Единственное в своём роде собрание фольклора постсталинской эпохи — вот что такое «Фарисея» Юрия Борева. Как в России, так и в Ближнем и Дальнем Зарубежье пользуется огромным успехом его же «Сталиниада» (1990). Теперь Ю. Борев собрал воедино исторические анекдоты времён оттепели, застоя и перестройки. Читатели этой книги будут смеяться и плакать, ибо история наша — вечный смех сквозь слёзы. Но смех, как известно, очищает и помогает жить.
1.0 — создание файла
Фарисей — представитель общественно-религиозного течения… отличающийся фанатизмом и лицемерным исполнением правил благочестия.
История должна быть злопамятна.
Сегодня и сталинизм, и оттепель, и застой, и перестройка — уже наша минувшая судьба. Эта судьба богата событиями. В ней много и страшного, и смешного. Нельзя, чтобы наше прошлое, купленное такой дорогой ценой, рассеялось как дым, как утренний туман. Знание прошлого самоценно. Знание прошлого даёт видение будущего. А художественное переживание даже ужасного прошлого приносит эстетическое наслаждение и нравственное очищение.
В нашей истории много закрытого и фальсифицированного. Поэтому знание её не может состояться без обращения к устной памяти народа.
Исторические анекдоты существовали и раньше и были любимы Пушкиным. Но никогда прежде они не составляли целого пласта культуры, в котором наиболее полно и свободно запечатлелся жизненный опыт интеллигенции, что и позволяет назвать этот пласт интеллигентским фольклором. Интеллигенция никогда не занималась устным творчеством: она писала романы, стихи, письма, дневники. Но в условиях всеобщего сыска было невозможно доверить свой жизненный опыт бумаге, и поэтому пришлось обратиться к способу общения, рождённому народом, — устному преданию.
Главная форма интеллигентского фольклора — исторический анекдот. «Анекдот» в переводе с греческого — «неопубликованный». По своей природе он фольклорен: рождается и живёт в устном общении людей. Перевод анекдотов в письменный текст — особая литературная задача. Исторические анекдоты — это короткие, остросюжетные, часто смешные рассказы об исторических деятелях и знаменательных событиях. Даль определял анекдот как — краткий по содержанию и сжатый в изложении рассказ о замечательном или забавном случае. Сжатие делает из графита алмаз, а шлифовка превращает алмаз в бриллиант. Анекдот — спрессованный и отшлифованный устной эстафетой жизненный опыт народа.
Интеллигентский фольклор продолжает жить и в хрущёвскую оттепель, и в брежневский застой, и даже сейчас: возникшая как средство преодоления цензуры культурная форма подобно эзопову языку даже с исчезновением цензуры не исчезает, а становится художественной формой постижения мира.
«Фарисея» посвящена послесталинской эпохе: оттепели, застою, перестройке. Для тех, кто читал «Сталиниаду», «Фарисея» — продолжение, для не читавших — самостоятельная книга, потому что каждый завершённый кусок истории самодостаточен. «Фарисея» тоже построена по принципу мозаики: картина эпохи строится из исторических анекдотов, обычных анекдотов, преданий, воспоминаний апокрифов.
Эта картина не претендует на достоверность, ибо в отличие от исторической правды, художественная правда говорит не обязательно о действительно случившемся, а о том, что должно было бы случиться по вероятности. Основатель кибернетики Винер считал, что информация о вероятном более ценна, чем информация о действительном, потому что больше соответствует сути действительного. В каких-то случаях реальный факт прямо отражён в историческом анекдоте, в других — между анекдотом и реальностью существуют ножницы. Но как по мифам «Илиады» Шлиман нашёл Трою, так по историческим анекдотам можно восстановить исторические реалии, не зафиксированные в документах. На историю надо смотреть в оба: глазами документа и предания.
Эта книга, по замыслу автора, занимательное чтение, в ненавязчивой и нескучной форме дающее представление о нашей истории.
Не нужно ничего отнимать у него, нужно только ничего ему не давать. Стране не нужно делать никаких усилий для себя, только бы она ничего не делала против себя (…). Я не требую от вас, чтобы вы бились с ним, нападали на него, перестаньте только поддерживать его, и вы увидите, как он, подобно колоссу, из-под которого вынули основание, рухнет под собственной тяжестью и разобьётся вдребезги.
Он умер и сейчас же открыл глаза. Но был уже мертвец и глядел как мертвец.
Осенью 1952 года у Сталина усилился склероз. Врачи объявили:
— Есть одно лекарство — покой. Сталин спросил:
— У нас передовая медицина или, может быть, нет?
— Да, товарищ Сталин, передовая.
— Тогда исцелите меня. Я нужен народу.
— Вам нужно отдохнуть, товарищ Сталин.
— Берия, они хотят меня отстранить.
Уверовав в сочинённую им нелепицу о врачах-убийцах, Сталин остался без квалифицированной медицинской помощи и в случае недомогания обращался к охраннику, имевшему образование ветеринарного фельдшера.
После ареста врачей у Сталина обострилась гипертония.
На подмосковную дачу привезли академика Мясникова. Преодолев посты из солдат, лейтенантов, капитанов, полковников и, наконец, генералов, он попал к больному.
Состояние было угрожающим.
Академика поразило полное отсутствие в доме лекарств.
Сталин объяснил:
«А зачем они мне нужны? Когда мне плохо, я надеваю папаху и сразу выздоравливаю!»
— Мальчик, кто твой отец?
— Товарищ Сталин.
— А кто твоя мать?
— Родная партия.
— А кем ты хочешь стать?
— Сиротой.
Есть мнение, что Сталин отправился на тот свет с лёгкой руки своего верного соратника.
Два паука пытались сожрать друг друга.
Берия чувствовал приближение своего конца. Многие государственные дела, в частности дело врачей, уже шли мимо него. Тем не менее он ещё обладал большой властью.
Его стараниями сменилось всё окружение Сталина.
Был уволен Поскрёбышев: секретные бумаги из его сейфа «нашли» у арестованного «врага народа». Место личного секретаря занял новый человек.
Был скомпрометирован и главный телохранитель генерал Власик со своей командой.
Сменились лечащие врачи и даже повара. Сделать это было не очень сложно: все линии личной безопасности Сталина были взломаны с помощью его собственной подозрительности. Так он оказался в совершенной изоляции. Остальное, как говорится, дело техники.
Ходили слухи, что вождь просто получил по шее от одного из охранников.
И если иметь в виду, что подзатыльник был воздействием не только физическим — ведь вождь был очень слаб, — но и психическим, можно утверждать, что Сталин умер от страха.
Рассказывают, после ареста Берия бывшие чины НКВД давали подписку о неразглашении причины смерти вождя.
Когда полуживого Сталина подняли с пола и положили на диван, Берия встал рядом на колени и взял его руку в свою. Когда Сталин испустил дух, Берия воскликнул: «Тиран умер!»
Пищу Сталину подавали через окошечко в двери и световой сигнализацией, как в опытах Павлова, сообщали об этом. Утром в один из первых дней марта старуха, выполнявшая обязанности официантки, пришла забрать с окошка посуду от ужина. Ужин оказался нетронутым. Старуха поставила завтрак, посигналила лампочкой и посмотрела в глазок: Сталин сидел у стола спиной к двери.
Через полчаса в глазок заглянул офицер и тоже увидел Сталина склонённым над столом. Но когда прошло полчаса и Сталин не переменил позы, офицер сообщил об этом начальству. Вызвали соратников и Светлану. Попытка взломать снарядонепробиваемой стали дверь оказалась безуспешной. Ключ находился у Сталина. И вдруг нашёлся элементарно простой способ: дверь сняли с петель! Войдя в кабинет, поняли, что рука вождя, будто бы пишущая, тянулась к сигнализации. Его перенесли на диван. Вызвали врача из департамента Берия (известные к тому времени сидели в тюрьме), и он засвидетельствовал сердечный приступ. Сталин, незадолго до этого перенёсший удар, не приходя в сознание умер.
5 марта 1953 года должен был начаться процесс над врачами-убийцами. Этот день стал официальным днём смерти Сталина.
Калитку, которая отделяла дачу Сталина даже от охраны, он закрывал сам. В этот день к одиннадцати утра явились на доклад несколько военных. Калитка оставалась закрытой. Прождали до часу дня, потом стали волноваться. В три часа вместе с начальником охраны открыли калитку и застали Сталина ещё живым. Когда приехали Светлана и соратники, Сталин был уже в агонии. Ещё три дня стране и миру сообщали о состоянии здоровья уже мёртвого вождя. Готовили и готовились.
У Сталина была гипертония, и накануне в его ужин подмешали тогда ещё редкое лекарство для гипотоников, поднимающее давние. Поэтому эффект был острым, но картина не такой, как при инсульте, когда смертельный исход если наступает, то через два часа. А здесь даже с момента, когда почувствовали неладное, до приезда Светланы и членов Политбюро прошло не менее шести часов.
Сделать это мог только Берия.
В конце 50-х годов весьма осведомлённый человек — сын генерала МГБ писатель Евгений Д. — утверждал, что Сталина отравил чувствовавший затягивающуюся вокруг своего горла петлю Берия.
Рассказывал шофёр Маленкова, будто бы со слов своего хозяина.
Сталину стало плохо. Врач приготовил лекарство. Стакан с этим лекарством понёс Берия и что-то туда всыпал. Вернувшись, сообщил, что Сталин умер.
Отдыхая в санатории в последний год жизни, Поскрёбышев шёпотом говорил: «Сталина убили. Когда он упал с инсультом, Берия прислал охранников, и они мешочками с песком били Сталина по голове, чтобы усилить кровоизлияние».
Сталин находился на ближней даче. Дежурный заметил, что на пульте горит огонёк — вождь снял трубку. Однако огонёк не мигал — значит, вождь не разговаривал. Когда охранник заглянул в дверной глазок, он увидел Сталина на полу с телефонной трубкой в руках. Подняли тревогу. Охранники — и те, что подчинялись Берия, и те, что подчинялись Политбюро, — оповестили своих руководителей. Раньше всех приехал Берия, за ним — члены Политбюро и Светлана.
28 февраля 1953 года у Сталина собрались соратники. Пили только соки — у вождя кружилась голова. Разошлись рано. Сталин лёг спать. Утром следующего дня он против обыкновения никого не вызвал. Не вызвал и днём. Охранники забеспокоились. Но вечером в окнах вождя зажёгся свет. В 22.30 фельдъегерь из ЦК привёз почту. Попререкавшись, охранники Хрусталёв, Гуков и Старостин назначили нести её Хрусталёва. Он и обнаружил вождя на ковре в большом зале. Его перенесли на диван.
Охранник Логачёв сообщил о случившемся Маленкову. Через несколько минут Маленков перезвонил и сказал: «Найдите Берия и доложите. Я его не нашёл». Берия разыскали и получили указание молчать. Поняли так, что он сам вызовет врачей. Но время шло, а никто не появлялся. Наконец в три часа ночи подъехала машина. Это были Берия и Маленков. Быстрым шагом они прошли в ту комнату, где лежал Сталин. Маленков почему-то снял туфли и нёс их в руках. Пробыли они там недолго. Берия отчитал Логачёва за паникёрство и распорядился: «Товарищ Сталин крепко спит — не беспокоить его и не беспокоить нас!» И они уехали.
В восемь утра приехал Хрущёв, в десять — врачи. Несмотря на их усилия, Сталин не приходил в сознание и лишь изредка открывал мутные глаза и приподнимал руку.
Второго марта, когда прибыли соратники и Светлана, Сталину сделали какой-то сильнодействующий укол — он вздрогнул, ожил, но через семь минут скончался.
Берия, Маленков, Молотов и Хрущёв поднялись на второй этаж и стали решать, кому наследовать власть. Молотов упрекнул: «Давайте сначала похороним». Хрущёв обругал его, и он, махнув рукой, уехал. Ещё три дня стране сообщали о ходе болезни Сталина.
Один таксист рассказал свою версию смерти Сталина.
Сталин собирался выслать всех евреев — вот было бы счастье! Чтобы спасти их, Каганович подсунул Сталину свою сестру, и она погубила его, окропив все ковры в его доме ртутью.
Сын Маленкова рассказывал, что, перед тем как отойти в мир иной, вождь вдруг кого-то поманил. Над ним склонился Берия — он отмахнулся. Подошёл Молотов — то же самое. Тогда приблизился Маленков. Сталин взял его руку и не отпускал до последнего вздоха.
Станислав А-ян в 1965 году был в доме у брата Анастаса Микояна и слышал там рассказ старого полковника.
В конце 1952 начале 1953 года Сталин впал в такое опасное психическое состояние, что его приказы могли привести страну к гибели. Берия, Микоян и Хрущёв решили, что Сталина нужно убрать и лучше всего для этого подходит естественная смерть. Полковнику поручили дать ему яд. Задача была трудная: подозрительность Сталина сделалась манией. Он стал затворником, а если встречался с кем-то, то не выпускал из руки пистолета. За столом он пистолетом указывал на кусок, который кто-нибудь из присутствующих должен был попробовать, и только после этого начинал есть. Выходило, что положить яд следовало только в часть блюда, но Сталин мог ткнуть куда угодно… Полковник не ошибся: вождю достался нужный кусок.
В феврале 1953 года дуайен зарубежных послов в Москве сделал Молотову заявление от имени возглавляемого им дипломатического корпуса: «По нашим сведениям, предполагается суд над так называемыми врачами-убийцами, который носит явно антисемитский характер и спровоцирует повсеместные еврейские погромы. Если этот кровавый спектакль будет разыгран, то все аккредитованные в Москве послы покинут СССР, посольства будут закрыты и дипломатические отношения прерваны».
Молотов доложил об этому руководству и высказался против этой акции. К нему присоединился Ворошилов и некоторые другие. Сталин молча покинул заседание и больше никогда не появлялся на людях.
Сталину было уже наплевать на протесты посольств и сторонников движения за мир, на масштабы международного протеста. Это свидетельствовало либо о полном затмении ума, либо о полной готовности пойти на разрыв международных отношений со всеми ведущими странами мира. Последнее можно объяснить только намерением вождя развязать мировую войну.
Возможно, Сталин умер за пять минут до всемирной атомной катастрофы. Если его действительно устранил Берия, то это именно ему мир обязан своим спасением.
Узнав, что Сталин умер, министр иностранных дел Украины Дмитрий Мануильский воскликнул: «Провокация!»
В начале 1953 года режиссёр Михаил Кедров поставил во МХАТе пьесу Чиаурели «Залп „Авроры“», в которой Сталин преподносился как творец революции, а Ленин — его восторженный поклонник. Кедров попытался отдать кое-какие реплики Сталина Ленину, но Чиаурели запретил это.
Спектакль посмотрели все члены Президиума ЦК, очередь была за Сталиным. В первых числах марта в театр позвонил секретарь Сталина:
— Товарищ Сталин хочет посмотреть «Залп „Авроры“». Когда будет спектакль?
— Хоть сегодня, если товарищ Сталин сможет.
Спектакль назначили на тот день, когда стране сообщили о болезни любимого вождя, если он вообще уже не был мёртв.
«Залп „Авроры“» сыграли в день похорон для приехавших со всего света делегаций. Когда на сцену, изображавшую площадь Финляндского вокзала, вышел Сталин, сопровождаемый Лениным, весь зал встал и зарыдал. Зарыдали и актёры и отвернулись к заднику сцены. Игравший Сталина Квачадзе должен был ответить на реплику Ленина. Ленин сотрясался от рыданий. Квачадзе немножко подождал и сказал за Ленина, а потом уже за Сталина. Спектакль закончили с трудом.
Вскоре министром культуры назначили Пономаренко. Приехав во МХАТ, он сказал Кедрову: «Пусть „Залп“ пока идёт, но не часто, и чем меньше там будет Сталина, тем лучше».
Доктор Барткявичюс отказался делать криминальный аборт любовнице какого-то чекиста и угодил на десять лет за враждебную деятельность. Он сидел в Вятлаге и говорил: «Мне лучше, чем китайским добровольцам в Корее».
В марте 1953-го передали сводку о состоянии здоровья Сталина. Там была фраза: «…дыхание Чейн-Стокса». Заключённым очень хотелось узнать, что будет с вождём. Они собрали всех врачей лагеря на консилиум в одном из бараков, а сами ждали снаружи. Наконец из барака показался Барткявичюс и сказал: «Физдец!» Лагерь грохнул: «Ура!»
Этот эпизод был столь значительным в жизни заключённых, что один из них, физик, выйдя на свободу, написал серьёзную монографию и посвятил её академикам Сахарову, Ландау и «доктору Ченстокову».
Когда в лагерь пришло известие о смерти Сталина, начальство растерялось: заключённых три дня не выводили на работу и даже пищу приносили в бараки. Пополз слух: «Усатый хвост откинул». На четвёртые сутки двор оцепили усиленными нарядами и выпустили заключённых из бараков. Поднялся страшный шум, из которого постепенно стало слышно одно слово: «Подох! Подох! Подох!»
Бывший заключённый, критик Аркадий Белинков, рассказывал мне.
Зекам долго не сообщали о смерти Сталина. Потом провели общее построение и начальник лагеря сказал: «Умер вождь народов товарищ Сталин. Шапки снять и молчанием почтить память умершего». Заключённые сняли шапки и молча подбросили их вверх.
В толпе, идущей прощаться с телом вождя, царила агрессивная скорбь. В любую минуту толпа готова была опрокинуть грузовики, преграждавшие путь к Колонному залу. Одна из участниц события рассказывала: «Нас, учеников старших классов, пропустили без очереди. Я вошла в Колонный. Всё завешено красными и чёрными полотнищами, усыпано цветами. Навытяжку, не шелохнувшись стоят солдаты. И вдруг один из них озорно подмигнул мне».
Рокоссовский сложно относился к Сталину. Он не мог простить ему 1937 года, гибели цвета армии и собственного ареста. И всё же, как и многих военных, что-то его привлекало в Сталине. На похоронах генералиссимуса маршал плакал. Впрочем, слёзы, как и смех, могут быть заразительны.
Когда умер Сталин, директорша школы велела детям встать на колени перед его портретом и плакать. Те, у кого это не получалось, поощрялись подзатыльниками.
Иосиф Бродский сказал: «Я сомневаюсь, что в мире был убийца, о котором плакали бы так много».
Сталина оплакивали почти все, даже те, у кого он расстрелял отцов и мужей, сослал матерей и сестёр, отнял детей. Анна Ахматова сказала: «Наркоз пройдёт».
Когда умер Сталин, я «вместе с народом» плакал. Вечером 4 марта по радио передавали последнюю сводку о состоянии его здоровья: коллапс… Я был в это время по делу на квартире моего начальника — заведующего отделом теории Института мировой литературы Якова Эльсберга. Я не мог осмыслить невероятное и пробормотал: «Сталин умирает?!» Эльсберг, которого несколько лет спустя исключат из Союза писателей за то, что он много сделал, чтобы 37-й год для интеллигенции начался раньше и продлился до 53-го, смотрел на меня саркастически.
Не знаю, что было лучше в ту пору: моё глупое горе или его цинизм. Было непонятно, как Сталин, с именем которого моё поколение входило в жизнь и жило, может умереть. Мы уже тогда знали о сталинской эпохе многое из того, что известно сейчас. Но, зная почти всё, мы не знали почти ничего, потому что знание фактов, не объединённых правильной концепцией, не есть знание. Кроме того, эти факты тогдашние наши воспитатели и авторитеты, газеты и радио умело и настойчиво истолковывали как свидетельство мудрости и величия Сталина. И шаг в сторону от этого истолкования был равнозначен побегу заключённого, по которому открывали огонь без предупреждения. Наше сознание из чувства самосохранения не позволяло себе отходить от парадигмы, с которой оно родилось и росло и которая всё противоречащее ей искусно представляла как случайное, нетипичное, не выражающее сути нашего движения вперёд…
В марте 1953 года я работал заведующим отделом теории журнала «Театр». Очередной номер предполагалось посвятить памяти только что почившего вождя. И я должен был собрать отклики видных деятелей культуры. Но когда всё было готово, из ЦК поступило указание сосредоточиться на других вопросах. Материалы остались у меня. Сорок лет спустя я перечитал их и решил включить некоторые в мою книгу мифов. Почему? Потому что, кроме реальности, они достоверно отражают мифологизированное сознание, порождены этим сознанием и должны были участвовать в сотворении новых мифов.
Благодаря чуткому отношению руководителя большевиков Закавказья товарища Берия к работникам искусств я имел счастье видеть товарища Сталина.
Должен признаться, что я был в большом волнении, готовясь к встрече с мудрым кормчим великой Страны Советов. Я являюсь всего только одним из работников культурного фронта, сделавшим, в сущности, мало для нашей социалистической родины. И мысль о том, как я сумею держать ответ перед великим человеком нашей эры, меня совершенно разоружала.
Меня поразила необычайная простота товарища Сталина, лишённая какой бы то ни было тени «снисходительности» — той роскоши, которую обычно позволяют себе великие деятели.
В товарище Сталине сконденсирована любовь многомиллионного советского народа. И простота товарища Сталина, его доступность имеют глубокие корни, лежащие в характере советской власти.
Товарищ Сталин выразил желание вновь посмотреть мою работу «Последний маскарад».
Удивлению моему не было предела, когда я увидел, с какой живостью, с каким чисто юношеским увлечением, с какой свежестью впечатлений воспринимал он картину, кадр за кадром.
Наряду с замечаниями по поводу политической значимости того или иного эпизода товарищ Сталин дал целый ряд замечаний чисто психологического и бытового порядка.
Когда меньшевик (в исполнении Геловани) спускается в подвал на собрание рабочих и предлагает сжечь листовки, товарищ Сталин замечает: «Пугает! Так меньшевики запугивали рабочих». Когда меньшевик начинает писать покаянное заявление начальнику жандармского управления, Сталин замечает: «Сдрейфил!» Затем идёт эпизод «Благотворительный праздник в саду». Товарищ Сталин замечает: «Вы скупитесь на надписи, здесь следовало бы подчеркнуть, как проводили время оборонцы в тылу империалистической войны». Эпизод, в котором Маруся умоляет офицера отпустить Мито, только что освобождённого из тюрьмы, воспринимается Сталиным с напряжением. Товарищ Сталин замечает: «Это хорошо, что офицер как бы не слышит её. У них была инструкция не вступать в подобных случаях в разговоры». Появление в кадре «Окопной правды» товарищ Сталин встречает с удовлетворением. Когда на границе Грузии идёт разоружение возвращающихся с фронта солдат, товарищ Сталин вновь подчёркивает необходимость пояснительной надписи и тут же даёт её примерную редакцию: «Меньшевики разоружали возвращающихся с фронта солдат».
Эпизоды меньшевистского парламента товарищ Сталин смотрит весело, с увлечением. Когда меньшевики пробуют протестовать: «Это вам не колония», «Это вам не Индия», — с уст Сталина срывается: «Дураки! Сначала пригласили — пожалуйте, антре, антре, а теперь кинжалами хотят запугать… Дураки!» Идёт эпизод с представителями II Интернационала. «Что стесняться! — замечает вождь. — Надо прямо называть: „Представитель II Интернационала Карл Каутский“.» «Оравела» (песня пахаря), которую поёт перед смертью Ника, вызывает в товарище Сталине воспоминания детской поры. «Крестьяне давали мне кувшинчик простокваши, — рассказывает вождь, — и заставляли петь во всё горло с утра до вечера». Идут заключительные кадры. Движется победоносная Красная Армия. «Хорошо, что идут руководители партии и что с ними рядом русский красноармеец!» — замечает товарищ Сталин. Он считает, что кино — отрасль советского искусства большой значимости, огромной действенной силы. «Наше кино делает у нас и за границей большое дело», — замечает товарищ Сталин. Когда я коснулся идеологической роли советской кинематографии и её преимуществ перед буржуазной кинематографией, вождь сделал поправку, указав, что капиталистическое кино не хуже разрешает задачу внедрения буржуазной идеологии в массы. «Там работают тонко, — говорит товарищ Сталин. — Создавая фильмы на „нейтральные“ темы, буржуазное кино отвлекает массы от классовой борьбы, одурманивает их». Фильм «Чапаев» — этот замечательный фильм, который Сталин смотрел много раз, — он считает крупнейшим достижением советского искусства. Дав общую оценку «Последнего маскарада», товарищ Сталин обращает моё внимание на некоторый схематизм картины и скупость разъяснительных надписей.
Беседа коснулась грузинского классика Ильи Чавчавадзе, который был некоторое время в загоне. «Ошибка, — заметил Сталин. — История, аналогичная с отношением ко Льву Толстому. А Ленин говорил, что до этого графа никто так правдиво не писал о мужике. Не потому ли мы проходим мимо Чавчавадзе, что он из князей? А кто из грузинских писателей дал такие страницы о феодальных взаимоотношениях помещиков и крестьян, как Чавчавадзе? Это была безусловно крупнейшая фигура среди грузинских писателей конца XIX и начала XX века».
Особо останавливается товарищ Сталин на поэме Чавчавадзе «Гандегили», отмечая законченность и яркость образов отшельника и молодой горянки, являющейся олицетворением жизненной силы, которая побеждает монаха-аскета.
Товарищ Сталин перешёл к своим юношеским воспоминаниям и рассказал о горийском феодале М. Амилахвари: «Этот владетельный князь был либералом, но с крестьян он аккуратно взимал треть урожая — „галу“. Крестьяне, доведённые до отчаяния тяжестью поборов, перестали раскланиваться с князем. Это была единственная форма ненаказуемого протеста. М. Амилахвари был поставлен этим в неловкое положение. Князь созвал крестьян и заявил им, что вернёт галу за год и выгодно продаст им пахотные земли. Мало веря в благодеяния князя, крестьяне ответили, что они обдумают предложение. Но, обдумав, они решили, что от Амилахвари трудно ждать чего-нибудь хорошего. Продолжая сдавать ему галу, крестьяне по-прежнему не узнавали при встречах князя».
Другой случай: Амилахвари выразил желание построить для крестьян школу. Подозревая в этом какой-то подвох или новую форму кабалы, крестьяне ответили: «Мы не хотим ни принесённого, ни унесённого зена-кари» (восточным ветром). Надо отметить, что восточный ветер был величайшим бедствием для крестьян. Ему сопутствовали засуха и разрушение. «Либерал» Амилахвари взрастил достойного наследника — Георгия Амилахвари, организовавшего «чёрную сотню» и наводившего ужас на всю Карталинию.
Товарищ Сталин вспомнил некоторые «подвиги» Амилахвари.
Как-то князь возвращался с пьяной компанией домой и заметил, что на склоне гор движутся какие-то чёрные тени. Решили проверить, что это за тени. Компания открыла стрельбу и перестреляла… крестьянских буйволов. Жаловаться на Георгия Амилахвари никто не мог, так как он был вхож к великому князю, имевшему дворец в Боржоми. Воспоминания о феодалах товарищ Сталин закончил рассказом о пушке Элибо: «Элибо был кизикенцем и слыл изобретателем. Когда крестьяне были доведены до отчаяния поборами помещиков и царских чиновников, Элибо решил защитить сельчан. Он видел царские пушки — они были невелики по размерам. Элибо решил изготовить большую пушку и выстрелить из Грузии в… Петербург. Он нашёл огромный дуб с дуплом, срубил его и зарядил дупло порохом и камнями. Крестьяне собрались около пушки. Элибо навёл пушку и зажёг фитиль. Раздался оглушительный взрыв. Несколько десятков крестьян было убито и покалечено. Уцелевшие напали на Элибо: „Что ты наделал?“ Элибо гордо ответил: „Это что? Вы представляете, что теперь творится в Петербурге?“ Наследие феодализма давало себя чувствовать в Грузии даже при советской власти, — заключил товарищ Сталин. — Оно нашло выражение в националистическом уклоне, имевшем место в Компартии Грузии. До какой степени пережитки феодальных отношений владели умами грузинских крестьян, — говорил товарищ Сталин, — видно из следующего факта. В 1924 году я беседовал с крестьянами в Грузии, и один старик спросил меня: „Нельзя ли прислать московских ребят?.. Хотя бы временно, чтобы мы могли рассчитаться с дворянами… А то наше правительство их жалеет и мешает нам расправиться с ними“.»
Товарищ Сталин рассказал о некоторых эпизодах из подпольного периода своей работы. «Дело было в батумской тюрьме, — вспоминал товарищ Сталин. — Привели арестованного Джохадзе. Это был молодой большевик, коренастый, крепкий парень. Джохадзе обратился ко мне с просьбой ознакомить его на грузинском языке с „Коммунистическим манифестом“. Встречаться мы не могли. Но так как камеры наши были недалеко друг от друга, я читал „Манифест“, находясь в своей камере, и в соседней камере могли слушать. Как-то во время одной из моих „лекций“ в коридоре послышались шаги. Я прервал лекцию. Вдруг слышу: „Почему молчишь? Продолжай, товарищ“. Я подошёл к решётке окна. Оказалось, что продолжать лекцию меня просил солдат-часовой».
Другой эпизод, рассказанный товарищем Сталиным, был следующий: «Дело было в годы реакции. Я был ещё юношей. Крестьянство, потерпевшее поражение в борьбе с самодержавием, испытавшее жесточайшие репрессии царских опричников и доведённое до отчаяния, бежало в леса с оружием в руках. На жестокость карательных экспедиций крестьяне-партизаны отвечали жестокостью. Партия направила меня для переговоров с партизанами. Я встретился с ними и начал доказывать, что их поведение бросает тень на революцию. Но я был бессилен повлиять на них. Тут я впервые почувствовал силу того гнева и той классовой ненависти, которая является двигательной и побеждающей силой революции».
Воспоминания о кануне революции 1905 года товарищ Сталин закончил эпизодом своеобразной экспроприации «Капитала» Карла Маркса: «В Тифлисе проживал небезызвестный букинист. Я учился в семинарии. У нас существовал марксистский кружок. Букинист одновременно издавал дешёвые брошюры народнического толка, им лично написанные. Первый экземпляр первого тома Марксова „Капитала“ был каким-то образом получен им. Учтя „спрос“ на „Капитал“, он решил давать книгу напрокат. Плата была высокая. Наш кружок буквально по гривеннику собрал деньги. Нам тяжело было выкроить из своего скромного бюджета такую сумму. Мы были возмущены „просветительской“ политикой этого народника. Получив заветный том, мы просрочили возврат на три дня. Букинист потребовал дополнительную плату за просрочку. Мы заплатили. Но каково было его возмущение и досада, когда он увидел, что „Капитал“ экспроприирован! Мы раскрыли перед ним второй, рукописный том „Капитала“. За короткий срок мы переписали „Капитал“ до последней строчки».
Товарищ Сталин вспомнил о своём бегстве из Сибири, куда он был сослан царским правительством, «Я находился в распоряжении исправника. Это был человек крутого нрава, заслуживший ненависть не только ссыльных, но и всего населения, особенно возчиков. Возчики, как известно, играли в суровых условиях Севера, с перегонами в сотни вёрст, немаловажную роль. Эти люди, видавшие виды, были буквально терроризированы исправником. Задумав бегство, я решил сыграть на этой ненависти. „Я хочу подать жалобу на исправника. У меня есть связь в Зимней“, — сказал я одному из возчиков. А Зимняя была ближайшая железнодорожная станция, до которой надо было ехать несколько дней. Возчик охотно согласился везти меня туда, выговорив себе, помимо платы, по „аршину“ водки на больших остановках и по „пол-аршина“ на малых.
Подгоняемый ненавистью к самодуру-исправнику, возчик вёз меня отлично. На остановках для него кабатчики выстраивали за мой счёт „аршины“ и „полуаршины“ рюмок с водкой. Морозы стояли сорокаградусные. Я был закутан в шубу. Возчик погонял лошадей, распахнув свою шубёнку и открывая чуть ли не голый живот жестокому морозному ветру. Тело его, видно, было хорошо проспиртовано. Здоровый народ! Так мне удалось бежать», — заключил вождь.
Встречи с товарищем Сталиным будут для меня самыми счастливыми и незабываемыми воспоминаниями.
…Шли первые годы Октябрьской революции. Помню, как-то перед спектаклем Большого театра состоялся доклад, причём докладчик говорил очень долго и чересчур красиво, слишком цветисто. В ложу дирекции Большого театра вошёл худощавый, невысокий человек в скромной солдатской одежде. Послушал, усмехнулся и добавил как бы про себя: «Лучше бы уж скорее начинался спектакль»…
Это был Сталин. Навсегда в памяти моей сохранится первое ощущение от его простоты и скромности. И когда бы я ни видел Сталина, — а за тридцать пять лет жизни советского театра мы часто видели Иосифа Виссарионовича в нашем зрительном зале, — это впечатление всегда подтверждалось. В Сталине мы видели человека всегда внимательного и доброго, любящего наш театр и вдохновляющего всё его творчество.
Старые артисты помнят, как на заре советской власти, в грозовую эпоху интервенции и гражданской войны, Сталин приезжал к нам в своей неизменно скромной шинели и будёновке, часто прямо с фронта. Он глубоко чувствовал, понимал и ценил истинно реалистическое искусство, радовался успехам Большого театра, огорчался его неудачами. Можно назвать много спектаклей, на которых бывал Иосиф Виссарионович.
Горячо любил он русскую оперную классику, особенно «Ивана Сусанина», «Пиковую даму», «Князя Игоря» (он не только прекрасно знал чудесную музыку Бородина, но и цитировал наизусть целые отрывки из «Слова о полку Игореве»). Любил он и балет «Пламя Парижа» — за большие идеи, в нём выраженные. С удовольствием слушал он народные мелодии, национальные песни братских народов. Помню, как 2 мая 1949 года товарищ Сталин приехал в Большой театр за 15 минут до начала спектакля и оставался на нём до конца. В этот вечер шла одна из любимейших его постановок — «Садко». Мне выпало счастье дирижировать тогда этой оперой, и я хорошо помню, с каким удовольствием слушал Иосиф Виссарионович чудесную музыку Римского-Корсакова.
Мудрое слово Сталина не раз спасало Большой театр от формалистических извращений, от всяких шатаний, от творческого кризиса. В 1936 году была подвергнута резкой и справедливой критике опера Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». Эта критика учила нас, музыкальных деятелей, любить правду, реализм, человечность. Сталину мы обязаны и другой поддержкой — постановление ЦК об опере «Великая дружба» вернуло театр на правильный путь, предохранив наше искусство от вялости, серости, от приспособленчества и примитивизма. Примерно три года спустя товарищ Сталин поправил ещё одну нашу ошибку, вскрыв пороки и слабости оперы «От всего сердца», которую до того уже успели провозгласить неким эталоном советского оперного искусства. Устами Сталина говорил сам народ, который не хочет и не будет терпеть в искусстве лжи, фальши, отсутствия ярких идей, настоящего таланта и мастерства. Глубочайший мыслитель всех времён и народов, Сталин всегда ясно видел столбовую дорогу нашего искусства и всегда мог её указать, предостеречь от ошибки, вывести на правильный путь.
Познания его были изумительны. «Я не профессионал-музыкант, — говорил он работникам Большого театра, имевшим величайшее счастье встречаться с ним, — вам об этом лучше судить». А затем тут же из уст товарища Сталина мы слышали конкретные указания, глубина, меткость и точность которых поражали профессионалов музыкантов. Именно И. В. Сталин обратил внимание на необходимость изменить, обогатить в соответствии с традициями русской оперной классики партитуру «Тихого Дона». Великий вождь требовал, чтобы уровень мастерства артистов, хора и оркестра возрастал от постановки к постановке и чтобы в лучшем театре мира зрители могли слышать свои любимые произведения, всегда исполняемые талантливо, вдохновенно и мастерски лучшими силами его творческого коллектива. Товарищ Сталин всегда проявлял чуткость и внимание к этим силам, его отеческую заботу всегда чувствовали артисты Большого театра.
Горька наша скорбь, никогда не забудем мы великой мудрости и спокойной уверенности вождя нашей отчизны в горе и в радости, в дни суровых испытаний и в час величайшей победы. Никогда не забудем мы его мудрых указаний, его отеческой помощи и внимания, какие он проявлял к нашему театру, к советскому искусству, как его терпеливый наставник, учитель и друг.
Каждый из нас горд и счастлив тем, что живёт в эпоху этого великого человека. Мне вспоминается исторический день, когда Сталин принял в свои руки непобедимое знамя Ленина, вспоминается клятва Иосифа Виссарионовича, из стен Большого театра разнёсшаяся по всему миру. Мне довелось тогда дирижировать траурным маршем Вагнера, исполненным после выступления товарища Сталина. В словах Сталина звучала не только безмерная печаль миллионов, но и могучий призыв — твёрдо, непоколебимо, плечом к плечу следовать вперёд по ленинскому пути. И сейчас мы теснее смыкаем свои ряды вокруг партии Ленина — Сталина и клянёмся самоотверженным трудом обеспечить процветание отечественного искусства, приумножить его мировую славу.
Вечно будут жить в сердцах и памяти нашей светлые идеи, бессмертные дела и прекрасное имя великого Сталина!
Среди наших современников не было другого человека, наделённого такими воистину легендарными свойствами, какими обладал от рождения и развивал в беспрерывной борьбе Иосиф Виссарионович Сталин. Сочетание гения философа с гением полководца, гения государственного мужа с гениальными познаниями во всех областях наук возвышает Сталина над всеми его современниками. После Ленина Сталин — величайший человек нашего века. Он был феноменальным созданием природы и истории, она вложила в него всё, что можно вложить в одного человека, и он постоянно, в напряжённом труде совершенствовал в себе эти поистине титанические качества, перед которыми склоняемся все мы, все честные люди земли.
Он и в человеческом своём существе представлял собой образец совершенства. Склад его фигуры, львиная голова, благородное спокойствие, разлитое по лицу, пристально-мудрый взор из-под чуть-чуть приспущенных век, необыкновенной тонкости и красоты руки, неторопливая, осанистая походка, преисполненная внутреннего достоинства, неторопливая, слегка глуховатая речь, искромётный юмор, умение двумя-тремя словами, сказанными походя, выразить громадный смысл, чарующая улыбка или непередаваемо тончайшая усмешка, благородство каждого жеста, исключительная внимательность к собеседнику, необыкновенная глубина и трезвость мысли — таким он был, наш Сталин, таким я навсегда запомнил его образ: мне выпало счастье в продолжение семи часов быть рядом с ним, слушать, что он говорил, и говорить с ним самому.
Этот образ, эти великие черты величайшего характера стояли передо мной, когда я писал «Сталинградскую битву», пьесу «Великие дни», и теперь, когда я пишу роман «Раздел», где молодой орлёнок Сталин развёртывает для полёта свои могучие крылья. Я наблюдал за ним страстно, ловил каждое слово, отмечал каждое движение руки, каждый поворот головы, манеру ходить, говорить, слушать, — никогда в жизни я не испытывал такого внутреннего волнения, никогда в жизни не видел такого удивительного сочетания мудрости и замечательной непосредственности, величия и простоты, такого всеохватывающего ума и такого бурного веселья.
В ту памятную ночь 22 апреля 1941 года я слышал его речь, сказанную им в заключение торжественного финала декады таджикского искусства. До боли жаль, что никто из нас не записал этой речи. Она была посвящена памяти Ленина. Иосиф Виссарионович, называя себя и своих соратников учениками Ленина, сравнивал своего великого друга с вечно горящим, вечно бурлящим пламенем, освещающим ему путь в будущее. Сердце то замирало, то начинало глухо и учащённо биться, когда мы слушали эту речь, столь же короткую, как и гениальную. Казалось, что каждая фраза вылита из стали, а каждое слово огненными буквами впечатывалось в сознание…
А спустя час мы видели, как товарищ Сталин разговаривал с участниками декады и с небольшой группой литераторов, артистов и государственных деятелей, разговаривал на всевозможные политические, литературные и житейские темы, и каждая его мысль, выраженная в предельно чеканной форме, в нескольких скупых словах вскрывавшая суть явления, — неизменно покоряла нас: хотелось до бесконечности слушать его, впитывать его слова в себя, запомнить их навечно. Он не присел ни на минуту в ту ночь. Не было человека из его гостей, с кем бы он не поговорил, кого оставил бы без своего внимания. Его обаятельность покоряла человека с первого взгляда, он в мгновение ока овладевал человеческими сердцами.
Вместе со всеми он смотрел кинокомедию, и так, как веселился он, как смеялся, как бурно выражал свои чувства, восхищался и негодовал, — так мог веселиться, восхищаться и негодовать только человек, обладающий неиссякаемой жизнерадостностью, жизнеутверждающим оптимизмом…
Впоследствии много рассказывали мне маршалы и генералы, во время войны работавшие в непосредственной близости с Иосифом Виссарионовичем, о его бесконечной выдержке, о гигантской, ни с чем не сравнимой трудоспособности, о гениальной, неповторимой памяти, об исключительном внимании к советам специалистов, о его непревзойдённых знаниях в области техники — мирной и военной, о презрении к невеждам и зазнайкам, о неиссякаемой бодрости духа в тяжелейшие дни борьбы с гитлеровскими ордами. Советовался ли он со своими соратниками о положении на фронте и в тылу, вызывал ли к себе какого-либо офицера-«направленца», то есть знающего строго определённый участок фронта, беседовал ли с конструктором или с деятелем в области сельского хозяйства, — он вникал во все мельчайшие подробности докладов, сообщений, сводок, чутко прислушивался к тому, как бьётся сердце народа, как велика его воля к победе — воля к победе, воспитанная им — Сталиным, отцом народа!
Нет его теперь! Замолкло это великое человеческое сердце. Скорбь народа необъятна, глубина её необозрима. Но сказаны мудрые слова: «Скорбь превратим в силу». Наша сила — в могуществе Советского Союза, в нашей беспредельной сплочённости вокруг Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, возглавляемого испытанными в борьбе соратниками Иосифа Виссарионовича, наша сила в том, что будущее страны и всего мира всегда и вечно будет связано с именем наших великих учителей — Ленина и Сталина.
Запечатлеть образ Сталина видевшим, слышавшим его, знавшим в годы расцвета его величия и мудрости, запечатлеть для поколений, воплотить в новых книгах, пьесах, сценариях, песнях великие черты этого величайшего, неповторимого характера — не только наш святой долг, но и прямая обязанность. Сталин оставил нам огромное, бесценнейшее наследство. Его последние труды — грандиозная программа действий на много и много лет вперёд, программа осуществления коммунизма, ради которого он жил и боролся, боролся до последнего своего часа. Изучать сталинское наследство и обогащаться им, вооружаться его учением и его мудростью, воссоздать образ живого, вечно живого Сталина — такова наша большая задача. Она огромна и трудна, ибо, чтобы написать в полную силу образ гения человечества, надо быть самому гением. Но невозможно, ссылаясь на этот очевидный факт, сидеть сложа руки и дожидаться появления этого гения, который напишет нам Сталина. Наш коллектив — писателей, поэтов, драматургов, артистов, художников, скульпторов, режиссёров — талантлив и велик своей силой, вооружён самым мощным оружием: учением Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина; он силён знанием цели — она едина с целями партии и народа; он силён и тем благородным стремлением, каким жил Сталин, каким живут его соратники, — всё отдавать для благосостояния народа, его счастья, его мирного труда, его великой мощи. Этот коллектив имеет все возможности в бесконечном ряде произведений навечно оставить народам черты того человека, которого мы любим всей душой, перед мудростью которого склоняем свои головы, заветы которого ведут нас к солнечным вершинам коммунизма.
Философия торжествует над горестями прошлого и будущего, но горести настоящего торжествуют над философией.
Один немолодой человек сказал 5 марта 1953 года: «Наконец он издох! То, что в мире не будет Сталина — счастье».
В 1953 году в нашей системе ещё ничего не успело измениться, но массовые репрессии прекратились. Это с экспериментальной точностью доказывает, кто именно был их организатором.
Террор унёс тысячу двести советских писателей. Шестьсот вышли из лагерей после смерти Сталина. По словам первого секретаря Московской организации Союза писателей Степана Щипачёва, было репрессировано четыреста писателей-москвичей. На Украине из двухсот сорока писателей было репрессировано около двухсот.
Это были огромные потери: человеческие, культурные, экономические. Почему экономические? Владимир Войнович с горькой иронией заметил: если бы, например, в Голландии арестовали одного-двух писателей, с прилавков тотчас исчез бы сыр. Об этом и частушка:
«Ошибки твои известны. Заслуги твои бесспорны», — писал о Сталине Дмитрий Волкогонов. Бесспорны ли? Если со Сталиным и связано что-то хорошее, то надо проверить, во-первых, какой это было достигнуто ценой, во-вторых, может ли это быть отнесено непосредственно к нему, и, в-третьих, сознательно ли это было сделано, ведь и стоящие часы дважды в сутки показывают верное время.
Сознание людей моего поколения находилось под гипнозом страха и пропаганды: мы славили вождя и готовы были идти за него в огонь и в воду. Однако каким эфемерным оказалось это обожание! То же и в Германии: после краха третьего рейха мало кто остался верен Гитлеру. Положение тирана исторически непрочно. С его смертью хорошо организованное обожание сменяется неорганизованным отрицанием. Уже осенью 1953 года я написал первые стихи с не очень внятным ощущением ухода истории и страны от сталинизма. Привожу их не как образчик поэзии, а как свидетельство духовного развития моего поколения:
На следующий год пришло более ясное понимание:
А в 1955 году появилось сомнение и в том, что Сталин находился «у вершин человеческой мысли»:
Берия ненамного пережил Сталина, иначе жить бы нам под лозунгом: «Берия — это Сталин сегодня», «Берия — великий продолжатель дела Ленина — Сталина». Сразу же после ареста Берия возникли частушки:
На писательском митинге, посвящённом осуждению Берия, писатель Л. сказал столь же литературно изящную, сколь и лживую фразу: «Берия был той гнилой мандариновой коркой, которая была брошена под ноги народу, нёсшему в руках портреты Сталина».
Свой арест Берия не воспринял как начало конца. Его вели по кремлёвским коридорам, и он звал на помощь дежурных офицеров. Никто не отзывался: вместо сотрудников госбезопасности на постах стояли армейские офицеры. Его поместили в здание штаба ПВО. Предание говорит, что какой-то чекист в больших чинах пытался выручить Берия, предъявив охране заверенное высокими печатями предписание выдать арестованного для перевода в другую тюрьму. Он был задержан. Охрана строго выполняла приказ подчиняться только своим непосредственным начальникам. В камере Берия, не стесняясь наблюдения в глазок, занимался онанизмом. В перерывах пил много чаю.
Суд под председательством маршала Конева судил Берия не за его реальные преступления, а за мнимый шпионаж. И Берия получил прекрасную возможность убедиться в тщетности любых аргументов. Он говорил: «Если бы я был шпионом, разве я допустил бы создание советского атомного оружия?! Ведь я руководил всем нашим атомным делом!» Берия умолял сохранить ему жизнь и обещал оказать большие услуги государству и его новым руководителям. Приговор был суров и справедлив: расстрел.
Расстрел происходил в подвале штаба ПВО. Берия привязали к столбу, и генерал Б. выстрелил ему в висок. По процедуре через два часа полагалось проверить результаты.
Генерал отправился в подвал. Когда он вернулся в штаб, у него спросили: «Ну как?»
«Всё в порядке, — ответил он. — Просит ещё чаю», чем не на шутку испугал многих военных. Пистолет, которым была совершена казнь, генерал распорядился положить под пресс — видимо, из соображения: чем чёрт не шутит.
Вместе с Берия пали его сподвижники — Деканозов, Кабулов, Рюмин и другие. В Ленинграде судили Абакумова, в Баку — Багирова, в Тбилиси — Рухадзе и так далее. Всего около ста человек. Всего.
Террор проходит траекторию бумеранга. У произвола есть своя логика, свой жестокий конец. Ни того, кто чинит насилие, ни того, во имя кого его совершают, ни того, кто одобряет его или просто молчит, не минует горькая чаша.
Невестка Берия, актриса одного из московских театров, вспоминала: «Какой замечательный был наш дед. О детях, о внуках заботился. Мне делал подарки, даже знал размер моей обуви».
Другая дама вздыхала по адресу соратника Берия — Кабулова: «Восхитительный был мужчина — молодой, красивый, сильный. Цветы дарил!»
В Грузии один человек нырнул и не вынырнул: он нос к носу столкнулся с брошенным на дно бюстом Берия и умер от разрыва сердца.
В деревне Дракино всем дают прозвища в честь политических деятелей: есть два Троцких, Ленин, Бухарин, Булганин, Маленков, три Молотова, два Хрущёва, Сталин и другие. Превосходны диалоги.
— Эй, Троцкий, неси навоз! Неси быстрее, вредитель чёртов!
— Пусть Молотов носит.
— А Молотов пусть воды принесёт!
— Тебя, Сталин, хлебом не корми, только дай руководяще указывать.
— Сталин без гениальных указаниев жить не может. А что не так, Сталин в нос али в глаз!
— Надо его с бригадиров сымать и Хрущёва ставить.
— Лучше Ленина. Хоть и молодой ещё, а с понятием. А твово Хрущёва кто слушать станет?
— На безрыбье и Хрущёв Ленин, лишь бы не Сталин!
После суда над Берия власть оказалась в руках Маленкова. Правил он недолго, так как, несмотря на некоторые либеральные пассы, оставался сталинистом. Демократического механизма смены власти не существовало, и сталинский держиморда был смещён формально за то, что недооценивал группу «А» в экономике и неверно определил типическое в литературе, списав определение у репрессированного литературоведа Мирского…
Во время войны один из сыновей Хрущёва попал в плен, и Хрущёв попросил Сталина помочь. Сталин отказал. После войны сын вернулся и оказался под судом военного трибунала. Хрущёв снова позвонил Сталину. Сталин ответил: «А почему ты звонишь мне? Позвони председателю трибунала», — и повесил трубку.
В начале 60-х годов лишённый власти и обиженный Молотов был недалёк от истины, когда говорил, что в бытность секретарём Московского горкома партии Хрущёв отправил в тюрьму свыше пятидесяти тысяч партийцев и на Украине после снятия Постышева хватался за палку. Многие делегаты съезда Компартии Украины проголосовали против его избрания Первым секретарём и почти все потом оказались в тюрьме. Когда Сталин спросил Хрущёва, не слишком ли много врагов народа он нашёл на Украине, тот ответил, что их гораздо больше.
Перед докладом о культе личности Хрущёв на полчаса исчезал: бегал в Мавзолей пощупать пульс у Сталина.
Каких бы за ним ни было грехов, но на XX съезде Хрущёв совершил исторический поступок. Значение его личности чувствовал де Голль. Говорят, в его приёмной портрет Хрущёва висел рядом с портретами Кеннеди и Неру.
Председательствующий на последнем заседании XX съезда спросил:
— Какую резолюцию примем по докладу товарища Хрущёва о преодолении культа личности?
Кто-то предложил:
— Считать доклад в целом резолюцией съезда.
Резолюция XX съезда: «Сталин умер — ну и культ с ним».
Одна дама очень любила беседовать с Рабиновичем и хвалить Сталина. Рабинович поддакивал. После XX съезда она сказала:
«Оказывается, Сталин был не столь уж гениален». Рабинович подумал: «Оказывается, она идиотка, а я думал — стукачка».
После XX съезда Катаев стригся в Центральном Доме литераторов у Моисея Моргулиса, о котором говорили: «Я буду предан Моисею, покуда я не полысею», «Пятьдесят лет работы над головой писателя». Как и все писатели, во время скучной процедуры стрижки Катаев завёл разговор:
— Как вы относитесь к культу личности?
— Был культ, но была и личность.
Катаеву очень понравился этот ответ.
Каверин после XX съезда сказал: «Уж можно ходить на двух ногах, а многие ещё ползают на четвереньках».
Сталин принёс грузинам много горя. Может быть, даже больше, чем другим народам. И всё же разоблачение культа личности задевало национальные чувства. В Грузии пройда демонстрация в защиту Сталина. Разогнана она была по-сталински — танками. Во время этих событий в Тбилиси находился с визитом главнокомандующий Китая Чжу Дэ. Толпа окружила гостиницу и призывала Китай заступиться за поруганную честь Сталина. А из Гори приехал грузовик с двумя актёрами. Один из них был загримирован под Ленина, второй — под Сталина. Улица кричала:
— Пусть Ленин поцелует Сталина!
Актёр исполнял эту просьбу, народ требовал:
— Теперь пусть Сталин поцелует Ленина!
И так множество раз.
Светлана Сталина окончила Академию общественных наук и во второй половине 50-х годов работала там же, где и я, в Институте мировой литературы АН СССР. В 1957 году в институте праздновали годовщину революции. После официального доклада был концерт. Актёр МХАТа изображал Ленина. Зал аплодировал. Я взглянул на Светлану. Её лицо выражало презрение, которое я объяснил так: «Вчера вы поклонялись моему отцу, сегодня попрали его, но нисколько не изменились: вам всем также нужен кумир».
Умер Сталин. За грехи ему предписали быть в аду, но поинтересовались, в какой он хочет ад — капиталистический или социалистический. Сталин не задумываясь ответил: «В социалистический — там наверняка будут перебои с топливом».
Ведут Сталина по аду и предлагают выбрать себе кару. А черти кого жарят, кого дубасят. Морщится вождь. Вдруг видит — Берия с кинозвездой на коленях. И закричал Сталин: «Хочу такую кару!» А ему говорят: «Нет, это кара для кинозвезды».
По случаю смерти Сталина в редакции «Литературной газеты» организовали митинг. Литератор Бершадский, незадолго до этого уволенный с работы и исключённый из партии как космополит, пришёл в родной коллектив и рыдал в углу. Симонов произнёс речь о том, что главная задача советской литературы — отобразить и раскрыть во всём величии образ Сталина. На основе этой речи журналист Марьямов написал передовую.
Когда передовая была напечатана, Симонова вызвал секретарь ЦК Пётр Поспелов — ещё вчера верный сталинец — и устроил разнос за эсеровщину и культ личности.
Силой колдовства Крошка Цахес отчуждал талант и успех окружающих. Урод, он мог увлечь красивейшую женщину. Бездарность, он присваивал самую мудрую мысль, и мудрец становился его интеллектуальным слугой.
Сталин был Крошкой Цахесом, который помножил экономический потенциал страны на талант её народа и сделал это своим достоянием. Талант композитора Шостаковича или прозаика Алексея Толстого, певца Лемешева или танцовщицы Лепешинской, физика Капицы или лётчика Громова как бы становился гранью личности Сталина — лучшего друга советских композиторов, писателей, учёных, лётчиков… Так тщедушный рябой старик с прокуренными усами стал богом, повелевающим всеми, и все славили бога: «Спасибо товарищу Сталину!» К счастью, чарам приходит конец не только в сказках.
Бурбоны ничего не забыли и ничему не научились.
В 1974 году один мой знакомый спросил у Вячеслава Молотова:
— Как вы относились к ситуации, сложившейся после XIX съезда? Ваша жена была арестована, вас не ввели в Бюро Президиума ЦК, Сталин сказал о ваших бухаринских ошибках конца 30-х годов. Видимо, вас ждал арест.
Молотов сухо ответил:
— Революции без жертв не бывает. Лес рубят — щепки летят.
— Жертвы революции — это люди, погибшие от рук врагов, погибшие от рук своих — это жертвы произвола.
Молотов повторил:
— Революции без жертв не бывает. В 1937 году Сталин сделал великое дело — уничтожил 5-ю колонну.
Фанатик — человек, удваивающий усилия в борьбе, когда цель борьбы потеряна.
Маленький мальчик спрашивает у матери, показывая на пароход: «Мама, кто такой Сергей Есенин?»
Вмешивается боцман: «Откуда твоя мама может знать, что „Сергей Есенин“ — это бывший „Лазарь Каганович“?»
В 1989 году последний из могикан сталинского окружения Лазарь Каганович сказал: «Сталину не хватило десяти — пятнадцати лет, чтобы привести наш народ и всё человечество к полному и окончательному благоденствию».
В начале 60-х годов в театр пришёл давно поверженный Молотов. И всё же администратор суетится, старается прислужить и спрашивает: «Скажите, а Лазарь Моисеевич к нам не собирается?»
Кагановича комично выбросили из памяти истории: издали указ о переименовании Московского метрополитена имени Л. М. Кагановича в Метрополитен имени В. И. Ленина в связи с тем, что в Ленинграде построено метро, которое названо именем Ленина. Имя Кагановича дали станции «Охотный ряд», которую затем переименовали в «Проспект Маркса».
В семидесятых годах Пантелеймон Пономаренко был не у дел, по крайней мере, не у больших. Его кабинет украшали два бюста Сталина, одна скульптура и один портрет в полный рост в форме генералиссимуса. В таком окружении жил этот человек, который больше всех ненавидел Берия, чуть не посадившего его, и Хрущёва, сместившего его с высоких постов: он был министром культуры и выступал с антисталинскими речами, а закончил в 1962 году послом в Голландии. Там он слишком рьяно пытался вернуть пару, попросившую политического убежища: самолично вступил в рукопашную с невозвращенцами и полицией, что никак не соответствует статусу посла, — и вынужден был уйти на пенсию.
Матвей Шкирятов был одной из немногих узких щёлок, сквозь которые осуществлялась связь Сталина с внешним миром. После смерти Сталина Шкирятов сжёг все оставшиеся после него бумаги и ушёл на пенсию. Если его расспрашивали о репрессиях или выражали сожаление об уничтоженных документах, он либо отмалчивался, либо говорил: «Так партия велела». Шкирятов пережил своего хозяина лишь на три года.
В 30-х годах Рудольф Хмельницкий был адъютантом Ворошилова. Когда после смерти Сталина, уже в чине генерала, он заходил к Ворошилову, тот наливал по рюмочке и доверительно предлагал:
«Выпьем за товарища Сталина».
Старый советский дипломат сказал в 1978 году: «Нам нужен новый Сталин, чтобы справиться с диссидентами».
В начале брежневского периода в Грузии происходило какое-то литературное действо. Закончилось оно застольем. Тамадой был секретарь республики по идеологии. Он предложил тост за Сталина. Встала Белла Ахмадулина, сняла туфли, швырнула их в тамаду и босиком ушла из зала.
Во время поминок по своей матери, на которых присутствовало много генералов и маршалов, скульптор Вучетич поднял тост за помин великого человека — Сталина. Воцарилась тишина. Жена Вучетича сказала: «Вот так всегда, на этом месте возникает неопределённость». Встал писатель Василий Сухаревич и сказал: «Никакой неопределённости нет. Я пью за постановление ЦК о культе личности, которое внесло ясность в эту проблему».
Хожу вдоль забора ближней дачи через четверть века после смерти Сталина. Зелёный деревянный забор почти в три человеческих роста. Некоторые доски прогнили. Странно, что вождь так боялся за свою драгоценную жизнь и прятался за деревянным забором. Система охраны основывалась не столько на технической, сколько на живой силе — солдаты, заставы… Что на этой даче сейчас — не совсем понятно. Какая-то жизнь, скрытая и жалкая. Дорожки пусты. Вечерами вдоль них горят фонари. В глубине огоньки дома. Со стороны шоссе прочный забор, железные ворота, большое помещение пропускной службы — всё зелёного цвета. К этой собственно сталинской территории примыкает столь же обширная и тоже огороженная забором другая — здесь располагались охрана и обслуга, казармы для солдат, домики для офицеров, ангары для маленьких танкеток, гаражи. Можно было держать серьёзную и длительную оборону. Между этой зоной и забором сталинской дачи буферная территория — лесополоса и небольшая речушка, через которую переброшен мост. Ходить сюда не имели права даже охранники, только те, что шли в наряд, или обслуга, идущая на дежурство.
Прямо на дачу Сталина из Москвы была когда-то секретно подведена одноколейная ветка метро. Эта линия так и не включена в систему коммуникаций, и люди ездят в отдалённый район Матвеевское в переполненных автобусах.
Иду вдоль забора, заглядываю в щели, встречаю какого-то человека, вероятно, служителя, который, кажется, собирается в нарушение святых распорядков лезть через пролом в заборе. Спрашиваю, притворяясь незнающим что там такое? Незнакомец бурчит: «Гуляешь здесь и гуляй». Бывшую территорию для охраны окружает новый железобетонный забор. Новый век, новая техника отгораживания от мира. Там спецбольница для второстепенных работников какого-то высокого ведомства. У главного входа стоит милиционер и работает бюро пропусков, но есть и неохраняемые входы, и я порой забредаю на эту заповедную и действительно удобную для прогулок территорию.
Фарисейство как политическая повседневность возникло в нашей стране со Сталиным. В отличие от Гитлера, не скрывавшего своих чудовищных намерений — установить господство истинных арийцев, превратить славян в рабов, уничтожить евреев и так далее, Сталин обещал: «Мы не дадим крови нашего Бухарчика» — и убивал его; определял, что за антисемитизм полагается расстрел, — и раздувал космополитическую кампанию; провозглашал равенство всех — и высылал целые народы; заверял, что сын за отца не отвечает, — и сажал детей в лагеря… Вирус фарисейства вошёл в плоть и кровь и соратников, и наследников, и даже противников Сталина.
Сын за отца не отвечает.
Яблоко далеко от яблони не катится.
Выйдя из лагеря после смерти Сталина, сын погибшего политического деятеля Томского женился на Светлане. Они вместе учились в школе, и их связывала взаимная симпа-тия. Однако не прошло и полугода, как Томский бросил Светлану, сказав, что женился только для того, чтобы отомстить за своего отца.
Говорят, после смерти Сталина от него осталось две смены белья, пара сапог и несколько кителей — всего на сумму шестьдесят рублей по теперешнему курсу и деньгами четыре рубля сорок копеек.
Существует слух, что у Сталина был огромный капитал в швейцарском банке. Первый взнос он сделал якобы ещё в 1926 году, во время голода в Поволжье. Говорят, Светлана была как-то приобщена к этим деньгам: то ли владела шифром, то ли значилась наследницей. По ходатайству Косыгина ей было разрешено поехать в Индию хоронить на родину мужа-индуса. Из Индии она бежала в Америку и перед этим наведалась в Швейцарию. Вряд ли она решилась бы эмигрировать без денег.
Покинув родину, Светлана создала для репутации отца необратимую ситуацию. По законам Сталина, эмиграция — предательство и он, отец, отвечает за предательство дочери.
В перерыве между двумя эмиграциями Светлана очень ссорилась с сыном. Это бы не беда, чего не бывает в семье, но вот поступала она при этом как истинная дочь своего отца: писала Куда Следует, что её сын антисоветчик и его необходимо арестовать.
Светлана бежала за рубеж и опубликовала там книгу о своей жизни и об отце. Один её бывший поклонник, не зная, что там о нём написано и написано ли вообще, на всякий случай бегал в инстанции и обливал свою возлюбленную помоями.
На Арском (Ершовом) поле — кладбище Казани. Здесь могила Василия Сталина. Небольшой чёрного мрамора памятник с надписью: «Василий Иосифович Джугашвили. 24 марта 1920–19 марта 1962». Справа ниже: «Единственному от М. Джугашвили». Это первая жена, Мария Григорьевна, мать его двоих детей. Говорят, что сначала было: «Василий Иосифович Сталин».
Жил Василий на улице Гагарина, получал пенсию, пьянствовал. Когда умер, приехала жена, но её не допустили. Стали собираться люди. Милиция оцепила улицу и увезла гроб. В похоронах никто не участвовал. Жена с детьми приезжала на кладбище потом.
В верхней части памятника в небольшом овале был барельеф — профиль Василия. Кто-то стрелял в него, и сейчас барельефа нет. Хотя «сын за отца не отвечает», худо быть сыном убийцы миллионов людей. Василий был генералом авиации, а судьба безрадостная и кончина бесславная.
Летом 1977 года в Грузии во время празднования юбилея Важа Пшавелы сын Якова говорил, что их семью хотели истребить. Светлане Иосифовне звонили бывшие репрессированные и угрожали расправой, поэтому она вынуждена была уехать в Америку. Василия Иосифовича довели. Одну из внучек Сталина упекли в психиатрическую больницу. Делается даже некоторый намёк на политический характер её госпитализации и утверждается: «У нас в роду сумасшедших не было».
Нельзя сказать, что судьба потомков Сталина счастливая. Но разговоры об их преследовании — ложь. И если что-то у них неблагополучно, то виной тому проклятье самой истории, которое висит над именем их отца и деда. И если можно уйти от судьбы, то от кармы уйти нельзя.
Окажись в нашем плену сын Гитлера, приказал бы Сталин убить его? Никогда в жизни. Он берёг бы его как политическую валюту. Почему же мы должны верить в то, что Якова Джугашвили убили немцы? Больше похоже, что это сделал его папаша. Ещё в 1943 году на фронте поговаривали о том, что смерть Якова стоила кому-то из лагерного начальства карьеры и кому-то жизни, а убили его чекисты, специально в лагеро заброшенные.
Собаки и вожди родства не знают. Расправились со своими сыновьями и Иван Грозный, и Пётр I. Видимо, товарищ Сталин тоже. Из страха, что Якова заставят сделать ка-кое-либо заявление, которое будет иметь политически-пропагандистский эффект.
Прощайте, годы безвременщины.
Сталин попросил у своих предшественников рекомендацию в рай. Иван Грозный отказал: «Я своих врагов убивал, но в лагерях не мучил». Пётр I отказал: «Я открыл окно в Европу, а ты его закрыл». Александр II отказал: «Я раскрепостил крестьян, а ты их закрепостил». Екатерина II дала, так как вообще редко отказывала.
Сталина положили в Мавзолей, рядом с Лениным. Знаменитый парикмахер из Центрального Дома литераторов Моисей сказал: «Как в коммунальной квартире. Но жировка выписана всё-таки на одного».
Как-то году в 37-м, придя на Красную площадь, ребёнок спросил у матери: «А почему Мавзолей только Ленина, а не Ленина — Сталина?» Мать в ужасе зажала ему рот.
Грузин приехал из Москвы и рассказывает: «Положили нашего дорогого Сосо в Мавзолей. Лежит. Смотрю, не один лежит. Подхожу, не могу понять, кто рядом лежит. Присматриваюсь: так это же его орден Ленина в натуральную величину!»
Когда Сталина захоронили в Мавзолее, Ленин сказал: «Никогда не думал, что ЦК подложит мне такую свинью».
Мжаванадзе поручили выступить на XXII съезде с предложением вынести Сталина из Мавзолея. Мжаванадзе «заболел» и на съезд не явился. Эта тяжёлая миссия пала на Джавахарнадзе. Он выполнил её, а вскоре в Грузии сожгли его дом.
Ленин предложил большевичке Лазуркиной работать с детьми.
Она ответила:
— Я не умею, Владимир Ильич.
— Меня тоже никто не учил управлять государством, — сказал ей Ильич, и она согласилась. Это было в начале 1922 года. Тут Сталин назначил её мужа на работу в Петроград, а ей посоветовал:
— Ты женщина красивая — оставайся в Москве. Мы тебе другого мужа найдём.
Идёт Лазуркина грустная. Крупская спрашивает:
— Что у тебя, Соня, случилось?
— С мужем разлучают.
— Ничего, я попрошу Владимира Ильича.
Мужа Лазуркиной оставили в Москве. Сталин упрекнул:
— Наябедничала?
— Нет, меня спросили — я рассказала.
— Ладно. Принеси карточку вместе с мужем. Опубликуем в газете и подпишем: «Самая дружная и крепкая коммунистическая семья».
Во второй половине 30-х мужа Лазуркиной арестовали. Во время допроса он дал следователю пощёчину и получил пулю. Его тело выбросили из окна, имитировав самоубийство. Лазуркина сидела много лет. А после реабилитации выступила на XXII съезде с предложением вынести Сталина из Мавзолея.
— Чем кончился XXII съезд КПСС?
— Выносом тела.
Ленин спрашивает:
— Тут рядом лежал один грузин; Куда он делся?
— Уехал, Владимир Ильич.
— Безобразие. Превратили Мавзолей в гостиницу.
Его вынесли из Мавзолея и похоронили рядом с Фрунзе. Тот спросил: «Куда дальше пойдёте?» Сталин ответил: «Куда пошлёт партия!»
После перезахоронения Сталин обрёл статус перемещённого лица.
На могилу Сталина положили венок: «Посмертно репрессированному от посмертно реабилитированных».
После того как Сталина вынесли из Мавзолея, там видели Хрущёва с раскладушкой. Примеривался.
Пошли слухи, что, когда постановили вынести Сталина из Мавзолея, Молотов тайно переодел Ленина в Сталина, а Сталина в Ленина. Так что в Мавзолее сегодня лежит Сталин.
Воскрес Ленин — и в ОВИР: «В эмиграцию! Всё надо делать заново!»
В Волгоград с того света пришла телеграмма: «С переименованием согласен. Иосиф Волгин».
В 1957 году в Москву приехала польская делегация. Членам делегации предложили осмотреть загородный дом Сталина. Экскурсовод с нештатской выправкой рассказывала: «Последние годы жизни товарищ Сталин не покидал своего дома». Молодой пан Помыкало удивился: «Но я не вижу зала, где заседало Политбюро». Экскурсовод пояснила: «Товарищ Сталин работал индивидуально».
После смерти Сталина на его даче постановили открыть музей. Директором назначили какого-то чекиста, уволенного из органов за пьянство. Через полгода так и не открывшийся музей закрыли, а директора уволили.
У начала Волго-Дона стояло статуя Сталина. Так как она была очень велика, её обсиживали и загаживали птицы, и их помёт стекал по медному лбу. Один изобретатель сконструировал электрическое устройство, убивавшее птиц. Они слой за слоем сыпались на землю вокруг пьедестала и со временем разлагались, распространяя ужасное зловоние. Пришлось от устройства отказаться.
Смотрителем грандиозной медной статуи Сталина состоял отставной полковник. Он влезал по специальной лестнице и чистил загаженные птицами уши и усы вождя. После XX съезда ему перестали платить зарплату, но он продолжал исполнять свои обязанности до тех пор, пока памятник не сняли.
В Туруханском крае, на берегу Енисея, стояла огромное беломраморное изваяние. Его сбросили в реку. И с борта парохода можно было видеть, как в перекатывающихся волнах беломраморный Сталин шевелит усами.
В 1956 году в Тбилиси объявили атомную тревогу и за это время сняли три памятника Сталину. А когда шёл матч Тбилиси — Ереван и весь город был прикован к этому событию, с помощью вертолёта демонтировали ещё один, самый большой. На постаменте остался один сапог. Когда люди пошли после матча домой, они прогнали каменьями рабочего, отбивавшего этот сапог пневматическим молотком. А на следующий день рядом с сапогом появилась маленькая фигурка.
В Кахетии есть духан. Когда посетитель открывает дверь, навстречу ему по рельсам выезжает скульптура Сталина с протянутой в приветственном жесте рукой.
В Телави на холме стоял памятник — Сталин с Мамлакат на руках. Каждый месяц благообразный старик освежал его белой масляной краской. В конце концов множество слоёв краски сделали фигуру бесформенной и трудноузнаваемой, приближающейся к гениальной простоте снежной бабы.
Бюсты Сталина пригодились при освоении целины: вождя брали за уши и плоским основанием бюста утрамбовывали бетон. Так Сталин наконец реально послужил строительству новой жизни.
Снятые в Москве памятники отвозили к Калуге и с машин сваливали в реку.
В Подмосковье, около Фирсановки, был памятник: Ленин и Сталин сидят на скамейке, и Ленин обнимает Сталина. После XX съезда Сталина убрали, остался Ленин, обнимающий пустоту. Люди садились на место Сталина и фотографировались на память в объятиях Ленина.
Во второй половине 30-х годов Троцкий говорил, что на месте памятников Сталину люди поставят памятники жертвам сталинизма.
В Москве в одном подвале на всякий случай хранится целая армия изваяний Сталина.
Несколько лет после 1956 года огромная фигура Сталина из красного мрамора валялась в зрительном зале закрытого московского кинотеатра. И какая-то артель распиливала истукана на могильные плиты.
В хашную зашёл человек.
— Дайте хаш.
— Хаша нету.
— Как нету?! У вас же написано: «Здесь продаётся хаш»!
— Видишь, портрет Сталина? А где он сам? Нету!
1965 год. Провинциальный городок в Костромской области. В магазине уценённых товаров продаётся бюст Сталина за три пятьдесят.
В 1978 году на ярмарке в Лачинском районе Азербайджана можно было купить — фрукты, ковры, лошадей и гипсовые бюсты Сталина кустарной работы.
1979 год. В поезде «Москва — Баку» немой — а может, и нет — продаёт убогие фотографические календари, складывающиеся гармошкой. В первом — картинки из «Ну, погоди!», во втором — примитивная порнография, в третьем — фотографии Сталина. Бизнес учитывает вкусы потребителей.
В начале 70-х годов студенты Литинститута хевсур и имеретинец повели сокурсников в ресторан «Арагви». Сидя за столиком, хевсур комментировал:
— Это вошёл грузин. А это русский. А это грузины московского разлива. А вон сидят настоящие грузины.
Поэт из Молдавии спросил:
— А что будет, если я скажу: «Да здравствует Сталин!»?
— Слушай, ты будешь у них уважаемым человеком!
Они подошли к компании, и молдаванин воскликнул:
— Да здравствует Сталин!
Грузины выскочили из-за стола, и эксперимент чуть не кончился дракой.
Болгарский поэт Божидар Божилов гостил в Грузии. Возвращался в гостиницу после доброго застолья. У дверей сидел сапожник. Божидар остановился. Приятели-грузины удивились:
— Божидар, что тут интересного? Сапожник как сапожник!
Божидар ответил:
— А может быть, это отец нового Сталина?
Я вижу слишком много освободителей, я не вижу свободных людей… Начнём с того, чтобы освободить самих себя.
…Столько народу погибло по разным обстоятельствам, даровитейшие по жестокости Вождя! — мы, немногие уцелевшие, пережили не только себя, но и других: ведь из нашей жизни исторгнуто столько лет, в течение которых молодые молча дошли до старости, а старик почти до самых границ человеческого возраста.
В чём разница между материалистом и идеалистом! Идеалист верит в бессмертие души, материалист — в посмертную реабилитацию.
В 1956 году Михаила Светлова вызвали в МГБ. Пересматривали дело погибшего в лагере поэта. Следователь спросил:
— Вы знали этого человека?
— Да. Он был хорошим поэтом и настоящим коммунистом.
— Он был троцкистом, за это его и посадили.
— Нет, это я был троцкистом, — сказал Светлов. — А он был настоящим коммунистом.
Следователь попросил у Светлова пропуск, подписал и сказал:
— Идите, идите…
Теоретик ЛЕФа Сергей Третьяков, цельный, революционно настроенный человек, вырос в семье учителя. Друг Маяковского и Асеева, он всегда смеялся над их пристрастием к картам. В 1937 году его арестовали. В тюрьме он выбросился в лестничный проём.
В 1956 году был пересмотр приговора, вынесенного Третьякову. Оказалось, что в его деле нет никаких других материалов, кроме признания самого Третьякова: я, сын богатого помещика, проиграл всё состояние в карты и вынужден был стать иностранным шпионом.
Она пришла в камеру в тапочках и халате. Неделю плакала и молчала. Потом наконец заговорила и рассказала свою историю одной из соседок по камере — Марии Демченко.
Она полячка. В гражданскую войну пришла в Россию вместе с мужем, одним из руководителей армии, помогавшей восставшим крестьянам Галиции. В начале 30-х годов его расстреляли как польского шпиона. А через год она полюбила Агранова, заместителя наркома внутренних дел. В 1937 году его арестовали. Уходя, он говорил: это ошибка. Через несколько дней ей позвонили из тюрьмы и попросили срочно приехать, так как речь идёт о судьбе её мужа, и она в халате и тапочках поехала. Допрос длился сутки. Она должна была подтвердить, что её муж шпион. О её тело следователь гасил папиросы. Она плакала, но не соглашалась. Её повели к начальству. Войдя в комнату, она увидела нескольких человек, и главный из них показался ей знакомым. На этот раз с ней обращались предупредительно, выражали сочувствие и обещали помочь, если она соблюдёт Формальности и подпишет малозначащие бумаги. И вдруг она узнала в начальнике коллегу её мужа, бывавшего у них Дома, и бросилась к нему. Начальник оттолкнул её так, что на отлетела к стене. Её стали избивать, но она ничего не подписывала.
К следующему допросу тактику сменили. Ей сказали, что её муж пострадал из-за неё. У неё тёмное прошлое: первый муж расстрелян, и сама она подозревается в шпионаже. Если она возьмёт на себя всю вину, Агранов будет освобождён. В протоколе она может даже подчеркнуть, что он ничего не знал о её деятельности. Всё это она подписала.
Демченко, бывший директор Партиздата Украины и жена крупного партийного деятеля, осторожно объяснила Аграновой, что её обманули и, оговорив себя, она лишь усугубила положение мужа, так как он, заместитель наркома, зная о «деятельности» своей жены — а по логике органов не мог не знать, — молчал.
И тогда измученная женщина стала биться в железную дверь и требовать, чтобы ей вернули протокол. Её увели, а часа через два приволокли в камеру. Когда к ней вернулось сознание, она опять была у двери, и опять лежала без сознания, и так много раз.
Через неделю Демченко услали по этапу. Агранова дал ей платочек и сказала: «Это будет ваш талисман. Все мы, сидящие в этой камере, погибнем. Но вы должны жить и рассказать правду: что я и мой муж ни в чём не повинны». Демченко унесла этот платочек в ссылку. Через десять лет её выпустили. Она поселилась в Запорожье. Когда в 1947-её арестовали снова, квартирная хозяйка первым делом передала ей в тюрьму платочек Аграновой.
В 1954 году началась реабилитация. Муж Демченко когда-то был секретарём Киевского обкома, и Хрущёв работ у него инструктором. Она написала Хрущёву, и тот её пригласил и сам вернул ей партбилет. Он сказал: «Да, жалко многих хороших людей, — и назвал несколько знакомых имён. — Да, вот ещё личность была — Агранов. Вы его, наверное, не знали». Когда Демченко шла на приём, у неё и в мыслях не было рассказать об Аграновой, её собственный сын ещё не был реабилитирован… Но когда было упомянуто это имя, она уже не могла молчать.
Об одном не сказала Демченко. Что в 1922 году Агранов руководил в ОГПУ подготовкой процесса над эсерами, что он был противником свободной издательской деятельности и по поручению Феликса Эдмундовича занимался высылкой за рубеж цвета русской интеллигенции — Николая Бердяева, Питирима Сорокина, Фёдора Степуна, Николая Лосского и многих других, а также грузинских меньшевиков…
Когда ликвидировали лагерь, возникло много проблем. Кто теперь будет заготавливать лес? Куда девать армию охранников? Что делать со сторожевыми собаками? Но как ни сложно было ломать устоявшийся порядок, постепенно всё вошло в свою колею. Собак, например, раздали местному населению, и они хорошо прижились у новых хозяев. Но прошлое не уходит из жизни бесследно.
Первого мая, когда город вышел на демонстрацию, все волкодавы сорвались с цепей и выстроились вдоль колонн. Отогнать их было невозможно никакой силой. А когда демонстрация закончилась и колонны смешались, они стали свирепо бросаться на людей, загоняя их назад.
В 1957 году участник геологической партии Александр Сенкевич заблудился в горах Тувы. Лошадь вывела его к заброшенному прииску. Уже в полной тьме Сенкевич забрался на последний этаж самого высокого, трёхэтажного дома и уснул. Утром он обнаружил, что вся комната заставлена шкафами. В них хранились дела заключённых, отбывавших здесь свой срок. Дела были почти стандартные: сел по 58-й, работал, умер, либо: «расстрелян», либо: «переведён в другой лагерь».
Посадили Репку. Дедку за Репку. Бабку за Дедку. Дочку за Бабку. Внучку за Дочку. Жучку за Внучку. Кошку за Жучку. Мышку за Кошку… Так вот Мышку реабилитировали.
Руководитель Кабардино-Балкарии Бетал Калмыков с энтузиазмом проводил в своей республике сталинскую политику и уничтожил лучших представителей своего народа, в 1937 году погиб и сам. После смерти Сталина ему, как жертве репрессий, в Нальчике поставили памятник. И в течение нескольких дней в один и тот же час из довольно дальних мест к памятнику приходила собака. Садилась напротив и около часа яростно лаяла, потом спокойно уходила. Местные жители говорили, что это души убитых Калмыковым людей приводили сюда эту собаку.
Арабиста А. В. вызвали в НКВД и сообщили: «Ваш брат арестован за антисоветскую пропаганду. Он говорит, что товарищ Сталин был провокатором царской охранки». А. В. пожал плечами и сказал: «Раз брат говорит, значит, знает». Арабист последовал за братом и провёл в этих местах тридцать лет. Но сочувствия по поводу этого он не принимал. Он говорил: «Мы жили на свободе — говорили что хотели и не участвовали в подлостях. Это вы были в тюрьме».
Бывший работник ЦК, специалист по немецкой литературе Борис Сучков был арестован. Берия хотел получить от него материалы против шедшего в гору Суслова. Сучков материалов не дал. После XX съезда его освободили и с помощью Суслова он стал членом редколлегии журнала «Знамя».
Однажды, придя в редакцию, Сучков пожаловался:
— Ужасно болит голова.
Коллега предложил:
— Хотите, дам анальгин?
— Не поможет… Если бы вы знали, как они били меня по голове!
Как-то в начале 70-х годов Борис Сучков спросил Александра Кривицкого:
— Чего ты боишься больше всего?
— Боюсь оказаться немощным при ясном сознании, — ответил Кривицкий и замолчал.
Сучков сказал:
— Почему ты не спрашиваешь, чего же я боюсь больше всего?
— Сам скажешь: для того ты и заговорил об этом.
Директор Института мировой литературы АН СССР, член-корреспондент, доверенное лицо ЦК и руководства Союза писателей Сучков сказал:
— Я боюсь умереть в тюрьме.
…Есть метод беспривязного содержания скота. Участок пастбища огораживается проволокой, находящейся под невысоким напряжением. Животное подходит к проволоке и ощущает удар тока. Потом ток отключают, но рефлекс не исчезает: ни одно животное не пытается нарушить границы отведённого ему пространства.
Стою на почте, которая находится почему-то на втором этаже тюрьмы. Очередь длинная, душно, время тянется медленно. От усталости опираюсь рукой на какой-то предмет, оказавшийся чашей весов. Это замечает работник почты и поднимает крик. Меня арестовывают и обвиняют в том, что я пытался что-то украсть. Какая-то «тройка» из двух человек допрашивает меня. Объясняю, что я профессор и у меня нет никаких резонов что-либо красть, да и на весах ничего и не лежало, я непроизвольно облокотился. Один из следователей перебивает меня: «Как вы попали в тюрьму?» Всё поплыло в моём сознании. Действительно, как же я оказался в тюрьме? Мои судьи ушли. Я жду приговора и думаю: «Значит, когда я был на свободе, я тоже был в тюрьме, но не замечал этого. Я понял это только оказавшись арестованным. Наверное, эта почта обслуживает всех: и арестантов, и нет. Но ведь Гамлет говорил: „Весь мир тюрьма, и Дания худшее из её подземелий“. Может, я живу в этой Дании, если не могу отличить свободу от неволи, почту, связывающую людей, и тюрьму, отгораживающую человека от остальных…»
Как же глубоко в подсознание вошла несвобода, если снятся такие кафкианские сны.
В 1964 году за публикацию своих книг на Западе арестовали писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Я был в числе шестидесяти двух писателей, подписавших протест против этой неосталинской акции. В начале апреля 1966 года с трибуны XXIII съезда автор «Тихого Дона» клеймил авторов письма: «Мне стыдно не за тех, кто оболгал Родину и облил грязью всё самое светлое для нас. Они аморальны. Мне стыдно за тех, кто пытался и пытается брать их под защиту, чем бы эта защита ни мотивировалась. Вдвойне стыдно за тех, кто предлагает свои услуги и обращается с просьбой отдать им на поруки осуждённых отщепенцев… И ещё я думаю об одном. Попадись эти молдчики с чёрной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а „руководствуясь революционным правосознанием“, ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни! А тут, видите ли, ещё рассуждают о суровости приговора». Съезд бурно и продолжительно аплодировал.
Когда я вспоминаю эти слова, мне трудно поверить, что сказавший их человек был автором «Тихого Дона», показавшим трагедию братоубийства в гражданской войне.
Удивил меня и директор Института мировой литературы Борис Сучков, сам побывавший в тюрьме. Он истерично на меня кричал, а потом объявил, что я уволен. Увольнение не состоялось — видимо, инстанции не хотели дополнительного шума. А разгадка непохожести Сучкова на самого себя, возможно, как раз в том, что, находясь на вершинах жизненного успеха и будучи законопослушным гражданином, он боялся умереть в тюрьме.
Хочется верить, что скоро нам перестанут сниться кафкианские сны и приходить в голову формула страха Сучкова.
Арестовали Синявского. Вызвали тень Сталина и спросили, что с ним делать.
— Это какой Синявский? Радиокомментатор?
— Нет, товарищ Сталин, литературовед.
— Зачем нам два Синявских?
— Выпустили Хемингуэя.
— Сейчас многих реабилитируют.
— За что получил семь лет?
— Ни за что.
— Врёшь. Ни за что меньше десяти не давали.
Фельетонист газеты «Правда» Рыклин рассказывал: «В начале 30-х годов состоялась встреча журналистов с руководителями партии и правительства. В конце её мы коллективно сфотографировались, и я был запечатлён рядом с вождём.
Шли годы, и шли аресты. Хранить фотографии врагов народа было опасно. И я начал резать: брал в руки ножницы и отхватывал то одного, то другого. Вожди и журналисты постепенно исчезали с фото. В конце концов остались только Сталин и я. После XX съезда я отрезал Сталина и остался один».
На закате сталинской эпохи литератор и следователь по особо важным делам Лев Шейнин был арестован. Его допрашивал Рюмин, и Шейнин начал подписывать длинные и пёстрые списки «космополитов». Смерть Сталина вызволила Шейнина из тюрьмы и отправила туда Рюмина.
Шейнин стал одним из руководителей «Мосфильма». Как-то его пригласили в комиссию партийного контроля, и три партследователя, бывшие полковники НКВД, предъявили ему обвинения: скрыл от партии участие в кировском деле и в организации репрессий. Шейнин знал своих бывших коллег и понимал, что объясняться бесполезно. Он написал на сорока страницах покаянное письмо Хрущёву, где вспоминал один эпизод. Берия поручил ему собрать компромат на прокурора Украины Руденко. Шейнин по приезде в Киев первым делом рассказал о полученном задании Хрущёву, и тому удалось выручить Руденко. Письмо растрогало Хрущёва, и Шейнин был спасён.
Есть библейская притча. Грешник попал в ад и взмолился: «Господи, не оставь меня!» И спросил Бог: «А сделал ты в жизни хоть одно доброе дело?» Долго думал грешник и вдруг вспомнил: «Однажды я дал нищему луковицу!» Бросил Бог грешнику луковицу, и за её перья люди вытащили его из ада.
Колхозник говорит: «Вам, писателям, хорошо: в литературе Никита Сергеевич понимает!»
Хрущёв и англичане решили обменяться опытом. В результате в Англии стало две королевы: по промышленности и по сельскому хозяйству, а в СССР половину машин перевели на левостороннее движение.
Будучи в США, Хрущёв сказал: «У нас цензуры нет». Это дало повод Сельвинскому написать эпиграмму:
Сойдя с самолёта в Алма-Ате, Хрущёв воскликнул: «Пламенный привет узбекскому народу!»
Культпросвет — просвет между двумя культами.
На XX съезде Хрущёв получил из зала записку: «Где же вы были при Сталине?» Хрущёв спросил: «Кто это написал?» Никто не ответил. Он сказал: «Вот и я был там же».
Хрущёв любил слова на букву «к», и они сопровождали его в течение всего «славного десятилетия»: культ личности, кукуруза, коммунизм, Китай, Карибский кризис, кузькина мать.
Хрущёв внёс в коммунизм заметный вклад: мягкий знак после «з».
Хрущёв стал предметом ряда эпиграмм Ильи Сельвинского:
Марксизм не курица, в суп не положишь.
— Хрущёв запустил не только спутник, но и сельское хозяйство.
— У нас сажают не только кукурузу, но и недовольных.
Я был в первой делегации московских писателей, посетивших Америку. Попав в один из университетов, мы заглянули в студенческую столовую. Узнав, что мы русские, ребята сняли по башмаку и стали стучать ими по столу.
Звонит какая-то женщина. У телефона Нина Петровна.
— Попросите, пожалуйста, Никиту Сергеевича, я его соученица.
— Соученица?! Да ты что?! Он же никогда не учился!
Решил Хрущёв сам написать свою речь и дал её на консультацию. Суслов сказал: «Идеологически выдержано». Аджубей сказал: «Всё верно, только „насрать“ пишется вместе, а „в жопу“ раздельно».
Снимок Хрущёва на свиноферме среди поросят. Подпись: «Третий справа Никита Сергеевич».
Хрущёв пришёл с внуком в Мавзолей. Внук спрашивает: «Дедушка, а ты здесь будешь лежать?»
Рабочий ест кукурузу. Хрущёв говорит: «Зачем тратишь зимний корм? Переходи на подножный».
Хрущёв захотел познакомиться с главным анекдотчиком страны. Тот пришёл, оглядывает кабинет и восхищается:
— Какая обстановка!
— Скоро так будет в каждом советском доме.
— Одно из двух: или вы будете рассказывать анекдоты, или я!
— Как вам удаётся придумывать анекдоты, когда у нас все всем довольны?
— Этот анекдот не я придумал.
Хрущёв провалился в силосную яму, колхозник его вытащил.
— Ты никому не говори, что я упал — засмеют.
— А вы никому не говорите, что я вас вытащил — пришибут.
— Кто такой Хрущёв?
— Мелкий политик эпохи Аркадия Райкина.
Хрущёв отказался сокращать рабочий день: «Вы и так полдня работаете, а полдня обо мне анекдоты травите».
Воскрес Сталин. Косыгин бежал в Индию, Ворошилов в Китай, а Хрущёв решил пересидеть в кукурузе.
Родила патриотка тройню и назвала одного Никитой, другого Спутником, третьего Родиной. Никита кричит, Спутник — пищит, Родина плачет.
— Почему в магазинах нет обуви?
— Босиком легче догнать и перегнать Америку.
Едет Хрущёв на ишаке, встречается ему Ходжа Насреддин и говорит:
— А какой хороший свинья!
— Это не свинья, а ишак!
— Не с тобой говорю.
— Никита Сергеевич, как вы решились дать обещание построить коммунизм через двадцать лет?
— А я поступил как Ходжа Насреддин, обещавший эмиру за двадцать лет научить ишака говорить. Насреддин рассуждал так: за двадцать лет или я умру, или эмир умрёт, или ишак сдохнет.
— Можно ли в газету завернуть слона?
— Можно, если в ней напечатана речь Брежнева.
Хрущёв сказал: «В вопросах искусства я сталинист».
Хрущёв сказал Эрнсту Неизвестному: «В вас вселились ангел и дьявол. Если победит ангел, мы вас поддержим, если дьявол — уничтожим».
— Так, значит, это картина Фалька. А это что за жопа с ушами?
— Это зеркало, Никита Сергеевич.
— Москва переходит на печное отопление.
— Почему?
— Никита много дров наломал.
А вы, друзья, как ни садитесь
Однажды меня пригласили к Фурцевой на совещание по проблемам драматургии. Драматурги и театральные режиссёры в основном сводили счёты с репертуарным комитетом и театрами. Фурцева комментировала почти каждое выступление исходя из официального рейтинга выступающего. Я выступил с чисто теоретической заинтересованностью, говорил о необходимости развития у нас не только психологического театра, но и интеллектуального, о необходимости осваивать форму художественного мышления Брехта, Дюрренматта, Фриша. Несмотря на то что я был для неё человеком новым, Фурцева виртуозно подхватила новые для неё слова и подчеркнула важность интеллектуального театра и творчества Брехта. И тут истошно завопил драматург Георгий Мдивани: «Мы не должны отступать от наших национальных традиций и поступаться ценностями социалистической культуры! Мы не допустим, чтобы нам навязывали тлетворную буржуазную культуру!» Преодолев минутную идеологическую ветреность, Фурцева с партийной принципиальностью осудила мою попытку свернуть советскую драматургию в болото буржуазного интеллектуализма.
Второй раз я слушал Фурцеву в Центральном Доме литераторов. Она разъясняла, о чём и как нужно писать. Врезались в память такие слова: «Писатели не заметили и не отразили героический труд рабочих, создавших замечательное сооружение — стадион в Лужниках».
Ещё раз я слушал Фурцеву в Институте авиационной медицины. Без бумажки руководители партии и правительства тогда почти не говорили. Фурцева импровизировала. Помню её восклицание: «Дай бог коммунистам хороший урожай!» Развивая тему «догоним и перегоним», министр сказала: «Они там создали свою космическую программу. Но очередной полёт уже дважды откладывался. Теперь он назначен на следующую неделю — даст бог будет неудачным». По залу пробежал ропот. Не моргнув глазом Фурцева уточнила: «Нет, не подумайте, что я желаю американским космонавтам гибели, но я хочу, чтобы мы были впереди».
— Почему Фурцеву назначили министром культуры?
— Чтобы доказать правильность ленинских слов: «У нас каждая кухарка сможет управлять государством».
Вернисаж. Билетёрша требует:
— Ваш билет!
— Я Пикассо!
— Докажите.
Пикассо рисует голубя мира, и его пропускают. Следом за ним идёт Фурцева, и тоже без билета. Контролёрша ей советует:
— Мы только что пропустили без билета Пикассо и вас пропустим, если вы докажете, что вы министр культуры СССР.
— А кто такой этот Пикассо?
— Проходите, товарищ Фурцева!
Члены сталинской гвардии — Молотов, Маленков, Каганович и, как было сказано в официальном сообщении, «примкнувший к ним Шепилов» — выступили против десталинизации страны. На Политбюро Хрущёв был смещён с поста. Но он не хотел сдаваться и с помощью Жукова и военной авиации собрал срочный Пленум ЦК. На членов ЦК участие в деле Жукова произвело нужное впечатление, и Пленум поддержал Хрущёва. Смутьянов отстранили от политики, а в народе возникла загадка: «Какая самая длинная фамилия?» Ответ: «И примкнувший к ним Шепилов».
Козлов, партийный руководитель Ленинграда, в сопровождении весёлой компании катался на яхте по Балтийскому морю и нарушил государственную границу. Появился пограничный катер, и, хотя руководителю море было по колено, офицер задержал яхту и составил протокол. Пока Козлов отсутствовал, кому-то срочно понадобился какой-то документ, открыли сейф, стоявший в его кабинете, и обнаружили в нём большое количество долларов. От огорчений Козлов свалился с инфарктом. Хрущёв сказал: «Выздоровеет — исключить из партии, умрёт — похоронить с почестями». Козлова похоронили на Красной площади.
О членах Политбюро простым смертным мало что известно. Разве что по слухам.
В бытность Полянского первым секретарём Крымского обкома его жена послала шофёра попросить у соседа тяпку. Сосед ответил: «Полянскому подавай золотую, а у меня только железная».
Полянский сопровождал Хрущёва на правительственную дачу. Хрущёв ворчал: «Какая извилистая дорога…» Обратно он ехал уже по спрямлённой дороге, и Полянский стал членом Политбюро. Не знаю его основных функций, но он проявлял большую заботу о культуре. Любимую актрису провёл в народные, поддержал консерваторов в литературе и осложнил и без того нелёгкую судьбу Высоцкого.
Один студент-щукинец женился на его дочери, и многие его сокурсники побывали на свадьбе. Их воображение поразила клумба перед дачей. При строительстве дачи удалось освоить только половину отведённых на неё денег. Когда жена Полянского узнала, что у соседа в клумбу вложены все четыреста тысяч, она приказала свою срыть и разбить снова согласно смете.
А в глубине необъятной дачной территории находился бункер с автономным энергоснабжением, воздухоочистительными фильтрами, запасом продуктов и спецсвязью.
Хрущёва беспокоили и репутация Жукова как народного маршала, и слухи о его бонапартистских замашках. С большой пышностью он отправил маршала с визитом в Югославию и Албанию: крейсер с маршалом на борту сопровождали эсминцы «Бывалый» и «Блестящий». Когда маршал вернулся на родину, его встречал лишь полковник генерального штаба.
— В чём дело? — спросил Жуков.
— Товарищ Маршал Советского Союза, решением Пленума ЦК КПСС вы смещены с поста министра обороны.
— Кого назначили?
— Малиновского.
Ну слава богу, что не Фурцеву.
Никто из соратников Жукова не заступился за него при снятии. Впоследствии, во время застолий, он всегда произносил тост: «В трудную минуту вы предали меня. Однако вы мои боевые друзья, других у меня не будет, и я пью ваши здоровье и успехи».
Микоян написал мемуары «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича».
Юрий Андропов был послом в Венгрии. После успешного подавления венгерского восстания он возглавил в ЦК отдел по работе с соцстранами.
В 50-м году было начато строительство огромного подводного туннеля материк — Сахалин, превращающего остров в непотопляемый авианосец, способный наносить по предполагаемому противнику бомбовые удары. Была пройдена четверть пути. После смерти Сталина туннель был заброшен.
Временные трудности у нас постоянны. Черчилль говорил, что большевики сами создают себе трудности, чтобы их героически преодолевать.
Хрущёв подаёт нищему и говорит:
— Работать надо!
— Так я ведь после работы!
Правительство делает вид, что оно нам платит, а мы делаем вид, что работаем.
Комиссия принимает дом. Чтобы проверить звукоизоляцию один член комиссии ушёл в соседнюю квартиру и кричит:
— Вы меня слышите?
— Мы тебя видим.
После того как Хрущёв ввёл промышленные и сельскохозяйственные совнархозы, пришла женщина в сельскую милицию:
— Муж обещает убить меня молотком.
— Не по нашей части. Вот если бы серпом…
Общее собрание колхоза. Председатель говорит:
— А теперь начинаем дебаты.
Одна колхозница тянет руку:
— Прошу мэнэ пэршу, бо в мэнэ малэнька дытына и мэни далэко ихаты.
Армянское радио спрашивают: «Как найти выход из безвыходного положения?» Армянское радио отвечает: «Вопросами сельского хозяйства не занимаемся».
Черчилль сказал: «Я всегда думал, что умру от старости, но когда Россия, кормившая Европу, стала закупать хлеб, я понял, что умру от смеха».
Эйзенхауэр. Колхозы-то у вас провалились?!
Хрущёв. Зато идея хорошая!
В конце 50-х годов Рязанская область установила мировой рекорд по надою молока. Секретарь обкома Ларионов то ли получил Звезду, то ли стал кандидатом в кандидаты члены Политбюро. В это время я познакомился с юной рязанской конькобежкой, полной гордости за родной край и стремления прославить его ещё и олимпийской победой. Патриотизм, а не мои, почерпнутые из азов йоги рекомендации делать перед забегом трехтактные вдохи, помогла этой спортсменке стать олимпийской чемпионкой.
А потом выяснилось, что мировой рекорд был чистым жульничеством — молоко закупалось в магазинах соседних областей. Секретарь обкома застрелился, а конькобежка исчезла со спортивного горизонта.
Хрущёв предложил скрестить корову с медведем: молоко будет, а кормить не надо — пусть лапу сосёт.
— Как живёте, товарищи колхозники? — шутит Хрущёв.
— Хорошо! — шутят колхозники.
Урожай нынче средний: хуже прошлогоднего и лучше будущего.
Чем собирать урожай, соберём пленум.
Секретарь райкома даёт указание председателю колхоза:
— Направляем к тебе иностранную делегацию. Покажи всё передовое, а пережитки капитализма не показывай!
На следующий день секретарю райкома стало известно, что председатель повёл иностранцев в хлев и показал утопающих в грязи голодных коров. Он стал кричать:
— Ты что наделал! Они же теперь чёрт знает что напишут о нашем сельском хозяйстве!
— Нехай клевещут, — ответил председатель.
Щёкина родилась в начале века в Могилёве в семье врача. В памяти осталось впечатление детства. Поздним вечером стук в дверь. На пороге худенький мальчик: «У меня папа умирает, но у нас нет денег». Врач быстро собирается и спешит к больному. Мальчика звали Марком Шагалом.
Во время революции Щёкина уехала в Германию и стала возлюбленной Фрейда, потом Гитлера, потом Тельмана. Она вспоминала, что в двадцатых годах Тельман и Гитлер часто горлопанили в одной пивной, а потом мирно пили пиво за одним столиком.
Цыганка нагадала Щёкиной, что она поедет на родину и уже никогда оттуда не вернётся. Так и случилось. В 1934 году она поехала в Москву к умирающему отцу, а о возвращении в Германию не могло быть и речи.
В 1966 году в стенгазете Института философии в связи с очередными академическими выборами появилась «афтобеография Полупортянцева» — плод коллективного творчества нескольких философов (насколько мне известно среди них были Эвальд Ильенков и Эрик Соловьёв). Впоследствии Полупортянцев стал героем и других сюжетов. Все они ходили в списках, неизбежно подвергаясь фольклорной обработке. Привожу «афтобеографию» в том виде, в каком она попала ко мне. Орфографию сохраняю.
«Вышел я из народа. До 1937 года жил тихо без повышений. Опосля впоследствии вакантных мест сделался по рекомендации мово свекора Тимофеича начальником отдела кадров. В этом году назначен приказом замдеректором НИИБЕЛЬМЕСА. Был (под руководством самого товарища Повапленного) перспективным работником, наушным сотрудником. В том году по рекомендации свекора Тимофеича сделался приказом дохтором и получил силу авторитета в глазах разлагольствующих фелософов, наставляя их бдить и блюсти.
Мною написано очень много афтобеографий, заявлений, приказов и монографий. Главные труды следовающие:
1. „Империалиствующие империалисты“ (8 стр., издание НИИБЕНИИМЕ, 1931; 2 изд. — „Academia“, 1938; 3 издание — „Наука“, подготовлено к печати в трёх томах).
2. Приказ об отчислении из НИИБЕЛЬМЕСА группки империалиствующих империалистов и примкнувшего к ним аспиранта Семицкого — (22 стр., издание „Academia“, 1938).
3. „Смертоубийцы в халатах“ („Советская культура“ от 3 февраля 1953 года, удостоина Государственной премии в 1953 году).
4. „Вершина мировой философской мысли“ (1950).
5. Ещё одна вершина мировой философской мысли (1951).
6. „Эльбрус философской мысли“ (1952).
7. „Памир (Крыша мира) философской мысли“ (совместно со свекором моим Тимофеичем; рассыпана в 1953 году).
Опосля этого по случаю инсульта находился в творческом отпуске. Вернувшись к работе, написал:
8. „Кукуруза как вершина философской мысли“ (рассыпана в 1964 году).
Опосля этого по случаю скоропостижной старости и очередного предынфаркта находился в академическом доме для престарелых „Широкое“. Там написал:
9. „Кукуруза как пример волюнтаризма и волюнтариствующего субъективизма“ (ноябрь 1964).
10. „Экзистенциализм Сартра и проблема ценностной ориентации“ (1965 год совместно с т. Мыслявченко).
И всего этого я не стыжусь. В трудных условиях обостряющейся классовой борьбы благодаря указаниям соответствующих органов моя творческая мысль развивалась и крепла.
Предлагаю избрать меня академиком, потому что мне уже больше 55 лет».
Штирлиц встретил Бормана.
— Хайль Гитлер, партайгеноссе!
— Полно юродствовать, Исаев.
Самым знаменитым разведчиком второй мировой войны принято считать Зорге, который, находясь в Японии, узнал и предупредил Сталина о готовящемся нападении гитлеровской армии. И всё же, возможно, не он был величайшим советским разведчиком. Сталин неизменно получал самую секретную информацию о противнике почти одновременно с Гитлером. Это делал кто-то из ближайшего окружения фюрера. Кто? Году в 44-м был арестован руководитель гитлеровской военной разведки Канарис, якобы вплотную подошедший к раскрытию тайной связи со Сталиным второго человека в нацистской партии — Бормана. Если так, то Борман был вторым человеком сразу в двух партиях. После падения третьего рейха о Бормане ходило много легенд. В качестве его убежища называли многие латиноамериканские страны. По одному из наших официальных сообщений, труп Бормана был найден около какого-то моста, ведущего из Берлина на Запад. Борман был в шинели немецкого солдата, и опознать его было нелегко. Настораживает следующее. Несмотря на то что о самоубийстве фюрера советским властям была доподлинно известно сразу же после взятия рейхстага (труп идентифицировал зубной врач), сообщение об этом появилось не сразу. Информация же о гибели Бормана была передана без промедления. Так что фантастическое предание о том, что после войны Борман жил в Советском Союзе, не лишено интереса.
Ребёнка звали Яшей. Фамилия была Шеперштейн. Рожать его матери было трудно, и врач применил акушерские щипцы. Они придали мягкой головке ребёнка замысловатую форму тропического фрукта. Впоследствии жизнь так же насильственно сформировала содержимое этого фрукта.
Яша закончил частную гимназию, и его ждала спокойная жизнь, если бы не революция. Свою трудовую деятельность он начал с тотализатора и благодаря тонким комбинациям разбогател. Но мошенничество раскрыли, и он был выслан в Бодайбо, на Ленские золотые прииски. Ещё не восторжествовала всеобщая государственность, и Яков, вместо того чтобы добывать драгоценный металл, писал книгу «Во внутренней тюрьме ГПУ (Записки заключённого)». Из Бодайбо он вернулся уже Яковом Эльсбергом и был назначен секретарём Каменева, низведённого с партийных вершин и занимавшего пост директора издательства. Эльсберг обслуживал одновременно и своего шефа, и учреждение, интересовавшееся каждым шагом этого шефа, и шефскую жену, содействуя её опасной связи с малоизвестным кинорежиссёром, заодно проверявшим информацию, которой снабжал важное учреждение Эльсберг. После расстрела Каменева он стал консультантом Берия по вопросам культуры. Эта деятельность стоила жизни Исааку Бабелю и привела в лагерь историка Аркадия Штейнберга. Эльсберг получил Сталинскую премию за книгу о сатире. Когда после XX съезда Штейнберг был освобождён, Эльсберг встретил его букетом белых роз.
Одного из немногих, его наказали за доносительство в крупных размерах, исключили из Союза писателей и редколлегии «Вопросов литературы». Из заведующего сектором теории Института мировой литературы он превратился в простого сотрудника этого сектора. Он не ходил в кино — боялся темноты. Однажды поздно вечером на улице кто-то сильно толкнул его, и он, грузный, прихрамывающий упал на мостовую, сломав ногу. Вскоре он умер.
Первый полёт в космос был событием эпохальным. Вокруг него не могло не возникнуть множества легенд. Говорили, например, что все человеческие параметры полёта — влияние на организм невесомости и перегрузок, проблемы жизнеобеспечения — отрабатывались на группе солдат. И что один из них во время эксперимента протёр кожу чистым спиртом и, оказавшись в барокамере, насыщенной кислородом, заживо сгорел.
Много легенд уродила неожиданная смерть Юрия Гагарина.
Говорили, что он был взят на летающую тарелку.
Рассказывали такую историю. Будто Брежнев пригласил его к себе на дачу. Они пили хорошее вино и разговаривали о проблемах покорения космоса. Гагарин сказал, что полёт Комарова не подготовлен. Брежнев подчёркивал поэтическое значение полёта. Гагарин ответил, что человеческая жизнь выше политики. Брежнев выругался, Гагарин плеснул ему в лицо вином и ушёл, а Брежнев распорядился поместить первого космонавта в сумасшедший дом, где он провёл все эти годы и умер в 1990 году.
У меня есть собственная версия гибели Гагарина.
Известно, что незадолго до этой трагедии Юрий Гагарин из лихости прыгнул со второго этажа, и всё обошлось бы благополучно — для лётчика это нетрудно, — если бы он не зацепился за провод и не упал головой, разбив лоб. Открывался очередной съезд партии. Присутствие первого космонавта было обязательно. Лучшие гримёры наложили на его лоб грим, и покоритель космоса предстал перед миром со своей прекрасной улыбкой.
Ну, а через некоторое время — это уже официальная версия — во время тренировочного полёта Юрий Гагарин и пилот Серёгин врезались в лес километрах в ста пятидесяти восточнее Москвы.
Связь между этими двумя событиями подсказывает мне сюжет одного из рассказов Норберта Винера. В каком-то городе действовала банда, возглавляемая жестоким и очень хитрым человеком, поэтому бандиты были неуловимы. Однажды они разорили дом знаменитого нейрохирурга и убили его семью. А вскоре главарь получил ранение в голову. Его привезли к этому врачу и под страхом смерти велели спасти. Хирург провёл искуснейшую операцию и вернул жизнь человеку, убившему его близких. Главарь поправился, бандиты вернулись к прерванным занятиям — и на первом же деле попались, так как действовали крайне неосторожно. Это произошло потому, что, проводя операцию, хирург сознательно повредил ту часть мозга в лобной пазухе, которую Винер называет центром осторожности и где находится извилина, связующая мысль и действие.
Я думаю, что неудачный прыжок Юрия Гагарина и привёл к нарушению его центра осторожности, иначе трудно объяснить, почему он, опытный лётчик, летел в плохую погоду на бреющем полёте, пренебрегая элементарной безопасностью.
Восточная мудрость гласит. Если у тебя нет ума в двадцать лет — уже не будет. Если у тебя нет денег в тридцать — уже не будет. Если у тебя нет славы в сорок лет — уже лет не будет. Ум к моему поколению пришёл после тридцати (после двадцатого съезда), да и то не сразу. И остальное тоже запоздало.
Узнав, что в Англии запретили публичные дома, молодой поэт Дмитрий С. сказал:
— Капитализм утратил своё единственное преимущество перед социализмом.
Дети посмотрели фильм об Отечественной войне. Учительница спрашивает:
— Ребята, что вам больше всего понравилось?
— Больше всего нам понравились эти два наркомана.
— Какие наркоманы?..
— Ну, когда усатый с трубкой говорит другому: «Мне, товарищ Жуков, ваш план не нравится».
В годы оттепели молодёжь, вкусившую свободы, норовили обуздать. Боролись с джазом, узкими брюками. (Хотя когда Хрущёв поехал на заседание ООН, ему сшили костюм по моде — с узкими брюками.) Было запрещено появляться на телеэкране людям с бородой. Каково было бы нашим основоположникам, захоти они выступить перед поверившим им народом?
Блудных сыновей не было. Блудило отечество.
В ГУМе потерялся ребёнок. Милиционер его утешает:
— Ничего, сейчас объявим по радио, и родители твои найдутся.
— Объявите, пожалуйста, по Би-би-си, мои родители другого радио не слушают.
Воспитательница рассказывает в детском саду: «Наша Родина — самая прекрасная в мире. В Советском Союзе трудящиеся живут счастливо: у них всё есть, всё им принадлежит. У детей много игрушек». Ванечка расплакался: «Хочу в Советский Союз!»
До восьми лет Доминиан Бретель жил в Испании. Во время гражданской войны вместе с другими детьми его вывезли в Советский Союз, где он окончил школу, институт, потом женился на такой же, как он, русской испанке. Чем больше Доминиан привязывался к своей второй родине, тем старательней соблюдал традиции Испании. Родилась у Доминиана дочь, и он пошёл в загс зарегистрировать её. Девушка стала заполнять метрику.
— Имя?
— Анна-Мария.
— Вы что, до сих пор не выбрали?
— Нет, я выбрал.
— Значит, жена возражает?
— Нет, и жена согласна.
— Ну так говорите, что вы там выбрали. Советую Анну, а то Маш в этом году уже много.
— Я хочу записать имя Анна-Мария.
— Такого имени нет.
— Это у вас, у русских, нет, а у нас, испанцев, есть.
— Я не могу двумя именами назвать одну девочку.
— Но у неё живы обе бабушки: Анна — моя мать и Мария — мать моей жены, и по нашим обычаям нужно отдать им долг обеим.
— Родите вторую девочку. Ну так какое имя?
— Анна-Мария.
— Я вам русским языком объясняю, что одну девочку я могу зарегистрировать только одним именем — такой порядок.
— А у нас такой обычай.
— Ну как хотите.
— До свидания.
Прошло три месяца, и Доминиана навестил участковый и напомнил:
— Новорождённую положено занести в книгу актов гражданского состояния — такой порядок.
— Я не против порядка, наоборот. Только девушка никак хочет записывать имя Анна-Мария, а на другое мы с женой не согласны.
— Не положено, конечно, двумя именами называть, но если их посчитать за одно, то можно оформить.
Наутро Доминиан отправился в загс. Молча девушка вписала злополучное имя и спросила:
— Как вас зовут?
— Доминиан.
— Значит, Анна-Мария Доминиановна.
— Постойте! При чём тут я?
— Здрасьте, так вы ещё и не отец. Что же вы нам голову морочите!
— Нет, я отец, но у нас на втором месте стоит имя деда девочки. Нужно записать: Анна-Мария Хуана.
— При чём тут Хуана? По отчеству ваша дочь Доминиановна.
— Если записать так, то по-испански это будет значить, что моя дочь доводится мне внучкой.
— Как хотите, только без отчества я ребёнка не запишу.
Прошло ещё полтора месяца, и снова к Доминиану пришёл участковый.
— Только из уважения к товарищу испанцу я не накладываю штраф за нарушение. Что же касается отчества, в конце концов, кто отец девочки — дело семейное. Записывайте, как хотите.
Снова пришёл Доминиан в загс. Девушка записала в графе «отчество» «Хуана» и спросила, на отцовскую или материнскую фамилию записывать девочку.
— На обе, — ответил Доминиан. — У нас обычай.
Девушка задохнулась от возмущения:
— А если ваша дочь совершит преступление, под какой фамилией её искать?
— Почему моя дочь станет совершать преступление? Запишите, пожалуйста: Бретель-Герра.
— Ну уж нет!
Через полмесяца участковый вручил Доминиану поверстку в Главное управление. Там с ним беседовал генерал.
— Что у вас там за история?
Доминиан подробно рассказал. Генерал терпеливо слушал и возразил только в конце:
— Но ведь сегодня и казах, и киргиз имеют в паспорте отчество.
— Но зачем советской милиции русифицировать ещё и одного испанца?
— Разве у испанцев нет отчества? Как вы, например, называете Долорес Ибаррури?
— Так и называем, Долорес, без всяких отчеств.
— Но это же неуважительно.
— Выходит, что и вы её не уважаете. Вы же сами только что назвали её Долорес.
Генерал сдался. И назвали девочку Анна-Мария Хуана Бретель-Герра.
«Жизнь ушла в половую жизнь, как вода уходит в сок» — мрачная шутка 60-х годов.
Доцент Тёмкин решил уйти от жены. Жена пожаловалась в партком. Тёмкин объяснил своё намерение изменой жены. Партком поручил доценту Оголтелову изучить обстоятельства дела. Через неделю Тёмкин застал Оголтелова у себя дома и обвинил его в моральном разложении. Оголтелов объяснил парткому, что изучал моральный облик жены Тёмкина. Ему вынесли выговор. Он сказал, что это первый случай в истории партии, когда коммунист получает выговор за самоотверженное выполнение партийного задания.
— Как советской женщине приобрести хороший гардероб?
— Одеваться в кредит, а раздеваться за наличные.
Приехал в Ереван репатриант, шёл по улице, попал в канаву, сломал ногу и стал возмущаться:
— Неужели опасное место нельзя обнести красными флажками?
У него спросили:
— А когда вы пересекали границу Советского Союза, вы красные флаги видели?
Директор посмотрел анкету и говорит:
— Мы бы вас взяли, но нам нужен человек со знанием математики.
— Я окончил мехмат.
— Нужны знания по физике и химии.
— Я окончил также физико-химический факультет.
— У нас связи с зарубежными фирмами.
— Я говорю на трёх европейских языках.
— У нас филиал в Таджикистане.
— Я знаю таджикский.
— Долго ты будешь надо мной издеваться, жидовская морда?
Однажды некий инструктор в шутку написал заявление: «Прошу выдать со склада ЦК ВЛКСМ 50 килограммов эмоций для улучшения комсомольской работы». Заведующий хозяйственной частью ЦК наложил резолюцию: «В случае наличия на складе выдать 25 килограммов».
В 50-х годах мой приятель был одним из крупных работников ЦК ВЛКСМ. Там бытовала такая рассказка.
Четырёх крыс долго морили голодом, а потом посадили в одну клетку. Крысы разбежались по углам, поднялись на задние лапы и стали быстро перебирать передними. Вскоре одна из них обессилела и рухнула. Тут же изголодавшиеся товарки разорвали её на части. Потом они прыгнули по своим углам и снова заняли оборонительную позицию.
На вопрос «Как дела?» в ЦК ВЛКСМ отвечали: «Перебираем».
В 1957 году писательница Анна Баркова была посажена на десять лет за антисоветизм.
Реформатор и перестройщик XIX века Александр II отменил крепостное право. Это было новое мышление. Однако вскоре крестьян в деревнях усмирили, «Современник» приостановили, Чернышевского арестовали. Трудно насаждать демократию в России. Даже у Герцена есть консервативная идея: нельзя освобождать людей снаружи больше, чем они свободны изнутри. Я же полагаю, что внешнее и внутреннее освобождение человека должны соревноваться между собой в глубине и силе.
Сталин вернул крепостное право: запретил перемещение по миру и даже общение с миром, отнял у крестьян паспорта, лишил возможности распоряжаться землёй, орудиями труда, произведённым продуктом. После смерти Сталина постепенно — с историческими откатами — шло ослабление крепостнических зависимостей.
Самый длинный анекдот: принятая на XXII съезде КПСС программа строительства коммунизма.
Ввыступая на высшем партийном форуме, академик Юдин брякнул: «…партия Ленина — Сталина». Спохватился и стал рассуждать о том, что до революции после такой оплошности стрелялись, но сейчас новое, демократическое время, и оно простит оговорку.
Не вспомнил академик более близкие времена, очень даже строгие.
Старушка из Базанчи услышала, что летает спутник Земли с первой космической скоростью, и поинтересовалась:
— А от Нальчика до Базанчи он может долететь?
И была очень удивлена, что может.
Хрущёв решил выпустить новый заём и предложил Рабиновичу тысячу рублей за его название.
— Мало, — сказал Рабинович.
— Пятнадцать тысяч.
— Мало.
— Двадцать тысяч.
— Мало.
— Это вымогательство!
— Вот вам и название.
— Почему ликвидировали Карело-Финскую республику.
— Во-первых, чтобы улучшить отношения с Финляндии, а во-вторых, потому, что в этой республике жил лишь один финн — фининспектор Финкельштейн.
Виктор Шкловский, Арсений Тарковский, Валентин Катаев, Илья Сельвинский, Корней Чуковский и немногие другие в 50–70-е годы были нитью, соединяющей нас с «золотым» и «серебряным» веком русской культуры. Они несли с собой живую историю вместо того суррогата, который нам предлагал «Краткий курс».
У Шкловского есть понятие гамбургского счёта. Силачи, выступая на арене, нередко только делают вид, что борются всерьёз, — исход поединка определяет коммерция. И лишь раз в году, в Гамбурге, они встречаются для честной борьбы, и каждый равен себе. Гамбургский счёт, по Шкловскому, это реальное достоинство человека без скидки на обстоятельства.
В пору борьбы с космополитизмом Симонов использовал метафору Шкловского, чтобы заявить, что критики-космополиты действовали по принципу двойной бухгалтерии. После этого высказывания Шкловского больше десятй лет не печатали, и он до конца жизни не простил Симонова.
Я слышал от Шкловского такие рассуждения:
«Дорога в великую литературу лежит через великую философию.
Дорога к себе сложна. Нужно найти своё сердце».
Маяковский говорил:
«Я сумел научиться не писать обыкновенных стихов».
Надо дотерпеть: Эйзенштейн снимал «Стачку»: первый эпизод — плох, второй — плох, третий — замечателен.
Платонов говорил: «Я ничего не член».
Трагична жизнь поэта в России. В XX веке тем более. Анны Ахматовой — особенно. Муж расстрелян. Сын сидел. Её с высшей — державной трибуны один из лидеров страны втаптывал в грязь. Когда поэт Евгений Винокуров посетовал, что его поносил какой-то критик, Ахматова ответила: «Меня Жданов публично блудницей назвал — и то ничего». Сочинить такую трагическую биографию великой поэтессе могла только советская власть. Каждая деталь этой поэтической жизни полна социального смысла и имеет общекультурное значение.
Арсений Тарковский рассказывал: «Анна Андреевна говорила мне: „Мы с вами ахматовцы, а не цветаевцы“.»
Ахматова относилась к Цветаевой более сдержанно, чем Цветаева к Ахматовой. Цветаева боготворила Ахматову, но иногда прятала это за иронией. После чудного вечера взаимного чтения стихов, обожания, обмена подарками (были отданы чёрные африканские бусы, а взамен — дорогое кольцо) Цветаева сказала:
— Анна Андреевна, вы самая обыкновенная дама из флотского экипажа. (Имелись в виду жёны и дочери морских офицеров.)
Ахматова говорила:
— Когда на улице кричат: «Дурак!» — не обязательно оборачиваться.
Ахматова читала свои воспоминания о Модильяни Тарковскому. Они ему не понравились, и он резко высказался, расстроился и ушёл. Неделю мучился своей нелюбезностью. Через неделю Ахматова позвонила:
— Мы не должны ругать друг друга, мы должны друг друга поддерживать.
Работая над книгой «Поэзия русского империализма», профессор Волков попросил у Ахматовой личный архив Гумилёва. Ахматова сказала:
— А ведь этого Волкова кто-то за человека считает и кто-то вложил паспорт в его волосатую лапу.
В 1962 году члены Политбюро получили текст повести Солженицына «Один день Ивана Денисовича».
На заседании Хрущёв спросил:
— Печатать или не печатать?
Все промолчали.
— Ну, что ж! Будем решать по пословице: «Молчание — знак согласия».
«Один день Ивана Денисовича» Солженицына понравился Ахматовой. О её же «Реквиеме» он сказал: «Это была трагедия народа, а вы пишете о трагедии матери и сына».
Я полагаю, что это высказывание порождено недопониманием особенностей лирического мышления, способного через личную судьбу поэта выйти на эпическое раскрытие судьбы народа:
После публикации «Одного дня Ивана Денисовича» Николай Грибачёв сказал, что Солженицын — яркий метеорит, мелькнувший на ночном небе.
В России поэзия имеет реальное значение и авторитет. В России стоит быть поэтом. За это убивают.
В конце 60-х годов я приехал в Ташкент оппонировать кандидатскую диссертацию. При оформлении в гостиницу мом сопровождающие обнаружили, что защита происходит день моего рождения. И в знак признательности председатель учёного совета подарил мне тюбетейку и изящный блокнот — дневник Ильи Сельвинского, забытый поэтом в ташкентской гостинице. Его уже не было в живых, и с тех пор я храню этот дневник у себя. Вот некоторые выдержки из него.
Когда-то секретарь Краснопресненского райкома Москвы Лиховенков сказал: «Вот тут поэты жаловались, что нельзя писать о любви. Можно писать о любви, нужно писать о любви, но только о любви к товарищу Сталину».
Грибоедов устарел.
Когда человечество начинало учиться языку, первыми, кто стал говорить бегло, были гении. Потом к ним подтянулись таланты. Затем весь народ. Сейчас то же в поэзии. Писал Пушкин, потом Фет, пишет даже Грибачёв. Что же будет дальше?
Шкловский говорил: «У Сельвинского непотопляемость дредноута». Не потянул Сельвинского ко дну и утерянный им дневник с крамольными записями. Попал не туда, куда следует.
Была подготовлена к изданию переписка Чехова и Ольги Книппер. Курировал издание Молотов. Два тома пропустил, а третий запретил: в нём было много очень откровенных, подчас интимных писем. Некоторые из них Молотов лично уничтожил.
Сидит Светлов в ЦДЛ и говорит: «Подумать только, умер Эмма Казакевич. Был плохим еврейским поэтом — стал хорошим русским писателем. Может, и Кочетов когда-нибудь станет хорошим еврейским поэтом?»
Сев за столик в ресторане ЦДЛ, Михаил Светлов пошутил.
— Принесите мне пиво — рак у меня уже есть.
Светлов говорил:
— После моей смерти прошу повесить на моём доме мемориальную доску: «Здесь жил и никогда не работал поэт Михаил Светлов».
Светлов говорил: «Старость — это время, когда половина мочи уходит на анализы».
Однажды Марина Цветаева зашла с Семёном Липкиным в «Националь». Олеша, сидевший с украинским поэтом Леонидом Первомайским, спросил Липкина, кто дама, лицо которой кажется знакомым? Липкин ответил. Тогда Олеша попросил разрешения пересесть к ним. Липкин спросил у Цветаевой. «Конечно, — ответила та. — Пусть Олеша посидит с нами. Мы часто вспоминали его на Западе, и даже называли Набокова вторым Олешей». Олеша с Первомайским пересели, и Олеша прихватил с собой свои полрюмочки коньяку. Видимо, от смущения он стал подшучивать над Первомайским, иногда довольно некорректно. «Вы помните, что нам пора идти?» — спросила Цветаева Липкина, и они ушли, хотя, по его словам, собирались провести в «Национале» весь вечер.
После «Зависти» творчество у Олеши не шло. Он мучился и писал пьесы. Когда очередную отвергли в театре, он схватил рукопись и сказал:
— Пойду и выброшу с моста!
— Тебя посадят! — испугалась жена.
— Тогда сожгу в котельной.
Пошёл и сжёг.
Жена Олеши рассказывала. Приходя к ним домой, Катаев всегда копался в Олешиных бумагах, разбросанных на столе. Таким образом он позаимствовал, например, слово «мовизм». Размахивая черновиками, он говорил Ольге Густавовне: «Он у тебя непутёвый! Вот его дача! Вот его машина! Почему он ничего не заканчивает?!»
Олеша встретил Ласкина у своего дома в Лаврушинском и попросил:
— Зайдёмте на пять минут в Третьяковку.
— Не могу, спешу.
— На пять минут. Ручаюсь, не пожалеете.
Зашли в Третьяковку, прошли в буфет, взяли по сто граммов и закуску — бутерброды с красной икрой — «Пожар, который уже не опасен», как выразился Олеша.
Известно, что Олеша вечно просил взаймы на рюмку водки А вот врач Михаил Цирульников рассказывает, что не раз Юрий Карлович брал у него пятнадцать копеек на бутылку молока.
В преддверии XX съезда у Олеши спрашивали:
— Юрий Карлович, почему вас не посадили?
Ой отвечал:
— Потому что в списке против моей фамилии Сталин синим карандашом поставил галочку.
— Откуда вы знаете, что галочка была синяя?
— Я так вижу.
Определяя судьбы людей, Сталин действительно ставил галочки синим карандашом.
Во время революции родители Юрия Олеши переехали из Одессы в Ровно, которое вскоре отошло к Польше. Связь Олеши с ними прервалась. В 1940 году Западная Украина была воссоединена с Советской, но въезд туда ещё не был свободным, поэтому в Союзе писателей решили дать Олеше возможность увидеться с родителями и предложили ему творческую командировку в Западную Украину. Он сказал: «Я не могу поехать к родителям: у меня нет ни славы, ни денег».
В начале 56-го года писатель Иван Макарьев, друг Фадеева и его коллега по РАППу, вернулся из лагеря. В вестибюле Союза писателей он дал Фадееву пощёчину и сказал: «Ты предал меня! Много лет ждал я этой минуты!» Потирая щёку, Фадеев быстро зашагал по коридору в свой кабинет за дубовой дверью.
Подпись Фадеева была обязательной при аресте любого писателя. Поэтому, когда он покончил с собой, все подумали: вот, больше не смог человек жить с осознанием своей страшной вины. Так думалось, пока не опубликовали предсмертное письмо Фадеева.
В нём досада, что новые правители невежественны, усиливают гонения на литературу и вот уже три года — с марта 1953 по май 1956-го не принимают его. Фадеев сетует, что его не ценили в меру его таланта и обременяли множеством, мелких, ниже его достоинства, поручений. И всё же одна фраза из этого письма дорогого стоит: писателей «низвели до положения мальчишек, уничтожали, идеологически пугали и назвали это — „партийностью“».
Фадеев был важной деталью системы, искалечившей его. Его выстрел — удар по этой системе. Но, к сожалению всего лишь удар сломавшейся пружинки по соседним колёсикам и винтикам. Впрочем, выстрел есть выстрел, смерть есть смерть.
Корней Чуковский рассказывал, что после смерти Ильи Ильфа Евгений Петров выпустил новое произведение. Оно оказалось слабым, и Юрий Олеша пошутил: «one hilf» (по-немецки это игра слов: «без помощи», «без Ильфа»).
Когда Петров обратился к Олеше со словами: «Юра, когда ты отдашь мне тридцать рублей?», Олеша ответил: «Тридцать рублей я тебе отдам скоро, а вот это, — он показал на только что полученный Петровым орден, — ты уже никогда не отдашь Илье».
Морозным днём из московской электрички вышел человек с рюкзаком и устремился по заснеженной тропе. Часа через два он оказался у зимнего дачного домика и постучал. Вышел хозяин, с длинной бородой.
— Александр Исаевич, — сказал пришелец, — мы с вами не знакомы, но я глубокий почитатель вашего таланта. Вот роман Томаса Манна, переводу которого я посвятил мою жизнь. Я хочу преподнести его вам.
Александр Исаевич ответил:
— Благодарю вас, но этот подарок я принять не могу. Зачем мне книга, которую я никогда не прочитаю? Моё время расписано по минутам до конца жизни. Отдайте её тому, кто в ней нуждается.
Человек повернулся и зашагал назад, к станции.
Мы лежали под тентом на коктебельском пляже. Он, наверное даже не знал, кто я. Мы встречались только раз: в начале 1950 года коротали время в беспредметной беседе у кассы издательства «Советский писатель». Когда ему подали ведомость, он спросил: «Почему такие большие вычеты?» — «Подоходный налог плюс бездетность», — объяснила кассир. «Бездетность? Это неправильно». — «Принесите справку, сделаем перерасчёт». — «Хорошо, принесу». Я оказался в такой же ситуации, но со справкой возиться не хотелось — деньги получил. И, признаться, удивился Твардовскому: разница была в какую-нибудь десятку. Но потом решил, что человек, живущий в нашей стране литературным трудом, имеет право быть педантичным.
Нашей встречи Твардовский, конечно, при всей своей цепкой памяти помнить не мог, потому что это я увидел знаменитого человека, а он — начинающего писателя. Тем не менее, оказавшись рядом со мной на пляже и один на один, он воспринял меня как незнакомого знакомца и заговорил о том, о чём говорили все — об «Одном дне Ивана Денисовича». Возможно, ему была интересна реакция молодого литератора. Я с восхищением заговорил о повести и похвалил Льва Копелева, принёсшего её именно в «Новый мир». К моему удивлению, Твардовский не считал Копелева «молодцом», так как тот, оказывается, отдал рукопись не в его, главного редактора, руки, а в отдел прозы, почти как самотёк, где она могла затеряться среди литературных поделок. Несмотря на мои доводы, что Копелев рассчитывал на исключительные достоинства рукописи и на компетентность редакционного аппарата «Нового мира», Твардовский был непреклонен. «Так можно и Достоевского проморгать», — поставил он точку.
Через несколько лет я впервые увидел Солженицына. Мы гуляли по Переделкину с писателем Юрием Пиляром. Около дачи Леонова резко затормозила чёрная «Волга». Из неё выскочили двое и стали по обе стороны машины. Подъехало такси, из него вышел человек и неспешно двинул по просеке нам навстречу. Такси умчалось, и на его месте возникла ещё одна чёрная «Волга», и десантировались двое. Один остался у машины, другой беззастенчиво отправился вслед за человеком, который в это время поравнялся с нами. Мы угадали в нём Солженицына, хотя видели его впервые: больше некому было идти такой неспешной походкой под пристальным государственным наблюдением и некого было удостаивать таким высоким вниманием. Он направился на дачу Чуковского.
Пиляр — человек многоопытный, прошедший фашистский плен, — сказал: «Обложили плотно, как зверя. Такое бывает перед арестом». И мы стали решать, как помочь Солженицыну. Хотели взять ещё нескольких писателей и явиться к Корнею Ивановичу, но потом решили, что неловко вторгаться без предупреждения даже с благородной целью. А приглядевшись, мы поняли, что «группа захвата» привычно расположилась на часах и никого арестовывать не собирается.
Власти никогда особо не жаловали Галактиона Табидзе. Однажды его не включили в какую-то делегацию, так как поэт Иосиф Нонешвили сказал: «Табидзе? Напьётся и опозорит всех нас». Табидзе выступил на пленуме грузинских писателей со словами: «Меня никуда не пускают, так как я могу выпить вина и опозорить всех вас. А вот Нонешвили посылают всюду, так как он напьётся чаю и всех нас прославит».
Пастернак говорил, что Симонов внелитературно талантлив.
В начале 60-х годов Симонов жаловался: «Я столько сделал в военной теме, а у меня нет учеников. У Некрасова есть, а у меня нет. А ведь Некрасов военную тему поднял после меня».
В 50-х годах четыре молодых поэта, ставших потом известными отправили свои первые книги Пастернаку, а потом посетили его и спросили, что он думает об их творчестве. Пастернак высказал несколько принципиальных положений и не был склонен развивать тему. Но один из приехавших поставил вопрос конкретно:
— Что вам больше всего понравилось?
Пастернак вспыхнул:
— Неужели вы думаете, что я могу заниматься микрометрией?
Вечер. Стихи не пишутся. Александр Межиров обрадовался, когда раздался звонок. Это братья поэты — совсем юный Евгений Евтушенко и уже возмужалый и идущий в гору Михаил Луконин, чуть-чуть навеселе, радостные, общительные. Пошёл сумбурный разговор, стихи.
— Бросаю поэзию, — мечтает Межиров. — Пишу роман… Листов на тридцать…
— Смотри не урони рукопись на ногу!
— Я тоже переквалифицируюсь, — сказал Михаил, — пишу статью о тенденциозности в литературе!
С тех пор как Евтушенко исключили из литинститута за отсутствие тенденциозности, он этого слова не переносил. Он вскочил на подоконник, спустился на карниз, опоясывающий дом, и с лёгкостью лунатика и бесстрашием пьяного пошёл по нему. Где спасенье от тенденциозности? Как может поэт в весёлой дружеской компании произносить это слово?
Мгновение Александр и Михаил стояли остолбенев. Потом Луконин кинулся к окну:
— Женя, не буду писать, вернись!
Евтушенко возник на фоне окна.
Статью о тенденциозности, заказанную солидным журналистом, Луконин так никогда и не написал.
Илья Эренбург сказал: «Современные молодые поэты напоминают мне немецких девушек, которые зарабатывают на приданое проституцией».
Мариэтта Шагинян говорила:
— Сталин — гений, и при нём был порядок.
Ей возражали:
— Но ведь он сажал безвинных!
— Да, сажал. Так ведь и от чумы, и от войны — погибали!
Перед тем, как умереть, Михаил Зощенко сказал: «Ну и отрезок истории нам достался…»
Рудольф Бершадский заведовал отделом фельетонов «Литературной газеты» и опубликовал знаменитый антисемитский фельетон Василия Ардаматского «Пиня из Жмеринки». Но и это не спасло его от обвинения в сионизме и тюрьмы. По освобождении после смерти Сталина он потребовал от Симонова, давшего санкцию на арест, извинений. Симонов отказался. Леонов сказал: «Извиняйся, Костя, ты виноват». Симонов извинился. Бершадский же вскоре решил, что виноват в данном случае Симонов не больше, чем винтик в колесе паровоза, переехавшего человека.
В 1961 году секретарь Союза писателей Воронков предложил Леониду Леонову подписать письмо, клеймящее Пастернака за роман «Доктор Живаго». Леонов, которому не было ещё и семидесяти, отказался: «У меня уже не осталось времени замаливать грехи». В 1990 году он поставил свою подпись под письмом семидесяти трёх, дышащим непримиримостью к жидомасонам и прочим иноверцам.
Идея осудить Пастернака редколлегией «Нового мира» принадлежит Борису Лавренёву. Он же написал и первый вариант текста. Сотрудница журнала объезжала членов редколлегии и собирала подписи. Все молча — кто охотно, кто не очень — подписывали письмо, сокрушался лишь один человек — Борис Лавренёв.
Критик Тарасенков дружил с Пастернаком, знал и любил его стихи. При этом — надо значит надо — опубликовал в «Культуре и жизни» разгромную статью. Встретившись с Пастернаком, Тарасенков не решился протянуть руку, но Пастернак с доброй улыбкой заметил: «Толя, не стесняйтсь, вы же не человек, а бобовое».
Говорили, что году в 1913-м Пастернак издал сборник переводов грузинских поэтов, где были стихи и молодого Сосо Джугашвили, и будто бы поэтому Сталин его не арестовал. Это попытка упрощённо объяснить отсутствие традиционного финала в традиционном противоборстве тирана и поэта. Парадокс судьбы Пастернака в том, что, выстояв в сталинскую эпоху, он был надломлен и погиб в хрущёвскую. Пастернак говорил: «Раньше нами правил маньяк и убийца, а теперь невежда и свинья».
В 1957 году «Новый мир» принял к печати «Владимирские просёлки» Владимира Солоухина. Редактор Кривицкий выбросил из текста некоторые куски, особенно те, где речь шла о религии. Когда Солоухин стал возмущаться, Кривицкий аргументировал:
— Отец! Ничего не поделаешь! У нас церковь отделена от государства, а литература присоединена к нему. Отец! Ты хорошо знаешь деревню. Подумай и напиши нам, например, что бы ты сделал, если бы был министром сельского хозяйства.
— Ничего.
— Ну хорошо, не министром, а богом.
— Тогда бы я начал не с сельского хозяйства.
Докладчика спрашивают:
— Почему вы говорите одними цитатами? У вас что, своего мнения нет?
— У меня есть своё мнение, но я с ним не согласен.
Когда два критика спорят о литературном произведении, возникает не менее трёх мнений.
Автор четверостишья, кажется, Александр Раскин оно настолько метко, что отделилось от автора и воспринималось как фольклорное.
Сталин рассматривал произведения искусства с социально-прагматической, сиюминутно-политической точки зрения: а нужно ли сегодня такое произведение? Сам того не подозревая, он явился прямолинейным последователем Сократа, для которого прекрасное есть полезное. Корзина с навозом прекрасна в том отношении, в каком она полезна. Именно поэтому вождю нравились пьесы Суркова и Софронова.
Сталинскую эстетику исповедовал главный редактор «Огонька» Всеволод Кочетов, утверждавший, что главное в искусстве не «как», а «что», то есть о чём, тема, содержание. Другой принцип — не только «что», но и «как» — лежал в основе редакционной политики «Нового мира» Твардовского. Конфликт «Нового мира» и «Октября» был главным событием литературной жизни 60-х годов и всячески раздувался и эксплуатировался хрущёвской, а затем и брежневской администрацией.
В конце 20-х годов Михаил Булгаков сжёг свой дневник, но копия сохранилась в архиве МГБ.
Что бы делали историки русской литературы, не будь она любимейшим предметом полиции? Сколько бесценных сведений было бы утрачено безвозвратно. Да здравствует цензура! доносы! донесения! досье! негласный надзор! и другие источники!
Василий Гроссман, впервые в литературе сопоставивший образы Сталина и Гитлера, отдал свой роман «Жизнь и судьба» в «Знамя», возглавляемое Вадимом Кожевниковым. Из редакции журнала рукопись попала Куда Следует, и в доме Гроссмана был устроен обыск. Все экземпляры рукописи были конфискованы, и книга не дошла бы до читателя, если бы предусмотрительный автор не хранил какие-то экземпляры вне дома.
Физик Ландау сказал об «Ухабах» Тендрякова: «Вот, говорят, это вещь о бюрократизме, а по-моему, это современное „Путешествие из Петербурга в Москву“.
Встречи Хрущёва с писателями: ухрущение строптивых.
Алогизмы цензуры. Из Фильма Балтера — Калика „До свидания, мальчики!“ вырезан иронический эпизод стахановского движения: рабочие везут на тачках песок, перевыполняя норму. Такой же эпизод, но героически преподнесённый, стал содержанием фильма Швейцера „Время, вперёд!“.
Имея в виду отрицательную рецензию на роман Аркадия Первенцева в „Новом мире“, критик Людмила Скорина сказала: „Так на барских конюшнях секут наших лучшим писателей“. Сегодня романов Первенцева не осталось в литературе, и заступничество за него интересно лишь как факт литературного процесса.
Талантливый театральный критик Володя Саппак всегда жил бедно. Однажды после какой-то удачной статьи его пригласили в одно издательство на триста рублей. Он ответил: „За триста надо служить, а я не хочу“.
Булгаков любил напевать: „Он рецензент — убей его!“
— Вы писатель или читатель?
— Я цитатель.
На воротах дачи одного критика в Переделкине висела фанерка: „Осторожно: злая собака“. Кто-то дописал: „…и беспринципная“.
Критик Аркадий Белинков читал мне когда-то из своего дневника. Помню, там было такое место: „Входа нет“, „Выхода нет“ — надписи в метро. Это образ безысходного абсурда нашей эпохи». И ещё такое. «Приходил ко мне электрик. Я спросил: „Почему лампочки в туалете и ванной перегорают чаще, чем в комнате, хотя горят меньше?“ Он ответил: „Потому что их часто включают и выключают“. Эти лампочки живут в стрессовой ситуации. Так и современным людям не дано прожить свой век».
Умный и жёлчный, Белинков подчинил свой яркий литературный талант политическим страстям. Он был непримиримым большевиком-антисоветчиком. Во время туристской поездки в Югославию он сбежал в Италию, оттуда в США и стал требовать от властей и частных лиц средств для издания журнала типа герценского «Колокола». Но оказалось, что и в зарубежье до его высоких антикоммунистических замыслов никому нет дела. Он вынужден был бороться уже не только с коммунизмом, но и с американским равнодушием и в конце концов умер от напряжения этой борьбы.
Из выступления: «За годы советской власти наша Тульская писательская организация выросла и окрепла. А до революции здесь работал только один писатель — Лев Толстой».
Корней Чуковский был добрым, но очень ядовитым человеком. В 1964 году в Переделкине я подарил ему свою только что вышедшую книгу «Введение в эстетику». Он тут же наугад открыл книгу и патетически зачитал один из теоретических трюизмов, неизбежных для такого рода изданий: «У всех форм общественного сознания единый путь познания действительности». Писатели, окружившие нас в вестибюле Дома творчества, веселились. Корней Иванович перевернул страницу и зачитал ещё одну цитату: «Художественный образ — единство рационального и эмоционального». Я был карасём на сковородке. Корней Иванович перевернул ещё страницу… и замер, перечитал и сказал: «Вот это да!» И уже совершенно серьёзно прочитал: «…Л. Эльсберг в обширном труде „Вопросы теории сатиры“ по поводу одной из проделок Остапа Бендера в „Двенадцати стульях“ разражается таким далеко идущим рассуждением: „Союз меча и орала“ выглядит только комично и совершенно не опасно. Конечно, в происках отребья, так или иначе связанного с белогвардейщиной или симпатизировавшего планам капиталистической реставрации, было немало жалко-комического (!), но (?) изображать все эти махинации как шутливую пародию на настоящий заговор — значит быть чрезмерно односторонним. Правда, нельзя забывать о том, сто в романе пресловутый „Союз“ является всего-навсего плодом мистификаторских шантажистских талантов и усилий Бендера (!), однако (?) отражение деятельности антисоветских элементов лишь в таком невинном виде как раз и свидетельствует о том, что сатирический принцип проведён в этом произведении недостаточно последовательно» Конечно, жалко, что И. Ильф и Е. Петров не прошли профессионального обучения у Я. Эльсберга. Он мог бы преподать прекрасный урок превращения милого ловкача Остапа Бендера в крупного заговорщика, организатора «деятельности антисоветских элементов».
Закончив, Корней Иванович сказал: «Это первый случай изобличения стукачества в советской прессе. И главное, сделано так, что стукач даже не сможет пожаловаться в суд!»
— Почему вы называете свой город героем, ведь фронт до вас не дошёл?
— А у нас не прошла ни одна пьеса Софронова.
В соответствии с хрущёвскими веяниями Большой Малый и Художественный театры решили укрупнить и образовать Большой малохудожественный театр.
На вечере памяти Островского в Ленинграде выступал замечательный артист Толубеев. «Первый раз я познакомился с творчеством Островского в Лебедяни, — сказал он и углубился в бумажку: — Пьеса „Забавное недоразумение“ Рыткина была дана на рецензию критику Митькину, который подчеркнул слабость идейно-художественных решений. Пьеса была возвращена автору и доработана им, после чего одобрена, и автору выплачены 60 % гонорара. Театр же отказался ставить произведение. Жалоба автора была отклонена, но ему выплатили 100 % гонорара…» и так далее и тому подобное. Концовка закольцовывала выступление: «Первый раз я познакомился с творчеством Островского в Лебедяни и был покорён его драматургией».
Под недоуменные хлопки Толубеев сошёл с трибуны и столкнулся с организатором вечера, деятелем ВТО. «Неужели вы не могли понять, что это случайная бумажка, не имеющая отношения к Островскому?» — закричал он. «Я думал, что начав издали, выведете меня на Островского…» — ответил Толубеев.
— Почему после XX съезда актёры, игравшие Сталина, рвут на себе волосы?
— Чтобы играть Хрущёва.
Автор картины «И. В. Сталин и К. Е. Ворошилов в Кремле» художник Александр Герасимов, руководивший Союзом художников, с 1947 года — Академией художеств, после XX съезда сказал: «Вся жизнь псу под хвост!»
Весьма прямодушный писатель, героически служивший новому строю, Николай Островский некогда высказался: «Жизнь нужно прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Истинная цель для Островского — переделка мира и истории. А ведь большинство людей всегда жили и живут бесцельно или ведомые личными целями (дай Бог, чтобы они не противоречили интересам окружающих). Оказалось, ужасны не бесцельно прожитые годы, а те, что прожиты во имя внеличностных, «великих» целей.
После смерти Сталина авторитет Чиаурели упал, и даже кое-кто стал относиться к нему пренебрежительно. Однажды на улице его окликнули:
— Михаил Эдишерович!
Чиаурели отмахнулся:
— Теперь я Михаил Дэдишерович (можно перевести «Теперь я Михаил Твоюматьевич»).
Однажды Михаил Ромм был председателем государственной экзаменационной комиссии во ВГИКе. Одна студентка не смогла справиться с доставшимися ей вопросами. Ромм попробовал беседовать с ней на общекультурные темы. Безрезультатно. Комиссия была склонна поставить неудовлетворительно. Студентка начала плакать. Ромм в растерянности полистал зачётку, увидел там бесконечные тройки и добавил ещё одну. Через год он пришёл в Госкино утверждать «Обыкновенный фашизм». В кабинете его приняла редактор — та самая студентка, которой он дал путёвку в жизнь. Она говорила: «В фильме о Гитлере много лишнего. Вы меня понимаете, Михаил Ильич? Намёки на Сталина на нужно убрать. Фильм — беспощадно сократить…» Ромм отключился. Выйдя в коридор, он ударил себя по лбу: «Так тебе, дураку, и надо!»
Михаил Ромм сказал: «Я не сидел в тюрьме, но прожил трагическую жизнь. Я приспосабливался к обстоятельствам. За тридцать пять лет творческой жизни я ничего, кроме „Пышки“, не сделал. Разве что „Мечту“. Наше кино без государства не существует и должно обслуживать государственную идеологию».
Во время первого Московского международного кинофестиваля Хрущёв уснул на двадцатой минуте ленты Феллини «8 1/2». Поэтому руководитель кинематографа Романов отчаянно сопротивлялся присуждению этому фильму первого приза. И всё-таки Феллини приз получил, так как все иностранные члены жюри заявили, что покинут фестиваль.
Рассказывает Анатолий Приставкин:
«Встречаю я как-то Хуциева, а на нём лица нет.
— Что случилось?
— Хрущёв велел вырезать из „Заставы Ильича“ сцену с отцом, отсылающую зрителя от современности к Отечественной войне. Да ещё не сказал, какую — в фильме их две, и теперь вырезают обе. А на них держится концепция фильма — связь времён.
Прошло время. Хрущёва сняли. Встречаю Хуциева — сияет.
— Как дела?
— Отлично — вырезают эпизод из „Заставы Ильича“!
— Чему же ты радуешься?
— Вырезают, как Хрущёв стоит на Мавзолее!»
Шкловский говорил: «Существуют шаблоны мышления, возникающие из общей культурной атмосферы. Однажды мы с Пудовкиным должны были читать сценарий по „Ревизору“ Гоголя. Сели и решили, что он, наверное, будет начинаться кадром: свинья чешет спину о забор. Открыли — так и есть! Дальше читать не стали».
В 1960 году, накануне открытия большой партийной конференции, я шёл в радиостудию. По дороге встретил приятеля и услышал от него анекдот: «Идёт по центральной улице столицы пьяный и орёт: „У власти свинья!“ Его забирают в милицию, спрашивают: „Ты на кого так говоришь?“ „На Черчилля“. — „Ну, смотри, иди и не хулигань“. Пьяный вышел из отделения, потом сунул голову в дверь и сказал: „А я знаю, на кого вы подумали!“».
Этот анекдот вдруг материализовался, когда я попал в музыкальную редакцию. Шло утверждение серьёзной музыки, которую следовало передавать в эти торжественные дни. «Так, Бетховен, так, Чайковский, так, Глинка, — мотал заведующий, подписывая направления, и вдруг не своим голосом закричал: — Вы что, с ума спятили?! В тюрьму захотели?!» Он перечеркнул направление и схватил валидол. Ничего не понимающие сотрудники прокрутили плёнку. Это была ария князя Галицкого из оперы «Князь Игорь» Бородина:
Замирая от ужаса, работники музыкальной редакции благодарили в душе своего спасителя.
На кого они все подумали?
Шостакович долго и путано объяснял смысл и идею 14-й симфонии, а потом сказал: «Есть такое понятие — порядочный человек, вот об этом и для этого написана симфония».
Поверив в свободу, художники оттепели создали на стене бассейна в Лужниках мозаику — обнажённые мужчины и женщины.
Министр культуры Фурцева велела замазать это бесстыдство бетоном.
Хрущёв встречался с грузинскими крестьянами. На эту тему грузинские художники написали картину. Секретарь ЦК Компартии Грузии Черевиани сделал замечание: «Вы нарисовали крестьян большими, а Хрущёва маленьким. Неправильно. Это натурализм. Хрущёва нужно нарисовать более высокого роста, чем крестьян».
Возможно, если бы Хрущёв знал английскую поговорку: «Я не настолько богат, чтобы покупать дешёвые вещи», он не стал бы настаивать на сооружении лагутенковских времянок-«хрущоб», срок службы которых ограничивается двадцатью пятью годами.
Архитектор А. Власов отказался строить Дворец съездов в Кремле, так как при этом необходимо было разрушить несколько старинных построек. За дело взялся Посохин.
Периоды развития советской культуры: репрессанс, реабилитанс, неопрессанс.
В голодную послевоенную Москву впервые завезли бананы. У знаменитого клоуна Московского цирка Карандаша появилась реприза:
«— Как живёшь, Карандаш?
— Как в Африке: хожу голый и ем бананы!»
В другой репризе на вопрос: «Карандаш, почему ты сидишь на мешке с картошкой и молчишь?» он отвечал: «Вся Москва сидит на картошке и молчит». На несколько недель его отстранили от работы, но этим и кончилось.
Как-то в конце 50-х годов друг Карандаша журналист Василий Сухаревич пригласил нескольких юмористов в цирк посмотреть репризы с его текстом. Долго шли номера без текста. Гости ждали. Когда слон стал унавоживать арену фельетонист Рыклин прокомментировал: «Наконец пошёл текст Сухаревича!» Сухаревич ценил юмор и не обиделся. Его репризы были во втором отделении. Выйдя на арену, Карандаш показал пальцем и закричал: «Сухаревич пришёл!» И столько в его голосе было радости, что весь цирк засмеялся.
Пришёл еврей в цирк и сказал, что может прыгнуть из-под купола. Вывесили афишу, собрали тьму народу. Еврей стоит под куполом и не прыгает. Публика кричит: «Прыгай! Прыгай!» Он не прыгает. Вызвали директора цирка. Он кричит: «Прыгай!» Он не прыгает и говорит: «Послушайте, об спрыгнуть не может быть и речи, речь идёт об сойти назад».
В 50-х годах я, беспартийный эстетик, преподавал свою дисциплину в сети партпросвещения Всероссийского театрального общества. В кружке занимались ведущие актёры московских театров.
На зачёте Охлопкову предстояло рассказать о природе художественного метода. Он задумчиво повторил вопрос, сделал вид, что формулирует ответ про себя, а потом сказал: «Так, знаю. Следующий вопрос, пожалуйста».
Серафима Бирман вместо ответа на вопрос «Художественный образ и жизненный материал» вспомнила давнюю историю. Много лет назад она приехала в Москву поступать в театральную студию. Экзаменационную комиссию возглавлял Станиславский. На просмотре Бирман был задан этюд: «Проститутка соблазняет мужчину». «Я, — рассказывала Бирман, — шестнадцатилетняя девушка из глубокой провинции, ни разу не видела проститутку и плохо знала, что она должна делать. Однако какие-то смутные представления у меня были. Я села поближе к Станиславскому, закурила, положила ногу на ногу и стала медленно поднимать юбку до колен, а потом — ещё медленнее — выше. При этом я прижималась к Станиславскому плечом. „Верю, верю! — не советуясь с коллегами по комиссии, закричал он. — Вы приняты!“».
Я сказал: «Ваш пример, Серафима Германовна, показывает, что в основе образа лежит жизненный материал, но этот материал может быть не непосредственным, а сложно опосредованным опытом художника». «Наверное», — равнодушно сказала Бирман. Мои теоретические суждения ей не были интересны.
Матч Ботвинник — Таль — иудейская война во славу России.
До революции на Цветном бульваре существовал бордель под названием «Нимфа». В центре огромного зала был бассейн, в котором плавали нагие красавицы. Прямо здесь выбирали. В советское время бордель закрыли, а здание отдали издательству «Искусство». Как-то сюда пришёл за гонораром один старый театральный критик. «Приятно получить деньги там, где ты их когда-то тратил», — сказал он, стоя у окошка кассы.
Скульптор Гульда Каладзе рассказывал со слов родственников Хрущёва, что он в последние годы жизни написал картину: по земному шару шествуют Христос, Маркс и сам Хрущёв.
«Может быть, наш строй ещё выпрямится? Может быть, избавится от рахита (голова большая, ноги — спички)? Может быть, кибернетика войдёт в экономику и ликвидирует в ней произвол?»
Это запись середины 60-х. Прошло четверть века, и надежды не оправдались. Впрочем, и тогда один знакомый кибернетик мне возражал: «Когда механизм не работает — при разных вариантах его регулирования — это значит, сама схема, лежащая в его основе, в корне неверна и надо выбирать другую».
У средств два конца: один упирается в личность, другой — в цель. Цель не оправдывает средства. Неверно, выбранные средства способны уничтожить цель и личность, стремящуюся к ней. Средства — посредник между личностью и целью. В нашем обществе и цели, и средства изначально порочны: цели — утопичны, средства — противочеловечны.
Одним из минорных аккордов на закате хрущёвской эпохи было посещение Генеральным художественной выставки в Манеже. Хрущёв был предупреждён, что там господствует гнилая буржуазная культура, и увидел её в образе «Обнажённой» Фалька, обругал Эрнста Неизвестного, сочтя его тунеядцем, и немного смягчился, только узнав, что он к прошёл войну. Хрущёв заклеймил художников за абстракционизм и назвал их «федерастами».
Аппарат поссорил Хрущёва с интеллигенцией. Ещё раньше Хрущёв ввёл разорительные налоги на крестьянство. Отношения с рабочими подорвало замораживание займов и повышение норм выработки. Военные были недовольны снижением затрат на содержание армии. Всё это подготовило падение Хрущёва.
— Что общего у Хрущёва с космическим экипажем «Восток-1»?
— Они вылетели почти одновременно.
Политбюро обсуждало, какую работу предоставить Хрущёву после снятия. Суслов предложил: «Впишем ему в паспорт: „еврей“ — и пусть устраивается сам».
— Что было бы, если бы Хрущёв умер раньше Кеннеди?
— Онасис женился бы на Нине Петровне.
Статья о Хрущёве в энциклопедии XXI века: «Мелкий искусствовед, не понявший произведений Эрнста Неизвестного».
После первых шагов брежневского руководства один чиновник воскликнул: «Наконец мы покончили с разгулом махровой демократии!»
Молотов, Маленков и Каганович играют в преферанс. Хрущёв просит, чтоб его тоже пустили поиграть. «Нет, — говорят, — ты выгнал нас, когда сам играл в дурака!»
Хрущёв успел соединить уборную с ванной. Не успел соединить пол с потолком. Успел разделить обкомы на промышленные и сельские. Не успел разделить Министерство путей сообщения на министерство «туда» и министерство «обратно». Успел объединить Крым с Украиной и Карелию с Россией. Не успел объединить Еврейскую автономную область с Мордовской АССР в Жидовско-Мордовскую. Успел посеять хлеб на казахской целине, а собрать в США. Не успел научить писателей писать так, как он говорил. Успел напечатать бумажные деньги в десять раз дороже старых. Не успел отчеканить серебряные рубли со своим ликом в кукурузном венке. Успел дать звание Героя СССР Насеру за разгром египетской компартии. Не успел наградить его орденом Победы за поражение в Шестидневной войне. Успел пригласить Шульгина на съезд партии. Не успел посмертно наградить Николая II и Распутина за создание в стране революционной ситуации. Успел вынести Сталина из Мавзолея. Не успел закрепить место за собой. Успел разгромить антипартийную группу Молотова — Маленкова — Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова. Не успел разгромить партийную группу Брежнева — Суслова — Подгорного и примкнувшего к ним Шелепина.
Хрущёв тонет и кричит: «Кому нужна помощь?»
— Как жить без Хрущёва?
— По-брежнему в хрущобах.
— Папа, а что, Никита Сергеевич больше не Хрущёв?
Брежнев гордился: «Хрущёв развенчал культ Сталина после его смерти, а мы развенчали культ Хрущёва при его жизни».
Хрущёв сказал: «Это благодаря моим политическим реформам они смогли снять меня простым голосованием».
Новое руководство конфисковало мемуары Хрущёва как в своё время он арестовал рукопись романа Гроссмана «Жизнь и судьба».
В кабинете Рабиновича висят портреты Хрущёва и Брежнева. Парторг увидел, говорит:
— Сними ты этого дурака!
— Которого?
Время слепых влюблённостей прошло, и дальше нельзя любить свою родину с закрытыми устами и преклонённой головой.
Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался.
Главный подбирает команду по принципу «глупее меня». При отсутствии нормального механизма смены власти новый руководитель может появиться только из этой команды. Он подбирает окружение по тому же принципу. Так происходит вырождение власти и появляются Брежневы, Черненки, Живковы, Хонеккеры, Чаушески… Чем ничтожнее — тем выше. Эта конструкция переходит из политики в экономику и культуру. Исключения редки, как Сахаров среди советских академиков.
Двадцать лет брежневщины — это время реставрации сталинизма в возможных после оттепели условиях, сталинизм без массовых репрессий. Но инакомыслящих сажали, по улицам Праги ползли танки, а «ограниченный контингент» шёл по долинам и по взгорьям Афганистана. Экономика была экономной для одних и щедрой для других.
Ползучая сталинизация сопровождалась тихим возрождением образа благолепного вождя. То, что было неловко делать политикам, передоверялось художникам. (Смотри фильм Бондарева, Курганова и Озерова «Освобождение», получивший Ленинскую премию.)
Сталин выслал чеченцев в Казахстан. В 60-е годы они получили возможность вернуться на родину. Но не все из них поехали. Старики ненавидели Сталина, но в новом поколении к нему относились лояльнее. Так, в будке одного сапожника висел его портрет. Это и гордость земляком-кавказцем, и некоторая фронда по отношению к нынешним руководителям.
В конце 60-х годов при появлении Сталина на экране в зале раздавались аплодисменты, хотя не так уж много в кинотеатре, отражающем социальную структуру средних слоёв общества, прямых сталинистов. В этом проявлялась романтичность молодёжи, понаслышке знающей о репрессиях и приверженной сильным личностям, и оппозиционность пожилых «нынешним».
Прошло двадцать три года со дня смерти Сталина. В Дагестане нет грузовика, такси, сапожной будки без портрета Сталина. Особенно любим групповой портрет: Сталин, его старая мать, Василий в форме генерала. Образовался доходный бизнес: торговля снимками.
В докладе, посвящённом 60-й годовщине Советской Армии, министр обороны СССР Устинов упомянул Сталина. Пять тысяч офицеров и ветеранов, сидевших в зале, устроили овацию.
В брежневское время армией руководил Гречко. Где-то за городом для него держали тройку и сани с пологом из рысьих шкур. В армии говорили: пережили кукурузу, переживём и Гречку.
Нескольких генералов уволили без пенсии за торговлю армейскими дублёнками, которые самолётами отправляли в Польшу.
Со второй половины 60-х годов центральным событием Отечественной войны становится битва на Малой земле, а фигурой, определившей победу, — политработник полковник Леонид Брежнев. Брежнев вполне по-сталински переписывал историю. Но если Сталин при этом теоретизировал: «Историю нельзя ни улучшать, ни ухудшать», то Брежнев делал это простодушно.
Вопрос анкеты: «Что вы делали во время войны: отсиживались в окопах Сталинграда или сражались на Малой земле?»
Мы живём в восточной деспотии. Время остановилось, и не пытайся уловить его движение.
В 1956 году, после XX съезда, появилась надежда, но после Будапешта и Новочеркасска она дала трещину. В 1968 году, после подавления Пражской весны, надежда исчезла. В 1979 году, после вторжения в Афганистан, ушла даже надежда на надежду.
Чином от ума избавлен.
Сахаров говорил: «Страной должны править не партийные, а умные люди».
Было притчей во языцех самодурство купцов. Теперь главный Самодур — чиновник. К нему перешла вся власть. Взамен одного диктатора в каждом отдельно взятом советском учреждении возник свой. Делает что левая нога хочет. При Хозяине боялся. Теперь некого бояться. Мышление чиновника знает только вертикаль. К высшим — предупредительность, к равным — зависть, к низшим — презрение. У него нет другого отношения к человеку кроме иерархического: он или заискивает, или похлопывает по плечу.
Когда рабочий Пупкин узнал, сколько стоит памятник, вставленный при жизни очередной гертруде, он сказал: «За такие деньги мог бы и сам постоять».
«Меня нет и не будет».
Разговор в высшем свете.
— Вы почему арбуз не едите?
— Ухи пачкает.
Рассказывал один из старейших кинематографистов Яков Райх.
После войны Райх был директором картины, снимать которую пришлось в Запорожье. Жильё и питание ему удалось организовать сравнительно легко, но вот транспорт можно было получить только с разрешения первого секретаря обкома. Им в те поры был Леонид Брежнев. Он принял членов съёмочной бригады радушно. Угостил и к слову рассказал историю: «Во время Парада Победы я стоял по правую руку от трибуны Мавзолея. Было прохладно, и я грелся коньяком, и так нагрелся, что меня швырнули в „эмку“ и доставили в гостиницу „Москва“. Решив вопрос с машиной, секретарь обкома сказал: „Каждый должен иметь возможность получить пользу от своего труда“ и вызвал директора филармонии. Указывая на заезжих киношников, Брежнев распорядился: „Два кассовых концерта на сумму пятьдесят тысяч“. Директор промямлил: „Но у меня Бейбутов…“
Бейбутова отодвинули, и московские кинематографисты уехали из Запорожья с пятьюдесятью тысячами.
В Большом театре завершалось торжественное заседание, посвящённое 33-й годовщине Октября. Все встали и запели „Интернационал“. Сталин взял под козырёк, хотя его на голове у него не было. Поскрёбышев прошептал: „Постарел наш вождь!“ После торжественной части состоялся концерт. Последним его номером было выступление молдавского танцевального коллектива, лихие пляски которого вызвали овацию. Когда концерт закончился, Сталин в сопровождении Поскрёбышева вышел из правительственной ложи. Навстречу шёл человек с широкими, густыми бровями. Сталин сказал:
— Молодци твои молдовьяни!
Человек смущённо улыбнулся, а Поскрёбышев сказал:
— Товарищ Сталин, это Брежнев — секретарь Днепропетровского обкома.
— Постарел ты, Поскрёбышев, стал отставать от жизни.
В тот же вечер Сталин распорядился избрать товарища Брежнева первым секретарём ЦК Молдавии.
Воевавший в одной армии с Брежневым Александр Аникст сказал: „Мы сочли бы сумасшедшим того, кто сказал бы, что этот полковник будет сидеть на месте Сталина“.
Брежнев стал Генсеком.
— Как вас теперь называть?
— Можете просто: Ильич.
Анекдоты садятся и придумывают, вернее, сначала придумывают, а потом садятся.
Уценённый анекдот — тот, за который при Сталине давали десять лет, а при Брежневе — только три.
Одесситы обратились в ЦК с просьбой вернуть Хрущёва: „Лучше жить без хлеба, чем без анекдотов“. Решение ЦК превзошло ожидания: назначили Брежнева.
— Леонид Ильич, говорят, вы коллекционируете о себе анекдоты? Много собрали?
— Три лагеря.
Еврея вызвали в КГБ:
— Вы рассказываете анекдоты о Генеральном секретаре… При Сталине вас бы расстреляли. Идите и не болтайте.
Еврей вышел на улицу и сказал:
— У них уже и патроны кончились.
Ленин с соратниками обсуждают план вооружённого восстания. Подбегает маленький мальчик и говорит:
— Вооружённое восстание нужно провести 25 октября 1917 года!
Ленин спрашивает:
— Ты кто такой?
— Ленька!
Бровеносец в потёмках.
Бог спрашивает у Брежнева, когда в России перестанут притеснять церковь.
— Это будет не при моей жизни. Я, в свою очередь, хочу спросить вас: когда у нас наступит коммунизм?
— Это будет не при моей жизни.
Жискар д'Эстен показывает Брежневу изящную табакерку» с надписью: «Дорогому Жискару от любящей жены». Брежнев тоже хочет похвастаться и вытаскивает массивный золотой портсигар с надписью: «Великому князю Сергею Александровичу от графа Уварова».
Брежнев, Никсон и Жискар д'Эстен поспорили, кто сумеет заставить кошку съесть горчицу. Никсон попытался сунуть кошке ложку. Кошка вырвалась. Брежнев сказал: «Это насилие над личностью». Жискар д'Эстен намазал горчицей колбасу — кошка понюхала и отвернулась. Брежнев прокомментировал: «Это обман» — и намазал ей под хвостом. Издав дикое «мяу», кошка быстро слизала горчицу Брежнев сказал: «Ну вот! Добровольно и с песнями!»
Вчера Леонид Ильич Брежнев принял французского посла за английского и три часа беседовал с ним.
Из Индии Брежнев вернулся с красной точкой на лбу и объяснил: «Индира Ганди заявила, что я великий деятель, но тут, — он показал на свой лоб, — у меня чего-то не хватает».
Дипломатический приём. Брежнев читает:
— Уважаемая госпожа Тэтчер!
— Леонид Ильич, это Индира Ганди!
— Я и сам вижу, но тут написано «Тэтчер».
Принимая Никсона, Брежнев устроил ему телефонный разговор с адом. За разговор уплатили рубль. Приехав домой, Никсон попросил соединить его с адом ещё раз. Поговорил. Требуют сто тысяч долларов. Никсон возмутился:
— А почему Брежнев платил только рубль?!
— У Брежнева был местный разговор.
Парикмахер Брежнева во время стрижки всегда расспрашивал его о Польше. Брежнев поинтересовался:
— Вы что, поляк?
— Нет, просто когда вы говорите про Польшу, мне удобнее вас стричь — у вас волосы становятся дыбом.
Пасха. В кремлёвском коридоре чиновник встречается с Брежневым:
— Христос воскрес, Леонид Ильич!
— Знаю, мне уже докладывали.
Информационная программа «Время» эпохи Брежнева: «Всё о нём, всё о нём и немного о погоде».
— Это что? — спрашивают на советской таможне.
— Не что, а кто. Это Брежнев.
— Это кто? — спрашивают на израильской таможне.
— Не кто, а что. Это золотая рамочка.
Приехал провинциал из Москвы и рассказывает: «Говорят, в нашей стране всё для человека — и я видел этого человека!»
Брови Брежнева — это усы Сталина, поднятые на новую высоту.
Сталин был идолом народа, Брежнев — богом чиновников.
Из энциклопедии XXI века: «Брежнев — незначительный политический деятель эпохи Сахарова и Солженицына».
В Москве землетрясение — Брежнев уронил свой пиджак.
Разница между Лениным и Брежневым: Ленин из воров делал коммунистов, а Брежнев из коммунистов — воров.
— Что случится с медведем, если он съест Брежнева?
— Будет неделю испражняться орденами.
Брежнев спрашивает внука:
— Кем ты хочешь стать?
— Генеральным секретарём.
— А зачем нам два генеральных секретаря?
Брежнев спросил:
— Кому это памятник?
— Чехову.
— Это который «Муму» написал?
— Нет, Леонид Ильич, «Муму» написал Тургенев.
Армянское радио объявило премию за самое глупое лицо. Присудили премию Брежневу. Он отказался.
— Но вы же выиграли.
— Но я же не играл.
Брежневу представили Карлссона, который живёт на крыше. Брежнев поинтересовался: «А где Энгельсон?»
Брежнев выступает по радио: «Распространяют ложные слухи, что говорю не я сам, а пластинка… пластинка… пластинка…»
Брежнев выступает по радио: «Империалистические круги распространяют недобросовестные слухи, что в машине вместо меня возят чучело. Официально заявляю, что на самом деле вместо чучела возят меня».
Встречает Брежнев бабушку русской революции.
— Здравствуйте, Леонид Ильич. Вы меня, наверное, не помните. Я — Крупская Надежда Константиновна.
— Как же, как же!
— А мужа моего Владимира Ильича помните?
— Как же! Владимир Ильич Крупский! Хорошей души был человек!
Навстречу Брежневу идут три бравых солдата. Брежнев говорит:
— Здравствуйте, молодцы! Как вас зовут?
— Иванов, Петров, Сидоров.
— Братья?
— Никак нет: однофамильцы!
Во время пресс-конференции для иностранных корреспондентов Брежневу должны были задать вопросы, на которые у него были написаны ответы. Первый вопрос должен был звучать так: «Господин Брежнев, можете ли вы ответить на вопросы?» Но корреспондент задал сразу второй вопрос: «Как вы себя чувствуете, господин Брежнев?» Заглянув в бумажку, Брежнев ответил: «Могу».
Это анекдот. А вот бывший вице-президент Янаев при выборах на этот пост на вопрос: «А как ваше здоровье?» — ответил: «Жена не жалуется».
Брежнев в Третьяковской галерее. Директор объясняет:
— Это Врубель.
— Можно дать и больше.
— А это Ге.
— А мне нравится.
Брежнев читает по бумажке:
— О, о, о… о… о… Подбегает референт:
— Леонид Ильич, это эмблема Олимпийских игр!
Брежнев выговаривает своему референту:
— Почему вы написали мне такой длинный доклад?
— Леонид Ильич, вы зачитали все четыре экземпляра.
Выступая в Азербайджане, Брежнев стал говорить о проблемах, не имеющих никакого отношения к собравшейся аудитории. Помощник делал ему знаки, но тот не замечал. Тогда помощник подскочил к трибуне и заменил текст. Брежнев сказал: «Я не виноват, товарищи!» — и начал новый доклад.
Космонавтов спрашивают:
— Есть ли жизнь на Луне?
— Есть. Только Брежневу не говорите, а то станет оказывать братскую помощь.
Политбюро обсуждает космическую программу. Выступает Брежнев:
— Мы должны догнать и перегнать американцев. Они высадились на Луне. Предлагаю послать наших на Солнце.
— Но они могут сгореть!
— Партия всё предусмотрела: полетят ночью.
— В чём разница между Богом и Брежневым?
— Бог безгранично милосерден, а Брежнев — немилосердно ограничен.
Введение
Глава I. Табуретка в свете идеала
Глава II. Социальный аспект проблемы
Заключение
Во время торжественной встречи космонавтов на Брежнева было совершено покушение. У въезда в Кремль с Каменного моста от толпы отделился молодой военный — потом выяснилась его фамилия — Ильин и сделал несколько выстрелов в пассажиров «Чайки». Шофёр был убит, космонавты ранены. Брежнева в этой машине не оказалось. Его везли через другие кремлёвские ворота. Техника импровизации маршрута была отработана ещё при Сталине. Телевидение транслировало встречу космонавтов на всю страну. Объектив камеры был направлен на приближающийся автомобиль. И вдруг в кадре замелькали стены домов, крыши, небо — это оператор молниеносно вскинул камеру За то, что телезрители не увидели инцидента, оператор был награждён. (Ленинградского рабочего, стрелявшего во время ноябрьской демонстрации 1990 года, увидел весь мир — критерии профессионализма журналистов изменились).
Ильина сбил подоспевший мотоциклист эскорта. Его арестовали. Говорили, что во время допросов он выказал большую эрудицию и блестящее знание трудов Маркса, Энгельса и Ленина. Его поместили в психиатрическую больницу, откуда он вышел только на пятом году перестройки.
Материалы об этом покушении были обнародованы незадолго до выстрелов 7 ноября 1990 года.
На Брежнева совершено покушение. Террориста схватили и стали разыскивать его брата, который сказал: «Мы пойдём другим путём».
— Почему стреляют?
— Салют. К нам в Прагу Брежнев приехал.
— Что, сразу попасть не могут?
Мать Брежнева приехала к сыну в гости, посмотрела и расплакалась: «А вдруг снова придут красные?»
Пришёл человек в ЦК и просит:
— Покажите мне «это».
— Что «это»?
— То, о котором поют: «И как один умрём в борьбе за это».
Бродячий сюжет времён крепостного права. Барин-самодур велит лакею заменить кашу. Приносит — не такая. Приносит ещё — опять не такая. «Ступай снова». Лакей: «Тьфу!» — постоял за дверью и вернулся. «Вот теперь такая!»
Один член-корреспондент Академии наук, бывший работник аппарата ЦК, рассказывал, как он писал текст доклада Брежнева. Передаёт ответственному лицу. Ответственное лицо возвращает без замечаний. И так шесть раз. Он плюнул и принёс первоначальный вариант — приняли.
Подгорный вешает Брежневу орден и шутит:
— Я тебя уколю.
— А я не боюсь. — Потом поворачивается к соратникам: — Ну как?
Все выражают восторг.
— Леонид Ильич, идём к коммунизму, а есть нечего!
— А в дороге кормить никто не обещал.
Выпустили марки с изображением Брежнева, но они не приклеивались к конвертам: одни так усердно лизали, что слизывали весь клей, а другие плевали, но не на ту сторону.
Брежнев — бормотуха «пять звёздочек».
Брежнев звонит по телефону: «Алло, с вами говорит дорогой Леонид Ильич».
Речи Брежнева печатали полным текстом многие иностранные газеты — за космические суммы нами покупались целые полосы, предназначенные для рекламы.
Во время доклада Брежнева поймали шпиона: он слушал.
Петька и Чапаев делегаты съезда. Слушают доклад и смеются. К ним подходит человек в штатском:
— Как вы себя ведёте во время доклада Леонида Ильича!
— Ой, а мы думали, это Райкин!
Брежневу представили список кандидатов в раввины московской синагоги. Он возмутился: «Одни евреи!»
— Папа, расскажи мне историю евреев.
— Сначала были фараоны и евреи. Фараоны стремились уничтожить евреев: фараоны исчезли, евреи остались. Потом были древние римляне. Они тоже хотели уничтожить евреев: Древний Рим исчез — евреи остались. Потом евреев преследовала инквизиция: инквизиция исчезла — евреи остались. Потом фашисты истребляли евреев. Фашисты исчезли — евреи остались. Теперь Брежнев притесняет евреев.
— Что это значит, папа?
— Что мы вышли в полуфинал.
Кремль — фешенебельный дом для престарелых.
Выступает Брежнев: «Предлагаю вывести товарища Пельше из Политбюро, потому что он сам себя не узнаёт, я ему говорю: „Здравствуйте, товарищ Пельше!“ А он отвечает: „Здравствуйте, Леонид Ильич, только я не Пельше“. А товарищ Громыко впал в детство: взял с моего стола резинового ослика. У всех членов Политбюро старческий склероз. Вчера на похоронах товарища Гречко — кстати, почему его нет? — когда заиграла музыка, никто кроме меня не сообразил, что нужно пригласить даму».
Брежнев говорит Суслову: «Андропов явно стукач».
Брежнев спрашивает у Суслова:
— Ты «Малую землю» читал?
— Да, читал, два раза. Очень понравилось.
— Надо и мне почитать.
Один хозяйственник попросил у Микояна триста тысяч для развёртывания работ. Микоян обиделся: «Если бы он попросил три миллиона — я бы дал. А триста тысяч — это не мой уровень!»
Косыгин задаёт Брежневу загадку:
— Кто такой: сын моей матери, но не я? Брежнев долго думает. Наконец признаётся:
— Не знаю.
— Мой брат.
Брежнев идёт к Подгорному и говорит:
— Отгадай загадку: кто такой сын моей матери, но не я?
— Не знаю.
— Дурак! Это брат Косыгина.
Косыгин принимает английского парламентария и спрашивает:
— Сколько получает английский премьер?
— Десять тысяч фунтов.
— Какая растрата народных денег! Вот наш руководитель — товарищ Брежнев — получает всего триста рублей.
— Да он и у нас не больше бы получал.
Здание ТАСС у Никитских ворот, решённое как башня должно было служить архитектурной доминантой бульварного кольца и рифмоваться с высотным зданием на площади Восстания и с силуэтом Кремля. Но вождь Москвы Гришин на стадии проекта урезал здание, и оно превратилось в уродливый обрубок.
Секретарь Ленинградского обкома Романов пришёл на заседание Политбюро в коричневой туфле на правой и в серой на левой ноге. Брежнев сказал, что неудобно в таком виде являться, и отправил переобуться. Романов вернулся в тех же туфлях и сказал: «Дома тоже одна коричневая и одна серая».
Романов гулял свадьбу своей дочери. Стол был сервирован царской посудой, взятой из Эрмитажа. Немало её расколотили развеселившиеся гости на счастье молодых. Старые ленинградские большевики написали в ЦК, что пора свергать ещё одного Романова.
Романов провёл дорогу на Охту по военному кладбищу 1812 года.
Романов пожаловал на концерт Пугачёвой. Исполняя «Всё могут короли», Алла Борисовна обращалась к «царской ложе». Романов покинул зал со словами: «Больше в Ленинград не пускать!»
На IV въезде Союза писателей Азербайджана присутствовал Алиев. Когда докладчик по поэзии Шамиль Салманов сказал: «Сложный и противоречивый путь прошёл лирический герой Расула Рзы…» Алиев вмешался: «В каком обществе жил этот герой, что его жизнь была противоречивой и сложной?!» И спросил у зала: «Кто говорит правильно я или он?» Раздались аплодисменты.
Рассказывали, что перед приездом в Баку Генерального секретаря Алиев позвонил директору ювелирного завода и потребовал лучший бриллиант. Директор спросил: «А как я его оформлю?» — «Как хочешь, это твоё партийное задание», — ответил Алиев. Бриллиант директор дал, но, не представляя, как за него отчитаться, покончил с собой.
Брежневу преподнесли перстень с великолепным бриллиантом. Он надел его на указательный палец левой руки и, сидя в президиуме торжественного заседания, любовно разглядывал. А Алиев через некоторое время стал членом Политбюро.
Подгорного сняли за то, что он не сразу догадался уступить Генсеку Брежневу место Председателя Президиума Верховного Совета. По другим сведениям — за то, что вместо «дублёнка» он произносил «дуб Лёнька». А ещё есть версия, что Подгорный сделал Брежневу некорректный комплимент: «Вы в свои семьдесят лет выглядите лучше, чем советская власть в свои шестьдесят».
Звонок. Брежнев подходит к двери. Долго роется в карманах. Наконец находит бумажку, читает:
— Кто там?
Человек за дверью тоже роется в карманах, достаёт записку:
— Это я, Подгорный.
Четыре периода развития России: допетровский, петровский, послепетровский и днепропетровский.
Карьера будущего лидера Молдавии Бодюла началась женитьбой на секретарше Брежнева.
В 1952 году бывший комсомольский работник Николай Месяцев по поручению Сталина собрал досье на Берия. Но Сталин умер, и досье не пригодилось. Сразу после переворота 1964 года Месяцев стал руководителем Гостелерадио. Когда в начале 70-х годов геронтологическая группа руководителей, возглавляемая Брежневым и Сусловым, почувствовала у себя на затылке горячее дыхание «комсомолистов», их раскидали кого куда, Месяцев попал послом в Австралию. Здесь он имел неосторожность развлечься с заезжей хористкой и был лишён партбилета и всех своих регалий.
Мы живём не для того, чтобы есть, а едим для того, чтобы жить.
Слесарь решил купить машину. Оставался после звонка, перекуров не делал, обедал пятнадцать минут, ввёл рационализацию. В первый же месяц дал три с половиной плана. Пришёл за деньгами и получил сверх обычного тридцатку. Кинулся к бухгалтеру. Тот сказал: «Дорогой, фонд зарплаты рассчитан на сто двадцать зарплат плюс премиальные. Из них-то я тебе и дал тридцать рублей. А если начислить тебе три зарплаты, то двоих надо уволить. Если все начнут вкалывать, у нас безработица будет».
— Почему ты начал курить?
— Поступил на работу. Вижу: или кури, или работай. Если работать, коллеги возмутятся, воспримут как выпад против коллектива, как подхалимство перед начальством, короче — не поймут. Решил курить.
Ложась на операцию, милиционер даёт врачу взятку. Когда врачу понадобится прописать родственника, он вернёт её милиционеру. Никого не обогащая, взятка циркулирует в обществе как знак доверия или переходящее Красное знамя.
Спросить бы у наших идеологов, как это без руководящей роли партии разгромленные Германия и Япония поднялись до экономического процветания, а мы под её чутким и мудрым руководством дошли до того, что есть нечего? Ложен тезис Маркса о переделке мира. Насилие над природой, обществом и мышлением губительно. Куда важнее этого тезиса Маркса заповедь Гиппократа: не навреди.
Что такое итальянская забастовка, хорошо известно. Что такое русская забастовка, не знает никто, хотя все знают её результат — нищета и развал страны. При тоталитарной системе забастовки сурово караются. Пример — Новочеркасск времён Хрущёва. Низкая зарплата, жалкий быт, коммуналки, бараки, очереди, бюрократическое хамство при решении любого вопроса в сочетании с запретом на социальный протест вызвали к жизни невиданную в мире русскую форму забастовки: перекур длится дольше, чем работа, с предприятия выносят всё, что можно поднять и дотащить, пьянство заменяет радость труда и заработка. Забастовку никто не объявлял, но она длится многие годы.
Приехал на наш завод специалист из США. Видит, у одних целый день перекур, другие во время работы бегают по магазинам, и обратился к коллективу: «Уважаемые господа, прошу меня извинить, но я не являюсь членом вашего профсоюза и не смогу принять участия в вашей итальянской забастовке».
— Почему не хватает туалетной бумаги?
— У нас учёт и планирование ведутся по головам, а задниц оказалось больше.
Конгресс ларингологов. Врачи из разных стран предлагают свои оригинальные способы лечения гланд. Русский говорит: «А у нас гланды вырезают через задний проход». Конгресс оживился: «Расскажите, как это происходит?» — «А у нас всё через задний проход делается».
— Здесь живёт Рабинович?
— Нет.
— А вы кто?
— Рабинович.
— Так что же вы говорите, что вы здесь не живёте?
— А разве это жизнь?
— Можно ли прожить на зарплату?
— Не знаем, не пробовали.
В технике, технологии, в военной и космической промышленности под видом достижений мы часто засекречивали наше отставание, чтобы скрыть от потенциальных противников меру нашей некомпетентности.
Инженер сделал изобретение, а несколько времени спустя его отстранили от этого изобретения по причине отсутствия допуска к секретной работе.
Если бы все те усилия, которые потрачены у нас на борьбу с нетрудовыми доходами, были направлены на создание нормального хозяйственного механизма, мы были бы процветающим государством. Считал ли кто-нибудь, сколько за годы советской власти посажено продавцов? В обыденном сознании уже, кажется, продавец — значит вор.
Потому что все знают: нельзя прожить на сто рублей в месяц. Но вместо того чтобы дать людям возможность получать по труду…
В середине 70-х годов в Грузии началась борьба с нарушителями социалистической законности.
Директор одного небольшого предприятия собирает рабочих и спрашивает:
— Хорошо ли вы живёте?
— Спасибо, не жалуемся, Арчил Диомидович…
— Вы свою зарплату аккуратно получали?
— Да, аккуратно.
— Сверх этой зарплаты получали ещё две-три зарплаты в месяц?
— Получали.
— Так вот, теперь настали трудные времена. Мне нужно, чтобы полгода-год вы поработали без зарплаты, а может быть, даже понадобится вносить одну зарплату в месяц в кассу.
— Согласны, Арчил Диомидович.
— Может, кто-нибудь не в состоянии? Тогда я буду платить ему зарплату всё время.
— Нет, все могут.
— Спасибо. Обещаю, что снова наступят хорошие времена.
Как говорится,
— Как тебе работается на заводе?
— Трудно, но выносимо.
Рабочий завода, выпускающего детские коляски, целый год таскал домой детали. Стал собирать. Как ни прилаживает — всё равно пулемёт получается!
Наша страна самая богатая в мире: семьдесят лет разворовываем и никак не разворуем.
Секретарша спрашивает:
— Товарищ директор, у вас в расписании на сегодня записан «сексуальный час». Неужели теперь это будет длиться целый час?
— Нет, вы не так поняли. Это меня в райком вызывают.
В расфасованной картошке покупатели обнаружили визитные карточки одного профессора, которого посылали на овощебазу. Профессора вызвал директор его института. Выслушав директора, профессор разъяснил: я привык отвечать за свою работу и потому всегда фиксирую своё авторство. Этот фольклорный сюжет использован в фильме «Гараж».
Колхозу выдали фанеру.
— Может, в коровнике крышу залатаем?
— Лучше построим аэроплан и улетим отсюда к такой-то матери!
Причёска для лысых имени колхозного урожая.
Мой приятель приехал на курорт в город Саки, остановился у знакомого инструктора райкома. Утром хозяева ушли на работу. Звонок в дверь. Привезли из колхоза ящик битых гусей. Через полчаса снова звонок. Из другого колхоза — мешок яблок и живого гуся.
Секретарь райкома прикрепил ко всем колхозам аппаратных работников. Это феодально-ленная зависимость колхозов от партбюрократов. Гуси не только Рим спасли, но и спасают председателя колхоза от разноса и инструктора райкома от Продовольственной программы.
Однажды писатель Борис Ямпольский оказался на профсоюзном собрании ткацкой фабрики. К концу собрания появилась вахтёрша и что-то шепнула сидящей с краю женщине. Та — соседке, соседка — дальше. Когда собрание закончилось и зал опустел, под каждым стулом лежали нитки. На проходной ожидалась проверка.
Приехал Елисеев из Парижа в Москву. Зашёл в бывший Елисеевский гастроном и удивился: «Здесь всегда стояла бочка с чёрной икрой. Кому она помешала?»
Колбаса — пережиток капитализма.
Встретили Капитализм и Коммунизм старичка с авоськой — Социализм.
— Становитесь, милые, в очередь, там колбасу дают!
— А что такое очередь? — спросил Капитализм.
— А что такое колбаса? — спросил Коммунизм.
— Что такое: длинное, внутри мясо, пахнет чесноком?
— Колбаса?
— Поезд «Москва — Тула».
Пропагандистские крики о наших успехах не сняли проблемы продовольствия: сколько ни говори «халва» — во рту слаще не станет. Когда стало ясно, что сельскохозяйственная политика партии провалилась, была разработана Продовольственная программа. Она широко рекламировалась и давала легковерным надежду на сытую жизнь. «Мы должны гордиться. Наша страна единственная в мире имеет Продовольственную программу!» — заявлял студентам преподаватель политэкономии одного из вузов.
— Что будет, когда мы выполним Продовольственную программу?
— Перепись оставшегося в живых населения.
Мяса не хватает, а ещё и пост отменили. Ни в одном заведении общепита не найдёшь вегетарианского обеда — невыгоден.
Сталин решал проблему нехватки продовольствия кардинальным способом: чем больше вымрет народу, тем больше достанется оставшимся в живых. Брежнев выполнял Продовольственную программу по Щедрину, который писал о подобных реформаторах: «Они сидели и думали, как своё убыточное хозяйство превратить в прибыльное, ничего в оном не меняя».
Президент Америки спрашивает у Брежнева:
— Как вам удаётся организовать снабжение такой огромной страны?
— Всё везём в Москву, а оттуда сами развозят.
Вождь собрал своих подданных и заявил: «У меня для вас есть два сообщения — плохое и хорошее. Сначала плохое: в стране нечего есть, кроме дерьма. Теперь хорошее: зато дерьма много».
Радио сообщает о наших успехах. Чтобы накормить семью, достаточно включить холодильник в радиосеть.
Собрание колхоза обсуждает экономическую программу. Выступает председатель: «У нас недовыполнение плана по мясу. Мы получили указание разводить кроликов. За каждого дадут тридцать копеек. Второй вопрос повестки дня — рекомендация бухгалтеру Рабиновичу для отъезда в Израиль. Рабиновичу следует дать рекомендацию, потому что колхоз получит за него три тысячи рублей». Дед предлагает: «Давайте вместо кроликов разводить евреев».
Чего у нас только нет! Мяса, сыра, сахара…
— Мяса у вас нет?
— У нас нет рыбы. Мяса нет в магазине напротив.
— Мне бы сервелата, или краковской, или докторской.
— Память у тебя, бабушка, великолепная!
— Что было раньше: курица или яйцо?
— Раньше было и то, и другое.
Объявление в магазине будущего: «Сегодня в мясе потребностей нет».
— Может ли корова дойти от Севастополя до Москвы?
— Нет, её съедят в Туле.
«Хлеборобы Канады и штата Айова! Накормим советский народ отличным хлебом!»
Где мы будем покупать хлеб, если в США построят коммунизм?
Говорит рязанское радио: «Товарищ Серёгин спрашивает, что такое сольфеджио? Отвечаем: товарищ Серёгин, в стране жрать нечего, а вы вы…тесь».
— Почему у нас постоянно засуха?
— Потому что двести пятьдесят миллионов воды в рот набрали.
В городе Жданове (ныне, слава богу, Мариуполе) уменьшили расценки оплаты труда, и рабочие устроили забастовку. Только один продолжал работать. Он извинялся: «Ребята, войдите в моё положение, я только что вернулся со съезда, я был делегатом…» Требования рабочих были удовлетворены. А делегату простили штрейкбрехерство — вошли в положение.
— Почему вы так бедно живёте? У вас много иждивенцев?
— Да, у меня на иждивении жена, дочь, Эфиопия, остров Свободы и ограниченный контингент в Афганистане.
У американцев страна богатая, а государство бедное. У нас наоборот.
— Дорогие ленинградцы, скоро настанет изобилие.
— Пережили блокаду, даст бог, переживём и изобилие.
— Мерзавцы!
— Кто?
— Романовы. Не могли за триста лет заготовить продуктов на какие-нибудь семьдесят!
— Завтра, в день вашего рождения, Владимир Ильич, мы проводим коммунистический субботник.
— Как, Леонид Ильич, в стране до сих пор разруха?
Брежнев едет по Москве с американским гостем. Видят толпу.
— Что там? — спрашивает гость.
— Обувь выбросили.
— У нас такую обувь тоже выбрасывают.
Войны не будет, но будет такая борьба за мир, от которой может погибнуть весь мир.
У Черчилля спросили, как он относится к тому, что Хрущёв стучал башмаком по трибуне ООН. Черчилль ответил: «Спокойно. И в английском парламенте страсти накалялись порой до такой степени, что даже я получал по физиономии, а в Латинской Америке, случалось, депутаты затевали перестрелку. Но когда Хрущёв пришёл на заседание ООН в тёмно-синем костюме и жёлтых туфлях — это было ужасно».
Глава первая «Классики марксизма-ленинизма о слонах». Глава вторая «Россия — родина африканского слона». Глава третья «Роль слонов в борьбе за мир».
Хрущёв. Не пугайте нас войной — мы не боимся войны.
Генерал Эйзенхауэр. А я очень боюсь.
Агрессия — нападение одного государства на другое без разрешения СССР.
Американские агрессоры во всех регионах мира вмешиваются во внутренние дела Советского Союза.
Немец, француз и русский попали к туземцам. Вождь распорядился всех съесть, но разрешил выполнить последнюю просьбу. Немец попросил пива. Француз захотел женщину. А русский говорит: «Я хочу, чтобы мне дали по морде». Дали ему по морде. Он вытащил автомат и одной очередью уложил всех туземцев. У него спросили: «Что же ты раньше не стрелял?» — «А мы мирные люди. Нас не тронешь — мы не тронем».
Советские войска вошли в Чехословакию: дружба не знает границ.
Чехи говорят русским: «Мы с вами не друзья, а братья: друзей выбирают».
Танк — карета неотложной братской помощи.
Чехи не вмешиваются в свои внутренние дела.
Русский и американец обсуждают проблемы транспорта. Я, говорит американец, по городу езжу на метро, поскольку на автомобиле неудобно — проблема паркинга замучает. За город езжу на машине, а за рубеж летаю на самолёте. А я, говорит русский, по городу езжу тоже на метро, на дачу — на электричке, а за рубеж — на танке.
— Эксплуатирует или содержит СССР восточноевропейские страны?
— Эксплуатирует, но как-то глупо, поэтому приходится содержать.
— Почему в Венгрии к русским относятся лучше, чем к американцам?
— Потому что русские помогли венграм освободиться от немцев, а американцы не помогли освободиться от русских.
Студент отвечает на экзамене: «Есть любовь французская, армянская, лесбийская, а ещё есть любовь Чехословакии к Советскому союзу».
— Почему наши войска послали в Афганистан?
— Начали по алфавиту.
— С кем граничит наша страна?
— С кем хочет.
Почти полвека прошло после окончания второй мировой войны. За это время было свыше ста войн, в которых погибли не менее двадцати миллионов человек.
Жить при развитом социализме трудно, а умирать и подавно.
Умер директор Института мировой литературы Академии наук Борис Сучков, и оказалось, что похоронить его так же трудно, как простого человека. Институт обратился за помощью в ЦК КПСС. Там отказали в захоронении на Новодевичьем, так как некролог подписан не самыми высокими именами и опубликован не на самом почётном месте в газете. В Моссовете отказали в Ваганьковском, поскольку Академия наук имеет всесоюзное подчинение. Проблема похорон не разрешалась, несмотря на усилия целого академического института. Прошло около недели, а покойнику ждать, как известно, ещё труднее, чем живому. Когда отчаяние учёного коллектива достигло критической точки, один неуч нашёл гениальное решение — обратился к могильщику, и тот, определив экономический эквивалент сложности проблемы, организовал похороны на немецком кладбище.
Объявление: «Перевожу с немецкого, армянского, еврейского на Ваганьковское».
Уезжая из Парижа на родину, армянин договорился с родственниками, что если ему там будет плохо он даст знак: напишет письмо зелёными чернилами. Родственники долго ждали. Наконец получили письмо из Еревана: «Здесь всё замечательно. Недостатки мелкие: невозможно, например, достать зелёных чернил».
При приёме в партию кандидатам задавали вопрос: какова разница между коммунизмом и капитализмом? Тех, кто не знал, приняли. Тем, кто пытался отвечать, посоветовали походить ещё в кандидатах. Тех, кто ответил чётко и ясно, посадили.
Рабинович уехал в командировку в США и прислал на родное предприятие телеграмму: «Я выбрал свободу». На предприятии созвали общее собрание и выгнали Рабиновича из партии, из профсоюза, с работы… В разгар собрания вошёл Рабинович и спросил: «Почему вы так странно поняли мою телеграмму?»
Украинец получил посылку из Израиля. Его вызвали в КГБ и потребовали разъяснений. Он сказал:
— Я прятал еврея во время немецкой оккупации Киева.
— Предусмотрительно, но не стыдно ли вам получать жидовские подачки? Подумайте о своём будущем.
— Я подумал. Сейчас прячу китайца.
Самая большая страна — Украина: граница — в Карпатах, столица — в Москве, пшеница — в Канаде, а тюрьма — в Сибири.
Советские люди живут в раю: ходят голые, едят фиги.
По случаю столетия Ленина Брежнев прибыл в Симбирск. Посетил дом-музей Ульяновых. В просторной комнате гид сказал:
— А здесь Ульяновы обедали.
— Надеюсь, не за казённый счёт? — пошутил Брежнев.
Местное руководство отменило назначенный банкет, и целую неделю магазины Симбирска торговали отличной выпивкой и превосходной закуской.
Перед штурмом Берлина Жуков докладывает Сталину план операции. Сталин говорит: «Позовите полковника Брежнева, я хочу с ним посоветоваться».
— Рабинович, почему вы не вступаете в партию?
— Зачем? Обязанности у меня будут как у коммуниста, а права как у еврея.
Докладчик сообщает: «В Криворыльском районе прорыт канал, введена в строй мощная электростанция, задута новая домна, спущен на воду атомоход». Инженер Иванов присылает записку: «Неделю назад был в Криворыльске и ничего подобного не видел». Докладчик говорит: «Товарищ Иванов, вместо того чтобы шляться по командировкам, читали бы лучше газеты!»
Брежнев пригласил Александра Македонского, Цезаря и Наполеона посмотреть парад. Александр Македонский сказал: «Были бы у меня такие танки, я покорил бы весь мир». Цезарь сказал: «Были бы у меня такие ракеты, я покорил бы весь мир». Наполеон сказал: «Была бы у меня такая пресса, никто бы не узнал, что я потерпел поражение при Ватерлоо».
Разносчик газет кричит: «„Правды“ — нет! „Советская Россия“ — продана! Остался „Труд“ за четыре копейки!»
Газета полезнее радио: в неё можно завернуть селёдку.
Человек зашёл в общественный туалет на окраине города и встретил там уборщицу, многие годы работавшую в аналогичном заведении в центре.
— Мамаша, как вы здесь оказались?
— Эх, милок, всюду интриги…
Учительница спрашивает:
— Кто твой отец?
— Мой папа официант.
— Хорошо. А твой?
— Мой папа завмаг.
— Очень хорошо. А твой?
— Мой папа ювелир.
— Замечательно! А твой?
— Мой папа инженер.
Дети смеются.
— Ребята, нехорошо смеяться над чужим горем.
На работе как в лесу: начальник — дуб, заместитель — пень, документы — липа, отдел — болото, секретарша — ягодка. Дома как в сказке: жена — ведьма, тёща — баба-яга, тесть — кощей бессмертный, зато соседка — Василиса Прекрасная.
— Вопрос на пятёрку: я ваш преподаватель — как меня зовут?
Молчание.
— Вопрос на четвёрку: как называется предмет, который вы мне сдаёте?
Молчание.
— Вопрос на тройку: какого цвета учебник по этому предмету?
В аудитории ропот:
— Вот валит, гад!
Одесское проклятие: «Чтоб твой сын поступал в институт!»
Чудо-юдо — еврейский мальчик, принятый на физмат.
Коммуналка — несколько семей в одной квартире — бессрочная каторга, только без колючей проволоки.
Жилица подбросила своим соседям спичечную коробку, в которую были терпеливо и аккуратно собраны клопы.
Соседка собирала жир с бульонов, которые варила другая соседка. Та однажды подлила в бульон касторки. Испытав бурное действие этой жидкости, первая соседка заявила в суд, что её отравили.
Коммунальная жизнь рождает не только комедии, но и трагедии. Соседки К. и М. не ладили. Было заведено, что каждая пользуется своей конфоркой. Однажды, когда К. не было дома, М. поставила на чужую конфорку выварку с бельём. К. вернулась, сбросила выварку с плиты и обварила пятилетнего ребёнка М., пробегавшего мимо. М. ворвалась в комнату К., подхватила её четырёхлетнего сына и выбросила в окно с шестого этажа. На суде оба отца, выступая в качестве свидетелей, просили приговорить их жён к расстрелу. Суд дал им по пятнадцать лет.
— Соседка плеснула в наш суп керосин.
— Плесни теперь в её керосин этот суп.
Людочка была миловидна и беззащитна. Жила в общежитии университета. Пока молодой журналист Вадик гулял с ней, как говорится, без серьёзных намерений, его мамаша смотрела на это снисходительно: дело молодое. Вскоре выяснилось: Людочка беременна. Вадик с испугу втайне от мамаши расписался. Когда тайна раскрылась, огорчению мамаши не было предела: «Ты хоть бы на ноги встал! Где вы жить-то будете — у нас одна комната в общей квартире! У неё общежитие!» Но делать нечего. И стали они жить в одной комнате коммунальной квартиры.
Больше всех эту историю переживал Сергей — Людочкин однокурсник.
Сидит Людочка дома, приданое младенцу вяжет. А свекровь её пилит: загубила и свою жизнь, и Вадика, и зачем нищего на свет рожать — ни кола ни двора. И Вадик, чувствуется, с мамой солидарен. Терпела-терпела Людочка и сбежала в общежитие. Узнал об этом Сергей и говорит: люблю, буду твоим мужем и отцом будущего ребёнка. И уговорил. Вадик и мамаша свободно вздохнули.
Родила Людочка в срок, и когда счастливый Сергей прибежал узнать, кого, медсестра встретила его многозначительной улыбкой.
— А вы кого хотели?
— Мальчик — хорошо, да и девочка неплохо.
— Ну что же, поздравляю — оба ваши желания исполнились.
— Двойня? — обрадовался Сергей.
— Нет, — говорит медсестра. — Два мальчика и две девочки.
От счастья Сергей растерялся.
— Что же делать? Нас в общежитие не пустят!
Медсестра снова улыбнулась и сообщила: горсовет с профсоюзом выделили новую трёхкомнатную квартиру.
И потекла бы, наверное, жизнь многодетной семьи беспокойно, но радостно. Только вот в Вадике вдруг проснулись отцовские чувства и стал он уговаривать Людочку вернуться. Людочка отказалась. Тогда Вадик подал в суд.
На суде Вадик и мамаша держались уверенно, напирали на законное желание разделить тяготы воспитания детей. И когда судья спросила, какая у Вадика зарплата, он уже не сомневался, что преимущества на его стороне — конечно же детям лучше с ним, молодым журналистом, получающим двести пятьдесят рублей плюс гонорары. Наконец решение зачитали. Суд расценил поведение Сергея как заслуживающее одобрения и не усмотрел никаких препятствий для его совместной жизни с Людочкой. Вместе с тем суд не мог не учесть законного желания Вадика участвовать в воспитании детей и постановил взыскивать пятьдесят процентов заработка Вадика в пользу детей до их совершеннолетия.
Женщина моется в ванной, сосед подсматривает.
— Ну что, голой бабы не видел?
— На кой чёрт ты мне нужна! Я смотрю, чьим ты мылом моешься!
Советский человек говорит иностранцу: «У меня тоже есть столовая, спальня, кабинет и детская, только без перегородок».
При Сталине началась застройка того района, который ныне занимает Кутузовский проспект. Позже здесь поселились Брежнев и другие руководители. Дома строились на месте кладбища и захоронений жертв репрессий. При закладке фундаментов экскаваторы вынимали тысячи черепов.
К министру приходит женщина.
— Дайте мне квартиру. Я с вами спала.
— Когда?
— На XXVI съезде. Вы — в президиуме, а я — в пятом ряду.
Каким должен быть горшок в малогабаритной квартире? Ручкой внутрь.
Может ли у собаки быть инфаркт? Может, если будет жить по-человечески: в коммуналке.
О чём мечтает муж, ложась спать в однокомнатной квартире?
Чтобы тёща и дети уснули раньше, чем жена.
— Советская медицина самая бесплатная в мире.
Того она и стоит.
Чтобы лечиться, нужно иметь хорошее здоровье.
Он зарезал двух народных артистов, одного космонавта и ещё многих. Это не был разбойник. Это был хирург. И люди — неисповедима душа больного — вручали свою хрупкую жизнь и жизнь своих близких именно ему.
— Мадам, вы, наверное, знаете мой тариф? Я поручу вашего ребёнка моему ассистенту. Это обойдётся вам много дешевле.
— Нет, профессор, — женщина сжала руки. — Серёжа мой единственный сын. Я хочу, чтобы операцию делали вы.
— Хорошо, мадам. Кстати, моего любимца тоже зовут Серёжа!
— У вас сын?
— Нет, у меня попугай Серёжа.
Женщина растерянно кивнула, а врач продолжил:
— Я не знаю английского, но специалист уверял меня, что у птицы кембриджское произношение.
Попугай жил в больнице, и санитары относились к нему не лучше, чем к больным. Оба Серёжи погибли в один день. О смерти мальчика академику сообщили, и он устроил разнос за «послеоперационный недосмотр». Про попугая доложить не осмелились. Из него сделали чучело, а академику объяснили, что попугай погрузился в зимнюю спячку. А до весны или чучело научится говорить, или академик разучится, или виновных не сыщешь.
Аптекарша гонится за человеком:
— Мужчина, это вы купили аспирин?
— Я по ошибке дала вам цианистый калий!
— Но я его уже принял.
— Тогда быстрее доплатите двадцать копеек!
Американский врач говорит:
— У нас иногда бывает: лечат от одной болезни, а пациент умирает от другой.
Советский врач говорит:
— А у нас от чего лечат, от того и умирает.
Блаженны гонимые за правду, ибо их есть царствие небесное.
Эта история произошла в середине 80-х годов.
Во МХАТе шла пьеса Михаила Шатрова «Так победим!». По ходу действия демонстранты эпохи революции шагали по сцене с лозунгами. Оказалось, что лозунги не читаются с галёрки, и режиссёр Олег Ефремов распорядился отнести их на переделку.
Рабочий сцены — мулат, дитя одного из молодёжных фестивалей — взвалил на плечи два транспаранта «Да здравствуют свободные профсоюзы!» и «Да здравствует свобода фракций в партии!» и неспешно пошёл по Тверскому бульвару, а потом по улице Горького. Прохожие с опаской смотрели на странную фигуру. Образовалась группа зевак. Это начало напоминать небольшое шествие, и лозунги обрели крамольный смысл. У памятника Долгорукому наперерез демонстрантам ринулись милиционер и два человека в штатском. Мулата задержали. По документам он оказался Василием Ивановым. Демонстранты рассеялись. КГБ начало расследование. Дело прекратили, когда вмешался Олег Ефремов и дал объяснения.
Была страшная стужа. Воробей замёрз и упал на землю. Шла корова, уронила лепёшку и накрыла воробья. Воробей отогрелся и зачирикал. Услышала кошка, сцапала его. Мораль: не тот враг, кто тебя в дерьмо посадит, не тот друг, кто тебя из дерьма вытащит, а если попал в дерьмо, то сиди и не чирикай.
Мне семьдесят лет. Присудили десять. Хрен я им доживу!
Возвращался Гена из ресторана. Попросили какие-то ребята, тоже в большом подпитии, довести очень пьяного человека, ему, мол, в твою сторону. А человек этот через несколько шагов умер — до смерти избитый оказался. Провожавшие, наверное, его и избили. Когда Гену в милиции допрашивали, в протокол про этих ребят всё было занесено. Протрезвев, Гена ничего не помнил. В милиции стали разрабатывать версию, что убил Гена — немотивированное преступление. Следователь вызвал его мать и сказал: «У вас двухкомнатная квартира. На одну — это много. Сыну вашему или высшую меру, или пятнадцать лет дадут. Не хотите ли поменяться на однокомнатную?» Мать — женщина малограмотная, — расплакалась, да и всё. А потом ей объяснили, что следователю нужно три тысячи передать. Большие это для неё деньги, но нашла бы, да побоялась: хуже бы не было. А что уж хуже: сыну семнадцать лет, а суд решил: сидеть ему почти столько, сколько он прожил — мол, много несовершеннолетних среди преступников, поэтому следует им наказания ужесточить. Сыграло роль и отягчающее обстоятельство: экспертиза установила, что избиение было зверское — у погибшего ни одного неповреждённого органа не осталось.
Суд не учёл, что, когда Гену задержали, он стоял над лежащим на тротуаре человеком и не пытался скрыться. До невменяемости пьян? А как же придумал версию про пьяную компанию? Концы с концами у суда не сходятся. Им дело надо было закрыть.
Рабинович спрашивает у пропагандиста:
— Куда делось мясо?
На следующем политзанятии Иванов спрашивает:
— Куда делся Рабинович?
Вопрос анкеты: «Были ли вы репрессированы, а если нет, то почему?»
— А ты, петух, за что сидишь?
— За политику: пионера в жопу клюнул.
Заповедь лагерников: «Не жди, не бойся, не проси».
Судье звонят сверху:
— Нужно осудить телеграфный столб.
— Хорошо, осудим за то, что окопался, завёл связи и — поскольку на него клеют объявления о купле-продаже — за спекуляцию.
После Сталина судопроизводство улучшилось: перестали расстреливать до вынесения приговора, но сажают в психбольницы до начала следствия.
— Имею ли я право?
— Имеете.
— Могу ли я?
— Не можете.
Сахаров — диабет советской власти.
Диссиденты делятся на три группы: досиденты, сиденты и отсиденты.
Купить честного человека нельзя, но продать можно.
В любом революционном движении тьма провокаторов. Близкий Ленину большевик Малиновский оказался осведомителем охранки. В разное время подозрение падало на Сталина, Каменева, Дзержинского и других. Если провокатор остаётся неизобличенным, победа революции становится его победой. Они играют беспроигрышно, в две лузы. Не обошлось без них и правозащитное движение.
Профессор Леонид Столович сказал:
— Я должен оппонировать диссертацию «Художественный образ как процесс».
Профессор Юрий Лотман спросил:
— Это что, о Синявском?
У профессора Тартуского университета Юрия Лотмана в начале 70-х годов был обыск, так как его дом посещала одна поэтесса-диссидентка. В соответствии с новыми правовыми веяниями при обыске был наведён идеальный порядок. Лотман радовался: «Наконец я могу найти у себя любую рукопись!»
Долгие годы профессор Тартуского университета Юрий Лотман был невыездным. За это время он получил массу всевозможных приглашений со всего света. Юрий Михайлович хранил их в отдельной папке, названной им: «Письма русского путешественника».
В начале брежневского правления ителлигенция пыталась воздействовать на правительство коллективными письмами против реставрации сталинизма, в защиту Даниэля и Синявского и другими. Профессор Столович сказал: «Это всё равно что жаловаться Гитлеру на гестапо».
Писатель Александр Кривицкий предостерегал меня: «Никогда не подписывайте коллективные письма. После них начинаются массовые расстрелы».
У Шадра есть скульптура «Булыжник — оружие пролетариата». Огромный, мускулистый, но не просветлённый мыслью человек вывернул из мостовой булыжник и готов запустить им во врага. Сегодня пролетариат уже не нуждается в таком орудии: у государства есть управа на любителей уличных боёв, да и пролетариям в мире уже есть что терять, кроме своих цепей. Булыжник — это из нашего 1905 года. А у интеллигенции в ту пору было своё оружие — честь. Она защищала личность от оскорбления извне и от разрушения изнутри. Чтобы сохранить честь, становились к барьеру, а потерявшему честь не подавали руки. Хотя в наше нещепетильное время это стало чепухой.
В середине 60-х годов состоялся судебный процесс над Синявским и Даниэлем. Писательская организация не только не выступила в защиту собратьев. Но даже выделила из своих рядов общественных обвинителей — Аркадия Васильева и Зою Кедрину. Они-то и стали рупором писательского возмущения отщепенцами, опубликовавшими за рубежом пасквили на наш строй. Среди литераторов произошёл раскол: одни громко поддерживали обвинителей, другие шёпотом возмущались. Судилище было проведено по-сталински, но времена были уже не те, и суровый приговор — пять и семь лет заключения — оказался мягче, чем был бы прежде.
И вот в этой ситуации я решил применить к общественным обвинителям оружие интеллигенции — принцип чести. Я перестал здороваться с Аркадием Васильевым и Зоей Кедриной. Не знаю, наказал ли я их, но себя насилием над своим естественным поведением обрёк на страшные муки. При этом вокруг меня вполне приличные люди как ни в чём не бывало общались с нарушителями кодекса интеллигентской чести. Прошло года два, и я сдался.
В 1956 году, после того как на съезде КПСС Шолохов резко осудил тех, кто выразил протест против ареста Синявского и Даниэля, ко мне пришёл мой отец. Он сказал: «Асфальтовым катком история переехала мою жизнь. Ты должен сделать не сделанное мной. Никогда больше не подписывай никаких политических обращений. Не прикасайся к политике. Иначе ты убьёшь меня и мать». Отец не успокоился, пока не добился моего честного слова.
Несчастна страна, нуждающаяся в героях. Когда нормальное поведение требует героизма — это ужасно. Совесть моя требовала хотя бы пассивного сопротивления злу, но и это было очень опасно. И когда отец заставил меня дать слово, я, к моему стыду, испытал облегчение.
В тяжёлые годы Грузия оказывала поддержку Пастернаку и Шкловскому. Здесь на русском языке нелегально выходили книги Солженицына и статьи Сахарова.
На дачу к Ростроповичу, где нашёл приют Солженицын, прибыл офицер милиции. Ростропович сказал: «Если вы можете из дома лауреата Ленинской премии выселить лауреата Нобелевской премии — действуйте». Милиционер ретировался.
Тогда к делу подключился министр культуры СССР, кандидат в члены Политбюро Демичев. Он пригласил Ростроповича к себе. Входя в просторный министерский кабинет, Ростропович, опережая хозяина, заговорил: «Пётр Нилович, я благодарен за приглашение и с интересом с вами побеседую, но если вы собираетесь говорить со мной о том, что у меня на даче живёт писатель Солженицын, то разговора не получится. Он мой друг и будет жить в моём доме столько, сколько ему понадобится».
Официозные службы распространяли слух, что настоящая фамилия Солженицына — Солженицер, а Сахарова — Цукерман. Лучшего средства компрометации власти не знали. Возникла частушка:
В интеллигентской среде человек никогда не оценивался с точки зрения его национальности и вероисповедания. Между прочим, академик Мигдал когда-то рассказывал, что Сахаров из русских дворян и что по этой причине у него были трудности с поступлением в вуз.
Президент Академии наук Александров сказал на заседании президиума:
— Сегодня нам предстоит решить беспрецедентный вопрос о выводе Сахарова из членов академии.
— Почему беспрецедентный? — не согласился академик Капица. — В своё время Гитлер лишил звания академика Эйнштейна.
— Переходим к следующему вопросу, — объявил Александров.
Утверждают, что это легенда, а на самом деле состоялось голосование, и академики проголосовали против исключения Сахарова.
В зал суда пускали по специальным приглашениям, слушалось дело о попытке угона за рубеж самолёта. Суд вынес смертный приговор. Зал аплодировал.
— Не знаете ли вы адрес Иванова?
— Это тот, который жил напротив тюрьмы и любил рассказывать анекдоты? Теперь он живёт напротив своего дома.
Генерал КГБ сказал диссиденту: «Вы всё печётесь о народе, а вот мы отправим вас в лагерь, и вы узнаете, какая это сволочь!»
В начале 50-х годов Глеб Семёнов прочитал Леониду Столовичу эпиграмму на отца и сына Воеводиных:
Потом появилась ещё одна эпиграмма:
В 60-х годах адресат этой эпиграммы Евгений Воеводин стал общественным обвинителем на процессе Иосифа Бродского.
Исходя из личного опыта, Иосиф Бродский дал оригинальное определение: тюрьма — это недостаток пространства, компенсируемый избытком времени.
— Итак, у вас есть дача…
— Разве это плохо?
— …машина…
— Разве это плохо?
— … норковая шуба у жены.
— Разве это плохо?
— А ваша зарплата всего сто рублей.
— Разве это хорошо?
И я испортился с тех пор, Как времени коснулась порча.
После смещения Хрущёва началась ликвидация разгула махровой демократии. Но на своём очередном пленуме кинематографисты ещё по инерции бунтовали против председателя Госкино Романова. Чего только о нём не говорили: и невежда, и зажимщик, и дуболом… Наконец вышел старейший кинорежиссёр Герасимов и сказал: «Всё, что здесь прозвучало в адрес товарища Романова, — абсолютная правда. И я мог бы ещё многое прибавить. Но снимать Романова нельзя». Зал взревел и затопал ногами. «Снимать Романова нельзя, — твёрдо повторил Герасимов. — Я в кинематографе сорок лет, и я хорошо знаю, что каждый последующий руководитель хуже предыдущего».
Романова всё же сняли. Его преемник действительно оказался хуже, хотя бы тем, что проводил политику партии умнее.
Вольтер очень хотел стать академиком. Он был уже в зените славы, его знал весь мир, лучшие люди Европы ходатайствовали за него. Но академия была непробиваема. Но Вольтеру устроили аудиенцию у любовницы короля.
Пятнадцать минут провёл Вольтер у неё и стал академиком.
И он сказал: «Любовница короля может больше, чем сто томов моих сочинений!»
Но что такое любовница короля в сравнении с нашим родным ЦК. По его указанию корпус академиков из года в год пополнял свои ряды особо отличившимися чиновниками.
Философа академика Марка Митина называли Мраком Мутиным.
Американский писатель Стейнбек гостил в Москве. Однажды на улице на него набросились два мужика и потащили в пивную, как оказалось, выпить на троих. Несмотря на то, что Стейнбек не говорил по-русски, как и мужики — по-английски, он остался доволен общением и сделал вывод: в России не могла возникнуть философия экзистенциализма, здесь нет и не может быть проблемы одиночества.
На встрече с молодыми писателями Стейнбек сказал:
— Где вы? Я не вижу вас среди бунтарей против тоталитарной системы!
Один из участников встречи ответил:
— Вправе ли вы требовать от нас борьбы с тоталитарной системой? Ведь бунтарей против неё ждёт лишь смерть, борьба с ней — самопожертвование. Пойти на это можно только по внутреннему императиву, а не по подначке человека, находящегося вне опасности.
Знаменитый дом, описанный Юрием Трифоновым, называли домом предварительного заключения.
Андрей Синявский рассказывал: «С Кожиновым мы были на „ты“. Мы оба занимались Маяковским. Однажды он мне говорит: „Нужно сделать смотр наших войск: пересмотреть, обновить этот марксизм. Мы устраиваем вечер. Соберётся человек пятьдесят, приходи“. А я уже вовсю Терцем занимался. Это было за год до моего ареста, и я ответил: „Меня марксизм не интересует. Я вообще политикой не занимаюсь. Я литератор“. Кожинов посмотрел на меня удивлённо и произнёс фразу, которую я потом много раз вспоминал в Лефортовской тюрьме: „Мы пойдём в лагеря, а ты будешь отсиживаться в башне из слоновой кости“.»
Опережая слухи, прогрессивный драматург Р. сообщил собрату по перу:
— Я только что из Министерства культуры. Там было совещание по делу Синявского и Даниэля. Ну как можно печатать за границей всякую пакость о своей стране?!
Собрат по перу ответил:
— Хором с полицией писатель не имеет права кричать даже «Да здравствует солнце! Да здравствует разум!».
Союз писателей на три четверти состоит из неписателей. Но не вздумайте производить чистку, ибо эти три четверти легко вычистят немногочисленных писателей.
Вся литература социалистического реализма напечатана на бумаге, изготовленной из древесины лагерного лесоповала.
Рассказывал литературовед Макогоненко.
«Юрий Бондарев входил в литературу как хороший писатель-антисталинист. Но во второй половине 60-х годов изменил себе и создал положительный образ Сталина. Так начался процесс его падения. Я спросил его:
— Почему ты стал писать так плохо и так реакционно?
Он ответил:
— Мне надоело быть нищим».
Борьба «Октября» с «Новым миром» формировала всю литературную ситуацию 60-х годов. Когда Кочетов победил и остался один, он стал не нужен, он потерял своё литературно-политическое значение и в этой ситуации покончил с собой. Сейчас патриоты борются с евреями. Что будет с ними, если все евреи уедут?
Социалистический реализм — восхваление советских властей на доступном им языке и в доступной форме.
Правительство приняло постановление о всеобщем сечении. Оно организованно проводится в жизнь. Вдруг шум, гам. Брежнев спрашивает:
— В чём дело?
— Это наши писатели рвутся без очереди.
Достоевскому поставили памятник, и на постаменте написали: «Ф. М. Достоевскому от бесов».
Главная проблема творческого процесса: пройти через рецензента, редактора, цензора, сохранив остатки смысла.
Когда-то Блок ухаживал за гимназисткой. Потом она стала известным критиком и клевретом директора Института мировой литературы Анисимова. Существовала эпиграмма:
Это не о женском непостоянстве. Это о судьбе нашей интеллигенции.
На всесоюзном семинаре молодых критиков присутствовало много русских патриотов. По окончании семинара был устроен банкет. Члены национальных делегаций чувствовали себя оскорблёнными иерархией наций, выстраиваемой патриотами, и собирались уйти. Тогда один из критиков старшего поколения предложил тост:
— Я хочу выпить за великую Россию как её понимали классики русской литературы: за её всечеловеческую сущность, за страну, которая слышит не только стук своего сердца, но и полифонию мира, и которой «внятно всё: и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений». Я пью за ту Россию, которая не разделяет, а соединяет народы и в которой ни один народ не сирота. За страну, которая победила фашизм и которая победит любой национал-социализм.
Наступила пауза. Патриоты нахмурились. Но руководитель семинара, сидевший во главе стола, сказал:
— Выпьем за Россию.
И все выпили.
О мёртвых или говорят хорошо, или молчат. О Корнейчуке редко молчат и ещё реже говорят хорошо. В конце 40-х годов он был первым секретарём Союза писателей Украины. Его заместитель Илья Стебун однажды утром прочитал в газете, что он антипартийный критик-космополит. Жена Стебуна, известная певица Лариса Руденко, бросилась к Корнейчуку. Корнейчук ответил: «Илье помочь уже нельзя. Подумай о себе». Нелепость ситуации заключалась в том, что выступления Корнейчука дословно повторяли главные положения работ Стебуна, который, помогая своему шефу, из принципа экономии мышления отдавал ему свои материалы.
Марк Поляков готовил украинский раздел речи Александра Фадеева на XIII пленуме Союза писателей СССР. Перед пленумом Фадеев согласовал этот раздел с Корнейчуком и высказался в защиту Стебуна. А в перерыве Поляков стал убеждать Корнейчука, что Стебуна проработали неверно и что об этом нужно сказать с трибуны. Корнейчук пообещал, однако с пленума сбежал и пожаловался Сталину, что Фадеев пересматривает линию ЦК Украины по борьбе с космополитизмом.
Лет через двадцать после этой истории, уже в брежневское время, Стебун так же ни за что проработал в печати человека, имевшего репутацию диссидента.
Гертруды поссорились: Герой Труда Катаев написал памфлет на Героя Труда Чаковского.
Писатели Герой Труда Чаковский и Герой Труда Шолохов выступили по телевидению с одобрением входа советских войск в Прагу.
Трижды Герою Труда Георгию Маркову поставили при жизни памятник.
В 60-х годах Игорь Губерман писал:
В «Литературной газете» была рубрика «Что бы это значило?»: читателям предлагалось дать название какому-либо странному фото. Один читатель прислал сразу двадцать названий к фотографии полового акта, списав заголовки статей в «Правде»: «Нерушимое единство», «Они были первыми», «Планы партии — планы народа», «Партия сказала надо — комсомол ответил есть», «Ударный коммунистический труд», «Её зовут Магнитка».
Пришёл автор в издательство и говорит:
— Я написал исторический роман.
Редактор стал читать:
— «„А не испить ли нам кофию“, — сказал граф графине. „Отнюдь“, — ответила графиня». Хорошее начало. Но для усиления читательского интереса следует внести в завязку элемент секса.
Через день автор принёс продолжение первой сцены: «Граф и графиня расположились на подоконнике и стали любить друг друга».
— Теперь много лучше, — сказал редактор, — однако уже в завязке следует наметить производственную тему.
Автор вписал: «В это время во дворе ковали что-то железное».
— Замечательно, — похвалил редактор. — Не хватает только перспективы, устремлённости в будущее.
Автор задумался и вписал: «Кузнец отложил молот и сказал: „А ну его…, завтра докуем!“».
Доработанный благодаря замечаниям редактора роман был включён в план издания. Так делается большая, актуальная, нужная народу литература.
— Что такое телеграфный столб?
— Хорошо отредактированная сосна.
«Паровоз» — это ударное, официозное произведение, помещённое в конце или в начале сборника с целью вывезти к читателю неортодоксальные произведения.
Литературный коктейль-ёрш: Шолохов — Синявский.
Жена писателя Ардова актриса Нина Ольшевская рассказывала:
«Конечно, Анна Андреевна была больна и срок её был измерен. Но жизнь её могла ещё продлиться, если бы — я уверена — не одна публикация в „Правде“. Я везла Ахматову из больницы. Она раскрыла газету и вдруг увидела статью памяти её гонителя — Жданова. Ахматова очень испугалась. Она решила, что время откатывается назад».
А я любил овал за то, что он такой законченный…
«Вышли мы все из народа». Давно пора вернуться.
«Добро должно быть с кулаками» — эта афористичная формула из стихов Станислава Куняева. Злые языки приписывают её авторство учителю Куняева — Светлову. Правда ли — не знаю. Кто бы ни был её автор, чести ему эта большевистская строчка не делает. По-христиански следует подставить другую щёку, если тебя ударили по одной.
Герострат не может быть поэтом, он может быть только поджигателем святынь.
Слышал я и другой вариант:
Крупнейший философ и филолог XX века Михаил Михайлович Бахтин избежал лагеря, но долгие годы был выключен из культурного процесса и жил в ссылке в Саранске. И вместо того чтобы повышать уровень нашей академической науки, писал в стол, вернее, в большой сундук, который в конце концов оказался полон ценнейших трудов. Я познакомился с Бахтиным в доме творчества в Переделкине. Он подолгу жил здесь, на первом этаже коттеджа, выходящего окнами на дачу Кассиля. Я взял на себя добровольно обязанность по утрам выносить Михаила Михайловича в кресле в сад, а вечером заносить обратно. Эту обязанность делил со мной тогда ещё совсем молодой литературовед Чудаков, специально для этого приезжавший из Москвы на велосипеде. Михаил Михайлович стеснялся своей немощи и того, что он, как ему казалось, обременял нас. Видимо, из благодарности и, может быть, из потребности в общении он всякий раз что-нибудь рассказывал или просто о чём-нибудь рассуждал. И было горько понимать, что это ничтожная часть того, чем он мог бы поделиться.
Например, он говорил о множестве глубинных пластов смысла в «Гамлете» Шекспира. Особенно многозначен центральный монолог «Быть или не быть». Смерть непонятна. Загадочна её необратимость и загадочно состояние человека после смерти. «Какие сны в том смертном сне приснятся?» — это размышление Гамлета похоже на концепцию сансара, перевоплощения, жизни после смерти. Можно предположить, что это результат влияния культуры Индии. Ведь Англия в это время уже стала на путь колониальных завоеваний.
О драматургии Островского Бахтин говорил: «Это бытописательная драматургия, слабая, лишённая философического содержания».
Бахтин считал, что мир, из которого ушёл Христос, никогда уже не будет прежним миром.
Брат Михаила Бахтина был членом английской компартии. Когда он умирал в 50-х годах, над его изголовьем висели портреты Ленина и Сталина.
Шкловский был потенциально гениален. Он стоял у истоков той литературно-критической методологии, которая позже развилась на Западе и получила название структурализма. Его мышление предвосхищало монтаж, ставший — через кинематограф — одним из общехудожественных средств XX века. Он одним из первых оценил значение модернизма в искусстве. А в жизни этот человек был, как и многие, далеко не равен себе. Любя Зощенко, он осудил его, потому что этого требовали инстанции, и до конца своих дней избегал его. Не случайно автор книг о Тынянове и Олеше — Аркадий Белинков, задумавший трилогию о трагедии художника в тоталитарном государстве, в качестве третьей фигуры выбрал Шкловского.
Возможно, именно по причине своей неполной осуществленности Шкловский всегда нуждался в аудитории, легко принимая за таковую любого человека, желающего его слушать. Вот мой конспект одного из его монологов.
«Хорошие слова говорят после смерти. Жаль. Их нужно говорить при жизни, тогда писатели будут жить долго.
Первый признак посредственности — отсутствие умения удивляться.
Не верьте, что литература ухудшается. „В наше время глубокого упадка литературы…“ — так писали журналисты в год вхождения в литературу Достоевского. „„Казаки“ — опять лишний человек“, — писала пресса. А книга жива и сегодня и всё время впереди.
Судьба героя должна лежать на карте истории. Без этого нет большого художника.
Писать надо длинно — договаривая вещь: договаривая додумываешь. Лучше всего думать с карандашом в руках. Писать нужно много. Писарев писал до 50 листов в год. И нужно уметь зачёркивать. Нужно раз в несколько лет менять мебель в голове.
В „Гамбургском счёте“ я не касался творчества Маяковского. Оно разрушило бы мою конструкцию. Это недостаток книги: нельзя обходить трудное.
Писатель должен много знать, менять знания, понимать, что мир изменяется. Иначе будешь осознавать и себя, и мир, как та девушка, которая плакала: мамку за папку выдавали, а меня за чужого мужика.
Античный художник делал идеального человека, подражая натуре. Не так средневековый. Даже если он хорошо знал своего героя, образ создавался абстрактным, неузнаваемым.
„Степь“ Чехова. Люди гибнут оттого, что родина больше их».
Один редактор издательства «Советский писатель», рассказывал Шкловский, отверг его рукопись по той причине, что в ней «много сведений и фактов, которые даже я не знаю».
Шкловский говорил: «Я прожил долгую жизнь только потому, что никогда не читал рецензий на свои книги».
Обсуждались проблемы развития кинокомедии. Одни говорили: нужно усмешнять сценарии. Другие — повышать мастерство режиссёров. Третьи — создавать советских Чарли Чаплинов. Четвёртые — учить зрителя смеяться. Шкловский сказал: «Советской кинокомедии не будет, потому что нельзя одним фильмом рассмешить двадцать инстанций».
В Тбилиси проходила конференция, посвящённая Гегелю. На заключительном заседании выступало много ораторов — местные и приезжие, профессора и академики. И все говорили, какой Гегель великий, сколь значителен его вклад в мировую культуру. В первом ряду сидел пожилой грузин и одобрительно кивал головой. Когда заседание подошло к концу, он встал и сказал: «Вы замечательно отметили моё восьмидесятипятилетие. Такого юбилея у меня ещё не было. Только один маленький поправка: я не Гегель, Гегелия моя фамилия, и я не диалектик, а дегустатор. Остальное правильно. Большое спасибо».
В наше историческое время только провокатор мог открыто и безбоязненно говорить правду. Свободомыслие было профессиональным качеством доносчика, игравшего роль подсадной утки.
Гегель говорил: «Свободный человек совсем не завистлив. Он с радостью принимает великое». В нашем обществе столько зависти, что не нужно быть Моцартом, чтобы на тебя нашёлся десяток Сальери.
Сложился целый пласт языка, вернее янтиязыка — средства человеческого разобщения: «На нас возложено…», «Нам выпала честь…», «Нам предписано…», «Нам поручено…», «Мы выполним и перевыполним…», «Берём на себя повышенные обязательства…» и так далее.
Один поэт хвастался, что его переводили Боря Пастернак, Ося Мандельштам, Саша Межиров…
— А Нюшка тебя не переводила?
— Какая Нюшка?
— Ну Ахматова!
Нейгауз сидел рядом с Шостаковичем на концерте английского пианиста, исполнявшего произведения Шопена. Нейгауз наклонился к Шостаковичу и шепнул:
— Как ужасно играет.
Шостакович согласился:
— Да-да, прекрасно играет!
— Нет, я сказал, что он ужасно играет.
— Да-да, ужасно играет, — поддержал Шостакович.
Таких историй о Шостаковиче рассказывают много. Некоторые объясняют это беспринципностью, другие — уверенностью мастера в том, что слова, сказанные о музыке ничего не значат. Видимо, здесь много и от стеснительности, такта, нежелания огорчать собеседника возражениями.
Два советских скрипача поехали на международный конкурс. Один занял второе место, другой — сто первое. Тот, кто занял второе, убивается:
— Если бы я занял первое место, мне разрешили бы сыграть концерт на скрипке Страдивари!
— Подумаешь, поиграть на чужой скрипке!
— Ты не понимаешь. Для меня поиграть на скрипке Страдивари — всё равно что для тебя пострелять из маузера Дзержинского!
Жена Шаляпина, известная балерина, ехала поздно вечером на извозчике.
Времена были революционные, и извозчик, остановив лошадь, стал приставать к барыне.
Барыня ударила его ногой так, что он перелетел через свою лошадь.
Похожая история была с Майей Плисецкой.
Когда она гастролировала в Америке, один красавец миллионер стал оказывать ей знаки внимания и сообщил прессе, что пользуется взаимностью. Когда на следующий день после того, как газеты сообщили сенсацию, он с букетом роз заехал за Плисецкой в отель, она ударом ноги спустила его с лестницы.
— Мама, Онегин убил Ленского за то, что он плохо пел?
Малый театр — Большой после зарубежных гастролей.
Новые названия картин в Третьяковской галерее: «Боярыню Морозову везут на выборы». «Медведи на лесоповале». «Запорожцы подписываются на заём». «Иван Грозный оказывает сыну первую помощь».
Когда бульдозерами ликвидировали выставку авангардистов, милиционер сказал: «Стрелять вас надо, только патронов жалко».
Брежнев в Третьяковской галерее.
— Это что за картина?
— Это зеркало, Леонид Ильич.
— А, Тарковский — знаю.
Валентин Катаев приехал из Парижа, рассказывал: «Познакомился с Шагалом. Он так и остался евреем из Витебска. Он мне сказал: „Я фантазёр, романтик, но в детстве копировал Левитана и с тех пор его люблю“.»
Хазанов вступает в партию. Его спрашивают:
— Кто такой Брежнев?
— Начальник лагеря.
— Какого лагеря?
— Социалистического.
— Кто такой Подгорный?
— Тот, который вешает.
— Кого вешает?
— Ордена.
— Кто такие большевики?
— Те, кто Ленина живым видели.
— А беспартийные?
— Те, что видели его в гробу.
Социалистический реализм — формалистически-натуралистически-абстракционистское искажение реальности.
Регистан и Михалков названы заслуженными гимнюками Советского Союза.
Говорят, Бабеля арестовали по доносу коллег Якова Эльсберга и Льва Никулина.
Во МХАТ пришёл новый заведующий художественной частью — из комсомольских деятелей — и разослал актёрам приглашение зайти к нему познакомиться. Зашли все кроме Бориса Ливанова. Заведующий литчастью повторил приглашение, но Ливанов не являлся. Как-то они столкнулись в коридоре.
— Товарищ Ливанов, почему вы не заходите в литчасть?
— Художественное целое не может входить в художественную часть.
В преддверии XXV съезда в газете уволили редактора юмористического раздела: «Опять двадцать пять».
— Ж-ж-ж-ж, ту-ту-ту…
— Что вы делаете?
— Заглушаю в себе «Голос Америки».
В 60-х годах наступил год нового великого перелома: середняк пошёл в науку.
Как посмотришь вокруг, так…твою мать, а как подумаешь — а и…с ним!
Колонна демонстрантов проходит мимо трибуны. Человек кричит: «Пламенный привет Брежневу! Пламенный привет Суслову! Пламенный привет Гришину! Пламенный привет Черненко!» Сослуживец интересуется: «Вы что, их так любите?» — «Не могу же я кричать: „Чтоб вы все сгорели!“»
Мальчик спрашивает: «Папа, Ленин хороший?» — «Хороший». — «А Сталин плохой?» — «Плохой». — «А Брежнев?» — «Не приставай: умрёт — узнаешь».
8.00. Реанимация. 9.00. Подъём. 10.00. Вливание завтрака. 11.00. Гримировка к торжественному обеду. 12.00. Торжественный обед. 13.00. Раздача орденов. 14.00. Получение орденов. 16–17.00. Перезарядка батарей. 17.00. Гримировка к торжественному ужину. 18.00. Торжественный ужин. 20.00. Клиническая смерть. 8.00. Реанимация.
Брежнев говорит:
— Я хотел бы после смерти лежать в Мавзолее. Подработайте этот вопрос.
На следующий день над буквой «е» появились две точки: «Лёнин».
— Что такое: четыре ноги, сорок зубов?
— Крокодил.
— А сорок ног, четыре зуба?
— Брежневское Политбюро.
На поминках по Суслову выступает его лечащий врач:
— Наш главный враг склероз вырвал из рядов строителей коммунизма лучшего сына отечества!
— Наш главный враг — недисциплинированность, — ворчит Брежнев, — мы уже час сидим, а Суслова всё нет.
Брежнев умер давно, однако ни врачи, ни соратники не говорили ему об этом.
Жена Брежнева вернулась с кладбища и говорит:
— До чего же могила Хрущёва загажена, что будет с твоей могилой?
— Ничего. К тому времени гадить будет нечем.
Брежнев стоит на трибуне и читает по бумажке:
— Сегодня наша страна провожает в последний путь выдающегося деятеля международного коммунистического движения, Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР, Маршала Советского Союза Леонида… Ильича… Брежнева.
Недоуменно смотрит на бумажку в руке, потом окидывает взглядом свою одежду:
— Извините, товарищи, я снова надел пиджак товарища Андропова.
— Как здоровье Леонида Ильича?
— Прекрасно. Он почти живой.
— Брежнев умер!
— Лично?
Иностранный корреспондент спрашивает у рабочего:
— Что вы делали во времена Брежнева?
— Валял дурака.
— Валяли, валяли, а не свалили — сам умер.
Почему-то жаль не покойника, а мальчиков-солдат, сопровождающих лафет с гробом и идущих трудным шагом, вытягивая вперёд прямую ногу и держа винтовку в вытянутой руке. Даже крышке гроба отдаются высшие почести Диктор говорит: «Руководители партии и правительства несут гроб с телом Леонида Ильича Брежнева». На самом деле — гроб несут военные, престарелые же руководители держатся за гроб, чтобы не упасть. Весь ритуал полно выявляет военно-бюрократический характер общества.
Хоронят Брежнева много военных и людей с военной выправкой в штатском с суровыми и навек мрачными лицами. Идут и люди совершенно штатские — это высшее начальство, которому подчинены и военные, и штатские с военной выправкой. У начальства лица недовольные всем миром. Они как бы повторяют про себя: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья. А зачем?» Народ мрачен и равнодушен, чуточку любопытен. Брежнев был в целом человеком незлобным, и, вероятно, мы ещё помянем его. Жалеть его всё же не приходится. Он своё пожил и взял от жизни больше, чем заслужил, и совершил много зла. При нём расцвели психушки, и были гонения на диссидентов, и Чехословакия, и Афганистан, и ссылка Сахарова, и высылка Солженицына, и суд над Синявским и Даниэлем, и общий зажим культуры, и ползучая реабилитация Сталина, и развал хозяйства.
У КПСС два вождя: один — вечно живой, другой — вечно больной.
Брежнева спрашивают после смерти, куда он хочет, в рай или в ад.
— Дайте взглянуть.
Ему показали. В раю сидят праведники и ангелы им «Правду» читают. А в аду веселье: женщины, выпивка.
— Хочу в ад.
Схватили его и в котёл бросили. Брежнев вопит:
— Вы мне другое показывали!
— А это наш агитпункт был.
После смерти Брежнева поступило предложение Ленинград переименовать в Лёнинград.
Еврей пришёл к раввину:
— Ребе, что делать? У меня большая семья, и всё же мы живём в одной каморке.
— У тебя коза есть?
— Есть.
— Приведи её домой.
Через несколько дней еврей прибегает:
— Ребе, совсем невмоготу!
— А ты выведи козу.
Вывел еврей козу, и жить стало лучше.
Андропология — раздел советологии.
«Члены Политбюро, проголосовавшие за Андропова, могут опустить руки и отойти от стенки!»
Андропов предложил переименовать ЦК КПСС в ЧК КПСС.
Андропов: «За мир и госбезопасность во всём мире!»
Задачи сельского хозяйства: сажать, сажать, сажать.
Андропова спросили, почему в его кабинете висит портрет Пушкина. Андропов ответил: «Он первый сказал: души прекрасные порывы!»
Андропова выбрали Генсеком потому, что у него был самый плохой анализ мочи, а Черненко потому, что у него была самая плохая кардиограмма.
Вместо «Малой земли», «Целины» и «Возрождения» в школах изучают книгу Андропова «Мои встречи с диссидентами».
Андропов позвонил Брежневу на тот свет:
— Ну и наследство ты мне оставил.
— Это не телефонный разговор. Прибудешь — поговорим.
Россия от Рюрика до Юрика.
Многие дела Юрия Андропова спрятаны в тень истории. Документы о них могут никогда не появиться, поэтому предания при всей неполной достоверности и даже сомнительности должны быть сохранены. Одно из преданий говорит, что известный литературный переводчик с русского и английского на венгерский работал на переговорах Андропова с Надем, Кадаром и другими лидерами во время событий 1956 года. Видимо, в этих переговорах было что-то опасное для репутации Андропова, потому что, когда он пришёл к власти, переводчик трагически погиб. Он отлучился с работы и исчез, потом его тело нашли в Дунае. Причиной смерти был признан сердечный приступ. Его сын, высказавшийся в том духе, что отец слишком много знал, но он, сын, тоже кое-что знает, — вскоре тоже был найден мёртвым, и экспертиза установила самоубийство. Его мать, вдова переводчика, попала в сумасшедший дом, где и умерла.
По Андропову, для выполнения Продовольственной программы сажать нужно круглый год.
Андропов больше всего любил камерную музыку.
Андропов открыл новый закон физики: скорость стука превышает скорость света.
— Что было положительного в правлении Андропова?
— Кратковременность.
Похороны Брежнева были генеральной репетицией похорон Андропова и Черненко.
Семидесятидвухлетний Черненко восстановил в партии девяностолетнего Молотова: готовил преемника.
Встретились на том свете Брежнев и Андропов и захотели выпить, но подумали и решили подождать третьего (Черненко на подходе).
— Товарищ Андропов, прибыл польский посол!
— Введите!
Принёс Андропов машинистке «Войну и мир».
— Зачем? Ведь есть книга!
— Внуки ничего кроме самиздата не читают.
Политбюро приняло решение из двух пунктов: 1. Назначить товарища Черненко Генеральным секретарём ЦК КПСС. 2. Похоронить товарища Черненко на Красной площади.
Черненко выступает перед четырьмя микрофонами. По первому подают кислород, по второму суфлируют, на третий он опирается, в четвёртый говорит.
Террорист приблизился к Черненко и выстрелил в упор. Упор упал. Сопровождающим лицам удалось удержать Генерального секретаря в вертикальном положении.
Константин Установим Черненко в первой половине 60-х годов заведовал секретариатом Президиума Верховного Совета СССР и был большим мастером организации всех видов весёлого времяпрепровождения Леонида Ильича за что звался Буфетчиком или Кучером.
— Почему Брежнев встречал иностранных представителей в Кремле, а Черненко встречает в аэропорту?
— Брежнев подпитывался от сети, а Черненко — от батареек.
Сегодня в 9.00, не приходя в сознание после тяжёлой и продолжительной болезни, Генеральный секретарь ЦК КПСС Константин Устинович Черненко приступил к руководству страной.
Нашей страной управляют полтора человека: вечно живой Ленин и полуживой Черненко.
Рабиновичу поручили нести на демонстрации портрет Черненко. Рабинович отказывается:
— На позапрошлой демонстрации я нёс портрет Брежнева — и Брежнев умер, на прошлой — Андропова, и он тоже умер.
— Товарищ Рабинович, у вас золотые руки!
Пятилетка в четыре гроба.
При Ленине жили как в туннеле: вокруг темно, впереди свет. При Сталине — как в троллейбусе: один ведёт, некоторые сидят, и все трясутся. При Хрущёве — как в самолёте: всех тошнит, а выйти некуда. При Брежневе — как в цирке: один говорит — все смеются. При Андропове и Черненко — как в кино: все ждут, чем кончится.
Один за другим ушли из жизни Косыгин, Брежнев, Суслов, Гречко, Устинов, Андропов, Черненко. На похороны одного из них прискакал Чапаев.
— Ваш билет!
— У меня абонемент.
Просыпаясь, я благодарю Бога за то, что он не заставил меня заботиться о делах Римской империи.
Россия существует как урок миру.
В нашей стране 2,3 % беспартийных и 4,8 % членов КПСС связывают с коммунизмом будущее человечества.
Карл Ясперс сказал: «Абсолютно правильного миропорядка не существует. Справедливость остаётся задачей, не имеющей завершения».
Да здравствует советский народ — вечный строитель коммунизма!
«Кто был никем, тот станет всем» — этот принцип революционного переворота, провозглашённый «Интернационалом», отредактирован жизнью: «Кто был никем, тот стал ничем».
Лозунг в пещере первобытного человека: «Да здравствует рабовладельческий строй — светлое будущее человечества!»
Выступает председатель колхоза: «Наша повестка дня: первое — строительство коровника, второе — строительство коммунизма. За неимением стройматериалов переходим ко второму вопросу».
— Можно ли построить коммунизм в Закавказье?
— Нет: съезд партии отметил, что коммунизм не за горами.
При коммунизме продукты можно будет заказать по телефону, а выдавать их будут по телевизору.
— Коммунизм — наше солнце!
— От этого солнца мы становимся коричневыми.
— Будет ли пятая графа при коммунизме?
— Будет вопрос: «Были ли евреем при социализме?»
Социализм — это учёт (В. И. Ленин). Социализм в перестройку закрыт на переучёт. Оказалась недостача: продовольствия, правды и многого другого.
Владимир Соловьёв говорил: «Христианство учит отдать своё, а социализм — брать чужое».
По божественному плану из хаоса был создан мир. По коммунистическому — из мира хаос.
Кастро провозгласил: «Социализм или смерть!» Кубинцы говорят: «Это одно и то же».
Будут ли воровать при коммунизме? Нет. Всё разворуют при социализме.
Мы проиграли соцсоревнование с капитализмом.
Граница между коммунизмом и социализмом проходит по Кремлёвской стене, а между развитым социализмом и просто социализмом — по окружной дороге.
Социализм — самый долгий и трудный путь к капитализму.
— При коммунизме у каждого будет персональный самолёт.
— Зачем он тебе?
— Узнаю, что в Урюпинске дают колбасу — взлетел — и я уже в очереди!
Не дадут по потребностям — приворуем по способностям.
Мы до коммунизма не доживём, а вот детей жалко.
Маркс выступил по телевидению: «Пролетарии всех стран, извините!»
Мы строим коммунизм в одной отдельно взятой за горло стране.
— Как мы узнаем о наступлении коммунизма?
— Из закрытого письма ЦК.
Коммунизм на горизонте. Горизонт — линия кажущегося соприкосновения неба и земли, удаляющаяся по мере нашего приближения к ней.
Вобла — кит, доплывший до коммунизма.
Японец вернулся из России. Его спросили: «Что вам больше всего понравилось?» — «Дети». — «А ещё что?» — «Ничего. Всё, что в России делают руками, ужасно».
Всплывает американская подводная лодка, капитан кричит человеку на берегу:
— Мистер, где мы находимся?
— А пошёл ты…
— Друзья, мы в России.
Рабинович следит с Кремлёвской башни за приближением коммунизма. Его приглашают в США следить за приближением кризиса. Он отказывается: «Я хочу иметь постоянную работу, а не временную».
В 1987 году американский безработный Джозеф Маури был привезён корреспондентом «Литературной газеты» в Москву в качестве живого экспоната ужасов капитализма. Советские люди выражали ему всяческое сочувствие, но, когда ему предложили работу на автобазе, он отказался: его пособие по безработице много выше нашей зарплаты, — и вернулся домой.
Низкоорганизованные социальные структуры очень устойчивы. Несмотря на смертельный ракетно-бомбовый удар коалиционных войск, государственность Саддама Хусейна продолжала существовать.
Почти через сорок лет после смерти Сталина, когда сталинизм уже официально осуждён, когда разоблачены социальные наследники и продолжатели дела Сталина — Брежнев, Суслов, Черненко и другие, когда раскрыта вся противочеловечность, политическая и экономическая несостоятельность всё ещё работающих сталинистских структур власти, а КПСС конституционно отстранена от власти — сталинизм как политико-экономический порядок продолжает существовать.
На вопрос «Кто виноват во всех наших бедах?» есть два ответа. Один был сформулирован в эпиграмме на поэта N, известного своим антисемитизмом:
Второй ответ дан Карлом Ясперсом тоже по другому поводу (философ имел в виду фашизм и немецкий вопрос) — «Невиновных нет».
Владимир Соловьёв говорил: «Государство не должно стремиться построить на земле рай, оно должно стремиться к тому, чтобы жизнь не превращалась в ад».
Председатель колхоза говорит: «Нашему колхозу выделили пару сапог. Предлагаю отдать их мне. Определяйтесь, товарищи, кто за то, чтобы сапоги были мои, а кто против советской власти?»
— Мне нужен врач по глазу и уху.
— Такого нет. Зачем он вам?
— Вижу одно, а слышу другое.
Один аварец обратился к соседу:
— Гостей жду — одолжи барана!
Сосед отвечает:
— Барана дать не могу, но дам совет: попроси у соседа справа.
Сосед справа сказал:
— Пойди на край деревни, там живёт богач, он одолжит тебе барана.
Богач говорит:
— Я дам тебе один совет…
Аварец рассердился:
— Почему все дают мне советы и никто не даёт барана!
— Дорогой, у нас Страна Советов, а не страна баранов.
Советская власть сделала крупное открытие в геометрии: создала треугольник — директор, парторг, профорг — с тремя тупыми углами.
Юз Алешковский сказал: «Если бы советской власти было поручено творение, представляете, какие были бы коровы?!»
Мы за социализм с человеческим лицом. Но с каким носом?
Докладчик обещает:
— При коммунизме у нас всё будет.
— А у нас?
Докладчик сообщил:
— Одной ногой мы стоим в социализме, а другой шагнули в коммунизм.
— И долго мы так стоять будем?
При капитализме человек человеку волк, а при коммунизме — товарищ волк.
— Коммунизм — советская власть плюс электрификация всей страны.
— А как это понять?
— Ну, когда всем всё до лампочки.
К советской власти я отношусь, как к жене: немного люблю, немного боюсь и немного хочу другую.
В нашей стране хорошо организована только преступность.
Говорят, Никита Богословский поставил другие знаки препинания в известной песне:
В Музее истории техники висит портрет изобретателя Иванова, который первым создал самолёт, вертолёт, автомобиль, телевизор, телефон и телеграф, а также портрет изобретателя Петрова, который придумал изобретателя Иванова.
Согласно концепции изобретателя Петрова, Россия родина рентгена, ведь на Руси говорили: «Я тебя, сукина сына, насквозь вижу».
Советский паралич самый прогрессивный в мире.
Советский карлик самый высокий.
Если у нас так хорошо, а у них так плохо, то почему у них так хорошо, а у нас так плохо?
При капитализме существует эксплуатация человека человеком, а при социализме наоборот.
Чем жёны удерживают мужа? Англичанка — нравственностью, француженка — искусством любви, испанка — страстью, немка — хозяйственностью. Русская — через парторганизацию.
Заспорили американец, француз и русский, кто смелее. Американец сказал: смелее всех американцы. У нас каждый пятый гибнет в автомобильных катастрофах, а мы продолжаем гонять на автомобилях. Нет, возразил француз, мы всех смелее. У нас каждый четвёртый болеет дурной болезнью, но мы продолжаем любить женщин. Самые смелые — мы, сказал русский. У нас каждый третий стукач, а мы всё же рассказываем анекдоты про правительство.
— Кто была Ева по национальности?
— Красивая — значит, итальянка.
— Легкомысленная — значит, француженка.
— Русская: живёт в шалаше, делит одно яблоко на двоих, ходит голая и считает, что она в раю.
На необитаемом острове оказались: два англичанина и одна англичанка, два француза и одна француженка, два испанца и одна испанка, два болгарина и одна болгарка, двое русских и одна русская, два немца и одна немка. Англичане ходили по необитаемому острову и скучали. Когда их спросили: «Ребята, что же вы теряетесь?» — они ответили: «Мы не знакомы с леди». Испанцы сразились на шпагах, один убил другого и завоевал сердце женщины. Болгары сказали: «Мы посоветуемся с русскими». Французы образовали традиционный треугольник, и все были счастливы. Русская, жила с одним, любила другого, и все были несчастливы. Немка написала расписание: понедельник — Ганс, вторник — Фриц, среда — Ганс, четверг — Фриц, пятница — Ганс, суббота — Фриц, воскресенье — выходная, штопаю обоим носки.
После кораблекрушения на необитаемом острове оказались несколько мужчин и одна женщина. Англичанин сказал: «Британия — владычица морей. Мы среди моря. Эта женщина моя». Француз сказал: «Спросим у дамы: чего хочет женщина — того хочет бог». Араб сказал: «Выслушаем женщину и поступим наоборот». Немец сказал: «Будем воевать». Русский сказал: «Я за мирное сосуществование». Так спорили они много дней, а потом заметили, что еврей не принимает участия в споре, и спросили его мнение. Еврей ответил: «Чего, собственно, вы спорите? Я уже целую неделю с ней живу».
Русского и американца усыпили на сто лет. Когда они проснулись, оба сразу умерли. Американец от сообщения: «Колхозники штата Техас засыпали в закрома родины…» Русский — от сообщения: «На только что состоявшемся пятьдесят седьмом съезде КПСС выступил Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев».
В комнате стул с гвоздём на сиденье. Англичанин сел и сразу встал, стиснул зубы и вышел. Француз сел, вскочил, отшвырнул стул и убежал. Русский сел, поморщился и остался сидеть. Болгарин увидел это, достал себе стул, вбил в него гвоздь и тоже сел.
Американский корреспондент говорит Сталину:
— У вас нет свободы. У нас каждый гражданин может выйти на улицу и крикнуть: «Долой президента Трумэна!»
Сталин сказал:
— У нас тоже каждый гражданин может выйти на улицу и крикнуть: «Долой президента Трумэна!»
Дед говорит Хрущёву:
— Догнать Америку — это мы запросто. А вот перегонять не надо.
— Почему?
— Чтобы они нашу голую задницу не увидели.
«Колос Америки» — русская пшеничная водка.
Американцы спросили армянское радио:
— Сколько получает советский врач?
Армянское радио ответило:
— А у вас негров линчуют!
Брежнев показывает Никсону Москву. Они проходят мимо барака, на крыше которого телеантенна. Никсон говорит: «О, вы нас перегнали. У нас в хлеву ещё антенны не ставят!»
— Американцы высадились на Луне.
— Во куда мы их загнали!
ГДР — ФРГ, Северная Корея — Южная Корея. Сравнение этих стран с абсолютной достоверностью и с экспериментальной точностью раскрывает всю несостоятельность и весь исторический крах искусственно созданной командно-административной системы и жизненность той пострыночной экономики, которая действует в ФРГ и Южной Корее.
Русский спрашивает японца:
— Когда мы вас догоним?
— Даже если мы будем бежать вам навстречу — никогда.
В саратовской гостинице командированный разговаривает по телефону. Японец из соседнего номера спрашивает:
— Почему он так кричит?
— Он с другим городом разговаривает.
— А это далеко?
— Километров четыреста.
— А почему он туда не позвонит?
Индусы на работе говорят о работе, а на досуге — о женщинах. Русские на работе — о женщинах, а на досуге — о работе.
— Небоскрёб твою мать!
— Ты чего?
— Это многоэтажное ругательство с антиимпериалистической направленностью.
Никита Алексеевич Струве говорил:
— Коммунистическая система потерпела крах во всём мире и сейчас на наших глазах разваливается у нас.
Я возражаю:
— Разваливаться-то разваливается, но одновременно делаются героические усилия по её сохранению. Поэтому этот процесс может затянуться.
— Исторически она обречена.
— Безусловно, но и мне, и следующему поколению советских людей, возможно, не дождаться исторического часа полного изменения нашей жизни. Мы, литераторы, не должны мыслить только историческими категориями. Мы должны самодвижение истории поверять человеком.
Собственно, у нас не было с Никитой Струве противоречий, а были разноречия. И их сняла победа над путчем, победа, покончившая со сталинистской системой, с коммунизмом. Сейчас нас ждут трудности и бедствия постсталинизма.
Разговаривают два иностранца.
— Не могу понять психологию этих русских: стоят два часа за какой-то паршивой колбасой, которую и кошка не ест.
— А я не только психологию, я и физиологию не понимаю. Иду по улице, слышу, один русский говорит другому: «Ну и жара, а я шапку на х… надел!»
У нас сегодня модны допетровские бороды, а в США бассейны перед коттеджами.
Разница между западной культурой и русской хорошо проявляется в различном акценте. Запад акцентирует Рождество Христа. Это их главный праздник — земная его юдоль, плотское его бытие. А в России главный праздник — Пасха — праздник воскресения, небесное бытие Христа, духовное бытие.
Различие России и Запада некоторые видят в том, что Запад — это благоустроение повседневной жизни, а Россия — благоустроение духа.
— Что ты будешь делать, когда откроют границу?
— Залезу на дерево.
— Зачем?
— Чтобы не затоптали.
Еврей пришёл в ОВИР за визой для отъезда в Израиль. Чиновник ему говорит:
— Ведь вы уже уезжали и вернулись обратно.
Еврей развёл руками:
— И здесь плохо, и там плохо.
— Зачем же вы снова едете?
— Так пересадка в Париже…
«Меняю квартиру на Дальнем Востоке на подвал на Ближнем».
«Желающие уехать в Израиль, поезд на Магадан уходит с третьего пути!»
— Кто был инициатором эмиграции в Израиль?
— Гагарин.
— Почему?
— Он первый сказал: «Поехали!»
Распространился слух, что профессор Юрий Лотман уезжает в Израиль. Когда у него спросили, правда ли это, он ответил: «Я специалист по русской культуре. А место врача в чумном бараке».
Из учреждения давно выбросили всех евреев. А тут, как назло, должна приехать группа иностранных экспертов по правам человека. Пришлось Иванова назначить Рабиновичем, и даже документ на новую фамилию выписали. Приезжают эксперты. Директор снимает трубку и говорит: «Пригласите, пожалуйста, товарища Рабиновича… Как, уехал в Израиль?!»
Чиновник ОВИРа уговаривает человека не уезжать:
— У вас же хорошая квартира, работа.
— Я и сам не хочу, но моя жена и её родители настаивают.
— Так пусть они едут!
— Да, но я единственный еврей в нашей семье.
Лектор объясняет, что в Израиле плохой климат и потому туда не стоит ехать. Старый еврей подходит после лекции: «Спасибо вам, товарищ лектор. Я обязательно возьму с собой зонтик».
К машинисту метрополитена подошёл террорист и потребовал вести поезд в Швецию. Машинист объявил: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция „Стокгольм“.»
Пассажир ворвался в кабину ТУ-124 и потребовал лететь в Мадрид. Командир ответил: «Не могу. Во втором салоне сидит старушка с гранатой, и она уже заказала Париж».
В самолёте Москва — Омск еврей с пистолетом потребовал лететь в Тель-Авив. Араб с автоматом убил еврея и велел лететь в Марокко. Грузин с кинжалом напал на араба, убил его и сказал:
— Летим по маршруту в Омск.
В аэропорту корреспонденты спрашивают грузина, как он сумел совершить такой патриотический и героический поступок. Он отвечает:
— Что я со своими мандаринами в Марокко делать буду?
— Я снова собираюсь в Париж.
— А когда ты там был?
— Я не был, но уже один раз собирался.
— Что такое трио?
— Квартет, вернувшийся с гастролей.
Неологизм «отказник» — отражение эмиграционной политики Брежнева, подписавшего Хельсинкскую декларацию, но не выполнявшего её. Чтобы затруднить эмиграцию, человека, решившего уехать, увольняли с работы, а затем устраивалась лотерея: кому-то давали разрешение, а кому-то отказывали, и человек повисал в воздухе. Без работы и без права отъезда.
Сын Шостаковича остался за границей. Его называли Лжедмитрий Шостакович. Большого вклада в западную культуру он не внёс.
Епиходов поехал первый раз за границу в туристской группе. Во всех отелях его селили с доверенным человеком, чтобы тот присматривал за новичком. Доверенный человек остался за границей. По известной логике: то ли он шубу украл, то ли у него украли, в общем, что-то было — Епиходов был взят под подозрение. После этого его за границу его не пускали. Наконец через пять лет включили в группу и поселили со старостой — человеком абсолютной благонадёжности, который должен был бдительно отнестись к Епиходову.
В положенное время группа вернулась на родину. Епиходова встречала жена. Она сразу увидела, что он не в себе.
— Что случилось? Болен?
— Нет.
— А-а, значит, не привёз мне туфли на платформе!
— Привёз.
— Что же случилось?
— Ты будешь смеяться. Наш староста сбежал.
Всех эмигрантов независимо от знака зодиака ожидают большие трудности.
В начале 70-х годов аспиранта Александра Сенкевича послали на овощную базу, где он познакомился с писателем Андреем Битовым. Когда об этом узнал приятель Сенкевича Рабинович, он сказал: «От страны, которая посылает на овощную базу писателей и учёных, ждать больше нечего». И уехал.
В КГБ отговаривают Рабиновича ехать в Израиль:
— Вы же знаете слова Грибоедова: «Лучше там, где нас нет».
— Это уж точно, где вас нет — там лучше.
— Вы едете в Израиль? Да вы что? В ста километрах от Москвы уже есть нечего!
Эмигрант из СССР даёт интервью. У него спрашивают:
— Какой у вас был уровень жизни?
— Я не жаловался.
— Какие у вас были права?
— Я никогда не жаловался.
— Какая у вас была квартира?
— Я никогда не жаловался.
— Так почему же вы уехали?
— Чтобы иметь возможность пожаловаться.
— В академии ряды пожидели.
— Нет, это жиды поредели.
— Рабинович, почему вы хотите уехать? У вас плохая зарплата?
— Нет, хорошая.
— Плохая квартира?
— Хорошая.
— Нет машины?
— Есть.
— Так чего же тебе, жидовская морда, не хватает?
В Шереметьево-II отложили на несколько часов отлёт самолёта в Израиль в связи с отлётом партийно-правительственной делегации в Париж. Еврей говорит другому: «Если они уезжают, то может быть, нам остаться?»
Разговор в Одессе 2000 года.
— Вон, кажется, идёт еврей.
— Все евреи давно уехали.
— Я спрошу его: извините, товарищ, вы случайно не еврей?
— Поц я, а не еврей!
(Поц — еврейское ругательство, соответствующее столь же краткому русскому.)
Последний еврей в Ленинграде — Аврора Крейсер.
Объявление в газете: «Кооператив „В добрый путь!“ купит один метр государственной границы».
— Что изучают в Советском Союзе?
— Уезжающие — английский, остающиеся — каратэ.
— Через десять лет можно будет свободно летать на Луну.
— А когда можно будет свободно летать в Париж?
Если так пойдёт эмиграция, к 2000 году мы каждую советскую семью обеспечим отдельной квартирой.
«Уважаемый товарищ президент! Хочу внести личный вклад в решение продовольственной проблемы в нашей стране: прошу обменять меня на мешок канадской пшеницы».
Уезжая в Израиль, семья договорилась с родственниками, что сообщит им условным знаком, как они устроились: если хорошо — глава семьи стоит, если плохо — сидит. Родственники получили снимок — глава семьи стоит на стуле.
Они садились играть с нами в шахматы, а оказалось — играют в крокет.
Суть советского строя в том, что компетентные люди всюду заменяются некомпетентными.
В автобусах ездит народ, а в «Чайках» — слуги народа.
— Кто ест икру?
— Народ — устами своим лучших сынов.
«Кто у нас не работает — тот не есть».
Бедняк — человек, у которого нет ничего своего: квартира, машина, дача — всё государственное.
В войну один брат партизанил, другой служил полицаем. Тот, что партизанил, прозябает, тот, что служил полицаем, процветает — стал секретарём райкома. Встречаются они, и бывший партизан жалуется на свою жизнь. Почему такая несправедливость?
— Ты что в анкете писал? Кто твой брат был в войну?
— Полицай.
— Вот видишь. А я пишу, что мой брат был партизаном.
Ты начальник — я дурак, я начальник — ты дурак.
Вся страна минус два. Приходишь к начальнику, а он годится в дворники. Вот и получается, что он и как руководитель не существует, и двор не метёт.
Обмен мнениями: приходишь в кабинет директора со своим мнением — уходишь с его.
Секрет карьеры — будь всегда глупее начальника.
— Иванов, после пол-литра сможешь работать?
— Смогу.
— А после литра?
— Работать не смогу, а руководить — смогу.
Бюрократия мешает внедрению рационализации идей. А между тем они в эпоху гласности растут в умах как грибы после дождя. Предлагаю патентовать социальные идеи и рацпредложения.
Первое рацпредложение: выпускать огуречный лосьон в поллитровых бутылках — тут тебе и выпивка, тут тебе и закуска. Второе. Не сокращать, а плодить бюрократов. Бюрократы работают мало, но получают много, и с помощью инструкций учат тех, кто работает много, не зная, как работать правильно.
Чем будет больше бюрократов, тем будет больше богатых и обеспеченных людей. При социализме общественная собственность юридически принадлежит народу, а фактически бюрократии, она ею распоряжается по своему усмотрению и в своих интересах. Поэтому больше бюрократии — больше социализма. Ведь будет больше владетелей общественной собственности. Даёшь сплошную бюрократизацией страны!
— Имеете ли правительственные награды?
— Обедал один раз в цековской столовой.
Ответственный работник приходит к врачу:
— Доктор, помогите, я испражняюсь икрой!
— А что вы едите?
— Икру.
— Попробуйте есть как все.
Югославский теоретик Джилас сказал: «Номенклатура — новый класс».
Партия борется за звание коммунистической.
Манная каша сама себя хвалит: на улице висит лозунг «Слава КПСС!»
Муж застал жену с любовником:
— Не будь я членом партии, я бы тебя прибил!
— Слава КПСС, слава КПСС! — причитает жена.
КПСС — набор глухих согласных.
Брежнев зашёл в публичный дом, ему очень понравилась одна девочка.
— Я дам тебе рекомендацию в партию.
— Что вы! Меня мама сюда еле пустила!
Принцип демократического централизма: «Каждый „против“, а все вместе „за“.»
Чукча вернулся из Москвы и говорит: «Оказывается, Ульянов-Ленин — это один человек, Маркс — Энгельс — два человека, а Слава КПСС — совсем не человек».
Иванова вызвали в КГБ:
— Вы ругаете партию…
— В гробу я её видел, на кой чёрт она мне, чтобы я её ругал!
— Должен ли коммунист платить взносы со взяток?
— Да, если он честный коммунист.
В детском саду читают известный стишок в новой редакции:
У детей спрашивают:
— А третий?
— Третий уже прозрел.
— Как выйти из КПСС?
— По рекомендации двух беспартийных.
Вопрос. Что такое КПСС?
Ответ
В парткоме сидит мрачный секретарь. Входит человек.
— Скажите, к кому обратиться по поводу вступления партию?
— К психиатру.
Партия не наш рулевой.
На двери КГБ: «Посторонним вход воспрещён». Прохожий: «Как будто если они напишут: „Добро пожаловать!“ — я туда пойду!»
Два еврея идут мимо здания КГБ на Лубянке. Один вздыхает, другой говорит: «Ты мне рассказываешь!»
В На двери КГБ: «Без стука не входить».
КГБ при коммунизме не понадобится: все будут доносить сами на себя и даже сами себя арестовывать.
Рабинович вздохнул: «Проклятая жизнь…» Его забрали. Он протестует: «Я же имел в виду Америку!» — «Не валяйте дурака. А то мы не знаем, где она проклятая».
Верблюд — лошадь после допроса.
Рабинович звонит в КГБ: «У меня улетел попугай. Если вы его поймаете, знайте, я не разделяю его политических убеждений».
Пенсионер Иванов жалуется пенсионеру Рабиновичу, что ему некому вскопать огород. Рабинович звонит в КГБ: «Слушайте, у Иванова в огороде нелегальная литература закопана». На следующий день Иванов сообщает: «Надо мной КГБ взяло шефство. Весь огород перекопали».
ЦРУ перехватило шифрограмму к советскому шпиону в Вашингтоне: «Пришли два голубых унитаза». Шифровальщики долго ломали голову, но так и не поняли, что это значит. На таможне эти унитазы проверили всеми возможными способами, но ничего подозрительного не обнаружили. А унитазы понадобились начальнику шпиона в новую квартиру.
— Первый слог моей фамилии — это то, что большевики нам обещали, второй — то, что мы получили.
— Гражданин Райхер, вы арестованы!
— Алло! Попросите Абрамовича!
— Его нет.
— Он на работе?
— Нет.
— В командировке?
— Нет.
— В отпуске?
— Нет.
— Я вас верно понял?
— Да.
У нас недовольными занимается КГБ, а довольными ОБХСС.
Что лучше, стучать или перестукиваться?
Чукча на льдине шёпотом говорит другому чукче:
— Брежнев дурак.
— Тише, а то сошлют.
Папа, правда, что Дзержинский любил детей?
— Правда, он ненавидел только их родителей.
— Стоите ли вы за советскую власть?
— Да, уж лучше стоять, чем сидеть.
Лучше смотреть на всё сквозь пальцы, чем сквозь решётку.
— Кто там?
— КГБ.
— Что нужно?
— Поговорить.
— Сколько вас?
— Двое.
— Ну и поговорите друг с другом.
Американский шпион из ЦРУ пришёл в КГБ.
— Я явился с повинной…
— Пройдите в комнату № 6.
— Хочу чистосердечно признаться в шпионаже…
— По шпионажу в 320-й комнате.
— Меня забросили как шпиона…
— Каким транспортом?
— Морским.
— Морские дела комната 1679.
— Я заброшен с моря…
— Подводными или надводными средствами?
— С подводной лодки.
— Подводные средства комната 2376.
— Я с подводной лодки…
— А спецзадание у вас уже есть?
— Спецзадание имею.
— Ну так идите и не мешайте людям работать! Когда понадобится — возьмём.
Едут в купе еврей и генерал с собакой. Генерал называет свою собаку Мойшей и заставляет делать всякие кунштюки. Потом говорит:
— Что, ничего пёс?
— Ничего, — отвечает еврей. — Если бы не был евреем, мог бы стать генералом.
— Гастрономия утверждает, что звёзды…
— Мы с тобой офицеры и не контингентны в этих вопросах.
— Василий Иванович, белого привезли!
— Сколько ящиков?
Капитан ездил поступать в академию. Кровь сдал, мочу сдал, а математику — нет.
Военрук дал команду: «От меня до следующего столба бегом марш!»
На политзанятиях в армии объясняют: «Наша цель коммунизм».
Вернулся американский разведчик домой и докладывает: «Всё выполнил кроме одного задания: чем занимается ДОСААФ, узнать не удалось».
Часовой спрашивает:
— Пароль.
— А пошёл бы ты!
— Служу второй год, а пароль один и тот же.
Солдат дежурит у стратегических ракет, облокотился на пульт. Входит дежурный офицер, он докладывает:
— Товарищ капитан! За время моего дежурства происшествий не было!
— Не было?! А Бельгия где?! Три наряда вне очереди!
Лейтенант Петров совершил крупное открытие — объединил пространство и время — отдал приказ рыть канаву от забора до обеда.
— Доктор, у меня ухи болят.
— Вы генеральская жена?
— А как вы узнали? По мехам?
— Нет, по ухам.
— Бабка! В селе немцы есть?
— Да тридцать лет как выгнали!
— Надо же! А я всё ещё поезда под откос пускаю!
Канонизация святого церковью производится не ранее чем через сто лет после смерти человека. Это очень мудро. Мы начали канонизировать Жукова при жизни, и сразу его канонический образ вошёл в противоречие с живыми человеческими чертами, которые помнят современники. Вот, например, история.
Однажды лихому молодому майору-разведчику, прибывшему в штаб армии, срочно понадобилось в свою часть по какому-то важному делу. У штаба в этот момент стоял только джип, привёзший маршала Жукова. Майор говорит шофёру, подбрось, пока маршал в штабе, тут всего десять минут. Шофёр не соглашается. Тогда майор говорит: как старший по званию, я тебе приказываю. Когда джип вернулся к штабу, Жуков уже несколько минут ждал и, узнав о причине отсутствия машины, распорядился: «Майора расстрелять!» «У меня срочное дело! — оправдывался майор. Я иду от Сталинграда! Война кончается, меня ждут мать жена, сын…» Всё было напрасно, майора расстреляли.
Когда маршал О. узнал, сколько получил за гастроли каждый член группы «АББА», он сказал:
— У нас маршалам платят меньше.
— Пусть маршалы и поют, — ответили ему.
— Василий Иванович, Брижит Бардо поймали!
— К стенке!
— Василий Иванович. Нельзя же — кинозвезда!
— К стенке!
— Так ведь красивая женщина.
— К стенке! Я с краю лягу.
Василий Иванович учит Петьку:
— Надо дёрнуть за кольцо — граната зашипит. И бросай. Дёргай!
— Шипит!
— Бросай!
— Лови, Василий Иванович!
Ефрейтор объясняет солдатам: «Каждая складка на одеяле солдатской койки — лазейка для мирового империализма».
Брежнев приглашает на заседание Политбюро профессора истории и спрашивает:
— Как звали того одноглазого фельдмаршала, который победил Наполеона?
— Кутузов, Леонид Ильич.
— А был ещё адмирал, который флот Наполеона разбил.
— Английский адмирал Нельсон, Леонид Ильич. Он тоже был одноглазый.
— А израильский генерал, который Шестидневную войну выиграл?
— Даян. Он тоже одноглазый.
— Товарищи члены Политбюро, я как Генсек, выдвигаю важную идею: давайте выбьем глаз нашему министру обороны Гречко.
Генерал спрашивает у солдата:
— Бог есть?
— Есть.
Тот же вопрос генерал задаёт ефрейтору.
— Нет, — отвечает ефрейтор.
Так же отвечает и лейтенант. Тогда генерал объясняет:
— Мне всё равно, есть бог или нет, но в армии важно единообразие.
Министр обороны докладывает:
— Михаил Сергеевич, немецкий авиатор Руст нарушил границу и сел на Красной площади.
Горбачёв спрашивает:
— Так что мне — идти и встречать?
— Будут ли у генералов в конце XX века папахи?
— Нет, производство генералов опережает производство овец.
Образование — это то, что остаётся, когда мы забывает всё чему нас обучали.
Наша очень средняя школа.
Учёным можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан.
Образованец — это человек, не отличающий Гоголя от Гегеля, Гегеля от Бебеля, Бебеля от Бабеля, Бабеля от кабеля, кабеля от кобеля, кобеля от суки.
В отделе кадров.
— Так, диплом есть. А что вы умеете делать?
— Могу… копать.
— А ещё?
— Могу и не копать.
Ландау любил рассказывать такой анекдот.
Едут в купе старый и молодой евреи. Едут молча. Старый еврей думает: «Этот молодой человек небогат, иначе бы он ехал в первом классе. Он постелил на ночь постель — значит, едет до конца — в Бердичев. Судя по курточке, он студент. Значит, едет не по деловой необходимости, а с личными целями. Какие могут быть личные цели у молодого человека кроме женитьбы? У нас в городе сейчас три невесты: Сара, но она невеста богатая, и её за него не отдадут. Рава, но она бесприданница, и он на ней не женится. Значит Рая». И старый еврей обращается к спутнику:
— Молодой человек, я хочу дать тебе один совет. Прежде чем жениться на Рае Рабинович…
— Откуда вы это узнали?
— Я тебя вычислил.
Рассказав этот анекдот, Ландау добавлял: «Теперь вы знаете, что такое теоретическая физика».
Академик Капица задал Лысенко коварный вопрос: «Вы утверждаете, что гена наследственности не существует и всё зависит от внешнего воздействия, которое и закрепляется как наследственный признак. Однако почему, несмотря на тысячелетия воздействия, женщины родятся девушками, а евреи необрезанными?»
Чтобы сотрудники НИИ не слонялись по коридору, туда выпустили двух львов. Вскоре их пришлось вернуть в зоопарк. Один лев упрекнул другого: «Я десять учёных и никто не заметил, а тебя угораздило съесть дворника!»
Чукча расписался — поставил три крестика.
— Так, это имя, это фамилия, а это что?
— Кандидата наук!
— Отчего умер Мичурин?
— С клубники упал.
Человек, прошедший через пустыню, выходит из неё другим.
Однажды за рубежом на конгрессе по эстетике один из членов нашей делегации получил из дома телеграмму, что у него родился сын. Возглавлявший нас работник Отдела науки ЦК пожал счастливому отцу руку и сказал: «Поздравляю! Коммунист родился!»
Я тебя люблю не за то, что у тебя персональная машина, не за то, что тебе меньше десяти тысяч никто не даёт, не за то, что у тебя дача двухэтажная, а за то, что ты простой советский человек.
На международном конкурсе йогов первую премию получил советский йог: он не дышал семьдесят лет.
Советский человек самый счастливый в мире. Достал колбасу — счастлив, купил туалетную бумагу — счастлив, мыла оторвал — опять счастлив!
— Кто самый счастливый в нашей стране?
— Пенсионеры: ели до Продовольственной программы, пили до указа, любили до СПИДа.
Особенность гомо советикус: говорит одно, думает другое, делает третье, обладает шестым чувством — «глубокого удовлетворения».
Бич кричит с причала:
— Эй, боцман, тебе кок нужен?
— Нет.
— А матрос?
— Нет.
— А штурман?
— Нет.
— Твоё счастье, а то я бы тебе наработал!
Иностранные инженеры посещают завод в Челябинске. Один из них переводит: «Мастер просит рабочего выточить деталь и подчёркивает, что находится в интимных отношениях с его матерью. Рабочий говорит, что видел эту деталь в гробу, и утверждает, что спал с матерью мастера, с самим мастером, со всей дирекцией завода и со всем правительством».
На улице двое рабочих с лопатами. Прохожий спрашивает:
— Почему один из вас роет ямы, а второй закапывает?
— Я не второй, я третий. Второй должен был сажать деревья, но он заболел.
Гомо советикус порядочный — это тот, который без необходимости подлости не сделает.
В годы перестройки у нас появились: гласные, согласные и шипящие.
Когда я говорю о моральном разложении, я говорю о всех нас.
Троцкий говорил, что даже если удастся устранить Сталина, его место займёт один из кагановичей, который будет объявлен великим и мудрым вождём.
Сталинизм не Сталиным начался и со Сталиным не кончился. Сталинизм — закрытая, отгороженная от мира иерархическая система расширенного воспроизводства бюрократии и её благ, насилия над личностью и превращения её в винтик большого государственного механизма.
Илья Эренбург как-то сказал мне: историки ничего не поймут в сталинской эпохе — основные документы утрачены. Я возражал: как палеонтолог по одному зубу может восстановить полный облик ихтиозавра, так историку, чтобы воссоздать эпоху, достаточно будет одного документа вроде: «Передать швейную машину, принадлежащую пошивочной мастерской „Свободный труд“ фабрике „Заря коммунизма“. И. Сталин».
К Сталин был человеком ночной жизни. Вставал в 12–13 часов дня, ложился в 3–4 утра. До этого просматривал бумаги, звонил по телефону, ходил из комнаты в комнату. В каждой из комнат его дачи стояли белые телефоны. Телефоны выходили на коммутатор, который мог соединить абонента с любым городом страны. Ночные звонки вождя держали в готовности весь партийный и государственный аппарат.
Аппарат при Сталине жил в страхе, благодаря чему не распускался, не местничал, соблюдал не только свои, но и некоторые государственные интересы. При этом он создавался из исполнителей, а не из инициативных людей. Инициатива поощрялась только в пределах того коридора, который прокладывало указание свыше.
Сталин создал централизованное общество — платоновкую пирамиду. На её вершине был базилевс — Генсек. В высшем слое пирамиды, там, где у Платона помещались философы, находилась бюрократия, хорошо знавшая философию сталинизма — четвёртую главу «Краткого курса» — «О диалектическом и историческом материализме». Ниже располагались рабочие, крестьяне и интеллигенция. Подножием пирамиды служили рабы — миллионы заключённых. На шестом году перестройки в этой структуре многое изменилось, но общая конструкция осталась.
Ансельм Кентерберийский логически обосновал существование бога: мы видим в боге самое совершенное существо; понятие совершенства включает бытие — следовательно, бог существует. Изъян силлогизма в том, что бытие бога выводится из посылки, в которой это бытие уже допущено. А вообще вера не нуждается в логических доказательствах.
Нелепо логическое доказательство правомерности абсолютной власти Сталина: рабочий класс — самый передовой и выражает интересы всех трудящихся; глава партии рабочего класса — вождь всего народа. Чем больше власть вождя, тем полнее выражены интересы трудящихся.
Эта софистика оказалась действенной, и тысячи граждан голосовали за расстрел врагов народа, которые были по совместительству врагами вождя. Нельзя не признать: в тоталитарной системе вождь, партия и народ — едины.
Троцкий предвосхищал в 1904 году: «Аппарат партии замещает партию, ЦК замещает аппарат и, наконец, диктатор замещает ЦК». Здесь не учтено первое звено — партия замещает народ — и не хватает «всемирного масштаба». Сталин утвердил пост вождя пролетариата и назначил себя на этот пост, и поскольку пролетариат выражает общечеловеческие интересы, Сталин оказался вождём всего «передового и прогрессивного человечества».
Ансельм Кентерберийский обосновал бытие бога. Большевики обосновали небытие народа, заменителем которого стал вождь. Абсолютный монарх сказал: «Государство — это я», абсолютный вождь мог сказать: «Народ — это я». Как писал Твардовский, «и стал народ врагом народа, и он один народом стал».
— Ты кто?
— Сантехник.
— За что сидишь?
— Пришёл по заявке в райком и говорю: «Здесь всю систему менять надо».
Нет безработицы, но никто не работает.
Никто не работает, но все получают зарплату.
Все получают зарплату, но на неё нечего купить.
Купить нечего, но у всех всё есть.
У всех всё есть, но все недовольны.
Все недовольны, но все голосуют «за».
Наша система взяла: от первобытного общества — способ производства, от рабовладельческого — принцип свободы, от феодального — сословные привилегии, от капитализма — неразрешимые противоречия.
Начало 30-х годов. Мне пять лет. Я сижу посередине отцовского кабинета, отец — за письменным столом, и у стола в кресле — зам Председателя Совнаркома Украины, член Политбюро КП(б)У Шлихтер — белобрысый полный добряк, обрусевший любитель пива и сосисок. Я вывалил на ковёр плетёную корзину игрушек и стал строить из кубиков башню, прислушиваясь к разговору, из которого до меня доходили слова: коллективизация, голод, Сталин, строительство коммунизма. Когда моя башня достигла приличной высоты, я попытался увенчать её волком, но башня зашаталась и рассыпалась. Я соорудил новую и водрузил на неё медведя. Она опять рухнула. И кого бы я ни сажал сверху: лису, крокодила, даже льва — она всё равно разваливалась. Так мы ничего и не построили.
Сталин оказался выдающимся троцкистом: создал в нашей стране обстановку перманентной революции, непрекращающегося насилия. Всё, как в песне: «Нет у революции начала, нет у революции конца». Сталин очерчивал группу людей, броско называл и изничтожал. Последовательно боролись с кулаками, уклонистами, троцкистами, левыми, правыми, оппортунистами, соглашателями, двурушниками, шпионами, вредителями, меньшевиствующими идеалистами, формалистами, безыдейщиками, наплевистами, вульгарными социологами, вейсманистами-морганистами, предельщиками, врагами народа, националистами, носителями феодально-байских пережитков, ротозеями и очковтирателями, космополитами, низкопоклонниками, убийцами в белых халатах, с целыми народами, «недостойными социализма».
Эта борьба продолжилась и в эпоху оттепели. Боролись с отщепенцами, тунеядцами, стилягами, валютчиками, модернистами, идеологически чуждыми элементами, противниками кукурузы, писателями и художниками, не о том или не так пишущими, с отказниками, сионистами, диссидентами.
Традиция этой борьбы не заглохла ни в период застоя ни даже в перестройку. В последние годы левые боролись с правыми, республики с центром, коренное население с некоренным, армия с народом, республика с республикой. Власти и народ соревновались в жестокости этой борьбы! По-прежнему: «И вся-то наша жизнь есть борьба».
Юз Алешковский сказал: «Какой запах может быть в стране, главный покойник которой почти семьдесят лет лежит без погребения?»
Русский рабочий спрашивает японского:
— Сколько часов в день ты работаешь?
— Шесть: два часа на себя, два на хозяина, два на императора.
— А я два часа на себя, и всё: хозяев у нас нет, а японский император мне ни за каким чёртом не нужен.
В нашей стране прибавочная стоимость превратилась в убыточную.
Еврей приходит к ребе:
— У меня куры дохнут.
— А чем ты их кормишь?
— Просом.
— Попробуй гречкой.
Еврей снова приходит:
— Я попробовал кормить гречкой, но куры всё равно дохнут.
— А как ты им сыплешь корм?
— Кучкой.
— Попробуй треугольничком.
Еврей опять приходит:
— Ребе, я попробовал сыпать треугольничком, а они всё равно дохнут.
— Попробуй квадратиком.
Наконец еврей сообщает:
— Ребе, всё мои куры сдохли.
— Жаль! У меня было ещё столько вариантов!
Перестраивая нашу экономику, мы пользуемся обезьяньим методом проб и ошибок. Пора перейти к человеческим, научным способам овладения ситуацией, иначе наши экономические реформы и дальше будут как мёртвому припарки.
В Одессе открыли бардак и назвали его НИИС — Научно-исследовательский институт секса. НИИС работал хорошо и приносил прибыль. Спросили директора, в чём секрет. Он ответил: «Наш НИИ единственный в Союзе, где не занимаются онанизмом».
Плановая экономика похожа на такого человека, у которого мигание глаз и выработка желудочного сока — обдуманные поступки. Такому человеку недоступна высшая мыслительная деятельность. Недоступна она и мозгу командно-административной системы, занятому определением того, сколько чайников должен произвести по конверсии ракетный завод, куда отвезти и почём продать. Поэтому мы даже не имеем права предъявлять требования к менталитету наших руководителей и вынуждены брать в горе-управлении не умением, а числом.
В начале 50-х годов вождя осмотрел крупный психиатр-грузин, живший в Москве. Он долго наблюдал за ним и, бегло осмотрев, прописал лёгкое успокоительное. Только после великой утраты он признался, что Бехтерев был прав: Сталин действительно болел паранойей. Мог ли не параноик управлять нашим государством?
Чиновников у нас восемнадцать миллионов.
— Можно ли сократить аппарат?
— Можно, тогда змеевик нужно увеличить.
Выступает премьер-министр Павлов:
— Реализуя идею социальной справедливости, мы подняли цены на предметы роскоши — золото, хрусталь, автомобили. В рамках борьбы с алкоголизмом мы по просьбам трудящихся повысили цены на винно-водочные изделия. Теперь, проводя реформу ценообразования, мы планируем повысить цены на мясо, масло, яйца, молоко. Правительство заверяет: всё население получит компенсацию.
Голос из зала:
— Товарищ Председатель Совета Министров, вы бы нас дустом попробовали!
Некоторые перестройщики-радикалы предлагали следовать известной формуле: «…до основанья, а затем…» В Союзе кинематографистов, например, предлагали распустить ВГИК — и преподавателей, и студентов — и набрать новых.
После войны я оказался на «Запорожстали», который фашисты фактически сровняли с землёй. Было решено строить завод на новом месте, но потом последовали более рациональному плану: строить на прежнем, где сохранились подъездные железнодорожные пути, шоссейные дороги, подземные коммуникации, фундаменты цехов. Спасли и накренившуюся и закозленную домну, которую вначале хотели взорвать. Её подрезали у основания и подняли кранами, к фундаменту приварили огромное кольцо, обрезанное соответственно углу наклона домны, и опустили её в это кольцо.
Создавать на голом месте может себе позволить только господь.
— Почему в магазинах нет икры?
— Нет спроса — её давно уже никто не спрашивает.
Право собственности на землю к середине 90-х годов отсутствовало только в Монголии и у нас. К 1991 году мы остались одни.
^Крепостной крестьянин отдавал помещику всего лишь пятый сноп! Позже половину. Работать исполу считалось сверхэксплуатацией. Сегодня труженик отдаёт государству львиную долю заработанного.
Верховный Совет обсуждал проект правительства о пятидесятипятипроцентном налоге на прибыль. Никакой консилиум врачей не станет обсуждать, лечить ли рану горчицей. Во всём мире налог свыше тридцати семи процентов считается неразумным, так как он не даёт возможности расширенного производства, обеспечивающего в конечном счёте приращение реального налога.
Сталин объяснял феномен очереди большой покупательной способностью населения. Потом появился ещё более убедительный аргумент: неблагоприятные погодные условия и, как следствие, неурожай. Очередь породила предочередь. Мой приятель открыл один из законов социализма: при социализме на всё нужно записаться.
Рабинович устраивается на базу и разглядывает полки: икра, осетрина, крабы.
— Почему вы не спрашиваете о зарплате? — интересуется директор.
— Как, здесь ещё и платят? — удивляется Рабинович.
Лучше быть здоровым, но богатым, чем бедным, но больным.
Мы не живём — выживаем.
При Сталине наша экономика была на краю пропасти. С тех пор она шагнула далеко вперёд.
Бесплатное жильё только кажущееся благо. Его «возводят» на не доплаченные нам деньги. Им распоряжается чиновник, и взятка изначально встроена в механизм распределения. Бесплатное жильё — пережиток военного коммунизма и продолжение внеэкономической экономики. А обязательство дать каждой семье к двухтысячному году отдельную квартиру — вроде обещания Ходжи Насреддина научить ишака говорить.
«Мой дом — моя крепость», — говорят англичане. Сталин говорил: «Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики». Большевики взяли и эту крепость.
— Ты роскошно живёшь. Где ты берёшь деньги?
— В тумбочке.
— А как они там появляются?
— Жена кладёт.
— А где она их берёт?
— Я ей даю.
— А где ты их берёшь?
— В тумбочке.
В книге Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» дано определение материи: «Материя — объективная реальность, данная нам в ощущении». Говорят, по невнимательности корректора в книгу не вошло определение дефицита: «Дефицит — объективная реальность, не данная нам в ощущении».
Во время Московской олимпиады продавцам было велено ни в чём не отказывать покупателям. А в случае отсутствия требуемого товара отводить разговор в сторону.
— Я хочу купить перчатки.
— Пожалуйста, принесите нам вашу шубу, мы вам подберём.
Подошёл человек и говорит:
— Это бесполезно. Я уже им и унитаз приносил, и задницу показывал — а они никак мне туалетную бумагу не подберут.
Рабинович попросил политического убежища в «Берёзке».
— Хорошо ли у вас с мясом?
— С мясом хорошо, а без мяса плохо.
Старый еврей, прослушав лекцию «Есть ли жизнь на Марсе?» — спросил: «А когда будет жизнь в Минске?»
Видит мужик, как два негра едят крабов, и спрашивает у приятеля:
— А чего это они едят?
— А, да это крабы.
— А ты их когда-нибудь ел?
— Да ел, до войны.
— Во как они от нас отстали!
Советский сервис ненавязчив.
— Почему у нас жизнь дорожает?
— Она перестала быть предметом первой необходимости.
— Зачем в хлеб добавляют всякую гадость?
— Чтобы скотина не ела.
Перестройка разрешила любую музыку, и по телевидению идёт всё: от рока до классики. Одновременно с полок исчезли продукты. Не будучи прагматиком, Кант всё же говорил: «Всякий предпочитает хороший обед без музыки музыке без хорошего обеда».
Заяц несёт телевизор. Волк спрашивает:
— Где достал?
— Переспал с лисой — подарила.
Побывал волк у лисы, а она десятку требует. Волк возмутился:
— Зайцу телевизор, а с меня десятку?!
— Так ведь заяц — миллионный посетитель!
На заре эпохи гласности мы признали существование у нас проституции.
— Как соотносятся рубль, фунт и доллар?
— За фунт рублей дают один доллар.
Армянская загадка:
— Зелёное, хрустит, а не деньги?
— Пятьдесят рублей.
— Что можно купить на десять рублей?
— Ничего.
— А на сто?
— В десять раз больше.
Проститутка отчаянно кричит:
— Только не это! Только не это!
— Что случилось? Желание клиента закон.
— Мадам, он хочет заплатить мне рублями!
— «Вороне как-то Бог послал кусочек сыра…»
— Но ведь бога нет!
— Сыра тоже нет. Но ведь басню-то учить надо.
«В Воронеж Бог послал кусочек сыра».
Мы — нищие, а по́ миру не пойдёшь, визы нет.
Русские сначала решают вопрос: «Что делать?» — потом «Кто виноват?». А до вопроса: «Что из этого произойдёт?» дело не доходит.
Американцы прежде всего задаются вопросом: «Что из этого получится?» Затем: «Что делать?» А вопрос: «Кто виноват?» возникает только в исключительных случаях.
Премьер-министру Павлову удалось на несколько минут своей политической карьеры сравняться с великим булгаковским Воландом, а великую державу превратить в знаменитое варьете. Как и Воланд, Павлов из ничего делал деньги (правда, в отличие от выдающегося магистра Павлов и его предшественник Рыжков использовали печатный станок). Крупными купюрами были осыпаны почти все, и тут же денежные знаки превратились в ничто.
Воланд вошёл в прозу, Павлов в поэзию. На одной демонстрации несли плакат:
Сложна наша экономическая система: например, внутри сферы обслуживания есть сфера обслуживания для сферы обслуживания.
Писатель Анатолий Стреляный говорит: «Патриот — это человек, которого не может поразить американский супермаркет».
В январе 1991 года в 9 часов вечера было объявлено об изъятии из обращения старых пятидесяти- и сторублёвых купюр и об ограничении обмена их на новые. Пытаясь спасти свои деньги, одни бросились на телеграф, чтобы до начала действия указа отправить свои деньги самому себе и получить их новыми купюрами. Другие с ночи заняли очередь в отделение Сбербанка. Третьи, придя, на работу, писали объяснительные по поводу избыточных денег.
Пришла Сара к раввину и говорит:
— Ребе, я выхожу замуж. Научи, как вести себя в первую брачную ночь. Лечь ли мне на спину?
— Можешь лечь на спину, — сказал раввин.
— А может быть, на живот?
— Можно и на живот.
— Так как же мне лечь?
— Как хочешь. Как ни ляжешь, тебя всё равно лишат невинности.
Как-то на пятом году перестройки у меня в гостях оказался деловой человек из ФРГ. Он поинтересовался, откуда на столе такие вкусные пироги, если в Москве плохо со снабжением, и что мы можем сделать, чтобы выйти из экономического кризиса.
Я ответил:
— Пироги — результат традиционного гостеприимства, помноженного на героизм наших женщин. А выйти из кризиса поможете нам вы.
— Почему?
— Мы исследовали тупиковый путь исторического развития и дошли до упора. Наш пример помог вам отрегулировать отношения между рабочим и работодателем, что способствовало социальной стабильности и экономической эффективности вашего общества. Кроме того, спасая нас, вы спасаете себя.
— Почему?
— Когда Хрущёв попросил американцев продать нам зерно, сенаторы отказали. Он не хотели кормить потенциального противника. Тогда Кеннеди сказал: «Россия — колосс. Когда этот колосс рухнет, то под его обломками погибнет весь мир». И сенаторы согласились. По тем же причинам сегодня вы поможете нам преодолеть кризис.
Бизнесмен засмеялся:
— Убедительно!
Забавно, что месяца через полтора Западная Германия выделила нашей стране какое-то большое количество денег и продовольствия.
Говорят, берёшь чужие, а отдашь свои, берёшь на время, а отдаёшь навсегда. Наше правительство делает огромные иностранные займы. Как наши дети будут отдавать их вместе с процентами?
Богатым можно быть, и это даже неплохо. И всё же верно сказано в одной современной проповеди: «Если течёт к тебе богатство, не прилепляй к нему сердце. Корень всех грехов — сребролюбие».
Наша страна теряет по сто человек на каждый произведённый миллиард киловатт-часов электроэнергии.
Если бы был божий гнев, то это оставляло бы надежду, ибо после гнева — милость, а тут не так. Бог сказал: «Живите как хотите!»
«Спаси нас Бог от русского бунта, бессмысленного и беспощадного», — говорил Пушкин и рисовал привлекательный образ Пугачёва. Кузнец Архип обрекает на смерть в огне чиновников-обидчиков и, рискуя жизнью, спасает из огня кошку. Пушкинское творчество в зародыше уже содержало в себе и призыв Чернышевского к топору, и толстовскую идею непротивления злу насилием. Народ предпочёл топор. В рассказе Замятина Архип эпохи Октября без всякого повода, по классовой неприязни, убивает интеллигента. И тут же согревает своим дыханием замёрзшего воробышка. Дальнейшее мы знаем: в 1929 году Архипа раскулачат, в 1937 расстреляют раскулачивавших, а потом — расстреливавших. И стало богом нашим насилие, и стали люди молиться этому богу на митингах и собраниях денно и нощно.
Московский журналист спросил швейцарского:
— Что вы думаете о цюрихском письме Ленина? Действительно ли в 1921 году Ленин переслал в Цюрих с оказией — кажется через Лондон — письмо, в котором писал некоему адресату об ошибочности послереволюционного государственно-экономического строительства, о том, что нельзя подгонять под искусственную схему жизнь целой страны. Или, как утверждают советские историки, это письмо подложное?
Советолог ответил:
— Я не могу делиться моими знаниями. Это мой капитал.
— Тогда дайте мне интервью на эту тему.
— Пока не могу. Я должен посоветоваться с вашим ЦК как следует интерпретировать это письмо сегодня.
Через некоторое время журналист встретил швейцарского советолога в Москве. Он садился в персональную чёрную «Волгу», чтобы ехать за бесплатной путёвкой в санаторий на Чёрном море.
Наши беды — славные победы.
Леонид Баткин сказал: «Жить не стало лучше, но жить стало веселее».
Наше развитие проходит ряд этапов: шумиха, неразбериха, поиск виновных, наказание невиновных, посмертная реабилитация незаконно осуждённых, перестройка, перестрелка.
План перестройки был ещё у Ленина в работе «Шаг вперёд — два шага назад».
В конце 80-х годов в Тбилиси сняли памятники Орджоникидзе и Кирову. Кирова сбросили вниз головой в бассейн. Памятник Орджоникидзе везли по городу на грузовике, в кузов забирались дети и пи´сали на памятник.
В марте 1988 года была опубликована статья Нины Андреевой, которую по приказу Лигачёва начали штудировать трудовые коллективы. Это был манифест правых сил. Вернулись из-за рубежа Горбачёв, Шеварднадзе и Яковлев и остановили откат страны к сталинизму.
В июле 1990 года я встретил в Будапеште автора «Зияющих высот» Александра Зиновьева. Западная пресса назвала его Свифтом XX века. Мне же кажется, что эта книга скорее острый капустник, предполагающий личное знакомство с прототипами изображённых автором персонажей. Любитель парадоксов Зиновьев — крупный математический логик. Разговаривать с ним интересно. Но каково же было моё изумление, когда я услышал высказывания о Сталине, о коллективизации, о перестройке, о коммунизме, о Западе, почти полно совпадающие с мнением Нины Андреевой. Сталин — великий государственный деятель. Снятие его памятников — варварство. Наполеон пролил немногим меньше крови, но французы поклоняются его памяти, Сталин превратил Россию в великую державу. Мы должны быть ему благодарны. Один аргумент Зиновьева потряс меня более всего. В общем виде он звучал так: «Я родился в деревне, у моих родителей было много детей. Вся семья погибла во время коллективизации. Уцелел только я и попал в город. Всё это плохо, но если бы коллективизации не было я никогда не стал бы профессором…»
Зиновьев утверждает, что Запад ведёт с нами хитрую игру, понижая наш экономический и военный потенциал. Этот тезис созвучен уже с выступлениями делегатов VII съезда российских писателей: «Никогда бюджет ЦРУ США не был так высок, как намеченный на 1990–1991 годы целенаправленно для подрывных работ против СССР»; «…уже десятилетия в Соединённых Штатах действует закон о так называемых порабощённых странах, по которому выделяются громадные средства на деятельность по разделению нашего государства на двенадцать частей».
Сталинизм разрушил и правых, и левых, консерваторов и демократов, и даже диссидентов. Устояли лишь единицы.
Сам Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе отвергает это предание, но раз оно появилось, его нельзя не пересказать.
На переговорах в Хельсинки Шеварднадзе положил на стол кинжал и сказал Шульцу: «Я разоружился, теперь дело за вами».
Председательствующий объявляет:
— Товарищи депутаты, кто за социализм, садятся слева, кто за капитализм — справа.
Один депутат мечется.
— А вы, товарищ, что?
— Я за социализм, но хочу жить, как при капитализме.
— Тогда ваше место в президиуме.
— У тебя есть новый анекдот?
— Нет. А у тебя?
— Тоже нет.
— Тьфу! Что за правительство!
Философ Евгений Трубецкой сказал: «Вместо того чтобы делиться на добрых и злых, люди делятся на левых и правых». Можно подумать, что этот князь ходил на наши митинги.
Митинговая, стихийная демократия ведёт к охлократии — власти толпы, нуждающейся в абсолютном лидере. От охлократии до тоталитаризма один шаг. Демократия в парламентаризме.
Многие делегаты XXVIII съезда КПСС (1990 год) выступали за сохранение социализма. Между тем, кто жил при социализме? Заключённые жили при рабовладельческом строе, крестьяне — при феодальном, рабочие — при госкапитализме, интеллигенция — в первобытном, руководители партии и государства — при коммунизме.
— Каковы ваши пожелания к Новому, 1991 году?
— Не разменивать его на два 37-х и один 17-й.
Министерства командно-административной системы как и пророчил Щедрин, стали департаментами государственных умопомрачений.
Едет в купе шумная еврейская семья. Проводник сердится:
— Если вы не угомонитесь, будет хуже.
Мамаша отвечает:
— Маленький Иосик напи´сал в продукты, Мойша упал с верхней полки и сломал ногу, Сара живёт с начальником поезда, и вообще мы едем не в ту сторону. Так что может быть хуже?
— Почему наш паровоз летит вперёд, стоя на месте?
— Весь пар ушёл в свисток.
Лозунг на демонстрации в Москве 1991 года: «Догоним и перегоним Африку!»
Большевики говорили: «Была нищая Россия — тюрьма народов, пришли большевики и привели её к процветанию». Современные патриоты говорят: «Была Россия — процветающая страна, пришли большевики и сделали её нищей и тюрьмой народов».
Казалось бы, это похвально, что наши депутаты идут на риск и даже на самопожертвование. Свидетельство тому — политические голодовки некоторых из них, их самоотверженное поведение во время демонстраций и митингов, в том числе и под дулами танков и под угрозой омоновских дубинок. Дело не только в заразительности этого примера, но и в том, что от собственной готовности к самопожертвованию рукой подать до требования самопожертвования со стороны народа. Это требование тем более убедительно и внятно, что при пустых полках магазинов народу нечего терять, кроме жизни — беспросветно трудной и безрадостной. Отсюда один шаг к гражданской войне. Ещё более решительным в требовании борьбы и самопожертвования оказался Василий С. — человек из Народно-трудового союза. Я познакомился с ним во Франции. У него богатая военная и послевоенная биография, включающая фронт, плен, эмиграцию и много тёмных пятен. Его главный совет всем нам: боритесь, не бойтесь, берите в руки палку и прогоняйте негодное правительство. Это совет постороннего, который готов добиваться демократии любыми средствами, в том числе и ценной человеческих жизней. Однако от демократии, рождающейся в крови, рукой подать до бонапартизма и тоталитаризма. Рахметовы легко превращаются в Верховенских, революционеры в бесов. Каков спрос со сталинистов, если демократы готовы жертвовать своими и чужими жизнями ради политических целей? Пока мы всё не осознаем, что нет ничего — выше человека и его жизни — ничего хорошего у нас не будет.
Единственно оправданный вид самопожертвования — это заступничество за закон и за конкретную личность. Именно так поступили трое ребят, погибших в дни путча. Всё величие этих жертв в том, что к ним никто не призывал.
Власть дана от Бога, чтобы Вы, убоясь, не пожрали друг друга, ако звери в лесу.
— Горбачёв ангел или дьявол?
— Ни то, ни другое: он лидер, понявший, что нельзя жить коммунистическим будущим в советской системе, и решивший усовершенствовать её. Однако задача оказалась принципиально неразрешимой, а к решению более радикальной задачи — коренному изменению системы — этот лидер оказался не готов.
Горбачёв инстинктивно понял: «Яйцо должно быть разбито изнутри! Если его разбить снаружи, жизни не будет». Он — человек системы, взорвавший её изнутри. Сколь бы справедливо ни потешались над ним в анекдотах, сколь бы ни кляли за наши пустые полки — он свершил то, чего не смог бы сделать никто: он разрушил систему, навеки спрессованную Сталиным из окаменевшего дерьма и трухлявого железобетона. Данте считал самым страшным грехом неблагодарность и отводил неблагодарным место в самом низшем кругу ада. Не будем же неблагодарными.
Я помню, как в первый год перестройки я жил под Берлином в семье супругов — школьных учителей. Они меня спросили, как я отношусь к Горбачёву. Я уже не раз обманывался в наших руководителях и даже, думая о них плохо, со временем обнаруживал, что они заслуживают ещё более острого отношения. Горбачёв был мне симпатичен, но я осторожно сказал: если он отпустит Сахарова из ссылки и покончит с войной в Афганистане, я буду считать его положительной исторической личностью. В то время это были далеко не минимальные условия. Однако за пять лет Горбачёв не только выполнил это, но благодаря его усилиям рухнула Берлинская стена, восточноевропейские страны обрели свободу и самостоятельность, рухнула цензура и произошло ещё много неожиданного и великолепного. И делалось это Горбачёвым, несмотря на давление всесильных реакционных структур: командно-административной системы, армии, её КГБ, её партии. Преодолевая это давление и своё собственное прошлое, совершая ошибки, маневрируя, играя с противниками и сторонниками в сложнейшие игры и порой заигрываясь, Горбачёв проделал так много, что, безусловно, вошёл в историю как значительная личность, продвинувшая процесс освобождения нашей страны далеко вперёд. Ельцин, который продолжил дело освобождения, сам рождён был действиями Горбачёва. Не сказав этих благодарных слов, я не считал бы себя вправе рассказывать о Горбачёве анекдоты.
Брежнев спрашивает:
— Кто после меня правит?
— Горбачёв.
— Поддерживает ли его народ?
— Нет, он сам ходит.
Президент спрашивает у помощника:
— Как по-английски «на´чать»?
— Бе´гин.
Горбачёв — первый в истории человечества политический деятель, попытавшийся совершить мирный переход от тоталитаризма к демократии. Вспоминается Аденауэр, но он шёл к демократии через развалины тоталитарной системы, разрушенной ударами союзнических армий.
Приходит Брежнев к Горбачёву:
— Михаил Сергеевич, пора бы меня наградить новым орденом.
— Леонид Ильич, вы же умерли.
— А вы наградите посмертно.
Черчилль понимал, что Британская империя обречена, но говорил, что будет делать всё, чтобы противостоять её распаду. Черчилля можно понять. Нужно понять и Горбачёва, хотя противостоять реальному историческому процессу бесполезно. Империи в XX веке живут по центробежным законам (развалилась Австро-Венгерская империя; наша пропаганда ликовала, когда рушились британская, французская, а затем и португальская колониальные империи не ведая, что это ждёт и нас). Сейчас под угрозой многонациональные образования в Югославии, Чехословакии, Индии.
Прав поэт:
У Рейгана пятьдесят сенаторов. Один против СОИ, но неизвестно кто. У Миттерана пять любовниц, и одна из них ему верна, но неизвестно какая. У Горбачёва одиннадцать членов Политбюро. Один из них за перестройку, но неизвестно кто.
Индусы подарили Горбачёву редкий материал на костюм. Приехал Горбачёв в Париж и попросил Пьера Кардена сшить ему костюм. Карден ответил: «На такую большую фигуру, как вы, материала не хватит». То же самое ему ответили в Лондоне и Нью-Йорке. А приехал Горбачёв домой, и ему сшили прекрасный костюм. Горбачёв поблагодарил и спросил, как же так — ведь материала недостаточно. Ему ответили: «Это вы у них большая фигура, а у нас — так себе».
Человек несёт плакат: «Свободу Горбачёву». Все спрашивают:
— А что, его посадили?
Он отвечает:
— Каждый день читаю в газете: «В заключение Михаил Сергеевич сказал…»
Горбачёв получил посылку, открыл, а там трубка и накладные усы. Примерил. Входит Лигачёв.
— Михаил Сергеевич… Ой, товарищ Сталин! А где этот перестройщик?
Встречает Сталин Горбачёва и говорит:
— Товарищ Горбачёв, я слышал, у вас трудности. Я вам советую: во-первых, арестовать всех членов ЦК. Во-вторых, разрушить храм Василия Блаженного.
— Товарищ Сталин, храм-то зачем?
— Я рад, что по первому вопросу у нас нет разногласий.
Сталин и соратники стоят на трибуне Мавзолея, принимают парад. Холодно. Сталин распорядился принести бутылку водки. Появляются пионеры с цветами, и один пионер говорит:
— Пить вредно, товарищ Сталин!
— Ты кто такой? — удивился Сталин.
— Это Миша Горбачёв из 3 «А», — объяснила девочка.
— Ладно тебе, Рая, — смутился мальчик.
Горбачёв и Раиса Максимовна посещают Ватикан. Один из сопровождающих их журналистов загулял и пропустил приём и думает, что же ему теперь написать. Подруга советует: напиши как всегда. На следующий день в газете появилось: «Вчера Раиса Максимовна в сопровождении супруги папы римского осмотрела сокровища Ватикана».
Горбачёв пишет новую книгу: «Устав от партии».
В сентябре 1986 года я встретился с Борисом Николаевичем Ельциным. Тогда он был первым секретарём МГК и, познакомившись с моей книгой «Эстетика», попытался использовать мои профессиональные знания для повышения эстетического качества продукции московских предприятий. В назначенный день утром позвонил помощник Бориса Николаевича и, извинившись, попросил передвинуть встречу на полчаса, так как в распорядок дня вклинилась вьетнамская делегация. Такая предупредительность непривычна для советского человека, которого домоуправ может заставить ждать сколько угодно долго.
Ельцин вышел из-за стола и пожал мне руку. Расположились мы за длинным столом для совещаний. Минут сорок говорили о внедрении эстетики в производство, о необходимости организации союза дизайнеров, о синтезе инженерного и эстетического в образовании. Затем я сформулировал ещё одну проблему: творческий потенциал Москвы много выше её издательского потенциала. Да, согласился Борис Николаевич, но что же делать? Организовать самиздат — ответил я и пояснил: нужно создать издательские кооперативы. Какая простая мысль, почему она раньше никого не осенила? — удивился мой собеседник. Пришлось сознаться, что не я придумал эту идею и что в 20-х годах существовало только в Ленинграде около двухсот, а в Москве — двести двадцать кооперативных издательств, и занимались этим Блок, Чуковский, Есенин, Мариенгоф и другие известные люди. Стремительно записав что-то, Борис Николаевич пообещал помочь осуществлению идеи кооперативных издательств, и мы попрощались.
После этого я ещё встречался с товарищем К. — работником промышленного отдела горкома, советовавшимся со мной, каким способом лучше внедрять разработанные мною предложения по промышленной эстетике. Но его, как истинного аппаратчика, главным образом интересовало, почему его шеф встречался со мной. Товарищ К. сильно охладел ко мне и к моим идеям, когда понял, что я попал в поле делового внимания Ельцина как эстетик-профессионал и личные отношения нас не связывают.
Ельцин показался мне ярким и талантливым человеком, который стремится нравиться людям и делать добро. Если это популизм, то он мне не мешает, и встреча памятна мне. Иду недавно по улице Воровского, навстречу бабка ковыляет. В одной руке авоська с макаронами, в другой — пакет с крупой. И на всю улицу радостно причитает: «Слава тебе, господи, выбрали нашего Бориса Николаевича! Слава тебе, господи, будет руководить нами хороший человек!»
После того как Ельцин возглавил борьбу против путчистов, можно сказать, он оправдал и характеристики, и надежды старушки с улицы Воровского.
Диалог перед выборами президента России.
— Я буду голосовать за Ельцина, а ты?
— За Жириновского.
— Но он же сумасшедший!
— Ну и что, у нас страна сумасшедшая, пусть и президент будет сумасшедший.
Про кандидата в президенты России генерала Макашова кинорежиссёр Эльдар Рязанов сказал, что он из тех людей, о которых говорят, что у них одна извилина и та прямая.
В России 1991 года борьба идёт за капитанский мостик тонущего корабля.
Карамзин говорил, что безначалье ещё страшнее тиранства.
Английский корреспондент спросил у питерских революционных матросов, как они понимают ленинский лозунг: «Мир без аннексий и контрибуций»? Ответ был таким: «Аннексия и Контрибуция — это царские дочери».
Сейчас звучит много новых слов — «суверенетет», «консенсус», «альтернатива». Пусть им больше повезёт в понимании.
— Что такое перестройка?
— Правда, только правда, и ничего кроме правды.
«Недолго тешил нас обман»
Перестройка — замена трудностей роста ростом трудностей.
Варианты перестройки. Первый — реальный, марсиане прилетят и всё перестроят. Второй — фантастический, всё сделаем сами.
— Как тебе, Полкан, живётся при перестройке?
— Жизнь по-прежнему собачья. Правда, цепь удлинили, но миску отодвинули подальше. Зато лай сколько угодно.
Тому, кто хочет разрушить командно-административную систему, следует помнить, что тигра за хвост не берут, а взявши, не отпускают.
Чуковский о перестройке: «Ох, нелёгкая это работа — болота тащить бегемота!»
«Катастройка»
Встречает на том свете Брежнев Хрущёва и спрашивает:
— Ты чего-нибудь там построил?
— Нет.
— И я нет. А чего ж они перестраивают?
Энгельс в книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства» доказывает, что вся несвобода человека идёт от частной собственности. Социализм освободил советского человека от частной собственности, но не от семьи и государства.
Свобода — это когда тебя посылают к такой-то матери, а ты идёшь куда хочешь.
Теорема Эроу, за которую он получил Нобелевскую премию, говорит, что никаким демократическим голосованием нельзя поделить ценности, в которых заинтересованы все.
Несмотря на такое очевидное несовершенство демократии, человечество не придумало ничего лучшего, чем демократия, говорил Черчилль.
Какая разница между демократией и диктатурой? При демократии народ может открыто выражать недовольство своим правительством. При диктатуре — чужим.
Демократка — резиновая милицейская палка «П-73».
Разница между демократией и социалистической демократией такая же, как между стулом и электрическим стулом.
Раньше бюрократия затыкала нам рот, теперь затыкает себе уши.
— Ты «Московские новости» читал?
— Нет, а что?
— Это не телефонный разговор.
— Что важнее: гласность или перестройка?
— Гласность. Иначе никто бы не узнал, что у нас перестройка.
— Что такое гласность?
— Семьдесят лет нам льют помои на голову, а теперь приходится ещё и открывать рот.
— Василий Иванович, что такое гласность?
— Это когда ты, Петька, можешь говорить что хочешь и тебе ничего не будет — ни сала, ни седла, ни коня.
У газетного киоска: «Гласность» кончилась. «Независимость» ещё не завозили. «Коммерсантов» и «СПИДа» сколько угодно. «Совершенно секретно» — по три рубля.
Конституция СССР и конституция США гарантируют свободу слова, но в США гарантирована ещё и свобода после сказанного.
Все говорили: дважды два шесть. Правдолюбов сказал:
— Дважды два четыре!
Его посадили. В новое время он вышел. Слышит, оратор кричит:
— Дважды два пять!
Правдолюбов возражает:
— Дважды два четыре!
Оратор подходит к Правдолюбову и шепчет:
— Нужен консенсус, иначе дважды два снова будет шесть.
Нас воспитывали нонконформистами. Слово «компромисс» звучало как бранное, как синоним «предательства». А сегодня многие поняли: это хорошее слово. Только в умении идти на компромисс наше спасение. Без согласия, «консенсуса», взаимных уступок мы не решим ни международных, ни межнациональных, ни экономических проблем. Бескомпромиссность — путь к гражданской войне.
Неандертальцы погибли, потому что были бескомпромиссны.
Два еврея принесли раввину курицу. Один кричит: «Правда, ребе, эта курица белая?» Раввин отвечает: «Ты прав, она белая». Другой кричит: «Ребе, но ведь она чёрная!» Раввин подтверждает. Мимо идёт женщина и возмущается: «Ребе, но ведь курица не может быть сразу и белой, и чёрной!» «И ты, женщина, права», — вздохнул раввин.
— Товарищ Сталин, как вы относитесь к плюрализму?
— В отношении плюрализма двух мнений быть не может!
Плюрализм в одной голове — это шизофрения.
Плюрализм: «Есть два мнения — моё и неправильное».
Суть плюрализма великолепно выразил Вольтер в обращении к своему идейному противнику: «Я не согласен с вами и буду с вами бороться, но я буду бороться также за то, чтобы вы всегда могли высказать ваше мнение».
— Зачем вы разбрасываете листовки?
— Агитирую.
— Но на них же ничего не написано!
— А что писать — и так всё ясно.
Без рынка жить нельзя на свете, нет…
Тимофеев-Ресовский говорил: «Самые честные люди капиталисты, потому что они понимают, что быть честным выгодно».
Черчилль говорил, что капитализм — неравное распределение блаженства, а социализм — равное распределение убожества. Василий Аксёнов возражает: всё же при социализме даже убожество распределяется неравно.
У частной собственности большие недостатки. В Китае например, не удаётся контролировать рождаемость, потому что орудия производства находятся в частной собственности.
Мальчишки украли ящик коньяку, коньяк вылили, бутылки сдали и на вырученные деньги купили мороженого.
Работяги украли ящик коньяку. Коньяк продали, купили два ящика водки, выпили, бутылки сдали и опохмелились.
Иностранная разведка забросила в нашу глубинку трёх агентов на парашютах. Двоих сразу поймали. Третьему удалось уйти. Но как только он вышел из леса к посёлку, двое мужиков, стоявших у магазина, бросились к нему со словами: «А вот и третий!» Агент поднял руки и пошёл сдаваться.
Лежит в канаве пьяный. Идёт с завода женщина: «Какого мужика выбросили! Его помыть, опохмелить и ещё жить можно!»
Мужики договариваются: «Если орёл — покупаем бутылку, если решка — заходим и за закуской, станет на ребро — идём в ресторан, зависнет в воздухе — отдаём получку жене».
В старости человек опирается на палку. В несчастье — на штопор.
В условиях нашей экономики антиалкогольная кампания положила начало инфляции.
Первый этап антиалкогольной кампании выполнен: закуска ликвидирована.
Алкоголизм — стадия общественного развития между социализмом и коммунизмом.
Директор раздевает секретаршу.
— Вы хотя бы дверь закрыли!
— Нельзя, Клава, подумают, что мы водку пьём.
Жена ругается:
— Ты опять напился? Выбирай: или я, или водка!
— А сколько будет водки?
Литовский врач Альтас Качергюс рассказывал, что однажды к нему привезли абсолютно зелёного — «как шапка пограничника» — человека, без сознания. У него была зелёная кожа, зелёные ногти, зелёные волосы. Придя в себя, он объяснил, что выпил несколько десятков пузырьков зелёнки. Его промывали недели две. Из больницы он выписался уже не зелёным, но ещё с жутким зеленоватым оттенком пугающим прохожих.
Милиционер не пускает пьяного в метро. Тот просит:
— Дай хоть посмотреть, что там внутри.
— А ты что, не видел?
— Так ты же никогда не пускаешь…
Премьер Рыжков встречается с рабочими:
— При переходе к рынку придётся поднять цену на водку до тридцати рублей. Будете покупать?
— Будем.
— А если за сто?
— Будем.
— А за сто пятьдесят?
— Не пойдёт: у нас зарплата — сто сорок.
Муж говорит жене:
— Я немножко посплю, а когда захочу выпить, ты меня разбуди.
— А как я узнаю?
— Ты только разбуди!
Безалкогольная свадьба — путь к непорочному зачатию.
— Рабинович! Ты, как и все, ешь кукурузу, а выглядишь неплохо.
— А я её сначала через курочку пропускаю.
Идёт человек по Киеву и кричит:
— Хай живе товарищ Хрущёв!..
— Ты что это новый культ разводишь!
— Хай живе товарищ Хрущёв на мою зарплату!
Почему нет мяса? Бараны в науку полезли, коровы в поэты, гусыни за генералов повыходили, быки в спортсмены подались, свиньи в партруководство ушли, прочие скоты тоже в номенклатуре, а куры со смеху подохли.
Проклятие: чтобы ты всю жизнь жил на зарплату.
Жена Хрущёва Нина Петровна вернулась с рынка с пустой кошёлкой: «Только две недели, как тебя сняли, а уже всё развалилось».
Провинциалу наказывали: приедешь в Москву, увидишь большую очередь — значит, колбаса. Вернулся он домой, рассказывает: «Стоит в центре большая очередь. Простоял полдня, а когда вошёл в магазин — колбасы уже нет и продавец в гробу».
Интервью у чукчи.
— Как вы жили до Октября?
— Голод и холод.
— А после?
— Голод, холод и чувство глубокой благодарности.
— Почему у нас постоянные перебои с мясом?
— Мы так быстро идём к коммунизму, что скот не поспевает.
Стоит мужик в очереди за продуктами и возмущается:
— Кто в этом виноват?
Ему говорят:
— Брежнев.
— Пойду дам ему по морде.
Через час возвращается:
— Там очередь ещё больше, чем здесь.
Волк поймал зайца:
— Я тебя съем.
— Не съешь! У тебя талонов на мясо нет.
Рецепт из «книги о вкусной и здоровой пище» 1992 года издания: «Отвори потихоньку калитку».
Покупатель обращается к продавцу:
— Вы можете завернуть мне сто граммов колбасы?
— Могу. Давайте колбасу.
Нет масла, мяса, соли, спичек — ничего нет. И ничего!
Наш магазин борется за звание продовольственного.
Что такое: три бляди в халате, три кильки в томате?
— Продмаг.
Денежно-пищевая лотерея.
Сегодня в 17 часов по первой программе телевидения будет показан бутерброд с колбасой.
— У вас капуста есть?
— Нет.
— А картошка?
— Нет.
— А помидоры или огурцы?
— Вы что не видите, что это овощной магазин, а не справочное бюро?!
Мы узнали из «Правды», что 60 % американских граждан недоедают. Просим присылать нам всё, что они не доедают.
Когда в апреле 1986 года произошла чернобыльская катастрофа, народ, чтобы не сойти с ума, засмеялся.
— Ты куда, Колобок, катишься?
— Я не Колобок, я ёжик из Чернобыля.
Рентген: пройти между двумя гомельцами.
Пишет Гапка в МАГАТЭ:
«Шо-то у Гриця нэ тэ».
Вдов Чернобыля назвали чернобобылками.
Подружились в эпоху нового мышления кагебешник и цэрэушник. Наш спрашивает:
— Скажи честно, Чернобыль — ваших рук дело?
— Нет! Это вы сами. Мы — это Агропром.
Новый герб Киева — двуглавый хохол.
— А ты знаешь, что Чернобылю присвоили имя А. С. Пушкина?
— Почему?
— Ведь это он первый сказал: «Отсель грозить мы будем шведу».
Плакат: «Мирный атом — в каждый дом!»
Тётка продаёт картошку и кричит:
— Картошка из Чернобыля!
— Зачем ты кричишь, кто же у тебя её купит?
— Купят: кто для тёщи, кто для соседей…
26 апреля — День советской радиации.
Днепр переименован в Угрюм-реку, ибо редкая птица долетит до его середины.
Из огня да в полымя: из Афганистана в Чернобыль.
— Почему всё-таки взорвался реактор? Ведь техника должна быть рассчитана на дурака.
— А если дурак руководящий?
— Можно ли предотвратить взрывы реакторов чернобыльского типа?
— Можно, если их взорвать до запуска.
Двое чукчей пилят атомную бомбу. Прохожий говорит:
— Что вы делаете — взорвётся!
— Ничего, у нас ещё одна есть.
Сразу после чернобыльской катастрофы секретарь ЦК Белоруссии Николай Слюньков посетил заражённую зону, успокаивал население, говорил, что ничего страшного не произошло, жить на этом месте можно. Однако на приёме, устроенном в его честь, ел и пил только то, что приготовил его личный повар из взятых с собой продуктов.
После чернобыльской катастрофы тогдашний министр здравоохранения СССР академик Чазов выступил в Киеве и сказал: «Сегодня мы уверенно говорим, что авария не отразилась на здоровье человека».
В апреле 1990 года на демонстрации в Киеве несли транспарант:
Люди, живущие в зоне бедствия, получают «компенсацию» — тридцать рублей в месяц, которые называют гробовыми.
Как-то, ещё совсем недавно, здесь стоял одинокий раковый корпус. Сейчас это был целый раковый город с бесконечным лабиринтом улиц, вдоль которых тянулись больничные здания. Была зимняя ночь, немного подмораживало и слегка мело, жёсткая и сухая позёмка снежной пыли перекатывалась по асфальтированным улицам ракового города. Кругом не было ни души. В редких окнах виднелся тусклый серо-зелёный свет — горели ночники.
К. попал сюда неожиданно. Среди ночи его разбудил телефонным звонком давно хворавший друг, живший на одной с ним лестничной площадке. Ночью у него случился приступ, и врач «неотложки», подозревая страшный диагноз, предложил, как он выразился, на всякий случай проехать в онкологическую клинику, дабы исключить худшее. Больной попросил К. по-соседски и по-дружески проводить его в этот печальный путь. К. конечно же согласился и поехал в качестве сопровождающего. Несмотря на дурное самочувствие, больной бодрился и даже пытался шутить. Однако К., говоря нужные в таких случаях неискренние слова разглядывал серо-жёлтое лицо больного друга, потускневшие и запавшие его глаза, бледную фиолетовость ногтей и думал про себя: «Горько признаваться в том, но ты не жилец».
Машина «скорой помощи», на которой они ехали, несколько минут шла по городу, а затем въехала в ворота и покатилась по другому воистину бесконечному городу претендентов на лучшую жизнь. Этот город полумёртвых, казалось, был более обитаем, чем город живых, хотя ночь опустошила улицы и в том, и в другом.
Корпуса были разными: одни получше — для спецумирающих и иностранцев, другие похуже — просто для умирающих. Иерархия, существующая в жизни, повторялась в этом городе кандидатов в царство теней, а затем снова повторялась на кладбище, где хотя и царили полное единодушие и свобода, но всё же не было даже намёка на равенство, на братство людей.
Машина шла уже долго-долго по этому городу, водитель по каким-то непонятным признакам отличал одну улицу от другой.
К. ехал, и ему в голову приходили тривиально-грустные идеи: у въезда в этот раковый город должна быть та же надпись, что и у врат ада: «Оставь надежды всяк сюда входящий». И К. с радостно-подлым превосходством здорового человека, но вместе с тем с искренним сожалением и сочувствием, смотрел на друга, изредка подбадривая его неискренними оптимистическими прогнозами.
Наконец они приехали и прошли в приёмный покой. Началась длинная процедура оформления. И вместо того чтобы тут же броситься облегчать страдания пациента, сначала дежурная сестра, а потом дежурный врач начали заполнять бесчисленные бумаги. К. особенно поразила трата времени на составление подробного акта, в котором перечислялись вещи, в которых прибыл больной и которые подлежали сдаче на хранение в кладовые больницы. Глубокой ночью оформление закончилось, и К. попрощался со своим другом, которого повели в глубь корпуса. На прощание К. сказал больному несколько ободряющих фраз, а сам между тем думал с жалостью к несчастному и низменным ликованием, что его миновала чаша сия: «Нет, отсюда не возвращаются».
Когда К. вышел из приёмного покоя, дверь за ним наглухo захлопнулась. Машина, на которой они приехали, видимо давно уже шла за очередной жертвой бесплатного здравоохранения, и К. очутился на пустынной улице ночного ракового города и быстро, наперекор позёмке, зашагал в том направлении, из которого вечность тому назад их примчала машина. Однако вскоре он очутился на перекрёстке и остановился в недоумении, не зная, какую из улиц выбрать. Он поднял глаза к небу и стал искать тот его край, на котором было больше отсветов от огней живого города. Со всех сторон небо было одинаково тёмным, но он всё-таки предположил, что нужно идти направо, — там, кажется, небо было светлее, и машина, как ему помнилось, по дороге сюда всё время делала левые повороты. Он зашагал менее уверенно, чем раньше, но быстро, замечая между тем, что все двери в раковых корпусах наглухо закрыты и вокруг нет ни живой души и спросить дорогу не у кого.
Через несколько минут быстрой ходьбы К. опять стоял на перекрёстке и снова выбирал направление дальнейшего движения, не имея на то никаких ориентиров. К. был растерян. Он нерешительно пошёл снова направо, всё более и более тяготясь одиночеством и неопределённостью своего положения. Он бесконечно долго шёл, не сбавляя скорости, никуда не сворачивая на перекрёстках, и по прошествии целой вечности вышел, как ему показалось, к тому же корпусу, от которого он начал движение. Его охватила тоска и тревога. Он стал стучать в дверь, из которой вышел в этот безнадёжный поход. Однако никто не отвечал, да и он сам плохо слышал свои удары в дверь. Тишина была громче звуков, производимых его кулаками. К. в отчаянии опустил кулаки, всё его существо охватила страшная тоска. Но он решил собраться с силами и вновь двинулся в путь. На этот раз он, выйдя к первому перекрёстку, повернул налево, потом вообще решил действовать по другой логике: он искал номера корпусов и двигался по нисходящей, и хотя он был всё ещё всего лишь около 53-го корпуса и впереди было ещё много домов и улиц, у К. появилась надежда. Он попробовал постучать наугад в двери одного, а потом другого, а потом третьего корпуса.
Прошла целая вечность его движения, и К. приближался уже к первому корпусу, совершенно логично полагая, что первый корпус должен быть расположен у входа на территорию больницы.
Когда К., обессиленный и озябший, наконец очутился у первого корпуса, он действительно увидел ворота и почувствовал облегчение и радость.
К. вышел из ворот и зашагал по улице. Однако вскоре он с ужасом обнаружил, что ворота вели с территории одного больничного комплекса на территорию другого. При этом номера корпусов в этом комплексе, по той же самой логике которую К. предположил ранее, от ворот вглубь стали нарастать. Прошло ещё некоторое время, а К. всё ещё продолжал двигаться вперёд, теперь уже не имея ни ориентиров, ни надежд, ни логики движения. Вдруг он очутился у корпуса, на котором тоже была надпись, уже знакомая ему: «Приёмный покой».
Страх, отчаяние, одиночество, холод так стиснули сердце бедного К., что он тихо и медленно осел на ступеньки у наглухо закрытых дверей приёмного покоя. Последние мысли, которые промелькнули в его голове, были: «Оставь надежды всяк сюда входящий», «Тот, кто сюда попал, не возвращается…»
Валентин Распутин пожаловался: «У нас идёт почти откровенная проповедь секса».
Во время телемоста одна советская женщина, отвечая на вопрос как советские люди относятся к сексу, сказала: «У нас секса нет!»
У нас спать есть с кем, а просыпаться не с кем.
— Какая разница между мужчиной и Парижем?
— Париж всегда Париж.
— Стриптиз — эстетизированная эротика.
— Нет, девальвация секса.
Муж пришёл с работы и говорит жене:
— Разденься!
— Ты что, с ума сошёл?
— Разденься!
Жена разделась. Муж мрачно смотрит на неё, а потом говорит:
— Нам на политзанятиях сегодня объясняли, что стриптиз ужасная вещь. Таки да…
Американец спрашивает советского рабочего:
— Сколько ты получаешь?
— Сто пятьдесят, — отвечает тот и, замечая, что парторг делает ему страшные глаза, добавляет: — В неделю.
— А сколько у тебя комнат?
— Одна… на каждого человека.
— А какое у тебя хобби?
Растерянный рабочий смотрит на растерянного парторга и отвечает:
— Шестнадцать сантиметров… в диаметре.
К гинекологу пришла женщина и сказала:
— Махарадзе не хочет на мне жениться. Сделайте мне аборт.
На следующий день пришла ещё одна женщина и тоже сказала, что Махарадзе не хочет жениться. Потом ещё и ещё. А потом пришла женщина и пожаловалась, что у неё нет детей.
— А кто твой муж?
— Махарадзе.
Пригласил доктор Махарадзе и спросил:
— В чём дело? Многим вашим знакомым я сделал аборт, почему же у вашей жены нет детей?
Махарадзе ответил:
— Махарадзе в неволе не размножается!
— Хаим, я дала маху.
— Но ведь Мах уехал!
— Нет, ты не понял, я потеряла сто рублей.
— Лучше бы ты дала Маху!
Султан Ахмет шлёпнул в ладоши и сказал евнуху Али:
— Чёрненькую Земфиру!
Али побежал и привёл Земфиру. Через полчаса султан Ахмет сказал:
— Рыженькую Зульфию!
И Али бросился выполнять. Через двадцать минут султан потребовал беленькую, ещё через десять минут шатенку. Когда Али побежал за негритянкой, он упал и умер. Мораль такова: бегать за женщинами более вредно, чем спать с ними.
Телефонный звонок в женское общежитие:
— Катю можно?
— У нас всех можно.
Многие в XX веке женятся на женщинах старше себя. В Англии — во имя положения в обществе. В США — из-за денег. Во Франции — потому что они опытней. В СССР — потому что они могли видеть Ленина.
Когда жену застают с любовником, англичанин говорит: «Леди, покиньте, пожалуйста, мой дом»; француз: «Простите, я пришёл не вовремя»; русский: «Шлюха, пока ты здесь валяешься, в магазине селёдку дают!»
— Как тебе Джавахарлал Неру?
— Во-первых, не Неру, а Нюру, а во-вторых, с каких пор это называется джавахарлать?
На Аляске чукча зашёл в полицию и заявил, что пропала его жена. Шериф спросил:
— Каковы её приметы?
— А что такое приметы?
— Ну вот смотри, моя жена блондинка, большая грудь, высокая.
— А моя жена с кривыми ногами, маленькая, сухая. Слушай, давай лучше твою жену искать!
Любовник спрашивает у подруги:
— Ты хотела бы быть мужчиной?
— А ты?
Найдя в своей постели незнакомца, муж кричит:
— Что вы здесь делаете?
Жена говорит незнакомцу:
— Видишь, я же тебе говорила, что он дурак.
В такси садится голая женщина. Водитель везёт её и всё время оборачивается.
— Что, голой бабы не видел?
— Видел, но хочу понять, откуда ты деньги доставать будешь.
— Василий Иванович, Анка двойню родила.
— Ну и что?
— Ты как хочешь, а я своего утоплю.
Пришёл любовник. Вдруг звонок в дверь. Женщина спрятала его в мешок. Вошёл второй любовник, и снова звонок. Женщина спрятала его во второй мешок. Вошёл муж и спрашивает:
— Что это за мешки?
— Это твоя тёща привезла подарки.
Муж ударил ногой по первому мешку, оттуда раздалось:
— Хрю-хрю!
— Ага, поросёнок!
Ударил по второму мешку. Молчание, ударил сильнее. Из мешка донеслось:
— Ты что, не понимаешь? Раз молчу — значит картошка!
Муж вернулся домой раньше времени, и жена спрятала любовника в холодильник. Муж полез за ужином, видит мужика и спрашивает:
— Ты кто?
— Вася.
— А что ты здесь делаешь?
— Ем колбасу.
Рассказал муж об этом случае на работе, а ему говорят, так это же любовник был. Муж побежал домой, открыл холодильник, а там другой мужик.
— Ты кто?
— Петя.
— Петя, передай Васе: если я его поймаю — убью.
— Я зарапортовался: ночью трёшку жене дал.
— А она?
— Взяла.
— Сколько вы дадите за мою жену?
— Ни копейки.
— Договорились.
— Владимир Ильич, что лучше иметь: жену или любовницу?
— И жену, и любовницу. Жене говоришь, что пошёл к любовнице, любовнице — что пошёл к жене, а сам идёшь в библиотеку — учиться, учиться и ещё раз учиться!
— Может ли женщина сделать мужчину миллионером?
— Может, если он миллиардер.
Секретарша говорит директору:
— У меня для вас две новости: плохая и хорошая.
— Давайте сначала хорошую.
— Вы не страдаете бесплодием.
Жена спрашивает мужа:
— Сколько лет твоей новой секретарше?
— Девятнадцать.
— Как работает?
— Я доволен.
— Красивая?
— Симпатичная.
— А как одевается?
— Быстро.
— Чем карается двоежёнство?
— Двумя тёщами.
В переполненном автобусе.
— Молодой человек, вы уже полчаса на мне лежите!
— Что я могу сделать?
— Ну сделайте что-нибудь!
— Как называется содержатель гарема?
— Горемыка.
На танцах молодой человек приглашает девушку:
— Можно вас?
— Можно. Но давайте сначала потанцуем.
У видеозала пятнадцатилетний парень говорит подружке: «Опять „детям до 16 лет“! Не стоило нам вылезать из постели».
На пляже лежит голый мужчина, закрыв лицо от солнца. Идут три женщины.
— Это не мой муж.
— Да, не твой.
— Он вообще не из нашего санатория.
— Не нравится мне, Ваня, что ты к моей бабе ходишь.
— Не поймёшь вас, Петровых: одной нравится, другому — не нравится…
— Твоя жена что, во Франции была?
— Нет, это её тут какой-то дурак научил.
Муж возвращается с работы и с возмущением видит, что из-под одеяла торчат ноги. Жена объясняет:
— Неужели ты думаешь, что мы можем прожить на твою зарплату?
— Накрой, а то простудится!
Муж расстроен:
— Пяти тысяч не хватило на машину.
Жена утешает:
— У меня на книжке есть. Я тебе дам.
— Откуда у тебя такие деньги?
— А я взяла себе за правило всякий раз, как мы с тобой позанимаемся любовью, откладывать по пятёрке.
— Замечательно! Теперь я брошу работу и всерьёз тобой займусь!
Пусть погибнет мир, но торжествует закон.
Законы должны изменяться только правовым путём.
Мощный аппарат, десятки лет занимаясь поисками «врагов народа», дисквалифицировался: ЦРУ выкрало начальника шифровального отдела КГБ, и он опубликовал секретную телеграмму, направленную одному из резидентов: «Дайте наиболее полное описание способов приближения к папе римскому. Андропов», бежали в США полковник КГБ Носенко, сын бывшего министра судостроения, и сын бывшего члена Политбюро Кириленко, тоже в чине полковника. Население знало о готовящихся в Фергане, Сумгаите, Баку, Душанбе, Оше бесчинствах, а спецслужбы — нет, а после драки хватали мальчишек-«шестёрок».
Кризис правосознания: Гдлян и Иванов — стали и народными депутатами, и народными героями. Пошли героизировать профессию следователя в стране сверхмассовых репрессий. Даже вне этого исторического контекста. С другой стороны, глупо обвинять Гдляна и Иванова в нарушении прав человека при ведении следствия. Откуда было им взять правовые нормы и традиции в стране, ещё и сегодня не имеющей отлаженного правового механизма?
Корчак — польский учитель, добровольно последовавший в газовую камеру вместе со своими учениками — еврейскими детьми. Благородное самосознание поляков возвело Корчака в ранг национального героя. Наше национальное сознание — королевство кривых зеркал. В него не мог бы вместиться Корчак — подумаешь, разделил участь жидо-неполноценных детей. Мы не возвеличили подвиг двух русских женщин, поступивших подобным образом. Их имена никому не известны. Не знаю их и я.
Последние слова подсудимого: «Пятьдесят тысяч и ни копейки больше».
В Англии — всё что можно — можно. Во Франции — можно даже то, что нельзя. В Германии — чего нельзя, того нельзя. В Советском Союзе — нельзя даже то, что можно.
Бережёного бог бережёт, не бережёного конвой стережёт.
Черчилль сказал: «В России почти всё запрещено, а что разрешено, то строго обязательно».
Написанная Бухариным и Радеком «сталинская» конституция 1936 года была действительно демократична. Бухарин даже наивно надеялся, что с её принятием в стране начнётся либерализация. Однако, к сожалению, в тоталитарном государстве власть действует вопреки законам, и всё современное законотворчество Верховного Совета не спасёт нас от беззакония, если тоталитаризм не будет выкорчеван.
Статья нашей Конституции о праве на отдых для одних — кино, вино, домино, для других — лодка, водка, молодка, для третьих — кефир, клистир, тёплый сортир.
Однажды Николай Глазков прочёл мне стихи:
Спортсмен Пупкин метнул молот дальше всех.
— Как вы достигли такого успеха?
— Дали бы мне серп, я бы его ещё дальше забросил.
В школу на урок французского пришёл инспектор отдела народного образования и сел рядом с Петей. Учительница повернулась к доске и написала предложение.
— Как это перевести? — спросила она.
Петя поднял руку и крикнул:
— С такой задницей не в школе работать!
— Вон из класса!
Выходя, Петя обернулся к инспектору:
— Козёл, не знаешь, а подсказываешь!
Известное дело: из наших вузов выходят, по выражению Солженицына, образованцы.
Василий Иванович спрашивает у студента истфака Петьки: «Кто взял Измаил?» — «Не брал я. Чуть что — сразу Петька!»
Какие знания могут дать вузы, десятилетиями усердно очищавшиеся от серьёзной профессуры. Сначала отчисляли выходцев из враждебных сословий, потом состоявших не в тех партиях, потом врагов народа, потом идеологически чуждых — вейсманистов и морганистов, космополитов и низкопоклонников и так далее. Перестройка упразднила это и ввела новый принцип, успешно действующий в цивилизованном мире, но совершенно разрушительный в нашем абсурдном обществе, где и без того всё разрушено, — принцип возрастной. Единственным критерием в нашей ситуации может быть компетентность и способность передавать знания.
Любите друг друга и позвольте каждому иметь свою правоту.
Достоевский считал, что нельзя обрести счастье ценой слезинки одного ребёнка. Экспериментально доказано семьюдесятью годами жизни нашей страны, что нельзя обрести счастье одного народа ценой несчастий другого. Зачем же снова проверять это в Карабахе, в Фергане, в Оше, в Бурятии?
Не может быть свободным народ, угнетающий другой народ. Пока армяне и азербайджанцы будут ненавидеть друг друга, им не достигнуть счастья. Свобода не придёт к балтийским народам, если будут ущемлены некоренные народы. Русские не построят демократического общества, пока в русской речи будут встречаться слова «жид», «чучмек».
Иван Драч сказал, что русские на Украине должны жить лучше, чем в России, евреи — лучше, чем в Израиле, тогда и украинцы на Украине будут жить лучше, чем в Канаде. Если бы армяне применили этот принцип к азербайджанцам в Армении, литовцы к полякам в Литве, эстонцы к русским в Эстонии…
— Есть ли расовые противоречия в СССР?
— В СССР нет ни белых, ни чёрных, все только красные.
Идут двое пьяных, навстречу еврей.
— Давай дадим ему по шее.
— А если он нам тоже даст?
— А нам-то за что?
— Слышал, Абрам, в зоопарке родился жираф!
— А нам за это ничего не будет?
После смерти Рабиновича тянут в ад, он протестует:
— После такой жизни я заслужил рай!
— После такой жизни тебе ад покажется раем.
Оба Вани оказались за одной партой и сразу же подрубились. Они не знали, куда деть цветы, с которыми они пришли первый раз в первый класс. Учительница Дездемона Пантелеймоновна успокоила ребят и пристроила все букеты на подоконнике. На перемене возникла проблема.
— Ваня, у тебя шнурок развязался, упадёшь! — сказал Лёва из их класса, и оба Вани нагнулись, но оказалось, что это касается только одного из них, и Лёва предложил: — Вас нужно различать по отчеству. Как твоего папу зовут?
— Иваном, — ответил Ваня.
— А твоего?
— Никифором, — ответил другой.
— Ну вот и хорошо. Ты будешь Иван Ивановичем, или просто Ваня-чёрненький, а ты Иваном Никифоровичем, или Ваник-беленький.
Вани были неразлучны. Они заступались друг за друга, вместе и уроки делали, и играли. Было интересно съесть конфету, а обёртку искусно сложить втрое, потом ещё поперёк втрое и, заправив один конец бумажки в другой, получить красивый цветной квадратик — фантик. Фантики были денежной системой мальчишеского мира: на них можно было «купить» всё. Игра в фантики состояла в том, что ладонью били о ребро стола, и фантик, лежавший на ладони, катапультировал. Другой мальчик делал то же самое, стараясь, чтобы его фантик накрыл первый, тогда оба фантика становились его собственностью. Фантик из прозрачной бумаги ценился меньше обычных и его называли «жид».
Петя из пятого класса объяснил, что жид — это еврей, а с евреями надо бороться. И тут у обоих Вань появилась первая в жизни гражданская обязанность. В субботу после уроков Петя повёл их бить жидов — спасать Россию. Жидами оказался их товарищ — Лёва. Петя сказал ему, что его сейчас будут бить, потому что он еврей. У Лёвы задрожали губы, и оба Вани на минуту даже засомневались, угрожает ли Лёва России и следует ли его бить. Однако, когда Петя стукнул Лёву по затылку, раздумывать было некогда, и оба Вани ударили кулачками в худенькое тельце мальчика.
— Смотри, жидовская морда, не ябедничай! — предупредил Петя, и ребята ушли.
Так повторялось каждую субботу. Если Лёва отлынивал и не приходил в школу, Петя назначал субботу на понедельник. Лёва не жаловался, не плакал и только закрывал голову руками, когда его били. Безнаказанная жестокость вскоре наскучила обоим Ваням, но отказаться от возложенного на них Петей гражданского долга было неловко. Так всё шло своим чередом, и вдруг случилось нечто непоправимо ужасное.
Дездемона Пантелеймоновна спрашивала номера телефонов учеников и имена-отчества их родителей. Дело дошло до Вани-чёрненького, и он сообщил, что папу зовут Иван Иванович Жуков, а маму — Евгения Соломоновна. Дездемона Пантелеймоновна усмехнулась и сказала:
— Вот тебе и Ваня Жуков!
Вскоре всё окончательно прояснилось. В буфете продавщица недодала Ване-чёрненькому гривеник, и мальчик спросил сдачи.
— Какие сдачи, жиденок? — вознегодовала продавщица и крикнула: — Следующий!
Домой Ваня пришёл со странным предположением:
— Мама, разве я еврей?
— Да.
— Как же я теперь буду жить?
Мать промолчала, а отец сказал:
— Если кто-нибудь назовёт тебя жидом, то сделай так. — Он взял ручку и обломал о стол перо, отчего оно обрело по краям два острия. — И бей куда попало… только не в лицо.
У отца почему-то дрожали губы, точно так же, как у Лёвы, когда от него спасали Россию.
— Хорошо, — с ужасом и надеждой сказал Ваня и рассказал о субботних подзатыльниках Лёве.
— Это неблагородно, — рассудил отец. — Говорят, русский поэт Фет всю жизнь был антисемитом, а в старости узнал, что он сам еврей. С тобой это произошло гораздо раньше.
Рушилась привычная система ценностей, мир обретал новые очертания. Ваня-чёрненький стал рассеян и на уроках отвечал невпопад. Когда Петя в очередной раз повёл мальчиков бить Лёву, никто не обратил внимания, что Ваня шёл насупленный и скучный. Однако когда Петя замахнулся, чтобы дать Лёве оплеуху, Ваня Жуков вдруг схватил ручку, обломил перо о портфель и закричал:
— Не трогай Лёву!
— Ты что, сдурел? — удивился Петя и стукнул Лёву. Ваня-чёрненький всадил перо в Петино плечо и изготовился к новому удару. Петя заплакал и побежал, а за ним Ваник-беленький. Они кричали:
— Жиды, убирайтесь в Израиль!
Лёва испугался больше обычного, а Ваня-чёрненький заплакал, ему стало жалко терять любимого друга Ваника-беленького.
Так ребята вкусили плоды просвещения. Так поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем. Грустно жить на этом свете, господа.
«Меняю одну национальность на две судимости».
«В Узбекистане живут свыше ста пятидесяти тысяч месхетинских турок, выселенных в 1944 году Сталиным из Грузии. Восьмидесятилетняя старуха поёт на турецком языке проклятие „гяуру Сталину“, изгнавшему её народ с родной земли: „Я готова на коленях ползти домой, чтобы умереть там и быть похороненной на месте, где похоронены мои предки“.»
Это было записано мною давно, а в июне 1989 года в Фергане разыгралась трагедия: разъярённая толпа узбеков резала месхетинцев. Незадолго до этого вся страна сочувствовала грузинам после событий в Тбилиси. Однако традиционно великодушные и гостеприимные грузины не предложили ныне изгнанным и из Узбекистана туркам-месхетинцам вернуться в родные места. Конечно, для этого есть свои причины: Грузия сама борется за суверенитет и независимость, а ей «подбрасывают» национальную напряжённость и национальные конфликты, Грузия и без того многонациональна, и процент самих грузин имеет тенденцию понижаться, а месхетинские семьи традиционно более многодетные, в маленькой христианской Грузии месхетинцы добавили бы ещё и конфессионно-религиозные проблемы и противоречия, тянулись бы к соседней Турции и так далее. И всё же…
Умирает антисемит и просит пригласить к нему раввина. Приходит раввин.
— Ребе, обратите меня в иудейскую веру.
— Зачем?
— Хочу, чтоб ещё один жид сдох!
— Алло! Ваша «Память» утверждает, что жиды продали Россию. Где я могу получить свою долю?
В начале 50-х годов газеты нагнетали юдофобию. Василий Ардаматский опубликовал фельетон «Пиня из Жмеринки», утверждавший, что все евреи жулики и подонки. Кстати, не только писатели-русские, но и многие писатели-евреи продолжали подавать руку Ардаматскому.
Я вспоминаю начало 53-го года. Через несколько месяцев должен был родиться мой сын. Мы с женой сели в троллейбус, вслед за нами вошёл, видимо, очень начитанный человек и стал близко к тексту фельетона Ардаматского говорить, что он думает о евреях. Троллейбус молчал. Решив, что в его высказываниях не хватает конкретности, разоблачитель испытующе оглядел всех и остановил взгляд на моей жене — по матери она русская, по отцу запорожская казачка. «Из-за них невозможно в троллейбусе проехать! Тебе что, пешком лень пройти? А ну, вали отсюда!» — и он стал выталкивать мою жену в двери. Человек был высоким и, возможно, сильным, и я не знаю, как это получилось, но я ударом ноги вышиб его из троллейбуса. Народ продолжал молчать. Водитель захлопнул двери, и мы поехали дальше.
Академик Ландау вёл семинар. В нём работали лучшие физики-теоретики страны. Однажды случился казус. Ландау получил из аудитории записку: «В ваших расчётах ошибка». Не привыкший выбирать выражения, Ландау спросил: «Какой говнюк это написал?» Никто не ответил. Ландау возмутился: «Значит, это не только говнюк, но и трус». Тогда откуда-то сзади поднялся мальчик лет двенадцати и сказал: «Это написал я». Странный поворот дела смутил Ландау лишь на мгновенье: «Показывай». Несколько минут мальчик писал на доске. Несколько минут Ландау изучал написанное. Потом повернулся к аудитории и сказал: «Оказывается, это не он, а все мы говнюки. Уходите вы мне сегодня не интересны. Я буду разговаривать с этим мальчиком».
Задав несколько вопросов из «Ландау-минимума», мэтр сказал: «Тебе нечего делать в школе. Твоё место в Институте теоретической физики».
Директор института заявил, что он не может принять абитуриента без среднего образования. За несколько месяцев шестиклассник сдал необходимые экзамены и получил аттестат. Но директор не сдавался: у мальчика был недостаток куда более серьёзный — пятый пункт.
«Этого директора надо снимать!» — сказал Ландау, и группа физиков потребовала увольнения директора. С ведущими физиками не стали ссориться из-за какого-то чиновника, его сняли, и мальчик поступил в институт. В двадцать четыре года он был уже доктором наук, а потом — самым молодым членом-корреспондентом АН СССР.
Сидит еврей на пепелище. Проходит мимо знакомый:
— И это твой дом?
Еврей кивает.
— И это твоя жена?
Еврей кивает.
— И это твои дети?
Еврей кивает.
— Ну, а вообще как жизнь?
Писатель Л. говорит: «Главная угроза России — смешанные браки, потому что в результате рождаются и´х дети».
В Баку много богатых людей. Пассионарному восточному человеку трудно смириться с нищенской зарплатой. Как пьянство и разгильдяйство есть форма русской забастовки, так коррупция и неортодоксальная хозяйственная деятельность — форма закавказского протеста против «экономной экономики».
Я бывал в гостях у доцента одного из бакинских вузов. Роскошь этого дома поразила меня, московского профессора. Бакинцы объясняли, что это всё благодаря вступительным экзаменам. А есть в Баку целый район трущоб, лачуги сделаны из чего аллах послал: деревянной тары, старых матрацев, пластмассовых коробок, грязь и нищета. Большинство народа живёт здесь нелегально. Они и «еразы» (ереванские азербайджанцы), доведённые до последней черты отчаяния, составили армию погромщиков в начале 1990 года.
Когда они закончили своё дело — частью вырезали, частью выгнали армян, — в Баку, стреляя на ходу, вошли части регулярной армии укреплять пошатнувшийся строй. В тугой узел связаны судьбы азербайджанцев, армян, русских. Как-то развяжется этот узел?
До сих пор в республиках Средней Азии поют песни, в которых проклинается «свинья Скобелев», присоединивший эти земли к России. Сделал это Скобелев после того, как сюда проникли русские купцы. Вторично присоединял Восток Фрунзе, «борясь с басмачами», и никакой экономической базы под это уже не подводилось.
Семён Вайман в молодости преподавал в Ташкенте. Студенты поначалу отнеслись к нему недружелюбно. Когда же он написал на доске свою фамилию, все рассмеялись и враждебность исчезла. Староста объяснил: «Вы наш. Вай — значит „ой“, ман — „я“.» На экзамен студенты принесли большое блюдо с пловом, огромный фарфоровый чайник и конфеты-подушечки. Молодой преподаватель был смущён и пошёл к ректору. Тот вбежал в аудиторию с криком: «Какое безобразие! Как вы смеете?! Исключу!» — а потом подошёл к блюду, запустил сложенную лодочкой ладонь в плов, прожевал и сказал: «Вы хорошо подготовились к экзамену и, безусловно, заслуживаете отличных отметок».
Нам трудно понять и принять национальное сознание среднеазиатских народов. Когда узбек сталкивается с какой-то проблемой, он прежде всего узнаёт, из каких мест тот начальник, от которого зависит решение вопроса. Если это земляк — дело в шляпе. Если нет — нужно найти знакомого из тех мест и послать его к этому начальнику.
Вайман присутствовал однажды в кабинете ректора, когда тот отчитывал молодого преподавателя. Тот, склонив голову, почтительно слушал. Тон становился всё более угрожающим, речь пошла уже о санкциях. Тогда молодой человек, так же потупясь, что-то тихо сказал по-узбекски, и ректор затих, и отпустил провинившегося.
Какие же сакраметальные слова сказал этот человек? «Муаллим (учитель), моя бабушка жила на одной улице с вашей бабушкой».
Выступает чукча на Верховном Совете: «Прошу осудить дом Романовых за то, что Аляску они продали, а Чукотку — нет».
В этот маленький прибалтийский городок поезд пришёл поздним вечером. Пожилой человек с орденом Отечественной войны на груди и с чемоданом в руках сошёл на платформу. Когда-то он воевал в этих местах, а сейчас приехал в отпуск. Человек отправился искать пристанища. Зашёл в гостиницу: мест нет и не будет. В дом никто не пустит. Уже настала ночь. С моря повеяло прохладой. Человек бесцельно ходил по городу, наконец набрёл на Вечный огонь и всю ночь просидел на чемодане, греясь у этого огня.
Оптимисты в Прибалтике изучают местный язык, пессимисты — карту Сибири, а реалисты — автомат Калашникова.
После чёрного воскресенья в Вильнюсе 13 января 1991 года, к которому оказался причастен секретарь ЦК партии Литвы на платформе КПСС Швед, известные пушкинские стихи стали читать так:
После событий в Вильнюсе кинорежиссёр Тенгиз Абуладзе направил президенту СССР письмо: «Дорога, на которую вы свернули вместе с чёрными полковниками, ведёт в ад. Опомнитесь!»
В Москве на площади Восстания пятнадцать флагштоков — для каждой республики. 1 мая 1991 года на них развевались флаги всех цветов радуги.
Грицько и Иван гнали волов по степи. Грицько попросил:
— Иван, отдай мне волов за двадцать рублей!
— Самому нужны.
— Отдай, что хочешь сделаю!
— Съешь дерьмо — отдам.
Иван съел, получил волов, а Грицько приуныл.
— Ну как я теперь без волов, отдай, что хочешь проси!
— Съешь дерьмо, отдам!
Съел Грицько дерьмо, вернул своих волов, всё вернулось на круги своя, гонят волов по степи. Говорит Грицько:
— И зачем мы дерьма наелись?
Путник сбился с дороги, долго кружил по лесу и вдруг увидел человека. «Скажи мне, как выйти из леса?» — обрадовался он. «Я тоже заблудился, — ответил встречный, — и знаю только то, что сейчас мы на неверном пути. Давай искать вместе».
Мудрый человек, рассказывавший эту притчу, объяснял её так: «Подобно этим двоим, мы знаем, что сбились с пути и найти его можем только вместе».
Когда на твоих глазах гибнет твоя страна, любовь к ней становится тревогой, тоской, обожанием сына больного отца или матери.
Ликвидируется Советский Союз — тюрьма народов, но некоторые народы попадают под домашний арест.
Боги разгневались на Вавилон. Дети перестали слушаться родителей и каждый хочет написать книгу.
Некоторые полагают, что у тоталитарной и у демократической культур разные модели развития. Это неверно. У культуры, как и у живого существа, может быть только одна модель развития. Жизнь есть саморазвитие белка путём обмена веществ. Культура — саморазвитие духа путём обмена духовных ценностей. Иное дело, что в райских условиях Крыма жизнь бьёт ключом, а в пустыне или во льдах Антарктиды её признаки трудноразличимы. Культура тоже может свободно развиваться в условиях демократии и полусуществовать при тоталитаризме.
Академик Лысенко отрицал значение генного кода и утверждал, что развитие организма определяется исключительно средой. Полагать, что культура полностью зависит от окружающей реальности, — значит, быть лысенковцем в теории культуры. Реальность может уничтожить культуру, замедлить или убыстрить её развитие, но не может быть её двигателем. Взаимодействие генного кода культуры с историческими обстоятельствами эпохи определяет вид и направление изменения мыслительного материала культуры. Код культуры есть концептуально обработанный и спрессованный опыт народа. Этот код — набор порождающих факторов, матрица, хромосомный набор духовности культуры, определяющий национальный характер тех ценностей, которые она вносит в общечеловеческую сокровищницу.
Этот код не сводится к традиции. Он находится на порождающем уровне, он — духовная парадигма, определяющая архетип культуры. Например, одну и ту же русскую идею мировой справедливости и совершенства развивали как Достоевский и Толстой, призывавшие к непротивлению злу насилием и к внутреннему самосовершенствованию, так и их «клоповоняющий» антипод Чернышевский, во имя совершенства и справедливости звавший Русь к топору; как Флоренский, стремившийся к социальному умиротворению и духовному очищению людей, так и рядовой охранник ГУЛага, стрелявший в затылок Флоренскому, полагая, что устраняет очередного врага всеобщего счастья.
При всём различии исходят из единой духовной парадигмы и наследующий традицию Чернышевского красноармеец, который «хату покинул, пошёл воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать», и наследующий толстовскую традицию непротивления злу доктор Живаго. Духовная парадигма всеохватно влияет на данную культуру. Воплощение этой парадигмы можно найти и в произведениях разных направлений русской литературы, и в литературе русского зарубежья. Внутри общей парадигмы развиваются разные традиции и разные художественные концепции. Только антикультура (вроде драматургии Сурова и Софронова) выламывается из парадигмы культуры. Носители лживых концепций, люди антикультуры выполняют роль охранителей тоталитаризма даже тогда, когда в самом тоталитаризме появилась трещина. Пастернак, выживший в эпоху сталинизма, был сломлен в оттепель, ибо оттепель была либерализацией тоталитаризма, а не демократизацией общества.
Не только председатель КГБ Семичастный, сравнивший поэта со свиньёй, но и добрых два десятка писателей распинали Пастернака. Специально обученные слоны помогают в охоте на слонов. Писатели убивали своего собрата. Это тканевая несовместимость культуры и антикультуры. Антикультура, вводимая в культуру, действует как разрушительный вирус на организм. При тоталитаризме представителем антикультуры в сознании писателя становится его внутренний редактор. А извне это дополняется издательским типовым договором, который расторгается, если автор сопротивляется редакторскому произволу. Договор наделяет редактора и цензора властью, которой сам господь бог не имеет над художником. Это давление завершалось возможностью прямого устранения художника из жизни, что и произошло, например, с Мандельштамом или Клюевым.
Если только зерно не перемолото, оно может попасть либо на хорошую, благодатную, либо — на плохую, бедную почву. При тоталитаризме культура либо перемалывается в утилитарно-пропагандистскую служанку политики, что стало с Маяковским или Николаем Погодиным; либо ценой трагедии личной судьбы творца мощно пробивается через асфальт тоталитаризма к солнцу человечества, пример чего дали Пастернак, Ахматова, Цветаева, Булгаков, Платонов и другие; либо живёт, по словам Олеши, как «обломок атлета» в творческой судьбе Светлова или Николая Глазкова.
И современная духовная деятельность всё ещё представляет те четыре типа, которые характерны для тоталитарной культуры: 1) антикультура, вирусом проникающая в культуру (Бондарев образца 80-х годов, Пикуль); 2) утилитарно-пропагандистская культура на службе политики (Юлиан Семёнов, Шатров); 3) искалеченная культура («обломки атлетов») — Шаламов, Ямпольский; 4) общечеловеческие ценности — Гроссман, Домбровский.
Лев Толстой и идейно подкованный охранник ГУЛага опирались на разные традиции, но исходили из единой культурной парадигмы — развивать идею до беспредела, истово устремляться к справедливости: «Во всём мне хочется дойти до самой сути…», или — «Коль рубить, так уж сплеча». Эта парадигма обрекла Россию на штурм Зимнего. На вопрос, нужно ли было брать Зимний, Наум Коржавин ответил: «Не знаю, но знаю, что сегодня его некому отдавать». Случилось то, что закладывалось в русской культуре «Путешествием из Петербурга в Москву» Радищева, «Дубровским» Пушкина, поэзией декабристов, «Былым и думами» Герцена, стихотворениями и поэмами Некрасова. Истоки трагедии тоталитаризма — в истовой и самоотреченной устремлённости русской культуры к благородной идее справедливости и совершенства. И в этом смысле, при всей вариативности развития истории, её вектор был определён и амплитуда возможных отклонений была небольшой.
И Ленин, и либералы высказывались за принцип партийности литературы (сам этот термин впервые появился в либеральном журнале начала века «Северные цветы»). Другими словами, русская культура могла вступить в «классово-партийную», социально-утилитарную стадию своего развития или либеральным, или большевистским путём. Троцкий утверждал вульгарный социологизм, подменяющий эстетические критерии политическими. Эти принципы нашли своё продолжение в сталинском политическом прагматизме в культуре. Такое развитие эстетических принципов обусловлено парадигмой отечественной культуры и было чревато выпадением нашей культуры из человечества.
Тоталитарность — это всегда выламывание из человечества. Железный занавес в политике имеет свой аналог в культуре — подмену общечеловеческих ценностей классовыми. Железный занавес и отказ от общечеловеческих ценностей — это взаимные условия тоталитаризма. Сейчас мы вышли из утилитарно-политической стадии развития нашей культуры. Её парадигма — устремлённость к социальной справедливости и к совершенству, — остаётся прежней. Однако внутри этой парадигмы происходит переориентация на иные традиции. Это не новая модель развития культуры, а новая стадия её развития, возвращающая нас с обретённым нами бесценным трагическим опытом к человечеству.
В Америке эмигранты из России считают человеком хорошего вкуса того, кому нравится роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба».
Владимир Войнович приехал на Запад и надеялся получить деньги от «Имкапресс» за издание по всему мира его «Чонкина». Но оказалось, что получить свой законный гонорар не так просто, переписка с издательством затянулась, наконец что-то ему отдали, что-то — нет. И в этой ситуации в мюнхенской квартире Войновича раздался звонок из Нью-Йорка. Звонил журналист, знакомый ещё по Москве:
— Здравствуй, старик. У тебя есть карандаш и бумага? Возьми, пожалуйста. У меня к тебе поручение от Александра Исаевича. Пиши: «Не гоже русскому писателю слишком много думать о деньгах. Александр Солженицын».
— Старик, у тебя карандаш и бумага есть? Пиши ответ: «А иди ты на х… Войнович».
— Вы член Союза кинематографистов? Я знаю там Смирнова, он до последнего времени был секретарём Союза. Он имеет какое-либо отношение к писателю Сергею Смирнову?
— Да, он сын Сергея Сергеевича.
— А Сергей Смирнов человек отрицательный. Участвовал в истории с Пастернаком, вёл всю кампанию в Московской организации.
— Да, он виноват. Но у него есть и заслуги. Он способствовал реабилитации героев Брестской крепости.
На закате Римской империи в моду вошла мистика. Это случилось и с нами. Поэтому героями многочисленных анекдотов стали психотерапевт Кашпировский и экстрасенс Чумак.
Сталин выступает перед аудиторией: «После телесеанса доктора Кашпировского у меня исчезли трупные пятна и рассосался шов от вскрытия, и вот, как видите, живу!»
У Полозкова после телесеанса Кашпировского выросли сталинские усы.
Белинский, Добролюбов, Чернышевский похожи на воспитанников одного детского сада. На них грех проповеди насилия. Можно ли быть революционером и демократом одновременно? Сахаров дал удивительное определение: интеллигент — это человек, который отрицает насилие. Были ли они революционными демократами и интеллигентами?
Счастье интеллигента начинается с того, что он может себе позволить видеть ужас нашей реальности, не заставляя себя думать, что это частные недостатки нашего прекрасного общества, движущегося в ещё более светлое будущее. Возможность реально видеть реальность — путь к устойчивой духовной жизни.
Светлов говорил: «Многие молодые писатели хотят не писать, а печататься».
Наум Коржавин сказал: «Поэт лицо частное. Он принадлежит только богу. Поэт должен числиться по России».
Николай Козырев называл икону окном в космос.
Вдова Александра Меня получила соболезнования со всего мира, в том числе от ряда высоких лиц. Ни наша церковь, ни наш президент не выразили по поводу этой утраты никаких чувств. Когда Александру Невзорову на помойке прострелили подмышку, Михаил Сергеевич высказал ему свои соболезнования, переданные по Центральному телевидению, за что через полгода Невзоров отблагодарил его, обвинив в предательстве Родины за недостаточную заботу о развитии военно-атомного потенциала страны.
Было бы противоестественно, если бы Союз писателей, Академия наук, экономика, сельское хозяйство и так далее были бы разрушены, а церковь нет. В церкви — коррупция, взятки при получении званий и должностей, многие священнослужители служили одновременно в другой организации. Бывший председатель Совета по делам религий Харченко говорил: «Ни одна кандидатура епископа, тем более члена Священного синода не проходила без утверждения ЦК КПСС и КГБ».
Сегодня возникло кликушество вокруг церкви и религии. Да, религия даёт людям нравственную опору. Да, религия подвергалась жестоким гонениям. Да, с крушением коммунистической идеологии религиозное мировоззрение особенно необходимо. Однако: многое в новом приливе религиозности от моды, от нового карьеризма внутри новых структур власти. А среди служителей церкви хватает таких, которые более преданны бывшей площади Дзержинского, нежели Богу.
Урок русского языка в американской школе. Учитель спрашивает:
— Где в предложении «Сегодня в наш ларёк опять не завезли пива» следует поставить артикль «бля»?
— Перед словом «ларёк»!
— Перед словом «опять»?
— Ребята, запомните, в современном русском языке артикль «бля» пишется перед каждым словом.
Мы переживаем религиозный бум. Открываются новые церкви. Не хватает священников. Рукоположили в священники тракториста, так он сказал в проповеди: «И вот Христос, бля, учил…»
Одно из моих первых художественных впечатлений — плакат. На нём поп, гребущий под себя. И подпись:
Между тем сейчас мы переживаем такой упадок нравственности, что впору повторить слова Вольтера: если бы бога не было, его необходимо было бы выдумать.
В юности Пастернак был в Марбурге у знаменитого философа Когена. Коген хотел оставить Пастернака своим аспирантом. Это не состоялось, как не состоялась и музыкальная карьера, предложенная ему знаменитым композитором. Пастернак стал великим поэтом. Говорят, в Марбурге есть улица Бориса Пастернака. Так ли это, я не знаю, но знаю, что та улица в Переделкине, на которой стоит дача Пастернака — ныне дом-музей — носит имя Павленко.
Непереводимые выражения русского языка: «подселенка за выездом», «правофланговые пятилетки», «писатели-автоматчики», «даёшь!», «переходящее знамя», «обгоним и перегоним передовые страны», «наплевизм», «ударник коммунистического труда», «победитель соцсоревнования», «навстречу съезду», «коммуналка», «колхозы», «маяки будущего», «красная доска», «эпохальный слёт», «исторический съезд», «ограниченный контингент оказал братскую помощь соседнему народу», «совместное патрулирование».
— Что такое «встречный план»?
— Например, ты мне говоришь: «Давай сегодня два раза». Я отвечаю: «Давай четыре». При этом мы оба знаем, что больше одного всё равно не получится.
С отменой цензуры многое в нашем искусстве рухнуло. Актуальнейший и яркий театр на Таганке долго жил на аллюзиях и изящных фигах в кармане. В эпоху гласности аллюзии перестали играть конструктивно-художественную роль, и театр, потеряв и свою манеру, и свою остроту.
Поэт Алексей Марков родился на Ставропольщине. В начале 30-х годов там разразился голод. Заградотряды не выпускали никого из вымирающих деревень. Уже были съедены все кошки и собаки. Семья Марковых мучительно умирала. Бабушка, дедушка, мать, дети — всего тринадцать человек — спали, когда отец протопил печь и закрыл задвижку. Все тринадцать никогда не проснулись. Алексей остался жив, — отец отправил его ночевать к родне.
После XX съезда Марков написал об этом поэму. Её принял к печати «Новый мир», и Твардовский, чтобы избежать цензурных проволок, показал её Хрущёву. Тот с публикацией согласился, но попросил снять эпизод: умирающие от голода дети лежат на дороге, а коммунисты, перешагивая через них, идут в спецстоловую. Твардовский спросил: «Разве это не правда?» — «Правда, — ответил Хрущёв, но это скомпрометирует партию, и я должен буду покинуть её». — «Но ведь это значит кастрировать поэму…» Поэма напечатана не была.
В начале перестройки на встрече писателей и историков Академии общественных наук Алексей Марков рассказал; судьбе своей семьи и своей поэмы. Присутствовавшая на встрече Раиса Максимовна Горбачёва в перерыве сочувственно заговорила с поэтом, рассказав, что такая же судьба постигла некоторых членов семьи Михаила Сергеевича, и пообещала содействие в публикации. Поэму принял к печати журнал «Молодая гвардия».
Каково же было разочарование Маркова, когда в тексте напечатанной поэмы он не обнаружил эпизода со спецстоловой. Марков возмутился: «Без этого я мог опубликовать поэму ещё тридцать лет назад!» Главный редактор ему сказала: «Старик, они там сверху разрешают, а завтра всё может измениться, а отвечать придётся мне».
Кинорежиссёр Алексей Герман предположил, как Невзоров представил бы в передаче «600 секунд» роман Достоевского «Преступление и наказание»:
— Ты зачем старушку убил?
— Бабки были нужны.
Не думай.
Думаешь — не говори.
Думаешь и говоришь — не пиши.
Думаешь, говоришь и пишешь — не подписывай.
Думаешь, говоришь, пишешь и подписываешь — не удивляйся.
Некоторые советские писатели написали много больше, чем прочитали.
Философ Мераб Мамардашвили говорил: «У нас произошла антропологическая катастрофа. У истоков нашего духовного одичания обрыв цивилизованных нитей, утрата цивилизованных основ бытия. Общество в беде, и процесс может оказаться необратимым. Это внушает мне ужас. За этим стоит какой-то общий закон. Тщетно пытаюсь его найти».
Мераб Мамардашвили говорил: «Если грузинский народ выберет Гамсахурдия, я отрекусь от своего народа».
О смерти Мераба Мамардашвили, случившейся в конце 1990 года, рассказывают так. Он летел из Тбилиси в Москву. В аэропорту к нему подошли клевреты Гамсахурдия и предъявили ему обвинение в отсутствии патриотизма, выражающегося, по их убеждению, в поддержке Гамсахурдия. С Мамардашвили случился сердечный приступ, и тут же, в аэропорту, он скончался. Две недели Союз писателей Грузии молчал и выразил соболезнование, лишь получив разрешение республиканских властей.
Мировоззрение советского человека Сталин определял как диалектический и исторический материализм. По этому поводу шутили: «Чем отличается диамат от мата? Все знают мат, но делают вид, что не знают. Никто не знает диамат, но все делают вид, что знают».
Сейчас полузнание диамата заменяют наспех приобретённым полузнанием Библии.
Культурный обмен: мы им Солженицына, Ростроповича, Синявского — они нам прах Шаляпина.
В Грузии находится знаменитая палочка Чарли Чаплина. Он подарил её Калатозову.
Министр культуры СССР Губенко продолжает играть в театре. Когда в роли Бориса Годунова он произнёс: «Достиг я высшей власти…» — в зале раздался смех.
Культура по своей природе диалогична. Она ведёт вечный диалог с читателем, слушателем, зрителем. В этом диалоге художественные произведения не только рождаются, но и живут, обретают смысл и свой социальный статус. Изменения читателя ведут к изменению литературы, и не только меняется та литература, которая рождается, но и та, которая уже существует. Её содержание меняется в свете нового жизненного опыта читателей. «Свежими и нынешними очами» он прочитывает литературные тексты и находит в них иные, нежели ранее, смысл и ценность. Этот закон эстетики особенно внятно проявляет себя в переломные эпохи, когда резко меняется жизненный опыт людей. Другими словами, наше переломное время сказалось не только на социальном статусе и рейтинге литературных произведений, но и на современном состоянии литературного процесса.
Каково же это состояние? Отечественная литература, все её основные направления претерпели крах. Речь идёт о направлениях в целом, о ложности их художественных концепций мира, что не исключает художественной значимости отдельных произведений, принадлежащих данному направлению, создаваемых чаще всего ценой отхода писателя от концепции данного направления. Примером тому взаимоотношения Виктора Астафьева с деревенской прозой, к которой он примыкает, но не полно совпадает с её концепциями. Нас же здесь интересует, какие типы художественных концепций мира предлагает нам современная литература.
Литература светлого настоящего и будущего, или, другими словами, литература социалистического реализма, ушла из поля читательского внимания. Кризис самой идеи построения коммунизма лишил литературу социалистического реализма идеологического основания и целей. Одного «Архипелага ГУЛага» достаточно, чтобы все произведения, прославляющие или дающие в розовом свете нашу жизнь, обнаружили свою лживость и несостоятельность.
Новейшей модификацией этого направления стала национал-большевистская, шовинистическо-имперская литература. В государственно-патриотической форме это направление представлено творчеством Проханова, славившего экспорт насилия и вторжение советских войск в Афганистан. Антисемитскую форму этого направления можно найти во многих произведениях, публикуемых журналом «Молодая гвардия» и «Наш современник». Крах этого направления отчётливо виден на историческом фоне пламени, дважды, в 1934-м и в 1945 году, горевшего рейхстага. И как бы ни развивалось это направление, исторически оно уже доказало свою несостоятельность и чуждость мировой культуре.
Вас побрить? Одно из литературных направлений проповедовало гуманный социализм. Его человеческое лицо создавалось за счёт грима: с лица социализма сбривались сталинские усы и приклеивалась ленинская бородка. Именно по этой схеме и создавались пьесы Михаила Шатрова, таковы и многие пьесы Виктора Розова. Один из молодых его героев крушит окружающую мещанскую обстановку в доме человека, замешанного в насильственных действиях, снятой со стены отцовской буденновской шашкой.
Это направление художественными средствами вынуждено было решать политические проблемы, когда другие средства были закрыты. Писатели делали макияж на лице казарменного социализма. Шатров давал либеральную по тем временам трактовку нашей истории, трактовку, способную и удовлетворить, и просветить высшее начальство. Многие зрители восторгались тем, что намёком дан Троцкий, и это уже воспринималось как открытие, или намёком говорилось, что Сталин был не совсем хорошим, или в случае невероятной смелости — совсем нехорошим. Это воспринималось с восторгом нашей полузадавленной интеллигенцией. Сегодня такие временно прогрессивные произведения из полуправдивых и умеренно привлекательных превратились в ложные. Короток был век их триумфа.
Деревенской прозе уделяли восторженное внимание и критика, и издательства, и переводчики. Эта литература имела серьёзные завоевания, например, «Привычное дело» Василия Белова, «Живи и помни», «Прощание с Матёрой» Распутина. Ещё до того, как опустели полки продовольственных магазинов, до того, как партия стала срочно сооружать очередную вавилонскую башню — Продовольственную программу, писатели-деревенщики смело осудили тогда ещё не подсудные коллективизацию и раскулачивание и заговорили о неблагополучии в деревне. Эта социальная смелость деревенской прозы обусловила её художественные достижения. Однако сама идеология деревенской литературы потерпела крах.
Писатели-деревенщики стали отрицать городскую культуру, утверждать, что в обществе всё пришло в запустение, а город прогнил, но есть в этой пустыне духа оазис — деревня. В ней истинная жизнь, потому что сохранились нравственно-духовные основы бытия народа. Согласно этому литературному направлению, крестьянин — единственный истинный представитель народа, единственный носитель идеалов, деревня даёт основу для всеобщего национального возрождения страны.
Деревенская литература смело показала бесчеловечность сталинской аграрной политики, разорившей деревню. Деревенщики исходили при этом из общечеловеческих идеалов, которые только и плодотворны в искусстве. Патриархальность крестьянина утверждалась ими как высшая нравственная ценность и идеал. Однако вскоре общечеловеческая точка зрения была вытеснена узкоклассовой — крестьянской. Сельская жизнь перестала измеряться общечеловеческим, как это было в первом периоде развития деревенской прозы, а всё человеческое стало измеряться крестьянским. Взамен сталинской пролетарской партийности писатели-деревенщики обрели не менее узкую — крестьянскую, и сразу единый добрый мир превратился во враждебный, полный опасностей: иноверцы, инородцы, рок-музыка, модернизм, эротика, Запад. И стали писатели смотреть на этот мир очами отчаяния и муки, ненавидя многое в этом мире и воображая ненависть мира к себе. Так возникла иллюзорная идея русофобии, идея объективно имперская, реваншистская, сталинистская, построенная по превратной закольцованной схеме: я всех вас ненавижу — значит, вы ненавидите меня, а поскольку вы меня ненавидите, я ненавижу вас и готов за себя постоять и вас уничтожить. Самая главная незадача деревенской литературы — её герой, воспеваемый и утверждаемый ею, давно уже не патриархальный крестьянин и даже вообще не крестьянин, а Люмпен-крестьянин. Плодоносившая ветвь нашей литературы — деревенская проза — высохла, потому что не может быть идеалом крестьянин, превращённый раскулачиванием, коллективизацией и десятилетиями несвободного труда в люмпен-крестьянина, не способного прокормить свой народ. Люмпен-крестьянин сегодня не хочет взять землю, завидует новому фермеру и живёт по формуле: казалось бы, какое мне дело, что у соседа корова сдохла, а всё-таки приятно. Для воспитанного на раскулачивании сознания нестерпимо, чтобы кто-то выбивался из всеобщей нищеты. А уж если кто-то осмелится работать по-настоящему — родная деревня, неровен час, со свету сживёт. Для люмпен-крестьянина зажиточный крестьянин — это какой-то чужой и сомнительный человек. Можно ли такого люмпен-крестьянина, забывшего и землю, и бога, выдавать за идеал? Он не может быть героем великой литературы.
Ещё одно направление русской словесности — люмпен-интеллигентская литература. Люмпен-интеллигент — человек с нахватанной культурой, знающий кое-что кое о чём, не имеющий философического взгляда на мир, не чувствующий за него личной ответственности и привыкший мыслить свободно в рамках осторожного фрондёрства. Профессионально люмпен-интеллигент вооружён скопированной у истинных формой, что придаёт его творчеству некоторую убедительность. Однако ни развить, ни применить эту форму к реальным проблемам бытия ему не дано. Его сознание пусто. Люмпен-интеллигентскую литературу создают художники, овладевшие формой, прекрасной культурной традицией, но не знающие, что сказать людям. Изысканную форму они используют для выразительно-образной передачи высокохудожественных мыслей о чепухе. Часто это бывает у современных поэтов, хорошо владеющих стихотворной техникой, но лишённых культурно-философского потенциала для осмысления современности. Иногда это проявляется и в высокохудожественной прозе ни о чем, выдвигающей в качестве героя собственное альтер-эго, человека пустого, слабовольного, мелкого шкодника, способного «ухватить, что плохо лежит», но не способного на любовь, не умеющего ни дать женщине счастья, ни стать счастливым самому. Такова, например, проза Михаила Рощина. Люмпен-интеллигент не может быть ни героем, ни творцом высокой литературы.
Неокритический реализм Каледина и подобных ему разоблачителей «свинцовых мерзостей» нашей армейской, кладбищенской и общегородской жизни — это бытописательство типа Помяловского, только с меньшей, чем у него, литературной культурой и меньшими исходными литературными способностями. К сожалению, многое из «лагерной» литературы находится также на уровне такого бытописательства и лишено философически-художественного величия.
Большую роль стала играть литература ГУЛага, внёсшая в культуру огромный трагический жизненный опыт. Эта литература, конечно, останется в истории культуры, особенно в таких высших своих проявлениях, как Солженицын и Шаламов.
Однако вершины русской и мировой литературы «Война и мир», «Преступление и наказание», «Мастер и Маргарита» позади нас и, надеюсь и верую, — впереди. Платонов и Булгаков, Цветаева и Ахматова дают уверенность в великой будущности нашей литературы. Уникальный трагический жизненный опыт, который в страданиях обрела наша интеллигенция, и великие традиции нашей художественной культуры не могут не привести к великому созидательному акту сотворения нового художественного мира, к созданию истинных шедевров мировой классики.
Как бы ни пошёл исторический процесс и какие бы откаты ни были, страна, имеющая огромный потенциал, исторически выйдет из этого кризиса. Политическая и экономическая ситуация имеет дальние перспективы выхода на большие просторы. Духовная же ситуация уже сегодня такова, что уже завтра можно ожидать высоких духовных взлётов культуры нашей страны. Художественные и философские достижения ожидают нас в ближайшем времени. Таков мой прогноз.
«Тяжкий млат, дробя стекло, куёт булат». В нашей стране страшная тоталитарная сила «дробила» интеллигентов, превращая одних в доносчиков, других в пьяниц, третьих в конформистов. Однако в некоторых выковывала глубинное художественное сознание, сочетающееся с огромным жизненным опытом. Эта часть нашей интеллигенции замечательно проявилась за рубежом (Солженицын, Синявский, Войнович, Аксёнов и другие) и у нас (Фазиль Искандер, Василий Гроссман и другие). Однако до сих пор существовало в нашей литературе обобщение частностей нашего бытия. Редко поднималась наша литература в последние десятилетия на философический уровень, редко имела ясный социальный идеал. Всё хорошее в нашей литературе рождалось как нечто критическое, противостоящее тому, что есть. Это нормально. Только так в тоталитарном обществе и возможно рождение культурных ценностей. Однако простое отрицание, простая критика существующего ещё не даёт выход к высшим литературным ценностям. Высшие ценности появляются, когда литература обретает философическое видение мира и ориентируется на внятный нравственный идеал. Что толку, если бы Толстой и Достоевский просто говорили о мерзостях жизни — были бы они Помяловскими. Но это не мировой уровень. Они же дали концепцию непротивления злу насилием, внутреннего самосовершенствования личности, утверждали, что насилием можно только разрушать, а преобразовать следует прежде всего самих себя.
Эта простая, ясная и гениальная концепция. Она была своевременна. Она предугадала XX век, и, если бы к ней прислушались, она предотвратила бы все ошибки и бедствия нашего века. Сегодня она помогает их понять и преодолеть. Такого масштаба концепции, охватывающей нашу эпоху и уходящей в будущее, нам сейчас не хватает. И когда она появится, у нас будет вновь великая литература. Она в пути, и гарантия тому великая традиция русской литературы и великий жизненный опыт нашей интеллигенции, обретённый не только в лагерях, но и на кухне, и в очередях, и на работе.
Нельзя смотреть в будущее затылком.
Жаль только, жить в эту пору прекрасную Уж не придётся ни мне, ни тебе.
Мережковский говорил, что первые христиане не выдержали бы испытаний, загляни они в курс истории церкви. А на что были бы способны в царское время несгибаемые большевики, загляни они в «Краткий курс истории партии»?
Природа исключает достоверное предсказание. Свидетельство тому — принцип неопределённости Гейзенберга. С этим эффектом столкнулся и Винер: оказалось невозможным одновременно определить и скорость, и местонахождение самолёта. Философски это строго отделяет категорию возможности от действительности. Сама вселенная позаботилась о размежевании этих категорий.
Лев Гумилёв заметил: предсказать, во что выльется современный процесс, невозможно, ещё не совершены все те поступки, которые определят будущее.
В нашей стране предсказания имеют ещё одну степень сложности.
— Какое будущее нас ожидает через пять лёт?
— Неизвестно даже, какое через эти пять лет будет прошлое.
Маркс и Энгельс научно обосновывали коммунистическое будущее человечества. Ликвидируя товарно-денежные отношения, Ленин был уверен, что через десять — двадцать лет мы придём к победе коммунистического труда. Сталин утверждал: «Руководить — значит предвидеть». Как он руководил, мы знаем. Так же он и предвидел: обещал, например, воевать малой кровью и на чужой территории. Кроме этого, он открыл новый способ прогнозирования: объявить лучезарное будущее свершившимся. Так, мы к 1937 году построили социализм, и жить стало лучше, жить стало веселее. В 1960 году Хрущёв предрёк: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, который придёт к 1980 году. Сегодня прогнозы редки, да и тем никто не верит. Разве, например, можно поверить, что к 2000 году каждая советская семья будет жить в отдельной квартире?
Знать будущее нельзя, но прогнозировать с некоторой долей точности возможно, возможно и предугадывать его, как это делала Кассандра.
Есть много в мире такого, что и не снилось вашей философии.
В 1927 году Политбюро поручило группе экономистов дать прогноз первой пятилетки. В ходе работы руководитель группы Владимир Базаров, которого клеймил Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме», совершил открытие в теории прогнозирования: управляемое непредсказуемо, в этом случае можно лишь с помощью генетического подхода выявить тенденции и проблемы развития, а с помощью телеологического подхода — сформулировать желательный результат процесса и определить оптимальные условия его достижения. Исследователь определяет, что будет, если ничего не делать, к чему разумнее стремиться, и формирует оптимальное руководство к действию.
Это открытие забыли, и человечество вынуждено было совершить его вновь. В 60-х годах американцы ответили на русский спутник космической программой «Аполло». Группе специалистов поручили дать прогноз. Американские учёные пришли к тем же выводам, что и Базаров, только генетический подход был назван ими эксператорным, а телеологический — нормативным.
О проблемах будущего я разговаривал с известным футурологом Игорем Бестужевым-Ладой. Вот вкратце то, что он сказал.
В XIX веке лучшие умы Европы размышляли над тем, как установить социальную справедливость. Из теоретического наследия Маркса и Энгельса следовало, что социальную несправедливость создают классы, порождаемые собственностью и рынком. Поэтому их надо ликвидировать. Рынок следует заменить Госпланом, и несколько образованных людей распределят все товары по справедливости, а деньги заменить денежными знаками, помогающими распределять товары.
Октябрьская революция воплотила в жизнь эти отвлечённые идеи. Начался грабёж продразвёрстки, раскрестьянивание, расказачивание, национализация земли, экономическое и даже физическое уничтожение крестьян. Конфискуются две трети земли (60 млн. га). И тысячи крестьян и даже рабочих стали выступать против Советской власти.
Столкнувшись с этим, Ленин заменил продразвёрстку продналогом. Классы, деньги, рынок вернулись. Начался нэп — первая перестройка. Но в конце 20-х годов эту перестройку свернули, и установился строй, в котором мы живём по сей день и который именуют по-разному: тоталитаризм, командно-административная система, развитой социализм, реализованная утопия казарменного социализма. Его признаки: принудительный труд, принудительная идеология, иерархическая структура, зиждящиеся на насилии и страхе. Такое общество нежизнеспособно и одновременно чрезвычайно живуче. Секрет его живучести в том, что оно реализовало сказку. В мире сегодня 750 миллионов полностью или частично безработных. У нас в стране существовало всеобщее трудоустройство. Работай — не работай, зарплата будет. На сто тридцать миллионов работающих у нас двадцать восемь миллионов избыточных рабочих мест. Каждый четвёртый работник лишний, он скрытый безработный. Помимо этого, ещё восемь миллионов официально безработных. Всего реально безработных тридцать шесть миллионов. С другой стороны, от одиннадцати до восемнадцати миллионов рабочих мест незаняты. В Москве зарплата водителя автобуса много выше профессорской. Однако каждый пятый автобус стоит. Все стремятся к престижу (у нас, например, десять тысяч членов Союза писателей и сто тысяч членов творческого профсоюза).
Кроме того, у нас фиксированная зарплата, не зависящая от результатов труда, и в случае болезни оплачиваемый бюллетень. Сказка! Правда, платят нам не деньгами, а дензнаками, которые государство печатает сколько угодно. Однако об этом никто не задумывается.
Всё это не давало нам ни подняться над посредственным уровнем жизни, ни впасть в полную нищету. Общество оказывается и стабильным, и застойным.
Кризис народного хозяйства начал назревать сразу после года «великого перелома» (1929), когда по второму разу было разорено сельское хозяйство и угроблены миллионы людей. Экономику спасли подготовка к войне, война и послевоенное восстановление, ибо стимулы к труду были не нужны — всё делалось на энтузиазме.
С начала 50-х годов экономика начала разваливаться. Вторая перестройка развернулась при Хрущёве, в 1956 году, но уже в 1957-м стало ясно, что она угрожает существующей системе и новому классу — номенклатуре. Тут подоспели венгерские события, и победила номенклатура. Дыру же в нашем сознании залатали идеей развитого социализма. Но это была заплата на идеологии, а не на экономике.
Косыгинские реформы стали попыткой новой, третьей перестройки. И опять выяснилось: либо надо уходить номенклатуре, либо надо давить первые ростки демократии и экономического самодвижения. Тут подоспела Пражская весна, в Прагу ввели танки — и перестройка вновь кончилась победой бюрократии.
Наступили годы застоя. К 1979 году стало ощущаться падение нашей экономики и отставание в гонке вооружений. Было решено мириться с предполагаемыми противниками и производить четвёртую перестройку. Но вовремя подвернулся Афганистан.
Андропов попробовал предпринять пятую перестройку, но она была чисто полицейской (например, отлавливались в очередях и парикмахерских работники, покинувшие свои рабочие места).
Наконец началась шестая перестройка. Проиграв гонку вооружений, мы решили с ней покончить, но стали требовать ликвидировать СОИ. В Рейкьявике в этом было отказано — нам не верили. Свобода Восточной Европы стала нашим вкладом в строительство общеевропейского дома и аргументом в пользу доверия к нам. Внутри страны прошла безуспешная борьба с нетрудовыми доходами и с пьянством. Появился Аганбегян и предложил дать некоторую экономическую свободу предприятиям. Как только административный контроль ослабел, предприятия рванули на себя деньги, и государство вынуждено было напечатать миллиарды бумажек. Связи между предприятиями стали рваться, производительность труда падать.
Тут появился Абалкин. Он пообещал за пятнадцать месяцев справиться с положением. Однако уже через четыре месяца выяснилось, что процесса инфляции ему не остановить. Тогда пришёл Шаталин. Его программа вела к рынку и была опасна для командно-административной системы.
И сразу же начались события в Прибалтике, закончилась шестая перестройка и начался новый застой.
Все перестройки, в том числе и горбачёвскую, угробили три врага. Первый — это номенклатура (с семьями это несколько миллионов), которую перестройка лишает всего. Деваться им некуда, а они всевластны. Второй враг — теневая экономика. Большая её часть не враждебна перестройке — это серая экономика. Враждебна чёрная экономика — мафия, преступные структуры, слитые с номенклатурой. Третий, главный враг перестройки — это мы сами — деморализованное, психопатичное и озлобленное общество, которое давно уже оставили позади Сингапур, Тайвань, Южная Корея и которое стремительно перегоняет Руанда… Теперь всё зависит от борьбы сторонников администрирования и распределения, с одной стороны, и сторонников рынка и самодвижения — с другой. Экономика упёрлась в политику.
Мировое сообщество футурологов ещё в 1988 году пришло к выводу, что существует пять вариантов нашего дальнейшего развития. Вариант первый: продолжение медленного сползания в болото, медленное ухудшение из-за равновесия сил «за» и «против». К 1993 году этот процесс исчерпает себя. Однако существует 30 % вероятности, что он будет продолжаться и после 1993 года как застой.
Наиболее вероятна (60 %) диктатура. В эту ситуацию мы практически уже вошли в начале 1991 года.
Третий вариант — аналог плана Маршалла (вероятность 9 %). Наша страна не готова к этому в силу психологической инерции. (Представители голландских сельскохозяйственных фирм утверждают, что им легче внедрять свою лучшую в мире технологию в африканской глубинке, чем в подмосковном колхозе.)
Четвёртый вариант — распадение страны. Путь этот маловероятен (0,9 %), хотя бы потому, что везде стоят советские дивизии.
Наконец, несбыточный вариант (0,1 %) — какая-то правительственная программа, аналог «500 дней».
Итак, 30 %, 60 %, 9 %, 0,9 %, 0,1 %. Только чудо может нас спасти.
Однако как писал Тютчев:
Пессимист — это хорошо информированный оптимист.
Мы сегодня уже живём лучше, чем завтра.
— Что будет после 500 дней?
— Сначала девять дней, потом сорок.
Второй вариант:
— Сто дней и Ватерлоо.
— Жить плохо, но будет хуже.
— Жить так плохо, что хуже не будет.
По радио сообщают: «В Москве сейчас 12 часов дня, в Свердловске — 14, в Новосибирске — 16, в Магадане — 20…» Человек ворчит: «До какого бардака довели страну!»
На Красной площади 1952 года шепчутся два еврея: «При царе было лучше: били, но слово давали сказать!»
На Жёлтой площади 2000 года шепчутся двое русских: «При Брежневе было лучше: хоть было что есть…»
На Чёрной площади 2050 года шепчутся двое китайцев: «При Мао было лучше: хоть нас не ели…»
— Внучек, я в детстве хотел стать пожарником, твой папа — космонавтом. А кем ты хочешь стать?
— Японцем.
Выписка из дневника 1988 года: «Ни у кого нет сил вытаскивать эту огромную страну из пропасти абсурда. Трудно было туда столкнуть такую громадину. Понадобились и ложь, и насилие. Но поднять её в тысячу раз труднее. „Дайте мне точку опоры, и я переверну весь мир“, — говорил Архимед, открывший рычаг. У нас нет ни точки опоры, ни рычага, ни Архимеда — одно благородное желание — и то не у всех. И желание может быть отправным пунктом. Но как подняться? Мы оглушены ударом о дно пропасти. И как не выдохнуться через час пути, и как не успокоиться, поднявшись на первый пригорок? Ведь мы устали даже надеяться».
— Боже, как мы будем отдавать займы?
— Я не беспокоюсь, я не доживу.
Скептик смотрит на радугу и говорит: «На это у них денег хватает!»
Свиные отбивные двухтысячного года — картошка, отбитая у свиней.
На вступительном экзамене в университет профессор спрашивает абитуриента:
— Расскажите о коллективизации…
— Не знаю.
— Об индустриализации…
— Не знаю.
— О XVII съезде партии…
— Не знаю.
— Кто такой Сталин?
— Не знаю.
— Кто такой Брежнев?
— Не знаю.
— Откуда вы такой?
— Из Урюпинска.
Профессор задумался, а потом тоскливо сказал:
— А может, послать всё к такой-то матери и податься в этот Урюпинск?
Перед смертью Сталин оставил два запечатанных конверта. На первом надпись: «Вскрыть, когда в стране будет плохое положение». Конверт распечатали и обнаружили в нём записку: «Вали всё на меня. И. Сталин». Вскоре пришёл черёд и для второго конверта с надписью: «Вскрыть, когда будет совсем плохо». В конверте лежала записка: «Делай всё, как я. И. Сталин».
Перекличка в ГУЛаге 2000 года.
— Собчак!
— Я!
— Попов!
— Я!
— Афанасьев!
— Афанасьев, твою мать!!!
— Я!
— Раньше надо было молчать!
Человек сорвался в пропасть. Его друг кричит:
— Ты жив?
— Да!
— Ноги целы?
— Да!
— Руки целы?
— Да!
— Голова цела?
— Да!
— Тогда выбирайся!
— Так я же ещё лечу!
Плохой конец заранее отброшен,
Он должен, должен, должен быть хорошим.
Сижу я у культ-атташе индийского посольства господина Гангули, жду визу для поездки в Дели на конференцию. Господин Гангули говорит: «Читаю вашу прессу. Очень вы ругаете себя. Всё у вас плохо. А я знаю много хорошего. Сын одного австрийского дипломата во время игры повредил глаз. Мальчика доставили в клинику, и врач Гундарова провела операцию. Когда потом отец повёз ребёнка к лучшим врачам Америки, Германии и Франции, они в один голос сказали: „Эту операцию делал сам бог“. Мальчик видит глазом. Операция была бесплатная. На Западе такое несчастье могло бы разорить. Разве это не гуманизм? Вы лучше, чём вы о себе думаете».
У нас в стране кое-что реально самое лучшее. Прежде всего женщины — красивые, терпеливые, самоотверженные. Интеллигенция с уникальным социальным опытом. Юмор народа, помогающий выжить в труднейших условиях.
Движется поезд в светлое будущее. Его ведёт Ленин. Вдруг остановка — дальше пути нет. Ленин объявил субботник, и поезд пошёл. Поезд повёл Сталин. Снова обрыв пути. Сталин приказал расстрелять половину кондукторов и пассажиров, а остальных заставил прокладывать рельсы. Пошёл поезд. Машиниста Сталина сменил Хрущёв, и когда рельсы кончились, он приказал разбирать их сзади и укладывать впереди. Хрущёва сменил Брежнев. Когда вновь кончился путь, Брежнев приказал зашторить окна и раскачивать вагоны, чтобы пассажирам казалось, что поезд идёт. А Горбачёв сказал: да мы не в ту сторону едем, — и сменил маршрут.
Одним из признаков конца света считается массовый переход евреев в христианскую веру. По этому поводу есть анекдот:
Реплика в бане: «Добрыня Израилевич, снимите крест или наденьте штаны!»
В некоторых преданиях Сталин предстаёт как Антихрист, как знак конца света, предсказанного в Священном писании.
Я уже рассказывал предание о жандармском послании, отмечающем особую примету провокатора Джугашвили: нет пальца на одной ноге. Другое предание уточняет: у Сталина было два сросшихся пальца. Это примета Антихриста.
Новым предвестником Апокалипсиса стал Чернобыль. Библия называет имя звезды, отравившей воды, — Полынь. Чернобыль — по-украински полынь.
Бог или История уготовили человечеству реальный конец света. При этом основная система, приводящая всё к гибели, подстрахована другими столь же губительными системами.
Первая система Апокалипсиса — разобщение людей на уровне семьи, общества, народа, нации, государства, мировых сообществ. Порвалась связь не только времён, но и людей.
Вторая система Апокалипсиса — атомное оружие, которым владеют США, СССР, Англия, Франция, Китай, Индия, Пакистан, возможно, ЮАР и Израиль… Много. И все очень разные. Но даже если люди не нажмут кнопки ядерной войны, это ещё не значит, что человечество уцелеет.
Потому что есть ещё и третья, уже введённая в действие система самоуничтожения человечества, в которой кнопки уже нажаты: экология. Мировой океан, по свидетельству знаменитого Бомбара, превратился в клоаку, то же с реками, озёрами; поля, земля, воздух целых регионов отравлены. Озоновый слой, предохраняющий всё живое от ультрафиолетовых лучей, имеет дыры над Южным полюсом, и они увеличиваются, экологически опасны и ухудшение радиационного фона, и парниковый эффект. Вспомогательной по отношению к экологии «системой обеспечения» конца света стала чума XX века — СПИД, дополняемый раком и сердечно-сосудистыми болезнями. Человек оторвался от природы в питании и в образе жизни, и существование его как биологической особи поставлено под угрозу.
Таковы множественные, дополняющие друг друга системы самоистребления человечества. Трудно спастись от этих намерений Истории или Бога. Спасение в общечеловеческих усилиях.
Человечество в пограничной ситуации — между жизнью и смертью. Это и есть час истины. Согласно Достоевскому, «бытие только тогда и есть… только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие». Сколько часов или веков будет длиться это состояние — не нам знать, однако будем же ценить каждый миг нашего бытия, начавшего быть.
По новейшим данным, конец света может наступить в одной отдельно взятой стране.
Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.
Существует американский компьютерный прогноз развития нашего общества: кризис в 1993 году приведёт нашу страну к диктатуре. Обречены ли мы на новый тоталитаризм? Компьютерное прогнозирование социального развития несовершенно: результат зависит и от данных, вводимых в машину, и от заданной программы обработки этих данных. Попытка сталинизации после оттепели породила диссидентов и застой, после гласности породит баррикады и крах. Хотя, к сожалению, эти безусловные издержки пришествия нового диктатора никого не могут остановить, как угроза гибели Римской империи не предотвратила ни одного действия, приближающего эту гибель, если это действие было в чьих-либо интересах.
Экономическая и политическая организация нашего общества во многом остаётся тоталитарной: не демонтированы основные звенья ГУЛага, в стране экономический и политический кризис, а ведь именно он способствовал приходу к власти Гитлера. Кроме того, класс, заинтересованный в тоталитарной системе — номенклатура, — существует. Придя в себя после первых шагов перестройки, номенклатура обрела социальную активность и даже агрессивность. Ей есть что терять, ведь в её руках были мощные силы — КПСС, КГБ, армия, милиция. Структура общества готова не только принять нового Сталина, но и сформировать его из любого проходимца, находящегося в её гравитационном поле. При этом сталинизм столь скомпрометирован, что под его знамя сегодня не встал бы сам Сталин, разве что немудрёная Нина Андреева и её соратники. Так что, если верить марксистскому анализу, который во главу угла ставит экономические и классовые силы, тоталитаризм неизбежен, хотя и под антисталинскими, а возможно, и демократическими лозунгами.
Однако я не верю ни компьютерному анализу, ни совпадающему с ним марксистскому анализу. Они не учитывают духовные силы нашего общества, народное сознание, осмыслившее преступность сталинизма, коммунизма, тоталитаризма. Правда, пока я писал эту книгу, были сделаны первые попытки возвратить цензуру и раздались первые выстрелы в народ. И казалось, сталинизм возвращается. Однако нет! Ведь после хрущёвской оттепели никакими усилиями брежневской команды, опиравшейся на восемнадцатимиллионную бюрократию и военно-промышленный комплекс, не удалось вернуть сталинизм. После пяти лет перестройки — процесса более глубокого, чем оттепель, откат к сталинизму ещё менее возможен потому что сознание народа освободилось и просветлились.
Так кончалась эта книга, и я уже собирался отнести её в издательство… и тут грянул.
Его предсказывали, но никто не ожидал. Даже ЦРУ не сумело предупредить о нём Буша. Он был ожидаемой неожиданностью. А его исход и последствия оказались невероятны.
Я вспоминал уже слова Тютчева:
Чудо свершилось: бездарная хунта устроила бездарный путч.
«Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые…»
В конце июля, находясь в гостях на подмосковной даче Горбачёва, Джордж Буш пошутил: «В этот момент мы оба весьма озабочены тем, что ситуация всё время развивается только к лучшему».
Шеварднадзе сложил с себя полномочия министра иностранных дел СССР, предупредил, что готовится новая диктатура.
В газете «Советская Россия» опубликовано «Слово к народу», подписанное Прохановым, Распутиным и другими писателями-патриотами. В этом обращении, согласно анализу многих обозревателей, были сформулированы основные идеи путча.
Виктор Астафьев выступил против этой политической акции, направленной на сохранение неправедного строя в нашей стране. Большое гражданское мужество нужно было иметь, чтобы выступить против этого обращения, под которым стояла подпись некоторых друзей Астафьева.
Вечером 18 августа Янаев и Язов были на концерте в зале Чайковского в честь праздника авиации. Не досидев до конца, ушли. По случаю праздника хорошо выпили «за успех нашего безнадёжного дела» и начали совершать переворот.
В ночь на 19 августа президента США Буша, отдыхавшего в штате Мэн, разбудил телефонный звонок. Помощник президента по национальной безопасности Скоукрофт сообщил: «Президент Горбачёв свергнут. В Москве власть захватили консерваторы».
Над всей Россией безоблачное небо… А потом бог послал дождь и лишил путчистов возможности эффективно применить «черёмуху».
Контрреволюция, о которой говорили большевики, свершилась!
Правильным путчем идёте, товарищи!
Черчилль сказал: «Кремль — это драка бульдогов под ковром». ГКЧП — бульдоги, вылезшие из-под ковра.
В начале путча из ЦК КПСС была послана шифрограмма, обязывающая все райкомы и обкомы партии поддержать ГКЧП.
Перед переворотом путчисты дали заказ на 250 тысяч пар наручников, а в Лефортовской тюрьме был произведён ремонт.
Утром 19 августа Скоукрофт доложил Бушу: «Чёткий план действий у путчистов, отсутствует… В большинстве частей и соединений техника остаётся в казармах. Нет каких-либо признаков массовых арестов».
Отряд спецвойск «Альфа», посланный на дачу Ельцина, опоздал на двадцать минут. Президент России уехал на машине в Белый дом. По словам самих «альфовцев», они следили за Ельциным и знали о каждом его шаге, но сознательно позволили ему уехать.
Утром 19 августа, после пресс-конференции путчистов по улице шла женщина лет сорока и плакала: «Ну что же, они нас опять за дураков принимают?!»
— А я за порядок. Может, комитет установит порядок. Я за того правителя, который накормит.
— Народ должен кормить сам себя. При чём тут правитель?
Интеллигенция не была и не могла быть привлечена гэкачепистами на их сторону. Поэтому они не могли заполнить радио и телевизионные передачи ничем, кроме классической музыки.
Зиновий Гердт сказал: «Быть может, это кощунственно, но я больше никогда не смогу смотреть „Лебединое озеро“.»
В полдень в Москве уже появились листовки-обращения к гражданам России за подписью Ельцина, Хазбулатова и Силаева. Народ России призывался к неподчинению путчистам. В дальнейших своих обращениях и указах Ельцин объявил путчистов государственными преступниками, и любое исполнение их распоряжений подсудным.
В Москву введены части Кантемировской и Таманской дивизий.
Днём 19 августа Буш высказал загадочную фразу, которая облетела весь мир: «Не все перевороты бывают удачными».
Выйдя из Белого дома, Ельцин с танка обратился к народу и призвал сопротивляться ГКЧП.
Информационную блокаду, установленную путчистами, прорывают независимые демократические газетные спецвыпуски и листовки, сообщения радиостанции «Эхо Москвы» и зарубежных «голосов».
Буш срочно вылетел в Вашингтон. Он позвонил Ельцину по обычному телефону и спросил, нужно ли и поможет ли России заявление о позиции США.
— Да. Да. Да, — ответил Ельцин.
Тут же Буш сделал заявление журналистам: «Американский народ не признает новую власть».
Начало путча совпало с началом работы конгресса соотечественников. Михаил Никитович Толстой пошутил: «Как только русские люди собираются вместе, начинается революция». Это шутка разрядила напряжение, которое возникло во время торжественного открытия — один из американских русских встал и сказал, что, по поступившим из-за рубежа сведениям, Михаила Горбачёва уже нет в живых. Гость предложил почтить память президента вставанием. Часть зала встала, другая часть запротестовала.
Две женщины обратились к танкистам на Калининском:
— Зачем вы приехали? Неужели вы будете стрелять в ваших матерей и братьев?
Один солдат сидел, обхватив голову, другой огрызнулся:
— Что прикажут, то и сделаем, идите лучше к офицерскому танку!
Женщины переключились на офицеров. Те молчали, потом старший крикнул: «По машинам!» — И танки двинулись в противоположную от Белого дома сторону. Женщина усомнилась:
— А вдруг мы уйдём, а они вернутся?
В дни путча в магазинах продавались кремлёвские сосиски.
Человек лет двадцати пяти. Одет на случай непогоды в тёплую брезентовую куртку, на голове каска. За плечами небольшой вещмешок, из которого торчит термос. Сзади прикручена верёвками жёсткая пластмассовая пластина — походное сиденье.
Во время путча Мстислав Ростропович привёл в порядок свои бумаги и полетел в Москву.
В Белом доме, ожидающем атаки, к нему приставили парня с автоматом. В радиорубке парень заснул на груди у Ростроповича. Ростропович взял у него автомат и сам охранял спящего. Когда охранник Юра, не спавший две ночи, проснулся, Ростропович сказал ему: «Когда я буду спать, я тебе доверю свою виолончель».
После победы у него спросили:
— Когда вы вернётесь окончательно?
— Когда вы окончательно прогоните коммунистов.
«Президенту Геннадию Янаеву, председателю Государственного Комитета по чрезвычайному положению в СССР.
Мы рады поздравить Вас с Вашим смелым историческим деянием! Оно, мы надеемся, выведет СССР из смертельного кризиса, в который он ввергнут в результате широкомасштабного империалистического заговора, направленного не только против Советского Союза, но и против всех народов мира.
…Совершённое Вами великое деяние поддерживают всё народы третьего мира, подвергающиеся вопреки своей воле насилию и разобщённости в результате злостных намерений империализма. Это деяние очень важно для возрождения мирового престижа СССР.
…Ливия, выступающая за обеспечение дела мира, социализма и свободы всех народов и единство наций, оставалась тверда в своей неизменной позиции и в своих принципах — в отличие от колеблющихся, слабых и алчных. Мы подтверждаем, что поддерживаем Вас и стоим вместе с Вами.
Да здравствует революционная борьба во имя свободы, социализма и мира.
Руководитель ливийской революции Каддафи».
Кроме того, ГКЧП поддержали Саддам Хусейн и Ясир Арафат.
Ельцин объявил, что впредь до возвращения к своим обязанностям Горбачёва обязанности главнокомандующего он возлагает на себя и призывает армию выполнять его приказы.
Не ПУГОй нас!
Нас исПУГОм не возьмёшь!
Тбилиси — Баку — Вильнюс — далее везде.
Путчисты, не способные ни на что, способны на всё.
— А где ГКЧП?
— В Кремле.
— Надолго?
— Пока закуска не кончится.
Путчисты врут, обещая нам по отдельной квартире. Мы не врём, обещая им по отдельной камере.
У премьера Павлова, по одним сведениям, начался гипертонический криз, по другим — «медвежья болезнь».
А среди путчистов согласья нет.
Кремлёвских чаушесок из кресел на нары!
Янаев! Россия не секретарша!
Хуже ига Мамаева руководство Янаева.
Премьера Павлова в народе звали Падловым.
Забьём заряд мы в тушку Пуго.
История болезни. В 1964 году, купаясь в Чёрном море, Хрущёв нырнул премьером, а вынырнул пенсионером. В 1991 году Горбачёв был отрезан от мира в Форосе.
Диагноз: морская болезнь. Купание в Чёрном море опасно для здоровья президентов и генсеков.
Путчисты ввели в Москву войска и забыли дать сухой паёк. Солдат подкармливали москвичи, Попов и Ельцин.
У танкистов не было карт Москвы, они спрашивали у прохожих, как проехать к Белому дому.
Когда ждали атаки на Белый дом, на баррикаду пришёл священник. Он сказал: «Поздравляю вас, соотечественники! Бог послал нам заговорщиков. Они объединили вас. Всё как в 17-м году, но сейчас Бог с народом, и народ с Богом!»
Танки, перешедшие на сторону Белого дома, превратились в цветочные клумбы.
Юноша, пришедший защищать Белый дом, позвонил отцу — полковнику КГБ и сказал: «Я понял, ты фашист!»
— Горбачёв вошёл в историю.
— Вошёл. А сейчас влип.
Они проиграли потому, что у них было непроизносимое название.
Говорят, что мэр Москвы Гавриил Попов во время государственного переворота отключил в квартирах заговорщиков газ и воду.
К набережной у Белого дома подошёл маленький кораблик. Это речники выказали солидарность с правительством РСФСР. На баррикадах шутили: «Это наша „Аврора“.»
По мегафону: «Просим всех отойти не менее чем на 50 метров от Белого дома, чтобы в случае обстрела здания не пострадать от осколков стёкол!»
— Да, на хороший митинг мы попали.
Погибли один рабочий, один кооператор и один интеллигент. Это точно отражает социальный статус защитников демократии.
Контролёрша в метро на «Баррикадной» пропускала без денег ребят, уходивших утром с дежурства у Белого дома.
Путчистам полный кобец.
Вечером 21 августа Хазанов с балкона Белого дома продекламировал: «С нами Ельцин и Кобец, хунте наступил…»
Наполеон утверждал, что выиграть сражение при Ватерлоо ему помешал насморк. Насморк погубил и Янаева.
Генералы, которые кричали: «Пресса разлагает армию!» — были правы. Её основательно разложили, если она отказалась стрелять в свой народ.
Огромная толпа оказалась чудом самоорганизованности и дисциплины: тишина абсолютная, порядок идеальный. Если кому-то становилось плохо, толпа — самое неуправляемое собрание людей — расступалась, образуя коридор для подъезда «скорой помощи». Объявили речь Горбачёва, кто-то завопил: «КПСС — партия преступников!» На него шикнули: «Это тебе не митинг».
В дни путча Солженицын молчал. Редактор журнала «Наш современник» Станислав Куняев объяснил: «Он серьёзный человек, а не актёришка, порхающий с Берлинской стены на площадь у Белого дома».
КПСС — криминальная партия старого Союза.
Райком закрыт. Приносят партбилеты и сдают вахтёру.
На опустевшем постаменте памятника Дзержинскому написано: «Мавзолей Крючкова».
На каком-то митинге кто-то удачно сказал: «Словами „Караул устал“ было разогнано Учредительное собрание, и началась история нашей страны. Кончился этот цикл истории после подавления путча, от того, что „народ устал“.»
Вступлю в партию. Возможны варианты.
То, чего за семьдесят три года не смогли сделать белые генералы, интервенты, кулаки, враги народа, фашистские полчища, космополиты, демократы, — за три дня сделали восемь членов ГКЧП.
В каждом веке есть своё средневековье. Наше средневековье кончилось 22 августа 1991 года.
Нострадамус предсказывал, что в 1917 году придёт злая власть и просуществует семьдесят три года и семь месяцев. Просуществовала эта власть семьдесят три года и девять с половиной месяцев.
В России, как всегда, не было бы счастья, да несчастье помогло.
И опять пошёл разгул махровой демократии.
Парад взбесившихся суверенитетов.
Как много в нашей стране властолюбцев с психическими отклонениями.
Опыт показал: сталинская система принципиально не поддаётся перестройке. Перестройка кончилась. Начинается переделка. Это — приватизация, свобода предпринимательства, свобода общения с миром, переход от дензнаков к нормальным деньгам, рынок, всё покупается и продаётся, всё — кроме чести.
Детство. Я стою во дворе и смотрю на наш дом. Первый этаж, второй, третий… Я смотрю всё выше — и вот уже последний этаж; по небу бегут облака, и мне кажется, что дом падает на меня. Я спешу опустить глаза, и дом снова неподвижен. Много раз потом, когда мне хотелось испытать безнаказанно сладкий ужас, я задирал голову, чтобы видеть и дом, и небо. Так же, как дом на фоне неба, многое видно по-другому на фоне эпохи, истории.
Чума побеждена. Но однажды, писал Альбер Камю, она может выслать своих крыс на залитые солнцем улицы города, поэтому так необходимо осмысление сущности и механизмов функционирования тоталитарных режимов.
Я не ведаю, что будет завтра. Но пока живу — надеюсь, и я знаю, что сегодня у меня первый день свободы, потому что я наконец заставил себя не бояться. Это первый день моей оставшейся жизни. И как бы там ни было, так будет до моего последнего дня.
Я благодарен читателям, которые прислали мне свои анекдоты и предания, а также тем, которые захотят это сделать по адресу: 103031, Москва, а/я 3. Особенность этой книги в том, что она не закрыта, и я надеюсь с помощью читателей её обогатить и углубить.