2

Монах Косма сидел на палубе, спиной прислонившись к борту корабля, а локтем опираясь на бухту толстых веревок, валявшихся рядом. В таком положении он решил немного поспать, пока не наступила полуденная жара. Всю ночь море штормило, и корабль кидало словно щепку по волнам, так что монаху порой казалось: еще немного, и морская пучина проглотит их вместе с кораблем. У не привыкшего к морской качке Космы буквально выворачивало наизнанку все внутренности. Он молил Бога, чтоб все это закончилось как можно скорей, и ловил себя на мысли, что даже гибель в волнах водной стихии его пугает меньше, чем продолжение того гнусного состояния, в котором он пребывал. Измученный бессонной ночью, он теперь радовался штилю. Но матросы и капитан, наоборот, недовольно ворчали: «Уж лучше шторм с ветром, по крайней мере есть хотя бы какое-то движение!»

Пригревшись в лучах восходящего солнца и укачиваемый ласковой зыбью морской глади, монах задремал. Но вскоре его сон был прерван тревожными криками и беспорядочной беготней по палубе. Открыв глаза, Косма увидел, что все чем-то очень взволнованы и тревожно вглядываются вдаль. Он поднялся и, опираясь на борт, тоже стал всматриваться в ту же сторону, куда и все. К ним приближался корабль, и уже можно было различить, что это вёсельная галера. Один из матросов, взобравшись на мачту и рассмотрев судно, крикнул:

— Это сарацины, идут прямо на нас.

— Все весла на воду, — приказал навклир[5] корабля и уже тише, так, что расслышал только Косма, с горечью произнес: — Эх, не уйдем мы от них. Слушай, монах, — вдруг обратился он к Косме, — платы с тебя за провоз никакой не возьму, только ты помолись Богу, чтоб Он сотворил чудо и послал нам ветер, иначе мы от этих разбойников не уйдем.

Косма стал молиться, одновременно осознавая — не столько разумом, сколько душой — бесплодность своей молитвы, пока наконец его разум не осенила простая, ясная мысль: Божественное Провидение не случайно посадило его именно на этот корабль, а теперь так же не случайно отдает его в руки разбойников.

— Да будет на все воля Твоя, Господи, всегда благая и совершенная! — воскликнул пораженный этим откровением Косма.

Галера была уже близко и, не сбавляя скорости, шла прямо на их корабль. Матросы, явно не разделяя настроения Космы, вооружились кто небольшим копьем, кто мечом и с хмурой обреченностью ожидали врага, готовые дать бой.

Раздался треск ломающегося дерева. Косма, не удержавшись за борт, упал на палубу. Тут же над его головой взвились железные крючья на веревках и впились в борта. Арабы стали подтягивать свою галеру к кораблю греков. Несколько моряков попытались мечами перерубить веревки, но арабские лучники не дали им закончить свое дело. Рядом с Космой упал моряк, пронзенный стрелой. Раздались воинственные крики: «Алла! Алла!» — и сразу же через голову прислонившегося к борту Космы на палубу стали прыгать полуголые босоногие арабы с обнаженными короткими мечами в одной руке и кинжалами в другой. На корабле завязался бой. Перевес был явно на стороне нападавших. Через непродолжительное время бой закончился. Оставшиеся в живых греки побросали мечи и сдались на милость победителя. Им связали руки и отвели на корму корабля. К Косме подошел один араб со страшным шрамом через всю левую щеку и, свирепо глянув на него единственным уцелевшим глазом, крикнул своему товарищу:

— Эй, Хасан, глянь-ка на этого старика, по-моему, его надо вышвырнуть за борт на корм рыбам. Мы затратим на его питание больше, чем выручим от продажи, если вообще кто-нибудь купит этот мешок костей.

Подошел второй разбойник и, внимательно оглядев Коему, возразил:

— Это служитель Исы[6], за него в Дамаске могут дать неплохой выкуп, там много богатых христиан.

Путь до Дамаска Косма помнил смутно. Арабы их кормили два раза в день какой-то жидкой похлебкой и при этом обращались, как со скотом. Когда прибыли в Дамаск, пленников заперли в сарае и держали там три дня. Здесь уже кормили лучше, даже давали хлеб, чтобы после долгого и изнурительного пути привести свой живой товар п надлежащий вид.

На четвертый день утром им принесли воды и велели умыться, а затем повели на базар. Пройдя по небольшой узкой улочке, их вывели на прямую и широкую улицу, называемую по-арабски Дарб-эль-мусталлим, то есть Прямая дорога. Эта улица тянулась через весь город. Рядом с Космой шел грек по имени Софроний, который когда-то бывал в Дамаске. Когда они проходили около одного двухэтажного дома, он толкнул локтем монаха:

— Смотри, Косма, вот дом, где жил сам апостол Павел, за домом в стене есть отверстие, через которое Павла спустили в корзине, дав ему возможность убежать от преследовавших его иудеев.

Монах с интересом оглядел дом, который мало чем отличался от других, но то, что здесь когда-то жил сам апостол Павел, придавало этому дому особое значение, и Косма, проходя мимо, осенил себя крестным знамением.

— Святой апостол Павел, не оставь меня, грешного, своими молитвами перед Престолом Всевышнего, — произнес он.

Софроний тоже торопливо перекрестился.

— Представляешь, Косма, иудеи хотели его убить, а он взял да и убежал, и я тоже обязательно убегу, — с убеждением в голосе произнес грек и, хихикнув, подмигнул Косме.

— На все воля Божия, — вздохнул Косма, — уж лучше быть связанным веревочными путами, чем путами греха.

— Вот ты и терпи эти веревки, — почему-то обидевшись, буркнул сосед, — а я сбегу. Путы греха, о которых ты говоришь, не натирают руки и ноги до крови, как эти веревки.

— Да простит тебе Господь твое заблуждение, — молвил Косма, — но я так понимаю, что раны от веревок могут зажить, а вот в путах греха душа может, задохнувшись, умереть.

— Неразумное говоришь, монах: умереть может только тело, а душа бессмертна.

— Абсолютным бессмертием обладает только Бог, — возразил Косма, — а человек наследует бессмертие лишь в борьбе с грехом, получая от Бога его как награду за свою праведную жизнь. Я говорил о смерти второй, о которой сказано в Апокалипсисе. Это и есть настоящая смерть, ее надо страшиться, а не той смерти, которую Церковь именует успением.

— Странно говоришь, да и учишь о непонятном, уж не еретик ли ты? — с укоризной в голосе сказал Софроний.

— Если истина о том, что человек должен заслужить свое бессмертие праведной жизнью, является ересью, то я, пожалуй, еретик, — усмехнулся Косма.

— Ты просто ненормальный монах, а я все равно убегу.

— Верю, — задумчиво сказал Косма, — что убежишь от рабства человеческого, но убежишь ли ты от самого себя, вот в чем вопрос.

Софроний ничего на это не ответил, только сердито засопел, и они на какое-то время замолчали. Но уже когда пришли на базарную площадь, он не выдержал и спросил:

— Как это можно убежать от себя самого? По-моему, глупее этого ничего и сказать нельзя.

Монах как-то по-доброму улыбнулся, видно было, что он рад этому вопросу.

— Если человек живет праведно, в мире с Богом, значит, он свободен от греха. Это, мой брат Софроний, и есть настоящая свобода во Христе, — даже если человек находится в неволе, он все равно свободен. А если человек даже сам себе господин, но живет во грехе, то он не свободен, потому что является рабом собственного греха. От греха труднее убежать, чем от других людей, потому что он сидит внутри нас и через похоти и страсти порабощает нашу душу.

— Что-то в твоих словах есть разумное, — почесал затылок Софроний.

Мимо выставленных на продажу пленников ходили покупатели. Подходили то к одному, то к другому, осматривая зубы и ощупывая мускулы. На престарелого Косму и маленького, щупленького Софрония почти не обращали внимания.

Но вот четыре раба принесли на площадь роскошные носилки и поставили их перед пленниками. Отдернулась занавеска, и из кибитки вышел какой-то знатный сановник. Длинная туника[7] из тонкого шелка, расшитая золотом, спускалась ниже колен. Поверх нее был надет украшенный вышивкой на плечах и по подолу долматик[8], а на правое плечо накинут паллиум[9], унизанный жемчугом.

Знатный господин не спеша прошелся по торговой площади, и взгляд его остановился на Косме. Начальник торгов подбежал к вельможе и, подобострастно кланяясь, затараторил:

— О, господин великий логофет, какой сегодня для меня счастливый день! И чем я заслужил милость Всевышнего, что мои очи зрят твое великолепие! Да благословит тебя Бог богатством и долголетием!

Вельможа, не обращая внимания на пустословие торговца, подошел к Косме и, глядя ему прямо в глаза, спросил:

— Я вижу, что ты монах. Как тебя зовут, откуда ты родом и как ты попал в рабство?

— Я действительно монах, родом из Калабрии. Зовут меня Косма. Я направлялся по морю в Иерусалим поклониться святым местам и попроситься на поселение в лавру Саввы Освященного. Нас захватили разбойники, и вот я здесь.

— Я выкуплю тебя, брат Косма, и отправлю и Иерусалим, а ты будешь молиться там обо мне, грешном, и о моей семье.

— Нет, — покачал головой Косма, — если Богу было бы угодно направить меня в Иерусалим, то Он бы не допустил нападения разбойников, благодаря которым я прибыл в этот город и увиделся с тобой. Я согласен, чтобы ты выкупил меня, но я должен буду послужить тебе за это доброе дело. Правда, не знаю, чем я могу быть тебе полезен. Никакому ремеслу я не обучен, так как с юных лет занимался лишь познанием наук, таких как риторика, диалектика, музыка, астрономия, философия и богословие. А теперь, завершая свой земной путь, я с грустью думаю: кому передам я все это богатство знаний, которое копил долгие годы?

— О, преподобный Косма, если бы ты знал, как сейчас возрадовалось и утешилось мое сердце этим известием! Меня зовут Сергий Мансур. При дворе халифа я, милостью Всевышнего, исполняю должность логофета, начальствую над христианами, находящимися, по Божьему попущению, под властью агарян. У меня два сына, имя одного, как и твое, — Косма, ему девять лет, а второй сын — Иоанн, ему семь лет. Они пришли в ту меру возраста, когда им надо преподавать надлежащее знание всех полезных наук. Все последнее время я был озабочен тем, чтобы подобрать им учителя. Да непросто сыскать наставника, который преподал бы им не только человеческую, но и Божественную мудрость. Вот и стал я молить Господа нашего Иисуса Христа и Его Пречистую Матерь Деву Марию, чтобы указали мне такого учителя. А сегодня, когда я утром стоял на молитве, в мою душу вложилась мысль идти сюда на торги, чтобы приобрести нечто очень важное. Теперь я вижу, что обрел для своих сыновей хорошего наставника.

Сергий подозвал хозяина и, не торгуясь, заплатил за монаха.

Софроний, стоявший до этого понуро, увидев, что монах уходит, удержал его за рукав и смиренно произнес:

— Помолись за меня, Косма, чтобы избавиться мне от рабства. — Он сделал паузу и, улыбнувшись, добавил: — От рабства греха, а уж от этого рабства я и без твоей молитвы избавлюсь, я непременно убегу.

— Да поможет тебе Бог, Софроний, — сказал Косма и перекрестил его.

Сергий Мансур, слышавший этот разговор, вмешался:

— Пожалуй, я тебя тоже выкуплю, если обещаешь верой и правдой послужить мне, хотя бы три года никуда не убегая. Такие шустрые помощники мне самому нужны.

— Щедрому господину я готов служить не три, а все семь лет, как праотец Иаков за Рахиль, — обрадовался Софроний.

2

Размышляя над всеми перипетиями отношений, сложившихся между Дамаском и Византией, Сергий сидел в глубокой задумчивости, маленькими глотками отпивая вино из своего кубка. Павел Клеоз, закончив рассказ, тоже молчал, ожидая совета друга.

— Расскажи, Павел, как в Иерусалиме поживает учитель моих детей преподобный Косма? — неожиданно спросил Сергий, подавая знак Софронию, чтобы он подлил вина в кубок.

При упоминании имени монаха Космы Софроний весь превратился в слух.

— Вот уже полгода, — вздохнул Павел, — как преподобный Косма мирно почил о Господе и захоронен в святой обители, где пользовался большим уважением и почетом всей братии.

При этих словах Павла у Софрония к горлу подкатил комок, рука дрогнула, и темно-багровое вино полилось на белую скатерть. Он тут же упал перед Сергием на колени:

— Прости меня, мой господин, за эту оплошность, но монах Косма мне был очень дорог. — И Софроний, не выдержав, заплакал.

— Встань, мой верный Софроний, — воскликнул Сергий, обнимая голову своего слуги, — я знаю, как печальна для тебя эта весть. Поверь мне, Софроний, что и для всех нас это скорбное известие. Иди, мой добрый слуга, на сегодня ты свободен, глубокая скорбь любит одиночество, а вместо себя пришли кого-нибудь другого.

Павел, не ожидавший такой реакции, с недоумением взирал на всю эту сцену. Когда управитель вышел, Сергий пояснил:

— Софроний, верный и преданный слуга, вот уже более десяти лет служит в моем доме. Я выкупил его у сарацин вместе с монахом Космой. Они любили друг друга, как родные братья. Когда Косма ушел в монастырь, Софроний очень скорбел от разлуки, но пойти с ним в монастырь не мог. Он женат на моей служанке Фавсте, у них двое детей. Да и все мы любили смиренного инока. Пусть упокоит Господь его душу! Он был добрым наставником моим сыновьям.

Какое-то время Сергий молча перебирал нефритовые четки, вспоминая, как однажды пришел к нему Косма и сказал: «Желание твое, мой господин, исполнилось: благодаря хорошей памяти и непрестанным трудам, твои сыновья в совершенстве постигли всю глубину познания, Бог же умножил их дарования, так что и меня они уже превосходят мудростью, — таким ученикам недостаточно быть равными своему учителю. Дальше их учить не требуется: они теперь и сами способны учить других. Потому, мой господин, я прошу отпустить меня в монастырь преподобного Саввы Освященного, что находится близ Иерусалима. В этой святой обители я сам буду учиться высшей мудрости от совершенных иноков. Та философия, которую я познал, призывает меня к философии духовной, а духовная философия достойней и чище мирской, ибо она и есть то единое на потребу души, о котором говорил Сам Господь».

Наконец, отрешившись от своих печальных воспоминаний, Сергий прервал молчание:

— О, друг мой, благородный Павел! Мертвых воскресить мы не в силах, но верим, что всех их воскресит Господь в последние дни. А вот попытаться спасти нашу христианскую святыню от разрушения мы должны. Хотя это дело мне представляется таким же невозможным, как и воскрешение мертвых. Ведь тебе хорошо ведомо, что наш халиф не привык менять своих распоряжений. Даже не могу представить себе, как можно уговорить халифа отказаться от своего намерения! Надо бы позвать моего сына, он юноша не по годам сметливый, может быть, через него Господь укажет нам правильное решение.

2

Вскоре они подъехали к дому Протасия. Дом был кирпичный, двухэтажный, снаружи оштукатуренный. На втором этаже со стороны улицы виднелось несколько окон, забранных металлическими решетками. Покатая крыша была покрыта темно-желтой черепицей. Во внутреннем дворе располагались сараи, стойла для скота и небольшая мельница. Жернов мельницы вращал старый ослик, на спине которого была укреплена удочка со свисающей перед самым носом ослика морковкой. Тот с глупым упрямством медленно ходил по кругу, пытаясь дотянуться до вожделенной морковки. Во дворе размещались пифосы[18] с зерном, вином и оливковым маслом. Посредине был вырыт колодец.

Динат Протасий принял их радушно. Слуг, следовавших с Павлом и Иоанном, он велел отвести в одну из пристроек и там накормить, а почетных гостей лично проводил на второй этаж, в триклиний[19]. Здесь расторопные слуги принесли им воду для умывания. Хозяин пригласил гостей к столу, так как приспело время дипнона[20]. Протасий дважды хлопнул в ладоши, и слуги внесли в триклиний подносы с фруктами, овощами и рыбными блюдами. Иоанн впоследствии отметил для себя, что византийцы предпочитают рыбу другим блюдам. В серебряные кубки разлили прохладное виноградное вино и отдельно поставили перед каждым кувшин с водой, чтобы гость мог разбавлять вино в нужной ему пропорции[21]. Павел для приличия плеснул себе в чашу немного воды. Иоанн же налил себе только воды, а к вину не притронулся.

Протасий подождал, пока гости насытятся, и по его знаку слуги принесли чашки с водой для умывания рук. Только тогда хозяин стал расспрашивать гостей о новостях из Дамаска и Палестины. Павел поведал своему родственнику причину приезда в Константинополь и попросил содействия. Протасий задумался.

— Похлопотать об этом богоугодном деле я могу, но вот будет ли какой-нибудь прок в этом, сомневаюсь. Решение вопроса в большой степени зависит от сакеллария[22] Стефана.

— Что это за человек? — поинтересовался Павел Клеоз.

Из дальнейшего рассказа Протасия гости узнали, что придворный евнух сакелларий Стефан является самым влиятельным человеком при дворе Юстиниана. Перс по происхождению, жестокий и самовластный, он проявляет грубость даже в отношении людей высокого положения.

— Поговаривают, что Стефан в отсутствие Юстиниана позволил себе подвергнуть телесному наказанию саму мать императора, Анастасию, — понизив голос, поведал Протасий. — Правда, в это очень трудно поверить, — тут же добавил он. — Юстиниан горяч и скор на расправу, и очень сомнительно, чтобы он стерпел унижение матери, даже от своего любимца Стефана. Ближайший помощник и доверенный человек Стефана — генеральный логофет[23] Феодот, бывший фракийский отшельник, снявший с себя монашеские обеты. Этот монах-расстрига ни в чем не уступает своему другу. За недоимку налогов подвешивает несчастного на веревках, вставляет между пальцев ног солому и поджигает ее. И так мучает недоимщика, пока тот все не отдаст.

Конечно, мрамор, который вам нужен, имеется, его добывают в Докименской каменоломне. Но василевс очень много строит. Пристроил к дворцу огромный роскошный триклиний, возвел новую ограду вокруг всей царской резиденции. Так что все каменоломни загружены заказами для городских построек. Едва ли сакелларий захочет выделить вам мрамор. Вот если бы сам василевс повелел…

— Может быть, нам попросить блаженнейшего патриарха походатайствовать перед Юстинианом о нашем деле? — поинтересовался Павел.

— Едва ли патриарх сможет посодействовать этому делу, — покачал головой Протасий. — По поводу одной из построек у василевса с патриархом случилась обида. Юстиниан решил построить фонтан и помост для приема димов[24] на месте, где стояла митрополичья церковь во имя Богоматери. Предстоящий снос церкви вызвал большой ропот и недовольство как в среде духовенства, так и среди охлоса. Василевс, чтобы смягчить ропот и народное недовольство, потребовал от патриарха отслужить молебен на снос церкви. Каллиник воспротивился этому велению Юстиниана, сказав, что в церковном обиходе есть только служба на освящение храма и нет на его разрушение. Но василевс не собирался отступать от задуманного и заставил патриарха исполнить свою волю. Каллиник, совершив моление, закончил его словами: «Слава Тебе, Господи, терпящему вся, ныне и присно и во веки веков». Так вот, — закончил свой рассказ Протасий, — слова патриарха «терпящему вся» народ истолковал: терпящему беззакония.

— Да как же это возможно, чтобы христианский император — и разрушил храм Божий? — воскликнул Иоанн, пораженный этим рассказом. — Захочет ли такой император помочь спасти храм, находящийся далеко за пределами его государства, к Иерусалиме?

— Юстиниана нельзя назвать человеком, равнодушным к церковным вопросам, — возразил Протасий. — К тому же он вместо разрушенного храма построил новый в квартале Петрион[25]. Еще надо вспомнить, что он поддержал ревнителей чистоты христианского благочестия и созвал Трулльский Собор[26]. Поэтому я не думаю, что Юстиниану будет совсем безразлична судьба храма на Святой Земле. Но, как я уже говорил, в первую очередь необходимо заручиться поддержкой Стефана. Именно он распоряжается всеми постройками, и каменоломни находятся под его началом. Что это за человек, вы уже знаете. Творит он немалые обиды, даже мастерам и рабочим на стройке, зато строительство у него продвигается быстро, и василевс им доволен.

2

Уже неделю путники из Дамаска жили в доме Протасия. Через два дня хозяин дома поведал, что встречался с сакелларием Стефаном и рассказал ему о миссии единоверцев из Дамаска. При этом Протасий так и не смог догадаться, будет ли сакелларий способствовать сему делу или нет. На толстой физиономии евнуха не дрогнул ни один мускул. Молча выслушал, а потом подробно расспросил о посланниках, кто и откуда, и также молча удалился.

Время ожидания Иоанн не терял понапрасну. Он осматривал город, посещал храмы и монастыри и везде усердно молил Бога о благополучном исходе порученного ему дела. Иоанна всегда сопровождал Феофан, с которым он успел сдружиться. Наступил праздник освящения Константинополя, по случаю этого события каждый год устраивались ристания[29] на ипподроме. Феофан уговорил Иоанна пойти вместе с ним посмотреть на скачки колесниц.

Главная улица была запружена народом, в радостном возбуждении двигающимся в направлении ипподрома. Казалось, весь город пришел в движение. Шли вперемешку купцы и воины, ремесленники и бездомные бродяги, грузчики столичных причалов и рыбаки. Когда Иоанн с Феофаном пришли на ипподром, то большая часть трибун уже была занята, а народ все продолжал прибывать. Размеры этого грандиозного сооружения поразили Иоанна. Арена — в форме вытянутого эллипса, вдоль которого амфитеатром поднимались каменные скамьи. Иоанн насчитал сорок рядов. На разделявшей беговое дорожки стене возвышались два парадных монумента. Один представлял собой высокую бронзовую колонну, обвитую позолоченными змеями. Второй — каменный обелиск с иероглифами. Феофан рассказал, что змеиную колонну привезли из Дельф и на ней выбиты названия греческих городов, участвовавших в битве при Платее, а обелиск вывезли из Египта еще в царствование Феодосия I. Пока зрители рассаживались по трибунам, на арене кувыркались акробаты вокруг дрессированного медведя. Иоанн заметил, что на одной из трибун зрители были одеты преимущественно в зеленые цвета, а на другой в голубые. Феофан разъяснил, что это цирковые партии — «фракции». Каждой из этих фракций принадлежат колесницы. Потому ристания — это, собственно, состязание фракций. Голубой фракции покровительствует сам василевс.

Помимо проведения ристаний фракции должны участвовать в торжественных выходах василевса, приветствуя его радостными возгласами, произносимыми речитативом всеми вместе. Еще Феофан рассказал, что перед ристаниями все колесничие молятся в храме за литургией и причащаются Святых Тайн, потому как не знают, останется ли кто из них к концу состязаний в живых. Во время ристаний участники не только получают увечья, но и зачастую погибают при столкновении колесниц.

Протрубили трубы, все зрители встали и обратили свои взоры на кафизму[30] императора. Золотые двери, ведущие в императорскую ложу, медленно растворились, вышел Юстиниан. Трибуны буквально взревели торжественными возгласами: «Многая лета божественному василевсу!» Иоанн хорошо рассмотрел императора, так как они с Феофаном находились недалеко от царской кафизмы. Юстиниан был выше среднего роста, худ, бледное продолговатое лицо его было гладко выбрито, и от этого он казался еще моложе своих 26 лет. Лицо императора ничего не выражало, оно было неподвижным, словно маска, пока он приветствовал своих подданных поднятием правой руки. Зато большие карие глаза Юстиниана, хотя и подернутые дымкой усталости, иногда вдруг вспыхивали лихорадочным блеском внутренней властной энергии. Такая вспышка во взгляде была так же кратковременна, как и сверкающая молния во время грозы. Затем взгляд его снова угасал в презрительном равнодушии к ликованию плебса.

Вокруг кафизмы василевса выстроились гвардейцы в золотых шлемах и золотых нагрудниках. И руках у них были копья и секиры.

Юстиниан высвободил свою руку из-под полы мантии и осенил крестным знамением противоположные центральные трибуны, потом повернулся и осенил крестом трибуны справа и таким же образом слева.

Трибуны голубой фракции запели «Отче наш», и весь ипподром стал подпевать. Когда закончили петь молитву Господню, зеленая фракция запела «Богородице Дево, радуйся», и опять зрители мощно подхватили молитву.

Юстиниан вынул белый носовой платок и выбросил его со своей кафизмы на арену. Тут же ворота в промежутке между трибунами распахнулись, и оттуда под рев зрителей вылетели четыре колесницы, притом в каждую была запряжена четверка лошадей. Сбавляя немного скорость лишь на поворотах, колесницы понеслись вдоль края арены. Шум трибун нарастал, и Иоанн, к своему удивлению, расслышал среди этого гвалта слова молитв к Святой Троице, ко Христу, к Богородице и к различным святым.

На середине арены стояла высокая золотая подставка, на которой Иоанн разглядел семь больших страусовых яиц. Феофан пояснил, что в каждом забеге участвует по четыре колесницы, выбранные по жребию, которые должны проскакать восемь кругов. По окончании очередного круга одно яйцо убирают, так что число кругов хорошо видно и колесничим, и зрителям. После каждого забега префект города, одетый в праздничную тогу, вручал победителю корону и пальмовую ветвь. После четырех забегов наступил перерыв. Расторопные слуги стали разносить народу бесплатное угощение от императора: хлеб, пироги, овощи и рыбу. Сам василевс после раздачи даров удалился обедать вместе со знатными сановниками. А на арену развлекать зрителей вышли мимы, акробаты, фокусники и танцоры. После перерыва Юстиниан вернулся в свою кафизму, и ристания возобновились. На втором заезде неожиданно столкнулись две колесницы, что привело зрителей в немалый восторг. Но когда на последнем заезде одна колесница перевернулась на повороте и вылетевшего из нее возницу переехала следовавшая за ней колесница, толпа буквально взревела от восторга. А Иоанн, исполнившись жалости к несчастным колесничим, дал себе слово, что больше никогда не пойдет ни на какие публичные зрелища. Он потупил взор и стал молиться. Феофан, увлеченный состязанием, не замечал состояния своего друга и продолжал возбужденно кричать, умоляя святых апостолов даровать победу колеснице, за которую он болел.

При таком шуме было трудно сосредоточиться, и все же Иоанну удалось воздвигнуть стену молитвы между собой и бушующим морем человеческих страстей. Вдруг он почувствовал, что на него кто-то пристально смотрит, и оглянулся. Взгляд Иоаннa встретился со взглядом автократора всех ромеев Юстиниана.

2

Протоспафарий провел Иоанна на террасу и склонился в почтительном поклоне перед Юстинианом.

— Твое повеление исполнено, государь.

Василевс взмахом руки отпустил Стефана и перевел взгляд на юношу. Иоанн в замешательстве смотрел на императора, не зная, как ему нужно поступить в этом случае.

— Прости меня, государь, за мое невежество, — наконец вымолвил он, — но я не знаю обычаев византийского двора и потому пребываю в полной растерянности.

Юстиниан слегка улыбнулся:

— Представь себе, Иоанн, что мы с тобой просто два путника, случайно повстречавшиеся в пустыне. Вокруг нет ни дворцов, ни людей. Какие в пустыне могут быть церемонии?

— Мне это легко представить, государь, у нас в Сирии много пустынных мест.

— Вот и хорошо, проходи и садись, в пустыне особенно приятно утолить жажду.

Он подвел Иоанна к небольшому низенькому столу, уставленному фруктами, соками и вином. Они по-восточному обычаю возлегли возле стола, облокотившись на небольшие подушки.

— Что тебя, Иоанн, сын Сергия, привело в Константинополь и почему ты искал со мной встречи?

Когда Иоанн подробно рассказал о цели своей миссии, император нахмурился.

— Почему же ты решил, что я буду помогать своему врагу восстанавливать его еретический храм?

— Халиф в любом случае восстановит свою каабу в Мекке, — нимало не смутившись, ответил Иоанн, — с нашей ли помощью или без нее. Но во втором случае мы, христиане, будем сами повинны в разрушении нашей величайшей святыни. Позволю себе думать, что и для тебя, православного самодержца, небезразличны святые места, где Господь страдал и воскрес.

Юстиниан в задумчивости опустил голову, как будто прислушиваясь к собственным мыслям. Затем, подняв голову, он внимательно посмотрел на Иоанна.

— Мне нравится твое умение рассуждать логично. Хорошо, я подумаю над твоей просьбой.

— Да приумножит Господь дни твоего царствования! — воскликнул Иоанн, обрадованный надеждой, что его миссия может так быстро и легко разрешиться.

Юстиниан неожиданно встал и направился к каменным перилам террасы. Иоанн, поднявшись, последовал за ним. Император дошел до балюстрады и облокотился на нее. Затем, глядя в море, он тихо заговорил, как бы не обращаясь ни к кому:

— Мой отец правил царством шестнадцать лет, мне же одним отшельником было предсказано, что я буду царствовать так же долго, как и мой отец. Десять лет я уже на троне, так что, если верить предсказанию, то мне осталось шесть лет, а у меня даже нет наследника. Моя жена умерла, оставив мне только дочь. В свои двадцать шесть лет я уже, словно старик, рассуждаю о бренности славы и суетности земного бытия.

Сказав это, Юстиниан замолчал, продолжая глядеть в морскую даль. Иоанн встал рядом с императором, и вдруг у него пропала всякая неловкость, он уже не чувствовал, что стоит рядом с грозным владыкой. Перед ним был лишь одинокий человек с такой же вопрошающей и ищущей душой, как и его собственная. И Иоанн заговорил так, как разговаривал бы с простым собеседником:

— Мне представляется, что человек должен рассуждать об этих вещах всегда. Во всяком случае, с того времени, как эта дарованная Богом способность открывается в нем. Меня уже сейчас угнетает мысль, что мне уготована участь служения при дворе халифа. Как бы я хотел уйти в монастырь вслед за моим учителем, преподобным Космой! Но отец об этом и слышать не хочет. Он говорит, что мой долг — продолжать дело Мансуров. Душа моя жаждет одного, а повиновение родителям требует другого. Я понимаю, что по заповеди Божией должен почитать отца своего и помогать ему нести службу государеву. Но в Евангелии я вижу другой пример, когда апостолы тотчас оставили лодку и отца своего и последовали за Христом.

Юстиниан снисходительно усмехнулся:

— Оставаясь с отцом, ты все равно живешь со Христом. От тебя же никто не требует отречения. Просто уязвляется твоя душа, не имея возможности исполнить свое хотение. Вот если бы любовь к отцу требовала отречения от Христа, тогда надо было бы выбирать между любовью к Богу и любовью к родителю. Для христианина выбор ясен, потому как он помнит: «Кто возлюбит отца или матерь более Меня, не достоин Меня».

На какое-то время Юстиниан замолчал, а потом снова продолжил:

— Вспоминаю, как в отроческие годы, слушая на Страстной неделе чтение Евангелия, я всем сердцем негодовал на мучителей Христа. «Почему же, — думал я, — Он, повелевающий бурями, не разметал в пух и прах своих преследователей?! Не стер их в порошок! Ведь как было бы хорошо, если бы Христос, поразив своих противников, воссел бы на трон Давида, мудро управляя всем миром, наказывая злых и поощряя добрых». Но потом, когда повзрослел, я понял, что через Свою смерть Господь сделал гораздо больше, Он победил диавола, победил саму смерть. В каждом возрасте приходит своя мера понимания. Но даже теперь я все равно не могу понять: почему, воскреснув, Он не явился первосвященникам, не явился Пилату, Своим мучителям, чтобы показать им всю несправедливость их деяний, подлость и злобу их ничтожных душ? Представляю, как бы они, корчась от страха, ползали в ногах у Христа, умоляя о пощаде. Они, которые не верили во Христа, теперь бы наверняка поверили и покорились Ему. Ведь согласись, Иоанн, что это было бы справедливо и назидательно для других. Но Христос почему-то этого не сделал.

— Я думаю, — сказал взволнованно Иоанн, — Христос не явился Своим мучителям по той же причине, по которой Он все же явился отрекшемуся от Него Петру и не верившему в Его воскресение Фоме. Ведь и Петр, и Фома любили Христа и жаждали встречи с Ним. Если бы воскресший Христос явился Своим гонителям в Своем Божественном величии, они бы тоже покорились Ему. Но покорились бы только из страха, а там, где страх, там нет любви. Без любви нет спасения.

— А разве не страх нужен людям? Ведь именно страх управляет всей жизнью, а не заповедь любви. Страх неотвратимого наказания, на котором зиждется заповедь Моисея: «Око за око, зуб за зуб». Только эту заповедь и можно назвать справедливой. Я, василевс ромеев, поставлен Богом, чтобы уберечь царство от внутренних смут и защитить от внешних врагов. И мне для этого необходима сильная армия. На содержание армии нужны деньги. Все подданные моей империи хотят жить в мире, и все надеются, что василевс их защитит. Но при этом ни один подданный не хочет добровольно и честно платить налоги. Мне приходится силой и принуждением собирать эти налоги, предавая наказанию нерадивых. И вот для моих подданных я — кровожадный зверь. Если же я начну проявлять к ним любовь и прощать, то завтра эта любовь обернется бедствием для них же самих. И они все равно будут платить налоги, но уже сарацинам или болгарам. Так что же, ты считаешь, надо делать василевсу: править по законам Ветхого Завета и сохранить государство или жить по заповедям Христа и окончательно погубить государство на радость всем его врагам?

Юстиниан торжествующе смотрел на Иоанна, видя его смятение и растерянность.

— Не смущайся, Иоанн, на этот вопрос ни у кого нет ответа. Законы неба на грешной земле бессильны. Может быть, только после Второго Пришествия Христа, когда сатана будет окончательно побежден, эти законы обретут свою силу на новой земле и под новыми небесами, а пока по ним жить невозможно.

— Но ведь ты сам, Юстиниан, знаешь, что было немало людей, которые жили по этим законам Христа, и Церковь прославила их святые подвиги.

— Знаю, Иоанн. Но я знаю и то, что они не управляли этим миром, а, наоборот, противопоставили себя ему. Иные, не приняв законов этого мира, стали мучениками за Христа, другие, бежав от этого мира, жили в пустыне, стяжав себе подвиг молитвы и аскетизма. А что делать мне, василевсу, куда бежать? Мне как человеку нетрудно быть добропорядочным христианином: молиться, поститься, посещать службы, подавать милостыню, не красть, не прелюбодействовать. И всего этого и придерживаюсь от своей юности, подавая добрый пример своим подданным. Но вот я пришел из храма во дворец, и мне снова придется править этим греховным миром, и я опять буду заменять заповеди Христа ветхозаветными заповедями «око за око». И мне снова придется лить кровь человеческую. Ты же сам недавно видел, Иоанн, что это за люди. Сегодня охлос ликует, наблюдая состязание колесниц, а еще три века назад он ликовал, наблюдая, как звери на арене терзали христиан. Я уверен, что многие из тех, кто в восторге кричал: «Осанна, осанна Сыну Давидову», через несколько дней так же самозабвенно кричали: «Распни, распни Его!» Им, как и многие века назад, нужны только хлеб и зрелища. И вот этими людьми мне нужно править.

— Трудно возразить тебе что-либо, — печально молвил Иоанн. — Управлять несовершенным миром с помощью совершенных евангельских законов действительно представляется невозможным. Но все же я питаю твердую уверенность, что заповедь «око за око» никого не спасает, а Христова заповедь спасает. Еще я верю, что приближать этот мир к евангельской правде — возможно и даже должно для правителя. Поэтому христианский правитель, как мне представляется, должен всей душой стремиться прежде всего к справедливости.

— Как ты наивен, Иоанн! В своем стремлении управлять миром по евангельским заповедям такой государь погубит не только себя, но и свою империю. Произойдут государственные перевороты, нестроения, междоусобные войны, нашествия иноплеменных. Потомки скажут: этот святоша спасал свою душу, но был плохим правителем, потому что загубил свою страну.

— Пусть даже так, — пылко воскликнул Иоанн, — но это будет всего лишь суд человеческий — несовершенный. Я думаю, что для христианина важнее всего суд Божий.

Юстиниан, беседуя с Иоанном, ловил себя на мысли, что ему нравится то, что тот не соглашается с ним, спорит. Приводит доводы, если не всегда логичные, то все равно имеющие какую-то непостижимую для логики внутреннюю духовную убедительность.

2

На следующий день, рано утром, патриций Павел и Иоанн отправились к Андрею. Дом для престарелых вдов был каменным, трехэтажным, притом стена со стороны улицы была глухой, без окон. Прямо к дому примыкал небольшой каменный храм. На удар деревянного била долго никто не выходил. Наконец открылась калитка и выглянул маленький плешивый старичок. Он подозрительно оглядел путников и прошамкал беззубым ртом:

— Кто вы будете и какое дело привело вас в этот дом Божьего милосердия?

— Скажите диакону Андрею, что прибыл патриций Павел Клеоз из Иерусалима, а дело, которое нас привело, мы сами ему изложим.

Надвратник пропустил путников во двор, а сам засеменил своей шаркающей стариковской походкой в дом. Через несколько минут вышел высокий пожилой монах с длинной окладистой бородой. Его большие темно-карие глаза из-под нависших лохматых бровей излучали спокойствие и доброжелательность.

— Приветствую тебя, патриций Павел, и радуюсь возможности оказать тебе гостеприимство в этом богоугодном доме, — сказал монах, обнимая Павла.

— Сам Бог дарует мне эту встречу с тобой, Андрей, — растроганно ответил патриций.

Во время этих взаимных приветствий Иоанн скромно стоял в стороне, с душевным трепетом взирая на автора гомилии, произведшей на него вчера такое глубокое впечатление. Наконец обратили внимание и на него.

— Кто же твой юный спутник?

— Это Иоанн, сын Сергия Мансура из Дамаска.

— Я с радостью приветствую и тебя, Иоанн Мансур, тем более что я хорошо знаю твоего отца, человека благочестивого и достойного во всех отношениях.

Андрей провел гостей в свои покои, где предложил им воды и фруктов. Павел поведал о беде, нависшей над Гефсиманским храмом. Андрей выслушал молча, казалось сохраняя все то же спокойствие духа, с каким он встретил путников, но, когда он заговорил, голос его дрогнул, а глаза увлажнились.

— Это по нашим грехам и беззакониям Господь посылает испытания. Я сегодня же буду говорить с патриархом, хотя вы, наверное, знаете, что василевс не очень жалует Каллиника. Мне вскоре предстоит покинуть Константинополь, так как Синод избрал меня на Критскую кафедру, осталось получить согласие Юстиниана. Видит Бог, я не искал такого высокого сана, но и противиться воле Божьей не намерен. А теперь расскажи, Иоанн, как там, на моей родине в Дамаске? Я ведь ушел оттуда давно, когда был еще моложе тебя.

— Да, я помню, Андрей, как ты впервые пришел в Иерусалим. Помню, хотя сам тогда был еще совсем юным, — закивал головой Павел.

— Так и я ведь тоже был тогда неразумным отроком.

— Позволь не согласиться с тобой, достойнейший Андрей, — засмеялся патриций Павел. — Хотя ты был отроком, но разум тебе Бог дал не по годам. Только помню, что ты был молчаливым.

— Я и сейчас не очень разговорчивый, больше люблю писанием свои мысли выражать. Но тогда, в свои четырнадцать лет, я хоть и был молчаливым, однако все же обладал даром речи. А ведь когда родился, то до семи лет был полностью немым. Родители мои думали, что и на всю жизнь таким останусь. Но, по милости Божьей, в семь лет, когда я первый раз причастился святого Тела и Крови Господа нашего Иисуса Христа, отверзлись мои уста, и стал я говорить. Тогда же я для себя и решил, что всю мою жизнь посвящу Богу. Родители восприняли мое исцеление как чудо, как знак Божий, который указывает мне монашеский путь, поэтому не препятствовали моему решению оставить Дамаск и идти в Иерусалим.

Затем Андрей внимательно выслушал рассказ Иоанна о состоянии дел в Дамаске. Потом он стал испытывать юношу в его богословских познаниях и остался очень доволен ответами. Иоанн рассказал о своих впечатлениях от чтения гомилии «На Успение Богородицы». Павел Клеоз, слушая ученую беседу, заскучал и, сославшись на дела, покинул приют. Иоанн поинтересовался, о чем сейчас пишет Андрей, тот вышел в соседнюю комнату, а затем, вернувшись, положил перед Иоанном рукопись.

— Я пойду, отдам необходимые распоряжения по приюту. Ты можешь пока ознакомиться с моим последним творением, а затем я предлагаю тебе разделить со мной мою скромную трапезу.

Андрей вышел, Иоанн с волнением развернул свиток и начал читать: «С чего начну оплакивать злосчастной моей жизни деяния? Какое начало положу, Христе, моему сетованию? Но Ты, милосердный, даруй мне прегрешений оставление». С первых же строк Иоанн понял, что это не гомилия, а молитвенное покаянное пение, изложенное в поэтической форме. Он встал перед иконой на колени и продолжил чтение: «Несчастная душа! Приди с плотью своей, исповедайся Создателю всего, воздержись наконец от прежнего безрассудства и принеси Богу слезы с раскаянием». Чем дальше Иоанн читал, тем больше его охватывало сердечное умиление. Он с духовным восторгом видел, как покаянный канон Андрея ведет душу через всю историю грехопадений человеческих, начиная с самого Адама. «Грех лишил меня боготканныя одежды и, как листьями смоковницы, облек меня одеянием стыда, в обличение страстных стремлений моих». Иоанна поразило глубокое понимание Андреем значения первого Адамова греха для всех его потомков. «Душа моя, душа моя! Восстань, что ты спишь? Конец приближается, и ты смутишься», — читал, обливаясь слезами, Иоанн и чувствовал, как эти покаянные слезы омывают его душу и сердце.

2

Узнав о намерении василевса выпустить из тюрьмы Леонтия, евнух Стефан повалился в ноги императору, умоляя его изменить свое решение. Но Юстиниан был непреклонен. Тогда сакелларий стал уговаривать василевса хотя бы отправить Леонтия подальше от столицы сразу же по его освобождении. Юстиниан с этим согласился и тут же подписал свой императорский указ о назначении Леонтия главнокомандующим Элладской фемы, с тем чтобы он отбыл к месту своего назначения незамедлительно, сразу же в день своего освобождения.

2

Вся площадь Августеон от крестильной купальни Святой Софии до Большого императорского дворца была заполнена народом. Над толпой стоял несмолкаемый гул голосов. Горожане громко переговаривались между собой, строя самые разные невероятные догадки и предположения. Уже просочились слухи о том, что Юстиниан низложен. Эта новость пьянила и радостно будоражила толпу. Когда вышел патриарх, на площади воцарилась тишина. Все ждали, что скажет блаженнейший Каллиник.

— Сей день, его же сотворил Господь, — громко воскликнул патриарх, — возрадуемся и возвеселимся сегодня, ибо Богу угодно, чтобы вместо Юстиниана царствовал над нами славный полководец и благородный патриций Леонтий.

Возбужденная уже до предела людская стихия восторженно взревела: «Да низвергнуты будут кости Юстиниана! Да хранит Всемогущий Господь Леонтия! Многая лета Леонтию!» Кто-то крикнул: «Христиане — на ипподром!» И толпа устремилась к новым зрелищам.

2

Иоанн не помнил, сколько он простоял на молитве в храме Святой Софии. Солнечные лучи уже не проникали в собор. В полумраке храма светили только лампады. Кто-то тронул его за плечо. Иоанн обернулся и увидел Феофана.

— Я давно тебя ищу, Иоанн. Пойдем домой, уже все кончено.

— Что кончено? — с тревогой вопросил Иоанн. — Юстиниан жив?

— Милостью Божьей и нашего василевса Леонтия, он жив. Ему отрезали нос и повелели сослать в Херсонес.

— Слава Богу, что жив. Но почему отрезали нос?

— Лишенные носа, по законам ромейской империи, не имеют право занимать никакие государственные посты, — ответил Феофан.

— Хорошо, пойдем домой, — как-то устало согласился Иоанн, — слава Господу, миссия моя завершена и завтра я могу отправиться в Дамаск.

2

Когда Петр пришел в курию Херсонеса, там уже бурно обсуждали события, произошедшие в столице. Всех волновал вопрос: как поведет себя новый император Апсимар в отношении Херсонеса? Петр сказал собравшимся членам курии, что в таверне уже провозглашают императором Юстиниана.

— Что, если слухи об этом дойдут до Константинополя? — рассуждал Петр. — Ведь нас с вами могут заподозрить в сочувствии или, что еще хуже, даже в заговоре против законного василевса.

Отцы города, не на шутку напуганные таким оборотом дела, решили взять Юстиниана под стражу и отправить к новому императору, а если окажет сопротивление, то убить.

Вечером к дому, где жил Юстиниан, тайком подкрался куриал Максим Липий и, проникнув в дом, поведал Юстиниану о решении курии. Тот не стал медлить, быстро собрался и, не предупредив никого из своей свиты, в сопровождении одного Миакеса ночью тайно покинул Херсонес.

Уже на следующий день Юстиниан прибыл в небольшой городок готов Дорос. Вечером он имел встречу с тудуном[37]. Получив от Юстиниана щедрые подарки и еще более щедрые обещания, знатный хазарин лично поехал к кагану хлопотать о предоставлении убежища для бывшего императора.

Через шесть недель тудун вернулся и сообщил, что каган с радостью ждет дорогого гостя. Юстиниан тут же собрался и поехал в Семендер[38]. Тудун дал ему в сопровождение небольшой отряд хазарских воинов.

2

Южное побережье Малой Азии между областью Киликии на востоке и Фригией на западе с древности населяли исавры. Они были поистине воинственным народом, и эту страну, расположенную на высоком известковом плоскогорье, ограниченном двумя горными цепями и протекающей посредине рекой Каликаднос, Византия сумела покорить только в VI веке, при императоре Юстиниане Великом. В дальнейшем империя охотно брала на военную службу исаврийцев, известных своим умением наступательного боя.

Вот через эти земли, направляясь в Вифинию, шли Соломон с Шередом. Заметив раскидистое оливковое дерево на берегу ручья, они присели пообедать и отдохнуть. Невдалеке от этого места, за пригорком, возвышался небольшой каменный храм в честь святого Феодора, а внизу в лощине располагалось селение с небольшой крепостью, в которой находился воинский гарнизон.

После трапезы иудеи воздали благодарение Богу и Соломон начал свое поучение, которое обычно произносил каждый день после обеда.

— Скажи мне, Бен Шеред, знаешь ли ты Тору?

— О да, равви, я знаю Тору, так как от юных лет моих изучал ее, и нет тех мест в Торе, которых я не знал бы почти наизусть.

— Это похвально, мой юный ученик. Но теперь настало время открыть тебе глаза на то, что ты еще не знаешь Торы.

При этих словах своего учителя Шеред не удержался от удивленного восклицания.

— Не удивляйся, Шеред. До этого дня ты видел лишь оболочку Торы, но еще не постиг ее душу! Ты думаешь, что Бог хотел поведать в Торе такие простые вещи, как, например, историю Агари и Исава, Иакова и Лавана, Валаама и Валака.

— Именно так я и думал, равви Соломон. Ведь эти истории так назидательны и интересны для познания истории Израиля.

— О, наивная простота, не познавшая тайн премудрости, — улыбнулся Соломон. — Такие рассказы может сочинить любой смертный. Но знай же теперь, что рассказы Писания — только покров для Божественных тайн, доступных разуму одних лишь посвященных.

При этих словах Соломон многозначительно поднял указательный палец вверх и продолжил свою речь:

— Сегодня я начну открывать тебе эти тайны, чтобы ты стал одним из нас — посвященных высшему познанию Божественной истины. Внимай же, ибо сейчас мы будем рассуждать о первой книге Торы, где говорится о творении мира. Из Писания ты знаешь, что Всемогущий Бог при сотворении мира употреблял три действа, обозначаемые словами «бара», «йацар» и «аса»[42]. Это означает, что мир был создан в трех сферах: сфере духа, сфере жизни и сфере земли. За этими тремя сферами находятся лишь тьма и зло. Адам был совершенным творением Бога, а потому вмещал в себя все три сферы творения. Ему, как совершенному творению, было определено Богом очиститься от всего плотского и обрести бытие в духе.

Бен Шеред слушал своего учителя затаив дыхание. В это время их беседу прервал приход молодого человека. Это был высокий стройный юноша атлетического сложения. Темно-русые густые волосы спускались до самых могучих плеч, напоминая гриву молодого льва. Округлый, гладко выбритый подбородок и тонкие черты лица не портили общей картины мужественности, и взгляд его чуть прищуренных карих глаз выдавал решительность характера. Он властно и презрительно оглядел иудеев. От Соломона не укрылось, что презрительность исаврийца была лишь напускной, в то время как промелькнувший в глазах юноши интерес к путникам был неподдельным. «В этом молодом человеке достанет хитрости и сообразительности в нужный момент», — подумал про себя иудей. Молодой исавриец, заметив, что его приход смутил евреев, приосанился и, придав себе важный вид, произнес:

— Кто вы такие? Может быть, вы соглядатаи проклятых агарян?

— О, благородный Лев! — воскликнул Соломон. — Ты же видишь, что мы всего лишь бедные евреи, гонимые жестокими сынами Измаила[43]. Здесь, в этих благословенных землях, мы ищем убежища. Своим уделом мы избрали постижение тайной науки и философии. Ибо только они способны возвысить дух человека над бренностью земного бытия и дать ему видеть будущее, сокрытое от глаз прочих смертных.

— Мне смешно слышать это из твоих уст, старик. Где уж тебе видеть будущее, раз ты не распознал моего имени. Меня зовут не Лев, а Конон[44].

— Я назвал тебя так, о благородный Конон, потому что увидел на твоем челе печать избранничества. Ибо еще при рождении тебе было предназначено стать царем ромеев. А поскольку лев — царь зверей, то тебе более приличествует имя Льва.

Конон расхохотался:

— Теперь я вижу, что евреи народ веселый. Как я, простой солдат, могу стать императором?

— Может быть, евреи и веселый народ, — согласился с живостью Соломон, — но только не я, вкусивший великие тайны бытия и магии. Ты все-таки сын солдата, да, судя по тебе, не такого уж простого звания. Но случалось, что и простой крестьянин становился императором. Василевс Юстин, дядя Юстиниана Великого, как известно, был бедным крестьянином. Чтобы избавиться от нужды, он прибыл со своим братом пешком в Константинополь. С собой у них не было ничего, кроме козьих тулупов да прихваченных из дома сухарей. А через несколько лет этот бедный крестьянин стал василевсом всех ромеев. И таких историй можно привести великое множество. Вспомни Писание. Великий царь Давид когда-то был всего лишь простым пастухом, а стал великим царем Израиля.

Конон был сыном офицера в чине гекатонтарха, командовавшего сотней солдат. Хотя Конона и озадачила догадливость иудея, угадавшего его происхождение, все же, стараясь не выдавать своего удивления, он с усмешкой продолжил разговор:

— Если ты предвидишь мое будущее царствование, то, может быть, подскажешь, как мне стать царем?

— Тебе не надо думать об этом сейчас. Время твое еще не пришло. Когда же оно придет, то случай сам подскажет тебе, как надо действовать. Но чтобы Бог послал тебе этот случай, ты должен клятвенно обещать, что исполнишь то, о чем мы тебя попросим, когда ты станешь царем.

— Если твои слова сбудутся, старик, то можешь смело просить от меня чего хочешь.

— Чтобы сбылось мое предсказание, ты должен дать эту клятву не здесь, а в храме, перед алтарем, — указал Соломон на стоящий невдалеке храм.

— Так ведь для тебя, кроме Соломонова храма, который теперь разрушен, никаких других храмов не существует. Зачем же тебе моя клятва в христианском храме, который для вас, иудеев, не имеет святости?

— Храм Соломонов когда-нибудь мы восстановим, — усмехаясь, пробормотал себе в бороду последователь каббалы и тут же громко добавил: — О мудрый Лев, рассуди сам, ведь клятву даю не я, а ты. И потому здесь более важно, чтобы прежде всего храм был свят для дающего клятву.

Конон ненадолго задумался, а затем спросил:

— А что ты у меня попросишь как царя?

— Пусть тебя это не тревожит, моя просьба для царя вполне выполнима, а для государства и твоих подданных полезна.

— Уж не потребуешь ли ты, — засмеялся Конон, — чтобы я обрезался по иудейскому обычаю?

— Что ты, — замахал руками Соломон, — в нашу веру я тебя обращать не собираюсь.

— Ну, раз так, — беспечно махнул рукой юноша, — остальное меня мало волнует. Тем более что от обещаний я ничего не теряю.

2

Вот уже шесть лет империей правил бывший архонт[46] Кирикиотской армии Апсимар, нареченный при восшествии на престол Тиберием. И все шесть лет его грызла мысль, что Юстиниан на свободе и, по слухам, доходившим до него, собирается вернуть себе престол. Эта мысль, как заноза, сидевшая в его душе, страхом отдавалась в сердце.

«Надо что-то предпринять», — решил он однажды и, взяв со стола небольшой золотой молоточек, ударил им по висевшему серебряному блюду. Мелодичный звон разнесся по императорским покоям. Из-за тяжелых шелковых занавесей пурпурного цвета крадущейся походкой вошел препозит священной спальни[47] евнух Киликий и низко поклонился императору. Апсимар доверял этому человеку безраздельно и в важных случаях всегда советовался с ним. Когда он изложил евнуху свое беспокойство, тот хитро сощурился, отчего его дряблое лицо стало походить на сушеную грушу. Евнух заговорил чуть ли не нараспев своим по-бабьи тонким голоском:

— О, божественный владыка, ты прав, это дело надо решать, и как можно быстрее. Теперь Юстиниан — родственник Ибузира Джальбарса, кагана всех хазар.

— Это-то меня всего более и беспокоит, — перебил в нетерпении Апсимар.

— Пусть ничего не тревожит нашего божественного василевса. Блеск золота ослепляет этих варваров, и они тут же забывают о своих родственных связях. Не то что зятя, а брата родного продадут. Если ты хочешь уладить это дело, пошли к хазарам протонотария Сихимия Руну. Он уже не раз бывал там и знает их обычаи. Если Сихимия снабдить золотом, он сумеет для тебя купить голову Юстиниана.

2

Юстиниан спешил. Хотя со дня его бегства прошло чуть больше недели, но весть об этом уже могла достичь Константинополя. Дорог был каждый день. Нельзя было дать время врагам опомниться. Залогом успеха было и то, что Апсимар ничего не знал о его планах. Не знал, где его искать. Чтобы и дальше сохранить тайну своего местонахождения, Юстиниан повелел не отпускать галиаду, сказав капитану, что вскоре они будут возвращаться в Фанагорию. Переночевав на одном из островов устья Дуная, корабль поднялся по реке до небольшого славянского селения. Здесь закупили лошадей, и Юстиниан тут же отправил Стефана Русию в ставку болгарского хана Тирвелия для переговоров.

— Обещай этому варвару все, чего он ни пожелает, — напутствовал своего посла Юстиниан.

Русия вернулся через неделю в сопровождении знатных болгарских беков. Тирвелий приглашал Юстиниана к себе в ставку и оказывал ему царские почести, послав навстречу почетную свиту из самых знатных болгар. Юстиниан взял с собой капитана рыбаков галиады, а судно велел сжечь.

Когда Юстиниан подъезжал к ставке хана, тот выслал ему навстречу своего родного брата. Болгары еще не отказались от привычного для них быта и жили в легких жилищах наподобие кочевых юрт. Но знатные беки жили в роскошных шатрах. Самый большой шатер стоял посредине стойбища и служил дворцом для хана. Напротив шатра Тирвелия располагался богато украшенный шатер, приготовленный ханом для Юстиниана.

Хан вышел навстречу своему царственному гостю и низко поклонился ему. Юстиниан, тронутый таким смиренным признанием своего императорского достоинства, назвал хана своим братом и обнял его. Затем хан с самыми знатными беками и Юстиниан со своей свитой взошли в шатер, где их ожидало поистине царское пиршество. Здесь, в шатре хана, Юстиниан вновь ощутил себя автократором ромеев. Придя от этого ощущения в самое благодушное настроение, он здесь же, за столом, дал торжественное обещание выдать замуж за Тирвелия свою дочь от первого брака после того, как вернет себе престол отца. Кубки с греческим вином поднимались не раз за здравие императора Византии и хана болгарского, так что к ночи все уже были пьяны. Беки вскакивали с места и, потрясая своими кривыми короткими саблями, клялись, что готовы идти на Константинополь прямо хоть сейчас.

На следующий день после обсуждения плана похода хан разослал беков собирать войско. Через три недели от берегов Дуная на Константинополь двинулось пятнадцатитысячное конное войско болгар и славян.

2

Тирвелий с Юстинианом сидели в шатре за трапезой, когда вошел один из приближенных беков хана и доложил, что передовой отряд болгар захватил ромейского офицера, который утверждает, что шел к Юстиниану. Хан вопросительно посмотрел на своего сотрапезника: что, мол, с ним делать?

— Я хотел бы видеть этого человека, — сказал Юстиниан.

Вскоре в шатер ввели молодого, статного воина. Золотисто-русая грива пышных волос, спускаясь до плеч, обрамляла мужественное лицо. Ум, светившийся в спокойном, уверенном взгляде офицера, сразу же расположил Юстиниана к незнакомцу.

Конон с достоинством опустился перед Юстинианом на колени и торжественно произнес:

— О, великий император ромеев, божественный Юстиниан. Я, Конон, сын стратиота[54] Лонга Исаврийца по прозвищу Лев, пришел к тебе, дабы предложить свой меч и свою жизнь. Также я пригнал в дар твоему войску пятьсот овец. Это все, что я имею. Но пусть и этот малый дар, подобно лепте евангельской вдовицы, послужит на благо твоего царства.

— Встань, Лев Исавриец, я принимаю службу твою.

При этих словах Юстиниан приблизился к Koнону и обошел его кругом, любуясь статностью воина.

— В каком чине ты служил, Лев Исавриец?

— Я лохаг[55] Андрианопольской турмы[56].

— За свой смелый поступок ты достоин большего. Отныне, Лев, ты жалуешься чином спафария[57].

Всего ожидал Конон, но сразу получить такой высокий сан он не предполагал даже в самых честолюбивых мечтах.

В этот же день, стоя перед Евангелием и крестом на коленях, он дрожащим от волнения голосом читал слова присяги: «Я клянусь… что буду для нашего правителя и императора, могущественного и святого Юстиниана, верным слугой в течение всей моей жизни, верным не только на словах, но и в делах, которые совершают добрые слуги для своих хозяев… Я друг его друзей и враг его врагов…»

2

Ночью отряд болгар, стреляя из луков, поскакал вдоль стен. Это был отвлекающий маневр, предпринятый по просьбе Юстиниана. Пока болгары шумели под стенами города в одном месте, в другом к стенам города, пригибаясь низко к земле, устремились девять смельчаков. Вот они уже спустились в овраг, и Юстиниан, раздвинув кусты, не смог сдержать хоть и приглушенного, но радостного возгласа.

— Возрадуемся и возвеселимся, вот путь, ведущий нас к победе над врагом!

Ввиду осады города ко всем нимфеям была приставлена усиленная охрана. Город переходил на режим жесткой экономии воды. Около нимфея Аэтия дежурили трое солдат претории. Двое сидели у стены и, опершись на древки копий, подремывали, а третий прохаживался рядом, борясь со сном. Наконец он подошел к одному из своих товарищей и, растолкав его за плечо, отправил бодрствовать, а сам присел отдохнуть, да тут же и задремал. Проснувшийся воин решил зайти в нимфею, чтобы освежиться глотком воды. Нагнувшись над краем бассейна, он, к своему изумлению, увидел перед самым своим носом прямо из воды появившуюся безобразную физиономию, у которой вместо носа была дыра. Видение было настолько неожиданным и ужасным, что сердце бедного солдата не выдержало, оно, конвульсивно сжавшись, выбросило в мозг такое количество крови, что у него все померкло перед взором, и стражник без звука свалился в воду. Один за другим из воды вынырнули еще восемь человек. Стефан на всякий случай чиркнул ножом по горлу бездыханно плавающее тело солдата. Выйдя из бассейна, отряд Юстиниана стал приводить себя в порядок и проверять оружие. Лев подхватил валявшееся копье охранника и, оценивающе взвесив его в руке, одобрительно хмыкнул. Юстиниан подал знак Стефану и Салибану выходить первыми. Те, осторожно выйдя из дверей нимфеи, без труда расправились со спящими стражниками и подали сигнал товарищам, что путь свободен. Небольшими перебежками отряд Юстиниана достиг ворот Влахернского дворца. Ворота были заперты, и Юстиниан повел свою команду к одному из тайных проходов, которые были известны только царственным особам. Попав прямо во дворец, смельчаки прошли по пустым залам и вышли во двор, где у костра грелись человек двадцать светло-русых коренастых воинов.

Это были наемники из далекой Нормандии. Они сидели кружком и что-то говорили на своем варварском наречии, при этом негромко посмеиваясь. Юстиниан и его соратники сразу оценили обстановку. Иллюзий они не питали. Перед ними были профессиональные воины, одни из лучших наемников Византии, и справиться с ними было не так-то легко. Но на стороне отчаянной горстки храбрецов была внезапность. Помогло им и то, что противник пребывал в полной беспечности, уверенный, что за закрытыми воротами ему нечего остерегаться. Норманны, никого не остерегаясь, поснимали свои доспехи. Из всего вооружения у некоторых из них были лишь короткие мечи, висевшие на поясах. Копья стояли в стороне. Около входа во дворец лежал чей-то лук с колчаном стрел. Его тут же подхватил Миакес, который не был мастером ближнего боя на мечах, зато неплохо стрелял. Они переглянулись со Львом, и по знаку Юстиниана один выстрелил, а другой метнул копье. Лев безошибочно вычислил командира норманнов и метнул копье в него. Воин, которому копье вонзилось между лопаток, не издав ни звука, упал вперед лицом, угодив в горящие угли, отчего сразу же по двору разнесся запах паленого волоса. Воину, сидевшему напротив, стрела попала прямо в глазное яблоко. Нападение было настолько неожиданным, а беззвучная смерть товарищей настолько ужасной, что норманны растерялись и какое-то время продолжали сидеть в оцепенении. Но когда на них с обнаженными мечами кинулся отряд Юстиниана, они тут же с криком вскочили с мест, обнажая мечи.

Не все из них успели вооружиться и тут же, пораженные, со стоном падали на месте. Силы сторон по численности почти сравнялись. Но все же норманны, опомнившись от шока, стали умело защищаться. Битва была в самом разгаре, когда, привлеченные криком, из дворцовых конюшен выбежали другие воины, до этого мирно почивавшие там. Теперь был явный перевес влахернского гарнизона норманнов. Наши смельчаки были тут же окружены втрое превосходящими силами противника. Отряд Юстиниана, быстро перестроившись в боевой порядок в виде клина, попытался пробиться через цепь противников к дворцу. Но норманны, разгадав план ромеев, не дали им осуществить этот прорыв. Быстро перестроив свои ряды, они стали теснить отряд Юстиниана в сторону ворот. Наконец им удалось разделить ромеев, когда против каждого из ромеев выступило по два-три норманна. Опасаясь захода противников со спины, сподвижники Юстиниана тут же рассредоточились, встав по двое спиной друг к другу. Еще неизвестно, чем бы закончилась эта битва, если бы не помощь Миакеса. Сообразительный евнух, увидев, как выскочили новые норманны, быстро юркнул во дворец и поднялся на второй этаж. Забаррикадировав тяжелые металлические двери одного из залов, он подбежал к окну и стал стрелять в норманнов из лука. Расстояние было небольшое, да еще он стрелял сверху, и ни одна стрела не прошла мимо цели. Норманны, видя такие потери, отрядили несколько бойцов достать лучника. Тяжелые двери сотрясались под их яростными ударами, но Миакес, не обращая внимания, продолжал опустошать ряды врагов, наступавших на его товарищей. Но в конце концов двери, не выдержав напора, растворились. С диким воем ворвавшиеся варвары накинулись на лучника. Миакес был в момент изрублен мечами, и его окровавленные останки с победными криками выброшены во двор к ногам сражавшихся.

В дворцовом дворике к этому времени уже был явный перевес на стороне отряда Юстиниана. Увидев гибель своего товарища, они сокрушительным натиском ринулись на норманнов и добили их. Выбежавших из дворца четырех воинов постигла такая же участь. Разгоряченные битвой, Юстиниан и его сподвижники бродили, как пьяные, среди стонавших от ран варваров и добивали их мечами. Все были перемазаны кровью с ног до головы. Юстиниан подошел к растерзанному телу Миакеса и, встав перед ним на колени, беззвучно оплакивал смерть своего верного слуги. Варисбакурий, не стесняясь своих чувств, рыдал над тяжелораненым братом. Георгий умирал, как и подобает воину, прижав свой меч к груди. Варисбакурий склонился над братом и, не в силах сдержать слезы, упрашивал его:

— Брат мой Георгий, не умирай. Мы с тобой уже дома. Что я скажу матери? Ведь она столько времени ждала нас.

Георгий, собрав последние силы, пытался что-то ответить брату. Его запекшиеся от крови губы подрагивали в бессильной попытке произнести хотя бы слово. Варисбакурий, увидев эти попытки, сорвал со своего пояса фляжку с вином и стал вливать живительную влагу в полуоткрытый рот страдальца. Тот сделал несколько вынужденных глотков и закашлялся. Вино потекло по его подбородку, смешивая свои темно-красные струи с такого же цвета струями крови. Варисбакурий бережно приподнял голову брата, и тот сумел прошептать:

— Я надеюсь, что наша битва была не напрасной.

Затем помолчал и, собравшись с силами, снова прошептал:

— Но если и напрасно, то мы все равно выполнили свой долг перед императором, а потому наша совесть чиста. Не так ли, брат мой?

— Так, истинно так, Георгий.

— Осени меня крестным знамением, мой Варисбакурий, и дай мне поцеловать образок, висящий у меня на груди. Мне его повесила наша мать. Передай ей, что любовь не умирает.

Варисбакурий быстрым движением разорвал шелковую тунику на его груди и, достав золотой образок Божьей Матери, приложил к уже начавшим остывать губам брата. Затем он прикрыл глаза покойного и тихо произнес:

— Пусть твои раны, брат мой, послужат платой за вход в обители небесные.

Юстиниан устало обвел глазами поле кровавой битвы и распорядился:

— Отрезать норманнам головы, насадить на пики и выставить на стенах дворца. Я иду спать.

2

Иоанн Мансур прибыл во дворец халифа на утверждение в своей должности взошедшим на престол Валидом. Халиф принял Иоанна по-деловому, в своем рабочем кабинете. Взгляд небольших темных глаз халифа был спокоен и внимателен. Какое-то время он просто молча разглядывал великого логофета. Иоанн тоже успел хорошо рассмотреть своего будущего повелителя. Он был высок, почти одного роста с Иоанном, что среди сарацин случалось нечасто. От темных, густых на взлете бровей поднимался высокий покатый лоб, свидетельствующий о недюжинном уме халифа. Длинный, с небольшой горбинкой нос заканчивался большими ноздрями, напоминавшими собой раскрытые крылья орла. От краев ноздрей к подбородку уходили две глубокие борозды, завершающиеся кончиками обвисших усов, обрамлявших тонкие, плотно сжатые губы. Небольшая округлая, с проседью борода смягчала хищническое выражение лица, придавая ему вид глубокомысленного благодушия.

«Да, — отметил про себя Иоанн, — с этим человеком будет нелегко договориться, если он вздумает притеснять христиан». А в том, что он так будет поступать, Иоанн почему-то не сомневался.

Халиф бросил на Иоанна испытующий взгляд и промолвил, уже не глядя на него:

— Отец был доволен твоей службой, и у меня нет причины заменять тебя кем-то другим на этом посту. Я неизменно, как и мой отец, буду благосклонен к христианам. Я знаю, Иоанн ибн Сержунт, ты человек образованный и способен рассуждать о вещах возвышенных и глубоких. Хочу спросить тебя: что повелел пророк Иса Своим ученикам, перед тем как уйти к Всевышнему?

— Господь наш Иисус Христос повелел Своим ученикам-апостолам идти по всему миру и проповедовать Его учение.

— О том, как они исполнили повеление Исы, ты можешь мне не рассказывать. Я хорошо знаю об этом. Бывшие языческие капища вскоре были разрушены или перестроены в христианские храмы. Ведь так, Иоанн?

— Так, халиф, — отвечал Иоанн уже с некоторым беспокойством, не зная, куда клонит Аль-Валид, но уже чувствуя, что этот разговор затеян неспроста.

— Вот и я, Иоанн ибн Сержунт, мог бы поступить так же, разрушая ваши христианские храмы и переделывая их в мечети.

— Но я хочу обратить твое внимание, достойнейший халиф, на то, что языческие храмы разрушали и перестраивали не иноплеменные захватчики, а сами язычники, обращенные в христианство.

— Да, ты действительно умен, Иоанн ибн Сержунт. Но я в любом случае не хочу поступать, как разбойник, пришедший для грабежа. Я хочу, чтобы христиане продали мне соборный храм Святого Иоанна. На эти деньги вы можете построить себе другой храм. Храм Святого Иоанна я перестрою в мечеть.

Иоанн весь вспыхнул от негодования и, уже не контролируя своих чувств, с обидой в голосе произнес:

— О, великий халиф! Я не осмеливаюсь просить тебя повторить мне свои слова, так как уверен, что я ослышался.

— Ты не ослышался, Иоанн, об этом свидетельствует негодование твоих чувств, которых ты не имеешь благоразумия скрыть от твоего властелина. Но я прощаю тебя, так как твое возмущение говорит о благородстве твоей души. Ты еще молод, а молодость и горячность — неразлучные сестры. Время еще есть, посоветуйся с вашим епископом Петром, как убедить христиан добровольно передать мне соборный храм.

2

Прибыв в Фазиду, Лев стал вербовать себе провожатых из местных жителей. Идти по горным дорогам Кавказа с семью тысячами номисм[63] он не решился, а оставил казну у трапезундских купцов. Благополучно миновав горные перевалы, он прибыл к аланам, где был со всеми почестями принят аланским царем Итаксисом, который вместе со своей свитой встретил императорского посланника на границе земли аланов. Сопровождавшие царя Итаксиса воины были в черных бурках из нежного каракуля. А на царе была бурка из белого. Такую же белую бурку Итаксис преподнес Льву. Они бок о бок ехали с царем впереди всей свиты. Рядом с ними ехал командир армянского отряда. Он хорошо знал язык аланов и переводил разговор Льва с царем.

Когда уже подъезжали к крепости, где располагалась резиденция Итаксиса, к ним навстречу вышла большая толпа народа. Царь спешился с коня, а вслед за ним и все остальные. От толпы отделился высокий старик. В руках он держал огромный рог, инкрустированный чеканным серебром. Сбоку к нему подошел молодой алан с бурдюком вина. Он налил старику полный рог вина, а тот, в свою очередь, передал рог царю. Итаксис торжественно повернулся ко Льву, держа на вытянутых руках рог, и прокричал что-то на своем гортанном языке. Армянин перевел Льву:

— Царь приветствует тебя, Лев, на своей земле как почетного гостя и предлагает тебе выпить этот рог вина за дружбу ромеев с аланами.

Лев принял из рук царя рог и, отпив немного вина, хотел передать рог назад. Но Итаксис улыбался во весь свой рот и отрицательно качал головой.

— Вино надо пить до конца, — подсказал армянин, — такой у них обычай. Не выпить — значит обидеть царя и всех аланов.

— Но вино даже не разбавлено водой, — смутился Лев, — и, поколебавшись немного, все же стал пить.

Струйки вина потекли по его подбородку, а он все пил и пил. Ему казалось, что этот рог бездонный. Наконец Лев допил вино и, с облегчением вздохнув, отдал рог царю. Итаксис, перевернув рог, убедился, что он уже пуст, и все аланы одобрительно загудели. От выпитого вина у Льва с непривычки стала кружиться голова, и он подумал, что взобраться на коня ему теперь будет трудно. Но на коней уже никто не садился, а в крепость все зашли пешком. Едва Лев успел умыться и переодеться с дороги, как его позвали обедать. Обед был накрыт прямо на улице под навесом, защищающим от солнца. Льва усадили рядом с царем, а от них полукругом располагались с одной стороны аланы, а с другой сопровождавшие Льва армянские воины, которые чувствовали себя здесь словно у себя дома. Невдалеке от пиршественных столов слуги жарили на углях мясо и тут же подносили его к столу. Вновь был наполнен рог, на этот раз его пил сам царь. Перед тем как приложиться к рогу, он произнес целую речь, в которой восхвалил мужество императора Юстиниана, сумевшего отобрать свой престол у врагов и поразить их всех своей рукой.

— Мы помним, как царь ромеев был здесь, на Кавказе, и мужественно сражался с абазгами, покушавшимися на его жизнь. Я выпиваю этот рог вина за здоровье и славу Юстиниана, великого воина и мудрого правителя.

Пока он говорил, всем присутствующим слуги также преподнесли по рогу вина. И пришлось опять пить до дна. «Как же неудобно пить из рога, — досадовал про себя Лев, — пока не выпьешь, его не положишь на стол. То ли дело ромейские кубки — отхлебнул глоток, поставил, и кушай себе не торопясь». Но вскоре все мысли Льва перемешались, так что он даже забыл, зачем прибыл сюда, в Аланию. В самый разгар пира неожиданно дробно застучали барабаны и несколько человек из аланов вскочили из-за стола, выхватив из ножен кинжалы. Лев тоже попытался вскочить, хватаясь за свой меч. Но не смог приподняться от выпитого вина с места, а меча на его поясе не было. У него мелькнула тоскливая мысль: «Все, теперь зарежут меня здесь, как овцу». Но вскочившие аланы выбежали на ровную площадку перед трапезой и стали отплясывать какой-то замысловатый танец, выкрикивая порой дружным хором какой-то клич, который Лев никак не мог разобрать, то ли «хой!», то ли еще как-то. Танец был до того заразителен, что ему самому хотелось плясать. Царь Итаксис важно разгладил усы, встал и пошел к танцующим. Танцоры сразу же сомкнули вокруг Итаксиса круг и, встав на одно колено, стали бить ладонью о ладонь в такт музыке. Царь, привстав на цыпочки, пошел вдоль круга в танце, отбрасывая руки то вправо, то влево. Танец закончился, все опять сели и подали рог Льву, чтобы он сказал приветственное слово. Лев встал с трудом, и то при поддержке слуг, но все равно, не роняя чести ромеев, произнес витиеватую речь и поблагодарил Итаксиса за радушный прием посланников императора.

Очнулся Лев у себя в комнате. Утром он вспомнил, зачем находится у аланов, и хотел начать переговоры, но из этого ничего не вышло. Опять начался пир с великими излияниями вина. И так было три дня подряд. На четвертый день царь Итаксис пригласил Льва на охоту. Там, на охоте, Льву и удалось поговорить с царем о своей миссии. Охота была удачной. Добыли трех кабанов и двух горных баранов. Причем одного из кабанов Лев убил сам. Матерый секач, потревоженный загонщиками, вышел прямо на Льва, так что лошадь под ним шарахнулась в испуге, чуть не скинув седока. Но отважный спафарий не растерялся и, спрыгнув с лошади, метнул копье, угодив точно в кабанье горло, чем привел в немалый восторг аланов.

Итаксис и его приближенные довольно-таки легко согласились исполнить просьбу Юстиниана. Уже через неделю аланы собрались в поход и, напав неожиданно на абазгов, опустошили и разграбили несколько их селений. Вернулись они в Аланию с богатой добычей. Лев был доволен, что сумел выполнить задание императора, но вскоре его ждали неприятности.

Каким-то образом Юстиниан узнал, что деньги оставлены Львом в Фазиде, и распорядился вернуть всю сумму в столицу. Эти сведения о деньгах дошли до абазгов, и вполне вероятно, что об этом им подсказал кто-то из Константинополя. Абазги не преминули сообщить об этом аланам, намекнув, что Льву нечем будет с ними рассчитаться. В то же время пообещали Итаксису, что если он выдаст виновника нарушения мира абазгам, то они готовы уплатить за него три тысячи золотых. Но гордый аланский царь заявил, что он исполнил волю императора не из корысти, а из уважения, и отказался выдать царского спафария.

Абазги не успокоились и послали новое посольство, которое уже предлагало не три тысячи, а в два раза больше за выдачу Льва. Сумма была очень соблазнительной, и Лев начал беспокоиться, как бы аланы не поддались искушению. Но аланы опасались оказаться между двух огней: с одной стороны Византийская империя, а с другой стороны могучая Хазария, каган которой был зятем императора Юстиниана.

Льва позвали к царю Итаксису на беседу, притом звал его аланец, довольно неплохо разговаривающий на греческом. Он сказал, что царь желает разговаривать со Львом без свидетелей, то есть без армянина, исполняющего роль переводчика. Лев, встревоженный таким особым приглашением, поспешил к царю. Итаксис, приветливо встретив Льва, сразу, без подготовки, перешел к сути вопроса:

— Я знаю, Лев, как ты переживаешь о том, что не смог выплатить нашим воинам обещанное вознаграждение. Я уже говорил тебе, что мы, аланы, из уважения к царю ромеев готовы ему служить. Но теперь, когда абазги предлагают за твою голову шесть тысяч золотых монет, многие из моих князей начали выражать неудовольствие тем, что им не заплатили обещанного.

Царь замолчал, испытующе поглядев на Льва. Тот видел, что Итаксис как бы колеблется, говорить ли ему дальше.

— Ну и что ты, царь, можешь предложить?

— У меня есть план, — сказал, облизнув пересохшие губы, Итаксис. — Я знаю, как можно получить деньги, а заодно исполнить до конца повеление василевса Юстиниана.

— Какой же это план? — с интересом спросил Лев.

— Мы пошлем к ним свое посольство на переговоры о твоей выдаче. Посланные мной разведают горные проходы к тем селениям абазгов, которые мы еще не предали мечу в прошлый раз. Затем мы получим за тебя деньги, и когда они тебя повезут к себе, мы, устроив засаду, неожиданно нападем на них и освободим тебя. А затем предпримем нападение на их страну.

Лев задумался. Предприятие было рискованным, но в случае успеха сулило немалые выгоды. Миссия, порученная ему Юстинианом, была бы успешно выполнена, при этом без всяких затрат. В этом случае Льва наверняка ожидает место стратига фемы. Итак, все взвесив, Лев решил испытать всегда благосклонную к нему фортуну.

Все получилось, как задумали. Царь аланов Итаксис послал с посольством абазгов своих людей для переговоров. Аланы вскоре вернулись с золотом и выдали Льва, но не успел отряд абазгов отойти на полдня пути, как аланы неожиданно напали на них и всех перебили, освободив спафария.

Тут же Итаксис со всеми силами вторгся в страну абазгов и подверг ее вторичному опустошению, взяв много пленных. Лев все это время продолжал жить у гостеприимного царя Итаксиса, а между тем известие, что спафарий Лев успешно справился с императорским поручением без всяких денег, достигло Константинополя.

Душу Юстиниана раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, он был доволен тем, что абазги жестоко наказаны, но, с другой стороны, его подозрения получили подтверждение. Теперь он уже хотел заполучить Льва к себе обратно, поэтому отправил к абазгам письмо, в котором обещал прощение их вин, если они доставят ему неприкосновенным спафария Льва.

Дела империи все больше и больше расстраивались от непоследовательных действий Юстиниана. Жестокие казни среди военного сословия ослабили армию, и Юстиниан потерпел поражение от арабов в Каппадокии. Сейчас он готовил большую карательную морскую экспедицию в Херсонес, во главе которой поставил своего любимца протоспафария Стефана Русию.

Абазги, получив послание от императора, вновь обратились с предложением к аланам, предлагая им в заложники безопасности Льва своих детей. Но Лев, сам почуяв что-то недоброе, отказался довериться этому предложению. Как раз в это время в Аланию дошли слухи, что в Лазиаку, соседнюю с абазгами страну, вступило войско ромеев, которое осадило крепость Археополь. Но когда подошли арабы, византийцы бежали в Фазид. От этого войска отбился один отряд, который теперь блуждает в горах, промышляя грабежами. Лев решил соединиться со своими. Итаксис отрядил для сопровождения Льва пятьдесят аланов.

Отправились они рано на рассвете. С собой аланы вели несколько ослов, навьюченных мешками. «Наверное, какой-то товар везут», — решил Лев. Но когда на второй день пути они подошли к заснеженному перевалу, по которому невозможно было идти не проваливаясь по пояс в снег, Лев понял предназначение груза. Аланы из мешков достали короткие сапожки, к подошвам которых были прикреплены большие круги, плетенные из ветвей деревьев. Надев такую обувь, можно было легко передвигаться по снегу не проваливаясь. Когда прошли заснеженное ущелье, то обнаружили византийский отряд в двести человек, который, оказывается, шел им навстречу, пытаясь пробиться в страну аланов. Но вступив на глубокий снег, отряд остановился, решив искать обходные пути.

Лев принял отряд под свое начальство и решил пробираться к морю. На пути его стояла крепость, начальник которой признавал над собой власть арабов. Он отказался пропускать византийцев. Но Лев, проявив хитрость и коварство, взял крепость и, разорив ее дотла, вышел к морю.

2

Когда в Константинополь пришло известие о случившемся в Херсонесе, Юстиниан застонал в бессильном негодовании и гневе. Придя в покои своей любимой жены, он в бессилии опустился на диван.

Таким Феодора еще своего мужа не видела. Он был бледен как полотно. Его всего трясло. Она присела рядом с мужем и, обняв его, стала успокаивать, словно ребенка. Юстиниан положил голову к ней на колени и какое-то время лежал неподвижно. Феодора нежно гладила его по волосам, приговаривая: «Милый мой муж и дорогой мой господин, твоя Чиназа рядом с тобой. Если хочешь, Чиназа умрет за тебя, мой господин. О, если бы я была птицей, я унесла бы тебя высоко-высоко в горы, куда не сможет подняться ни одна беда, ни одно горе. Они слишком тяжелы и у них нет крыльев, мой господин. Беда и горе ползают по земле, как ядовитые змеи, и жалят сердца людей». Юстиниан вдруг порывисто поднялся и, глядя на жену лихорадочно-блуждающим взглядом, страстно заговорил:

— Феодора, Бог оставил меня, я это знаю. Надо мной тяготеет какое-то проклятие. Кругом одни Иуды-предатели. Одна ты никогда не оставишь меня. Только ты одна. Я второй раз в жизни захотел сделать милосердный поступок, но все опять обернулось против меня. Люди не хотят понимать добра. Сгибаешь их железной рукой и казнишь нещадно, — при этих словах Юстиниан воздел руки и сжал их в кулаки до посинения, — и вот тогда они готовы прославлять тебя и боготворить. А хочешь сделать им добро — они проклинают тебя и готовы погубить.

— У нас хазары говорят: не сделай добра, не получишь и зла, — чтобы хоть как-то успокоить мужа, сказала Феодора, с сочувствием глядя ему в глаза. — Иди же, мой господин, и пусть враги содрогнутся от твоего праведного гнева.

— Да, — встрепенулся Юстиниан, — теперь никакой пощады. Я пошлю туда армию с осадными орудиями. Я разрушу город мятежников до основания. Я истреблю с лица земли все его население вместе с этим самозванцем Варданом.

2

Когда Вардан водворился в большом императорском дворце, то он первым делом повелел разыскать и убить сына Юстиниана, Тиверия. Анастасия вместе с внуком в это время была уже в церкви Влахернской Богоматери. Крестясь и шепча молитвы, она провела Тиверия к алтарю храма и стала навешивать ему на шею разные ладанки со святыми мощами. Затем в одну руку вложила ему частицу Древа Господня, а второй рукой велела мальчику держаться за престол Божий. Сама же, упав на колени, стала молиться. Вскоре в храме послышались гулкие шаги подкованных сапог. Старуха в тревоге подняла заплаканные глаза и увидела идущих к алтарю патриция Мавра и спафария Иоанна Струфа. Анастасия метнулась к ним и обхватила ноги Мавра.

— О! будь милосердным, Мавр, ведь он еще несмышленый ребенок. Пожалей невинное дитя ради всего святого.

Она, рыдая, обнимала ноги патриция и целовала его сапоги. В это время спафарий Иоанн подошел к дрожащему от страха младенцу и стал снимать с него святыни, перевешивая их на себя. Затем он вынул из руки мальчика Древо Господне и, взяв Тиверия за руку, вывел из храма. Императорского сына подвели к воротам стены, носившим имя Каллиника, сняли с него одежду и, разложив мальчика на пороге врат, перерезали ему горло.

2

Лев в сопровождении свиты подскакал к Золотым вратам Константинополя. Его вдруг охватило необыкновенное волнение. Наконец свершилось то, к чему он шел все эти долгие годы. Пока он все еще ощущал себя лишь стратегом, а не самодержцем всех ромеев. То, что солдаты подняли его на щите, провозгласив василевсом, подобно древнему обычаю римлян, было еще половиной дела. В христианской империи истинным автократором ромеев он станет лишь после возложения на него императорского венца в Святой Софии самим патриархом.

Лев сошел с коня и взошел на деревянный помост, устланный персидскими коврами. Его ноги переобули в красные сапоги и надели на него порфирную царскую одежду. Затем подвели белого коня с золотой сбруей, покрытого дорогой парчой. Запели трубы и застучали барабаны, и огромные, сверкающие полированной латунью ворота раскрылись. Лев величественно проехал между двумя колоннами белого мрамора, украшенными искусно вырезанными из камня слонами, статуями и цветами с различными узорами, и под ликующие возгласы толпы въехал в новый Рим, богохранимый град святого Константина. Гвардейцы рядами выстроились около своего императора. Вскоре шествие миновало старые стены города, построенные еще Константином Великим, и вылилось на форум Аркадия, где было встречено патриархом и сонмом духовенства в торжественных облачениях. Хоры димов стали исполнять речитативом прославление василевса. Лев сошел с коня и подошел под благословение к патриарху. Герман благословил его, и они трижды обнялись.

От группы сенаторов отделился стратиг фемы Опсикия, зять Льва, патриций Артавазд и, выйдя вперед, громко провозгласил:

— Боже Милосердный! Общественное дело[66] просит Льва стать василевсом и автократором ромеев. Таковы чаяния дворца, таковы мольбы армии, таковы пожелания Сената и чаяния народа. Мир ждет Льва. Армия желает Льва. Услышь, Господи, наши молитвы и яви нам защитника Церкви Своей и людей Своих.

Затем вся процессия двинулась по Мессе в сторону площади Августеон, к главному храму империи, Святой Софии. Возглавляли процессию самые высокопоставленные сановники империи в расшитых золотом белых хитонах. За ними следовали императорские гвардейские полки с зажженными свечами в руках, затем патриарх с духовенством. Шествующего за ними Льва постоянно кадили фимиамом два диакона.

Все, что происходило под сводами Святой Софии, казалось Льву каким-то неправдоподобным сном. Но вот патриарх возложил на него императорскую корону и объявил его самодержцем и василевсом всех ромеев. Только теперь Лев окончательно осознал, что наконец-то сбылось то, о чем он грезил с юных лет, с того самого момента, как его будущую судьбу предсказали два странных иудея. Окруженный теперь блеском славы, он так и не заметил своих предсказателей среди ликующей толпы горожан, а они его прекрасно видели. Соломон бар Шимон самодовольно улыбался, со значением поглядывая на своего ученика, теперь уже полноправного члена тайного общества каббалистов Бен Шереда.

— Равви Соломон, — обратился к своему учителю Шеред, — теперь настало время взыскать долг с Льва Исаврянина?

— Нет, сын мой, еще рано. Пусть Лев вначале укрепится в своей власти и хорошенько почувствует ее вкус. А сейчас нам пока снова надо поспешить в Сирию, там нас ждет много дел.

2

Когда халифу Сулейману, человеку до крайности самолюбивому и гордому, доложили о неудачах под Константинополем и о гибели почти всего арабского флота, его тут же хватил удар. Разбитый параличом, он лежал в своих покоях, а у его постели сидел его любимец — придворный поэт и богослов Радж ибн Хайв. Гладя с отчаянием на окаменевшее лицо своего повелителя, он что-то пытался объяснить халифу, но тот смотрел на него тусклым и совершенно безучастным взглядом и молчал. Сулейман хорошо слышал Раджа и разумом понимал, что тот говорит о делах важных, государственных. Но то, что волновало халифа еще вчера, теперь казалось ему настолько мелким и суетным, что он даже удивился: почему он этого не понимал раньше? Он, который еще вчера повелевал стотысячными армиями, теперь не может повелевать членами собственного тела. Еще вчера от его слова зависели судьбы целых народов и стран, теперь от него не зависит даже собственная судьба.

— Радж, скажи мне… — Язык плохо слушался, но все же халиф договорил фразу: — Достаточно ли я пролил крови неверных, чтобы стать праведником в глазах Аллаха? Нужна ли Аллаху кровь людей, не принявших слова пророка?

Этот неожиданный вопрос привел Раджа в такое недоумение, что он на некоторое время замолчал, озадаченно глядя на Сулеймана.

— Мой господин, нельзя приготовить хорошее вино, не отжав ягоды. Нельзя приготовить вкусное блюдо, не зарезав барашка. Поразив непокорных мечом, мы принесли многим народам истинную веру, возвещенную Аллахом через своего пророка Мухаммеда. Твои воины не только льют чужую кровь в борьбе с неверными, но и, в первую очередь, проливают свою. Потому борьба наша священна. Ты вел эту праведную борьбу во имя Аллаха, и в этом оправдание всех дел твоих. Но сейчас наступило время, когда необходимо подумать о том, кто будет продолжать твои великие дела. Нельзя, чтобы дела веры попали в ненадежные руки. Ты знаешь, мой господин, что твой брат Йазид человек легкомысленный и беспечный. А сейчас народу нужен вождь, который бы смог показать пример благочестия и веры. Таким человеком является твой двоюродный брат Омар. Он способен завершить войну с ромеями, начатую тобой, и тем самым прославить имя твое в веках.

Живой огонек на минуту вспыхнул в глазах Сулеймана. Он поманил пальцем Раджа и, когда тот наклонился, прошептал:

— Ты думаешь, этот святоша Омар будет лучше моего братца Йазида? Я не уверен, но все же последую твоему совету. Наверное, ты прав, сейчас для халифата скряга предпочтительнее транжиры. Зови же всех, я объявлю свою волю.

2

Хотя до императора Льва доходили слухи о том, что Омар пытается всю жизнь своего государства перестроить в строгом соответствии с Кораном, но все же его письмо о вопросах веры оказалось полной неожиданностью. Халиф писал Льву: «Во имя Бога, Омар, властитель верующих, — Леону, императору греческому. Много раз я желал узнать ваше мнение об учении вашей веры и часто старался сведать, что вы о том думаете, но никак не мог понять этого. Теперь объясни мне подлинно…» Лев два раза перечитал письмо Омара и задумался: «Что все это может значить? И как религиозное рвение халифа может повлиять на дальнейшие отношения с сарацинами?» Он собрал по этому поводу небольшой совет, куда пригласил патриарха Германа, его синкелла[70] Анастасия, епископа города Наколии Фригийской Константина, с которым сдружился еще будучи стратегом Анатолийской фемы, асикрита[71] патриция Феодора Дуксия, квестора священного двора[72] патриция Игнатия Фукса, магистра оффиций патриция Сергия Харта. После тщательного изучения письма Лев предложил членам синклита высказать свое мнение. Патриарх Герман слегка кивнул головой в сторону своего синкелла Анастасия.

— Благочестивейший и светлейший государь наш Лев, — начал свою речь Анастасий, — если твоему величеству угодно выслушать мое мнение, то оно сводится к следующему. Омар, не понимая всей глубины и истины христианского учения нашего, искажает эту истину по своему суетному разумению. Но задает он эти вопросы не для ответов, а для смущения твоей души, дабы ты, государь, прочитав это письмо, обратился в его сарацинскую веру. Напрасно же сей еретик надеется поколебать твое высокомудрие. Господь наш Иисус Христос заповедовал нам, говоря: «Не мечите бисера вашего перед свиньями…» И если внимать прилежно сей Божественной заповеди, то на письмо Омара ответ не следует давать совсем.

После синкелла заговорил квестор священного двора Игнатий:

— Великий наш государь! Слова Анастасия, несомненно, справедливы, но только если бы с подобным письмом обратилось частное лицо. Поскольку же послание принадлежит сарацинскому государю, то умолчание на него может обратиться против нашей веры. Ибо сарацины скажут: христиане убоялись задаваемых им вопросов, потому как не имели на них надлежащих ответов. Вот почему, государь, необходимо дать ответ Омару подробно и обстоятельно по каждому задаваемому им вопросу.

После выступления Игнатия слово вновь взял покрасневший от досады Анастасий:

— Я бы с радостью согласился с достойнейшим патрицием Игнатием, если бы на все вопросы Омара мы без труда могли бы дать достойный ответ.

Все собрание с удивлением воззрилось на синкелла, ожидая от него объяснения столь странного заявления. Патриарх неодобрительно нахмурился, но промолчал.

— На все задаваемые вопросы о пророчествах, о книгах Священного Писания и даже о троичности Лиц в Боге и прочих вопросах халифа, — продолжал Анастасий, — христианская философия ответит без труда. Но есть в письме из Дамаска один вопрос, на который ответить очень сложно.

При этих словах синкелл взял письмо халифа и прочитал: «Почему вы, — пишет Омар, — почитаете кости апостолов и пророков, знамение креста, бывшее, по законам, орудием приговора, также иконы, которым вы поклоняетесь? Где в Писании есть о том свидетельство, или где говорится об этом хотя бы в вашем Евангелии? Зато нетрудно найти в Писании противное этому вашему обычаю, свойственному разве что одним невежественным идолопоклонникам. И ты знаешь о том хорошо, что Бог же через пророка своего Моисея строго запрещает делать какие-либо изображения и поклоняться им. Но и пророк наш Мухаммед говорит, что «кумиры гнусны и суть дело сатаны».

Прочитав эту выдержку из письма, синкелл торжествующе посмотрел на собрание.

— Ответить на этот вопрос сарацина невозможно, — сказал он, — потому как действительно нет указаний о том в Священном Писании.

Патриарх Герман до этого момента сидел понурив голову и молча перебирал четки. Но когда его синкелл закончил свою речь, он как-то особо внимательно, с интересом посмотрел на своего помощника, затем, оглядев озадаченно молчавшее собрание, встал.

— Августейший василевс и вы, высокое собрание! Для почитания святых икон у нас достаточно оснований в Предании церковном. Вспомним хотя бы изображение Спасителя, устроенное кровоточивой женой, нерукотворный образ Христа, подаренный Им царю Эдесскому, изображение Богоматери, писанное евангелистом Лукой.

После того как патриарх сел, Лев перевел свой взгляд на епископа Наколийского Константина. Тот понял, что василевс хочет слышать его мнение. Он опустил голову, и глаза его воровато забегали. Константин соображал, как бы не раздражить патриарха и в то же время поддержать своего друга Анастасия. Наконец, решившись все-таки поддержать Анастасия, он выступил вперед и почтительно поклонился императору, а затем, не менее почтительно, патриарху.

— Блаженнейший Герман со свойственной ему мудростью напомнил нам о Предании церковном, которое мы свято храним в сердцах наших. Но я хочу напомнить высокому собранию, что Омар ждет от нас указаний на почитание икон в Священном Писании. Преданий же человеческих царь сарацинский не примет.

При этих словах Константина Лев едва заметно одобрительно кивнул головой, что не укрылось от взора Наколийского епископа. Следующим выступил магистр оффиций Сергий. Он предложил в ответном письме дипломатично замолчать вопрос о почитании икон, раз на него нет ясного и недвусмысленного ответа.

— Халиф Омар, — говорил Сергий, — издал указ, что все, кто примет сарацинскую веру, освобождаются от уплаты налога в государственную казну. И теперь христиане толпами переходят в сарацинское заблуждение. Кроме налога немало способствует этому переходу христиан к сарацинам распространяемое убеждение, будто бы христиане являются идолопоклонниками.

Патриарх Герман, задетый тем, что его первосвятительское мнение осталось в небрежении, постарался оставить за собой последнее слово:

— Если Омар не приемлет нашего церковного Предания, то должен принять к своему разумению чудеса, которые совершаются от святых икон и по сей день. Так, например, древняя икона Пренепорочной Богоматери, находящаяся в Сизополе Писидийском, источает миро из руки изображенной.

Но патриарха уже слушали как-то рассеянно. Лев распорядился подготовить подробный ответ Омару, упустив вопрос о поклонении иконам, и ушел из синклита с неприятным осадком на душе. «В самом деле, — размышлял он, — какие же мы христиане, если поклонение Творцу заменяем поклонением рукотворенным предметам? Не новые ли это идолы? Не гневим ли мы Бога этим поклонением?» Еще несколько дней Лев с досадой вспоминал о каверзном вопросе Омара. Ему казалось, что теперь он дал повод насмехаться над ним и всей христианской верой надменному сарацинскому правителю. Затем государственные дела и заботы об устройстве и реформировании армии целиком поглотили Льва, вытеснив все неприятные воспоминания.

Ответ Омару II был написан, но отослать его так и не пришлось, потому как вскоре было получено известие о смерти этого халифа, правившего всего два с половиной года. Престол в Дамаске занял третий сын покойного Абд-аль-Малика — Йазид II, о котором ходили слухи, что в своем пристрастии к выпивке и женщинам он превзошел своего покойного брата Сулеймана.

2

Халиф Йазид сидел за пиршественным столом вместе со своими любимцами придворным поэтом Муазом ибн Бекаром и исаврийцем Васиром. Йазид, потягивая из серебряного кубка сладкое палестинское вино, равнодушным взглядом мутных от опьянения глаз наблюдал за египетскими танцовщицами, скользящими по розовому мрамору дворцовой залы в незамысловатом восточном танце. Муаз в это время читал своему господину стихи.

— Послушай, Муаз, ты эти стихи мне читал в прошлый раз. Нет ли у тебя новых?

— Может быть, мой господин хочет послушать о коварной неверности жены?

— Чьей — моей? — шутливо насупил брови Йазид. — Знаю я вас, поэтов, как вы можете чужих жен соблазнять. Смотри, — смеясь погрозил он Муазу, — а то я поступлю с тобой, как мой брат Валид поступил со своим поэтом Ваддахом.

— А как высокочтимый халиф Валид поступил со своим поэтом? — заинтересовался Васир.

— Наш Васир еще не знает этой знаменитой истории, — опять стал смеяться халиф, тыча пальцем в сторону Васира, — расскажи ему, Муаз, чтобы он знал, как опасно заводить шашни с нашими женами.

— Так слушай же, Васир, эту назидательную историю, в которой смех и ужас породнились, как единоутробные братья, — важно начал Муаз. — Достойнейший халиф аль-Валид заподозрил свою любимую жену Умм аль-Бенин в том, что она дозволяет поэту Ваддаху посещать ее тайно в покоях. И надо сказать, что подозрения халифа были оправданны. Однажды аль-Валиду доложили, что Ваддах прошел к его жене, и он тут же сам неожиданно вошел в ее покои. Ваддах едва успел юркнуть в деревянный ларь, не раз уже послуживший для этой цели.

Войдя к жене, халиф, как бы невзначай, сел на тот самый ларь, а затем ловко повернул разговор к тому, что жена его пристрастна к своему покою и ко всей расставленной здесь утвари. Продолжая разговор в том же духе, повелитель наконец обратился к супруге с просьбой подарить ему один из стоящих в комнате ларей. Жена должна была, конечно, изъявить согласие: она не посмела серьезно перечить даже тогда, когда Валид выбрал именно тот, на котором он сидел. — При этих словах сам рассказчик и Йазид залились неудержимым смехом. Захохотал вместе с ними и Васир. — Слушай же дальше, Васир, самое интересное впереди, — смеясь, говорил ему Муаз. — Так вот. Выбрав этот ларь, халиф кивнул своим рабам, чтобы они снесли его к нему в комнату, находящуюся в нижнем этаже. Тут же была выкопана яма несколько ниже уровня подпочвенной воды. Туда по приказанию Валида спущен был ларь, а халиф промолвил: «Кое-что и я слышал. Если это правда, да будет тебе это саваном, и мы зароем навеки тебя вместе с воспоминанием о тебе; если же неправда, не беда, закопаем это ничего не стоящее дерево». Углубление живо забросали, и на этом квадрате, покрытом ковром, халиф преспокойно уселся пировать, — смеясь, закончил свой рассказ Муаз.

— И что же халиф сделал со своей женой? — спросил с интересом Васир.

— Ничего, — ответил Йазид. — С тех пор и по сие время нет никаких известий о Ваддахе. Умм аль-Бенин до самой кончины моего брата не узнала, что случилось. Сама же она спросить не посмела.

— Я думаю, — весело сказал Васир, — что вы меня просто разыграли и вся эта история не что иное, как красивая арабская сказка.

— Это легко проверить, Васир. — С этими словами Йазид хлопнул в ладоши и приказал подошедшим слугам, чтобы они убрали ковер, на котором только что сидели и пировали друзья.

Ковер быстро убрали, и под ним вместо мраморного пола обнаружился квадрат утоптанной земли.

— Ну что, Васир, ты все еще сомневаешься? Тогда мы для убедительности откопаем ларь и проверим. Но если все это окажется правдой, то мы тебя положим вместе с Ваддахом.

— Нет, нет, я верю, светлейший халиф, что все это истинная правда, — замахал в страхе руками Васир, и крупные капли холодного пота выступили на его челе.

Йазид и Муаз весело захохотали, видя неподдельный испуг Васира.

— Ладно, мой верный Васир, я тебя прощаю, — сказал Йазид, покровительственно похлопывая исаврийца по плечу. — Но ты должен подумать, как мне пополнить мою казну, которая за последнее время изрядно истощилась.

— Об этом-то я и хотел с тобой поговорить, почтенный халиф. В деньгах больше всего разбираются иудеи, а я могу привести к тебе главного раввина Палестины Сарантинихия, который сам бы желал с тобой поговорить об одном важном деле.

— Как ты считаешь, мой верный слуга, стоит оказать честь этому иудею? — обратился халиф к Муазу.

— О, мой господин! Тебе ли не знать, что эти потомки Иакова, который даже своему голодному брату Исаву продал чашку похлебки, никогда ничего не делают бескорыстно. Но это умный народ, а умного человека послушать не вредно даже повелителю правоверных.

2

В середине лета шестого индикта царствования Льва[73] солнце, приблизившись к созвездию Рака, своими щедрыми лучами раскалило мощенные камнем улицы столицы так, что знойная духота, царившая в городе, притупляла всяческие человеческие желания. Все семейство василевса выехало в свою летнюю резиденцию, а вслед за императорской семьей из города на свои летние виллы устремилась и вся дворцовая аристократия. Летний дворец Льва находился недалеко от столицы, в провинции Фригия. Здесь василевс, отдыхая от государственных забот, предавался соколиной охоте и подвижным играм с семьей. Своего маленького сына Константина, которого он еще три года назад венчал на царство, Лев самолично обучал фехтованию на деревянных мечах, вспоминая свои детские годы, когда отец так же обучал маленького Конона обращению с оружием. Иногда Лев с сыном совершал конные прогулки в окрестностях дворца. Несмотря на свой младенческий возраст, сын довольно охотно предавался военным забавам и питал особую страсть к лошадям. Этот маленький карапуз готов был ночевать и дневать в конюшне и вечно был перепачкан конским навозом.

Сюда же, в летнюю резиденцию, Льву было доставлено письменное донесение от префекта города. Префект, в частности, писал: «…иудеи, против воли крещенные, очищались от крещения, как от осквернения, а святое причащение принимали предварительно поев, совершая таким образом святотатство над нашей верой. Монтанисты же, пользуясь гаданиями, назначили себе известный день и, собравшись в своем нечестивом храме, сами себя сожгли». Далее префект высказывал предположение, что как для монтанистов, так и доя иудеев главным препятствием к принятию христианства является иконопочитание, которое ими воспринимается как грубое идолопоклонство. Прочитав письмо, раздосадованный Лев повелел своему нотарию отписать ответ префекту о приостановлении действия индикта о принудительном крещении и, приказав оседлать своего коня, отправился на прогулку. Он любил вот такие одинокие конные поездки в живописных окрестностях своего дворца. Наедине с собой ему хорошо думалось и мечталось о будущих государственных преобразованиях. Знакомый с трудом сельских жителей не понаслышке, он, проезжая мимо обработанных полей, подумал: «Надо бы составить земельный закон, чтобы согласно ему решались все имущественные споры среди крестьян. Если такой закон будет защищать мелкого собственника, то это будет только на пользу государству, ведь именно из этих крестьян и состоит моя армия». Лев остановился около ручья, чтобы напоить свою лошадь. Невдалеке под деревом он увидел двух путников. Присмотревшись к ним, василевс невольно вздрогнул. Ему показалось, что-то подобное уже было в его жизни. Он подъехал поближе и сразу узнал двух иудеев, с которыми встречался в далекой юности на исаврийской земле. Сомнений быть не могло, это они. Немного постаревшие, но ни в чем другом не изменившиеся. Иудеи, завидев императора, распростерлись перед ним ниц.

— Встаньте, — повелительно приказал Лев.

Иудеи поднялись, и в глубине их темных, с лукавой усмешкой глаз Лев все же сумел разглядеть выжидательную тревогу. Они стояли молча, не решаясь, из почтения к царственному сану Льва, первыми начать разговор.

— Похоже на то, что вы искали встречи со мной. Ну что же, теперь я вижу, что в прошлый раз вы произносили не пустые слова, и поэтому я готов сегодня вас выслушать. — Сказав это, Лев с досадой почувствовал некоторую неловкость оттого, что снизошел к разговору с этими бродягами.

— Тому, кто предвидит будущее, не пристало произносить пустые слова, — потупив взор, промолвил Соломон.

Льву вдруг показалось, что эти иудеи знают все его сокровенные мысли. «Надо бы побыстрее от них отвязаться», — с раздражением подумал он.

— Какой милости вы хотите от меня? Я помню свои обещания.

— Только истинный повелитель может помнить свои обещания и выполнять их, — льстиво произнес Соломон.

Но эта лесть не понравилась Льву, так как она обязывала его быть более благосклонным к этим иудеям.

— Так чего же вы хотите? — еще раз, не скрывая досады, повторил свой вопрос Лев.

Иудеи, словно не замечая настроения Льва, продолжали:

— Мы хотим благополучия твоему государству и твоему правлению.

— В чем же вы видите это благополучие? — уже с некоторым любопытством спросил Лев.

— В том, чтобы в стране твоей восстановилась чистота веры и истинное благочестие, которое сейчас страдает от идолопоклонства, наводнившего землю без всякой меры. Устрани, Лев, иконы из храмов твоих, и гнев Божий обратится на милость к тебе и державе твоей. Вот наше пожелание, а больше мы ничего не просим у тебя.

Лев вздрогнул при этих словах иудея. Он словно угадал то сокровенное, над чем сам раздумывал последнее время. Удивительным было и то, что иудеи, которых он всегда считал корыстными людьми, ничего не попросили для себя лично. Их просьба совпадала с его желанием, и что было бы легче, кроме как обещать этим евреям выполнить то, что они просят! Но сердце императора пронзила стрела честолюбия и уязвленной гордыни. Выходило, что они как бы похитили его собственные мысли и деяния. То, что он сам собирался предпринять, уже будет не его делом, а делом этих иудеев. Да как смеют эти жалкие людишки распоряжаться его царской волей? Все буквально кипело в душе василевса от гнева.

— И вы, ничтожные черви, смеете указывать самодержавному василевсу, что мне делать в моем государстве!

Гнев императора хотя и произвел на иудеев удручающее впечатление, но они старались не подавать виду.

— Мы свое обещание выполнили, василевс, в твоей же власти отказаться от своего, — но чем тогда будет твоя клятва в святом храме? Эту клятву ты давал не нам, а Христу, в Которого ты веришь.

— Вы хитростью взяли у меня ту клятву, воспользовавшись моей неопытностью, свойственной юношескому возрасту. А в Писании сказано: «Тому, кто соблазнит одного из малых сих, лучше надеть камень на шею и бросить в воду», — раздраженно сказал Лев. — Было бы справедливым поступить с вами так же: повесить камень на шею и пустить на дно морское. — И, видя растерянность иудеев, Лев засмеялся, довольный своим удачным сравнением.

Иудейские мудрецы сокрушенно вздохнули и опять смиренно потупили взгляды.

— Ты волен поступать с нами, как захочешь, — произнес Соломон, взглянув исподлобья на императора.

Лев насупился:

— Просите чего-нибудь для себя, и вы все получите. А к вашей неразумной просьбе я не преклоню слуха.

— Не гневайся, василевс, напрасно на недостойных твоего взгляда людей. Мы всего лишь рабы Всевышнего и поэтому верим, что не все камни идут ко дну, некоторые, наоборот, со дна морского поднимаются, если будет на то Его воля.

— Как тонут камни, я видел, но вот как они поднимаются, мне видеть не приходилось.

При этих словах император решительно развернул своего коня и поскакал во дворец. На сердце его остался тяжелый осадок от встречи с иудеями. Его одолевали тревожные думы: «Может, зря я с иудеями так поступил? Кто его знает, а вдруг действительно я царствую благодаря их волхованиям?» Но как бы ни колебался Лев, а гордость не позволила ему повернуть коня и, догнав иудеев, изменить свое решение. И от этого настроение его еще больше портилось.

2

Самым популярным местом для прогулок горожан и интеллектуальных бесед ученых мужей была площадь перед главным храмом Константинополя — Святой Софией. Это пространство около собора при создании новой столицы империи задумывалось Константином Великим как центральная площадь города. Он назвал ее Августеон в честь своей матери Августы Елены. Константин окружил площадь колоннами, а в середине площади установил статую своей равноапостольной матери. От площади Августеон начиналась главная улица столицы Месса. Начало этой улицы указывала колонна, называвшаяся Миллиум. На этой колонне, как и на подобной ей в Риме, были начертаны расстояния до различных центров провинций империи. Находясь рядом с Августеоном, колонна Миллиум стояла на одной линии с Халкой — главным входом в Большой императорский дворец. Это роскошное архитектурное строение венчал золотой купол. Стены внутри были облицованы мрамором, а потолок украшала смальтовая мозаика с изображением императора Юстиниана Великого и его супруги Феодоры. Из Халки можно было попасть в любое строение императорского дворца. Массивные двери, ведущие в Халку, были из бронзы и именовались Халкопратийскими вратами. В народе же их просто называли Медными вратами. Над этими воротами была укреплена позолоченная статуя Иисуса Христа. Этот образ Христа прозвали Антифонит, что означает «Ответчик» или, в более правильном понимании, «Поручитель». Его воздвиг византийский купец-моряк в благодарность за чудесное избавление от большого долгового обязательства, К этому образу многие горожане приходили молиться о всяких своих житейских нуждах. Именно с этого образа, особо почитаемого в народе, и решил начать свою борьбу против иконопочитания император Лев Исаврянин.

2

Утром Иоанн проводил Феофана, который направлялся в Иерусалим на поклонение Гробу Господню. Иоанн взял с него обещание, что тот на обратном пути обязательно заедет к нему и заберет письмо против иконоборческой ереси. После отъезда Феофана Иоанн тут же пошел в библиотеку и стал молиться, чтобы Господь вразумил его на написание письма. Помолившись, он сел к столу, обмакнул перо в чернильницу и вывел на листе пергамента заглавие: «Защитительное слово против порицающих святые иконы». Немного подумав, он начал быстро, без остановки писать: «Нам, всегда чувствующим свое недостоинство, прилично было бы молчать и исповедовать Богу свои грехи. Но все хорошо в свое время; я же вижу, что Церковь, которую Бог построил на основании апостол и пророк, сущу краеугольну Самому Иисусу Христу, бросается как бы морской бурею с вздымающимися друг над другом волнами, волнуется несноснейшим напором лукавых духов, и хитон Христа, свыше сотканный, который осмелились разделить сыны нечестивых, разделяется, и тело Его, которое есть слово Божие и издавна принятое церковное Предание, рассекается на различные части, — то я счел, что не благоразумно молчать и налагать оковы на язык, взирая на угрозу…»

Не будет крепкого вина,

Коль ягод сочных не раздавишь.

И будет трапеза скудна,

Если овцу в живых оставишь.

Не будет крова над тобой,

Если ты дерева не срубишь.

Не будешь счастлив никогда,

Коль женщину ты не полюбишь.

2

Потрясенный и подавленный, сидел Иоанн на каменном полу темницы. Тюрьма располагалась здесь же, в подвале дворца халифа. К нему вдруг пришло какое-то тупое безразличие. С сырого потолка на него капала вода и, попадая на лицо, струилась по нему, как слеза. Иоанн не плакал и не обращал внимания на эту воду Он просто пытался понять: что же произошло? Когда наконец осознание всего случившегося стало проясняться, у него вырвался стон. Это был стон души:

— Господи, мой Господи! Дай мне силы все это снести без ропота и со смирением.

Потом он поглядел на свою руку, которую вскоре должны будут отсечь. Пошевелил пальцами. Пришла совершенно бестолковая мысль: «Вскоре я не смогу уже шевелить ими, надо бы сейчас, пока могу». Он стал разгибать и сгибать пальцы, нервно посмеиваясь. «Неужели у меня повредился рассудок?» Эта новая мысль ужаснула Иоанна еще больше, чем предстоящая казнь. «Господи, просвети мои душевные чувства и попали мои греховные помыслы. Владыка Господи Иисусе Христе, Боже мой, только Ты один имеешь власть оставлять человеку грехи, прости мои грехи вольные и невольные и укрепи меня на страдания ради имени Твоего святого. Не разлучи меня от любви Своей святой и не отыми от меня надежды и веры на благую волю Твою. Пусть предстоящие мои страдания будут мне во очищение, и освящение, и в приобщение будущей жизни в Твоем Царстве. Ты есть Бог милостивый, и щедрый, и человеколюбивый, и Тебе славу воссылаю, со Отцем и Святым Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь». После молитвы Иоанн почувствовал прилив сил и готовность идти на страдания за Христа.

Пока Иоанн сидел в темнице, в его доме было великое смятение. Престарелому управляющему домом Софронию доложили, что хозяина увели под охраной стражи во дворец. Обеспокоенный судьбой своего господина, старый слуга поспешил туда узнать, что случилось. Возле дворца он повстречал раба из пленных ромеев, который служил во дворце халифа, и тот ему все рассказал. Сраженный горем Софроний побежал снова домой. Трясущимися от волнения руками он достал из тайника мешочек с золотыми монетами и поспешил во дворец. Там, отдав одну монету повстречавшемуся стражнику, он узнал у него, где находится палач халифа. Придя к палачу, он слезно просил его совершить казнь таким образом, чтобы господину не было больно, и передал палачу мешочек с золотом. Палач, взвесив на ладони золото, ухмыльнулся:

— С чего ты, старик, решил, что можно отсечь руку не причинив боли? Но за твою плату я так аккуратно отсеку твоему господину кисть руки, что не поврежу костных суставов, и она будет легче и быстрее заживать. Да и боли будет меньше.

2

Иоанн с легким сердцем вернулся к себе домой и стал готовиться покинуть Дамаск навсегда. Прежде всего он оформил вольные грамоты всем своим рабам, оделив их деньгами за верную службу. Все слуги были сильно расстроены предстоящей разлукой с любимым господином, так что в доме была обстановка, как на похоронах. Свой роскошный дом Иоанн передал Дамасской церкви, чтобы архиепископ мог его продать, а средства, вырученные от его продажи, передать на нужды церкви, помощь вдовам и сиротам. Многие ценные вещи и драгоценности он сам лично раздал по церквям. В последний день перед уходом в Иерусалим он долго сидел в саду у фонтана и вспоминал свое детство. Здесь они часто играли с братом Космой и здесь впервые увидели своего любимого учителя монаха Косму. Иоанн прошел в дом и стал бродить по комнатам. Вот комната матери. Как часто в детстве он прибегал сюда с какой-нибудь обидой или нечаянным ушибом, и мать гладила его по голове, говорила простые, ласковые слова, успокаивала его. Здесь же в комнате молилась с ним. С ней он выучил свои первые молитвы: «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся». Вот на этом одре, умирая, мать прощалась с ним. Иоанн перешел в библиотеку. Там его секретарь упаковывал книги и рукописи. Всю библиотеку он решил отправить в дар монастырю Саввы Освященного. Затем он прошел в молельную комнату, смежную с библиотекой. На иконе Богоматери сверкала отлитая из серебра рука. Перед иконой на коленях стояли домоправитель Софроний со своей женой Фавстой. При появлении Иоанна они быстро встали с колен и подошли к нему.

— Мы, господин наш, пришли с женой попрощаться с Владычицей Небесной. Завтра будем упаковывать ее.

— Да, Софроний, послужи последнюю службу. Я на тебя надеюсь. Всю библиотеку и эту икону с ближайшим караваном отправь в лавру Саввы Освященного.

— Не беспокойся, мой господин, все будет исполнено, как ты велел. А дому Мансуров мы готовы были служить до самой смерти. Да Бог видать не судил, — при этих словах старый слуга смахнул невольно набежавшую слезу.

Иоанн почувствовал вину перед этими людьми, посвятившими всю свою жизнь служению его дому.

— А может, не спешить с продажей дома? — вдруг встрепенулся Софроний. — Может, там что не так и ты вернешься к нам обратно?

— Ах, добрый мой Софроний, что же может быть не так в монастыре?

— Ну, там ведь тоже люди, не ангелы, — уклончиво ответил Софроний.

— Да как же это получается, мой господин, — сказала осмелевшая Фавста, — столько добра наживали твои родители и деды, а ты все раздаешь даром.

— Так ведь с собой на тот свет ничего из нажитого не возьмешь. Мне-то теперь это зачем, раз я отрекаюсь от мира. Что Господь сказал одному богатому юноше, помните? «Раздай все и следуй за Мной». Вот я и пойду за Христом, моя милая Фавста.

— Но кто же за тобой, мой господин, там будет ухаживать? — сокрушалась Фавста. — Я уж все знаю, что ты любишь, а что нет.

— Господь пришел на землю, Фавста, не чтобы Ему служили, а чтобы Самому послужить многим. Так и я теперь должен подражать Христу.

— Я помню, мой господин, тот день, когда ты родился. Вот в этой комнате молился твой отец, а я занесла тебя спеленутого. Он взял и положил тебя перед этой иконой Богоматери и поручил тебя заботам Царицы Небесной. Так все радовались тогда, так радовались! А теперь мы горюем. Теперь мы сироты, — и она порывисто поцеловала руку Иоанна и, заплакав, кинулась опрометью из комнаты.

— Ох уж мне эти женщины, — сокрушенно покачал головой Софроний, — а впрочем, что там говорить, любят тебя все, мой господин, вот и горюют. Ты уж прости нас, невежественных рабов твоих. — При этих словах Софроний опустился на колени и поклонился Иоанну до земли.

Иоанн тоже встал перед ним на колени:

— Прости меня, мой Софроний, но у меня нет больше рабов, есть только братья и сестры во Христе.

Софроний поднял свое залитое слезами лицо.

— Как же так, мой господин, ты передо мной на коленях? Нам, слугам, уже не измениться. Мы живем радостями и горестями своих господ. С твоим уходом заканчивается и наша жизнь. Ты отрекаешься от этого мира, а наш мир, к которому мы привыкли, отрекается от нас. Ну ничего, мы будем молиться за тебя. Этого у нас уже никто не отнимет.

— Молись, молись за меня, добрый старик, а я буду молиться за всех вас. — Он крепко обнял Софрония и, прижав к своей груди, долго не отпускал.

2

Теперь, когда Иоанн стоял перед воротами духовной цитадели православной веры, его охватил непонятный страх. Здесь он должен будет умереть для сего суетного мира. Об этом он мечтал с самой юности. С тех пор как сюда ушел его любимый учитель монах Косма. И вот теперь наконец-то, отложив все житейские попечения, он сам может начать новую жизнь. «Получится ли у меня стать хорошим монахом? — размышлял он. — Мои сочинения, написанные за этими святыми стенами, будут приводить к Церкви заблудшие души, для меня это будет самой большой наградой. Но для того чтобы вести других, надо самому возрастать духовно. Ведь ради этого высокого служения, оставив все, я теперь стою здесь, перед этими святыми вратами. Господи, помоги мне!» Иоанн взял деревянный молоток, висевший на веревке перед воротами, и решительно ударил им три раза. В воротах открылось небольшое окошечко, в котором показалось суровое лицо пожилого монаха. Он подозрительно осмотрел Иоанна, выспросил его, кто он и зачем здесь. Затем, так ничего и не сказав Иоанну, закрыл окошко и ушел. Иоанну пришлось стоять довольно долго. Но в конце концов ворота открылись, и он увидел, кроме уже знакомого вратарника, еще одного монаха, моложе первого, но с таким же суровым видом.

— Идем за мной, наш игумен Никодим ждет тебя, — сказал этот монах и, сразу же повернувшись, пошел.

Иоанн не мешкая поспешил за монахом. Они зашли в одно из зданий и прошли какими-то замысловатыми переходами в другое. Там они поднялись на второй этаж и вскоре оказались в покоях игумена лавры. Покои игумена состояли из просторной комнаты, где одна из стен была сплошь завешана иконами. А вдоль других двух стояли шкафы с книгами. Сам игумен, высокий, аскетического вида монах лет шестидесяти, встретил Иоанна стоя. Иоанн, зайдя в комнату, сразу совершил перед игуменом земной поклон. Никодим благословил Иоанна, дав ему для поцелуя свою сухую жилистую руку. Затем, жестом отпустив сопровождавшего монаха, так же жестом предложил Иоанну присесть на деревянную скамейку, а сам сел напротив него и начал разговор:

— Я очень рад видеть тебя, Иоанн Мансур. Честно сказать, мы были удивлены твоему решению оставить все и уйти на монашеское житие. Но тем более велика твоя награда перед Господом, потому как тебе было что оставлять. К нам же в монастырь приходят в большинстве своем люди бедные, и они здесь больше находят, чем теряют там, в миру, — при этих словах впервые губы игумена тронула чуть заметная улыбка. — Нам такие грамотные люди, как ты, нужны. Книжному делу из наших насельников мало кто обучен. Но мы свято чтим завет нашего аввы, преподобного Саввы Освященного, и всех новоначальных принимаем только после испытания под руководством опытного старца. Вначале их обучаем чтению псалмов. Это хоть порой и трудное дело, но при определенном усердии возможно даже для простого крестьянина. Тебя же обучать не надо, коль у тебя был такой учитель, как преподобный Косма Каламбриец. Да и твои сочинения против иконоборцев известны во всем христианском мире. Наши монахи все знают о тебе и возносят свои молитвы за тебя как учителя Церкви. Но даже я, игумен лавры, не могу нарушить устав нашего аввы и постричь тебя в монахи без испытательного срока. Для новоначальных преподобный Савва основал небольшую киновию с северной стороны нашей лавры. Там живут опытные в духовном делании старцы. Каждый старец берет под свое начало вновь пришедшего и под своим строгим надзором наставляет его в монашеской жизни. Когда же старец убеждается, что отрекшийся от мира твердо изучил правило псалмопения и стал способен бдеть над своим умом, очистив свои мысли от воспоминаний о мирских вещах, а также научился сражаться против чуждых помыслов, он представляет его мне как достойного быть в числе братии монастыря. Над ним совершается постриг, и я даю ему келью в лавре. То же самое предстоит и тебе. Теперь ответь мне, Иоанн, готов ли ты подчиниться этому правилу со смирением и сердечной решимостью? Не смущает ли тебя, Иоанн, предстоящее испытание?

— Не только не смущает, отец игумен, но и радует возможность познать то, что мне прежде всего необходимо для иноческой жизни. Именно этих познаний мне и не хватает, а потому к этому и стремится моя душа.

— Это достойный ответ. Опытных духовных старцев, не имеющих пока в своих кельях учеников, у нас восемь человек. Пойдем к ним, я их попросил собраться в нашем пещерном храме.

— Этот пещерный храм преподобному Савве указал Сам Господь, — сказал игумен, когда они с Иоанном вышли из его кельи. — Как-то раз ночью блаженный Савва вышел из своей пещеры, читая псалмы Давида. Вдруг к западу от Кедронского потока он увидел огненный столп, утвержденный на земле, вершиной же своей касающийся неба. Увидев это знамение, Савва возрадовался и пребывал в молитве до рассвета. Когда наступило утро, он со страхом и великой радостью взошел туда и увидел большую и удивительную пещеру, которая внутри имела вид церкви Божьей, ибо в этой пещере с восточной стороны находилось Богом созданное отделение со сводом. С северной стороны Савва нашел большой дом наподобие тех палат при церквах, где хранятся церковные вещи. С южной стороны он увидел солнечный свет. Эту пещеру Савва и приспособил под храм.

Пока игумен рассказывал про пещерный храм, они подошли к нему. Рядом с пещерным храмом Иоанн увидел другой каменный храм. А между этими храмами находилась каменная гробница. Никодим подошел к ней и, поклонившись, поцеловал ее. Потом пояснил Иоанну, что здесь лежат честные мощи преподобного Саввы Освященного. Иоанн тоже с благоговением припал к раке с мощами:

— О, преподобный авва! — молился Иоанн, прикладываясь к гробнице основателя лавры. — Я, недостойный и грешный, прибегаю к твоей милости и прошу твоих святых молитв пред Престолом Всевышнего. А еще прошу тебя, святый Савва, прими меня в твою святую обитель, которую ты создал во славу Божию и спасение душ многих чад твоих. И я, недостойный и грешный Иоанн, хочу быть в числе этих чад твоих, чтобы с ними едиными устами и единым сердцем взывать к Богу: аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа.

Приложившись к гробнице, Иоанн последовал за игуменом в пещерный храм. В полумраке храма светились лампады. И в этом свете Иоанн увидел, словно призрачные тени, аскетические фигуры монахов. Завидев игумена, они все поспешили к нему под благословение, припадая пред ним в земном поклоне. Затем старцы чинно встали в ряд, и взоры их устремились на Иоанна. Тот, немного оробев, по знаку игумена подошел к старцам и совершил пред ними земной поклон. Никодим, обращаясь к монахам, сказал:

— Братья мои, пред вами Иоанн, сын Сергия Мансура из Дамаска. Он пришел в нашу лавру, ища иноческого жития. Мы все с вами знаем достоинства этого славного в делах и вере мужа. Он тот, кто сумел защитить в своих письменах почитание святых икон. Теперь же достойный во всех отношениях муж готов пройти искус послушания под руководством одного из вас. Давайте же решим все вместе, кто из вас возьмет в свою келью Иоанна, чтоб он мог пройти весь испытательный срок и быть принятым в лавру, как это завещал нам великий боговидец Савва.

Все старцы потупили свои взоры в землю и стояли с каким-то виноватым видом. Затянувшееся молчание пришлось прервать самому игумену:

— Брат Пафнутий, говори ты.

— Отец честный, боголюбезный наш игумен. Я буду говорить правду. Не прогневись же на меня, грешного и недостойного. Среди нас ты не найдешь ни одного способного учить того, кто учит целые государства и народы и обличает нечестие царей. Какой же из меня наставник будет, когда я родился в бедной хижине крестьянской, а он родился во дворце богатом. Я слова не смогу произнести пред ним, а не то чтобы учить чему.

После этой речи старцы осмелели и заговорили.

— Брат наш Пафнутий, тот хоть может говорить красиво. Вот хоть бы как сейчас. А я совсем косноязычен и гугнив, — говорил сгорбленный, словно крюк, монах Нектарий. — Чему я научу ученого такого, как Иоанн, сын Сергия Мансура? Нет, не могу, прости меня, отец игумен.

Вслед за этим монахом стали отказываться и другие. Иоанн совсем растерялся от такого оборота дела и с беспокойством поглядывал на игумена. Никодим сердито насупился и уже ни на кого не глядел. Иоанн просительно посмотрел на старцев. Он заметил, что в то время как все монахи между собой перешептываются, обсуждая сложившуюся ситуацию, один из них стоит особняком и внимательно смотрит на Иоанна. Иоанн тоже посмотрел на старца умоляющим взором: «Ну, хоть ты, старче, не откажись от меня, грешного». Старец вдруг решительно шагнул вперед. Его собратья сразу замолкли, а игумен поднял на старца вопросительный взгляд:

— Что скажешь нам, брат Диодор?

— Я возьму Иоанна из Дамаска под свое начало. — При этих словах подвижника все облегченно вздохнули, в том числе и Иоанн. — Но только при одном непременном условии, — тут же добавил подвижник. — Кроме обычных правил для всех новоначальных, я хочу, чтобы Иоанн не имел в уме своем ничего мирского и хранил бы ум свой неприкосновенным и чистым от всякого суетного пристрастия и пустой гордыни. Чтобы не хвалился своей мудростью и тем, чему научился, и не думал бы, что может постигнуть все в совершенстве до конца; напротив, пусть знает, что помышления его немощны и разум может погрешить, а потому пусть лучше заботится о том, чтобы ум его просвещался Богом.

— Что скажешь? — обратился игумен к Иоанну, довольный, что все благополучно разрешилось.

— Что же я могу сказать, отец игумен, — радостно ответил Иоанн, — я именно об этом мечтал все годы.

— Но я еще не все сказал. Есть главное условие, — перебил старец обрадованного Иоанна. — Я возьму тебя при условии, что ты обещаешь никогда не писать никаких писем и прочих ученых трудов. Коли ты пришел в лавру, чтобы стать монахом, навсегда оставь все бесплодные мечтания и сочинения ума. Пост, молитва и труд будут единственным твоим деланием в монастыре.

До сознания Иоанна не сразу дошел смысл сказанного старцем. А когда дошел, все внутри него похолодело, а потом его бросило в жар. Он растерянно улыбался, оглядывая всех стоящих, словно ища в них поддержки. Монахи стояли в суровом молчании, ожидая, что ответит Иоанн. А он не знал, что ему отвечать. «Да и зачем я здесь? — мелькнуло в его сознании. — Ведь я шел сюда именно ради того, от чего теперь требуют меня отречься. Да возможно ли это? Может быть, я не так все понял?»

— Скажи мне, отец честной, на какое время ты даешь мне это правило? — дрожащим от волнения голосом спросил Иоанн.

— Навсегда. На всю твою оставшуюся жизнь, — твердо произнес старец, глядя прямо в глаза Иоанну.

— На всю жизнь, — как эхо повторил Иоанн, и тут же словно кто-то ему шепнул на ухо: «Надо сейчас просто уйти отсюда, и все».

Вдруг Иоанн почувствовал такую слабость в ногах, что ему пришлось опуститься на колени. Он поднял свой взгляд на старца. Иоанн хотел сказать, что это послушание сверх его сил, но горло сдавил спазм, и он не мог произнести даже слова. Иоанн только смотрел на старца, и взгляд его выражал мольбу: «Ты же знаешь, что дать этот обет для меня все равно что умереть. Понимаешь ли ты это, отче Диодоре?» — «Понимаю, — отвечали ему глаза старца, — понимаю, а потому и требую этого обета. Ведь ты сюда пришел умереть для мира, так умри. Умри, чтоб возродиться к иной жизни». «Какая же может быть жизнь, если вместе с этим обетом умрет моя душа?» — говорили полные отчаяния глаза Иоанна. Но глаза старца, продолжавшие сурово взирать на совсем растерянного и подавленного горем Иоанна, говорили ему: «Кто сбережет душу, тот потеряет ее, а кто потеряет ее ради Христа, тот сбережет. Господь силен воскресить душу, умершую ради Него», — отвечал ему взгляд старца.

— Пусть будет так, как ты сказал, преподобный Диодор, — наконец выдавил из себя осипшим голосом Иоанн.

Старец подошел к коленопреклоненному Иоанну и протянул ему свою иссохшую, костлявую руку. Иоанн взялся за эту руку, и она, несмотря на немощный вид старца, оказалась довольно-таки сильной, и эта сила передалась ему. Опираясь на руку старца, Иоанн встал. Ноги его плохо слушались и дрожали, но, превозмогая эту слабость, он побрел вслед за своим наставником.

2

Вот уже три месяца, как Иоанн жил в келье своего наставника. Утром после молитвы он обычно уходил за пальмовыми ветками, приносил их в келью и очищал от листьев. Потом они со старцем плели корзины. Во время работы они или молились, или старец говорил свои поучения. По воскресным дням они приходили в лавру к Божественной литургии и причащались Святых Тайн. Когда они сплетали двадцать или тридцать корзин, старец посылал Иоанна продавать их на базар в какое-нибудь ближайшее селение или в Вифлеем.

Как-то раз, когда они закончили плетение очередной партии корзин, старец как бы невзначай сказал:

— Я слышал, чадо, что в Дамаске корзины продаются дороже, чем у нас в Палестине.

— Наверное так, отче, ведь Дамаск большой и богатый город, — простодушно подтвердил Иоанн, — впрочем, я никогда не ходил на базар, так что наверняка знать не могу.

— Ну да, я и забыл, что там у тебя были рабы, зачем же тебе самому ходить на рынок, — язвительно сказал старец.

Иоанн густо покраснел. А старец как ни в чем не бывало продолжал:

— В нашей келье, как ты сам видишь, многого самого необходимого не хватает, а надвигается зима. Да и нашей святой обители деньги нужны. Итак, возьми эти корзины, пойди в Дамаск и продай их там, скажем, по одной золотой номисме за четыре корзины.

Иоанн был в сильном смущении. Идти в город, где его все знали, казалось ему очень неудобным. Увидят бывшего великого логофета в таком бедственном положении и наверняка будут смеяться. Очень смущала его и цена. Она была неимоверно большая. В десятки раз больше, чем та, за которую Иоанн продавал корзины здесь, в Палестине. Но из смирения не стал перечить своему наставнику.

— Хорошо, отче, как благословил, так и сделаю.

— Отправляйся, сын мой, да смотри, не продавай их дешевле назначенной цены.

Так и отправился Иоанн с корзинами в Дамаск выполнять благословение старца. Когда он прибыл в город, на базарную площадь, то понял, как напрасно переживал, что его здесь будут узнавать. Жители Дамаска привыкли видеть Иоанна в богатых, тканных золотом одеяниях, а пред ними предстал нищий монах в дырявом рубище. Да и от постоянного строгого поста щеки его ввалились. Борода и волосы, когда-то аккуратно подстриженные, теперь отросли, как у настоящего отшельника. Корзины были сделаны добротно, поэтому многие подходили и спрашивали цену. Но когда Иоанн называл ее, то отходили, как от ненормального. Многие злословили и оскорбляли Иоанна. Так и не продав корзин в первый день, Иоанн ночевал во дворе одного храма прямо на мостовой. А утром, помолившись, опять пошел на базар. Один араб, подойдя к нему, долго рассматривал корзины, а потом сказал:

— Я куплю у тебя все. — Но когда узнал цену, так рассвирепел, что больно пнул Иоанна в живот, обозвав христианской собакой.

Софроний, придя на базар, чтобы купить домой овощей, как раз застал эту картину избиения Иоанна арабом. Он пригляделся к монаху, и сердце его екнуло в груди и чуть не остановилось. Он сразу же узнал своего господина. Первым порывом было бежать к Иоанну. Но его остановила мысль: «Ведь мой господин не захочет в таком унижении предстать своему слуге. Для него это будет слишком больно». Так рассудил Софроний, заметив, что Иоанн все время наклоняет голову, чтобы случайно его кто-нибудь не признал. Слезы жалости потекли из глаз старого слуги. Он бочком, незаметно стал приближаться к своему бывшему хозяину, чутко прислушиваясь к его разговору с покупателями. Как раз подошла одна женщина и спросила цену. Когда Иоанн, не поднимая головы, назвал ей цену, она обозвала его сумасшедшим монахом. Но теперь Софроний понял, в чем дело. Его хозяин просит за корзины неимоверно большие деньги. «Значит, так нужно, — подумал Софроний, — наш господин был всегда щедрым и жадностью никогда не страдал. Надо ему помочь». И Софроний быстро пошел домой. Дома он все рассказал жене Фавсте. Та, всплеснув руками, вскричала:

— Так пойдем же скорей к нему. Приведем его к нам, напоим и накормим и купим все его корзины.

— Глупая женщина, да разве мы не раним его сердце, открыв его нищету и убогость? Да я уверен, не примет он от нас деньги. Это, наверное, его в монастыре заставили продавать корзины.

— Как? — схватилась испуганно Фавста за свой рот. — Неужели в святой обители так могут издеваться над нашим добрым господином? — И простодушная женщина горько разрыдалась.

— Хватит плакать, жена, лучше быстрее собирайся, берем деньги и идем хоть издалека посмотрим на нашего любимого господина.

Придя на рынок, Софроний разыскал своего знакомого лавочника и, вручив ему деньги, сказал:

— Подойди к тому бедному монаху и купи у него для меня все корзины.

— Да ты с ума сошел, Софроний! На эти же деньги можно целых два года жить безбедно.

— О, несмысленный, я давно собирался пожертвовать деньги на монастырь. А тут такой случай, Бог все видит и каждому воздаст.

— Ну, как знаешь. Твои деньги, мне-то что? — И пошел за корзинами.

— Благодарю тебя, добрый человек, — сказал обрадованный Иоанн, когда получил за корзины деньги. — Скажи мне хоть твое имя, чтобы я мог молиться за тебя Богу.

— Молись, монах, не за меня, а за Софрония, он купил эти корзины.

Софроний с Фавстой стояли в сторонке и украдкой смахивали с лица набегающие слезы. Они были счастливы, что смогли послужить своему господину. Иоанн же, получив деньги, не мешкая отправился в обратный путь. Когда он подходил к воротам, то обернулся последний раз посмотреть на родной город и заметил вдали мужчину с женщиной, которые смотрели ему вслед, а в своих руках они держали его корзины. Тут он догадался, кто был этот добрый Софроний. Он помахал им приветливо рукой. Они тут же, бросив корзины, радостно воздели руки к небу, но Иоанн уже скрылся за воротами города.

Какая житейская сладость

непричастна скорби?

Какая слава была на земле неизменною?

Всё — тени слабее,

всё — обманчивее сонных мечтаний.

Одно мгновение — и всё это

наследует смерть!

2

На другой день Иоанну передали, что старец Диодор, узнав о его возвращении в лавру, просит его срочно прийти к нему. Иоанн тут же пошел к старцу. Когда он зашел в его пещерку, старец радостно протянул к нему руки.

— Ты вернулся, сын мой! Я молился, молился Богу, чтобы ты поскорей вернулся в нашу обитель. И вот Господь услышал мои молитвы. Сынок мой, пройди ко мне, я уже не могу вставать. Ножки мои отказываются служить. Все, Диодор, походил ты по земле, хватит, дай теперь другим походить, — иронизируя над своим неподвижным состоянием, говорил старец, — ты проходи, Иоанн, эта келья тебе не чужая.

Иоанн прошел к лежащему старцу и похристосовался с ним. Затем он присел возле его ложа. Старец с умилением взирал на Иоанна.

— Ты ведь теперь, по милости Божией, иерей Христов. Я этому очень рад и хочу тебе, Иоанн, поведать свою историю жизни. Послушай же и сам рассуди обо всем. Давно это было. Более трех десятков лет назад. Тогда я был богат и знатен. Заносчив и высокомерен. Имел слуг и имение, которое мне приносило неплохой доход. Жена моя умерла при родах, оставив мне единственного сына. В этом сыне было все мое упование. Я дал ему хорошее образование, думая этим возвысить его жребий. Но именно его познания явились причиной многих скорбей. Земли наши завоевали сарацины. Имение мое находилось во владениях эмира Изифа ибн аль-Асу, который часто притеснял христиан большими поборами. А сын мой, имея разумение в грамоте и знании законов, стал заступаться за обиженных и писать письма в Дамаск, к самому халифу. Этим письмам содействовал твой отец Сергий Мансур. Эмир же наш Изиф был за это очень зол на моего сына и на весь наш дом. Он только искал случая отомстить нам. Я же говорил сыну моему: зачем ты злишь эмира и вмешиваешься в дела его правления? Он же мне всегда отвечал: «Сказано: ищите прежде всего Царства Небесного и правды его. Вот я и ищу эту правду». Вскоре наш эмир заболел, и Господь за его беззакония лишил его рассудка. Изиф воздвиг в своем княжестве гонения на иконы без согласия на то халифа. В тот день, когда он поручил начальнику стражи Омару ибн Сураду, изъять иконы из храмов, мой сын возвращался из города в свое имение. С собой он нес икону Богородицы, которую накануне заказал одному мастеру написать для нашего дома. Омар же, увидев его, идущего с иконой, хотел забрать ее. Сын же воспротивился этому беззаконию. Тогда Омар, разозлившись, ударил сына мечом в грудь, но сын мой, вырвавшись от него, бежал. Пока он бежал до дома, прижимал икону к ране своей, из которой струилась кровь. И вот произошло чудо: рана, прижатая к иконе Богородицы, затянулась, а потом и вовсе зажила. Но когда Изиф сжег святые иконы, то тут же умер. Приехал из Египта его сын Масуд и стал искать виновных. Говорили, будто бы Изифа лечили какие-то маги-иудеи. Но их не нашли. Зато стражник Изифа, Омар, сказал, что мой сын сопротивлялся указу Изифа изымать иконы. Теперь же он может донести об этом халифу. Масуд испугался и послал Омара с воинами схватить моего сына. Когда они пришли к нам в дом, я не открыл им и вооружил всех слуг. Сарацины же говорили, что пришли для того, чтобы забрать моего сына на суд к эмиру. Сын мой сказал мне: «Отец, не препятствуй им забрать меня, чтобы никто более не пострадал. Я пойду на суд и буду свидетельствовать правду Божию пред эмиром и слугами его». Я же возражал ему, говоря: «Не примут они свидетельства твоего против слов сарацина, и ты будешь убит. Бери же в руки меч, тогда, может, у нас будет возможность, поразив их, уйти далеко». Мне же сын отвечал: «Не возьму я меча, ибо сказано: кто возьмет меч, от меча и погибнет. Иди же, отец, и открой им двери, я буду молиться здесь, ожидая пришедших за мной». Не послушал я сына, не открыл им дома своего. Они же ворвались, сломав ворота, и перебили моих слуг. Я сражался с ними и упал, пораженный мечом. Сарацины взяли сына моего и ушли из дома, считая меня мертвым. Но рана моя оказалась не смертельна. Когда встал я с одра болезни моего, то узнал, что сын мой казнен. Я посыпал голову пеплом и горько оплакивал сына моего, говоря сам себе: «Как нелепо устроен мир, в котором злой торжествует над добрым, где богатый притесняет нищего, где правда удел обреченных на погибель. И никто и ничто не могло утешить разбитого сердца моего.

Долго я так горевал и плакал без слез, ибо слезы мои закипали в сердце моем, словно черствой коркой облегая его. И, ожесточившись сердцем на Бога и святых его, я взял икону, из-за которой пострадал мой сын, и пришел сюда, в обитель. И сказал: «Укажите мне на такого праведника, который познал все пути Господни и беседует с Ангелами так же просто, как я сейчас с вами говорю». Отвечают мне: «Есть такой праведник у нас. Он почти не вкушает пищи земной, потому сам как Ангел бесплотный». И пришел я к этому старцу, рассказал ему о своей скорби и спросил его: «Ответь мне, человек святой: почему Бог укрепляет мышцу нечестивого против праведника и не защищает уповающего на Него?» Старец говорит мне: «Ты назвал меня человеком святым, а я грешник великий, ибо свят один Бог. Ты вопрошаешь о праведниках, а сам думаешь о сыне своем. Потому что настоящие праведники имеют великую радость, страдая за Христа и правду Его, ибо знают, что воскреснут с Ним. Грешник думает, что победил праведника, убив его, но на самом деле он жестоко заблуждается в сем. Так же думал враг рода человеческого, когда зрел Христа распинаемого и торжествовал победу свою над Ним. Ибо видел во Христе лишь земное, но не узрел Небесного. А Христос, сойдя в ад, разрушил его, и смерть была побеждена изнутри. Горе твое велико, но не больше меры души твоей. Ты лишился сына, но, судя по твоему рассказу, он праведник, а значит, пребывает сейчас в раю. И все же ты одного сына лишился, а многострадальный Иов лишился семерых сыновей, но не возроптал на Бога своего. Душа твоя скорбит, но тело твое здорово вполне. Иов же поражен был проказой, но благословил Бога своего. Так чего же ты ропщешь на судьбу свою?»

Послушал я старца, и душа моя вразумилась простотой речи его. И ослабла тоска по сыну моему, но зато возгорелась в душе моей тоска по Небесному Царству. И упал я пред старцем тем и сказал ему: «Позволь мне, отче, жить у порога кельи твоей». «Нет, — говорит старец, — место у порога кельи моей давно занято мной, а в келье моей есть место и для тебя. Оставайся здесь и молись, чтоб Господь помиловал и меня, и тебя за грехи наши». Так я и остался в этой келье жить вместе с наставником моим. После блаженной кончины старца моего я занял келью его, где, по милости Божьей, пребываю по сей день. Когда же я впервые увидел тебя, что-то дрогнуло в сердце моем, потому что ты напомнил мне сына моего. И подумал я тогда: может быть, Господь послал мне в утешение тебя вместо сына моего? Но и вспомнил я то, что многие знания умножают скорби людей, и решил уберечь тебя от пагубных соблазнов. А дальше ты сам знаешь, что было с тобой. Но сегодня у меня особый день и радость на душе. Во сне приходил ко мне сын мой. Он обнял меня и сказал мне: «Христос воскрес, отец мой, я давно уже жду тебя». А когда я очнулся от сна, то возрадовалось сердце мое, ибо понял я, что буду скоро с сыном моим. Вот уже несколько дней никакая пища не принимается утробой моей, только святого причастия жаждет душа моя. Прошу тебя, Иоанн, принеси мне завтра в келью Святые Дары, потому как до храма мне самому не дойти.