В жаркий летний полдень 1606 года тревожно гудели колокола над древним городом Путивлем. Созывали бедный люд идти на Москву против хитрого и жестокого царя Василия Шуйского.

Во главе великого похода — воевода Иван Болотников.

А на берегу речки Сейма, что течёт подле города, сидел мальчишка Ива, сам с собой разговаривал.

— Кабы попасть в то войско! Да разве дед Макарий пустит? Убежать бы можно — деда Макария жалко. Вовсе стал плох глазами. Пропадёт один. — Вздохнул Ива: — Знать, не судьба…

В реке словно шлёпнул кто-то большой ладошкой. Насторожился Ива. Должно быть, щука играет.

В реке у Ивы расставлена всякая рыболовная снасть. Донные удочки стерегут сома иль налима. На щуку плавает живец.

Одна беда — малость рановато. Солнце стоит высоко. Нет настоящего клёва.

Но у Ивы и на такой случай есть снасть.

Срезал Ива два удилища. Снарядил как следует. Под камнем копнул дождевых червей — готова нажива. Свистнули две лесы. Булькнуло негромко в воде. Качнулись поплавки, застыли.

Минуты не прошло, один — нырь под воду. Аж круги побежали. Не иначе, крупный окунь или щурёнок немалый!

Рванул Ива сгоряча удочку — и нет той тяжести, что должна быть от большой рыбы.

— Сорвалась!

Ухватил конец лесы с крючком, а на нём — добыча.

Да какая!

Извивается на крючке ершишка меньше Ивиного мизинца.

Слов нет, из ершей уха — одно объедение. Так не из таких же! Этого не то что очистить — с крючка снять мудрено.

Возится Ива с сердитой колючей рыбёшкой, бормочет:

— Принесла нечистая сила! Только тебя и ждали.

Едва успел снять ерша и бросить в реку — второй поплавок нырнул.

Дёрнул Ива удочку и плюнул с досады.

На крючке — ершишка меньше первого. Ну что тут будешь делать?!

Засмеялся кто-то за Ивиной спиной:

— Знатный улов!

Подскочил от неожиданности Ива. Один на берегу сидел.

Глянул — сзади человек верхом на коне.

Ладно одет, нарядно. На боку сабля в серебряных ножнах играет драгоценными каменьями.

Насупился Ива.

Смолчал однако. Богатые всегда так: иной и посмеяться может, вроде добрый, а чуть не по нему — плетью поперёк спины или сапогом в зубы.

Уставился на Иву тот, чужой. Смотрит. У Ивы от волнения руки сделались деревянными. Совсем не слушаются.

— Экий ты, брат, неловкий! — сказал досадливо чужой.

И — час от часу не легче — спрыгнул с лошади:

— Дай мне.

Взял крючок. А ершишка как встрепенётся! И незваному Ивиному помощнику острым хребтом — в палец.

Охнул тот. Ершишку бросил, палец в рот сунул.

Ива не утерпел, фыркнул. Больно смешно вышло.

Чужой на Иву сердито:

— Каши берёзовой давно не пробовал?!

На палец посмотрел. На пальце — кровь. На Иву глянул: тот боком, боком — в кусты норовит.

Засмеялся вдруг опять. Не поймёшь: над собой ли, над Ивой или над обоими вместе.

Отцепил-таки ершишку. Пустил в воду.

— На, рыбак, — протянул удочку.

А сам подле Ивы на камень сел. Достал глиняную трубку, табак. Закурил.

Покосился Ива на человека с дорогой саблей. Подумал: «От греха уйти бы надо. А ну как осердится?»

Решил: «Подожду. Авось долго не просидит».

Пустил незнакомец колечко дыма.

— Здешний?

— Нет, — ответил Ива.

— Издалека?

Пожал Ива плечами:

— Не знаю.

— Дом-то где?

— Нету дома.

— А отец с матерью?

— И их нету.

— Кто же есть?

— Дед.

— Отец, стало быть, твоего отца или матери?

— Не, чужой.

— Занятно получается. Ни дома, ни отца, ни матери. Дед есть и тот чужой. Не пойму что-то.

«Эка прилип, смола!» — подумал Ива.

И, хочешь не хочешь, объяснил:

— Тятьку с мамкой вовсе не помню. Померли, когда был маленьким. Меня тогда дед Макарий и подобрал на дороге. С той поры вместе ходим.

— Чем кормитесь?

— Дед Макарий бумаги пишет…

— Какие?

Что тут мог сказать Ива? Ходили они по деревням и сёлам, и писал дед Макарий по просьбе всякого бедного люда кому что надо. Кому письмо, кому нужную бумагу, а более всего жалобы да челобитные на богатых, от которых бедному человеку житья не было.

Промолчал Ива.

А чужак оказался догадливым:

— Небось сочиняет всякие прошения?

У Ивы вовсе пропала охота ловить рыбу. И человек с саблей нахмурился. Принялся раскуривать погасшую трубку.

«Должно, понял, на кого прошения-то, — подумал Ива. И решил: — Клёва всё одно нету, тут ещё этот сидит нагоняет страху, Поди разберись, что у него на уме. Надобно сматывать удочки. Далеко нельзя: дед Макарий велел дожидаться здесь, так хоть податься в сторонку».

Только взялся за удочку — поплавок нырь в воду. А там под водой кто-то ка-а-ак дёрнет леску! Ива чуть удочку не выронил.

Подсёк — затрепыхался на берегу окунь фунта полтора весом. И пошло! Только успевай таскать. За малое время наловил окуней десятка полтора.

А потом снова как отрезало. Ни одной поклёвки.

Вытер Ива со лба пот. Полюбовался на свой улов. Такое не совестно показать деду Макарию.

Оглянулся на чужака, про которого забыл даже. Тот похвалил:

— Рыбак ты, оказывается, хоть куда! — И приказал: — Чисть рыбу. Я за хворостом схожу.

Шмыгнул носом Ива: чудеса!

А незнакомец кинул на землю саблю в серебряных ножнах и вправду пошёл за хворостом.

Чистит Ива окуней. Сам нет-нет да и поглядывает на своего незваного и непрошеного помощника.

Тот натаскал сухих веток. Снял с пояса дорогой нож. Вырезал две рогатки. Забил их в землю. Наладил перекладину. Разжёг костёр. И, набрав воды в котелок, над костром котелок подвесил.

Закипела уха, приманивая вкусным запахом.

Стал Ива поглядывать в сторону, откуда должен был прийти дед Макарий.

Угадал незнакомец, кого ждёт Ива. Спросил:

— Дед твой не шибко сердитый? Не прогонит меня?

— Тебя прогнать? — засмеялся Ива. — Коли ты нас не тронешь, на том спасибо!

— Чего ж я вас должен трогать?

— Нас завсегда такие, как ты, гоняют. А то и прибить норовят. «Чего, мол, тут шатаетесь? Высматриваете, что плохо лежит?»

Поднялся незнакомец. Нацепил саблю. Иве прямо в глаза глянул:

— А если бы таким по шапке, поди, рад был бы, а?

Струхнул Ива — ишь чего допытывается!

Хотел стрекача дать, да услышал шаги, которые узнал сразу.

— Деда, сюда иди! Я тут! — закричал на радостях.

Подошёл дед Макарий. Не подал виду, что удивился незнакомцу.

Поклонился не больно низко:

— Здравствуй, государь!

— И ты здоров будь, — отозвался тот и улыбнулся. — Малый твой добрую ушицу сварил. Коли позволишь, отведаю.

Сощурился дед Макарий, разглядывая гостя. Росту высокого. В плечах широк. Сабля в серебре, переливается драгоценными камнями.

— Ежели не шутишь, садись, — ответил.

— Какие шутки. С утра во рту маковой росинки не было.

— Еда-то наша не барская. Небось такого есть не приходилось.

Незнакомец усмехнулся:

— Всякое бывало.

— Коли так — сделай милость.

Снял Ива котелок с костра. Дед Макарий вынул из сумки хлеб. Сели все трое вокруг котелка.

Дед Макарий отхлебнул первую ложку. Да ним — гость с Ивой.

— По вкусу ли наша ушица?

Не вытерпел Ива:

— Так он её сам сварил!

Не донёс дед Макарий второй ложки до рта.

— Провалиться мне на месте! — поклялся Ива. — Рыбу, верно, я наловил и почистил. А остальное всё он: и натаскал хворост, и рогатки сделал, и сварил уху.

Ничего не сказал дед Макарий. Только ещё пристальнее стал поглядывать на незнакомца.

Мал на троих оказался котелок ухи. Враз опорожнили. Облизал Ива ложку.

Незнакомец посочувствовал:

— Истинно говорят: нежданный гость — хуже татарина. Как с ушицей-то я помог. Поди, голоден пуще прежнего?

— Куда больше? Во́, полно!

Ива для убедительности рубаху задрал и по голому животу похлопал.

— Счастлив ты, брат. А я не наелся. Разгреби-ка угли от костра.

— Зачем? — удивился Ива.

— Да так, уважь, ежели не трудно.

Подошёл Ива к погасшему костру. Раскидал угольки. Пожал плечами.

— Поглубже копни.

Ковырнул Ива ещё землю — забелело что-то. Разгрёб руками. Аккуратненько один к одному лежат печёные окуни.

Засмеялся:

— Ловко!

Одолели и их.

Тут и в самом деле досыта наелся Ива. Развалился на тёплом песке. Благодать!

Незнакомец закурил трубку. Предложил табак деду Макарию.

— Не люблю это зелье, — отказался дед Макарии.

— А я к нему в турецких землях приучился.

— Прости, коли не так спрошу, — сказал дед Макарий. — Не пойму, что ты за человек. По одежде, коню да сабле — владелец земель и людей немалых. А держишься ровней с нами, бездомными бродягами.

— Что за человек? — повторил, словно размышляя вслух, незнакомец.

Красивую голову к деду Макарию повернул и сказал, чуть усмехнувшись:

— Воевода я, старик.

Ива как начал зевать, так и остался с открытым ртом.

Воевода вместе с ним уху варил?! Быть того не может!

Дед тоже не поверил.

— Что правду таишь — дело твоё. Знать, тому есть свои причины. За шутку — спасибо. Другой бы на твоём месте плетью ответил.

Незнакомец опёрся подбородком о рукоять сабли, загорелись камни в вечернем солнце. На речку поглядел.

— Верно, воевода я над всем тем войском, что собирается в Путивле, чтобы идти походом на царя Василия Шуйского.

У Ивы дух захватило. Эва как оборачивается!

— Стало быть, ты и есть Иван Исаевич Болотников?

— Он самый.

Дед Макарий встал. Поклонился до земли:

— Не прогневайся, государь. Много про тебя слышал. А видеть не довелось. Вот и не признал.

— Будет тебе, сядь.

— Как можно подле твоей милости? — ещё ниже поклонился дед Макарий.

Почудилось Иве, будто испытывает он воеводу Болотникова или какое сомнение хочет разрешить.

— Сядь, старик. — В голосе Болотникова послышалось нетерпение. — Поди, не столб, торчать-то.

А дед Макарий:

— Совесть ещё не потерял, чтобы подле высокородного государя сидеть.

— Не пойму, прост ты, старик, хитёр али зол? Каких я высоких кровей, сам знаешь! А? — Вовсе сердитым сделался голос воеводы.

— Разное люди болтают.

— Что, к примеру?

Воевода положил руку на плечо деду Макарию. Присел тот.

— Тяжеленька у тебя рука, однако.

— Не жалуюсь покамест. Так что люди говорят?

— Сказал же: разное. Одни — одно. Другие — другое…

— А третьи — третье. Таг, что ли? — засмеялся вдруг Болотников.

У Ивы от сердца отлегло. Разве можно так разговаривать с воеводой? Ну, а осерчал бы, тогда что?

А дед Макарий, будто так и надо, согласно кивнул:

— Верно, третьи — третье.

— Крепок ты, однако, старик. Смел. Да и не глуп. Ну, коли желаешь, слушай, какого я роду-племени.

Медленно рассказывал воевода Иван Исаевич. Часто останавливался, словно мысленно возвращался к былым годам.

Узнали дед Макарий и Ива, что был воевода прежде холопом князя Андрея Телятевского. А холоп по тем временам — самый последний человек.

Узнали, что бежал от злой доли в вольные казацкие степи. Да в один из своих набегов полонили его татары и продали в неволю к туркам. У них на кораблях — галерах — гнул спину, и плеть по той спине гуляла не однажды. А далее — город Константинополь. Оттуда через чужие страны добрался до родной земли. И вот теперь — самый главный над великим войском.

Зажглись на небе звёзды, когда кончил рассказ холоп-воевода Иван Болотников. У Ивы на языке много вопросов. Да не осмелился задать ни одного.

Дед Макарий тоже долго молчал, думал.

Смутное то было время. Думал Иван Исаевич Болотников, что идёт он против Василия Шуйского воеводой младшего сына царя Ивана Грозного — Дмитрия. Но не знал ни он, ни большинство в его войске, что нет в живых ни царевича Дмитрия, ни самозванца, принявшего его имя. Однако уж очень верили тогда: нужен только хороший царь и жизнь сделается легче.

А кабы и был царевич Дмитрий, оказался бы не лучше других.

Разное слышал дед Макарий про царя Дмитрия, но видел: во главе войска стоит человек, много страдавший от богатых и знатных. А потому не стал допытываться про Дмитрия, а вымолвил негромко:

— Я у тебя хочу спросить, холопа бывшего, дашь ли облегчение простым людям?

Воевода посмотрел старику в глаза и тихо, однако твёрдо сказал:

— Жизни для них не пожалею.

— Ну, коли так, спасибо тебе и великой удачи, воевода Иван Исаевич! — низко поклонился дед Макарий, теперь, видно было, от души.

— За веру и добрые пожелания тебе тоже спасибо, старик!

И — глазам своим не поверил Ива — поклонился воевода в пояс деду Макарию.

Потом вскочил в седло. Коня на дыбки поднял и, поводья натянув, крикнул:

— Если надумаешь, приходи в войско. Нам люди, знающие грамоту, надобны.

— Поди, не признаешь?

— Не бойся, я памятливый. Как зовут-то?

— Макарием.

— Ждать буду! За уху спасибо!

Ударил о землю конский топот. И стихло всё.

Долго судили и рядили дед Макарий с Ивой о неожиданной встрече. И, к великой Ивиной радости, решил идти дед Макарий в войско Болотникова.

Воевода таки запамятовал про деда Макария и Иву. Пробрались они с великим трудом к палатам, где жил воевода.

Охранные люди преградили дорогу:

— Куда?

— Воевода велел прийти, — сказал дед Макарий. Одноглазый рябой мужик на деда Макария и Иву поглядел с недоверием:

— По какому делу?

Деда Макария напугать мудрено. Ответил ядовито:

— Воеводу спроси. Он тебе, поди, во всём отчитывается.

Поскрёб затылок одноглазый. Плюнул с досады:

— Язык ровно у змеи. Как звать-то?

— Макарием.

Одноглазый передал напарнику бердыш — топор на длинной ручке. Упредил:

— Гляди, зря никого не пускай.

Вскорости вышел да как рявкнет на деда Макария:

— Поди вон, старый пёс!

Дед Макарий растерялся:

— Что велел передать?

— Знать, говорит, такого не знаю и приходить не велел.

Тут уж дед Макарий озлился:

— Коротка, однако, память у твоего воеводы.

— Чего мелешь, старик! — Одноглазый замахнулся бердышом.

Ива деда Макария что было силы за рубаху:

— Айда отсюда, деда!

Однако дед Макарий, как заупрямится, на своем стоит крепко.

— Подождём. Мы люди маленькие, не гордые, — сказал.

Одноглазый хотел было вовсе прогнать настырного старика. Не успел. Распахнулись двери с крыльца лёгкой походкой сам воевода. Следом — ближние ему люди.

Не узнать недавнего Ивиного гостя! В движениях быстр и точен. Строг и суров лицом. Приказания отдаёт на ходу коротко и властно.

Не успел Ива ухватить деда Макария, охранные лица замешкались — дед Макарий уже перед воеводой:

— Здравствуй, воевода.

Воевода остановился. Поглядел чужими глазами на деда Макария, спросил нетерпеливо:

— Что надобно?

— В гости к тебе пришли. Сам приглашал.

У воеводы брови вверх изумлённо пошли:

— В уме ли, старче?!

— Слава богу.

Одноглазый деда Макария за грудки схватил. Только тот и успел крикнуть:

— А ещё памятью хвастал!

— Стой! — закричал вдруг Болотников одноглазому. — Отпусти старика!

Заворчал одноглазый.

— Ты, что ли, Макарий? — Воевода покачал головой.

— Вроде бы…

— Прости. Спервоначалу не признал. Время горячее. Скоро походом на Москву выступаем. Ты покуда осмотрись среди ратных людей. А к вечеру у меня гостем будешь.

Не остыл ещё дед Макарий:

— К тебе в гости ходить — того и гляди, чтобы кости не поломали. Эва, — кивнул на одноглазого, — такой красавец: не приведи господи, во сне привидится — заикой встанешь утром…

Захохотали вокруг. Одноглазый по уши залился кумачом от гнева. Воевода улыбнулся:

— Напраслину возводишь на себя, Макарий. Поди, он страху от тебя натерпелся поболее, чем ты от него.

Одноглазый с сердцем:

— Велено от лазутчиков вероломного Василия Шуйского охранять воеводу великого войска. Понял?

А воевода обернулся к ближним людям:

— Старика пропускать ко мне.

Заворчал недовольно одноглазый.

— Погоди, — сказал воевода, — ещё друзьями будете — водой не разольёшь.

— Не иначе, — буркнул одноглазый. — Заместо отца родного возьму.

— А что, — отозвался дед Макарий, который отроду за словом в карман не лазил, — по-родительски вожжами отхожу, всё чуть поумнеешь.

Дед Макарий с одноглазым, может, и ещё пререкались бы, да воевода, кивнув головой деду Макарию, пошёл дальше. А за ним вместе с остальными и одноглазый.

Ива деду Макарию сделал выговор:

— Вовсе как маленький на рожон лезешь!

В другое время Иве за такие слова, может, и попало бы. А тут, после разговора с воеводой и победой над одноглазым, в доброе расположение духа пришёл дед Макарий. Потому только и сказал:

— Не ворчи, словно старуха. Пойдём лучше поглядим, что делается в городе.

А посмотреть и послушать было что.

Гудели путивльские колокола. Далеко в округе разносились их тревожные голоса. Со всех сторон шли в город люди, заслышав набатный призыв.

Больше всего было холопов, в драной, ветхой одежонке, отчаянных, злых. Бежали они от лютой холопьей доли, когда нет у человека ни кола ни двора и полная над ним власть хозяина и хозяйских приказчиков.

Были тут и казаки, привыкшие к вольной жизни. Притеснений ждали они от Василия Шуйского.

Шли крестьяне, у которых помещики и монастыри отобрали землю. А если и оставили, то так придавили податями да хозяйскими работами, что побросали землю крестьяне сами.

Стрельцов — людей военных — изрядно набралось: на государевом жалованье едва перебивались. Много служилых людей встало на сторону Болотникова.

У Ивы голова кругом шла от столпотворения, что делалось на путивльских улицах и площадях.

Поглядел туда-сюда: нет деда Макария. Перепугался до смерти. Сам не знал, за кого больше: за себя или за слабого глазами деда.

Принялся кричать что было мочи:

— Деда! Деда Макарий! Где ты?

Вокруг народ смеётся. А Иве впору плакать. Иголку в стоге сена найти проще, чем в эдакой толкучке человека. Спасибо, нашлись добрые люди — стали вместе с Ивой звать деда Макария.

Вдруг услышал Ива за спиной дедов голос:

— Эва, крик подняли. Пожар, что ли?

Обрадовался Ива, слов нет.

— Боязно стало. Кабы не они, — на мужиков кивнул, — нешто бы встретились?

— Где уж…

Посмеялись Ивины доброхотные помощники и разошлись каждый своей дорогой.

А дед Макарий с Ивой до вечера ходили по городу. Тут разговор послушают, там в спор ввяжутся.

Понятно Иве: хочет дед Макарий на людей, что собрались идти за Болотниковым, поглядеть со всех сторон. Проникнуть в их речи и помыслы.

Стал день к вечеру клониться. Дед Макарий бороду пригладил:

— Теперь самая пора в гости к воеводе.

— Деда, одумайся! — взмолился Ива. — А ну как опять на одноглазого наткнёмся?

— Мы с тобой воеводой званы, — степенно ответил дед Макарий.

— Хорош твой воевода! Давно ли из одного котелка уху хлебали. А ноне не признал даже.

— Поспешно судишь Ивана Исаевича. У него забот хватит на десятерых. Эва, собралось какое войско! Мудрено ли, что запамятовал нас двоих. Так ведь вспомнил? Узнал?

— Верно, — без особой охоты согласился Ива. — Может, всё же не пойдём, а?

— Нет уж. Назвался грибом — полезай в кузов. Званы в гости. Приглашение приняли. Стало быть, надо идти.

— Чует моё сердце: не кончится это добром, — вздохнул Ива.

Но разве деда Макария переупрямишь?

Воеводу нашли легко. За длинными, наспех собранными столами сидел он с людьми, видать, начальными и ближними.

Добрались не тотчас. Вокруг столов народу тьма-тьмущая! Кто стоит, кто сидит, кто и вовсе прилёг на траву.

Идёт походный ужин в поле. Кормятся все из общих котлов. Едва протолкались к воеводиному столу. На нём еда обильная, но простая, без затей.

Во главе — сам воевода. Подле него богато разодетые люди.

Принялся Ива опять за своё:

— Слышь, деда, пойдём отсюда.

Дед посмеивается:

— Трусоват стал. Прежде за тобой не водилось такого.

А сквозь смешок, чует Ива, дед Макарий тоже тревожится. Только крепится, не показывает виду.

А тут, поди ж ты, лёгок на помине — одноглазый! В конце стола сидит. Перед ним кружка с вином да кусок мяса — троим не справиться.

Хотел Ива спрятаться за чью-нибудь спину и деда Макария упредить о нежеланном знакомом, но тот — даром, что об одном глазе, — уже заметил их и как крикнет во весь голос, однако не зло, весело:

— Гляди, воевода, пожаловали к тебе дорогие гости!

Все, что за столом сидели, обернулись в сторону Ивы и деда Макария. И воевода вместе с другими.

Не в пример утренней встрече, сразу узнал:

— Здорово ли живёшь, Макарий?

— Грех жаловаться, — поклонился дед.

Теперь проталкиваться среди людей не пришлось. Сами расступились.

Подошли к воеводе. Тот первым делом — деду Макарию чашку вина:

— Пей!

Дед Макарий отказался:

— Спасибо за ласку и угощение. Отроду не пивал.

— Экий ты! Табака не куришь, вина не пьёшь. Ну да потчевать можно, неволить — грех.

Сам отхлебнул из чаши.

— А за мной пойдёшь ли?

— На что я тебе? Стар. У тебя молодых эвон сколько.

— Сказывал же: надобны мне люди сочинять грамоты и всякую письменную работу исполнять.

— Коли надобны, о чём разговор, — усмехнулся дед Макарий.

— Добро! — сказал воевода. Видать, по сердцу пришёлся дедов ответ. — Будет время, потолкуем. — И озорно подмигнул. — А теперь ступай к своему другу-приятелю. Вишь, он тебе уже и место приготовил.

Другие не поняли, а Ива прыснул: и верно, одноглазый соседей потеснил, освобождая подле себя лавку, на деда Макария поглядывал и при последних словах воеводы громко возгласил:

— Садись, друг Макарий. Не гостем — хозяином, наравне со всеми.

— Спасибо, — в тон одноглазому отозвался дед Макарий, — только скажи наперёд: зовут-то тебя как? В друзьях давно ходим, а имени твоего не знаю.

Засмеялся рядом невысокий ладный мужичок. Должно быть, видел, как познакомились утром дед Макарий с одноглазым.

А тот:

— Стёпкой кличут.

— Степан, стало быть?

— Да уж, верно, так.

Перекинулись шуточками — оба на язык остры. Слово за слово. Разговорились. Всякое перевидал Степан. Военным холопом был.

— От пятерых хозяев бежал. Не счастья — человечьей жизни искал. Куда там! Собаке впору было завидовать. А последний, вишь, памятку о себе оставил — глаз вышиб. Бог даст, свидимся — разочтёмся!

Поздно окончилось застолье у воеводы.

Деда Макария с Ивой на ночлег взял Степан.

А утром прибежал посыльный:

— Старика Макария воевода кличет!

Долго беседовали с глазу на глаз воевода и дед Макарий. О чём — никому не ведомо. Только в тот же день переписывал Макарий в отдельной горнице для воеводы важнейшие бумаги.

Несколько дней спустя выступило из Путивля грозное войско.

Двинулось на Москву. Против боярского царя Василия Шуйского. И были подле воеводы Ивана Исаевича среди ближних его людей дед Макарий и Ива.

Жизнь началась у Ивы — лучше не надо! Кому трудный поход, а ему, по молодости лет, вроде забавы. И самое главное: дед Макарий — подле воеводы, а рядом с дедом, понятно, он, Ива.

С иными строг воевода — иначе нельзя: великое дело лежит на его плечах. А Ива вхож к воеводе, почитай, в любое время.

Что ни день, растёт войско Ивана Исаевича Болотникова. Не малая тому причина — письма, что расходятся через верных людей по близким и далёким землям.

В тех письмах сказано: не служить боярскому царю Василию Шуйскому, побивать бояр, дворян и других служилых людей, что держат сторону Шуйского. Земли их отнимать, оброков и других повинностей не платить.

Для бедного люда такие слова, что голодному — кусок хлеба.

Правду сказать: в то смутное время не всегда было понятно, кто за кого стоит. Зато крепко знали холопы и крестьяне, от кого шли все их беды-напасти. Доставалось многим богатым и знатным.

Не препятствовал тому воевода. Радовался он, глядя, как растёт войско. Прибавилось, однако, и забот. Не последняя из них: где добыть оружие. С дубиной и самодельной пикой недолго навоюешь против пушек Василия Шуйского.

Приказал воевода собрать военный совет.

Народу в горнице набралось — не протолкнёшься.

Ива — тут как тут, крутится под ногами. Иной раз и прикрикнут, а иной — за делом пошлют.

Одно худо: как начинается военный совет, хочешь не хочешь — иди вон. Так велел Иван Исаевич. А он скажет — как отрежет.

На том размышления Ивы и кончились. Шагнул через порог воевода. Ива сам знает — ему за порог.

Однако далеко не отошёл. Вдруг в нём объявится какая надобность?

Трудное дело — достать оружие. На дороге оно не валяется. Потому разговор в горнице долго шёл без толку. Собрались уже расходиться — поднялся дворянин Василий Гольцев, хозяин усадьбы, где третий день стоял Болотников.

— Дозволь сказать, воевода.

— Говори! — разрешил Болотников.

— Верстах отсюда в двадцати — монастырь. В нём оружия хватит на два твоих войска.

Степан Кривой стукнул кулаком по колену.

— Первые разумные слова слышу. Пошли меня, воевода, с отрядом. Дён через пять будет тебе оружие!

Василий Гольцев покачал головой:

— Тут не обойдёшься и тремя отрядами. Идти надо всем войском.

Около двери завозился тучный боярин Семён Лапин:

— Пока будем стоять у монастыря, Василий Шуйский соберёт войско.

Был Семён Лапин старинного, но обедневшего рода. Улыбнулось ему счастье: царь Борис Годунов пожаловал высоким боярским чином. Не долгим оказалось, однако, время царя Бориса.

Василий Шуйский не признал нового боярина. Подался Семён Лапин в лагерь Болотникова, где и он себя и другие его почитали боярином.

Заспорили Гольцев с Лапиным. Разгорячились. Того гляди, вцепятся друг другу в бороды.

Воевода поднял руку:

— Хватит браниться попусту. Сейчас спросим знающего человека, — и приказал: — Позвать старика Макария.

Высунулся наружу кто поближе к двери сидел, крикнул:

— Макария — к воеводе!

Вихрем сорвался Ива за дедом.

Малость спустя отворил дед Макарий дверь воеводиной горницы. Шагнул со свету не твёрдо. Сел подле Семёна Лапина.

Боярин зашипел рассерженным гусем:

— Куда прёшь?! Аль ослеп?

— И впрямь глаза едва видят божий свет, — ответил старик на всю горницу. — А что, иль не гожусь в соседи?

Лапин покосился на воеводу:

— Места не жаль. Медведем не лезь.

Чуть приметно усмехнулся воевода. Понятен ему боярский гнев. Непривычно сидеть рядом с мужиком. Да известно, каких кровей сам воевода. Оттого ближе ему советники из крестьян и холопов, чем спесивый боярин Семён Лапин.

Рассказал воевода старику, о чём речь.

— Ты в монастыре не один год жил, что думаешь?

Дед Макарий поглядел поверх воеводиной головы:

— Тут и думать нечего. Крепки монастырские стены. Съестного на год хватит. Оружия много. Хоть отрядом иди, хоть всем войском — застрянешь надолго.

— Стало быть, близок локоть, да не укусишь?

— Вроде того…

— Вот, — повернулся воевода к начальным людям, — и весь сказ про монастырское оружие.

— Нет, — возразил дед Макарий, — торопишься, воевода. То ещё полсказа. В норку, куда не пролезет медвежья лапа, мышь проскользнёт.

— Туманно говоришь.

— Отпусти меня с Ивой в монастырь. Глядишь, и оружие будет.

Смех поднялся в горнице.

Голос Семёна Лапина громче всех:

— Ну и развеселил, дед!

Негромко сказал старик, однако услышали все:

— В шутах смолоду не был. Поздно вроде бы сейчас.

Осёкся боярин.

А дед Макарий:

— Не вдвоём с мальчонкой мыслю таскать стопудовые пушки. Сильно злы крестьяне и холопы на монастырскую братию. Да и в самом монастыре немало таких, кому плохо живётся. На них надёжа.

Притихли начальные люди. Воевода спросил:

— А коль дознаются, зачем пришёл?

И опять дед Макарий поглядел поверх воеводиной головы, точно видел там, что другим видеть не дано.

— Стар я, чтобы бояться смерти.

— А мальчонка?

— Он про то знать не будет.

Воевода по горенке задумчиво пошагал.

Обронил коротко:

— Добро, дед. Иди.

Три деревни и усадьбу Василия Гольцева занял лагерь воеводы Ивана Болотникова.

Людей повсюду словно травы в поле. Не окинешь глазом.

Боярину Семёну Лапину отвели для постоя крестьянскую избу. Прежде бы и порога не перешагнул, а теперь живи — воевода приказал.

Сильно не в духе пришёл боярин с военного совета.

Подвернулся в сенях незнакомый мужик — по привычке ткнул кулаком в бок.

— Отойдь!

Мужик оскалил волком зубы, рванул с пояса нож:

— Убью!

Спасибо, Иван, верный слуга, оказался рядом. Заслонил господина грудью. Покривив душой, сказал мужику:

— То нашему воеводе первый помощник и советчик, а ты — «убью»…

Мужик поспокойнее:

— Руки больно длинны у твоего хозяина. Гляди, как бы не укоротили. Ноне это просто…

Долго Семён Лапин не мог отдышаться с перепугу.

Собрался было обедать на щербатом голом столе — в дверях Петрушка, сын хозяина усадьбы.

Нахмурился Семён Лапин.

А Петрушка чинно перекрестился на иконы, поклонился в пояс:

— Не гнушайся, государь Семён Михайлович. Батюшка мой приглашает отобедать вместе с ним.

Сощурились и без того заплывшие жиром глаза Семёна Лапина. Вспомнил военный совет. Хотел сказать крепкое слово. А Петрушка поклонился ещё ниже:

— Пусть, говорит, окажет милость холопу своему недостойному Ваське Гольцеву…

Напыжился Семён Лапин. А что делать, не знает. То ли хочет посмеяться над ним Василий Гольцев… То ли вправду оказывает уважение старшему по родословию.

Спросил осторожно, словно между прочим:

— Много ли соберётся гостей?

— Как можно, государь, с тобой вместе звать кого другого?

Поглядел Василий Лапин на щербатый пустой стол, сказал милостиво:

— Идём, что ли…

Хозяин встретил гостя у самого крыльца. Со многими поклонами проводил в дом к накрытому столу. Началась трапеза, неторопливая, обильная. Не чета походной, которой последнее время приходилось довольствоваться Семёну Лапину.

А между переменами блюд потекла беседа. Тоже неторопливая. И осторожная. Будто два пса принюхивались друг к другу, чтобы узнать: свой тот, другой, или чужой.

— Верно, будто воевода вышел из простых холопов? — спросил Василий Гольцев.

Насторожился боярин:

— Говорят… — И в свой черёд: — А ты пойдёшь за воеводой аль останешься?

— Рад бы пойти, — Василий Гольцев отвёл глаза, — да хозяйство держит. Самая страдная пора, сенокос. А там поспеет рожь, надо убирать. Непростые времена настали, того гляди, останешься без куска хлеба.

Семён Лапин вспомнил мужика с ножом. Лицо налилось кровью.

— Ноне всякий хам — над тобой пан.

Спохватился, не сказал ли лишнего.

А Василий Гольцев твёрдо:

— Верные слова. — Нагнулся через стол и в упор: — Каким ветром занесло к холопу под начало?

Поперхнулся Семён Лапин.

— Не бойся, разговор с глазу на глаз… — успокоил Василий Гольцев.

Помялся боярин. Неохотно выдавил:

— В ссоре наш род с Шуйскими. Не захотели его царём.

— А он тебя боярином? — И, не дав Семёну Лапину раскрыть рот, спросил: — Стало быть, нечистый попутал?

Промолчал Семён Лапин. А Василий Гольцев торжественно:

— У царя нашего, Василия Ивановича Шуйского, хочешь заслужить прощение?

— Как?.. — заморгал глазами боярин.

— Верному человеку будешь сообщать, что порешат на военных советах.

— На измену толкаешь? — запыхтел Лапин.

Поднялся из-за стола Василий Гольцев. В глазах будто ледяная вода из проруби застыла.

— Я верный слуга государю нашему Василию Ивановичу Шуйскому. Исполняю его волю. А изменники те, что пошли под начало к безродному холопу. И худо будет им, когда царь-батюшка побьёт воровские орды да поймает зачинщиков.

Поёжился Семён Лапин. Мурашки по спине забегали. Спросил с запинкой:

— А чего ты подбивал идти всем войском против монастыря?

— Завяз бы там воевода, словно муха в паутине. Тем временем государь Василий Иванович собрал бы свою рать. Уразумел? — Негромко позвал Василий Гольцев: — Пётр, войди.

На пороге, словно из-под земли, хозяйский сын.

Боярин вытаращил глаза: вот тебе и разговор с глазу на глаз!

Василий Гольцев бровью не повёл.

— Вот, батюшка Семён Михайлович, посылаю с войском Ивашки Болотникова своего сына. Что на советах услышишь аль так чего важного узнаешь — передай ему. Он уж — далее. — И снова негромко: — Теперь войди ты, Матвей.

И опять на пороге вырос малый.

— Племянник мой, — пояснил Василий Гольцев. — И его приметь. Ноне у него своё дело. А там, глядишь, встретится и с тобой.

«По рукам и ногам вяжет, злодей! — с тоской подумал боярин. — Однако ловок…»

— А теперь, — разлил хозяин дорогое заморское вино, — за государя нашего Василия Ивановича!

Стукнулись бокалами. Выпили.

— Мне пора, — сказал боярин. — Как бы воевода не хватился.

С честью проводили Семёна Лапина. С низкими поклонами.

А возвратившись в дом, Василий Гольцев сказал:

— Ты, Пётр, глаз не своди с боярина. Неладное почуешь, сам знаешь, что делать.

— Не оплошаю, батюшка.

— Ты, Матвей, пойдёшь следом за стариком Макарием и его приёмышем. Дорога до монастыря не дальняя, вёрст двадцать, а пропасть те двое по пути должны так, будто их и вовсе не было. Без следов и шуму. Да что тебя учить.

— Будет исполнено. — Матвей поцеловал дядькину руку.

Шагает Ива рядом с дедом Макарием. Весело ему и чуть страшно.

Совсем не нарочно, просто чтобы подождать деда, остался он в сенях, когда в горнице шёл военный совет. И услышал весь разговор про оружие. Теперь сил нет, хочется поговорить с дедом. А как? Деду-то и невдомёк, что знает он, Ива, куда и зачем они идут.

У деда Макария своя забота: крепкий мальчишка Ива, да всё ж не взрослый. А как дело обернётся, кому ведомо? Всякое может быть.

Медленно роняет дед слова:

— Вот тебе мой наказ: чтобы ни одна живая душа с сей минуты не знала, откуда идём, чтобы имя воеводы Ивана Исаевича выбросил ты напрочь из памяти до поры.

— Ладно, деда, — соглашается Ива.

— Понял ли? — переспрашивает дед.

— Понял, деда.

Недоумевает дед Макарий. Сколько знает Иву, расспросами бы должен закидать, а тут: «Ладно, деда», «Понял, деда». Неспроста это.

— Что не любопытствуешь, куда держим путь?

Боязно Иве говорить правду — может сильно рассердиться дед Макарий — и обманывать негоже деда.

— Знаю я, — признаётся Ива.

И торопливо рассказывает, как всё случилось.

Долго молча шёл дед Макарий. Потом сказал:

— Лучше бы тебе не слышать того разговора. Ну, да сделанного не переделаешь. Гляди не выдай: загубишь и себя, и меня, и великое дело.

— Неужто не знаешь: из меня, коли не захочу, клещами слова не вытянешь, — обижается Ива.

— Так-то оно так, — вздыхает дед Макарий, — только в монастыре и не таким, как ты, умеют развязать язык. Коли что, сыщи тайно иконописца Игнатия…

Видит Ива, тревожится дед Макарий. Услышал далёкие шаги сзади, спросил:

— Кто там?

— Мужик с котомкой.

— Конец теперь всем разговорам.

Не быстро двигается дед Макарий. Годы старые.

Догнал их прохожий. Скинул шапку:

— Здравствуйте, люди добрые!

— И ты здравствуй.

Кабы у деда глаза, как прежде, были, может, и заметил неладное. Рубашка на мужике дырявая, порты латаные-перелатаные. А лицом кругл да бел. Борода хоть и растрёпана, а стрижена аккуратно.

Однако худо видят дедовы глаза. Ива молод, ему невдомёк, что не простой мужик их догнал, а Матвей, переодетый племянник Василия Гольцева.

Идут, перекидываются с попутчиком степенными словами. Тот царя Шуйского и бояр поругивает. Жалобится на трудную крестьянскую жизнь. И бойкими глазами по сторонам зыркает.

Ищет для выполнения дядькиной воли подходящее место.

Кругом луга. Заливается жаворонок в синем небе. И всё на дороге, сзади или спереди, люди.

Спустились в ложок. Манит в нём ручеёк прохладной водицей. Возле ручейка, по обеим сторонам, густой тенью зовут кусты. Проворнее забегали Матвеевы глаза.

— Отдохнуть да поесть не грех, — сказал. Равнодушно так. Зевнул даже. Будто ему всё одно: здесь останавливаться или ещё где.

Дед Макарий притомился.

— Только подадимся малость в сторону, — сам же и предложил.

— Можно и так, — согласился Матвей.

Отошли шагов на сто. Сели в кустах. Им дороги не видать, их с дороги не разглядеть.

Скинули котомки. Разложили нехитрую снедь. Матвей лениво поднялся:

— Водицы изопью.

Спустился к ручью, лицо ополоснул, набрал в ладони воды, жадно напился.

Не таясь, с шумом пошёл обратно.

Две спины перед ним. Огляделся. Никого кругом. «Господи, благослови!» — проговорил одними губами. Из-за домотканых онучей потянул нож…

А дед Макарий и Ива сидят себе спокойно, не чуют, какая нависла над ними беда.

Затрещали кусты. Сунул Матвей нож обратно. Будто поправляет обувку. Скосил глаза. Идёт из кустов мужик. Выше Матвея на две головы. В плечах — косая сажень.

— Хлеб да соль, мужички! — Голос ровно у медведя, а лицо и глаза — Ива сразу приметил — добрые.

— Едим, да свой. А ты так постой да ступай домой, — огрызнулся Матвей.

— Нешто так встречают хороших людей? — спросил мужик.

— Кто тебя знает, каков ты есть.

— Садись, отведай, чем богаты, — пригласил дед Макарий.

Смирился Матвей. Тоже сел рядом.

Слово за слово, рассказал мужик:

— Гуляли у сестры на свадьбе. Домой возвращаюсь. Жена давно уехала с ребятишками, а я припозднился.

Солнце перевалило за полдень. Встал дед Макарий:

— Надобно засветло попасть в монастырь. Не пустят на ночь глядя.

Зашагали вчетвером.

Матвей, Василия Гольцева племянник, говорит мужику, который назвался Кузьмой Егоровым:

— Шёл бы вперёд. Мы, вишь, двигаемся потихоньку.

— И мне не к спеху. Жена, чай, не с пирогами ждёт, — засмеялся. — Доведу до самого монастыря.

И посмотрел на Матвея, как тому показалось, пристально.

Похолодело у Матвея всё внутри.

Никак, воевода послал вдогонку для охраны Макария своего человека?! Сберёг бог, не увидел тогда ножа в кустах. Такой одним махом дух вышибет…

Как мог беспечнее отозвался Матвей:

— Ну и ладно. Вместе веселее.

— То-то, я погляжу, ты шибко веселье любишь, — ухмыльнулся Кузьма.

Завиднелся вдали монастырь.

Возле монастыря — совсем темно стало — Кузьма скинул шапку, поклонился:

— Не поминайте лихом!

И пошёл своей дорогой. Потому что и вправду был это простой мужик Кузьма Егоров, возвращавшийся со свадьбы, а вовсе не охранный человек воеводы Ивана Исаевича.

И не знал он, что спас от верной смерти старика Макария и его приёмыша Иву.

Монастырь словно крепость. Суров и неприступен. Но три стороны — крутые обрывы и речка внизу. По четвёртую — глубокий ров с водой, а через него — мост.

Каменные стены и башни поглядывают высокими щелями-окошками. Сейчас — окошко, а коли нужно — бойница. Хоть стреляй через неё, хоть лей смолу на вражеских ратников.

Большие ворота окованы железом. Сбоку от ворот, тоже в железе, маленькая калитка.

Постучал в неё палкой дед Макарий. Никакого ответа.

Постучал громче. Тихо, не слыхать никого.

— Померли они, что ли? — осердился дедов попутчик. — Дай палку!

Загремел Матвей о железную дверь, впору услыхать покойнику.

Зашевелился кто-то за дверью. Окошко-глазок, что в двери было, изнутри открыл. Спросил сонным голосом:

— Кого принесло?

— Странники, отвори! — сердито крикнул Матвей.

— Зачем ещё?

— Молиться пришли.

— Над воротами — образ Спаса. Нешто ослеп? Помолись и ступай себе дальше.

— Куда ступать? Скоро ночь на дворе.

— Куда хошь, свет велик.

— Неужто уж странникам в монастыре нету хлеба и приюта?

— Кто свою братию хочет голодом морить, всякий сброд пускает, верно. Наш настоятель, что всему монастырю голова, — не таков. О братии печётся и монастырское добро не переводит на воров да гулящих людей. Так-то!

Закрылось окошко.

Выругался Матвей. Застучал в калитку сильнее прежнего.

— Открой, говорят! Худо будет!

— А ты не пужай, — зевнул привратный монах за окошком. — Не боюсь. А озоровать будешь, тебе ж несдобровать.

— Постой, — отодвинул Матвея дед Макарий. И сказал в окошко: — Ты ходишь в монастырскую церкву?

— В какую же ещё? — удивился голос за окошком.

— А росписи снаружи и внутри той церкви видал?

— Не слепой небось.

— А кто их делал, знаешь?

Замолчал монах. Видно, думал, не зря ли ввязался в пустой разговор. Всё ж таки ответил:

— До меня то было. Делал, сказывают, иконописец искусный Макарий.

— Верно. Теперь поди и скажи келарю аль самому настоятелю, что тот иконописец Макарий стоит перед воротами, а ты его не пускаешь.

Замолчал опять монах у окошка. Видать, сильно удивился.

Не менее того монаха удивился Матвей. А всех более — Ива. Сколько по свету с дедом Макарием странствовал, а такое слышал впервые.

— Не врёшь? — спросил, сомневаясь, монах.

— Келаря кликни! — сказал старик.

Долго томились перед калиткой дед Макарий, Матвей и Ива. Наконец стукнуло окошко — и строгий голос:

— Кто тут?

— Я, Макарий-иконописец.

Не сразу откликнулся строгий голос. Однако, помедлив, приказал:

— Впусти.

Заскрипела калитка. Ступили все трое через порог. Келарь — второй человек в монастыре после настоятеля — поднял фонарь, осветил их лица.

— Давненько не виделись, Макарий.

— Посвети-ка на себя, — сурово не то попросил, не то приказал дед Макарий. — Не узнаю.

— Бога ты забыл, Макарий, где тебе помнить божьих людей. — По сытому лицу келаря скользнула усмешка.

— Стало быть, ты, Савва, ноне келарь?

— Стало быть, так.

Почуял Ива: должно, не больно дружны были дед Макарий и нынешний келарь.

— Брат Серафим, — вырос рядом человек в чёрной одежде, проводи старца Макария с мальчишкой и странником. Передай, я велел накормить. Да открой пустую келью.

— Нет, — Ива не узнал голоса деда Макария, — сперва в церковь…

Брат Серафим поглядел на келаря, тот кивнул головой и медленно и степенно пошёл прочь.

В темноте горой возвышалась к небу церковь. Да решётчатыми окошками — свет. В дверь вошли — у Ивы глаза разбежались. Впереди иконы до самого верху. И кругом иконы. Перед ними горят разноцветные огоньки.

А главное, и стены, и столбы-колонны, и потолок — всё расписано яркими красками. Строго глядят бородатые люди. Стоят суровые воины.

Ива и прежде бывал в церквах, однако в деревянных, маленьких, с закопчёнными потолками и стенами.

Деда Макария за рукав потянул:

— Гляди, деда, красота какая!

Поднял голову, а у деда Макария по морщинистым щекам, растрёпанной бороде — слёзы.

— Ты что, деда?!

— Не вижу. Всё в тумане…

Вспомнил Ива разговор перед монастырской калиткой:

— Неужто это ты?

Опёрся дед Макарий, по привычке, на Ивино плечо, дрожит рука мелкой дрожью. Словно промёрз дед в зимнюю стужу и, войдя в избу, никак не может согреться.

— Я, Ива…

— Как же с глазами-то своими?

— Тут и попортил. Должно, краски были небезвредные. Своды расписываешь — в глаза нет-нет и брызнет с кистей… — Вытер дед Макарий ладонью лицо. Пошли. Всё одно не вижу. А ты наглядишься.

Свернул дед Макарий по выходе из церкви направо. Монах, брат Серафим, что шёл рядом:

— Налево надобно.

— Так ведь направо трапезная.

— Там старая была. Давно выстроили новую.

— Не худо живёте.

— С божьей помощью, — смиренно ответил монах.

— Поди, и сами не плошаете.

Смолчал монах.

В трапезной, где вкушали еду и питие монахи, было сейчас всего три человека. Облокотись о стол, проворно работал ложкой попутчик деда Макария и Ивы. Ему прислуживал монах с заплывшими от жира, поросячьими глазками. Да поодаль стоял келарь Савва.

Дед Макарий с Ивой переступили порог — оборвался разговор.

Все трое уставились на вошедших.

— С чем пожаловал в монастырь, раб божий Макарий? — спросил келарь.

— Жить осталось недолго. Хочу последний раз поглядеть на свою работу.

— Другого дела в монастыре нет?

Впились дедовы пальцы в плечо Иве.

— Донесли?

— Свет не без добрых людей…

— Он, что ли, добрый? — мотнул дед бородой в сторону недавнего своего попутчика, которого в полутьме трапезной видеть не видел, а слышал.

— Что ты? — притворно удивился племяш Василия Гольцева. — Я тебя впервой на дороге встретил.

— Старика — в угловую башню! — приказал келарь жирному монаху. — И чтобы ни одна живая душа о нём не знала. Так и брату, что в воротах стоял, передай.

— Не тронь! — с угрозой сказал Ива и, сжав кулаки, стал между дедом и монахом.

— Ой, испугал! — затрясся монах от хохота.

— Не торопись, Ива, — сказал дед Макарий, — всему свой час.

Увёл деда монах.

Келарь к себе Иву пальцем поманил и спросил спокойно, вроде дружелюбно даже:

— К кому старик Макарий шёл в монастырь?

— Не знаю, — ответил Ива. Однако не вытерпел и добавил: — А кабы и знал, всё одно не сказал.

— Пусть будет по-твоему. — Тонкие губы келаря тронула усмешка.

Вернулся жирный монах. Келарь ему:

— Мальчонку в сторожевую башню, вниз…

Ухмыльнулся жирный монах:

— Понятно. — Иве кулаком по шее. — Шевелись!

— Не торопись, брат Амвросий, — остановил келарь. — Верно сказал старик: всему свой час…

Проскрипел ржавым железным нутром замок. Стихли шаги за дверью.

Ива потёр шею. Не утерпел-таки жирный Амвросий. Дал на прощание крепкую затрещину.

Темно. Сыро. Пахнет плесенью.

Выставил Ива вперёд руки, пошёл, осторожно ступая. Ровно слепой. Про деда Макария подумал: худо плохо видеть-то.

Упёрся руками в скользкую стенку. Обошёл свою темницу. Невелика. Шагов по семь каждая стенка. Пусто. В одном углу — солома. Посерёдке вроде палки набросаны. Ощупал — не понял, что бы то могло быть.

Лёг на прелую солому. Под голову положил кулак.

Полезли в голову невесёлые мысли. Вот тебе и оружие… Едва с дедом Макарием переступили монастырские ворота — и прямёхонько в подземелье. Вспомнил дорожного попутчика. Ух, злыдень! Выйти только из башни, уж тогда бы Ива с ним посчитался. Только как выйти? Крепки каменные стены, дверь окована железом. Разве что келарь с Амвросием сами выпустят. А выпустят ли? Вдруг оставят тут на веки вечные, до самой смерти, что тогда?

Подать бы весточку неведомому иконописцу Игнатию, про которого сказывал дед Макарии. Может, чем и помог бы. Так где он, этот Игнатий, и как известить его о беде?

Решил Ива: утро вечера мудренее. Надо спать. Повернулся на другой бок, закрыл глаза. И стал тут подкрадываться к Иве страх. Уснуть хочет Ива, а не может.

Сел на солому. К стенке прижался. На потолок поглядел, а там вверху, в кромешной темноте, мерцают звёзды. Догадался: окошко. Повеселел даже.

Только быстро кончилось веселье. Заглянула в окошко луна — осмотрел Ива ещё раз свою темницу и обмер.

Посередине — человеческий скелет. Череп смотрит на Иву пустыми глазами.

— А-а-а! — закричал Ива, кинулся к двери, забарабанил в неё руками и ногами.

Глухо загудела обитая железом дверь.

— Откройте! — бился в отчаянном страхе Ива. — Откройте!

Только кто его голос услышит из башенного подземелья?

Однако произошло чудо.

Скрипнул железом замок, дверь пропела свою визгливую песню, вошли двое с фонарём. Узнал Ива Амвросия и келаря Савву. Кинулся келарю в ноги:

— Боязно тут! Выпусти!

— Встань, — опять же незлобиво велел келарь. — Вот так. И выпустить тебя не мудрено. Только должен сказать, к кому шёл Макарий.

Разом посветлела голова у Ивы.

Вон оно что! Не случайно, значит, посадили его в каменный мешок. Хотят выведать тайну деда Макария.

Покосился Ива на скелет. Вытер ладонью слёзы. Носом шмыгнул.

— Знать ничего не знаю.

И опять, глянув прямо в келаревы глаза, твёрдо выговорил:

— А кабы и знал — не сказал!

Амвросий потянулся было к Ивиным вихрам, келарь остановил:

— Экий ты нетерпеливый, брат Амвросий. Погоди, придёт и твой черёд. А ты подумай, — сказал Иве. И многозначительно голову к скелету повернул. — Как надумаешь, брату Амвросию скажешь.

Ушли келарь с Амвросием. Опять тихо стало. И темно. Ива добрался ощупью до соломы. Лёг, поёжился. Белели в лунном свете череп и кости. Впотьмах он эти кости щупал руками. Принял за непонятные палки.

Вспомнил слова деда Макария, которые тот повторял не раз: «Мёртвого не бойся, ничего не сделает. А иного живого и вправду надо беречься».

И пропал страх. Ну, может, не совсем, а только не терял Ива голову, не бился, не кричал.

Закрыл глаза, стал думать: как-то там дед Макарий? Поди, тоже не сладко. Открыл глаза — сквозь окошко виднеется голубое дневное небо.

Дверь заскрипела, оттого и проснулся. Ввалился Амвросий. Узкие щёлки глаз в Иву впились:

— Как спалось?

— Хорошо, — слукавил Ива.

— Вот и ладно, — проворчал Амвросий. — Я тебе принёс поесть. Пользуйся от щедрот монастырской братии.

Сунул Иве корзинку под нос и ушёл.

Ива заглянул в корзинку: там рыба, хлеб. Небогато, а всё еда.

Солона рыба, суха. А Ива радуется: хоть не морят голодом. Всё съел. Косточки обсосал, крошки хлеба в рот кинул.

Захотелось пить.

Огляделся — нет воды.

В дверь кулаками постучал — никто не отозвался.

Снаружи солнце стало припекать. Душно сделалось. И одна теперь у Ивы в голове мысль: пить, пить…

Несколько раз принимался колотить в дверь, кричал — никакого проку.

К вечеру обессилел. Лежит на каменном полу, словно рыба, выброшенная на берег. Ловит ртом горячий воздух.

Смеркаться стало. Послышались шаги. Открылась дверь. Вошёл Амвросий.

Небось соскучился.

Опять протянул корзинку. Заглянул Ива — там солёная рыба и хлеб.

— Пить дай!

— Эва, — всплеснул руками Амвросий, — память стала, что решето. Про воду-то забыл вовсе. — Пообещал: — Завтра непременно принесу.

— Не могу я до завтра, — сказал жалобно Ива. — Терпеть мочи нет.

Помолчал Амвросий. Узкие глаза ещё больше сощурил, будто ножом полоснул Иву.

— Упрям больно. Он, — кивнул на скелет, — тоже упрямым был. Да, вишь, не на пользу пошло упрямство.

— Так ты воду нарочно не принёс?!

Не ответил на вопрос Амвросий. Сказал жёстко:

— На него погляди да о себе подумай.

Чудится Иве речка, прозрачная, студёная. Прыгнул в воду — обволокло всё тело приятной прохладой. Идёт дальше — глубже речка. Уже вода доходит до самого подбородка. Наклоняется, начинает жадно пить.

Пьёт. Напиться не может.

А воды в речке делается всё меньше. На колени опустился Ива. Дно показалось. Сушит его солнце. Последние капли жадными губами собирает Ива…

Застонал. Глаза открыл. Не на речке — в ненавистной башне он. И белеют подле кости человека, замученного, должно быть, вот так же.

Ночь прошла, наступил день. Мутится всё в голове у Ивы. То забывается сном, то бредит наяву.

Входили какие-то люди. Говорили, спрашивали. А Ива повторял запёкшимися губами:

— Знать ничего не знаю… Пить дайте…

Очнулся Ива ночью. Под ним та же прелая солома. Высоко над головой окошко со звёздами. И говорят те звёзды приглушённым шёпотом:

— Эй, кто там?

Помотал головой Ива, чтобы отогнать наваждение.

Из окошка снова:

— Живой иль нет?

Вскочил Ива. Не может сказать слова. Потом-таки выговорил:

— Пить… Воды принеси…

— Нешто не дают?

— Нет, кормят рыбой солёной. А пить не дают.

Потерпи малость, добуду тебе воды…

Зашумело снаружи и стихло.

Томительно потянулось время.

И уже не знает Ива: вправду ли говорил с ним кто или почудилось.

Услышал наконец движение возле окна. И снова знакомый голос:

— Бутыль с водой на верёвке спущу. Гляди не разбей…

Постукивает бутылка о стенку. Слышно, опускается ниже и ниже.

Вода!

Выпил Ива всю бутыль до дна.

Голос сверху:

— Готово, что ли?

А Ива опять слова сказать не может. По щекам бегут слёзы.

— Эй! — донеслось сверху. — Чего молчишь?

— Принеси ещё, — попросил Ива.

— Нельзя больше. Обопьёшься.

— Про запас.

— Невозможно и так. Найдут воду — обоим придётся плохо. Завтра опять принесу.

— Не обманешь?

Засмеялся человек в окошке.

— Зачем? — И уже серьёзно: — Макарий где?

Насторожился Ива:

— Откуда знаешь про Макария?

— Монах, что при воротах стоял, проболтался.

— А ты кто будешь?

— Макария бывший ученик. Теперь тоже иконописец. Игнатием зовут.

— Игнатий?! — Заколотилось сердце у Ивы, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Иль слышал?

После встречи с дорожным попутчиком, из-за которого они с дедом Макарием в темницу угодили, осторожен и недоверчив стал Ива, Потому сказал только:

— Поминал как-то дед Макарий…

— А ты кто есть?

— Приёмыш его, Ива.

— Ладно, Ива. Сказывай, где Макарий.

— Келарь велел отвести в угловую башню.

— Плохо. Туда вовсе не проберёшься: крепко стерегут. — Спросил, понизив голос: — По какому делу шли в монастырь?

Насторожился Ива от такого вопроса:

— Дед сказывал, посмотреть церковь, что расписывал своими руками.

— За что ж в темницу?

— Келарь говорит, будто дед Макарий шёл за оружием.

— Дела… — изумился Игнатий. — Зачем старику оружие?

— Будто для воеводы Болотникова.

— Эва! — опять удивился Игнатий. — Как же хотел добыть оружие?

— Я почём знаю, — ответил Ива и перевёл разговор на другое: — Мне бы из башни выбраться. Худо тут. Ты бы помог, а?

Помолчал человек, назвавшийся Игнатием.

— Мудрено это. Однако попробую. Ты только вот что: кто бы ни пришёл, чего бы ни спрашивал — лежи, будто неживой. И не отвечай. Понял?

— Понял.

Зашумело опять наверху за окном и стихло.

Лёг Ива на солому, никак не может успокоиться. А ну как был это и вправду Игнатий, про которого говорил дед? Тогда б открыться следовало. И тут же подумал: «А вдруг — человек, подосланный келарем иль Амвросием, тогда что?»

Нет, решил. Правильно сделал, что смолчал.

Утром заскрипела дверь, вошли люди, — ничего не слышал: крепко спал.

Почувствовал, толкает кто-то в бок:

— Эй, проснись!

Хотел было вскочить — вспомнил наказ Игнатия, остался лежать. Двое над ним разговаривают. Одного сразу узнал: Амвросий. Второй, которого Ива прежде не слышал, сказал сурово:

— Стыда нет. Мучаете безвинного отрока.

— Безвинный ли — неизвестно, — проворчал Амвросий.

— Воды принеси! — приказал второй.

— Не велел келарь.

— Я велю.

— С меня брат Савва спросит… — заскулил Амвросий.

Однако принёс воду. Перевернул на спину Иву. Ткнул в зубы кружку. Плеснулась в лицо вода. Ива открыл глаза, будто только в себя пришёл, стал жадно пить.

Смотрит на того, второго, что посылал Амвросия за водой. Щуплый старичок в потёртой чёрной одежде. Жиденькая бородёнка. Согнулся от прожитых годов. А глаза живые, быстрые.

— Идти можешь? — спросил у Ивы.

Кивнул головой Ива: могу, мол.

— Поднимайся!

— Не смею выпустить без приказу! — заспорил Амвросий.

Старец на Амвросия внимания не обратил.

— Пойдём, — сказал Иве.

Встал Ива. Нетвёрдо шагнул за старцем.

Выбрались из башни. Ива прикрыл глаза ладошкой. Яркое солнце на синем небе — смотреть больно.

Огляделся Ива. Повсюду добротные постройки. Посерёдке стоит церковь, в которую заходили с дедом Макарием.

А народу что в базарный день! Мужики с телегами. Люди в чёрном, монахи, с занятым видом ходят. И, почитай, каждый встречный кланяется низко старцу, Ивиному освободителю:

— Здравствуй, отец Никодим.

Приветливо отвечает встречным старец Никодим.

Подошли к ветхой избушке, что наполовину вросла в землю.

— Сюда, — сказал старец Никодим.

Дивится Ива: куда ведёт его старец? На жильё человечье не похоже, убого больно. Об порог споткнулся. Шишку набил. Не видать со свету ничего. Старец Никодим пошутил:

— Поаккуратнее лбом. Не то враз разрушишь моё жильё-келью. А она восемь десятков годов стоит.

Глаза привыкли к темноте — разглядел Ива старцеву обитель. В углу печка. Стол ветхий со скамьёй. В углу охапка соломы.

Не любил Ива допытывать-расспрашивать, не был приучен дедом Макарием, а тут не утерпел:

— А ты кем здесь будешь? Худо живёшь, а по твоему слову меня из подземелья выпустили. Кланяются все. Отчего?

Вроде бы чуть нахмурился старец. Видно, не по сердцу пришёлся ему Ивин вопрос. Однако ответил:

— Вишь ты, весь монастырь вот с этого моего жилья-кельи начался.

— И ты был в нём самым главным? — догадался Ива. — А почему сейчас нет? Должно быть, начальству не угодил, да?

— Пустое говоришь, — сухо заметил старец.

Но Ива понял, что попал в самую точку. И по своей прямоте так и сказал:

— Хорошее же, верно, это монастырское начальство, коль надо всеми вместо тебя поставило таких, как келарь Савва и Амвросий!

Принёс старец чугунок каши, мясо на глиняной тарелке, початый каравай хлеба и кувшин кваса.

— Ешь лучше, чем в чужие дела совать нос, — сказал ворчливо, но не сердито.

Поели вместе. Квасу Ива полкувшина выпил один. Поблагодарил старца и спросил осторожно:

— Ты велел бы и деда Макария выпустить, а?

— Не в моей это власти, — ответил старец.

— А повидать его можно?

— И это не просто, — в раздумье вымолвил старец. — Ну да ладно, пойдёшь завтра к келарю Савве и скажешь: старец Никодим низко кланяется и просит допустить тебя к Макарию.

— Чего завтрашнего дня ждать, — обрадовался Ива, — я сейчас…

— Сейчас огород мне поможешь полоть, — сказал старец. — Вот что сейчас.

Хотел Ива было поспорить, однако догадался: не хочет, верно, старец Никодим, чтобы он, Ива, сегодня попадался на глаза келарю. Весь день помогал старцу на огороде. В его келье и спать остался. Крепко спал, даже снов никаких не видел.

Утром — не поел даже — кинулся Ива искать келаря Савву. Не высока, да ладна келарская палата. Сложена из белого камня. Толкнул Ива дверь — монахи за столами скрипят перьями, топчется перед ними разный люд. Рябой монах — видать, старший — сказал сердито:

— Чего надо? Брысь отседова!

Ива не испугался востроносого:

— Мне келаря Савву. — И, прежде чем востроносый рот открыл, пояснил: — Старец Никодим послал. — И от себя прибавил: — По срочному и важному делу.

Шум утих разом. Уставились все на Иву. Востроносый не больно охотно разрешил:

— Проходи.

Толкнул Ива вторую дверь. За большим столом — келарь Савва, рядом с ним — Амвросий.

Ива келарю старцевы слова передал. Не успел кончить, Амвросий от гнева задохнулся:

— Ишь чего надумал! — И пухлой пятернёй Иву за вихры.

— Погоди, брат Амвросий, — остановил келарь. — Стар и плох Макарий. Не ровён час — помрёт. Пусть повидается с мальчонкой. Приёмыш как-никак.

— Да нешто можно?.. — начал было Амвросии.

Келарь Амвросия перебил. Сказал Иве:

— Подожди возле палат. Освободится брат Амвросий, отведёт тебя к Макарию.

Вышел Ива. Келарь — Амвросию:

— Пусть свидятся. А ты в верхней каморе посиди. Там не то что человечий голос — шорох мышиный слышен. Авось что и узнаем из разговора старого да малого.

Долго ждал Ива — решали келарь с Амвросием другие дела. Однако дождался. Хлопнул его кто-то по затылку. Оглянулся — Амвросий.

— Идём, что ли…

Всю дорогу ворчал:

— Больно добр да сердоболен брат Савва. Кнутами бы вас обоих, чтоб признались.

Ива про себя посмеивается: «Мели Емеля твоя неделя. К деду Макарию всё одно попаду».

Неподалёку от башни Амвросий велел Иве:

— Погоди чуть.

Сам к ратному человеку, который стерёг башню, подошёл и что-то негромко стал говорить.

— Подь сюда, — поманил пальцем Иву.

Стали спускаться по тёмной сырой лестнице. Впереди — Амвросий, за ним — Ива. Позади всех ратный человек с бердышом-топором, насаженным на длинную палку.

— Здеся! — остановился Амвросий. И ратному человеку: — Ты им воли не давай. Малость поговорят — и ладно. И не торчи возле двери. Запри на замок, а сам у входа стой на карауле.

— Исполню, брат Амвросий, — сказал ратный человек.

— Пошёл я, — пропыхтел Амвросий.

На прощание Иве подзатыльник отвесил. Стерпел Ива. У него одно на уме: поскорее бы к деду Макарию.

Загремел ратный человек ключами. Один примерит — не лезет. За другой возьмётся — в замочную скважину войдёт, а замка не отпирает.

Наконец-таки щёлкнул со звоном замок. Заскрипела тяжёлая дверь, обшитая железом.

Сидел дед Макарий посреди темницы, точь-в-точь похожей на ту, из которой вчера вышел Ива. Руки и ноги у деда Макария закованы в цепи.

Сжалось у Ивы сердце от худых мыслей. Кинулся он к деду Макарию. Вздрогнул тот. Не понял, кто ткнулся ему в грудь. Оттолкнул.

Засмеялся счастливо Ива:

— Так это ж я…

Заскрипела опять дверь. Щёлкнул замок.

— Здоров ли, деда? — спросил Ива. — Меня только вчера из башни выпустили. В такой же сидел. Только не на цепи.

Оправился дед Макарий от неожиданности, положил руку на Ивино плечо и плечо крепко сжал.

Затих Ива недоуменно.

У них с дедом за долгие странствия появился свой молчаливый язык. Знал Ива по дедовой руке, когда вперёд надо идти, когда — остановиться, когда можно сказать, а когда и помолчать надо.

А теперь? Остались вдвоём. Ушёл Амвросий. Стражник отправился караулить башню. А дедова рука предупреждала: «Берегись! Опасность!»

Огляделся Ива — никого кругом. Сквозь дверь, коли и захочешь, ничего не услышишь: толста очень.

Однако, видать, неспроста дедова рука подавала знак. Стал дед расспрашивать Иву, где был, что делал.

Отвечает Ива с опаской, боится сказать лишнее.

Помянул иконописца Игнатия — дедова рука опять плечо сжала. Одними губами выговорил дед Макарий:

— Как по дороге велел, откройся во всём Игнатию…

И опять разговор о разных разностях.

Загремели стражниковы шаги по каменным ступеням.

Сказал дед:

— Прощай. Едва ли свидимся ещё. Живи честно и прямо. Думай прежде не о себе — о людях.

Открылась дверь. Крикнул стражник с порога:

— Наговорились, что ли?

Стиснул Ива зубы, чтобы удержать слёзы. Поклонился деду Макарию до земли:

— Спасибо тебе за всё.

В тот же день Амвросий докладывал келарю:

— Поди, целый час в верхней каморе просидел. Не было молвлено ничего вредного или тайного. Должно, Макарий не доверился мальчонке.

Келарь Савва посмотрел на Амвросия холодными, рыбьими глазами:

— Может, и верно. А всё ж приглядывай за мальчонкой.

— Исполню, брат Савва, — низко поклонился Амвросий.

Вечером поливал Ива вместе со старцем огород. Вдруг из-за плетня знакомый голос:

— Бог в помощь!

Точно пружиной подбросило Иву. Глянул а через калитку, что в плетне, идёт человек в рубахе, запачканной красками.

Старцу поклонился. Тот ответил:

— Здравствуй, Игнатий.

А Игнатий взъерошил Ивины вихры, смеётся:

— Напился ли вволю?

— Спасибо тебе! — улыбается Ива. Рад он несказанно. Знает теперь, что Игнатий и приносил ему воду.

Потолковали о том о сём — распрощался Игнатий.

Теперь у Ивы одна забота: поговорить с Игнатием так, чтобы не приметили другие. Утром следующего дня прошёл мимо иконописной палаты несколько раз, будто невзначай. И всё подле Игнатия — его ученики и подмастерья. Решил Ива: самое верное дело познакомиться с кем ни то из Игнатьевых помощников.

И познакомился. Глядит: двое мальчишек друг против друга вроде молодых петухов ходят. Вот-вот сцепятся. А к тому, что белобрысый и поменьше ростом, подбирается сзади третий. У белобрысого на затылке глаз нет. Не чует опасности.

Хотел Ива крикнуть — не успел. Кинулся третий мальчишка белобрысому в ноги. И началась потасовка. Да уж какая потасовка, когда двое здоровых парней лупят меньшого!

— Чего вы двое на одного?! — подбежал Ива.

Длинный и жилистый оскалил лошадиные зубы:

— Мы и двоих можем!

Развернулся, Иве по уху — трах!

Не широк в кости Ива. Не больно, как поглядеть, здоров. А силён, ловок и зол в драке.

Всякое случалось, когда хаживали с дедом Макарием по деревням и городам. От иного взрослого мужика отбивался.

Не скоро, а показали-таки длинный и его товарищ пятки.

Белобрысому погрозили кулаками, а Иве пообещали особо:

— Тебя где хошь найдём! Сочтёмся! За нами отродясь не пропадало!

Белобрысый рукавом вытер кровь с лица:

— Здорово они меня.

— И ты их не худо, — утешил Ива.

— Я что… Кабы не ты…

— Надо было на помощь кого кликнуть, — сказал Ива и, отдышавшись, будто без задней мысли кивнул в сторону иконописной палаты. — Хоть бы оттуда.

Белобрысый усмехнулся разбитыми губами:

— В следующий раз непременно кликну…

— Иль не помогли бы?

— Будь спокоен. Ещё как! Кабы оттуда подоспели, мы бы и вдвоём ног не унесли. — И, видя недоумение Ивы, пояснил: — Санька с Гринькой, что меня били, оттуда и есть.

— Так… — поскрёб в затылке Ива.

А про себя подумал: «Вот и познакомился!»

— Зовут как? — спросил белобрысый мальчишка.

— Ивой.

— А меня Васькой. Васькой Свистуном.

— За что ж Свистуном прозвали?

— Я любую птицу могу изобразить. Знаешь, у меня их сколько? Хочешь, покажу?

Дом у Васькиных родителей большой, опрятный. За высоким забором.

В сараюшке на огороде клеток с птицами — дюжины две.

Свист и щебет стоит — заслушаешься.

Потом Васька стал показывать своё искусство.

И верно, отвернёшься — не поймёшь: то ли черноголовая славка выводит песню, то ли Васька свистит.

— Ловко, — похвалил Ива. — Ну, мне пора.

По душе пришёлся Ваське новый знакомый. Спросил Иву:

— Куда торопишься? Хочешь, вместе пойдем ловить птиц? Я тебе все секреты свои открою и места покажу. А?

В другое время Ива непременно бы остался с Васькой. А сейчас нельзя: большое дело доверил ему дед Макарий. До птиц ли тут! Да и Васька хоть и хороший малый, а дружить с ним нельзя, потому как первый враг Игнатьевым подмастерьям, с которыми Иве хоть не дружить, а ладить надо.

Так рассудительно думал Ива. И не знал ещё, какой крепкой верёвочкой свяжет его судьба с этим самым Васькой.

И, прощаясь с Васькой у калитки его дома, твёрдо решил: сюда больше ни ногой!

В тот же день Санька тёр для Игнатия краски и говорил Гриньке вполголоса:

— Малого, что живёт в келье старца Никодима, вечером подкараулим…

Игнатий услышал тихий разговор.

— За что? — спросил.

Гринька на Саньку сердито шикнул.

— Так…

— А всё же?

Старательно заработали Игнатьевы ученики. Засопели от усердия.

Игнатий отложил икону и кисть, которой писал, подозвал Гриньку с Санькой.

Оба подошли. Принялись рассматривать свои ноги.

— Чтоб мальчишку никто пальцем не трогал, — строго сказал Игнатий.

— А как не мы, а кто другой? — схитрил Санька.

Игнатий потянул с пояса верёвку.

— Так мы что… — заюлил Санька. — Мы ничего…

А Игнатий:

— Первым делом ты, Григорий, в ответе. Понял?

Да так посмотрел на Гриньку, что тот сам поспешно пробормотал:

— Понял. Отчего не понять?

Гринька с Санькой — на свои места. А мастер:

— Не отпустил ещё. Куда пошли?

Вернулись Гринька с Санькой. Стоят ждут, что будет дальше. Игнатий помолчал и медленно, с расстановкой:

— А сейчас того мальчишку хоть под землёй сыщите и приведите ко мне. Скажите, что зовёт иконописец Игнатий.

Затоптались на месте Гринька с Санькой.

Игнатий — сердито:

— Ну?! Да глядите у меня! — пригрозил.

… Лежал Ива в монастырском саду. И была у него одна дума: «Как теперь поговорить с Игнатием? В иконописную палату не сунешься…»

Только подумал — над ним две пары ног. Голову поднял — глядят на него, подбоченясь, старые знакомые из иконописной палаты. Стиснул зубы: опять двое против одного! Вскочил, будто подкинутый пружиной. Покатился, завывая, Санька в кусты. А Гринька шарахнулся в сторону, закричал:

— Ошалел?! Мы к тебе от Игнатия…

Ива ощетинился волчонком, даже слов не слышит, идёт с кулаками на Гриньку и твердит своё:

— Опять двое на одного…

— Опомнись, — едва разогнулся Гринька. — Тебя Игнатий кличет.

— Врёшь!

Еле уговорили Гринька с Санькой пойти за собой.

Да и то шёл всю дорогу поодаль.

Однако и верно: кивнул ему головой Игнатий. Поглядел на подбитую Гринькину скулу, на разбитые Санькины губы. Усмехнулся.

— Будто не темно и не скользко на воле, а, видать, попадали или стукнулись обо что?

— Во́, — заныл Санька, — об его кулачище стукнулись! Рта не дал раскрыть…

— Что ж это ты? — спросил Игнатий строгим голосом, а глаза смеются.

— Ошибка приключилась, — замялся Ива.

— А мне, часом, не достанется? По ошибке. Эвон как разукрасил Саньку — заместо пугала ставь на огород. — И себя ж оборвал: — Ну, будет тратить попусту время. И ты, — это уже Иве, — кончай лоботрясничать. Будешь работать у меня в мастерской. Вот тебе первый учитель, — и показал на Гриньку.

Уставились, словно бараны, Ива с Гринькой друг на друга.

А Игнатий:

— Иль не нравится учитель?

— Отчего… — с запинкой выговорил Ива. — Нравится.

— А тебе ученик?

Гринька потрогал скулу, дёрнул плечами:

— Очень даже.

— Ну и договорились.

Все, кто в мастерской был, покатились от хохота.

А Ива и вправду был рад, что попал под бок к Игнатию.

В тот же вечер ухитрился сказать шёпотом:

_ У меня к тебе дело есть, тайное.

Засмеялись Игнатьевы глаза.

Испугался до смерти Ива. Сейчас мастер выставит его всем на потеху. И торопливо добавил:

— От Макария дело.

Поднялся Игнатий:

— Пойдём-ка со мной, подсобишь.

Выбрались в монастырский сад.

Стал Ива рассказывать всё сначала: про воеводу Болотникова, и про военный совет, и про оружие. Серьёзным сделался Игнатий.

— Трудное дело. И так было не просто. А с приходом войска Ивана Исаевича вовсе худо. Боится его монастырское начальство, страсть как боится. Потому усилены караулы. Монастырское воинство содержится в готовности.

— Так ведь надо! — настойчиво сказал Ива. — Ждёт воевода оружие.

Рассердился Игнатий. Передразнил:

— «Надо»! А коли дознаются келарь или Амвросий? В иконописную палату больше ни ногой. Каждый вечер, как солнце будет садиться, сюда приходи. Думать буду, а надумаю ли чего, не могу обещать.

Живёт Ива при келье старца Никодима. Старец его учит грамоте, посылает по всяким надобностям.

Каждый день ходит Ива на указанное Игнатием место. Ни разу не пришёл Игнатий.

«Видать, струсил… — И решил Ива: — Надо самому».

Стал больше прежнего прислушиваться ко всяким разговорам про оружие. Мало толку. Крестьяне, что охраняли монастырь, речь вели больше о том, у кого пала лошадь или градом побило овёс. Стрельцы — про государево скудное жалованье, про тяжёлую жизнь, про то, как лишнюю копейку заработать на стороне.

Да и что толку слушать? Где оружие лежит, и сам Ива знал: в оружейных погребах. Каждый день бегал мимо них. Однако на погребах замки новые и три охранника караулят посменно: двое стрельцов, один из монастырских крестьян.

Принялся Ива искать подхода с другого конца. Не всегда ж заперты погреба. Так ведь? Стал приглядываться, кто в них входит да кто оттуда выходит. Один шустрый невысокий мужичок показался знакомым. Полдня неприметно караулил издали мужичка. Настало обеденное время, отправился тот вон из монастыря.

«Домой», — сообразил Ива.

И за ним следом. Идёт и диву даётся.

Мало ещё знал монастырские окрестности, а этой дорогой точно что ходил. Только куда — разве сообразишь сразу?

Открыл мужичок калитку — словно громом ударило Иву: Васька Свистун. Его дом!

Прислушался: в саду свистят птицы, не одна иль две — много.

Смело толкнул калитку. Мужичок оглянулся. Поздоровался Ива. Сказал:

— Я к Ваське. Можно?

Мужичок на Иву весело поглядел:

— Собаки есть, но сами не кусаемся. Заходи.

Васька от дела не оторвался — мастерил клетку, — однако приметно обрадовался.

— Куда пропал? Вчера опять с богомазами дрались. Видал? — Васька показал свежий синяк под глазом: — Пятеро на пятеро. Ух и всыпали им! Жаль, тебя не было…

У Ивы своя забота. Спросил среди разговора, будто между прочим:

— А что за мужик к вам пришёл? Чернявый такой. Невысокий.

— Мой тятька.

Ива отвёл глаза в сторону, разглядывая птиц.

— А чего он, твой тятька, делает? Ремесло у него какое? Иль крестьяне вы?

Васька старательно достругал палочку, проверил, хороша ли, и равнодушно ответил:

— Ружейный мастер он.

— Правда?!

— Во, каждый раз так. Как кто узнает, что тятька ружейный мастер, подпрыгивает под самое небо. А чего тут особенного? Кабы я был царём, велел бы всё оружие собрать и потопить в речке. А если кулаки чешутся, так кулаками и воюй.

— Стало быть, кулаками можно? — засмеялся Ива, довольный такой удачей.

— И то по справедливости: один на одного.

— Вась, а Вась, — сказал Ива, — попроси своего тятьку, чтобы меня в оружейный подвал сводил. Посмотреть охота.

— Тьфу! — плюнул Васька.

— Ты чего? — удивился Ива.

— С каким мальчишкой ни познакомишься, обязательно начинает канючить: попроси тятьку да попроси…

— А ты и вправду попроси, а?

— Ладно уж, за то, что от богомазов отбил, — вздохнул Васька.

Васькин отец первым делом спросил:

— Чей будешь? Вроде раньше не видал.

— Не здешний. Странники мы с дедом.

— С каким дедом?

Не хотелось отвечать Иве, однако сказал:

— С Макарием.

Внимательно на него посмотрел Васькин отец. Иве даже нехорошо сделалось.

— Ладно. Свожу тебя в подвал.

В тот же день тащил Ива за оружейным мастером фитильное ружьё, что Васькин отец чинил в домашней мастерской.

Длинное ружьё, тяжёлое. Упарился с ним Ива. Но рад был несказанно.

Сквозь охрану прошли по одному слову Васькиного отца:

— Со мной малый.

Без скрипа и скрежета раскрылись тяжёлые двери.

Увидел Ива то, что не всякому человеку доводилось видеть, — монастырские оружейные подвалы.

Чего тут только не было!

Стояли рядами фитильные ружья. Хоть сейчас засыпай порох, заряжай пулей да пали по врагу. В другом помещении аккуратно были сложены бердыши — боевые топоры на длинной рукоятке. В третьем — оружие погрознее — затинные пищали. Это вроде ружей, только больше и тяжелее. Двум человекам впору справиться. Стреляли ими из-за тына-забора, потому и название «затинные». Ещё дальше — пушки. От самой маленькой до большущей, которую чтобы с места сдвинуть, неизвестно сколько надо людей.

Идёт Ива, примечает, где что лежит, какие замки да засовы, у кого хранятся ключи.

Васькин отец посмеивается:

— Нравятся наши погреба?

— Ещё как!

Прилип Ива к оружейному мастеру и все следующие дни за ним ходил словно привязанный. Через неделю его по оружейным погребам хоть с завязанными глазами пускай — найдёт вход и выход.

Встретив однажды Игнатия, Ива презрительно фыркнул: пустой человек.

Игнатий вполголоса:

— Что на условленное место не приходишь?

— Ходил. Толку что? — разозлился Ива.

— Сегодня на вечерней заре в монастырском саду будь!

Стоит Ива столбом посреди главной монастырской площади. Может, и вправду Игнатий не терял даром времени?

И хоть сердит был Ива, пришёл вечером в условленное место.

Что тут будешь делать?! Опять пусто. Выругался. Хотел уйти.

Из кустов Игнатий:

— Присядь-ка, горячая голова.

— Постою, — сказал Ива.

— Садись, коль велят.

Опустился Ива на траву.

— Кто тебя просил в оружейный погреб ходить?

— Сидеть сложа руки спокойнее?

Игнатий посмотрел задумчиво на Иву:

— Снять бы с тебя штаны…

Неладно стало Иве. Будто и вправду совершил какую оплошку.

А Игнатий:

— Лишние глаза привлекаешь к себе. Вовсе ни к чему. — И спокойно, не сердясь: — Чего разведал?

Рассказал Ива.

— Небогато.

— Сам сходи, — опять озлился Ива.

Пропустил Игнатий грубость мимо ушей.

— Ты сейчас возле Амвросия поболее потрись.

— Я?! — подскочил Ива.

— Ты, ты… — спокойно продолжал Игнатий. — Не прыгай, ровно блоха. У меня аж в глазах мельтешит. Так вот, почаще возле Амвросия будь. Он не сегодня-завтра по деревням поедет, собирать долги. Постарайся, чтобы тебя взял с собой. В деревне Марьино найди случай сказать Кузьме Егорову, чтобы ко мне зашёл.

— Лохматый такой, здоровый? — спросил Ива.

— И его знаешь? — удивился Игнатий. — Проворен. Откуда?

Рассказал Ива о встрече в кустарнике. Понятно сделалось Игнатию — чистый случай это знакомство. А всё равно рад был.

— Добро. С другим не спутаешь?

— Не сомневайся.

— В оружейные подвалы без моего приказа ни ногой.

— Ладно, — неохотно согласился Ива.

Смерть как не хотелось ему идти к Амвросию. А ничего не поделаешь — надо.

Вечером Амвросий возвращался из церкви в свою келью, обронил палку. Ива тут как тут. Кинулся, поднял палку, с поклоном подал:

— Возьми, батюшка.

Амвросий кивнул головой, вроде поблагодарил.

На другой день Ива чуть свет — у келарской палаты. И не зря. Кликнули его:

— Эй ты, подь сюда!

Вошёл Ива в келарскую палату — важно на скамье развалился Амвросий.

Ива сообразил: келаря нет. Амвросий за главного. Поманил толстым, как огурец, пальцем, дал бумагу.

— Сбегай, отнеси брату казначею. Да чтоб единым духом обратно!

— Будет исполнено, — поклонился Ива.

И бегом к казначею.

Раз десять, как не более, посылал Амвросий Иву то в один, то в другой конец монастыря. Видел Ива: затаилась хитрость в поросячьих глазах Амвросия. Приметно доволен был, что льнёт к нему приёмыш иконописца Макария.

Верен оказался расчёт Игнатия. Когда собрался Амвросий ехать по деревням, сказал Иве:

— Поедешь со мной.

Богат монастырь. Подданных ему деревень не счесть.

Поехали, однако, только в две.

Ну и нагляделся Ива!

Куда ни приедет Амвросий, везде стоит бабий вой и плач. Одни мужики в пояс кланяются, другие смотрят волками.

Кажись, не было избы, в которую бы не заглянул келарев помощник. И отовсюду либо деньги брал, либо овцу со двора сводил, либо борова, а то и корову.

В Марьине велел Амвросий мужику, что правил лошадьми:

— Ко двору Кузьки Егорова теперь…

Не труслив Ива, а ёкнуло сердце: как оно обернётся?

Спрятался за телегу, чтобы Кузьма ненароком сразу не узнал.

— Будешь ли, государь, долг платить? — куражится Амвросий.

Хмур Кузьма. Отвечает:

— Подожди до урожая. Зерном отдам.

— Старую песню поёшь.

Пробует Кузьма уладить дело миром. Старается не сказать лишнего слова.

— Отдавать сейчас нечем. Сам не хуже меня знаешь.

— А брал?

— Ну, брал.

— Так и отдавай.

Из толпы мужиков, что во дворе собрались, крикнул кто-то:

— Велик больно у монастыря карман! Возьмёшь рубль, а отдавай два. Не по совести это!

Амвросий на говорившего глаза скосил: «Погоди, мол, придёт и твой черёд — припомню».

И людям в чёрном, монахам, что были при нём:

— Корову забирайте!

Поклонился смиренно Кузьма — у самого ходят на скулах желваки, кулаки налились каменной тяжестью.

— Помилосердствуй. Отдам ведь. Не оставляй ребятишек без молока.

Баба, должно, жена Кузьмы, завыла тонким голосом.

Повели корову.

Громче завыла баба.

Видать, крепкий был мужик Кузьма. Другой бы в беспамятстве кинулся на Амвросия. Этот — нет.

Широченной спиной повернулся Амвросий. Жалобно заскрипела под ним телега.

Тем временем Ива — к Кузьме:

— Наказывал иконописец Игнатий, чтоб ты сегодня же к нему пришёл…

Кузьма стоит, не слышит ничего.

Повторил Ива громче.

Кузьма и ухом не повёл. Беда затмила весь свет.

Что тут будешь делать? Телеги тронулись с места. Вот-вот окликнет Амвросий Иву. Была не была — решил Ива и ка-ак ущипнёт что было сил Кузьму за руку. Перемешалось всё разом: не поймёшь, где земля, где небо. От оплеухи Кузьмы полетел кувырком прямо в крапиву. Точно из кипятка, выскочил весь красный, в волдырях.

Амвросиевы глаза-щёлки округлились от недоумения:

— За что?

— Щипнул, поганец, прихвостень твой…

Затрясся жирным брюхом Амвросий:

— Ай да молодец! А за то, что ударил мальчишку… Подойди-ка, Ива, дай ему взашей как следует.

Стоит Кузьма, ноги расставил. Не человека — лошадь одним ударом положит наповал.

А Иве — хоть тресни! — надо передать Игнатьевы слова. Шагнул к Кузьме.

Видать, опомнился монастырский крестьянин Кузьма Егоров. Кругом здоровенные монахи стоят, их помощники из мужиков.

Подпустил Иву вплотную. Амвросий командует, издевается:

— Голову ниже. Не переломишься, чай.

Кузьма и вправду наклонился.

Иве того и надо.

Шёпотом в самое ухо:

— Игнатий велел сегодня же быть у него. По тайному делу. Понял?

И Кузьме — делать нечего — по шее.

Кузьма руки за спиной сцепил. Громко:

— Погоди, гадёныш, попадёшься — шкуру спущу…

А глаза потеплевшие говорят: «Понял, дурья твоя башка».

Амвросий и его помощники валятся от хохота.

Едва выговорил Амвросий:

— Дай ему ещё!

Ива солидно:

— Хватит для первого раза. В другой поболее получит!

От этих Ивиных слов чуть не лопнул со смеху Амвросий. Посмеялись и его помощники. Двинулись телеги назад в монастырь. Следом скотина всякая, отнятая у крестьян. С богатой добычей возвращался брат Амвросий. На обратном пути понял Ива, для чего понадобился Амвросию.

Начал келарев помощник, будто между прочим, выпытывать: велико ли Болотниково войско, кто ходит в начальниках, чего при Болотникове делал дед Макарий.

Смешно стало Иве. Уж больно нехитрой оказалась Амвросиева хитрость. Прикинулся дурачком не дурачком, а так — несмышлёнышем.

Войско Болотникова обругал: сброд, мол, один. В войске ему, Иве, не понравилось. Порядку никакого и харч худой. Не то что в монастыре. Вот бы где век жил! А что в мыслях у старика Макария, Ива не ведает.

Это Ива прибавил, чтобы подозрение от себя отвести: он, мол, за деда не в ответе.

Долго допытывался Амвросий о том о сём. Ива отвечал охотно. И всё приговаривал — к Амвросию льстился: шибко в монастыре хорошо. Кабы остаться…

Повеселел Амвросий. Однако перед самым монастырём задал вопрос, которого всё время ждал Ива.

— А Игнатий как? Видишься ли? Может, к нему в ученики хочешь?

Перекрестился Ива. Вытаращил испуганно глаза.

— Видать приходилось, а в ученики — избави бог! От Игнатьевых подмастерьев по сию пору не зажили синяки.

— Ко мне ближе держись, не пропадёшь! — важно запыхтел Амвросий.

Доволен остался разговором.

Ива и того больше: провёл-таки келарева помощника.

Не знал Ива, что едва они выехали утром из монастыря по одной дороге, как по другой заклубилась пыль, и монах на дозорной башне закричал:

— Братия, настоятель!

Поднялась великая суматоха. По важным делам был в отъезде самый главный человек в монастыре — настоятель, отец Вонифатий. Ждали его через неделю. И вот поди ж ты!

Келарь Савва и монастырский казначей под руки проводили старца в его палату.

Неспокойно келарю. Стар и телом дряхл настоятель. В чём душа держится: сухонький, маленький, едва передвигает ноги. А глаз приметливый, зоркий. Разум ясный. Куда ни глянет — теперь и келарь Савва видит, — повсюду огрехи и неполадки, допущенные во время отъезда монастырского главы.

Лебезит келарь Савва перед настоятелем:

— Отдохни, батюшка.

— Скоро на вечный покой отойду. А пока жив, о монастыре, о братии подумать не грех. Докладывай.

Принялся келарь рассказывать про сенокос, хлеба, рыбную ловлю и другие хозяйственные дела.

Что за диво! Будто и не слушает его настоятель, а витает мыслями где-то далеко.

На полуслове перебил:

— Про Ивашку Болотникова что слышал?

Разом смекнул Савва: вот оно что! Отлегло от сердца. Бога поблагодарил, что послал деда Макария.

Настоятель выслушал рассказ Саввы. Нахмурился:

— Радоваться, брат Савва, нечего. Макария поймал — хорошо. С ним кто другой не шёл ли? И следом нежеланные гости могут пожаловать. Не так ли?

— Так, — поспешно согласился келарь. — Только охраняем монастырь пуще глаза. С Макарием же один мальчонка пришёл. Приёмыш его, поводырь. Не сомневайся, батюшка, проверяли его. Кабы что знал, выдал. Однако из виду не упускаем. Замечен был: в оружейные погреба ходил.

— Кто допустил?

— С оружейным мастером Терентием ходил. Терентиев сын Васька — его дружок. Должно, и уговорил. Одно неведомо: по мальчишечьей любознательности иль по умыслу. Да ведь и то сказать: сколь верёвочка ни вьётся, всё кончик обнаружится. И Макарьев приёмыш себя покажет.

Потеребил настоятель бородку:

— В нынешние времена негоже сидеть у моря, погоды ожидая. Не ровён час, чего не хочешь, дождёшься. — Приказал: — В оружейные погреба ход закрой всем сторонним, и Макариеву приёмышу первому. Ваську вели сыскать тотчас, и чтоб он на своего дружка делал ежедневные доносы: где тот был, с кем встречался и что говаривал.

— Ладно ли будет, — усомнился келарь, — Макарьева мальчонку в погреба не пускать? Так он, коли что замыслит, ровно на ладони весь.

— Справедливо твоё опасение, — согласился настоятель. — Надобно сделать, чтобы Васька все заботы дружка на себя взял. Понял ли?

Улыбнулся келарь Савва:

— Как не понять. Дело-то и впрямь лучше прежнего пойдёт.

— С богом, — отпустил настоятель своего первого помощника. — Не мешкай. Однако и дитё не забижай.

— Как можно… — ответил Савва.

Поцеловал настоятелю руку. Попятился к двери. А старец:

— Правду же всю выведывай. И доносить заставь. Оплошаешь — с тебя спрошу.

Вытер келарь Савва за дверьми со лба пот. Выпрямился. Сдвинул брови. Совсем другой человек.

Васька о разговоре, что шёл про него, понятно, не чуял ни сном ни духом. Сидел себе в саду за отцовской избой, мастерил хитрый западок. И вдруг взвыл от неожиданной боли. Будто кто железными клещами защемил ухо.

Глянь — перед ним монах из ближнего келарева окружения.

— Цыц, щенок! — прикрикнул.

Заскулил Васька. Приложил к уху ладошку.

— За что? — спросил сквозь слёзы.

— Келарь скажет за что. Приказано привести тебя.

Оборвалось всё внутри у Васьки.

Сам келарь Савва требует! Того случая Васька не помнил, чтобы на него келарь поглядел хоть одним глазом. Идёт себе, словно мимо пустого места. Оно и не диво. Что ему мальчишка, которых возле монастыря, что тараканов за печкой.

А монах:

— Пойдёшь прямо в покои брата Саввы. Я за тобой шагах в пяти буду. Словно сам по себе. И не балуй у меня.

Идёт Васька, ноги, будто из тряпок, подгибаются. Вспоминает все свои прегрешения. Ну, в монастырский сад за яблоками лазил. Ну, на прошлой неделе опять же на монастырском огороде огурцы рвал. Так ведь не поведут за это к келарю!

Подумал: не задать ли тягу?

Куда там! Сзади монах тяжеленными сапогами бух, бух…

Темно со свету в келаревых покоях. Запах приятный, сладкий. Только и разглядел сначала иконы, а перед ними, как положено, горят огоньки в плошках-лампадках.

Увидел хозяина — сидел он в кресле с высокой спинкой, — поклонился низко, до земли.

Келарь Савва отослал монаха. Поманил Ваську пальцем. Глядит Васька — у келаря лицо строгое.

— Стало быть, обучаешься разбойному делу с малолетства?

Услышал Васька такое — ушам не поверил. Больно чудные речи ведёт келарь Савва.

А тот продолжает:

— Дурачком не прикидывайся.

Опять стоит Васька — ничего не поймёт.

— Может, ты и про Ивашку Болотникова ничего не слыхал?

Вовсе вытаращил глаза Васька.

Келарь Савва голос возвысил:

— Может, и того не знаешь, что твой лучший дружок — Ива — самозванного воеводы лазутчик?

— Святой истинный крест… — едва выговорил Васька.

— Я так думаю: не есть ли ты своему дружку и, стало быть, разбойнику Ивашке помощник?!

Повалился в ноги келарю Васька. Со страху сапоги ему целует, бормочет:

— Ей-богу, знать ничего не знаю…

— Встань! — прикрикнул келарь.

Васька за его сапоги ещё крепче ухватился.

— Встань! — осердился келарь. — Стало быть, ничего не знаешь?

Васька опять было в ноги — келарь Савва за воротник поймал:

— Стой и слушай. Против законного нашего государя — Василия Шуйского — взбунтовался вор и разбойник Ивашка Болотников. Идёт и всё на своём пути предаёт огню и мечу. Людей либо побивает до смерти, либо продаёт в турецкую неволю. И приёмыш старика Макария, дружок твой, — того Ивашки тайный лазутчик!

Не знает что и думать Васька. Слыхал он разговоры про воеводу Болотникова. Насчёт Ивы, будто они с дедом подосланы Болотниковым, тоже разговоры шли.

Только одни Болотникова ругали последними словами, а другие шепотком похваливали между собой.

Попробуй разберись!

Однако куда было устоять Ваське против келаря Саввы. Запугал он Ваську страшными рассказами до того, что задрожал мальчонка осиновым листом и, лязгая зубами, выговорил:

— Что теперь с нами будет?

— Всё в руках божьих, — изрёк келарь Савва. — Однако и самим плошать не след. Твоё дело — за Макарьевым приёмышем глядеть в оба глаза и каждый день под вечер мне доносить. Да чтобы всё неприметно было. И чтоб Ива — так, что ли, его зовут? — о том и подозрения не имел.

Закивал усердно Васька головой.

— О чём попросит, не отказывай. Однако в тот же день, прежде чем исполнить, мне скажи. Особо ежели что до оружейных и пороховых погребов коснётся.

Долго ещё наставлял келарь Савва Ваську. Тот внимал с усердием и обещал выполнить в точности. Ушёл Васька.

Помедлив немного, отправился келарь Савва к настоятелю. Доложил о разговоре. Настоятель вздохнул:

— Времена настали. Кому великие тайны доверяем? Сопливому мальчишке…

— Поди, не одни малолетки нам служат, — утешил его Савва.

— И то верно. От Матвея и Петрушки Гольцевых жду помощи. А более всего от Семёна Лапина — в самом вражьем логове он.

Согласно закивал келарь.

И не знали ни один, ни другой, что в то самое время над головой боярина Семёна Лапина собрались грозные тучи.

Доживал Семён Лапин свой последний час.

Продвинулось войско Болотникова с той поры, как отправились в монастырь дед Макарий и Ива, на много вёрст вперёд.

Вступило в Комарицкую волость, землю, что испокон веков славилась вольным народом.

Неспокойно сделалось боярину Семёну Лапину. Знакомые пошли места. Ох как знакомые!

Волком стал хорониться от людей тучный боярин. Потел от страху. Да разве ото всех глаз скроешься?

В одной деревеньке — кабы знал, за десять вёрст объехал стороной — кинулась к нему баба. На коне ехал боярин. Ногой пнул — упала в пыль.

Плётку поднял хлестнуть коня, да поскорее и подалее от греха.

А тут чья-то рука плётку — хвать.

Обернулся боярин с ругательством страшным — возле него, тоже на коне, сам воевода…

— Постой-ка, боярин. Что это ты с бабами развоевался?

А через малое время стоял пеший Семён Лапин перед воеводой — лицо белее январского снега.

Редко бывал воевода в таком гневе. Не кричал. Падали слова тяжёлыми камнями.

— Ты поведай нам, Семён Васильев сын Лапин, зачем наезжал в здешние места два года назад? Какими хорошими делами отметил путь свой?

Плотной стеной стояли вокруг ратники, мужики, бабы.

Смотрели молчком.

Закрой глаза — будто и нет никого.

— Памятью ослабел? Расскажи ты! — приказал Болотников молодой ещё бабе, что вместе с ним и Семёном Лапиным стояла в кругу.

— Чего рассказывать? — еле слышно отозвалась та. — Вся деревня видела. Сынишку моего затравил собаками.

— Было?! — натянутой струной зазвенел голос воеводы.

Переступил с ноги на ногу Семён Лапин.

Что тут ответишь?

Верно, ездил по приказу царя Бориса Годунова усмирять непокорную Комарицкую волость.

Много крови пролил.

Много людей загубил.

Разве всё упомнишь?

Очнулся от своих мыслей. В кругу уже не одна баба. Подле неё — мужики со скинутыми рубахами. И на каждом заметина: у кого от плети, у кого от сабли или бердыша, у кого от калёного огненного прута.

Один — живого места на теле нет: весь исполосован — рассказывает:

— Всякое видывали. Немало горя приняли от вражеских набегов. Но такого старики не помнят. Зверьём налетели. Как мальчонку, ровно кусок мяса, собаки разорвали — сам видел.

Огляделся затравленно Семён Лапин. Плотнее сдвинулся круг. И уже не молчат Болотниковы ратники и мужики. Выкрикивают бранные слова. Грозят кто чем.

Испуганно забормотал Семён Лапин:

— Навет всё, воевода. Клевета! Святой истинный бог!

Схватил кто-то из толпы Семёна Лапина за плечо — едва на ногах устоял.

— Постой! — крикнул воевода, у самого пальцы в рукоять сабли впились.

Свет померк в глазах Семёна Лапина: «Неужели конец?!»

Кинулся перед Болотниковым на колени. Закричал бабьим голосом:

— Помилуй, воевода!

— У них проси! — кивнул Болотников в сторону мужиков и баб.

Огляделся ещё раз Семён Лапин — вокруг люди чужие и в глазах ненависть и один ответ: «Смерть!»

Вдруг знакомое лицо. Рядом другое. Стоят в первом ряду Петрушка, сын Василия Гольцева, да его ж племянник Матвей.

Метнулся к ним Лапин:

— Помогите!

Оба, точно по команде, глаза в сторону.

Мелькнула у Семёна Лапина мысль, от которой разом поверил в своё спасение.

— Сохрани жизнь, воевода. Тайну открою. Измена…

Не успел договорить. Свистнула тонко сабля. Повалился замертво Семён Лапин.

Застыли все от неожиданности. А Матвей Гольцев вырвал пук травы. Вытер лезвие сабли.

Первым пришёл в себя воевода.

— Поторопился ты, однако, — пристально поглядел на Матвея.

Тот глаза не отвёл. Ответил смело:

— Не стерпела душа. Да и не хотел, чтобы ты об его поганую кровь марал руки.

Указал на рукоять сабли, которую ещё держал воевода.

Болотников с сабли руку снял.

— Про измену начал говорить Лапин.

— Коли смерть перед тобой встанет, — Матвей опять покосился на воеводину саблю, — чего не скажешь. Схитрить хотел Семён Лапин, ан не вышло.

Помолчал воевода. Потом, повысив голос, обратился ко всем, кто окружал его:

— И прежде велел я отнимать землю, побивать бояр, дворян и служилых людей…

Гул прокатился по толпе — немало дворян и служилых людей было в самом Болотниковом войске.

Запнулся воевода и будто нехотя добавил:

— …что сторону Шуйского держат.

Обернулся к людям ему близким:

— Более прежнего листы рассылайте по всей русской земле, чтобы крестьяне и холопы поднимались против своих господ!

Сказал и шагнул в толпу.

Расступились перед ним.

Не в избу, где остановился, в лес пошёл. Напрямки, огородами, через плетни перепрыгивая.

За ним — люди из охраны.

Приметил, строго приказал:

— Назад все!

И скрылся в лесной чаще.

Забеспокоились ближние к воеводе люди: зачем пошёл в лес? Один к тому же.

Решили: должно быть, назначена встреча с тайным человеком, кого другим видеть не надобно.

И ошиблись.

Вспомнилось Болотникову его детство. Невмоготу стало. Оттого ушёл.

Сейчас звали его главным воеводой. А перед глазами, точно вчера было, конюшня в имении князя Телятевского, где его, княжьего холопа, мальчонку, за пустяковую провинность нещадно драли кнутом.

Многие крепко помнили, кем был воевода прежде. Совсем недавно за его спиной один из дворян, начальных людей, — думал, не слышит, — сказал:

— Чёрного кобеля не отмоешь добела.

— Верно. Холопом был, холопом остался, — откликнулся тотчас другой.

Смолчал воевода. Виду не подал, что слышит. И то сказать: не только простые дворяне, иные князья его сторону держат. Среди них — хозяин бывший Андрей Телятевский.

Но правда была в словах того дворянина-начальника. Ближе ему были крестьяне и холопы, чем люди родовитые и знатные.

Холопью-то, несладкую долю сам изведал.

Тряхнул головой воевода, отгоняя невесёлые думы. Насторожился. Поначалу не понял отчего.

Лес кругом, затихший под полуденным жарким солнцем.

Цветами, травой, землёй пахнет. Хорошо! Век бы не уходил отсюда.

Неподалёку хрустнула ветка.

«Вот оно что, — сообразил воевода, — хоронится кто-то».

Смел был, поэтому шагнул прямо в кустарник. Глядь — из-за него Василия Гольцева племянник, Матвей.

— Чего потерял тут?! — недобро спросил воевода.

— Ничего, воевода. Тебя охраняю. Этак в одиночку по лесу хаживать — далеко ли до греха. Кто знает, может, и вправду есть в твоём войске люди Шуйского? Вот мы с двоюродным братом Петрушкой, Гольцева Василия сыном, и взялись тебя беречь.

— За службу спасибо. Только в няньках надобности не имею.

Повернул круто и пошёл к лагерю быстрым шагом.

Подумал про себя: «Должно быть, усерден, да не умён».

И подозрение, что зародилось там, в деревне, где зарубил Матвей Семёна Лапина, рассеялось.

Не ведал воевода, что неотступно за ним, только подалее, шли верные телохранители, которых вовремя для себя заприметили Матвей с Петрушкой. Кабы не телохранители, кто знает, чем бы кончилась лесная встреча.

А так остались Матвей с Петрушкой подле воеводы. И были, стало быть, рядом с ним глаза и уши боярского царя Василия Шуйского.

А дела в монастыре между тем пошли иным чередом, нежели прежде.

Прозорливее келаря Саввы был престарелый настоятель. Понимал, какую опасность принесут войска Болотникова, коли подойдут к стенам монастыря. Не только одних болотниковских ратников боялся. Крестьян, что терпели великие притеснения от монастыря, страшился не менее.

Оттого по приказу настоятеля забегали по стенам и башням монахи и другие люди, способные к военному ремеслу. Проверяли: ладно ли всё, а где надобно, производили починку.

Все, кто к оружейным погребам был приставлен, получили приказ: оружие и другое боевое снаряжение проверить и привести в порядок.

Ива, когда проезжал вместе с Амвросием монастырские ворота, сразу заметил неладное.

С тревогой глядел, как стрельцы тащат из оружейных погребов пушки и устанавливают их на стенах и башнях.

Едва дождался свидания с Игнатием.

О разговоре с Кузьмой Егоровым коротко рассказал. Спросил беспокойно:

— Чего монастырская братия всполошилась? Пушки из погребов поволокли…

Хмуро объяснил Игнатий:

— Настоятель приехал. Видать, привёз недобрые вести. Чую, готовятся на случай сесть в осаду.

— Нам-то как быть?

Посмотрел Игнатий на Иву пристально-пристально.

— А? — нетерпеливо переспросил Ива.

— Вишь ты, — начал раздумчиво Игнатий, — надо бы одно дело сладить. Ломаю вот голову, кому поручить.

— Трудное, что ли? — У Ивы пересохло в горле.

— Очень, брат.

— А всё-таки?

Опять задумчиво, приглядываясь да примеряясь, оглядел Иву иконописец.

— Вправду нешуточное…

— Может, я…

— Надо добыть ключи от оружейных и пороховых погребов.

Осекся сразу Ива. Была у него горячая голова. Однако не безрассудная и не бестолковая.

Знал Ива, где ключи. Да как их взять? Оружейный старец — монах дюжий и красномордый — носил их всегда при себе на поясе.

Игнатий усмехнулся:

— И вправду, может, ты?

— Может, и я, — сказал Ива. — Однако подумать надо. Верно, не просто это.

Игнатий Иве на колено положил руку:

— Не ошибся в тебе старик Макарий.

Ива похвалу мимо ушей пропустил, думал: как добыть ключи. Игнатий словно прочитал его мысли:

— Ключи-то нам не нужны.

— Как так? — удивился Ива. — Сам сказал…

— Гляди.

Достал Игнатий из-за пазухи тряпицу. Зубами узелок дёрнул. Вывалились на испачканную красками большую ладонь ключ и два куска воска.

Помял Игнатий воск, расплющил небольшой лепёшечкой и вдавил в неё пальцем ключ, а когда отлепил ключ, на воске — точный его отпечаток.

— Теперь понял? С него любой замочный мастер сделает ключ.

— Ловок ты! — засмеялся Ива.

— Не я придумал. Сумеешь?

Помедлил Ива:

— И это трудное дело. Однако постараюсь.

Разошлись Игнатий с Ивой. Игнатий — в мастерскую, Ива — прямёхонько во двор к Ваське.

— Здоро́во! — издали крикнул приятелю.

Показалось Иве, будто испуганно вскинул голову Васька.

— Ты чего? — удивился Ива.

— Я? Да ничего, голоса твоего не узнал. Подумал, не богомазы ли…

— Слышь, тятьке твоему не надо помочь?

Сглотнул Васька слюну.

— А пожалуй, сегодня и надо.

Васькин отец взъерошил Ивины волосы:

— Помощник! На оружие поглядеть захотелось. Так бы и сказал. Хитрость твоя на лице написана!

Чуть погодя шли все втроём: оружейный мастер Терентий, Васька и Ива с мешком на плече.

Шагнул через порог оружейного погреба мастер Терентий, за ним Васька. А Иву стражник за ворот ухватил:

— Куда?

— Со мной, — обернулся Терентий.

— Не велено!

— Ты что? Он, может, раз сто уже здесь побывал.

— А теперь нельзя. Приказ настоятеля: чужого чтоб никого.

Задело Терентия. Оружейный мастер как-никак.

— А мальца моего можно?

Стражник незлобиво, не сам выдумал:

— Можно, потому как твой сын.

Досадно дядьке Терентию: в своём хозяйстве уж не хозяин. А делать нечего. Обернулся он к Иве:

— Вишь, монастырская братия ноне какая храбрая стала!

Растерялся Ива. Не ожидал такого.

Дядька Терентий понял по-своему:

— Не тужи. Насмотришься ещё. Мешок давай.

Скинул Ива мешок с плеч. Пошёл от оружейного погреба. Сердце пойманной птицей рвётся из груди. Неужто дознались? Бежать бы сейчас куда глаза глядят. Да нельзя. Коли и не знают ничего, тут наверняка будет подозрение.

Шагает Ива не спеша. Куда, мол, торопиться? Ну, не пустили в оружейный погреб — не велика беда.

За одни палаты повернул, за другие. Искоса по сторонам да будто невзначай назад поглядывает.

Нет, не гонятся за ним. Не выслеживает никто.

Утихомирилось малость сердце.

Миновал Ива ворота. Пошёл вдоль монастырской стены. Сзади опять никого.

Выругал себя. Эка струсил!

Воевода Болотников вправду под боком стоит. Мудрено ли, что настоятель не велел никого без надобности пускать в оружейные погреба?

Сел Ива в холодке у стены. Стал думать.

Надо бы сообщить о неудаче Игнатию. Да как? И не скажет, так подумает Игнатий: «Болтун, о первую кочку споткнулся — и на попятный».

Глядь, из монастырских ворот вприпрыжку, поднимая босыми ногами пыль, несётся Васька. В руках западок для птиц, что мастерил вчера.

Точно молния вспыхнула в голове у Ивы.

Рванулся было к Ваське и замер. «Стоп, — решил, — сегодня не время».

На другой только день пришёл к Ваське.

Тот обрадовался:

— Глянь, какую малиновку вчера поймал!

Трепыхается в клетке маленькая длиннохвостая птаха с красной грудкой.

— Не жалко тебе их?

— Я им худого не делаю. Когда выпускаю, иные сами возвращаются.

Знал Ива: начнёт Васька рассказывать про птиц — не остановишь. Потому перебил:

— У меня к тебе дело.

Васька от малиновки отвернулся неохотно:

— Какое?

Начал Ива издалека:

— Боюсь за деда Макария. Сказывали, плох он. А тут принялись морить его голодом.

— Что так?

— Всё добиваются, чтобы признался, для чего шёл в монастырь.

— Шёл-то зачем?

— Посмотреть свою работу.

— Голодом морить не ладно, — рассудительно заметил Васька.

— И я про то же!

— Ты ему поесть принеси.

— Пробовал — не пускают к нему.

— Худо, — посочувствовал Васька.

— Чего хорошего, — отозвался Ива. И осторожно: — Вот кабы были ключи от темницы, я б пробрался.

— Где их взять?

— От темницы не достать. Да к тем замкам подходят ключи от оружейных погребов…

Ваську словно обухом по голове.

А Ива просительно:

— Кабы ты помог…

Васька спросил, заикаясь:

— Ключи, что ли, от погребов унести?

— Нет. Их сразу хватятся. Я вот что надумал.

Достал Ива тряпицу с воском. Объяснил. Шёпотом спросил:

— Поможешь?

Не по себе сделалось Ваське. Будто в дурном сне. Стоит перед ним его друг Ива, что от богомазовых кулаков спас. Однако вовсе, выходит, не друг, а вражеский лазутчик.

— Попробую… — едва выговорил.

— Гляди не попадись.

— Ладно…

Хлопнула за Ивой калитка. Подождал малость Васька: вдруг вернётся Ива? Нет, видать, не почуял беды. И отправился Васька прямёхонько к келарю Савве, крепко сжимая в кулаке тряпицу с желтоватым пчелиным воском.

В палатах — монах, что за ухо недавно таскал. Попятился Васька. Монах сердито остановил:

— Велено тебя допускать во всякое время. Погодь, доложу брату Савве.

Вернулся быстро. На другую дверь указал:

— Иди.

Васька вошёл несмело. Поклонился до земли.

Келарь отложил гусиное перо:

— Новости есть?

— Ага! — заторопился Васька.

Всё рассказал. И выложил перед келарем Саввой тряпочку с воском.

Перекрестился келарь:

— Так и думал — придёт к тебе Макарьев приёмыш. Потому и в погреба не велел пускать. Ишь, для деда, стало быть! Смекаешь теперь, какова птица твой друг?

Васька замотал головой:

— Ух, вражина!

Знал Васька давно, что изготовлены были для оружейных погребов особые замки, которые не откроешь никакими другими ключами.

Келарь приказал:

— Завтра же исполнишь, что велено.

— Боязно. Вдруг поймают? — замялся Васька.

— Тряпицу с воском оставь. Рано поутру подойди с заднего крыльца. Всё будет готово.

Отдал Ива тряпицу с воском и потерял покой.

Мысли у Ивы в голове одна другой тревожнее: а ну как не сумеет Васька сделать слепки с ключей? Иль, того хуже, попадётся?

Переплыл Ива сажёнками неширокую речку — должно быть, в десятый раз туда и обратно. Глянь — в кустах возле его немудрящей одёжки Васька.

Вылетел Ива из воды:

— Ну как?

— А вот так, — важничает Васька.

— Достал?

— Быстрый ты шибко…

Однако по всему видно: сделал, что надобно.

— Давай! — нетерпеливо попросил Ива. — Не тяни.

Васька полез за пазуху. И вот у Ивы в руках знакомая тряпичка. Никак не может второпях развязать.

— Дай, я, — приказал Васька.

Ива хотел было возразить, потом передумал — как-никак Васькина работа.

Васька тряпицу развязал:

— Держи!

Лежат в тряпице два кусочка воска, и на каждом отпечатки замысловатых ключей.

Словно самую большую драгоценность, осторожно, чтобы не помять ненароком, завязал Ива восковые комочки.

— Здо́рово выручил. Век не забуду, — похвалил. И добавил: — Теперь уходи.

— Куда? — опешил Васька.

— Домой. До той поры, пока сам не скажу, со двора — ни шагу.

Игнатий ждал Иву на условленном месте. Повертел в руках кусочки воска, похвалил Иву:

— Молодец!

— Не я это, — признался Ива. — Дружок Васька, оружейного мастера Терентия сын.

Игнатий отложил воск в сторону:

— Не время шутить. Говори, как дело сделал.

— Верно, не сам… — чувствуя, что натворил что-то неладное, виновато пробормотал Ива.

Потемнели глаза у Игнатия:

— Рассказывай.

Всё по порядку рассказал Ива, как одно оставалось — открыться Ваське.

— Худо, — сказал Игнатий, — без совета и спроса тайну чужому человеку доверил. Ладно. Сделанного не переделаешь. Только впредь один такие дела не решай. Это я тебе вместо деда Макария велю.

Ива облегчённо вздохнул.

— Расскажи про своего дружка.

Всё передал Ива, что знал про Ваську.

— Думаешь, не подведёт?

— Не! Парень что надо.

— Коли так, будет твоему Ваське ещё дело. Надо упредить одного человека. И лучше, если то сделает не взрослый, а мальчонка. Надёжней будет, меньше опаски. Разыщи да пришли ко мне Ваську.

Вскочил Ива. Славно всё складывается!

Игнатий остановил:

— Постой, впрочем. Может, не стоит мне с ним видеться? — Непонятно, то ли у Ивы, то ли у самого себя спросил. И сам же ответил: — Бережёного, говорят, бог бережёт. Скажи своему дружку, чтобы тотчас бежал в Марьино и передал Кузьме Егорову: «Макарий, мол, наказывал передать привет». Кузьма Егоров ответит: «За привет спасибо. У нас курица ногу сломала».

Фыркнул Ива:

— Какая курица?

— То тайное слово. Чтоб Кузьма и Васька опознали друг друга.

— Чудно́ больно.

— Оно чем чудней, тем лучше. Слушай дальше. Как Кузьма про курицу помянет, должен ему сказать Васька: «В пятницу со своими людьми ровно в полночь будь перед главными монастырскими воротами».

— В пятницу?! — радостно ахнул Ива.

— Тише… — остановил Игнатий.

— Как они войдут? Стража днём и ночью караулит.

— Много будешь знать — скоро состаришься.

Неожиданная догадка мелькнула у Ивы: верно, заодно будет стража.

У Игнатия, однако, не спросил. Понимал: всё одно тот до поры не скажет.

Казалось Игнатию и Иве, что дела складываются и вправду как нельзя лучше. И напрасно казалось. Потому что в то же самое время настоятель и келарь Савва держали срочный и тайный совет. Доложил им не медля Васька новый Ивин приказ.

— Стало быть, так, — решил настоятель. — Оружейного мастера малец пусть идёт завтра поутру к Кузьке Егорову. А ты ноне же к государеву воеводе шли гонца. Чтобы в пятницу от него пришла подмога к главным монастырским воротам час спустя после полуночи. Ни ранее, ни позднее.

— Если раньше, поди, надёжнее? — осторожно вставил келарь.

— Нет, брат Савва, час продержимся. Зато узнаем бунтовщиков, что есть внутри монастыря. Разом и покончим со всеми.

Вприпрыжку бежит Васька. Босыми ногами загребает мягкую пыль. Рад — сказать невозможно! Вспоминает вчерашние келаревы сласти, мечтает, как потратит подаренные келарем три копейки — деньги для Васьки огромные. И всё ж, пожалуй, не это главное в Васькином хорошем настроении. Уж больно тайное да важное дело поручил келарь.

Думает Васька: «Погоди, вор и разбойник Ивашка Болотников! Найдём на тебя управу. Ишь чего захотел: избы пожечь, людей — кого порубить, кого в турецкую неволю отдать…»

Не заметил Васька, как добежал до Марьина.

У встречного мальчонки спросил:

— Где Кузьма Егоров живёт?

Пошёл шагом, не торопясь, к указанной избе.

Во дворе взяла Ваську оторопь.

Огромный мужик топором тесал осиновый кол и при каждом ударе хрипловато крякал:

— Кхя… Кхя…

«Эва, какие страшилища у Ивашки Болотникова в помощниках». Васькина душа в пятки запросилась.

Кабы Васькина воля, повернул он от этой избы, только б его и видели. Однако про келаря вспомнил, окликнул:

— Кузьму Егорова бы мне…

Мужик топор в деревянную колоду воткнул. Вытер с лица пот. Уставился на Ваську медвежьими глазами.

— На что он тебе?

— Надо, — посмелей ответил Васька: понял, что стоит перед ним сам Кузьма Егоров.

— А может, ты ему не надобен? Тогда что? — спросил мужик.

— И я надобен, — вовсе смело отозвался Васька.

— Ну, я Кузьма Егоров. Дальше что?

Подошёл Васька поближе. Огляделся вокруг — никого вроде нет.

— Макарий велел передать привет.

Сел мужик на колоду, топор выдернул, поиграл им.

— Какой такой Макарий? Впервой слышу. Должно, обознался ты, малый.

Струхнул Васька. Вдруг в деревне ещё один Кузьма Егоров есть? Быть того не может! По виду, как Ива рассказывал, всё сходится.

Заговорил Васька быстро-быстро:

— Неужто не знаешь? Монастырский иконописец, дед Макарий. Ещё его в башню посадили.

Помотал мужик лохматой головой:

— Сказывал же: впервой слышу.

И взялся за осиновый кол. Разговор, мол, окончен. Растерялся совсем Васька. И была не была:

— У тебя курей много?

— Чего тебе мои куры дались? — Мужик отставил кол.

Мается Васька, не знает, что делать дальше.

Буркнул:

— Слыхал, будто одна ногу сломала…

— Было такое, — засмеялся мужик.

Озлился Васька:

— Чего голову морочишь?!

— Больно тороплив. Тебе велено ждать ответа?

— Ну, велено.

— А ты?

Топчется Васька, не знает, что сказать.

— Ладно, говори, с чем пришёл.

Недоволен был Васька началом разговора. Не знает, на кого больше сердиться: на себя или на лохматого мужика.

Пробурчал:

— Приказано передать, чтобы в пятницу ровно в полночь был со своими людьми подле главных монастырских ворот.

Глянул Кузьма шальными глазами и кинулся на Ваську. Тот было прочь, но разве убежишь? Схватил мужик Ваську и подкинул вверх так, что земля с небом пошли кувырком…

Закричал Васька дурным голосом:

— Мамка-а!

Мужик поймал на лету Ваську. Спрашивает:

— Чего орёшь, дурень? Я на радостях…

У Васьки со страха зуб на зуб не попадает.

— Ну тебя к лешему! Домой пойду.

— Экий пугливый. И пошутить нельзя.

— От твоих шуток припадочным сделаешься…

Мужику и самому неловко стало, что напугал мальчишку.

Принялся уговаривать:

— Домой поспеешь. Отдохни в холодке. Я тебе хлеба с квасом принесу. Чай, проголодался?

Васька и впрямь есть захотел: как-никак вёрст десять отшагал.

Васька сел в тени на завалинку. Стал ждать.

Кузьма принёс кусок хлеба и ковш кваса. Квас холодный, крепкий, душистый. А хлеб пополам с мякиной.

— Не обессудь за скудное угощение. Больше дать нечего. Корова была — Амвросий со двора свёл. Курей переловили — вот и живи как хочешь.

Васька освоился. И верно, не злой, видать, этот мужик Кузьма Егоров.

Спросил:

— За что корову-то с курями?

— Известно — долги.

— А ты б не брал, — рассудительно, словно сам Амвросий, сказал Васька.

— Ишь умник! — прищурился Кузьма. — К примеру, ты у меня в долг взял копейку, сколько должен вернуть?

Васька пожал плечами: глупый, мол, вопрос.

— Копейку. Сколько ж ещё?

— А монастырю полторы, а то и две подай.

— Почему?

— Очень просто. У монастыря не сосчитать всяких богатств. Вот и дают монахи деньги в рост. Дадут рубль — берут два.

Хлопает глазами Васька. Разное доводилось слышать про монастырь. Да одна была у Васьки забота — птахи. Остальное — в одно ухо войдёт, в другое выйдет.

— Небось видал, как едят и пьют монахи, особенно кто поглавней? — допытывался между тем Кузьма.

— Видал.

— А откуда всё? С такого монастырского крестьянина, как я иль другой кто.

Не понравилось Ваське, что Кузьма ругает монастырь.

— Придёт Ивашка Болотников, небось другую запоёшь песню.

— Какую? — с любопытством спросил Кузьма.

— Чай, в турецкой неволе не слаще, чем под монастырём.

— Кто тебе про турецкую неволю сказывал?

Спохватился Васька — никак, сболтнул лишнее.

И напопятки:

— Говорят…

— Говорят, в Москве кур доят, а на яйца коров сажают.

Прыснул Васька.

— А ведь говорят… — повторил Кузьма и словно между прочим: — Ты чей будешь?

Заёрзал Васька на завалинке, поднялся:

— Мне пора.

Кузьма положил на плечо руку, словно двухпудовую гирю:

— Погоди, милок.

Засосало у Васьки противно внутри. Сел.

— Так чей будешь?

— Тятька оружейный мастер.

— При монастыре?

— Угу.

— Понятно. Хоть и не на богатых, а живёте на монастырских хлебах. Так?

— Так.

— Понятно теперь, откуда ветер дует. А знаешь ли, что воевода сам в турецкой неволе гнул спину и проливал пот?

— Какой такой воевода?

— Воевода Иван Исаевич Болотников.

Хотел Васька сказать, какой, мол, он воевода, когда его разбойником кличут, да поостерёгся.

А Кузьма продолжал:

— Волю крестьянам даст воевода Иван Исаевич, землю…

Долго говорил Кузьма. Ругал на чём свет стоит бояр и господ всяких. Потом принялся за монастырь и монастырское начальство. И получалось так, что от монастыря нет житья крестьянину вовсе.

И ещё получалось из слов Кузьмы, что никакой не вор и не разбойник Иван Болотников, а враг боярам и монастырскому начальству и первый друг человеку простому и бедному.

Остановился Васька у калитки, что в заборе перед родным домом, — дальше ноги не идут. Отчего — понять не может.

Над головой ясное голубое небо. Солнышко светит. А в глазах у Васьки темно, будто висят над ним чёрные-пречёрные тучи.

Страшная мысль не умещается в Васькиной голове: неужто прав Кузьма? Неужто предал он своего друга Иву, который его спас от богомазовых учеников и доверил великую тайну?

Вошёл в избу. Хорошо, никого нет. Прямо на печку, где не впервой отсиживался от всяких невзгод. Только на себя потянул занавеску — во дворе разговор.

Стукнула дверь — отец на пороге, за ним четверо мужиков. Ваське всё видно через дырочку в занавеске.

Неохота показываться людям на глаза. Подумал: «В сад надо было али ещё куда подальше. Теперь вот сиди дожидайся, пока все разойдутся».

— Одни ли будем, Терентий? — спросил Григорий, прозванный за драчливый нрав Петухом. — Разговор не для чужих ушей…

От таких слов у Васьки враз ушки на макушке.

Васькин отец успокоил:

— Жена ушла к сестре. Не вернётся до вечера. А Ваську, поди, с собаками не найдёшь. Птах ловит.

Нетерпеливый Григорий-Петух спросил:

— Скоро ли придёт воевода Болотников? Мочи нет терпеть притеснения монастырской братии.

— Верно, — согласно кивнул головой сосед Микита Григорьев, помощник на монастырской конюшне.

— Точно никому не ведомо. Однако, сами знаете, готовятся в монастыре к осаде. Должно, не зря.

Замер Васька на печке. Кажись, сердце остановилось.

Выходит, и тятька за воеводу Болотникова стоит?

Спросил белобрысый рябой Филипп, бондарь:

— Уж больно разное толкуют про того воеводу. Келаря Савву послушать, так, коли Болотников придёт, в живых никого не оставит.

Засмеялись другие мужики:

— Нашёл кого слушать!

Васькин отец объяснил:

— Простому человеку воевода Иван Исаевич — первый друг. — Потому что сам вышел из холопов и долю нашу вынес на своём горбу. Да что там, — закончил отец. — Вот человек, который более моего сведущ. Пусть расскажет.

Прильнул Васька к дырке в занавеске. Сидит в углу мужик небогато одетый, а как-то ладно. Коли и заплата на рубахе, так аккуратная. Волосы, видать, постным маслом помазаны — лежат гладко. Борода небольшая, ровно подстрижена. Глаз только не видать. Темно в углу.

Кашлянул мужик. Руку за пазуху. Достал лист бумаги. Негромким голосом:

— Грамота воеводы Ивана Исаевича.

Зашевелились мужики.

— Читай! — сказал нетерпеливо Григорий-Петух.

Принялся незнакомец читать грамоту воеводы. Тихо стало: мухи об оконце бьются — слышно.

Выходило из той грамоты: и вправду холопам, крестьянам и иному простому люду — лучшая жизнь.

Кончилась грамота.

Заспорили мужики. Как что понимать и что теперь делать надобно.

Григорий-Петух поскрёб бороду:

— А ведь, поди, есть и в монастыре на этот счёт знающие люди. Недаром толкуют, будто Макарий от воеводы за оружием шёл.

— Похоже на то, — подхватил Терентий, оружейных дел мастер. И себя вдруг по лбу хлопнул. — Эва, мужики, а ведь, может, приёмыш его, Ива, неспроста ходил ровно привязанный за мной в оружейные погреба?

Тут Григорий-Петух и скажи такое, отчего Ваську в душной избе разом холодным потом обдало:

— Твой-то малый, кажись, с Ивой дружен? Может, чего знает?

— Навряд, — усомнился Филипп.

— Отчего? — возразил Трофим. — Вполне возможно. С другом и поделиться мог. Особенно если нужда.

Тут пришла пора скрести бороду оружейному мастеру. Не верилось, что его несмышлёныш Васька посвящён в тайное и опасное дело.

Мается Васька на печке. Тоскливо на душе. Хоть волком вой или бейся головой об стенку. Не осталось у него сомнений: предал он Иву, старика Макария. Да не их одних. Многих тех, кто в монастыре стоит за Болотникова. Родного отца предал. Ненароком, да велико ли в том утешение?

Стукнула в сенях дверь. Притихли мужички. Вошёл монах, подозрительно на собравшихся поглядел, сказал Терентию:

— Келарь тебя кличет.

Разошлись мужики, не закончив разговор. Терентий негромко на ходу обронил:

— Сегодня, как стемнеет, опять у меня встретимся…

Не помнил Васька, как из горницы вышел, как очутился на улице.

Случается такое: бредёт иной человек в кромешной тьме, дальше своего носа ничего не видит. Ан надвинется гроза, сверкнёт белым огнём молния и осветит разом всё кругом. И увидит человек — сбился он с пути и идёт в сторону совсем другую, чем идти ему надобно, идёт прямёхонько к своей погибели.

И хоть бы один заплутался Васька, кабы один попал в беду… А то потянул за собой людей хороших, доверившихся ему.

Вспомнил отца — ведь и ему всё станет известно, — аж заскулил, словно побитый щенок.

Нет Ваське выхода.

Стиснул он зубы и, утирая рукавом слёзы, припустился к речке — топиться. Добежал до обрыва, поглядел вокруг на небо, деревья, избы… Жалко себя сделалось — не передать словами. Испугался, что передумать может, и в самый омут, где на дне били холодные ручьи и куда ни один самый отчаянный пловец не совался — бултых…

Лежит Ива на горячем песке, глядит в небо. А там облака. Одно на странника с клюкой похоже. Другое — ну чисто коровья морда. И рога торчат, и уши. Засмотрелся на корову — глянь, нет старика с клюкой, а вместо него молодая девка кому-то платком машет.

Чудны́е облака! Словно живые да заколдованные. То так, то этак обернутся.

Не успел подумать — нет коровьей морды. Выросла на её месте крепость белая-белая, и со всех стен её синие дымки — из пушек палят. Однако вскорости растаяла и крепость, и получилось не поймёшь что.

Перевернулся Ива на живот. Как славно всё получается! Упредит Васька Кузьму, и в пятницу, через три дня, стало быть, будет тот со своими людьми у монастырских ворот.

И тогда…

Затопали босые ноги наверху по косогору, над Ивиной головой. Иву разморило — лень крутить головой.

…И тогда откроются неслышно оружейные погреба…

Шлёпнулся кто-то в воду поодаль от Ивы, шагах в пятидесяти. Иве бы посмотреть, да ни рукой, ни ногой пошевелить неохота.

…Откроются неслышно оружейные погреба, и первым войдёт он, Ива. Да и кому другому — лучше всех знает он все ходы и каморы.

А в стороне, где шлёпнулся кто-то в воду, будто сдавленный крик повис.

Разом пришёл в себя Ива.

Там же омут! Ледяные родники на дне. Издали подплываешь — сводит всего судорогами.

Вскочил Ива.

И верно. Из омута то выплывет голова, то скроется.

— Вот беда-то… — пробормотал Ива и, как был, голышом, пустился вдоль берега.

Остановился против того места, где тонул человек, закричал:

— К берегу плыви! К берегу!

И сообразил тотчас: кабы мог тот человек плыть к берегу, так и без его, Ивкиного, совета давно бы поплыл.

Пусто внутри сделалось вдруг, нехорошо.

Гибнет на его глазах живая душа, хватает последние глотки воздуха, и ничего не может поделать Ива, потому что знает: сунешься спасать — самому смерть.

Подумал про то Ива, а самого будто неведомая сила толкнула — летел уже в воду.

Обожгло ледяной водой горячее тело. Перед глазами жёлтые и зелёные круги. Однако руки и ноги сами собой работали. Подплыл Ива к месту, где человек тонул. Высунулась из воды голова с выпученными глазами и открытым ртом.

— Васька! — закричал Ива.

От неожиданности сам чуть было не отправился на дно кормить раков.

Скрылся Васька под водой.

Нырнул Ива следом. Ухватил приятеля за руку. Сильным толчком поднял вверх:

— За меня держись…

А Васька дурным голосом:

— Не тронь, потонуть хочу… — и опять под воду.

Думать некогда — снова нырнул Ива и вытянул Ваську из воды.

— Очумел, что ли?!

Васька рванулся, и в третий раз пришлось Иве ловить его.

Выплыл Ива из омута и вытащил приятеля. Открыл Васька мутные глаза. Увидел Иву — застонал, уткнулся лицом в землю.

Ива не на шутку перепугался. Стал успокаивать:

— Опомнись, я ведь это.

Задёргались Васькины плечи.

— Отпусти, всё одно утоплюсь…

— Что случилось-то?!

Заревел Васька в голос. Отдельные слова только и можно было разобрать:

— Келарь Савва… Ивашка Болотников… Тятька…

Похолодел Ива.

Перевернул Ваську, посадил против себя, руки его от лица оторвал.

— Говори! — приказал.

И такое услышал — волосы встали дыбом. Впору волком выть иль на Васькин манер топиться…

Однако совладал с собой. Спросил:

— Кроме меня, называл ли кого келарю?

— Не…

— Иди вон в те кусты и жди меня.

Васька всхлипнул, мотнул головой.

Заколебался Ива: вдруг Васька выкинет опять какую-нибудь штуку?

Сказал, глядя в Васькины глаза:

— Теперь надо поправлять дело. Спешно. А что келарю на удочку попался — не мудрено. Он небось и не таких, как ты, вокруг пальца обводил.

Опять Васька мотнул головой, вроде бы поживее.

— Так вот, сиди и жди, коли хочешь исправить свою оплошку и многих людей и тятьку своего спасти от лихой беды.

— Я ведь не нарочно, — впервой сам глянул Васька в Ивины глаза.

— Кабы нарочно, у нас с тобой разговор был бы другой. — Стукнул Ива легонько приятеля по затылку: — Ну, хватит даром время тратить, лезь в кусты, да чтоб там тебя никто не видел.

Полез Васька в самую гущу. Ива вдогонку:

— Обсушись.

Сам оделся и скорым шагом в монастырь, в иконописную палату.

Игнатьевы ученики загалдели:

— Эка, осмелел, давно бит не был.

Игнатий брови сдвинул:

— Чего надобно?!

Ива сказал смело:

— Старец Никодим тебя требует.

— Ладно, приду.

— Он велел не мешкая.

Молчком, под любопытными взглядами подмастерьев и учеников Игнатий оставил работу, вытер руки, пошёл вон из палаты.

Ива за ним следом. Едва вышли — шёпотом:

— Дело срочное.

Игнатий так же шёпотом, на Иву не глядя:

— Уши оборву. Не велел же заходить в мастерскую.

Ива своё:

— На минутку загляни, чтобы другие видели, к Никодиму да ступай к реке, жди за кустами возле сторожевой башни.

Сказал и вприпрыжку обогнал Игнатия. На одной ноге поскакал, на другой. Сразу видно: исполнил мальчишка поручение и отправился по своим делам.

Долго кружил Ива по монастырю. Всё глядел, не следит ли кто за ним. Видно, крепко верил Ваське келарь Савва. Никого больше не приставил к Иве. Да и не мудрено: боялся насторожить Иву и тех людей, которым тот помогал.

Игнатий встретил Иву бранью. А у Ивы и страх перед Игнатием пропал. Одно на уме — не загубить бы дела.

Сразу всё и выложил.

У Игнатия желваки на скулах заиграли:

— Удружил, братец… А ещё за Ваську своего ручался головой… Цена-то твоей голове, видать…

Ива сказал, будто взрослый мужик:

— Погодь, не горячись, дело поправлять надо, а не ругаться.

Игнатий сел на бугорок:

— Где Васька?

— Отсюда недалече, в кустах.

— Верно ли?

— Глядеть не глядел. Однако уверен. Ждёт.

— Васька келарю не сказывал, что был у Кузьмы?

— Не успел. Прямо топиться и кинулся.

— Помощнички! — не утерпел Игнатий. — Видел его кто?

— Едва ли.

Крепко задумался Игнатий. Долго сидел молча.

Ива его думам навстречу:

— Обманом взял его келарь. Теперь Васька за нас голову положит.

— Ой ли?

— Верно.

— Тогда вот что. Лети стрелой к Кузьме и скажи: Игнатий велел с людьми приходить не в пятницу, а завтрашней ночью.

— А поверит?

— Расскажи всё как есть. Кузьма мужик неглупый, небось поймёт.

Встал Ива:

— Ваську пойду отпущу.

— Нельзя. Вели ему до твоего прихода сидеть в кустах и носа не высовывать.

— С Васькиным отцом как?

— Не твоя печаль. Что-нибудь придумаем. Беги!

Кружным путём шёл Игнатий в монастырь. А Ива чуть погодя — к Ваське. Передал Игнатьев приказ, а сам дальше. По кустарнику, озираясь, пробрался на монастырские зады. Разделся в лебеде возле глухой стены. Завязал в узелок рубаху с портами. Огляделся в последний раз. Тихо, пусто всё кругом. Вошёл в воду. Поплыл.

Долгое летнее солнце далеко перевалило за половину неба, когда Ива, запыхавшись, исцарапанный — сквозь чащобу пробирался, — вышел на задворки деревни Марьино.

Нашёл избу Кузьмы и самого хозяина. Рубаху одёрнул, слюну проглотил:

— Беда, дядька Кузьма.

Принялся рассказывать всё по порядку.

— Худо дело, — поскрёб бороду Кузьма. — Эка тебя угораздило с Васькой-то… Я людей приведу, а ну как твой дружок опять подведёт?

— Нет. Не со зла ведь он и не из корысти. Келарь Савва заморочил голову. Теперь Ваське лютее врага, чем келарь Савва, на свете нет.

— Ну, ступай. Передай Игнатию: пусть будет спокоен, исполню всё, как он приказал.

Через один плетень, второй пустился Ива в обратный путь.

Едва нашёл Ива в густых кустах Ваську.

— Больно долго. Тятька, поди, невесть что теперь думает, — пожаловался Васька. — Да и есть охота, спасу нет. Видел Кузьму? Ладно ли всё?

Присел Ива. Устал, ноги не держат. Дух перевёл.

Не ответил на Васькины вопросы.

Велел:

— Беги к келарю. Приказ, мол, выполнил. Спросит, отчего долго задержался, скажешь: Кузьма ходил в соседнюю деревню.

Васька ушёл.

Повременив немного, отправился следом Ива.

В монастыре беготня, суматоха. Ива забеспокоился. Спросил у знакомого мальчишки:

— Чего это они?

— Кормовой день завтра! — У мальчишки рот от уха до уха. Увидел, что не понял Ива. — Неужто не знаешь?

— Я ж впервой здесь, — словно оправдываясь, сказал Ива.

Мальчишка на радостях даже насмехаться не стал. Принялся объяснять:

— Вишь ты, когда кто из богатых да знатных людей захочет угодить монастырю, то устраивает братии кормовой день — угощение, значит.

— И так не худо ест монастырская братия.

— Ты погляди, что завтра будет! Одного пива да вин заморских сколько понавёз Владимир Туровской.

Повеселел Ива. Ай да Игнатий: знать, недаром велел Кузьме Егорову приходить через ночь! Будет она после кормового дня, когда монастырская братия да ратные люди изрядно выпьют.

Не слушая, что говорит мальчишка дальше, махнул рукой, побежал в келью к старцу Никодиму.

А Ваське в это время приходилось туго.

Не сразу увидел келаря. Велено было ждать.

Томился Васька, стоя в келаревых палатах. В животе урчит от голоду. Да то полбеды.

Страшно Ваське. А ну как допытается келарь про то, что Васька его обманул?

Вышел из келаревых покоев брат-казначей.

Предстал Васька перед тяжёлыми келаревыми очами.

Как и боялся, первый вопрос:

— Отчего долго?

Выговорил жалобно Васька:

— Не брани, христа ради. Едва того Кузьку, будь он неладен, сыскал. С самого утра не ел. Оголодал, спасу нет.

Покатились по круглому Васькиному лицу слёзы, что горошины.

— Не врёшь?

Брякнулся Васька в ноги келарю:

— Куда там! Я тебя пуще самого господа бога боюсь. Бог-то на небе, а ты вот тут…

— Глупости говоришь! Непотребные слова. Нет над человеком выше бога.

Однако почуял Васька: смягчился келарь.

Стал келарь допытываться, где Кузьма был, что сказал. Но не было прежней суровости в его голосе.

Васька осмелел и целую историю рассказал, что придумали вместе с Ивой.

На полслове остановился и келарю:

— Ты бы велел поесть дать. Помираю с голоду.

Чуть приметно раздвинулись келаревы губы — улыбнулся, значит.

Негромко:

— Эй, кто там?

На пороге старый знакомый — монах, что дёргал за ухо Ваську.

— Подай еды мальцу, да поболее. Изголодался. Поди, быка съест.

Покосился монах. Не иначе, шутит келарь. Мыслимо ли: оборванца кормить в келаревых палатах…

А келарь:

— Чего стоишь столбом?

Исчез монах и вернулся быстро с подносом, уставленным всякими блюдами.

Вкусна еда у келаря! Только в горло не идёт она Ваське, хоть и голоден он. Забыть не может Васька, за какие такие заслуги щедро кормит его келарь.

Съел, однако, всё. Похвалил даже — иначе нельзя. Поклонился низко. Ушёл.

А келарь Савва отправился к настоятелю докладывать: сделал, мол, Терентьев сын всё, как надобно.

Хлопотливый день выдался меньшой монастырской братии и работникам.

Прежде к кормовому дню готовились загодя. По нынешним беспокойным временам — всё наспех. Просто ларчик открывался. Проведал дворянин Владимир Туровской, что приближается войско Болотникова. Испугался не на шутку. Разве отсидишься в усадьбе? Свои крестьяне глядят волками. Ждут того часа, чтобы рассчитаться за все обиды и притеснения.

Куда податься? Известное дело, в монастырь. Стены там крепкие, оружие доброе, монастырская братия сытая, здоровая. Однако в монастырь не сунешься с пустыми руками. Приготовил монастырской казне богатые дары, а братии щедрое угощение. Так вот, на радость толстопузым монахам, и объявился нежданно-негаданно кормовой день.

С раннего утра зазвонили величаво и торжественно колокола. Началась праздничная служба в церкви.

А потом…

Полились реки бражные и медовые. В трапезной, где ела монастырская братия, пир горой. Вовсе не божественные песни грянули подвыпившие монахи.

К середине дня не монастырь — скотный двор. Упилась братия до бесчувствия. Валяются монахи кто где. В обнимку шатаются, горланят на всю округу.

Протрезвеет кто — щедр с перепугу дворянин Владимир Туровской — подходи ещё, пей сколько влезет хмельных медов да браги. Кто поглавней — тому сладкие заморские вина.

Свиделись в суматохе Игнатий и Ива. У Ивы глаза блестят — рад.

Игнатий повеселел. Нет всегдашней его опаски. По плечу, похлопал.

— Видать, приходит наше время. К полуночи будь возле кельи старца Никодима. Да неприметно. Сам за тобой зайду. Кашляну негромко три раза — выходи навстречу.

Время — что дорога. Иной раз пройдёшь — не заметишь. А в другой — тот же путь покажется в тысячу вёрст.

За все годы, что помнил Ива себя, не было такого длинного-предлинного дня.

Едва наступили поздние летние сумерки, был уже Ива возле старцевой кельи на условленном месте. «Эва, как ладно всё складывается! — думал. — Поди, Амвросий и келарь вместе с другими пируют да пьянствуют и знать не знают, какое дело должно совершиться нынешней ночью».

И напрасно так думал Ива.

Потому что не бражничали келарь и Амвросий. Больно тревожное время стояло. А когда зажглись на небе звёзды, неподалёку от Ивы возникли три тени, невидимые в темноте.

Был то Амвросий с двумя дюжими монахами. Решил на всякий случай покараулить Макарьева приёмыша. Стало к полуночи приближаться, понял: не напрасно терял время. И вправду мальчонка ждёт кого-то. Послал одного монаха за келарем Саввой.

— Скажи, надобно у всех ворот новые караулы поставить, числом вдвое более прежних. Трезвых.

И когда раздались Игнатьевы долгожданные шаги и приглушённое троекратное покашливание, услышал их не один Ива. Стояли наготове вовсе близко Амвросий с двумя монахами и келарь Савва.

— Наконец-то! — обрадовался Ива Игнатию.

— Тише… — Тревожен у Игнатия голос.

— Аль не ладно? — испугался Ива.

— Вроде бы, — неохотно вымолвил иконописный мастер.

— Что?

— Караул у всех ворот сменили.

— Давно?

— В том-то и беда — недавно.

— Неужто почуяли?

Промолчал Игнатий.

— Может, со своими людьми из монастыря пробьёмся?

— В монастыре наших мало.

— А может, Кузьма по главным воротам ударит? Пришёл уж небось.

— Монастырь целому войску не взять за неделю.

— Делать-то что? — в отчаянии спросил Ива. — Так ладно всё шло, а вот поди ты!

— Тс-с! — ухватил Игнатий за плечо Иву. — Будто шевельнулся кто рядом…

И услышал негромкие келаревы слова:

— Хватай их!

Навалились дюжие монахи на Игнатия — в рот тряпку, руки назад.

Ива было метнулся в сторону. Поймал его на ходу Амвросий.

— То-то! Попались! — злорадно прошипел. И к Савве: — В угловую башню?

— Погоди, брат Амвросий. Сейчас нельзя. Как ни мало у них сообщников в монастыре, а, сам слышал, есть. Шума лишнего не надо. Давай прямо в келью Никодима.

Ввалились монахи с пленниками в келью. Старец Никодим, писавший за столом, повернул голову.

— Поймали разбойников. Хотели отдать Ивашке Болотникову монастырское оружие, — пояснил келарь Савва.

Спокойным, а вместе с тем будто чужим голосом спросил старец Никодим:

— Не ошибся ли, брат Савва? Разбойников сажают в темницу, а здесь моё жильё.

— Не обессудь, отец Никодим, — вмешался Амвросий. — Вести в башню — шума кабы не было. Есть у них в монастыре сообщники. У тебя только свяжем. Будто пьяных, отнесём в башню.

Старец Никодим промолчал. Глядел куда-то сквозь вошедших. Припасливый Амвросий стал разматывать верёвки.

Дёрнулся Игнатий, как перехватили руки. Сказать ничего не может — рот кляпом, тряпкой, заткнут.

Пришёл Ивин черёд. Амвросий на Савву вопросительно глянул — тот едва приметно кивнул, и застонал Ива, когда один из монахов выкрутил ему назад руки.

— Ноги вяжите! — сказал Амвросий.

Впились верёвки в тело.

— Пошли! — приказал Савва. — Вы вдвоём богомаза тащите, а ты, Амвросий, мальчонку.

«Эх! — с тоской подумдл Ива. — Пропало дело».

Только подумал — широко распахнулась дверь, на пороге Терентий с мужиками.

— Не опоздали, часом? — спросил оружейный мастер. Увидал, что в старцевом жилье делается, сам же себе и ответил: — Кажись, в самую пору.

Шагнул смело в келью, за ним — мужики, иные с топорами.

Попятились монахи. Амвросий со страха к стене прижался.

А Терентий с ножом, что всегда при нём на поясе был, согнулся над Игнатием и Ивой — лопнули на руках и ногах верёвки. Поднялись оба. Игнатий кляп-тряпку вытащил изо рта. Подбородком подвигал. На монахов зло поглядел:

— Челюсть чуть не свернули, чтоб вам! А тебе, Терентий, великое спасибо! Как о беде догадался-то?

— Один из наших, — кивнул в сторону мужиков, — приметил, как тебя с мальчонкой схватили. Ну и ко мне сразу. А у меня, как давеча с тобой сговорились, уже народ собрался. Вот и подоспели.

Услышали тут все келарев голос:

— В земле сгною заживо!

У Терентия, должно быть, крепкое слово запросилось на язык. Стерпел, сказал только:

— Руки коротки, Савва. К Болотникову ухожу. Ему оружейный мастер, поди, сгодится. И они, — кивнул на мужиков, — со мной вместе.

Понял келарь Савва: плетью обуха не перешибёшь. Смирился. Молчком руки дал связать. Только кровью лицо налилось, как стал ему засовывать Игнатий в рот тряпку-кляп, чтоб крика не поднял.

Монахи с Амвросием и вовсе не пикнули.

Утёр Игнатий пот со лба.

— Переменчиво, вишь, счастье. То, однако, полдела. Часовых возле погребов повяжем, ладно. Другое худо. Стража у ворот новая — не пройти.

Поглядел Ива на келаря Савву.

Сощурился тот насмешливо: взяли, мол?

И то правда, как в волчьей яме: руки-ноги свободны, а не вылезешь.

Терентий на келареву усмешку снисходительно поглядел:

— Рано обрадовался, Савва. Я прошлым летом в оружейных погребах ненароком одну тайну узнал.

Налились ненавистью келаревы глаза. Замычал невнятно — во рту-то тряпка. Верно, хотел, чтобы старец Никодим помог сохранить монастырскую тайну.

Понял старец Никодим. Покачал головой:

— Не помощник я тебе, Савва. С простыми людьми моё сердце, не с тобой.

— Пошли, Игнатий, время дорого, — сказал Терентий.

— Куда?

— В оружейные погреба. Стражу повяжем, дело не хитрое. Ключи, поди, с тобой, спасибо за них келарю Савве.

Услышав такое, точно на горячих угольях заворочался келарь Савва. И то сказать, своими руками помог Болотниковым друзьям.

— А потом что? — спросил Игнатий. — Как выберемся из монастыря?

— Всё скоро узнаешь. Пошли!

Стал Ива наскоро прощаться со старцем Никодимом, едва сдержал слёзы.

— Может, и ты с нами? — спросил. — Замучают они тебя…

— Стар я, Ива, чтобы начинать жизнь заново. А тебе моё напутствие: стремись к правде и справедливости.

Вышли из кельи — Терентий приказал мужикам:

— Вы трое слева к страже, что у оружейных погребов, подходите. А вы трое — справа. Как свистну — разом вяжите. Да глядите, чтобы шуму не было.

Исчезли в темноте Терентьевы помощники. Остальные, Ива вместе со всеми, прижимаясь к постройкам и плетням, тоже потихоньку двинулись. Услышал Ива подле себя негромкий свист. Затаился. Ни звука не донеслось от оружейных погребов.

— Быстро к погребам! — услышал шёпот Терентия.

Темно кругом. Луна за облака спряталась. Оно и к лучшему. Только не видать почти ничего.

Добрались-таки до погребов. Возле дверей четыре охранных человека связанные, мешки на головах, лежат.

— Всё в порядке, — доложили Терентьевы помощники.

— Молодцы! — похвалил Терентий. И к Игнатию: — Отпирай двери!

Загремели легонько ключи. Возится Игнатий с замками — никакого толку.

— Что у тебя там? — спросил Терентий.

— По слепкам ключи деланы, видать, не больно точно. Открыть замки не могу…

— Дай-ка я…

Взялся Терентий за дело — проку тоже чуть.

— Вот тебе и ключи… — бормочет. — Надо бы их прежде опробовать…

— Опробовали бы, кабы можно было, — ответил Игнатий.

Щёлкнул-таки один замок хитрый, потом второй, хитрее первого. Крепко берегли монахи оружие!

Неслышно, смазаны хорошо, открылись двери. Шагнул Терентий в темноту, следом — остальные. Прошёл последний человек, закрыл Терентий двери. Запер изнутри засовом. В кромешной тьме всё. Только по стуку железа об железо понимал Ива, что делает оружейный мастер.

Потом чиркнул металл о камень, брызнули искры — Терентий высек огонь. Принялся зажигать масляные светильники, что крепились по стенам. Светлее стало.

Одно непонятно Иве. В погреба вошли, а как из погребов и монастыря, да ещё с оружием, выбираться?

Игнатия, видно, то же заботило.

— Где твоя тайна? — спросил Терентия.

— Четверо со мной, — приказал своим помощникам Терентий, — остальные подождите чуть.

И двинулся по запутанным коридорам и каморам в самый дальний конец погребов.

Дивится Ива: куда ведёт Терентий? Знает: в дальнем конце — заваленная под самый потолок пушечными ядрами глухая стена.

Так и есть — к ней и подошли!

А Терентий:

— Разбирайте ядра, ребята, да поживей!

И сам принялся таскать тяжёлые чугунные шары.

Вот уж стенка показалась.

Игнатий руки опустил:

— А дальше?

Терентий взял ядрышко от маленькой пушки. Постучал в боковую стенку. Звонко прозвучали удары.

— Ну и что? — спросил Игнатий.

Терентий молчком постучал в ту стенку, что была завалена пушечными ядрами. Глухим голосом отозвалась стенка.

— Слышишь? — спросил Игнатия.

— Будто пустота за ней…

— То-то и оно! Давно слышал, будто в оружейных погребах есть потайной ход из монастыря, а прошлым летом, когда ядра эти перебирал, невзначай одним и стукнул в стенку… Давайте-ка лом! — велел.

Принесли Терентию лом, ударил легонько — не поддаётся стена. Ударил сильнее — проскочил лом наполовину сквозь стенку, едва его Терентий из рук не выпустил.

Вот она, тайна келаря Саввы!

Быстро разобрали стенку. За ней — ход. А в конце хода — железная дверь… На железный же засов закрыта. Да не то беда — виднеется в двери замочная скважина. Стало быть, заперта дверь ещё и на замок, ключ от которой неведомо где.

Отодвинул Терентий засов. Толкнул плечом дверь, да что толку — не для красы замки ставят.

Поскрёб бороду Терентий:

— Задача…

— Может, ломом её… — предложил Игнатий.

Попробовал Терентий. Куда там! И щёлочки малой, чтобы просунуть лом, нет.

— Что будем делать? — спросил Игнатий.

А Терентий и сам не знает.

— От тайного-то хода ключи небось только у настоятеля да келаря есть, — высказал догадку один из Терентьевых помощников.

— Верно, — согласился Терентий.

— Так неужто опять из погребов идти да у келаря силой брать?

— Постойте, други, — вмешался Игнатий. — Быть того не может, чтоб настоятель и келарь повсюду носили с собой ключи от потайного хода. А коли так, вторые должны быть.

— Это почему? — опросил тот же Терентьев помощник.

— Случись тревога, а схороненных ключей не достать, тогда как?

— Дело говоришь, — согласно кивнул головой Терентий.

— И должны быть вторые ключи под рукой, здесь, в оружейных погребах, вернее всего, от дверей неподалёку.

Взял Игнатий лом и начал им стенки по камешку простукивать.

Медленно двигается дело.

А время, которого и так в обрез, идёт…

Принялись и другие, на Игнатия глядя, кто чем по стенкам стукать. Ива — ядрышком малым. Не счесть, сколько камней, из которых сложены стены оружейных погребов, проверил, как вдруг один, у самой земли, и отзовись пустотой.

Не поверил своему счастью Ива. По одному камню стукнет, по другому. Раз, должно быть, десять так. А найденный всё откликается отличным от иных голосом.

— Слышь, Игнатий, — позвал неуверенно, — тут чудно́ что-то.

Игнатий ударил по Ивиному камню ломом, а он словно только того и ждал — вывалился. Сунул Игнатий руку в дыру и вынул большой ключ с замысловатой резной бородкой.

Сияет Ива. Шуточное ли дело: ключ от подземного хода нашёл!

— Ай да парень! — похвалил Терентий.

А Игнатий:

— Даром, что ли, его Макарий вместо себя оставил тайным гонцом воеводы Ивана Исаевича?!

Со скрежетом, неохотно отомкнулся замок. Навалились Игнатий с Терентием на железную дверь, и она поддалась.

Захватили две масляные лампы, шагнули в чёрную нору — подземный ход.

Долго шли.

И пришли.

Снова железная дверь. Игнатий было сунул в замочную скважину ключ от первой двери — не лезет.

— Теперь нас не испугаешь, — сказал и принялся выстукивать камни возле земли.

Четвёртый или пятый и отозвался знакомой пустотой.

Замок легко отпер Игнатий. А с дверью пришлось повозиться — видать, приржавела она. Выбились из сил Игнатий с Терентием. Другим мужикам не подойти — тесно. Только Ива и ухитрился пристроиться промеж взрослыми.

Вытер Игнатий пот со лба:

— А ну, ещё раз взя-ли!

Распахнулась дверь. Ива с размаху покатился кубарем вниз.

Глядит — над головой небо. Сквозь тучи проглядывают редкие звёзды. Под руками трава. Впереди, у самых ног, — река.

Эва, куда вывел подземный ход!

Коротка летняя ночь.

Светать стало, когда от монастырских стен двинулся обоз с оружием. На первой подводе — Кузьма Егоров. Подоспел вовремя со своими людьми. На последней — Игнатий с Ивой.

Терентий у подземного хода остался. Обещал догнать.

— Жену с сынишкой надо захватить, — объяснил. — Не житьё нам теперь под монастырём.

Бредёт Ива возле Игнатия. Грустен, хоть и сделал всё, что надобно, исполнил волю деда Макария. Старца Никодима жалко, а более всего — самого деда Макария. Неужто так и помрёт в сыром подземелье?

«Нет, — думает Ива, — воеводе Ивану Исаевичу кинусь в ноги, упрошу спасти деда Макария».

Торопят мужички лошадей. Боятся, не было бы погони.

В деревнях, что приходится проезжать, надрываются от лая собаки. Испуганные мужики и бабы из-за плетней выглядывают: дивятся, кого это по ночам носит?

А Ива, решив помочь деду Макарию, повеселел. Глядит на гружёные подводы.

Вот оно, оружие: сабли, бердыши, ружья, пищали затинные, даже три пушки невеликие с ядрами. Принимай, воевода Иван Исаевич. Освобождай бедный люд от тяжёлой доли!

Третий день двигается обоз с оружием. Спешит Игнатий. Знает от встречных людей: идёт жестокая битва под городом Кромы.

Закрывал тот город дорогу на Москву, куда шёл походом холоп-воевода Иван Исаевич Болотников против боярского царя Василия Шуйского.

Ива еле ноги переставляет — устал, сил нет.

— На телегу присядь, отдохни, — говорит Игнатий.

— Не… — отказывается Ива. — Сам дойду.

Все пешком идут. Лошади и так еле тянут непомерный груз. А что он, Ива, слабее других?

Рядом с Ивой шагает Васька. Догнал Терентий обоз на второй день. Ваське ещё труднее. Однако не жалуется, только всё больше молчит.

Васька первый и услышал. Сказал Игнатию:

— Впереди будто гром гремит…

— Стой, мужики! — крикнул Игнатий.

Остановились подводы.

И верно: в наступившей тишине все услышали — доносится издалёка непонятный гул.

— Кромы это! А ну веселей, други!

Рысцой припустили мужики лошадей.

Словно сил прибавилось, как заслышали шум битвы. Где подъём, телеги руками толкают.

Вскоре завиднелся город. И две сражающиеся рати. По правде сказать, непонятно было спервоначалу, кто где. Пушки стреляют, заволакивают всё пороховым дымом. Ружья и пищали палят. Лошади на дыбки становятся. Люди саблями, бердышами, топорами рубятся.

Игнатий, Ива, Терентий и Кузьма Егоров теперь у первой подводы.

Заметили ратники обоз. Трое, нахлёстывая коней, ему навстречу.

— Кто такие?! — крикнул один — видать, старший: саблю наголо держит.

— А ты кто? — поднял Игнатий заряженное ружьё. Может, и сцепились бы не разобравшись, да Ива закричал что было мочи:

— Погодите!

Узнал Ива в старшем одноглазого Степана, старого знакомого. Выскочил вперёд, аж Степанова лошадь шарахнулась.

— Неужто не признаёшь?

Всмотрелся Степан:

— Не Макарьев ли приёмыш?

— Он самый! — обрадовался несказанно Ива, что узнал его близкий к воеводе человек. — Оружие вот на подмогу везём!

— Быть не может… — не поверил Степан. Откинул дерюгу, что прикрывала первую телегу, там — ружья. — А ведь и правда! Зови людей! — приказал одному из мужиков, что с ним прискакали. — Объяви: оружие привезли! — Глазами поискал: — Макарий где? Вот удружил старче!

— Нет деда Макария, — тихо ответил Ива.

— Как — нет?

— В подземелье остался. Сразу, как в монастырь пришли, схватили.

— Жаль, хороший человек был, — на минуту посуровел Степан. — Кто ж тогда добыл оружие?

— Его рук дело, — показал Игнатий на Иву.

— Неужто? — изумился Степан.

— Так не один же я… — смутился Ива.

— Великое тебе спасибо! Доложу воеводе. А теперь пора! — пришпорил Степан коня и кинулся в битву.

Вмиг разобрали Болотниковы ратники оружие.

Двинулся, вооружившись, и Игнатьев отряд. Чем хуже других?

Ива возле Игнатия, помогает заряжать ружьё. Васька рядом с отцом, то же делает.

Боязно Ваське. Не безобидные птахи вокруг летают — пули, что кладут человека наповал.

Поднажали ратники воеводы Ивана Исаевича — дрогнуло войско Василия Шуйского. Побежали сперва которые потрусливее, а за ними и остальные…

Великую победу праздновали люди Болотникова.

Стемнело. Повсюду костры горят. Подле костров — ратники. Едят, пьют, поют песни, про победную битву разговаривают.

И Ива сидит подле костра. Рядом с ним Игнатий, Терентий, Васька, Кузьма Егоров. Васька всё допытывается у Ивы — прежде о том разговора не было:

— Неужто самого воеводу видел?

— Что там видел, — смеётся Ива, — из одного горшка уху хлебали.

— Врёшь… — не верит Васька. Допытывается: — А признает он тебя, коли встретит?

— А то нет! — гордо отвечает Ива. — Признал же Степан.

По правде говоря, не уверен в том Ива. Одно дело — Степан, другое — воевода Иван Исаевич. У него, поди, несчётно прошло людей перед глазами. Разве всех упомнишь? Но Иве не хочется признаваться Ваське в своих сомнениях. А вдруг, коли встретились, и вправду узнал бы его воевода?

А Васька своё:

— Пошёл бы да и объявился воеводе Ивану Исаевичу.

— Глупый ты! — отвечает Ива. — Только и делов у воеводы, что со мной разговаривать.

И не знает того Ива, что подле многих костров рассказывают Болотниковы ратники друг другу удивительную историю, будто какой-то мальчишка во время битвы привёз несметное количество оружия и тем всему делу крепко помог.

Не знает Ива и того, что не один десяток костров обошёл Степан, воеводы близкий человек, чтобы разыскать его, Иву.

Нашёл-таки костёр, возле которого сидел Ива. Не на шутку рассердись, отчитал:

— Его воевода дожидается, а он сидит себе подле огонька, в ус не дует!

— Меня? Воевода? — не поверил Ива. — Поди, шутишь…

— Хороши шутки, ноги оттопал, тебя искавши. Пошли к воеводе, да прихвати своих дружков.

Все вместе и отправились: Ива, Игнатий, Терентий с Васькой и Кузьма Егоров.

А воевода и вправду ждал Иву. Рассказал ему Степан про оружие. Велел воевода:

— Разыщи мальчонку. И других, кто с ним.

Подталкивал теперь Степан вперёд Иву: иди, мол, коли зван.

Издалека увидел Ива воеводу. Сидел Иван Исаевич, опершись о стол. И одежда на нём была та же, что на рыбалке, и сабля та самая, и нож-кинжал тот же.

Поклонился Ива:

— Здравствуй, Иван Исаевич.

Обернулся воевода. Глянул на Иву, молчком притянул к себе и к груди крепко прижал.

Притихли люди возле Болотникова.

Впервые такое видели.

А кабы не ночная темь, едва кострами разгоняемая, то приметили бы, как навернулась слеза у сурового воеводы.

Отпустил Иву:

— Садись рядом, рассказывай.

Про деда Макария, как Степан, слово в слово:

— Хороший человек, жаль, если пропадёт.

— Освободи его, — попросил Ива. — Эва, какая у тебя силища, войско-то!

Опустил голову воевода:

— Этого, Ива, не могу сейчас. Веду войско на Москву. Сбросим Василия Шуйского, тогда и до Макария дойдёт черёд.

— Коли так, оставь меня, хоть и без деда, в своём войске, а?

— Это можно, — улыбнулся воевода Иван Исаевич. — Молод, а заслужил… А это мой подарок новому ратнику. — Отцепил воевода с пояса нож в серебряных ножнах, протянул Иве: — Держи!

Прошла ночь.

Наступил день.

Двинулось войско Болотникова дальше, на Москву, против боярского царя Василия Шуйского.

И подле воеводы Ивана Исаевича был Ива.

Много славных побед одержал Иван Исаевич Болотников.

Но великий воевода был беглым холопом. Он старался помочь бедным. А кому из богатых это могло понравиться? Ведь от них надо было отнять богатства, чтобы обездоленным жилось хоть чуточку лучше.

И они, сытые и богатые, изменили Болотникову. Переметнулись к царю Василию Шуйскому, собравшему к тому времени большое войско.

И войска Болотникова, которые подошли совсем близко к Москве, потерпели тяжёлое поражение.

Однако и тут не сломился Иван Исаевич. Вместе с частью своего войска заперся в Туле. Долго и безуспешно пытался Шуйский взять город силой.

И не смог.

Тогда нашёлся услужливый и хитрый человек. Придумал запрудить реку Упу, на которой стояла Тула. Вода затопила город. Погибли запасы продовольствия. Начался страшный голод.

10 октября 1607 года открылись городские ворота перед Василием Шуйским.

Дал лицемерный царь обещание быть мягкосердечным, помиловать воеводу Ивана Исаевича и других, кто был рядом с ним.

И нарушил своё обещание.

Приказал сослать Болотникова в город Каргополь.

А потом велел выколоть глаза и утопить.

Такой страшной смерти предали холопа-воеводу Ивана Исаевича Болотникова.

Что стало с Ивой?

До последнего дня он был рядом с воеводой и погиб вместе с ним.