даже на этой высоте, и даже поднимаясь вверх параллельно склону, горизонт все равно оказывался подо мной.

— Мощный сигнал радара справа, — закричал Джад. — Очень сильный, — он молча покрутил ручкой антенны, — С левой стороны тоже есть сигнал, и он усиливается, около ста градусов. Они достали нас с обеих сторон.

Тогда я понял, что перевалил через хребет. Что бы мне ни казалось, локатор не мог видеть нас, если бы мы не поднялись выше перевала. И я начал снижаться.

Где-то снаружи большой электронный хлыст, посылаемый радаром, щелкал по нам с каждым оборотом антенны, каждые десять секунд, и так с обоих сторон. Каждый раз мы оставляли на двух экранах маленький зеленый светящийся след. Каждый новый оборот показывал, что мы немного сдвинулись в определенном направлении.

Давным-давно я пытался придумать, что можно сделать за эти десять секунд, пока я был вне их обзора. Что-нибудь такое, что могло бы убедить их в ошибочности выводов, в том, что меня там нет и направляюсь я совсем в другую сторону… Из этого ничего не получилось. А на этот раз были две станции. Одна могла совершить ошибку, принять нас за стаю гусей или вообще пропустить, пока оператор повернулся за чашкой кофе. Но не обе сразу.

Все мои надежды были связаны с поворотом на третий отрезок. Если им было известно мое местоположение, поворот может лишить возможности узнать, куда я направляюсь. Вот почему я выбрал этот маршрут. Самолет круто накренился.

— Левый радар сузил сектор обзора, — сказал Джад. — Он следит за нами.

Теперь антенна радара не делала полных оборотов, а просто колебалась из стороны в сторону, обследуя небольшой сектор неба. Удары хлыста стали чаще, стараясь точнее определить нашу траекторию, и теперь мы стали появляться на экране каждые три секунды. Теперь они знали…

Хребет извивался позади и немного левее меня. Прямо впереди и направо был склон, должен быть склон, если карта хоть немного соответствовала рельефу местности. Я убрал газ, и мы закувыркались над склоном, как бочка в Ниагаре.

— Задний радар исчез… — сказал Джад, — с левой стороны тоже, — он сделал паузу, словно хотел в этом удостовериться. — Они нас потеряли.

— На каком курсе я сейчас должен находиться?

Он закопошился и снова включил фонарик.

— Пятьдесят шесть. Пятнадцать минут двадцать секунд, — и потом добавил. — Ведь они засекли нас, правда?

— Если у них осталась хоть капля здравого смысла, то наверняка.

— И что им стало известно?

— Только то, что мы спустились в эту долину.

На карте долина тянулась на несколько миль, все время расширяясь, пока не переходила в то, что с большей или меньшей уверенностью можно было назвать равниной, тянувшейся до самого побережья Белого моря.

Наше озеро находилось в сорока градусах справа по курсу. Я держался правой стороны долины вплотную к горному кряжу и собирался повернуть, как только он закончится. Мы уже миновали цепь радарных станций и оставили их слева и сзади. Я надеялся, что гористая местность больше не позволит нас обнаружить.

Река изогнулась поперек нашего курса, затем снова потекла в прежнем направлении. Местность справа стала понижаться и исчезла в сумерках.

— Ты наверняка сможешь засечь радар на этом отрезке, но не думаю, чтобы они могли засечь нас, — сказал я. — Ну а если им это удастся, как насчет моей смертельной пилюли? Или их больше не выпускают?

— О, тебе не стоит беспокоиться. Я позабочусь, чтобы ты не достался им живым.

— Этого не было в контракте.

— Я полагаю, что так будет лучше.

Мне оставалось только вымученно улыбнуться масляному манометру.

Ну, в конце концов мне было известно, что он из себя представляет. Я прикурил от окурка новую сигарету.

По мере того, как долина понижалась, туман становился все гуще, но в белой пелене можно было заметить небольшие озера и четкие силуэты деревьев по их берегам. Я продолжал нервно поглядывать направо, чтобы не налететь на неожиданно появившуюся скалу. Но местность, похоже, была пологой, если не считать неизбежных холмов и небольших кряжей.

Джад регулярно принимал сигналы радара, но нас не засекли, по крайней мере, они не сужали сектор обзора. Джад засек слабый сигнал третьей станции, расположенной к северу от самолета.

Когда на таймере прошло тринадцать минут, он перегнулся через мое плечо и спокойно сказал:

— Точка поворота находится над озером длиной мили в полторы, протянувшимся с северо-запада на юго-восток. Правый поворот на один-четыре-восемь.

— Спасибо.

— Время следования на последнем участке маршрута восемь минут тридцать секунд.

Я написал на панели губной помадой 8.30 и старался как можно точнее придерживаться курса: единственный отрезок пути, где это имело большое значение. На других участках можно было не только сверяться с компасом, но и ориентироваться по местности. Но теперь мы летели над равниной, и единственным ориентиром было озеро. Если я пропущу его, то в нескольких милях дальше шла железная дорога. Меня могли заметить и сообщить куда следует.

Белая пелена среди деревьев продолжала сгущаться, потом они кончились, и мы полетели в пустоте. Тогда я понял, что подо мной скрытое туманом озеро.

— Черт возьми! — выкрикнул я и положил «Бобра» на правое крыло, дважды стукнул по таймеру и взял новый курс. Сзади меня раздалось бормотание Джада, больше походившее на тяжкий вздох.

Местность снова начала повышаться. Я смотрел направо, стараясь найти реку, которая выведет нас к нужному озеру.

— Мне это не нравится, — заметил я. — Все озеро окутано туманом. Я его не замечу, пока мы на него не сядем.

— Другие озера будут покрупнее.

— Я не боюсь их пропустить. Мне нужно только придерживаться русла реки, значит, найти ее… — Тут я ее заметил и оглянулся. — Меня волнует приземление. Если над водой будет футов десять тумана, то мягкой посадки ожидать не приходится. Мы можем воткнуться поплавками в воду и перевернуться.

— Что бы ни случилось, попытаться все равно следует.

— Если дела пойдут худо, у тебя может появиться желание пристрелить меня. Что вашему парню говорили по поводу посадочных огней?

— Зеленая ракета на северном берегу озера, когда услышит звук мотора. Потом два белых огня на воде в тридцати ярдах друг от друга, один за другим вдоль озера.

Неплохо. В хорошую ночь вообще без проблем. Огни на воде в тридцати ярдах друг от друга дадут мне необходимую информацию, под каким углом я буду заходить на посадку. Правда, в такую ночь в последний момент можно будет потерять их в тумане, ведь нас будет разделять не десять ярдов тумана, а, учитывая угол приземления, все восемьдесят. Второй огонь будет еще дальше. Но мне нужны оба ориентира, чтобы рассчитать свои действия.

Теперь мы скользили вдоль реки. После поворота прошло уже три минуты, а часы показывали без семи минут час.

— Ну, по крайней мере, туман скроет самолет после посадки, — проворчал Джад. — Это может оказаться полезным.

— Появляются неплохие шансы, что он скроется в воде. И мы вместе с ним.

— Сначала будет длинное озеро, а потом уже мы выйдем к месту посадки. И сможем заранее оценить все условия.

— А если обстановка будет отвратительной, что тогда? Мы, наконец, отправимся в Хельсинки за пивом?

Он не ответил. Я немного снизился — мы летели над долиной, и опасности наскочить на скалу не было, но, вероятно, начинали приближаться к обжитым местам.

Сама река была довольно неплохой: быстрая и мелкая, но широкая. Тумана над ней почти не было. Так, отдельные клочья на тихих плесах на излучине, да легкий туман у подножия деревьев по берегам.

Даже не отдавая себе отчета, я машинально стал готовиться к посадке.

Тормоза — при посадке на воду никакой роли не играют, шасси — убраны, топливо — осталось двадцать пять галлонов, подача нормальная.

— Пристегнись покрепче, — бросил я Джаду. — Если это возможно и если твой друг не забыл выставить для нас в окно свечку, я собираюсь при первой же возможности плюхнуться в озеро.

После поворота прошло уже пять минут. Среди деревьев впереди снова появилась белесая дымка. Вот мы их миновали и оказались над длинным, узким озером, или над тем, что должно было быть озером. Воды не видно. Просто сплошная пелена тумана, а впереди торчали две группы деревьев. Острова, на которых они росли, были скрыты в тумане. Я обогнул их, касаясь поплавками его верхней границы.

Во время одного из разворотов я сказал:

— Посмотри вниз. Вот на что похожи условия нашей посадки.

Я почувствовал, что Джад придвинулся к окну и взглянул на озеро, но промолчал.

Озеро вытянулось на семь миль. Это занимало семь минут полета, значит, в час ночи я буду пролетать над местом слияния двух озер. До сих пор все получалось правильно. Но это ничего не значит, если я не смогу сесть. А нужно было, чтобы все прошло как по маслу.

Я посмотрел на берег, чтобы решить, не смогу ли повторить свой любимый маневр с посадкой параллельно береговой линии, которая служила бы мне горизонтом.

На тихой воде, по которой очень трудно понять, на какой высоте ты находишься, он прекрасно срабатывал. Но в туман это не годилось. Я постепенно стал опускать поплавки в пелену тумана, повисшую над водой, потом начал рвать ее пропеллером и, наконец, стал топить в ней нос и лобовое стекло кабины. Берег исчез, я погрузился в неизвестность.

Когда самолет вылетел оттуда, моя спина была мокрой и холодной, как нос здоровой собаки.

Озеро несколько сворачивало влево, и я отклонился в ту же сторону. Осталось три минуты полета.

Настало время для расчетов.

Мои глаза находились на одиннадцать футов выше самой нижней точки «Бобра», где наполовину убранное центральное колесо выпячивалось за поплавки. Так что, если погрузиться в туман до уровня глаз, поплавки окажутся на одиннадцать футов ниже.

Плюс-минус пару футов из-за того, что пропеллер поднимает волны.

Но это ничего не значило, ведь я ничего не знал о глубине слоя тумана. С одинаковым успехом он могла подниматься над водой на одиннадцать, пятнадцать или двадцать футов.

— Ну и как тебе все это? — спросил Джад.

— Похоже, сесть невозможно.

— Я считал, ты просто мастер по ситуациям такого рода.

— Нужно быть отличным пилотом, чтобы определить возможность посадки. А как ты думаешь, бьются неопытные летчики?

Комментариев не последовало.

— Все будет зависеть от огней, — сказал я через некоторое время, — Если от них будет хоть какой-то прок, может и получится.

Даже для меня это прозвучало неубедительно, а ведь я действовал в собственных интересах. Возможно, он подумал, что мне все бы удалось, носи я до сих пор галстук из Форин Офис.

Мы миновали проливчик, соединяющий оба озера. Просто прогалина среди деревьев тридцать ярдов в ширину и не намного длиннее. Перед нами предстало второе озеро. Горизонта не видно, всюду, куда не кинешь взгляд, туман. Длинные, чахлые сосны росли на разбросанных по озеру островках, пробиваясь сквозь туман, словно гнилые мачты затонувших парусников. Тихо, как в ледяной пещере. Только рокот мотора моего «Бобра» нарушал тишину и делал его слишком приметным.

Я повернул налево, стараясь держаться поближе к северному берегу, затем задрал нос и сбавил обороты мотора, чтобы уменьшить шум. Джад за моей спиной прилип к окну.

Стрелки часов начали отсчитывать секунды следующего часа. Я остановил таймер и сбросил показания на ноль. Северный берег ощетинился верхушками сосен, и я повел машину параллельно ему. Скорость упала до семидесяти пяти узлов, но мотор теперь работал гораздо тише.

— Ладно, мы здесь, но где же твой приятель? Уверен, что мы оказались в нужном месте и не перепутали время?

Среди деревьев мелькнула зеленая вспышка. Джад заерзал.

— Ладно, вижу, — заметил я, мигнул огнями и пошел на S-образный разворот над озером, готовясь к посадке.

Ближайшие островки отстояли не меньше чем на четверть мили от берега, который слегка выступал в озеро. Если кто-нибудь запустил оттуда плавающие огни, чтобы отметить посадочную полосу, то она пройдет рядом с мысом. Ничего страшного.

В воздухе сверкнула вспышка, и затем с западной стороны мыса сквозь туман стало пробиваться белое свечение.

— Что это за штука? — спросил я.

Джад размышлял, не выдаст ли он важнейшую государственную тайну.

— Новый тип плавающего фонаря. Свет всегда остается наверху.

Еще одна вспышка, и сквозь туман стал пробиваться свет второго фонаря.

Я повернулся назад, наполовину выпустил закрылки и зашел на посадку. Свет ближнего ко мне фонаря не стал ярче, зато дальний стал бледнеть, еще когда самолет был в пятидесяти футах от пелены тумана. На тридцати он окончательно исчез. Я прекратил снижение, задел поплавком за верхнюю границу тумана и стал набирать высоту. Исчезнувший свет неожиданно вспыхнул прямо подо мной.

— Ты видел? — спросил я.

— Да.

— Тебе не надо объяснять, зачем мне для посадки нужны два ориентира? Это дает возможность почувствовать высоту над посадочной полосой. Один фонарь этого сделать не может.

— Я знаю, — упавшим голосом сказал он, — и понимаю, что ты имеешь в виду.

Нет, командные интонации явно исчезли.

Я развернулся на высоте шестьдесят футов, убрал свет в кабине и снова нацелился на ближайший огонь, стараясь опуститься прямо перед ним. Поплавки уже погрузились в туман, но тут я стал резко набирать высоту.

Огонь промелькнул прямо под носом, и я впервые заметил воду. Она была словно плоский поблескивающий отражатель диаметром несколько футов вокруг фонаря. Самолет снова поднялся над пеленой тумана.

— Что бы могло случиться, если… — тут Джад замялся, — если ты неправильно рассчитаешь заход на посадку?

— Мы можем скапотировать или зарыться поплавком в воду и сломать его. Ни то, ни другое мне не подходит. Тогда вместо одного тут останутся трое.

— У меня есть идея, — продолжал я. — Неожиданно мной овладело ужасное чувство, может быть до этой минуты такого ни у кого не было, короче говоря, хуже не бывает. Но мне кажется, что я смогу посадить самолет и при одном огне, если буду лучше видеть воду.

— И как это сделать?

— Я об этом и говорю. Нужно что-нибудь бросить в воду между огнями. Пойдут небольшие волны, и вода станет заметнее. Слишком тихая погода, черт побери.

— Что нужно бросить?

— Отстегнись и сходи в багажное отделение в хвосте, найди там жестянки с консервами — это наш неприкосновенный запас, открой люк и жди моего сигнала. Бросишь три-четыре банки, связанные веревкой.

Я услышал, как он стал протискиваться назад, и сделал медленный круг над озером, чтобы снова зайти на посадочную полосу. Этот туман и черные, лохматые силуэты сосен казались безжизненными, как обратная сторона луны. С того момента, как мы впервые заметили огни, прошло всего четыре минуты.

Люк открылся, послышался свист ветра.

— Я готов, — крикнул Джад.

— Ладно. Секунд через пятнадцать, — я убрал газ и стал спускаться вдоль огней. Дальний опять исчез, самолет стал утюжить поплавками верхнюю границу тумана.

— Приготовиться, — крикнул я.

Первый огонь вспыхнул и исчез под носом. Я мысленно произнес «двадцать два» и заорал:

— Пора!

Впереди неожиданно замаячил второй огонь, стал увеличиваться и прошел подо мной.

Надо было спешить, пока рябь на воде не утихла. Самолет пошел на разворот.

Мог ли мне оказаться полезным второй огонь? Ну, скажем, если пройти над первым на высоте три-четыре фута, постараться удержаться на этой высоте и посадить машину, когда увижу рябь у второго огня? Возможно ли это?

Нет. Нельзя метаться между двумя стогами сена. Цель должна быть только одна. Забудь о втором огне.

Джад тяжело плюхнулся на сиденье.

— Я не закрыл люк…

— Черт с ним!

Машина вышла из поворота на высоте пятьдесят футов выше кромки тумана и в двухстах ярдах позади первого огня. Взяв на себя сектор газа, я полностью опустил закрылки. «Бобер» замедлил свой бег, качнулся и клюнул носом вниз.

Я как мог, пока видел оба огня, старался поточнее удерживать курс. Стрелка указателя скорости стала возвращаться в исходное положение. При пятидесяти узлах я еще круче опустил нос машины. Дальний огонь стал бледнеть и, наконец, совсем исчез.

Я весь сосредоточился на первом огне и нацелился гораздо ближе, чем в предыдущий раз.

Мы уже опустились до тридцати футов над туманом и были в ста ярдах от огня. Он начинал бледнеть, пока едва заметно. Скорость упала до сорока семи узлов. На этой скорости машина стала неповоротлива и с запаздыванием реагировала на мои манипуляции.

На двадцати футах огонь стал совсем тусклым, но я продолжал снижаться, и это стоило больших усилий. С одной стороны, мне хотелось подняться повыше, чтобы лучше видеть ориентир, но я должен был целиться ближе, чем прошлый раз, и сесть точно на огонь. За ним уже ничего не было видно. Ничего.

Когда самолет опустился до десяти футов от верхней кромки тумана, огонь стал едва заметен. До него оставалось ярдов пять — десять. Пока все шло как по маслу. Я снова убрал газ и стал понемногу задирать нос.

Неожиданно кабина показалась мне такой же тихой и безжизненной, как туман с торчащими из него черными стволами деревьев.

Огонь оставался единственным живым существом в этом мире и стал похож на угасающие угольки. Стрелка указателя скорости упала почти до нуля. Поплавки погружались в туман, а он клубился, пенился, обтекал их и уносился прочь. Туман поднимался, и вот уже винт самолета стал крошить его на кусочки. Огонь исчез.

Я остался один и падал в ничто. И я стал его частью и был внутри него. Мне захотелось вернуть машину назад, взреветь мотором, чтобы почувствовать биение жизни моей машины. Мне не хотелось умирать в тишине.

Сквозь туман начал пробиваться свет посадочного огня. Он был слишком расплывчатым, чтобы служить ориентиром, но быстро разрастался. Яркость его быстро росла. Высоко, слишком высоко. Я потянул штурвал, и он задрожал в моих руках. Скорость была на пределе. Огонь вспыхнул ярче и стал совсем близким, и я увидел за ним рябь на воде. Неожиданно все встало на свои места. Подо мной появилась плоскость, и теперь я знал, где нахожусь.

Высота четыре фута — слишком высоко. Я толкнул штурвал вперед и взял немного на себя, и мой «Бобер» свалился на два фута ниже. Штурвал снова начал вибрировать, я опять потянул его на себя. Полет закончился, раздался всплеск, и поплавки коснулись воды.

Все кругом заволокло туманом. Меня окружала пустота, но теперь все было иначе, я снова был на земле. Второй огонь вспыхнул, стал ярче и уплыл назад, а я стал ждать, когда «Бобер» закончит свой пробег.

Мы слегка покачивались на волнах, вызванных посадкой. Мотор стал чихать и не мог сократить пробег машины, но в эту минуту я наслаждался тишиной.

— Да, — тяжело вздохнул Джад за моей спиной, — да.

— Добро пожаловать в Россию, — сказал я.

— Да, — снова повторил он и вдруг весело добавил: — Мне пришлось пережить довольно неприятные минуты.

— Это лишь тень моих переживаний, приятель. Я весь как выжатый лимон.

— Ты знал, что потеряешь огонь из виду?

— Да. Это было необходимо, если я снова собирался найти его в нужном месте.

— Не зря тебя хвалили в Лондоне.

— Неужели меня еще ценят?

— Там сказали, ты лучший из всех, кого они знают.

— Только недостаточно морально устойчив, не так ли?

Он промолчал.

— Когда ты совершишь не одну такую вылазку, — заметил я, — захочется уверенности, что люди, посылающие тебя, представляют, что они делают. Ты станешь нетерпимым к чужим ошибкам. А сидя в Лондоне за письменным столом, это можно назвать моральной неустойчивостью.

Джад снова ничего не ответил. Я прибавил газу и повернул на курс триста десять градусов, чтобы, как мне казалось, направить «Бобра» параллельно берегу. Неожиданно с правого борта из тумана выплыл крошечный Мысок. Я отвернул в сторону и снова вернулся на прежний курс. Теперь из тумана показался плоский серый берег, я сбросил газ, левый поплавок чиркнул по камню, но не настолько сильно чтобы получить пробоину.

— Теперь нужно удостовериться, нет ли засады, — заметил я.

Джад сгорбился у открытой двери с пистолетом в руке.

— Если человек появится не один, уноси ноги поскорее, — приказал он.

— А ты сразу стреляй.

От удара о камень «Бобра» развернуло бортом к берегу. Тот казался пустынным. Я стал различать темные расплывчатые силуэты деревьев. Это был мертвый, бесцветный мир, словно дно озера, и туман, как вода, струился между ними.

Мотор работал с перебоями, напоминавшими кашель курильщика. Мне было холодно и очень хотелось иметь в руках оружие.

На берегу появилась одинокая фигура.

Джад подался вперед, напряженно всматриваясь в туман.

Человек на берегу крикнул:

— Джад, все в порядке.

— Слава Богу, — выдохнул тот и выпрямился. — Можешь причалить к берегу?

— Не хочу оставлять следов. Найди конец и швартуйся.

Я заглушил мотор, и мир опять погрузился в тишину.

Джад с швартовым концом в руках вылез на поплавок, обмотал его вокруг стойки и шагнул в воду. Та доходила ему до колен. На полпути к берегу он повернулся и позвал меня.

— Иду, — отозвался я, отстегнул ремни и направился в хвост фюзеляжа.

Пока я брел к берегу, они привязывали швартовы к дереву, потом направились ко мне. Я дал им выйти на открытое место ярдах в пятнадцати и убрал руки из-за спины.

— Стоять на месте, ублюдки. У меня в руках дробовик двенадцатого калибра, и с такого расстояния я не промахнусь.

Они замерли.

— Руки вверх, бросай оружие.

— Ну, мистер Кери, это совершенно лишнее.

— Разумеется, я просто развлекаюсь. А ну брось пистолет, Джад.

— Он у меня в кармане.

— Тогда достань его. Меня это не волнует. Ты им размахивал весь вечер, собираясь воспользоваться при необходимости. Считай, такая надобность возникла. Ну, поживее. До сих пор была слишком тоскливая ночь.

Джад медленно повел рукой, очень осторожно вытащил пистолет из кармана и бросил у своих ног.

— Просто замечательно, — заметил я и вышел на берег, держа на прицеле эту парочку, смахивавшую на плакат, посвященный набору в армию.

Они продолжали стоять в нескольких футах друг от друга. Я сделал знак отойти и не стал представляться новому участнику событий, потом нагнулся и поднял оружие Джада.

— Что с нами будет? — поинтересовался Джад.

— Вам предстоит небольшая прогулка. Всего сорок пять миль до границы.

Его револьвер оказался «смит энд вессоном», неплохо, к тому же кто-то догадался спилить предохранительную скобу спускового крючка, чтобы при крайней необходимости облегчить к нему доступ. Подобные штуки с оружием проделывают профессионалы. На спиливание номеров они время не тратят. Я откинул барабан — все пять патронов блеснули на своих местах. Оставалось только вернуть его на место.

— Я уверен, ты этого не сделаешь, — осторожно заговорил Джад.

— Неужели? — Я поднял револьвер и дробовик, целясь ему в живот. — Ты установил свои правила и собирался пристрелить меня за отказ лететь с тобой. А я тебе предлагаю всего только небольшую прогулку. Мне кажется, что с вами все будет в порядке.

Оружие я держал у бедра, и все, что нужно было сделать, это нажать на оба спуска, и он получил бы заряд дроби, пулю двенадцатого калибра и пулю тридцать восьмого специального. От всего этого в теле могла появиться приличная дыра.

Я едва удержался от этого, но всего только тихо сказал:

— Не следует так поступать, Джад, — лезть в чужую жизнь и тыкать оружием. От этого люди нервничают и, сами того не желая, могут случайно застрелить кого-нибудь. Знаешь, сколько убийств происходит от неосторожного обращения с оружием?

Он не двигался с места. Я внимательно следил за обоими, и моя злость постепенно начала улетучиваться.

— Ладно, — наконец буркнул я, — отвезу вас назад. Но больше никогда не пытайся угрожать мне оружием, Джад.

Слишком долго смотрел я на него. Второй неожиданно бросился вперед. Не прыгнул на меня, а просто отскочил в сторону. Теперь для выстрела пришлось бы повернуться спиной к Джаду.

Я резко крутнулся, разрядил оба ствола дробовика и отпрянул назад, поднимая руку с револьвером. Тот, второй был весь засыпан песком.

Джад рванулся с места.

— Не стреляй, не стреляй, — заорал мужчина и встал на четвереньки. Песок струился по его одежде.

Я ткнул пистолетом в сторону Джада, и тот остановился. Тогда я взял на мушку второго. Он опустил голову, отчаянно тряся ею. Прямо перед ним мои выстрелы проделали в песке две длинных узких борозды. Тут я сообразил, что его глаза засыпаны песком.

Расслабившись, я подошел к нему и ногой перевернул на спину. Он так и остался лежать, отчаянно моргая, чтобы прочистить глаза — невысокий седой мужчина в темной куртке лесоруба, грубых брюках и таких же ботинках.

— Мне следовало лучше думать, прежде чем попытаться втянуть тебя в эту затею, Билл.

Этого человека я знал под фамилией Хартмана.

Если хоть немного подумать как следует, все сразу становится последовательным и очевидным. Если я был предателем специального отряда «Противовес», тогда выходило, что он невиновен. Так что когда этот тип появился снова и, скорее всего, с потрясающей историей про то, как ему удалось ускользнуть от Абвера и вернуться домой пешком, питаясь одной ботвой, его с удовольствием взяли назад. Разумеется, мне ничего не сказали, но тогда они мне не сказали бы даже, который час.

Его возвращение могло показаться просто непонятным. Но скорее всего, до него дошли слухи о моем изгнании или же он специально мной интересовался.

Если допустить, что это правда, то с изрядной толикой здравого смысла можно было предвидеть, что и восемнадцать лет спустя он будет делать ту же работу, на тех же людей и в той же точке земного шара.

— Ты не станешь возражать, если я протру глаза? — спокойно поинтересовался он.

— Валяй. Похоже, ты выронил оружие, — у его ног лежал автоматический пистолет. — Если появится желание за ним потянуться, — не скрываю, счастлив буду заметить такую попытку, — это займет у тебя весь остаток жизни.

Он оставался лежать на месте и тер глаза ладонями, буркнув:

— Спасибо, не надо. Я уже проверил твою реакцию. Возьми его себе.

— Очень тебе обязан, — я отпихнул пистолет в сторону, поднял и швырнул в озеро. Затем вернулся за дробовиком, поднял его, переломил стволы и выбросил гильзы.

— Всем, кого это может касаться, — объявил я, наблюдая за Джадом, — ружье не заряжено. Так что не стоит получить пулю, пытаясь его стащить.