Кот Васька вполне мог бы прожить жизнь самым обыкновенным, заурядным котом, каких вокруг пруд пруди. Но случилось так, что в Васькину судьбу с самого рождения вмешалось одно необычное обстоятельство: он появился на свет не в доме, квартире или на улице, а в самом настоящем дворце. Да не просто «во дворце», а в том самом, где много-много лет назад, до революции, жили русские цари. В знаменитом на весь мир санкт-петербургском Эрмитаже.

Васька был не одинок в своей избранности. Сотня или около того кошачьих селились в музейном подвале на вполне себе законных основаниях. Более того, состояли в Эрмитаже на службе. Музейные работники кошек подкармливали, лечили, чесали за ушами и даже обещали соорудить для них домики, где будет уютно и тепло во время ветреных, промозглых питерских зим. Понятное дело, все это счастье перепадало Ваське и его сородичам не просто так. Днем и, самое главное, ночью они охраняли музей от вездесущих крыс и мышей, грызущих все, что попадается им на зуб, а в особенности написанные маслом картины. Как вы понимаете, с точки зрения крысы выдающийся шедевр живописи ничем не отличается от какого-нибудь промасленного мешка. И даже небольшой шайке крыс не составит никакого труда превратить его за пару часов в кучку бесполезной трухи. Потому по вечерам, когда музей закрывал свои высокие двери, коты и кошки дружно разбегались по опустевшим залам, а ближе к полуночи поодиночке начинали возвращаться обратно и докладывали об обстановке позевывающему дежурному.

– В зале «Испанская живопись» чисто.

– В зале «Средние века» все в порядке.

– В гардеробе странный запах, но на мышей не похоже. Наверное, висело пальто любителя хомячков или морских свинок.

Хотя обычно донесение звучало именно вот так – «ничего подозрительного», война у кошек с грызунами шла нешуточная. И долгая-предолгая! Васька в кошачьих кругах слыл котом образованным, так как имел привычку прислушиваться к тому, о чем вещают музейные гиды. Потому хорошо был осведомлен о самой затяжной в истории войне между рыцарями Англии и Франции, продолжавшейся с перерывами более ста лет и называвшейся оттого Столетней. А вот эрмитажные кошки воевали с грызунами уже два с половиной века. То есть почти Трехсотлетняя война. Причем без малейшего шанса хотя бы на временное перемирие.

Началось это великое противостояние еще при императрице Елизавете Петровне, дочери Петра Великого. Из поволжского города Йошкар-Олы, что именовался тогда Царевококшайском и славился на всю Россию свирепыми бойцовыми котами, привезли на подводах в столицу тридцать самых отъявленных драчунов. Здесь кошачьи сразу почувствовали себя аристократами. Относились к ним гораздо лучше, чем к прислуге. Пускали гулять где угодно по императорским покоям и кормили свежей телятиной. Даже революцию и Гражданскую войну эрмитажные коты, в отличие от своих хозяев, пережили вполне благополучно. Только в Великую Отечественную, когда город почти на три года осадили фашисты и начался голод, им пришлось несладко. Кого-то съели, кто-то сам погиб в подвалах от холода и голода, став добычей для расплодившихся грызунов. Но едва фашистов отогнали, на Московский вокзал прибыли четыре вагона дымчатых крысоловов из Ярославля, а чуть позже пять тысяч охотничьих котов из далекой Сибири. Васька, собственно, и вел свою родословную от прапра и так далее бабушки ярославской дымчатой кошки и прапра и так далее свирепого сибирского кота дедушки, соединивших свои судьбы в разгар жестокой войны с крысами в послевоенном Питере. Васька, спору нет, гордился столь славными предками. Но сам, признаться, был весьма далек от мыслей о героической, полной лишений и опасностей жизни. Другие эрмитажные коты ценили его не за крутой нрав, а за ум и рассудительность. Потому и выбрали еще молодого, недавно справившего свой четвертый день рождения Ваську предводителем всего местного кошачьего племени, в знак чего тот носил особый знак отличия – почти невидимую для глаз тоненькую золотую цепочку вокруг шеи.

Эта вроде бы самая обычная на вид цепочка связывала котов с невероятной, мистической тайной, о которой слышали, пожалуй, только два-три самых пожилых смотрителя музея, но и те никогда не признаются – знают, что посмеются над их рассказами и больше ничего. В самом деле, поверить в такое непросто. Но все же, попробуйте представить: все настоящие творения искусства, что создавались когда-то с вдохновением, любовью, восторгом, все они живые, потому как в них вложена самая мощная энергия нашего мира, энергия творчества. Высвободившись у художника, писателя или композитора, она по известному любому школьнику закону сохранения энергии никуда не девается, а остается в его произведении. А так как в Эрмитаже собраны сплошь одни шедевры, то все триста с лишним залов музея, где посетители видят лишь неподвижные картины и скульптуры, на самом деле населены теми, кого кошки называли другими. Да, кошки не были так близоруки, как приходящие в музей люди. Всем известно, что они видят в темноте даже лучше, чем ярким солнечным днем. Глаза у них устроены так, что им нужно в шесть раз меньше света, чем человеку, чтобы четко различать все вокруг. То же самое касается и циркулирующих по миру потоков творческой энергии. Человек, стоя перед портретом, мог ощущать лишь прилив непонятного волнения. Васька же отчетливо видел, как лицо на картине улыбалось, хмурилось или же отчаянно подмигивало ничего не подозревавшему посетителю музея.

Кошки не просто знали о других – между ними существовал давний союз, символом которого и была золотая цепочка, всякий раз таинственным образом оказывавшаяся на очередном кошачьем предводителе. Этот союз, правда, трудно было назвать дружеским. Слишком уж отличалась жизнь статуй и картин от той, что казалась кошкам нормальной. Даже Васька, уж на что умен, никак не мог взять в толк: как можно оставаться живым, если ничего не есть? Да, наличие общих врагов-грызунов объединяло, крепко и неразрывно. Но всякий раз, когда посланница других, статуя древнеегипетской богини Бастет с остроухой кошачьей головой, появлялась в подвале, Васька явственно ощущал внутри какую-то неловкость. Словно заглотил только что от жадности колючую рыбью кость. Вот и этим январским вечером, едва Бастет возникла прямо перед ним из ниоткуда, будто провалившись сквозь пол в зале египетских древностей, Васька тут же обнаружил себя не в своей тарелке. Напротив, Бастет во время своих визитов, всегда была невозмутима и прохладно-вежлива.

– Приветствую тебя, о Васька, отважный кошачий вожак! – холодно сказала она и легко, едва уловимо кивнула. Васька учтиво пригнул шею, а затем многозначительно покосился в сторону своего приятеля, хитромордого серого Лютика, с которым как раз собирался прогуляться по подземным коллекторам. Тот, разочарованно махнув хвостом, без единого лишнего мяу исчез в темноте.

– Здравствуй, Бастет, – ответил Васька, когда приятель скрылся. – Рад видеть тебя вновь. Какие вести ты принесла?

Честно говоря, на его памяти вести всегда были одни и те же. Присутствие мышей замечено там-то и там-то. Было бы чрезвычайно благоразумно отправить отряд котов по такому-то маршруту. Но на сей раз в ответ он услышал нечто невообразимое.

– Император желает видеть тебя, о кот Васька. Прямо сейчас. Следуй за мной.

От удивления Васька подпрыгнул на месте, словно вдруг обнаружил прямо под животом спящую мышь.

– Ты не ошиблась, о мудрая Бастет? – быстро-быстро промяукал он в волнении. – Ко мне ли послали тебя с этим известием?

Бастет бросила на Ваську презрительный взгляд. Как этот жалкий кот посмел подумать, будто она ошиблась!

– Я никогда не ошибаюсь, о кот Васька. Не оскорбляй меня такими домыслами.

Васька присел на задние лапы и в замешательстве потер лапой нос. Ничего себе! Сам император, хозяин Эрмитажа!

Для людей этот грозный персонаж был всего-навсего восковой персоной, механической фигурой Петра Великого, изготовленной из воска и дерева после его смерти. Но даже они подозревали что-то неладное. Еще до революции между придворными ходила легенда – мол, по ночам фигура поднимается с места и разгуливает по дворцовым залам. Васька при случае мог бы подтвердить, что для таких рассказов имеются все основания: пару раз он лично в ужасе наблюдал, как безразмерными, размашистыми шагами ночной музей обходит огромная, гораздо больше самой деревянной статуи, фигура Петра.

– Что… что же от меня может хотеть сам император? – в ужасе пролепетал Васька, скорее даже просто подумал вслух. Бастет в нетерпении передернула ушками:

– Ход мыслей императора не доступен никому. Одно только могу сказать наверняка: что-то случилось.

Желтые, круглые, как копеечные монетки, глаза Васьки вперились в бесстрастную каменную морду египетской богини:

– Случилось?

– Да. Говорят, прошлой ночью император целых два часа совещался с Кутузовым. Сомневаюсь, что они обсуждали какие-то пустяки.

Васька тут же начал соображать: портрет фельдмаршала Кутузова висит в Военной галерее вместе с изображениями множества других военачальников. О чем эти двое могли столь долго беседовать? Из глубокой задумчивости его вывел вежливый, но еще более похолодевший голос Бастет:

– Поторопись, о кот Васька. Император не любит ждать.

Пригладив лапой встопорщившиеся от таких новостей усы, кот послушно засеменил за Бастет. Они пошли обычным путем – по лестнице к старой железной двери, ведущей из подвала на склад, а потом в книжный магазин на первом этаже музея. Для Бастет не составило особого труда пройти через двери там, где Васька лез через сделанный для кошек лаз. В пустом магазине вполнакала горел свет. Васька так задумался, что не заметил на полу оброненную кем-то монету и задел ее лапой. Монета тут же весело зазвенела, покатилась резво в темный угол. От неожиданности кошачий предводитель подскочил на месте. Зашипел угрожающе, выгнув дугой спину. Привел его в себя лишь доносившийся из буфета неподалеку запах копченой колбасы. Оставив позади буфет, они свернули налево, к покрытой красным ковром парадной лестнице. Затем миновали бодрой рысью Фельдмаршальский зал. Обитавшие здесь картины военачальников выглядели серьезными и сосредоточенными как накануне решающего сражения. Перед следующей дверью Бастет резко остановилась:

– Дальше, о Васька, ты должен идти сам. Император желал видеть тебя одного.

Слова Бастет еще звучали в ушах, а сама она уже растворилась в воздухе. Тут Ваське стало страшно по-настоящему, до окаменения во всех лапах и хвосте. Будто он тоже, как и египетская богиня, превратился вдруг в каменную статую. Двери в Малый Тронный зал, до того закрытые, беззвучно распахнулись перед ним. Делать было нечего. Задрав как флаг хвост, Васька снова пригладил лапой усы и шагнул за порог.

Трехметровая фигура Петра I, казалось, целиком заполняла собой небольшой и темный зал, освещенный лишь отблесками уличных фонарей, проникавших сюда через большое окно. Император стоял у окна и разглядывал внутренний дворик, где с десяти утра выстроится предлинная, извилистая очередь желающих попасть в Эрмитаж. Едва Васька переступил порог зала, хозяин дворца резко повернул голову и, как показалось коту, сурово глянул на паркет, где, далеко внизу, почтительно застыл крохотный по сравнению с его исполинской фигурой пушистый комок.

– Ваше… превосх… э… величеств… – промямлил Васька, не зная, как обратиться к императору и проклиная сам себя за недогадливость. Почему он не задал этого вопроса Бастет?!

Исполинский Петр вдруг добродушно ухмыльнулся:

– Петр Алексеевич я. Лишних почестей и при жизни особливо не жаловал, а теперь они мне и вовсе ни к чему. Спасибо, что пришел, Василий. Как ты у нас по батюшке-то?

Васька, судорожно сглотнув, вспомнил свирепую рыжую морду своего родителя. Ваську в отрочестве тот драл нещадно за малейшую провинность.

– Тимурович.

– Доброй ночи тебе, Василий Тимурович. Или у вашего кошачьего племени, я чаю, день только-только начинается? У котов-то, верно, все наоборот?

Васька даже и не знал, что ответить. Очень уж неожиданным для него оказалось столь задушевное начало разговора с грозным императором.

– Нао… Наоборот, – наконец согласился он, не особо понимая, правда, что имеет в виду.

За спиной Петра I из темноты выросло гигантское, ему под стать, кресло. Он с грохотом пододвинул его к окну и шумно уселся, положив руки на подлокотники и закинув ногу на ногу. Лампочка сигнализации на стене, вспыхнув на долю секунды, тут же потухла под грозным взглядом.

– Сигай ко мне на колени, Василий Тимурович, не дрейфь. Это чтобы я тебя получше мог видеть. Глаза-то мои не вровень кошачьим. Сможешь допрыгнуть или подсобить?

Презрительно фыркнув, Васька одним прыжком взлетел на царственные колени, едва не ткнувшись носом в здоровенную рукоять шпаги. Рука императора слегка дернулась, словно захотел он погладить кота, но потом передумал.

– Слышал я про тебя, Василий Тимурович, что зело [1]умный ты кот. Даже среди моих подданных о том молва идет. Мышам спуску не даешь, ссоры между соплеменниками прекратил вовсе. Вот потому и решил, что сможешь ты мне помочь.

Васька от неожиданности едва не навернулся обратно на паркет. Чем он, обычный земной кот, пусть и вожак всей эрмитажной кошачьей братии, сможет помочь всемогущему бессмертному императору?

– Не ослышался ты, Василий Тимурович. Помощь мне твоя надобна. Ибо, в противоположность всем нам, ты есть существо из плоти и крови. Любой смертный тебя узреть способен и не убояться.

«Вот так дела! Понадобилось, значит, что-то императору в мире людей», – быстро смекнул Васька. И на всякий случай дипломатично промяукал:

– Крайне польщен… крайне польщен.

Тут император неожиданно чихнул, да так, что Васька подпрыгнул на его колене на добрых полметра.

– Ох и лютый же здесь климат, даже после смерти пробирает, – недовольно пробурчал Петр I, безуспешно шаря в поисках носового платка по гигантским карманам своего камзола, в каждом из которых могло уместиться, наверное, с десяток упитанных котов. – Дернула меня нелегкая поставить здесь город! Молод был, глуп еще, горяч… Теперь вот, понятное дело, не изменить уже ничего. Столько труда вложено, сколько людей положено… А просьба у меня к тебе, Василий Тимурович вот какая будет. Только ты, мин херц [2], не удивляйся, а слушай. Мне, понимаешь ли, живой человек нужен здесь аккурат в рождественскую ночь. Уразумел? Только это еще пол-лиха. А лихо в том, что не абы какой человек, а девица-танцорка. Их сейчас чудно ба-ле-ри-нами зовут. Да чтоб зело искусная при том, не только в своем ремесле сведущая, но еще и искру божию имеющая! Такие вот пироги у нас сегодня, Василий Тимурович. Сдюжишь?

Васькины круглые глаза стали, кажется, еще круглее. От удивления кот начал покусывать переднюю лапу – дурная привычка, от которой не смог отучить даже свирепый папаша. Живой человек? Да еще балерина? Время от времени они с Лютиком предпринимали вылазки в Эрмитажный театр, находившийся тут же, во дворце. Потому-то Васька был хорошо осведомлен, что такое балет и чем он отличается от оперы. В опере поют (это его душе, особенно весной, было близко), а в балете молча, с безнадежным видом прыгают по сцене, словно в отчаянных поисках припасенного где-то среди декораций куска сала. Но одно дело – пробраться в театр. И совсем другое – отыскать балерину, объясниться с ней, да еще суметь привести ее в музей ночью, когда все закрыто на замок и по залам шастает охрана!

– Про человечий язык ты не беспокойся, мин херц, – оказалось, император без труда читает мысли кота. – Имеется способ верный, как сделать так, чтобы человек смог легко увидеть все вокруг по-настоящему и распознать, что ты там мяукаешь. Есть место одно неподалеку, мост через канал. Там еще грифоны с золотыми крыльями для декорации поставлены. Так вот, по мосту тому не только с одного берега на другой перейти можно. Ежели встать в самый центр и постоять там ровно минуту, то граница между двумя мирами нашими станет проходимой. Грифоны, что людей в том постоянно сбивают с толку, мешать не будут. Отошлю им насчет тебя особое распоряжение. Прямо вот сразу после нашего разговора…

В голосе Петра I коту почудилась вдруг печаль и даже растерянность. В Эрмитаже, осознал Васька, и вправду что-то случилось. Пусть и рассказывать, что именно, ему, похоже, не собирались. Не то чтобы император не доверял Ваське. Просто дело то было чрезвычайной важности. Чре-звы-чай-ной! Такие дела еще в бытность свою государем российским привык он обсуждать лишь с министрами да генералами, но никак не с котами, даже столь выдающимися. Потому-то, попрощавшись с Васькой, Петр I собирался отправиться не куда-нибудь, а прямиком на военный совет.

После того как Васька в полном смятении удалился к себе в подвал, гигантская фигура Петра I на время словно оцепенела у окна. За стеклами едва белели в темноте нанесенные за ночь во внутреннем дворе сугробы, пару раз, скрипя ботинками по снегу, белую целину неторопливо пересекли темные силуэты охранников. От этого звука так и повеяло ядреным русским морозцем – император не удержался, передернул плечами, словно сам только что вышел на улицу, окунувшись в темноту и метель питерской ночи. Потом спохватился, нахмурил брови. Полно дурить, Петр Алексеевич! Не почувствовать тебе уже больше на широких плечах ни холода, ни жары. Ни поесть вволю, ни смочить пересохшее горло ржаным квасом, ни разогнать усталость полуштофом [3]. И так – до самого конца времен, когда решится все бесповоротно и окончательно. Потому и думать о том – простое баловство. Да и на совет пора…

Заждутся его генералы, заспорят, скандалить друг с другом почнут да ругаться. Как только они, петухи индейские, французов разгромить умудрились? Те, поди, сами на такой стуже померзли, франты и балагуры, иссохли в России без шампанского и устриц… Вот ведь незадача, размышлял Петр, в годы царствования моего страстно желалось мне, дабы подданные усвоили как можно скорее культуру европейскую и обычаи – помнится, саморучно бороды брил да силком посылал в Голландию и Францию ума-разума набираться. Наследники мои в том еще более преуспели, до того дошло, что немку на престол царский посадили. То есть сбылось вроде, что желалось – но вот как-то не так…Через сто лет заселили Россию непонятно кто – вроде и русские по фамилии, а по-французски парлякают лучше, чем на родном наречии изъясняются. Может и не прав, может и наговариваю на генералов, но не любы они мне, прямо с души воротит… Вот разве что Петруша Багратион – свой человек. Из самого народа вышел, солдатом служил, хоть и князь!

Понаблюдав еще немного, как ветер крутит узлы из поземки, император нехотя оторвался от окна и, печатая шаги, решительно направился в Военную галерею Зимнего дворца, где в дневное время посетители музея имеют возможность созерцать триста или около того портретов героев войны с Наполеоном. Из-за дверей уже вовсю доносилась разноголосица и в самом деле о чем-то ожесточенно спорящих друг с другом военачальников. Петр I недовольно поморщился, покачал головой и вошел. В галерее снопами горели десятки свечей, а толпа генералов, все как один в парадных мундирах и при орденах, какими их изобразил когда-то англичанин Доу, клубилась вокруг огромного, размером с бильярд, стола с разложенной на нем картой Петербурга. Беседа их так увлекла, что никто даже не заметил появления трехметрового императора.

– К Эрмитажу враг я думать может подступать с двух сторон, – с резким акцентом рассуждал высоколобый, лысый генерал с орлиным носом. – Первый путь есть через Дворцовый площадь. Там, однако, у нас один важный преимуществ – можно держать под прицелом пушек самый узкий место, ворота Генерального штаба и тогда ни один вражеский сольдат сюда не пробраться! Второй путь – это залив. Чтобы враг не смог высадить десант, я предлагать минировать набережную и, как только десант приближаться, поджечь фитиля и взорвать все к чертовая тетушка! Таков мой план!

Генералы вновь зашумели, кто-то с одобрением, кто-то с негодованием, но все пытались перекричать друг друга.

– Барклай Михайлович дело говорит! – вопил один, обвешанный звездами и орденами, как новогодняя елка – игрушками. – Больше врагу никак напрямую не пройти. Разве что подкоп…

– А порох-то, порох-то! Как рассчитать, сколько нужно, чтобы и сам дворец не взлетел на воздух? – вопрошал другой генерал, с виду совсем мальчишка, размахивая руками, словно пытаясь показать, каким большим будет взрыв.

– И-и-и, батюшка Александр Иванович, порохá-то нынче не те, что при корсиканце, наперстка хватит… – отвечал третий, постарше.

– Крейсер «Аврора» нужно отправить против вражеской флотилии! – настаивал еще кто-то, в морском мундире с кортиком на боку. – Там пушки такие – ого-го-го!

Галдеж поднялся такой, что уши закладывало. Шумовое облако, отражаясь бессчетным эхом от высоченных потолков, словно превратилось в живое существо, носившееся беспорядочно туда-обратно по залу. Продолжалось это безобразие вплоть до того момента, пока через шум и гам не прорвался чей-то голос – привыкший, видимо, подавлять даже грохот стреляющих пушек.

– Господа, а кто, собственно, наш враг?

Здесь в галерее воцарилась полная тишина, словно все военачальники разом онемели. Император, воспользовавшись моментом, одним шагом выступил из-за чужих спин к центру залы и хмуро объявил:

– А вот о том я и хотел бы потолковать с вами, господа генералы!

Увлеченные спорами старцы в мундирах, спохватившись, приметили наконец громадную трехметровую фигуру. Опустили золотые эполеты в почтительном поклоне. Император сделал еще шаг, и, похожие в сравнении с ним на лилипутов, генералы суетливо расступились, пропуская гостя к столу с картой. Петр, оглядев присутствующих длинным, тяжелым взглядом, продолжил:

– Господа, давеча я Михаилу Илларионовичу уже говорил… В общем, врага как такового пока нет.

Генералы помолчали, пытаясь понять, куда же делся враг, только что пытавшийся с боем прорваться на Дворцовую площадь через ворота Генштаба, а также высадить десант на набережной. Потом начали тихонько перешептываться, будто хотели получить у соседа достоверное подтверждение этого невероятного исчезновения.

– Вся загвоздка в этом и заключается, господа генералы! – император по привычке попробовал тяжело опустить на стол свой громадный кулак, но понял, что придется для того слишком низко, не по-царски, наклониться. – Врага нет, но в любой момент оный способен появиться, потому и план военной кампании надобно держать наготове… В град наш Санкт-Петербург прибывает на днях знатный чародей и чернокнижник, персона коварная и крайне опасная, чьи планы уразуметь нельзя при всем нашем желании. Одним словом, француз – и по крови, и по титулу – истинный француз! Скажу вам как на духу – ничего хорошего не жду я от оной визитации, потому как идет за чернокнижником этим зело дурная слава…

Генералы вновь ожесточенно зашептались, обмениваясь недоуменными взглядами. Всего лишь один человек? И ради него император собрал Главный военный совет? Может, просто решил проверить, не выветрился ли у них за двести лет боевой дух? Да нет, хоть сейчас в атаку и снова до Парижа маршировать готовы! Но беспокоить их по такому пустяшному поводу?! В себе ли император? Не подточил ли его голову жук-древоточец?

Петр I, нахмурив брови, оглядел с высоты своего роста пестрое собрание разукрашенных наградами военачальников, похожее на выставку тропических попугаев. Похоже, подтверждались худшие его опасения. Толку от них никакого, а растрезвонят плохую весть теперь на весь Эрмитаж.

– Петр Алексеевич, – раздался тут негромкий старческий голос. – Думаю, надобно бы все им рассказать. Прямо с того момента, когда вы его повстречали. Всю правду как есть.

Генералы согласно зашумели, с уважением поглядывая на невысокого одноглазого фельдмаршала Кутузова в накинутом на плечи подбитом мехом плаще. Император, помедлив, глянул еще раз на разложенную перед ним карту Петербурга, а затем пробасил хмуро:

– Что ж, господа, быть по сему. Слушайте. Сейчас я расскажу вам о Скупом Рыцаре и своей встрече с ним.

Дело было уже за год или около того до кончины моего бренного тела. Хоть и называют меня Великим, да вы люди бывалые, жизнью ýченные, знаете достоверно, что в царствование Петра не одни великие да славные дела творились. И по сию пору потомки за многие безрассудства и преступления имя мое не всегда, ох не всегда добрым словом поминают. Были и стрелецкая казнь, и погибель сына моего единородного, и войны затяжные, изморные и бунты жестоко подавленные – за все, за каждую слезинку предстоит мне ответить на Страшном судище. Казалось тогда, что жизнь человеческая не стоит гроша ломаного, жертвовал тысячами ради того, чтобы государство российское устроить, народу русскому прочный путь в истории проложить. И ведь не зря все было, стоит по сей день Россия, как враг ее ни подтачивает! Вот, Пушкин, пиит, сказал, что, мол, поднял я Россию на дыбы – и то верно, лучше не скажешь. Плохо ли то иль хорошо, что поднял – одному Богу решать… Так случилось, господа, и со славной столицей нашей Санкт-Питербурхом. Дело-то было в целом нужное, верное, но строили быстро, толком не осмотревшись, не продумав, сгоняли сюда людей со всей матушки-России, и гибли они в болотах от холода и заразы без числа, проклиная царя-антихриста и вместе с ним и город, что решил он воздвигнуть в таком вот проклятом месте. Кто говорит тридцать тысяч людей, кто сто тысяч померло. Честно скажу, не знаю. Кто их тогда, людишек, считал? У нас на Руси и через сто лет после меня, и через двести – брали не умением, а числом. Вам ли не знать, господа генералы… Так вот, положили мы эти тысячи душ на алтарь славы Отечества, и ровнехонько за сто лет до ваших жарких дел с французом переехала столица в новый град. Жертва та, в отличие от наших военных баталий, Нарвы, Полтавы да Гангута, оказалась напрочь забыта. Народ шептался, что, мол, город сей «поставлен на костях», да я отмахивался. Вой на, кому легко? Только нельзя обиженных тобой забывать. Кого забудешь, того Господь тебе обязательно припомнит, да еще сторицей! К концу царствования моего, когда уже и бубрежница, сиречь хворь почечная, зело начала мучить, стали ко мне по ночам приходить эти самые загубленные строители новой столицы российской. Встанут у кровати, человек десять – пятнадцать, синие все, оборванные, со стеклянными глазами, а некоторые и вообще без оных, и стоят – час, два. Молча стоят – словно укор совести в сердце из ниоткуда, из пустоты появившийся. И в оном стоянии – без слов, без действий – и есть мука страшная, человеком невыносимая. Лучше бы кидались на меня, стращали, хулили последними словами! Лаяться я и сам мастак, да и на тычки с затрещинами скор. Но нет, стоят мертвецы молча, словно бы даже и не ко мне пришли. Чаю я, так и на последнем нашем судилище будет: молчание полное, и только совесть наша собственная, ежели осталась, заговорит. А ежели у кого не заговорит, то тот и есть пропащий человек, нет у него ничего внутри, кроме пустоты, и пожрет его тогда во веки вечные геенна огненная…

Поначалу скрывал я ото всех эти свои видения. Думал, может, вина чрезмерно употребил или горячка у меня какая-то особенная открылась. Но через месяц уже нестерпимо стало. Как ночь грядет, уже трясусь словно лист осиновый. Знаю, придут и будут, будут стоять у кровати, пока ближе к утру сон не сморит измученное тело… Открылся я тогда лучшему другу своему, светлейшему князю Александру Даниловичу Меншикову. Тот опечалился не на шутку, говорит – это, мин херц Петр Алексеевич, дьявол тебя в могилу согнать хочет. Извести раньше срока. Может, спрашиваю я тогда, мне у людей святых совета спросить? Меншиков в ответ как засмеется – ты, говорит, церковь патриарха лишил и ниже всего в государстве своем поставил, а попы, думаешь, о твоем здравии от всего сердца молиться будут? Нет, мин херц, от чернецов тебе толку не будет. Да и что они тебе присоветуют? Поклоны бить, грехи замаливать? У меня, говорит, есть идея получше. Слышал я, что в Париже есть чудо-лекарь. То ли граф, то ли барон, то ли еще какой родовитый кавалер. И помогает камень он с души снять всяким злодеям да душегубам. Едва он это ляпнул – язык прикусил. А я подступил к нему, схватил за грудки, да в воздух поднял. Значит, говорю, злодеем ты меня почитаешь?! Того, кто тебя из грязи вытащил, вторым человеком в государстве сделал?! Он покраснел весь как рак вареный, пыхтит, ногами в воздухе дрыгает, а все ж свою линию гнет, упрямый был подлец, да и знал, что я ему худа не сделаю, коли до сих пор все его воровство из казны покрывал. Какой же царь, говорит, без греха? Он на то и царь, чтобы было кому перед Богом брать на душу все, что в государстве происходит, понеже любое государство со времен праотца нашего Ноя и царя Мелхиседека [4] есть зло и насилие. Резон в его словах был большой, ох большой! Дурак, конечно, что его послушал, но уж больно складно, подлец, говорил! Ну хорошо, говорю, выписывай ты своего лекаря из самого Парижа. Только чтобы скакал он сюда без остановки днем и ночью! И был здесь не позже, чем через месяц. Потому как больше месяца по ночам с мертвецами даже мне не под силу выдержать. Или с ума рехнусь, или руки на себя наложу, прости Господи!

Меншиков хоть и плут был отъявленный, но свое слово держал твердо, как солдат Преображенского полка ружье. Ровно через месяц вводят ко мне того самого лекаря. Заходит он, длинноволосый, высохший, аки мумия египетская, лицо длинное, с узкой такой бородкой, глаза черные, как горючая юфть, черный бархатный камзол на нем по последней парижской моде. Честно скажу, не глянулся он мне с первого же взгляда. Но с другой стороны рассудить, поди найди для такой болезни еще и лекаря приятного взору! Ухмыльнулся он тут же, как только на меня посмотрел. И вдруг заговорил по-нашему, по-российскому, хотя и неверно слова выговаривал. Я, говорит, государь-император, вижу, что тебя мучает. Две болезни, одна – тела, ту я не вылечу, и скоро она тебя в могилу сведет. Думаю, говорит, год тебе осталось жить, не более того. Но чтоб за год этот в сумасшествие не впасть и власть из рук не выпустить, надобно тебя излечить от второй болезни, душевной. Рассказывайте, говорит, ваше величество, что за видения по ночам вас тревожат. Я ему рассказал – мол, так и так, приходят ко мне погубленные на строительстве новейшей столицы нашей мастеровые и стоят молча вокруг императорского моего ложа. Снова улыбочку пропустил он такую по лицу. Все, говорит, с вами понятно, ваше царское величество, от болезни той мы вас легко излечим. Только обещайте мне, что, когда приеду я еще раз, в этой ли жизни или уж по вашей кончине, примут меня и воздадут такие почести, что сам укажу. А ежели не угодите – тогда пеняйте на себя. Заберу себе самое дорогое, что у вас есть.

Подивился я такой чудной плате за лечение и заподозрил неладное, но уж слишком силен страх был перед очередной ночью. Да и жизни всего год он мне пообещал, а в послесмертие свое я тогда, признаться, не очень-то и верил. Пообещал ему любой прием, что захочет, он головой кивнул, в глаза посмотрел мне долго-долго, так, что до сих пор бельма эти как живые в памяти стоят, и говорит затем – все, ваше величество, идите почивать и отныне ничего не бойтесь. Не поверил я ему, конечно. Дрожа от ужаса и отвращения, отправился в спальню, лег в кровать и отпустил слуг. Но – чудо! Не было в ту ночь никаких у меня видений, и, напрасно прождав своих мучителей, заснул я вскоре яко младенец. На вторую, на третью ночь – снова все спокойно! Послал я тогда за чудесным лекарем, думаю, надо отблагодарить его щедро, по-царски, золотом, соболями, а не каким-то там обещанием… А мне и говорят – лекаря этого уже и след простыл прямо в тот вечер, что вы его, царское величество, у себя изволили принимать. Как сквозь землю окаянный провалился. Опешил я, и опять во мне поднялась тоска неведомая, предчувствие поганое. Уж не сам ли дьявол, думаю, ко мне в гости заходил? Срочно вызвал к себе Меншикова – докладывай, мин херц, откуда прознал ты про чудесного лекаря и не толкуют ли про него чего паскудного? Тот взглянул на меня, понял, что дело серьезно, бухнулся в ноги, не вели, говорит, казнить, мне про него один французский маркиз рассказывал в свое время, невероятной знатности и богатства. Ни слова больше, что тебе открыл, не знаю! Тут же, кричит, пошлю гонцов по всем европейским державам, и в Порту басурманскую, чтобы разузнать про сего лекаря, откуда тот взялся и не якшается ли с нечистым.

Прошло с того дня не менее полугода, и начали отовсюду возвращаться в столицу гонцы. К превеликой радости моей, никто из повстречавшихся им не рассказывал о чудесном лекаре ничего предосудительного, – что, скажем, чародей он или чернокнижник. Многие слышали о нем, кто-то, как и я, лично получил от него помощь первостепенную, но на том скудное повествование и заканчивалось. Оставался самый последний гонец, что отправлен был князем Меншиковым в Святую землю. Путь туда неблизкий, тем паче что агаряне [5], люди султана, по дороге гонца нашего задержали и донимали его месяц расспросами – с каким таким повелением отправил тебя императорский наперсник в град Иерусалим? Вернулся обратно он уж незадолго до моей телесной кончины. Как с коня слез, потный, забрызганный грязью весь, загорелый яко арап, его сразу ко мне ввели. Ну, говорю, докладывай! Так и так, отвечает, ваше императорское величество, скитался я немало по Святой земле и никто мне про лекаря сего чудодейного не мог ничего поведать. Но удалось попасть мне в пещеру к одному старцу, что, сказывают, отшельничествует не менее ста лет, а может быть и того больше, и все тайны земные и небесные ведает, и читать знамения может как книгу обычную мы читаем. И вот что он, императорское величество, на загадку вашу ответил. Сей лекарь есть рыцарь по имени Бутадеус, на что на языке латинском значит «хулящий Бога», а прозвище у него «Скупой». В одном из походов крестовых на Святую землю решил он по призыву папы славу и богатство себе снискать. А чтобы быть первей в том остальных, призвал дьявола и заключил с ним богомерзостную сделку. Но так как хитер был неимоверно, да также скуп, душу свою не продал, а отдал в залог. Чтобы вернуть ее от Сатаны обратно, исполнить нужно было одно условие. Обязался он по желанию нечистого взять на себя муки совести ста тысяч злодеев самых отъявленных, дабы злодеи те могли и далее беспрепятственно зло творить и дьявола тешить. Он же муки эти в себе носит, и жгут они его изнутри пламенем адским до той поры, пока не исполнит обещанное врагу рода человеческого. И вот тогда горе придет тем злодеям, которым он страдания их облегчил. Вернется рыцарь и будет мстить за то, что сотни лет страдал безмерно!

Тут, понятное дело, ноги у меня подкосились, господа генералы. Посадили меня в кресло, льда ко лбу приложили, за лейб-лекарем фон Майером срочно послали. Потом мне уж сказывали, что в забытьи я только и шептал: «Повесить, повесить Алексашку Меншикова на первой же осине за чудодейного лекаря, которого дьявол прислал!»…

Без малого триста годков утекло с того дня, господа генералы. Немудрено, что история эта понемногу стала забываться, а душа моя успокаиваться. Тешил себя, вдруг не отыщется на земле ста тысяч злодеев, вдруг наше жестокое время сменится благоденствием и вечным миром, вернется золотой век, воспетый эллином [6] Гесиодом! Но нет, насупротив, чем дальше, тем страшнее и жесточе люди обращались друг с другом, в войнах начали гибнуть не тысячи, как прежде, а миллионы! Чаю, за последние две великие войны лекарь легко добрал все дьяволу причитающееся. Освободил от мук совести сто тысяч злодеев, получил обратно душу свою и принялся мстить всем, чьи страдания носил в сердце. Видно, в этой очереди воздаяния и мой черед пришел. На прошлой неделе получил я весточку от чудо-лекаря. Едет он сюда и требует, дабы приняли мы его со всеми почестями. Устроили бал аккурат в ночь на Рождество и позвали туда живую балерину, что станцует для него так, чтобы остался он премного доволен. Подивился я зело такому желанию, но делать нечего, раз давал слово государево. Потому как если что не по нраву чернокнижнику придется, он свои долги другим возьмет. Даже догадываюсь, что душепродавец забрать хочет, да не буду вас стращать прежде срока… Вот и вся моя история про Скупого рыцаря, господа генералы. Знаю, только меня самого винить надобно в том, что случилось. Коли мог бы прожить свою жизнь заново, многое делал бы иначе. Не стал бы без разбора грехи на душу брать, набирать для нее неподъемную ношу. Душа она как лошадь – надорвется, ежели слишком тяжел груз будет. Но теперь уж ничего не поделаешь. Придется гостя нашего принимать. И быть готовыми ко всему. А лучше сразу – к самому наихудшему!

Город внизу вынырнул из облаков сразу, в одну секунду. Бутадеус невольно восхитился открывшейся картиной – черная, обжигающая морозом темнота, перемешанная с пятнами белого снега, и тысячи горящих точек-фонарей, расчерчивающих пространство внизу четким, правильным узором. Он натянул слегка поводья, чтобы притормозить и полюбоваться видом под ногами. Но тут у него за спиной что-то надрывно прокричал оруженосец Патрик – плащ так сильно хлопал на ветру, что Бутадеус не расслышал ни слова. Оторвавшись нехотя от захватывающей дух панорамы, он обернулся. Патрик отчаянно сигналил, показывая на свою лошадь. Конь оруженосца весь покрылся инеем и походил на припорошенное к утру снегом сиденье рождественской карусели. Из ноздрей мощными струями вырывались клубы пара, ноги почти неуловимо для глаз мелькали в воздухе, словно все происходило на земле, а не на огромной высоте. Приглядевшись, Бутадеус заметил: словно засыпая на ходу, конь мало-помалу заваливается на левый бок. Пробормотав свое любимое еще со времен Крестового похода проклятье, рыцарь оглянулся через другое плечо. И здесь его поджидали плохие новости. Лошадь Лилит, похоже, тоже быстро теряла силы. Опустив вниз большой палец затянутой в перчатку руки, ведьма красноречиво требовала немедленной посадки. Еще раз прокляв все на свете, Бутадеус кивнул, и троица начала стремительно опускаться.

Сразу под облаками они занырнули в морозный вихрь, показавшийся Бутадеусу чем-то живым и разумным – мириады снежинок, до того хаотично и бесцельно кружившиеся в воздухе, вдруг устремлялись в общем порыве потоком вверх или вниз, пытаясь сбить всадников с выбранного пути. Город приближался, разрастался, все такой же холодный и негостеприимный, словно предчувствовал – чужаки, планирующие вниз из поднебесья, прибыли отнюдь не с добрыми намерениями. Хотя Петербург изрядно расширился с тех пор, как Бутадеус бывал здесь прежде, центральная его часть по-прежнему была хорошо узнаваема. Подсвеченные, идеально прямые проспекты и набережные стремились отовсюду к одной точке, косому четырехугольнику Дворцовой площади, сжатой с одной стороны огромным зданием, похожим сверху на силуэт летящей чайки, а с другой – знаменитым дворцом, напоминающим с высоты птичьего полета загадочную монограмму. Бутадеус вдруг почувствовал необъяснимую робость, заглянув в лицо этого странного, непонятного города, что появился здесь наперекор самой природе по воле царя-сумасбродца и до сих пор служит едва ли не главным оправданием его жестокого и беспокойного царствования. Затем, разозлившись на самого себя за эту слабость, он сверх меры всадил в коня шпоры и направил его туда, где сияло больше всего неподвижных и движущихся огней, в самую сердцевину Невского проспекта.

Всадники приземлились в пустынном, едва освещенном внутреннем дворике какого-то старинного особняка. В момент соприкосновения с землей к ним тут же вернулся земной облик. Плащи, шпаги, лошади, – все разом исчезло. Под медленно осыпающимися из черной темноты над головой снежинками стояли трое вполне обычных людей. Одетый в толстое зимнее пальто и шляпу худой, высокий старик с вытянутой бородкой. Женщина с холодным, под стать питерской ночи лицом необыкновенной красоты, выглядывающим из длинной, почти до пят, шубы с капюшоном. И, наконец, кутающийся в белоснежную дубленку мальчик лет двенадцати, чьи глаза, правда, глядели так печально и серьезно, словно их обладатель давным-давно уже познал все тайны земной жизни.

– Лилит, – недовольным, почти капризным тоном произнес Бутадеус, поправляя шляпу и стуча ботинком, чтобы отряхнуть тут же налипший снег. – Что случилось с лошадьми? Стареешь? Твоих сил уже не хватает, чтобы перенести нас сюда из Праги? Могла бы тогда хотя бы посадить нас на самолет.

Спутница рыцаря ощерилась, словно готовая зарычать собака. Голос ее, несмотря внешность, оказался низким и грубым:

– У города сильная защита, монсеньор. Мы ему не понравились, и он пытался воспрепятствовать нашему прибытию. Нам повезло, что мы так мягко приземлились.

Ну что же, рассеянно подумал Бутадеус, пожалуй и вправду веские причины для того, чтобы не встречать их тут хлебом-солью. Как только они доберутся до нормальной теплой комнаты, которую он все-таки надеется отыскать на этом полюсе холода, то немедленно придумают какой-нибудь трам-тарарам. Такой, что мало не покажется!

– Куда мы проследуем, монсеньор?

Голос оруженосца-мальчика казался потухшим, лишенным обычного детского задора. Хотя, в самом деле, какая энергия может быть в человеке, что при самом благополучном исходе должен был восемьсот назад?

– Конечно же мы отправимся в гостиницу, Патрик. Ну или на постоялый двор, если тебе угодно, – ответил Бутадеус, поеживаясь и поднимая как можно выше воротник пальто. – Последний раз, когда я здесь был… кажется, лет сто назад… то останавливался в «Астории». И сдается мне, несмотря на весьма беспокойное столетие, она до сих пор привечает путников. Ее пощадила даже последняя великая война, когда город три года был в осаде. Гитлер, помнится, тогда хвастался мне: возьмем Петербург, взорвем все к черту, затопим, сотрем с лица земли, но перед этим устроим в «Астории» пышный банкет. Потому-то запретил своим солдатам обстреливать ее из орудий и бомбить с воздуха. Мило, правда? Благодаря его тщеславию мы можем надеяться на президентский номер с двумя спальнями… если, конечно, Лилит это еще по силам… Справишься? Или мне нужно уже подыскивать другую ведьму, помоложе?

Женщина в меховом капюшоне снова по-звериному оскалила зубы, но теперь ничего не ответила. Они молча вышли через ворота к каналу, свернули на проспект и влились в оживленную людскую толпу. Было около девяти вечера и, несмотря на двадцатиградусный мороз, тысячи жителей Петербурга и туристов дефилировали туда-обратно по Невскому.

Как только троица вошла через стеклянные двери в роскошный, отделанный золотом и мрамором вестибюль «Астории», к ним тотчас же кинулся портье в форменной одежде.

– Господин Бутадеус! – заверещал он. – Ну наконец-то! А то мы уже заждались! Все изнервничались! Как прошел полет? Надеюсь, без приключений? А где ваш багаж? Не потерялся в аэропорту? Почему наш носильщик вам не помог? Я его сейчас в пыль сотру!

Бутадеус ухмыльнулся, хитро подмигнув Лилит. Кажется, стремясь ему угодить, теперь она немного переборщила.

– Наш багаж прибудет позже. Не нужно беспокоиться, – ответил он портье и прошел к стойке регистрации.

Вписывая свое имя в карточку, Бутадеус как бы между делом спросил у лучезарно улыбавшейся ему девушки-дежурной:

– Мадемуазель, можно задать вам один вопрос? Я и мои… коллеги прибыли сюда совсем ненадолго. Чтобы не тратить время зря, мы хотим немедленно отправиться туда, где можно увидеть самое ценное, что только есть в вашем городе. То, чем вы больше всего гордитесь и дорожите. Сердце Петербурга. Понимаете? Я называю это сердцем города. Где оно, как вы думаете?

Дежурная поначалу совсем растерялась, покраснела от смущения. Важный иностранец, наверняка миллионер, которого начальство распорядилось срочно заселить в президентский люкс, почему-то интересуется ее скромным мнением! Но желание заграничного туриста взглянуть на Петербург глазами самих петербуржцев вызвало симпатию к странному старикашке. Потому ответ получился искренним:

– Главное, что у нас есть, – это, конечно, Эрмитаж. Там собраны шедевры со всего мира. Все, что хотите. От фараонов до импрессионистов. Если у вас совсем немного времени, надо увидеть именно его. Вот, пожалуйста, карта города. Там подробно описано, как туда добраться и когда он открыт.

Забрав карточку от номера, Бутадеус церемонно приподнял в знак благодарности шляпу и не спеша направился к лифту, сопровождаемый своей странной свитой. Уже наверху, когда он осматривал комнаты и остановился у одного из окон, разглядывая грузную глыбу Исаакиевского собора, его вдруг осенила какая-то идея. Бутадеус, всплеснув руками, хлопнул в ладоши и беззвучно расхохотался:

– Ну конечно же! Как я сразу не догадался! Крысы! Мерзкие твари, способные сгрызть даже железо! Лилит, слышишь меня? Скоро ты сможешь показать мастер-класс колдовского искусства! В рождественскую ночь мне понадобится много-много крыс! Миллионы крыс, Лилит! Все до единой, что только есть в этом городе! Сердце Санкт-Петербурга… Одна милая девушка только что подала мне прекрасную идею, как оставить здесь о себе долгую и нехорошую память!

Бывает, проснешься ярким, солнечным утром, впереди еще целых семь дней каникул, а настроение все равно ниже плинтуса. Именно так почувствовала себя, едва открыв глаза, тринадцатилетняя питерская школьница Маша Коржикова. Вспомнив причину, по которой в данный момент ее ну совершенно ничего не могло порадовать, Маша нахмурилась и, как краб в водоросли, еще глубже закопалась в одеяло. Причина была вот какая. Ее однокурсники по юношеской балетной школе при Вагановском училище просыпались в этот самый момент не в Петербурге, а в Париже, куда отправились сразу после Нового года на конкурс юных дарований. А вот Машу не взяли. И вовсе не потому, что она плохо танцует. Танцует-то она как раз очень даже ничего! Дело в другом. Она, представьте себе, слишком высокая.

– Ну как ты представляешь себе «Танец маленьких лебедей», когда один лебедь на голову выше всех остальных? – громко вопрошала ее руководитель группы Нина Ивановна, объясняя, почему парижская публика так и не увидит Машу. И хотя Маша в ответ только печально вздохнула, это вовсе не значит, что она согласилась с Ниной Ивановной. В конце концов, среди маленьких лебедей может оказаться и тот, который покрупнее. Акселерация [7] есть и в животном мире. Откуда вообще это стремление стричь всех под одну гребенку?!

Маша провалялась в кровати еще с полчаса, перекатывая туда-обратно внутри себя неимоверные страдания, и к одиннадцати все-таки нехотя встала. В квартире было пусто. Мама, хореограф, ушла на занятия. Бабушка на школьные каникулы уехала погостить к сестре в город Северсталь. Старшая сестра Катя, экскурсовод в Русском музее, принимала одну за другой группы школьников-экскурсантов. Папа Маши несколько лет назад умер от сердечного приступа, и с ней была сейчас только его фотография на стене. Покормив кошку Муську, утонченную зеленоглазую красавицу с аккуратной белой манишкой на груди, Маша поняла, что больше ей заняться абсолютно нечем. Даже так: все, чем она может сейчас заняться, – сущая ерунда по сравнению с тем, что Сашка, Ленка и Галя сегодня вечером выйдут на сцену в Париже. На сцену в Париже! Только вслушайтесь, как это звучит! Просто ужас какой-то! Как же ей жить дальше? И какой вообще будет ее жизнь, если с самого детства ей так кошмарно не везет? Ну почему ее угораздило вырасти гораздо выше своих сверстниц?!

Подойдя к висящему на стене большому зеркалу, Маша долго и оценивающе, словно разглядывая кого-то незнакомого, всматривалась в него. Пыталась понять, действительно ли она так высока для своих тринадцати лет. Да нет, среди ее одногодок есть и повыше, чем метр шестьдесят пять… Из зеркала выглядывало мягкое, округлое лицо с задорными серыми глазами, выгнутыми дугой бровями и улыбчивым, слегка крупноватым ртом. Многие говорят, что она выглядит очень по-взрослому, уже настоящая девушка… Тогда, может быть, на следующий год ее первой из группы возьмут танцевать вместе со взрослыми балеринами? Как любит повторять бабушка, почти у каждой плохой новости есть, как у монеты, оборотная, хорошая сторона, которую мы просто не сразу замечаем…

Настроение поменялось так стремительно, словно ктото внутри нажал на нужную кнопку. Размышляя о том, как все замечательно обернется для нее через год, Маша весело подмигнула в зеркале самой себе. Так когда-то ей подмигивал отец, всерьез уверяя, что это приносит удачу. Странно, но тут же вовсю затрезвонил телефон. Подмигнув для верности еще раз, Маша побежала в маленькую прихожую, чтобы взять трубку. Интересно, кто бы это мог быть?

– Уже проснулась? Все убиваешься? Не хочешь развеяться, сходить в Эрмитаж? Там огромные очереди, но нас пустят по моему музейному пропуску. Кажется, ты очень хотела прошлым летом.

Это была сестра Катя. Оказалось, что сегодня с утра в Русском музее от лютого мороза прорвало водопровод. Музей закрыли на один день, а у всех, кто там работал, получился нечаянный выходной. И Катя, представьте себе, тут же вспомнила о своей несчастной сестричке, прорыдавшей накануне весь вечер из-за неудавшейся поездки в Париж. Какая же она у меня молодец, подумала Маша и тут же согласилась. Встретиться договорились у памятника Пушкину перед Русским музеем.

До центра Петербурга с Черной речки, где они жили на пятом этаже желтого кирпичного дома, Маша добиралась самостоятельно: уже почти два года каждый будний день она ездила в Вагановское училище на Гостинку. На улице было морозно, скупое северное солнце клонилось к горизонту, снег отражал ярко-голубое небо и тоже казался голубоватым. У Русского музея толпились недовольные туристы, перечитывая объявление на русском и английском о том, что музей закрыт по техническим причинам. Пока Маша ехала в метро, стало еще холодней. Ей показалось, что даже у статуи Пушкина изо рта вырывается столб пара. Ждавшая ее Катя смешно подпрыгивала на месте, обстукивая друг о друга изящные, не для русской зимы итальянские сапожки. Из-под огромной меховой шапки с опущенными ушами, почти скрывавшей лицо, виднелись только острый, побелевший на холоде нос и неотразимая рыжая коса. Сестры обнялись, и, словно пытаясь убежать от мороза, припустились что есть силы в сторону Невского.

Очередь в Эрмитаж заканчивалась где-то в районе Александрийской колонны, однако, как и обещала Катя, их пропустили по музейному пропуску. Внутри тоже было не протолкнуться. Катя решительно предложила отправиться на третий этаж, к ее любимым французским импрессионистам.

– Может, они немного излечат твою тоску по Парижу?

Здесь крылся и стратегический расчет: большинство посетителей, устав от огромного количества залов и экспонатов, туда просто не успевали добраться. В самом деле, на третьем этаже толпы туристов сильно поредели. Можно было не только бесчисленные чужие затылки, но и сами картины. Со всех сторон Машу тут же окружили образы уже горячо любимой, хотя еще и неведомой ей Франции. Шумные, беспорядочные города с конными повозками и чадящими фабричными трубами. Поля лаванды и подсолнухов. Крестьяне, чиновники, светские дамы. Целый мир, совершенно случайно рождающийся из карусели бессмысленных цветных мазков и пятен на холсте. Здесь не было фотографической точности в изображении, но лица людей, тем не менее, казались поразительно, неправдоподобно живыми. Это открытие почему-то заставило Машу задуматься над очень странным вопросом: как сложились судьбы тех, кто смотрит сейчас на нее с холстов? О самом художнике увлеченно пишут толстые тома биографий. А вот его герои безвозвратно теряются в толще времени, оставляя нам только свои безымянные лица. Вот, скажем, эта девочка в голубом. Кем она стала, когда выросла? Дожила ли до Первой мировой войны? Наверное, да. Ведь ей еще не было тогда и сорока. Но пережила ли войну – голод, лишения, эпидемии? Были ли у нее дети и внуки? Можно ли во Франции отыскать кого-то из ее потомков? Те, скорее всего, даже не подозревают, что портрет их прабабушки висит в музее в далекой и холодной России… Правда, мысли эти всколыхнули подзабытую обиду. Картины – это, конечно, здорово. Но ей хочется живой, настоящей Франции. Ей хочется танцевать в Париже! Хочется, чтобы не только она полюбила Париж, но и тот полюбил ее! Ну почему, почему ей так не везет…

Побродив по залам с пару часов, они спустились в буфет, где Маша скрепя сердце согласилась на шоколадное пирожное. С другой стороны, чего терять, если поезд в Париж уже ушел? Последним пунктом программы значился поход в музейный магазин. Сестра сразу убежала к полкам с толстенными альбомами по живописи и архитектуре, оставив заскучавшую Машу в отделе сувениров. И надо же, какое совпадение – здесь тоже оказалось много-много всего про балет! Паззлы, наклейки, блокноты, ежедневники с балеринами… Погрузившись в изучение обвешанного сувенирами стеллажа, Маша не заметила, как к ней осторожно, будто сомневаясь в собственных намерениях, приблизился мелкими шажками крупный белый кот с черным пятном на носу. Осознав, что посетительница магазина его не замечает, кот нехотя, словно считал данное занятие чем-то недостойным, принялся тереться об ее ноги. Это, как вы уже поняли, был Васька, что уже провел целое утро в безуспешных поисках балерин среди тысяч посетителей Эрмитажа.

– Ой, здесь кошка! – Маша улыбнулась и начала расставлять обратно балетные сувениры. – Вернее, не кошка, а кот! Да еще с цепочкой на шее! Катя, гляди, какой котяра! Почувствовал, наверное, что мы только из буфета!

Катя нехотя отвлеклась от полок с альбомами и мельком глянула вниз. Васька лишь презрительно фыркнул. Ну почему люди думают, что коты подходят к ним только ради того, чтобы поклянчить еды? Откуда в них, в людях, это удивительное зазнайство?

– Я слышала, что в Эрмитаже специально содержат несколько десятков котов, чтобы они боролись с мышами, – ответила сестре Катя, возвращаясь к книге про импрессионистов. – В Русском музее раньше тоже хотели завести, но тогдашний директор был ярым собачником и кошек недолюбливал.

– Значит, он прямо здесь живет? – рассмеялась Маша, которой отчего-то показалась крайне забавной мысль о прописанных в музее кошках. – Может быть, он самый главный среди местных котов, раз у него на шее цепочка?

«Какая догадливая! – восхитился Васька. – Только бы на самом деле оказалась балериной, а не просто так подошла поглазеть на эти штуковины. Но выглядит как самая настоящая балерина! Такая же худосочная и высокая, как те, в эрмитажном театре. Даже странно, что она была в буфете».

И тут Катя, поставив наконец альбом на место, подошла к сестре и сказала, бросив взгляд на игрушечных балерин:

– Знаешь, Машенька, иногда я тебе даже завидую. Этот твой балет – какой-то особый мир. Не расстраивайся так из-за Парижа. Ты все равно танцуешь лучше всех! Поехали домой, мама, наверное, уже вернулась.

«Прав, я был прав! – лихорадочно размышлял Васька, глядя, как сестры направляются к выходу из магазина. – Вот он, мой шанс! Почему же я еще стою на месте, раздери меня собаки?!»

Крутанувшись безумным волчком, Васька огромными прыжками поскакал за Машей и Катей в гардероб. Там ему пришлось отчаянно увертываться от сотен поднимающихся и опускающихся ног, готовых в любой момент отдавить кошачьему предводителю хвост или лапу. А когда он устранился вслед за сестрами через входную дверь, то от страха у Васьки натурально потемнело в глазах – гигантская деревянная махина просвистела в каких-то миллиметрах от его гладкой белой шерстки. Самое обидное, что ни Маша, ни Катя, как назло, не замечали белого кота с золотой цепочкой, неотступно следовавшего за ними. Лишь перед самым выходом с Дворцовой площади, когда Маша обернулась, чтобы напоследок окинуть взглядом освещенный прожекторами вечерний Эрмитаж, Васька наконец-то попал в поле ее зрения.

– Катя, смотри, тот самый кот! Он за нами увязался! Такой забавный! Может, возьмем домой еще кота к нашей Муське?

Сестра в ответ только фыркнула:

– Да, и устроим котоферму. Будем производить по двадцать котят в год. А потом бегать расклеивать объявления «отдам в добрые руки»… Нет уж, спасибо! Да и не понравится Муське такой неинтеллигентный кот. Ей нужен потоньше и посимпатичнее.

От обиды Васька чуть не развернулся на сто восемьдесят градусов! Он, оказывается, несимпатичный! Да еще толстый! Да нужна мне ваша диванная Муська, у меня в округе верных поклонниц хоть пруд пруди! Его остановил только задумчивый голос Маши:

– Такое чувство, что он хочет нам что-то сообщить. Глупо, да?

Катя собиралась съехидничать в ответ, но тут у нее пискнул телефон – пришла эсэмэска. Едва сестра изучила сообщение, ее лицо посветлело, губы сложились в мягкую, довольную улыбку. – Вот и отлично, – торопливо сказала она, – меня срочно вызывают на работу присмотреть за потопом, а ты можешь остаться здесь и выяснить у кота, что же он имеет тебе сообщить. Только недолго выясняй, хорошо? А то мама будет волноваться. Если что, звони мне на мобильный. Но… Только если что-то действительно очень и очень важное!

Вытаскивая на ходу из сумки пудреницу с зеркальцем, Катя быстро зашагала в сторону Невского. Маша только фыркнула вслед весело пританцовывающим итальянским сапожкам. На работу вызвали, ага! Ну конечно, сестра пошла ни на какую не на работу, а на свидание! Поссорилась накануне, а сейчас вот, видно, ей предложили мир во всем мире… Кот под ногами нетерпеливо мяукнул. Потом, сделав пару прыжков, очутился впереди и деловито засеменил куда-то, время от времени оглядываясь назад и недвусмысленно приглашая идти за собой. Маша, сама толком не понимая, зачем она это делает, решительно одернула свою лисью шубку и быстрыми шагами отправилась следом.

Расспросите друзей, часто приезжающих в Питер и любящих этот город так, как мы любим обычно живого человека. Поверьте мне на слово: они обязательно вспомнят Банковский мостик через канал Грибоедова. Именно здесь, особенно после заката солнца, можно кожей почувствовать присутствие чего-то необычного или, если говорить научным языком, «непознанного». Даже самый обычный обыватель, давным-давно забывший о своих детских фантазиях, наверняка ощутит странные порывы в душе при виде охраняющих мост каменных грифонов, мифических полульвов-полуорлов, чьи золотые крылья таинственно поблескивают в полумраке. Кажется, сделаешь еще шаг – и ступишь уже вовсе не на мостовую, а в иное измерение, где время и пространство разворачиваются совсем по другим законам. Грань между двумя мирами почти доступна для осязания, она колышется перед тобой, как рябь на воде, – только протяни руку и вот окажешься в этом чудесном зазеркалье. Но нет – в самый последний момент не хватает чего-то, и наваждение пропадает так же стремительно, как возникло. Вокруг снова лишь черная как деготь зимняя питерская ночь, свет антикварных, еще помнящих Пушкина фонарей, леденящий плеск воды в канале и четыре неподвижных истукана с золотыми крыльями.

Именно туда, к Банковскому мостику вел Машу кот Васька по полутемным, засыпанным снегом переулкам. Совсем похолодало, порывы встречного морозного ветра легко забирались под шерстку и пробирали до костей. Но Васька упрямо семенил и семенил вперед. Как плеткой подгоняли его воспоминания о трехметровой фигуре императора, гигантскими шагами расхаживающей ночью по коридорам Зимнего дворца. Пуще январской стужи боялся он очутиться пред властителем Эрмитажа и услышать от него: «Что же ты подвел меня, Василий Тимурович? Что теперь моему императорскому величеству с тобой сотворить, дабы понял ты, что поручения мои должны быть исполнены в срок и надлежащим образом?». А еще больше боялся бесстрашный кошачий вожак, что Петр не будет ни ругаться, ни грозить, а просто молча посмотрит – и отвернется. Болтают, что взгляд этот – хуже любого проклятья. Не будет потом сглаженному ни удачной охоты, ни любви по весне!

Огромный, раскинувший темные крылья Казанский собор походил в питерских сумерках на мрачное капище кровожадных ацтекских или зулусских богов. Тротуар канала Грибоедова выглядел на редкость пустынно. Ледяной ветер азартно гонял по нему редких прохожих, торопившихся поскорее забежать в кафе или магазин, чтобы хоть ненадолго ускользнуть от этой изматывающей погони. Даже, казалось, серые четырехэтажные дома на канале жались поближе друг к дружке, чтобы немного согреться. Ваське, правда, суровые погодные условия были на руку, то есть на лапу. Значит, на Банковском мостике наверняка не окажется туристов, которые в хорошую погоду валят туда толпами. И правда – черные силуэты грифонов с лампами-шарами на головах охраняли мостик в полном одиночестве. Маша тоже это приметила, и ей вдруг стало не по себе. Зачем кот ведет ее туда? И почему она, словно глупенькая маленькая девочка послушно бежит следом? Нет, пора заканчивать это странное приключение! Сейчас они дойдут до Банковского мостика, а вот дальше она и шагу не сделает… Но кот, будто прочитав эти мысли, дальше и не пошел, а, махнув хвостом, будто показав поворот, свернул на мостик. Маша, с минуту поколебавшись, пошла следом. В конце концов, это не противоречило ее плану. Сейчас они перейдут на другую сторону, и тогда она тут же немедленно вернется. Кот, однако, дойдя до середины, внезапно решительно остановился. Повернул голову и уставился на Машу своими огромными желтыми глазищами.

У Маши отлегло от сердца.

– Ну и что теперь, котяра? – спросила она с улыбкой. – Надеюсь, ты не собираешься на моих глазах топиться в канале Грибоедова из-за несчастной любви? Я в любом случае не позволю это сделать такому симпатичному коту…

Но Ваське было не до шуток и комплиментов. Минута, нужно простоять минуту… Он пытался считать секунды, но все время считал быстрее, чем надо. А затем случилось нечто непредвиденное. Кот заметил с другой стороны Банковского мостика передвигающуюся сложными зигзагами темную фигуру.

«Пьяный, – понял Васька, в расстройстве царапнув когтями деревянный настил моста. – Ну только бы он мимо прошел, только бы не свернул сюда! Пятьдесят два, пятьдесят три… Пятьдесят пять… Нет, пятьдесят три, четыре…»

Но пьяным, как известно, до всего на свете есть дело. А романтические силуэты одинокой девушки в шубке и стоящего рядом кота, прорисованные светом круглых ламп грифонов, могли привлечь внимание и совершенно трезвого человека. Неудивительно, что загулявший гражданин, выписав сложную петлю по тротуару и едва не свалившись в канал, свернул на Банковский мостик. И надо же было этому случиться в тот самый момент, когда истекла оговоренная властелином Эрмитажа минута!

На Машу тем временем нашло странное оцепенение. Даже обжигающий лицо ветер не мог вывести ее из глубокой задумчивости. Она вяло удивлялась собственному ребячеству и неспешно размышляла о тысяче самых разных случайных вещей. О Катином свидании, о портрете девочки в голубом платье и даже о съеденном в буфете Эрмитажа пирожном. Ее ощущения и мысли текли через сознание все медленнее и медленнее, пока в какой-то момент словно не окаменели. Здесь Маше показалось, что она разделилась надвое и тут же оказалась в одной из этих половинок – легкой, почти невесомой, способной выйти за привычные пределы ее тела. Странно, но мир вокруг тоже разительно переменился. Цвета, резкость, угол обзора. Она будто перенеслась в кинотеатр, где показывают панорамный и при том объемный фильм. Облака стремительно, как птицы, летели по небу, причем и само небо расширилось, стало более объемным и выпуклым. Вода в полынье канала словно очистилась, и Маша отчетливо видела даже каких-то ползающих на дне небольших рачков и мелькающих, как маленькие молнии, серебристых рыбок. Потом ее внимание привлекли фигуры грифонов – ей почудилось, что их покрытые золотом крылья слегка подрагивают. «Какая интересная иллюзия, – подумалось Маше. – Это, наверное, от мороза воздух колеблется». Но приглядеться повнимательнее она не успела.

– Позвольте узнать, как вас зовут, милая барышня? Вас и вашего замечательного кота? – просипел прямо над ухом нетрезвый, игривый голос.

Маша, вскрикнув от неожиданности, отпрянула в сторону. На нее надвигался какой-то тип в расстегнутом полушубке и шапке набекрень. От незваного гостя неприятно несло сигаретами и еще чем-то резким, наверное водкой. Лихорадочно вспоминая приемы самозащиты, которые разучивали на уроке физкультуры, она медленно попятилась назад.

«Нужно дойти до конца моста, а потом сразу побежать, – пыталась рассуждать Маша, содрогаясь всем телом от отвращения. – Он даже ходит с трудом, ему за мной не угнаться».

Но тут с пьяным случилась странная перемена. Он вдруг замер на месте, пригнулся по-обезьяньему, его руки безвольно повисли вдоль тела, а глаза идеально округлились. Шапка упала вниз, покатилась по настилу и замерла прямо посередине моста.

– Господи, – прохрипел пьяный, выдохнув перед собой плотный столб пара. – Надо же было так напиться! Белая горячка! Помогите!

Именно в это мгновенье Маша отчетливо увидела: один из грифонов напротив, у другого конца моста, поднял и опустил свою огромную когтистую лапу. Словно та замерзла от долгого стояния на каменном постаменте. Отступив неосознанно еще на один шаг, она почувствовала, как уперлась во что-то спиной.

– Аааа!… – заорал пьяный уже совсем трезвым голосом. – Сейчас он на тебя набросится! Спасайся! Беги!

Потом развернулся и загромыхал по доскам моста, убегая в том направлении, откуда пришел. Маше почему-то отчетливо запомнились развевающиеся полы его распахнутого полушубка, волочащийся следом шарф и всклокоченные, подсвеченные фонарем волосы. Продолжая дико вопить, гражданин свернул с моста налево, в сторону Невского, и вскоре исчез из виду.

Маша, между тем окаменела, не смея повернуться и посмотреть назад. Она ведь ясно видела, как грифон переступил с одной лапы на другую! Так что же у нее сейчас за спиной?! Вернее, кто?!

И вот тут совсем мягко, по-домашнему в ногу уткнулось что-то большое и пушистое. Ах, это же кот… Она совсем про него забыла… Сразу стало намного легче. Раз кот никого не боится, значит и ей нет причин паниковать. Правда, потом уже сам кот едва не довел Машу до сердечного приступа.

– Грифоны совершенно не опасны… – раздался откуда-то снизу мяукающий, похожий на мультяшный голосок. – По крайней мере, для вас… Кстати, позвольте представиться, о прекрасная балерина…

Несмотря на обеденное время, роскошный зал ресторана Davidov, очень недешевого и, как говорят, самого желанного для петербургских гурманов заведения, был почти пуст. Возможно, это обстоятельство только подчеркивало избранность его редких посетителей. Среди них сразу же можно было заметить необычную компанию, состоящую из высохшего старика в щегольском фиолетовом костюме, молодой красавицы в черном платье невообразимого покроя и бледного подростка в белоснежном свитере с высоким воротом. Бутадеус, его оруженосец Патрик и ведьма Лилит, расположившись в кожаных креслах, неторопливо изучали объемистое меню. Со стены на их компанию хмуро взирал портрет героя Отечественной войны 1812 года генерал-майора Евграфа Давыдова. Лицо у бравого гусара было невеселое, словно тот понимал: странная троица замышляет в этих стенах что-то недоброе.

– Искусство царской кухни… – блеющим козлиным голоском прочитал вслух Бутадеус название меню и начал быстро-быстро его пролистывать. – Так-так, посмотрим, как они готовят царскую кухню, разделавшись сто лет назад с самими царями… Патрик, не хочешь попробовать утиную печень с компотом из персиков и лука? Или дораду в савойской капусте с картофельным пюре в соусе из шампанского? Лилит, не заглядывайся слишком на мясные блюда. В твоем возрасте мясо вредно. Кстати, сколько тебе недавно стукнуло? Четыреста тридцать пять или пятьсот тридцать четыре? Я всегда путаю первые и последние цифры в твоем возрасте… Ха-ха-ха! В любом случае, для своих лет ты недурно сохранилась!

Дождавшись официанта, любознательный Бутадеус переключил внимание с меню на толстую газету «Санкт-Петербургские вести». Читать местные городские новости было его постоянным увлечением еще со времен Ришелье, когда в Париже начали издавать «Ла Газетт».

– Так, так, так… Мэр вручил премии за вклад в сферу искусств… Тоска зеленая. У мэра такая физиономия, что до искусств ему далеко, как до луны… Ограбление века на Литейном проспекте – украдены драгоценности на миллион долларов… Вот молодцы! Лихие ребята! Им теперь есть что подарить друзьям на Рождество… Компания «Нефть и газ» снесет исторический квартал XIX столетия для строительства стоэтажного небоскреба… Правильно! Кому нужен этот старый, разваливающийся хлам! Хотя я и родился в одиннадцатом веке, мне современная архитектура гораздо больше по вкусу, чем готика или барокко… Стекло, бетон, металл! Это сила! А вот чудесное сообщение в разделе «Назначения и отставки»… Академик Перепелкин отстранен от руководства городским комитетом по науке после неудачного эксперимента по разгону облаков… М…м… Любопытно! Только послушайте!

И Бутадеус, то и дело шмыгая простывшим носом, с выражением зачитал скучавшим спутникам вот что:

Дочитав до конца, Бутадеус взмахнул правой рукой, словно дирижер, только что блестяще отыгравший сложную симфонию.

– Какая удача, что я взял почитать именно эту газету, а не другую, лежавшую рядом! Думаю, академик Перепелкин – как раз тот человек, что нам нужен! Его установка работала всего на четверть мощности, и в городе начался настоящий переполох! Что же произойдет, если включить ее до упора? Твое колдовство, Лилит, это, конечно, здорово, но про науку тоже не следует забывать. Иногда у нее получается почище всякого колдовства… Наука плюс магия равно конец света! Звучит, а?! Академик Перепелкин – тот самый финальный аккорд к моему плану, который я никак не мог придумать! Получалось, признаться, как-то буднично и заурядно… А в настоящем злодействе всегда должен быть шик! Что-то безумное и неповторимое! И вот, теперь пасьянс сложился! Чудо-установка академика, твои крысы, Лилит, и мои замученные крепостные! Красота! Почти голливудский сценарий! Утро после рождественской ночи для жителей города будет тяжелым, ой тяжелым! Ну, что вы думаете?

Из-за прилива воодушевления у Бутадеуса разыгрался зверский аппетит. Как оголодавший за зиму волк, он накинулся на принесенную еду. Патрик и Лилит вяло ковырялись в своих тарелках и с опаской поглядывали на хозяина, словно заодно он мог съесть также и свою свиту.

– Ну-с, господа, – сказал рыцарь после жевательной паузы, откидываясь с довольным видом на спинку кресла и закидывая ногу на ногу. – Сейчас по чашечке крепкого кофе, по сигаре и сразу же в гости к академику Перепелкину… Да что вы все время молчите, черт вас побери?! А ну отвечайте! Немедленно отвечайте! Как вам моя идея с этим академиком?

Патрик, который меланхолично, как корова траву, пережевывал фазана с ананасом в клюквенном соусе, оторвался от тарелки и пробормотал:

– Если позволите, сир, я бы сказал, что… мне все это не очень-то нравится…

Бутадеус так и подпрыгнул в кресле, а потом с негодованием завопил:

– Что?! Что ты сказал?! Я придумал плохой план, по твоему мнению?! Может, у тебя есть идеи получше?! Патрик испуганно потряс головой:

– Идея отличная, пусть я и не уразумел ее до конца. Но все равно, сдается мне, что мы собираемся устроить здесь нечто, простите, особенно мерзостное. В этой связи давно хотел спросить: зачем, сир, мы колесим по всему свету и всячески пакостим вот уже без малого семьдесят лет? Не знаю, как вас, а моя бесконечная жизнь меня уже порядком утомила. Раз уж вы получили обратно свою душу и теперь вольны умереть, то не пора ли отправиться на родину, в Шампань, и упокоиться, наконец, в прекрасном фамильном склепе, что дожидается вас почти тысячу лет? Зачем мстить тем, кого давным-давно уж нет в живых? Есть ли в том хоть какой-то смысл?

Проговорившись, оруженосец втянул голову в плечи, со страхом ожидая гнева хозяина. Тот, однако, надолго замолк, погрузившись в свои мысли. Потом все-таки ответил – но теперь совсем другим голосом, глухим и бесцветным, что был едва различим на фоне играющей музыки.

– Не пора ли отправиться домой? Не время ли закончить нашу месть миру? Ты так легко рассуждаешь об этом, Патрик, потому что никогда не подписывал сделку с дьяволом, мой мальчик! Тебя самого не обводила вокруг пальца эта хвостатая и рогатая образина! Да если б я знал, что ждет меня в будущем, то сказал бы – режьте тело мое живьем на кусочки, но никогда, слышите, никогда не подпишу я этот проклятый договор! Не нужно мне ни богатства, ни славы! Готов жить в глуши, быть простым крестьянином, даже монахом, только оставьте при мне мою душу… Что такое душа, Патрик? Задумывался ли ты когда-нибудь о том? Так вот, душа – это частичка вечной жизни, упрятанная внутри нас. Искра того самого пламени, из которого явилось все сущее. Что-то вроде ниточки, соединяющей нас с источником жизни, от которой мы и произошли. Ниточки невидимой, слабой, но все равно через нее жизнь, сочась по капле, подпитывает наше тело и днем, и ночью. Дьявол конечно же никогда не расскажет тебе об этом! Нет, он скажет, что душа – это непонятно зачем существующий придаток к человеческому естеству, без которого жить только легче и веселее… И вот, когда ты отдаешь этот самый «придаток», то начинаешь ощущать внутри страшную пустоту, Патрик. Ты оборвал свою связь с источником жизни, как же может быть иначе? Эта пустота словно черная дыра. Ни деньги, ни слава, ни удовольствия не могут утолить ее жажду. Нет, понял я – нужны чувства, очень сильные чувства, сравнимые по мощи с самой жаждой жизни. И я стал заполнять пустоту своего существа ненавистью. Жгучей, беспощадной, сокрушающей все на своем пути. Ненавистью к тем, кто стоит на пути к возвращению моей души, к этим злодеям и мучителям, чьи муки совести мне приходится брать на себя. Веками копилась эта ненависть, и сейчас нет у меня больше ничего внутри, мой Патрик. Даже душа моя, что наконец вернулась обратно, не в силах совладать с этой силой, которая как вулкан бурлит во мне. Ненависть эту можно убрать из себя одним только способом – мстить тем, по чьей вине я так мучился сотни лет. Чем больше я мщу, Патрик, чем жесточе моя месть, тем больше ненависти уходит из меня в окружающий мир и тем ближе я к своей желанной смерти!

Не говоря больше ни слова, Бутадеус выпил кофе, выкурил сигару, после чего они незамедлительно вызвали такси и отбыли в городской комитет по науке, к академику Перепелкину.

Перечитав, наверное, в сотый раз лежащую перед ним статью в газете «Санкт-Петербургские вести» академик Перепелкин – полнолицый, энергичный старичок-бодрячок с невообразимыми бакенбардами – в сотый же раз почувствовал, как у него краснеют уши. Дело даже не в том, что его «временно» (читай, – «до конца жизни») отстранили от руководства городским комитетом по науке. Это вполне можно было бы пережить, ведь он ученый, а не чиновник. Нет, дело, прежде всего, в репутации. Да-да, именно в научной репутации! Он опозорился как исследователь! Можно поспорить: все его знакомые профессора, академики, студенты и даже лаборанты, услышав фамилию «Перепелкин», теперь или с трудом прячут улыбки, или даже вполне себе открыто хихикают над горе-экспериментатором! Десять лет он кропотливо строил свою чудо-машину, пообещав когда-то мэру превратить Санкт-Петербург в «самый солнечный» из северных городов мира, чтобы привлечь сюда миллионы новых туристов. Сколько денег, сколько труда потрачено! И вот полный провал! Фиаско! Катастрофа! Выброс элементарных частиц в атмосферу привел к совершенно неожиданным результатам – торнадо и массовому психозу в городе! О, если бы у него был шанс на еще одно настоящее испытание! Он бы утер нос всем критикам! Наверняка загвоздка в том, что устройство включили лишь на четверть мощности, потому оно подействовало не на облака, а на находящиеся ниже слои воздуха…

Когда около трех часов дня на столе зазвонил телефон, академик Перепелкин содрогнулся от ужаса. Опять эти навязчивые журналисты, что уже расславили его имя на весь город! Но звонила секретарша Нина Валентиновна. Правда, в общении с ней академик тоже чувствовал определенное стеснение. По воле случая она оказалась в день испытаний как раз в зоне действия чудо-прибора по разгону облаков. Как рассказывали, эта тихая, рассудительная старушка лет семидесяти, которая никому ничего не сделала плохого за свою длинную жизнь, вдруг схватила с прилавка кондитерской «Север» на Невском проспекте большой бисквитный торт с кремом и при всем честном народе со зловещим смехом запульнула его прямо в лицо опешившему продавцу. Впрочем, уже спустя секунду продавец (до которого, видимо, импульс от прибора академика Перепелкина шел чуть дольше) в долгу не остался и с воплем разбушевавшегося папуаса обрушил на голову Нины Валентиновны огромного шоколадного зайца. В таком вот неприличном виде, всех в креме и шоколаде, их и забрала полиция, у которой в день испытаний оказалось непривычно много работы.

– К вам какой-то иностранец, – сообщила по телефону Нина Валентиновна слегка дрожащим голосом.

При каждом разговоре с академиком она все еще невольно вспоминала тот ужас, что приключился с ней в день испытаний в кондитерской «Север». – Говорит, что инженер откуда-то из Европы. С ним женщина и ребенок.

– Не знаю, Нина Валентиновна, – неуверенно пробормотал Перепелкин в ответ. – Меня же с сегодняшнего дня отстранили от работы в комитете по науке. Поэтому, боюсь, ничем не смогу им помочь. Я тут теперь пустое место!

Но, к его удивлению, секретарь не положила трубку.

– Они сразу мне сказали, что их не интересует ваша должность. Им хотелось бы поговорить исключительно по поводу вашей… бррр… ус… установки!

По поводу установки?! Академик Перепелкин так и подпрыгнул на месте! Неужели про его изобретение узнали за границей? И готовы предложить выгодное сотрудничество? Хотя… Тут совсем другая мысль закралась академику в голову – что, если его устройством заинтересовались иностранные разведки? И этот самый иностранец-инженер явился сюда, чтобы выкрасть его чертежи?!

Обдумать как следует меры предосторожности академик не успел. Со зловещим скрипом распахнулась дверь, и на пороге появилась странная троица – безукоризненно одетый страшно худой старик с длинной острой бородкой, женщина неотразимой, но поразительно холодной красоты и мальчик лет тринадцати с печальным, как у сироты, лицом. Все трое смотрели прямо в глаза академику Перепелкину, будто пытались его загипнотизировать.

«Шпионы, – с ужасом подумал академик, приподнимаясь с места и безуспешно пытаясь добродушно улыбнуться. – Точно шпионы!»

Не говоря ни слова, гости расселись на стульях полукругом вокруг его стола, и тут академику Перепелкину стало совсем нехорошо.

«Сейчас достанут пистолеты, – дрожа от страха судорожно размышлял он. – А потом скажут: чертежи или жизнь!»

Но старик с бородкой, порывшись во внутреннем кармане своего бархатного фиолетового пиджака, вытащил оттуда вместо пистолета громадную, размером с ладонь, визитную карточку.

– Гаспадииин Пирепьолкин, пазволите немного представляться! – сказал он с сильным акцентом, что немного успокоило академика, ведь шпионы, по его глубокому убеждению, должны были разговаривать исключительно на чистом русском языке.

На карточке затейливыми, под старину, буквами было напечатано:

– Очень приятно, господин Бу…Бутадеус, – запнувшись сказал академик, садясь обратно на свое место. – Чем обязан вашему замечательному визиту? Только позвольте вас предупредить еще раз – я, так сказать, уже не в должности… Я уже просто ученый…

Визитер, кажется, только и ждал этого:

– О, гаспадин Пирипьолкин! – закричал он так, словно они находились на шумной улице посередине потока машин, а вовсе не в кабинете с закрытыми окнами и дверью. – Вы не просто ученый, каких вокруг бегает много, как таракан в русский гостиница! Вы гениальный ученый! Почти алхимик! Ваш изобретений производить реальный сенсаций во все передовой страны! Вы перевернули весь мировой наук!

Если вам когда-нибудь приходилось общаться с учеными, писателями или художниками, то вы наверняка знаете: похвалить открытие, книгу или картину – самый верный способ заполучить эту публику себе в друзья. Услышав «вы перевернули мировой наук», академик Перепелкин тут же растаял, как кусок сливочного масла на сковородке, и даже слегка прослезился.

– Неужели? – смущенно пробормотал он, счастливо улыбаясь, как ребенок. – Неужели в Европе слышали про открытый мною принцип выброса элементарных частиц в атмосферу? Про установку по разгону облаков, которую я собрал?

Иностранец упрямо помотал головой:

– Не только в Европа! Весь мировой наук перевернулся в своем гробу от ваш великий открытий! То есть перевернулся с ног на голова! Извините, я плохо владеть русский пословица и поговорка…

Но академику Перепелкину было все равно, насколько хорошо иностранец в фиолетовом костюме владеет русским. Да и вообще, по большому счету, его уже не волновало, зачем тот сюда пришел. В глазах защипало, и Перепелкин дрожащей рукой достал платок, чтобы вытереть предательские слезы. Вот он, момент признания человечеством! Вот ради чего он жил, изобретал, собирал свою чудо-машину!

Но иностранец, видимо, преследовал иную цель, нежели растрогать академика Перепелкина.

– С большой возмущений мы прочитать этот ужасный, гадкий статья в газете! – Тут Бутадеус извлек непонятно откуда сегодняшний номер «Санкт-Петербургских вестей», швырнул его на пол и, по-прежнему сидя на стуле, принялся яростно топтать газету ногами. – Что джурналист понимать в настоящий открытий, который перевернуть в гробу мировой наук! А академик Королькофф есть просто шулер и проходимец!

Женщина с холодным лицом и мальчик с печальными глазами (видимо, поздний отпрыск, подумал академик Перепелкин, молодость наверняка была отдана служению науке) оба со страхом посмотрели на «инженера, изобретателя, бизнесмена». Даже самому академику Перепелкину, все еще смаковавшему слова гостя, показалось, что это, пожалуй, уже слишком:

– Ну что вы, что вы, господин инженер! У каждого своя работа. Мы придумываем и испытываем, а журналисты пишут про наши удачи или неудачи. Они же не будут разбираться в разного рода тонкостях… Им сложно понять, что гениальное открытие требует множества экспериментов. Возможно, мне не хватило всего лишь одного-единственного испытания!

Кажется, иностранец только и ждал этих слов.

– Вот-вот, новий испытаний! – буквально взвился он на месте, для убедительности вдобавок громко хлопнув в ладоши. – Я думать так же, как и вы, гаспадин Пирипьолкин! Если включить ваш устройств на полный мощность, тогда мы показать весь мировой наук, что это есть сенсаций! Все облака улетят далеко-далеко и очень долго сюда не вернутся!

Академик Перепелкин сначала было расплылся в счастливой улыбке, но затем, вдруг что-то вспомнив, тут же снова помрачнел.

– Это никак невозможно, господин Бутадеус. Мэр Денежкин запретил всякие дальнейшие испытания устройства. Более того, по его жестокому приказу через несколько дней установка должна быть э…э…э разобрана. Дело в том, что в мэрии опасаются, как бы так сказать… Вообще-то, я искренне не понимаю, чего они там опасаются! Знаете, темные люди всегда боялись новых открытий. Как бы чего такого не вышло. А в итоге страдает не только наука! Страдает все человечество!

На лице иностранного инженера появилось такое выражение, какое бывает у фокусника, собирающегося достать из вроде бы пустого цилиндра сразу штук двадцать кроликов.

– В мэрий уже ничего не опасаться, гаспадин Перепьолкин! Я убедить мэр Денешкин, что такой испытаний очень важны для новый инвестиций в ваш наук изза рубежа! Вот разрешение, что подписать сам мэр. Он позволять вам провести испытаний устройства в полную мощность ночью, когда все нормальный житель города лежать в постель и видеть девятый сон! Таким образом мы избежать любой риск негативных последствий!

Опп! Сопровождавшая иностранца дама неземной красоты выложила на стол перед ничего не понимающим академиком бумагу, где сообщалось, что, в целях развития национального научного потенциала и привлечения зарубежных инвестиций, мэрия разрешает академику Перепелкину провести совместно с инженером Бутадеусом еще одно испытание установки по разгону облаков в ночь с воскресенья на понедельник. Внизу стояла самая настоящая и еще, кажется, свежепахнущая чернилами подпись мэра Денежкина. Все это так походило на чудо, что у академика Перепелкина глаза снова стали мокрыми-мокрыми от слез. Вот, оказывается, что значит настоящая научная солидарность! Ученый из другой страны всегда готов прийти на помощь, если речь идет о великом научном открытии!

– О, господин Бутадеус, я ваш вечный должник!

Инженер хихикнул и сказал вдруг почему-то совершенно без акцента:

– Не надо, не надо, дорогой академик, а то вы потом со мной за всю свою жизнь не расплатитесь!

Однако бедный академик Перепелкин, которого так легко обвели вокруг пальца при помощи несложного колдовства Лилит, был слишком растроган, чтобы заподозрить неладное. К тому же, его чрезвычайно волновал один вопрос.

– Господин Бутадеус, успеем ли мы к сроку? Я ожидаю определенные технические трудности… Для получения лучшего результата нам необходимо поднять устройство как можно выше над землей…

Удивительно, но предприимчивый иностранец подумал и об этом. Пожимая академику на прощание руку, Бутадеус уже как хозяин положения пояснил:

– Мы поставить вас и ваш установка на колокольню Петропавловского собора, что иметь высоту более сто метров. Не волнуйтесь, мой помощница Лилит в нужный время доставить туда ваш оборудований без всякий проблема. У нее для этого есть… свой передовой технологий! В ночь с воскресенья на понедельник – то есть в русский Рождество – мы перевернем весь мировой наук, мой дорогой академик! Следующим утром вы проснетесь уже всемирно известный ученый!

Кот Васька, чрезвычайно довольный тем, как ловко ему удалось выполнить непростое поручение императора, вернулся в Эрмитаж ближе к полуночи. Почти все две тысячи окон Зимнего дворца казались темными и безжизненными. Но Васька прекрасно знал – как раз сейчас за этими окнами начинается другая жизнь, о которой люди даже и не подозревают. Там ждут не дождутся Васькиного доклада. Едва доберется он до своего теплого подвала, как туда непременно явится египетская богиня-кошка Бастет, чтобы позвать его к хозяину Эрмитажа. И в самом деле, не успел Васька отбиться от расспросов любопытного Лютика, как перед ними возникла из ниоткуда женская фигура с кошачьей головой.

– Привет тебе, о Васька, мудрый и отважный кошачий вожак! Император желает видеть тебя как можно скорее!

На сей раз Васька шел за богиней без страха. Предвкушал, как похвалит его владыка Эрмитажа за смекалку и изворотливость. Удивительно, но в Малом тронном зале император оказался на этот раз не один. Прямо перед золоченым троном на невысоком стульчике сидел какой-то военный в красной накидке, украшенной мехом и аксельбантами. Одной рукой он придерживал стоящую на полу перед ним здоровенную саблю в ножнах.

– Василий Тимурович, зело разумный и благовоспитанный кот! – ласково представил Ваську император.

– А это генерал-майор Давыдов Евграф Владимирович, храбрец и герой, участник многих дел в войне с Бонапартом… Я-то сам в той кампании не участвовал, но, говорят, дела были жаркие.

Привстав со своего места в знак уважения к коту Ваське, военный охотно согласился:

– Истинный крест, Петр Алексеевич – жаркие. И громкие, с позволения сказать. На всю Европу впервые прогремела тогда слава оружия русского!

Император нахмурился слегка: а как же Полтавская битва? Но сдержался, не стал при коте поправлять генерала.

– Так вот, мин херц Василий Тимурович, господин генерал-майор прибыл к нам сюда из Русского музея с корреспонденцией первостепенной важности… Но сперва спросить хочу про свое поручение. Расскажи-ка нам, удалось ли тебе его исполнить? Нашел, кого я просил?

Удивился Васька: император осведомился о балерине как-то вскользь, словно не особо она ему теперь и нужна. Тем не менее, нарисовав в знак уважения в воздухе хвостом сложную фигуру, что-то вроде латинской буквы Z, ответил по-военному:

– Так точно, Петр Алексеевич. Отыскал вам балерину. Не только искусную, но и отважную, что в нашем случае также не помешает. Когда она грифонов увидела по-настоящему, даже не вскрикнула!

Император кивнул с задумчивым видом.

– Ну а танцевать-то она что будет? Здесь Васька немного замялся.

– Танец умирающего лебедя… Или умирающего гуся? Точно не запомнил…

Владыка Эрмитажа, несмотря на множество забот, усмехнулся в усы. Да, в знатоки балета Ваську явно записать не удастся!

– Молодец, Василий Тимурович, не подвел! Честь тебе и хвала. Значит, можно без опаски поручить тебе еще одно дело, да посложнее!

Васька, размякший было от похвалы, так и примерз к полу. Еще сложнее?!

– Диспозиция, Василий Тимурович, вкратце такая. Устраиваю я, как встарь, ассамблею в Зимнем дворце в честь одной персоны, что прибыла с визитом в славный город наш Санкт-Петербурх. Могу открыть тебе теперь – пожелала оная персона увидеть дивертисман, сиречь балетное представление. Для того, мин херц, и отправился ты на поиски девицы-танцорки. Но с самого начала веские резоны у меня были заподозрить в сей комбинации отвлекающий маневр и коварный умысел, о чем и сообщил я давеча доблестным нашим военачальникам в Военной галерее… И вот любезный Евграф Владимирович подтвердил только что наихудшие мои опасения. Копия портрета его, находящегося в Русском музее, висит в постоялом дворе, где обретаются незваные гости, и умысел свой злодейский обсуждали они как раз неподалеку. Так что славный наш генерал-майор все их интриги разобрать смог. Расскажи еще раз, голубчик, как дело было…

Военный в ярко-красном мундире поморщился и нетерпеливо постучал саблей об пол.

– Alas, [8] Петр Алексеевич! В том-то и беда, что висит в гостинице «Астория» лишь копия, да не самая искусная, потому силы в ней от художника совсем капля. Видел я и слышал разговор, как уже вам докладывал, словно через туманную пелену. Ну как вот ранним утром в поместье нашем Тютькино выходишь на речку… Эх, Тютькино… О чем это я? Да, так вот! Но пусть и в тумане все время пребывал, да старого гончего пса не проведешь! Сразу они мне не понравились, почувствовал я, что не обычные то люди. Могут как смертные среди смертных обретаться, так и наше с вами нынешнее состояние узреть и понять. За главного у них старик худой такой, кажется с бородкой, через туман не разглядишь. Сначала газету читать стал, с шуточками все и прибауточками про какие-то буйства в городе. А потом про ученого мужа вслух зачитал, Метелкина или Перепелкина, недослышал. Тот, как мне удалось разобрать, соорудил la mécanisme… чудо-снаряд или машину, способную облака разгонять. А как та заработала, по всему городу драки начались… Нам бы эдакую машину в двенадцатом году да во французский лагерь! Гм, да… Так вот, старикашка определенно себе что-то на ум взял про машину эту. Что точно, не смог расслышать. Разобрал отчетливо токмо то, что вас, Петр Алексеевич, в испуг ввело: помимо машины этой у них еще будут для лиходейства мертвецы и крысы…

– Крысы? – переспросил Васька, садясь от неожиданности на задние лапы.

– Мертвецы, – пробормотал император, отчего-то лязгнув зубами.

– Да-с, господа, – кивнул головой генерал-майор и затем повторил с видимым удовольствием. – Машина, мертвецы и крысы. Ну а в конце я вообще ничего не понял. Что-то про дьявола было, душу и вечное упокоение. Темна вода в небесях… Но, господа, если выяснится, что водится тот козлобородый старикашка с нечистым, не будет в том для меня решительно никакой новости!

Ваське не терпелось переспросить про крыс, но тут император и сам перешел на эту тему:

– Я, Василий Тимурович, вот за чем тебя вызвал. Думается мне, мин херц, что умысел лиходеев здесь таков – с помощью черного ведовства наслать на дворец полчища крыс. Уничтожат те здесь все, что только смогут сгрызть крысиные зубы. Знает душепродавец, как дорог мне город, именем моим названный. А особливо главные его сокровища, творения высокого искусства, в великом множестве здесь собранные… В общем, мертвецов мы уж сами встретим как должно, а вот с теми, кто из плоти и крови, нам справиться никак невозможно. Так что вся надежда только на тебя.

Кот, несмотря на присутствие царственной особы и генерала при всех регалиях, по-простецки почесал лапой ухо.

– И сколько может сюда явиться этих самых крыс?

Владыка Эрмитажа, словно в смущении, отвел в сторону взгляд. Потом глухо ответил:

– Много, Василий Тимурович. Очень много. Сотни тысяч. А то и целый милльен пожалует. Думаю, собрать ты должен всех котов, что только есть в городе. Да привести их в полночь сюда, на Дворцовую площадь. Сдюжишь?

– Под ружье! Всех котов до единого! – гаркнул генерал, вскочив на ноги и стукнув для убедительности саблей по паркету. – Всеобщая мо-би-ли-за-ция!

Васька от изумления потерял дар речи. Дело было даже не в упомянутых сгоряча ружьях, которых у кошек отродясь не водилось. Понимает ли Император, чтó от Васьки требует? Собрать на бой всех кошек, что есть в городе?! Да с какой стати они отзовутся на его клич? Васька без всяких там прикрас хорошо понимал свою кошачью породу. Коты всегда сами за себя, всегда себе на уме. Заставить их сделать что-то для других… Да проще заставить их лаять! Вот!

– Я… я постараюсь… – пролепетал Васька, чувствуя подступающую дурноту.

Чтобы побороть ее, кошачий вожак вскочил на все четыре лапы и нервно пробежал круг по залу, словно пытаясь улизнуть от невыполнимого поручения императора.

– Постарайся, мин херц, постарайся, – вновь с грустью в голосе отозвался Петр I, будто, помимо кота Васьки, не оставалось ни малейшей надежды на спасение от крысиного нашествия. – Начинай ее прямо сейчас… как бишь ты сказал?

– Мо-би-ли-за-цию! – с готовностью подсказал генерал Давыдов, снова подскочив и воинственно побряцав саблей. – Всеобщую мобилизацию!

– Вот-вот… Удачи тебе, мин херц, удачи.

Когда Васька на подгибающихся лапах вернулся в подвал, там его поджидал сгорающий от нетерпения Лютик.

– Может, расскажешь наконец лучшему другу, отчего ты зачастил к хозяину Эрмитажа?

– Расскажу, расскажу, – невесело отозвался Васька, размышляя, как помягче преподнести собратьям новость про возможное нашествие крыс. – Да не тебе одному, а вообще всем-всем. Похоже, пришло время включить кошачий телеграф.

На следующий день жители Санкт-Петербурга, даже особо не приглядываясь, могли заметить немало странностей в поведении кошачьего населения города. К примеру, такое удивительное явление как кошачья стая. Бездомные мурки и барсики, прежде предпочитавшие слоняться по городу в гордом одиночестве, теперь зачастую передвигались по трое-четверо. Время от времени эти кошачьи группки встречались и начинали общаться друг с другом. Но то были не громогласные дуэли, что случаются по весне, а скорее деловые совещания по какому-то вопросу. Постояв морда к морде с пару минут, тихонько помяукав о чем-то, кошки расходились и с озабоченным видом семенили дальше. Другая необъяснимая аномалия заключалась в том, что домашние кошки, все без исключения, вдруг начали вести себя в начале января так, словно на улице вовсю бушевала весна. Даже самые благополучные питомцы выказывали сильнейшее беспокойство и желание куда-то сбежать, порываясь то дотянуться до открытой форточки, то прошмыгнуть в приоткрывшуюся дверь. Ни говяжья печенка, ни свежая рыба не могли вернуть им прежнюю радость жизни. Между тем это просто-напросто заработал тот кошачий телеграф, о котором Васька говорил своему приятелю Лютику.

Хотя кошачья цивилизация не может похвастаться наличием автомобилей, самолетов, телевизоров и прочих технических приспособлений, работал кошачий телеграф не хуже наших телефона или рации. Как именно? Во-первых, по заданию Васьки около сотни эрмитажных котов отправились на улицы города в качестве гонцов, неся тревожные вести о надвигающемся крысином нашествии. Новость передавалась от одного кота к другому, и число тех, кто узнавал об опасности, росло с каждым часом в геометрической прогрессии. Тем не менее разнести эту информацию за день-два по всему пятимиллионному городу, раскинувшемуся на много километров по берегам Финского залива, оказалось бы невозможно – если бы не другая составляющая невидимого кошачьего телеграфа. Мало кто знает, что кошки – это, можно сказать, ходячие батарейки. Шерсть у кошки – тонкая и нежная. Когда кошка движется, волоски трутся друг о друга, создавая сильное электрическое поле. Как выяснили ученые в Англии, обычная домашняя кошка не уступает по производительности мощному низкочастотному генератору. Таким током можно успешно лечить некоторые болезни, потому в местной медицине появился термин – «фелинотерапия» или, в переводе с латыни, кошколечение. Суть его крайне проста: кота или кошку кладут на больное место, и они своим излучением (а также мурлыканьем, которое тоже есть своего рода низкочастотное колебание) заживляют его буквально на «раз, два, три». Когда кошка чем-то встревожена или возбуждена, сила ее электрического поля резко возрастает. Если же таких кошек становится на ограниченном пространстве, например в городе, довольно много, рано или поздно излучение каждой отдельной особи сливается с излучением других взбудораженных кошек в одно мощное электрическое поле, которое все остальные кошачьи могут почувствовать даже на весьма приличном расстоянии. Вот почему через сутки после того, как посланцы Васьки разбежались по Питеру, разнося тревожные вести, домашние кошки начали сходить с ума, пытаясь вырваться на волю и узнать, что же так всколыхнуло весь кошачий мир.

Благодаря притяжению электрического поля кот или кошка могли безошибочно найти своих собратьев, которые знали, в чем дело, и могли поделиться информацией. Именно эти встречи видели время от времени жители города. Бессмысленное для человеческого уха мяуканье означало на кошачьем языке примерно такой разговор:

– Что случилось? Почему все так встревожены?

– Крысы города решили напасть на музеи людей и все там уничтожить.

– Музеи? Это такие большие дома, где люди зачем-то хранят свои старые вещи и показывают их другим за деньги?

– Именно.

– Какое нам дело до музеев людей? Вот если бы крысы хотели напасть на молочный завод или колбасную фабрику, тогда бы это нас касалось.

– Если крысы объединятся и сделают то, что хотят, они на этом не остановятся. И наверняка захотят уничтожить своих главных врагов – кошек.

– Воевать с крысами очень опасно. Тем более что они разносят всякие ужасные болезни.

– Наша задача – донести до всех эту новость. Мы чтим кошачий закон. Коты и кошки – самые независимые животные на Земле. Мы никому ничего не должны. Выбор – сражаться или смотреть со стороны – остается за каждым из нас.

– Что делать тем, кто решил сражаться?

– Приходить через три заката солнца к самому большому дому в центре города и быть готовым ко всему, даже к смерти.

На этом, как правило, разговор заканчивался, и гонцы бежали дальше, а те, кто получил известие, или присоединялся к ним, или же отправлялся куда-нибудь чтобы хорошенько обдумать услышанное.

Изящная, воспитанная кошка Муська, живущая дома у Маши Коржиковой, с какого-то момента также начала проявлять сильное беспокойство. Она стремительно носилась по квартире, пару раз едва не разбив горшок с цветами, а также выдрала из ковра в прихожей здоровенный клок шерсти.

– Кать, что такое странное с Муськой? – наконец спросила Маша у сестры. – Уж не заболела ли чем она? Может, ее ветеринару завтра показать?

В ответ Катя только пожала плечами:

– А чем она дома может заболеть? Разве только в того толстого кота влюбилась, что мы в Эрмитаже встретили. Вернее, в его запах, что у тебя на сапогах мог остаться. Он же о них терся.

– В Ваську? – вырвалось у Маши. Сестра засмеялась:

– О, он тебе даже имя свое назвал! Здорово! Значит, вы хорошо пообщались!

Знала бы сестренка, насколько она права! Улыбнувшись украдкой, Маша вспомнила смешной мяукающий голосок, пригласивший ее станцевать на балу в Эрмитаже… Бррр… ей и сейчас не по себе! Милейший кот, и правда представившийся ей Васькой, попросил в ночь на Рождество не ложиться спать и «быть наготове». Кот попросил… Сказка, настоящая рождественская сказка! Хотя, почему бы и нет? Она всегда верила, что мир устроен совсем не так скучно и обыденно, как считает большинство людей… Правда, до говорящих котов даже ее воображение не доходило… Смешно, но во всей этой безумной истории ее больше всего волнует сейчас один вполне приземленный вопрос: как бы мама с сестрой не заметили ее отсутствия ночью. Может, записку оставить на всякий случай? Но, опять же, какую записку?

“Танец одинокого лебедя” на балу в Эрмитаже?…»

– Катя, Маша, идите сюда! – раздался вдруг мамин голос из соседней комнаты, где работал телевизор.

Показывали какую-то новостную программу. Женщина-диктор с немного выпученными, словно от удивления, глазами смотрела прямо на них и быстро читала невидимую бегущую строку, запинаясь порой в научных терминах:

– …различные странности в поведении кошек. В нашей студии вчера и сегодня раздавались сотни звонков от хозяев этих домашних животных с сообщениями об их необычном поведении. Кошки, в буквальном смысле слова, не находят себе места, мечутся по квартире, пытаясь вырваться оттуда всеми возможными способами! Более того, на улицах города в эти дни было замечено множество кошачьих стай, что перемещались по улицам в самых разных направлениях. У многих тут же возник вопрос – а не означает ли такое странное поведение приближение какого-либо природного бедствия, например землетрясения или наводнения? Ведь перед подобными ка…кака… катаклизмами, как известно, животные обычно высказывают… простите, выказывают беспокойство. Однако все другие домашние питомцы – собаки, канарейки, попугайчики и так далее – не проявляют, подобно кошкам, каких-либо признаков дискомфорта. В чем же тут дело? За разъяснением этого странного фена…феномена мы обратились к нашим городским ученым.

Теперь в кадре возникло заросшее лохматой бородой лицо какого-то мужчины лет шестидесяти, похожего на полярника или путешественника. Лицо выглядело заспанным и недовольным, словно мужчину только-только разбудили. Под самой бородой появилась подпись: академик Корольков, создатель ветродувного способа разгона облаков.

– Я считаю, что во всем виноват академик Перепелкин! – с места в карьер выпалил бородатый, даже не упомянув про кошек. – Перед Новым годом прошли испытания его метода разгона облаков, и мы до сих пор продолжаем ощущать негативные последствия! Как вы помните, в ходе испытаний в городе произошло множество беспричинных драк и прочих конфликтов. Я считаю, что атмосферные помехи, произведенные установкой академика Перепелкина, продолжают оказывать отрицательное влияние на нашу повседневную жизнь, и вот очередь дошла теперь и до кошек. Я очень рад, что мэрия приняла правильное решение запретить новое испытание устройства, когда прибор хотели установить на самом высоком здании в городе. В самом деле, последствия могли оказаться непредсказуемыми! Теперь я предлагаю мэру Денежкину сделать еще один верный шаг и обратить внимание на разработанный мной ветродувный способ разгона облаков, который совершенно безопасен и не подвергает риску здоровье наших любимых горожан, а также их домашних питомцев…

Катя презрительно фыркнула:

– Мама, ну зачем засорять себе голову этими глупостями? Еще немного – и про черную магию начнут рассказывать. Или про говорящих котов, правда, сестричка?

Однако Маше было не до смеха. Она чувствовала, что загадочное поведение питерских кошек и ее собственные необыкновенные приключения как-то связаны друг с другом.

– Но Муська и правда ведет себя странно, – осторожно заметила она.

– Наверное, какая-нибудь очередная магнитная буря. Хотя… Можешь поинтересоваться у своего знакомого Васьки. Он наверняка расскажет!

И, фыркнув напоследок, сестра вышла из комнаты.

«Может, и рассказал бы, – вздохнув, подумала Маша. – Только вот, к сожалению, ему ни позвонить, ни эсэмэску сбросить нельзя. Надо сидеть и ждать, когда он сам соизволит появиться».

Тут она заметила, что кошка Муська, которая только что как неприкаянная бегала туда-сюда по квартире, смирно сидит на ковре, уставившись круглыми зелеными глазищами прямо в телевизор. Как будто ей тоже чрезвычайно интересно мнение академика Королькова о том, почему все питерские кошки нежданно-негаданно потеряли покой.

– Муська, – прошептала Маша, присев на ковер и наклонившись к самому уху кошки. – Ты ведь тоже можешь разговаривать, да? Как кот Васька из Эрмитажа?

Муська пристально посмотрела на Машу, а затем один раз царственно кивнула головой. Словно и в самом деле хотела ответить своей хозяйке: «Да».

Наступил долгожданный канун Рождества. Тот самый день, когда Маша должна была танцевать на балу в Эрмитаже. Прямо с утра ее трясло как в лихорадке. За завтраком она даже обожглась кипятком, когда заваривала чай – так дрожали у нее руки. Страшно не было. Но откуда-то стало понятно: от ее танца будет зависеть очень многое. Да и вообще – ей предстоит не просто забавная прогулка в мир разговаривающих котов, грифонов и прочих невероятных существ. Нет, побывав там, нельзя будет остаться прежней, с ней обязательно случится какая-то перемена. Но вот какая именно? Не разумнее ли оставить все, как есть? Разве так плоха и скучна ее жизнь, что нужно бежать сломя голову непонятно куда и зачем? Может, разумнее остаться дома и не искать приключений? Да и вообще – можно ли доверять говорящему коту? В сказках ведьмы вот тоже в кошек часто превращаются…

Время между тем тянулось как резиновое, часовую стрелку будто приклеили к циферблату. Еле-еле, по-черепашьи она переползла с цифры «десять» на цифру «одиннадцать», хотя Маше показалось, что миновала уже целая вечность. В полдень, не выдержав пытки, она вышла прогуляться. Сперва побродила вокруг дома, но и здесь секунды и минуты были словно налиты свинцом. И тогда Маша отправилась в сквер к Черной речке – туда, где стоит памятник раненному на дуэли Пушкину. Так получилось, что прошлым летом она приходила сюда едва ли не каждую неделю. Бродила по пустынным аллеям и всегда размышляла об одном и том же. В нелепой гибели поэта для нее была какая-то загвоздка, о которую она постоянно спотыкалась. Почему никто не остановил Пушкина? Ведь у него было столько друзей! Ей представлялось другое, гораздо более справедливое прошлое. В нем Пушкин прожил бы не тридцать семь лет, а восемьдесят, съездил бы за границу, написал бы еще кучу замечательных книг, подружился бы с Толстым, Достоевским, Тургеневым. Только вообразите – седой, старенький Пушкин, читающий томик «Анны Карениной»… Вот и сегодня Маша воображала, как попадает в XIX век, чтобы в самый последний момент изменить историю. Можно сделать что-то совсем простое, не обязательно похищать Пушкина или подменять дуэльные пистолеты на ненастоящие. Вот, к примеру, залить ночью водой крыльцо в доме Дантеса, чтобы тот навернулся как следует со ступенек поутру и ему было бы уже не до дуэли.

Странно, но фантастические планы по спасению Пушкина заметно прибавили ей решимости. Домой она вернулась с твердым намерением все-таки отправиться на бал. Часы на стене будто тоже прогулялись по морозу – взбодрились, ожили и теперь тикали гораздо веселее. Время мало-помалу разогналось, полетело вперед без оглядки. Мелкие домашние дела, семейные разговоры, неторопливое воскресное чаепитие увлекли внимание и помогли забыться. Волнение вернулось только вечером, когда она осталась наедине с собой в пустой и тихой квартире – сестра, понятное дело, отправилась встречать Рождество к друзьям, а мама ушла к соседке. Маша сидела на кровати и вспоминала сказку про Золушку. Интересно, как же она будет добираться на свой бал? Похоже, все-таки не на метро. Станция «Черная речка» вот-вот закроется. Н-да, кот Васька обошел стороной этот и ряд других важных вопросов – например, ее бальный наряд. Сомнительно, что на балу прилично появляться в балетной пачке с перышками и в пуантах. До чего же все-таки легкомысленны эти коты, даже зимой! Натянув джинсы и свитер, Маша погасила свет – если вернется мама, пусть решит, что доча уже спит. Села в кресло, прислушиваясь к шуму подвыпившей компании на улице. И, хотя была вся на нервах, почти сразу же задремала.

Разбудил ее резкий звук: где-то в доме, наверное у соседей, хлопнула дверь. Она тут же глянула на часы – без пяти минут полночь. И тут ее слух уловил легкие поскребывания – словно в квартире завелась мышь. Или, может, скребутся во входную дверь? Мысль о том, что за ней явился говорящий кот, показалась со сна до невозможности дикой. Пытаясь найти источник звука, Маша тихонько выскользнула в прихожую и тут же остолбенела. Так и есть!

Скреблись во входную дверь! А по эту сторону, прямо у порога, сидела Муська и, как зачарованная, смотрела в пространство перед собой, не обращая на появившуюся хозяйку никакого внимания. Маша торопливо натянула сапоги, надела свою шубку и даже набросила меховой капюшон. Но рука, тянувшаяся к замку, вдруг замерла в воздухе. Прежний страх вернулся с новой силой. Что и кто ждет ее там, за дверью? Кошка Муська, словно уловив эти сомнения, вдруг посмотрела на Машу и… опять кивнула головой! И тогда рука сама собой повернула замок, открыв входную дверь.

Конечно же, на пороге обнаружился кот Васька собственной персоной. Морда у него была слегка обиженная. Оно и понятно: уже минут пятнадцать он торчал у двери, пытаясь как можно более деликатно царапать ее гладко полированную поверхность остро отточенными когтями охотника-мышелова. Однако, едва дверь распахнулась, Васька позабыл не только о своих претензиях, но и вообще обо всем на свете. Прямо напротив него у порога сидела самая прекрасная кошечка из всех, что он когда-либо видел. Тонкая, изящная, с огромными зелеными, слегка наивными глазами, совсем не испорченная той эгоистичной «кошачестью», что отталкивала Ваську, тонкого ценителя прекрасного, в большинстве уличных кошек, которых он знал.

– Васька, ты нашел меня по адресу! – прошептала восхищенная Маша.

Ее слова привели кота в себя. Что это такое на него нашло? Сегодня ночью всем эрмитажным котам может прийти конец, а он тут об амурных делах задумался! Васька резко повернулся, задрал хвост, словно гид, ведущий за собой толпу туристов с помощью зонтика или флажка, и попрыгал вниз по лестнице. Маша, тихонько прихлопнув дверь, побежала за ним. Но она так боялась потерять взглядом кота Ваську, что совсем не заметила, как кошка Муська вслед за ней украдкой выскользнула из квартиры.

На улице было морозно и необычайно тихо. В доме напротив горели всего три-четыре окна. Куда же по девался кот? Она растерянно огляделась по сторонам и почти окаменела от изумления. Чуть в стороне от подъезда, рядом с несколькими припаркованными автомобилями, спокойно стояла большая черная карета, запряженная четырьмя грифонами с Банковского мостика. Их золотые крылья, как и тогда на мосту, слегка подрагивали, большие когтистые лапы в нетерпении скребли асфальт. От кареты, несмотря на темный цвет, шло едва уловимое свечение, словно кто-то покрасил ее раствором фосфора.

– Пожалуйте в карету, Мария Сергеевна. Если, конечно, еще не передумали ехать на наш ночной бал.

От неожиданности Маша вздрогнула и отпрянула назад. Перед ней из ниоткуда выросла фигура человека в старомодном плаще-крылатке с меховым воротником, цилиндре и тростью в руке. Человек казался настоящим, пусть его, как и карету, обрамлял едва заметный светящийся контур, какой обычно рисуют над головами святых на иконах. Лица не было хорошо видно, потому как стоял он прямо перед фонарем, однако Маше все равно что-то показалось очень знакомым.

– Кто… Кто вы? – пробормотала она, неосознанно делая шаг назад.

Человек всплеснул руками, словно забыл сделать нечто важное.

– Ах, да! Пардон! Вот вам моя карточка!

И рука в перчатке положила прямо на ее замерзшую ладонь кусочек плотного картона. Маша опустила глаза. Увидела в свете фонаря: Пушкинъ А. С., экскурсоводъ.

Ладонь задрожала, внутри стало горячо-горячо.

– Пушкин? – запинаясь, пробормотала она. – Тот самый?

Незнакомец весело хмыкнул:

– Какой «тот самый»? Нас, Пушкиных, на Руси не одна тысяча наберется.

– Самый главный… Тот… который Александр Сергеевич… Великий русский поэт… Что тут на дуэли…

Испугавшись своих слов, Маша прикусила язык. Как она могла такое сморозить! Но ее собеседник, кажется, не смутился.

– Давайте все-таки для начала сядем в карету, Мария Сергеевна, – мягко сказал он, предлагая Маше руку. – Морозно нынче в Петербурге, не находите?

Рука казалась самой настоящей, человеческой. По ней, словно по громоотводу, весь страх сразу же ушел куда-то в землю. В карете и вправду было гораздо теплее. Возможно, оттого, что на небольшом, приделанном к полу столике стоял стеклянный фонарь с горящей внутри свечой. В его свете Маша смогла наглядно убедиться, что сидящий перед ней человек действительно очень похож на тот портрет, что висит на самом главном месте в школьном кабинете литературы.

– Видите ли, Мария Сергеевна, – начал ее спутник, грея свои руки в светлых, цвета кофе с молоком, перчатках, над фонарем. – Прежде чем мы отправимся на бал, просто необходимо открыть вам одну тайну. Из нее многое должно проясниться. Среди прочего – кто именно сейчас находится перед вами. Дело в том, что на самом деле есть два Санкт-Петербурга.

Маша обычно все схватывала на лету, но эти слова поставили ее в тупик. Два Санкт-Петербурга?

– Рядом друг с другом – я бы даже сказал, один в другом – существуют два города. Один тот, в котором до сегодняшнего дня росла Мария Коржикова. Второй – где обретается ваш покорный слуга, бывший литератор и ныне экскурсовод Александр Сергеевич Пушкин… Кстати, премного благодарен за заботу о моей судьбе. Что до «Анны Карениной» – роман я читал, не волнуйтесь. Да и как не прочитать! Не слыхали разве, что портрет Карениной списан с моей дочери Маши? Мы с графом Львом Николаевичем много шутим по этому поводу…

Карета тронулась с места. Но окна были прикрыты плотными занавесками, потому было совершенно непонятно, куда они едут. Продвигался экипаж на удивление гладко – без поворотов, толчков, торможений и ускорений. Словно катился по воздуху.

– Так этот… второй город, – неуверенно начала Маша, пораженная, что ее мысли каким-то образом дошли до Пушкина. – Там живут… души тех людей, которые умерли?

Пушкин с улыбкой покачал головой.

– Не так все просто, Машенька… Душа – она, видите ли, как и сам человек, многослойная. Но душа души, если позволите такое выражение, есть высшая творческая сила, по воле которой и создан весь безконечный Космос, что мы наблюдаем. Сила та дается каждому из нас по рождении, чтобы мы ее тысячекрат приумножили и вернули обратно, ежели хотим победить смертную природу свою. Наблюдать ее воочию можно в виде творений высокого искусства, нас очищающих от земной суеты и возвышающих до тех сфер, где человеческий род и был измыслен. Каждая картина или книга истинная хранит в себе эту вечную, неумирающую силу, а потому живет – в самом прямом смысле того слова. Так вот, второй Петербург и состоит из таких живых творений, а еще самих творцов, через них также получивших посмертие… Признаюсь, понять то непросто…

Да уж, потруднее, чем на уроках физики, подумалось Маше. Но что, интересно, скажут сами физики, спроси их про вероятность встретить живого Пушкина?

– Почему… – Тут она смутилась, будто ее уличили в незнании таблицы умножения. – Почему… обычные люди не видят этот самый другой город, а я вижу – и сейчас, и на Банковском мостике?

Пушкин понимающе кивнул головой:

– Не хочу вас обидеть, Машенька, но мир наш на порядок выше и сложнее вашего. Если обычный ученик заглянет к профессору в тетрадку, то, понятное дело, ничего там не поймет. Так и вам – не узреть сие человеческое состояние, пока мы сами того не допустим. Очень редко, может быть, единожды в десятилетие или два, происходит так, что за какой-то сильной надобностью мы допускаем живых людей в наш город…

Маше показалось, что ее спутник чего-то не договаривает. Она задумалась и вдруг поняла, что именно. Какой такой сильной надобностью объясняется приглашение станцевать на балу в Эрмитаже?

– Александр Сергеевич, почему все-таки меня позвали на бал? В этом втором Петербурге должно быть немало великих балерин…

Лицо Пушкина как-то сразу посерьезнело. Он больше не улыбался.

– Спору нет, спору нет! Однако по настоянию одной приехавшей в Санкт-Петербург важной особы, в честь которой и устраивается бал, понадобилось нам сыскать живую балерину.

От Маши не укрылось: ее собеседник, кажется, совсем не в восторге от прибытия той самой персоны. Словно пытаясь отвлечься от неприятных мыслей, Пушкин весело хлопнул ладонями в перчатках:

– Ну что же, давайте-ка начнем нашу небольшую экскурсию! Для начала посмотрим на город целиком!

Едва он сказал это, как карета начала без всякого дополнительного ускорения подниматься в воздух. Маша, побледнев, вцепилась в ручки кресла. Подумала почему-то в панике про ремни безопасности. Пушкин торопливо вытащил из кармана фиолетового цвета стеклянный флакон с какой-то жидкостью. В нос шибануло запахом самого настоящего нашатыря.

– Что вы, бояться не стоит. – Александр Сергеевич хитро подмигнул, словно заготовил какой-то сюрприз. – Даже вот теперь! Внимание, un, deux, trois!

Несмотря на предупреждение, Маша ахнула, и было отчего. Стенки кареты сделались прозрачными, будто карета стала стеклянной. Они с Пушкиным сами по себе парили в черной пустоте над ночным городом, а впереди, широко разойдясь в стороны, мерно опускала и поднимала в такт свои золотые крылья четверка грифонов. Крылья тускло поблескивали в свете громадной, раза в три больше обычной, луны, на которой отчетливо были видны не только моря, но и многочисленные оспины-кратеры. Правда, вид у нее был немного непривычный.

– Это обратная сторона, – охотно подтвердил Пушкин. – В нашем городе видна раз в две недели. Действительно, необычное зрелище. Очень поэтичное! Однако же обратите внимание, Машенька, и на сам город!

Карета вошла в крутой вираж, и земля, как это в самолете, когда он поворачивает, оказалась прямо под боком. У Маши просто дух захватило! Город внизу зрительно был меньше, хотя главные улицы, каналы и площади угадывались на своих привычных местах. Но самое главное – это свет. Он пропитывал все и вся, и даже самый крохотный дом внизу испускал яркое разноцветное свечение.

– Нравится? Это и есть та самая творческая энергия. Здесь ее можно не только почувствовать, но и увидеть!

Они сделали еще пару кругов над фантастически красивым, переливающимся всеми цветами радуги городом, а затем карета, вновь обретя непроницаемые стенки, начала плавно снижаться. Перепад давления ощущался так же, как в самолете, что убедило Машу в реальности происходящего. Она не удержалась, отдернула занавеску и выглянула в чуть-чуть примороженное окно. Карета, как батискаф, погружалась в море света где-то в районе Невского. Город за окном как бы состоял сразу из нескольких планов, словно картина, которую сначала прорисовали карандашом, а затем поверх рисунка нанесли акварельные краски. Вскоре Маша поняла: совсем бесцветный и еле-еле заметный план – это то, что построено сравнительно недавно. Напротив, чем старше было здание, тем объемнее и натуральнее оно казалось. Проезжая часть проспекта кишела каретами и старинными автомобилями, а толпы на тротуаре походили на живую выставку «Эволюция европейского костюма за последние триста лет». Камзолы и треуголки, фраки и цилиндры, платья любых фасонов – похоже, каждый здесь носил то, к чему привык в своей первой жизни.

Перед самым Зеленым мостом карета внезапно свернула направо, на набережную Мойки.

– До полуночи еще масса времени, – сказал Пушкин, доставая из кармана большие серебряные часы. – Давайте заедем к нам домой, сделаем сюрприз моей дорогой супруге. Наталья Николаевна просто обожает рассказы о вашем городе. Как там жизнь устроена, то да се… А она нас горячим шоколадом угостит. Подходит такой план?

Есть время до полуночи? Маша с сомнением глянула на свое запястье и вскрикнула от изумления. Они по-прежнему показывали без пяти минут двенадцать!

– Машенька, – лукаво улыбнулся Пушкин, – те время и пространство, к которым вы привыкли, остались в вашем городе. Здесь мы сами распоряжаемся и тем, и другим по собственному усмотрению. Нужный час наступает, когда вы того захотите. Так что можете выпить хоть ведро шоколаду, и мы из-за того все равно никуда не опоздаем…

Карета остановилась. Пушкин вышел наружу и помог Маше сойти вниз. Над трехэтажным домом №12 стояло такое зарево, словно внутри находился источник Северного сияния. Все окна до единого также были ярко освещены, а шторы раздвинуты.

– Сняли мы эту квартиру в доме княжны Волконской осенью тридцать шестого, – вдруг зачем-то сказал Пушкин перед тем, как зайти в деревянные ворота. – Думали прожить здесь года два, пока дела устроятся. А получилось, что она осталась за нами навсегда…

Ей захотелось спросить – что значит в этом мире «навсегда», но она сдержалась. Внутри не было видно ни души, но повсюду горели свечи и похожие на вытянутые вазы светильники. Откуда-то вспомнилось их странное название – кенкеты. Играла незнакомая музыка для струнного оркестра. В кабинете Маша с ужасом опознала знаменитый, красноватой кожи диван, на котором Пушкин умирал после дуэли. Поймав ее взгляд, Александр Сергеевич кивнул согласно:

– Именно, тот самый. Но я его все-таки оставил. Знаете, с нашей стороны жизни смерть не выглядит столь трагичной, как с вашей.

Они перешли в гостиную, уселись там за круглый стол. Вскоре распахнулась дверь и в кабинет вплыла красавица-жена Пушкина – Наталья Николаевна. Ее Маша узнала сразу по всем известному портрету. Черные лукавые глаза, пухлые щечки, голова слегка упрямо наклонена вперед. Всплеснув руками от радости, та обняла Машу, поцеловала ее в лоб.

– Какой сюрприз! Просто рождественский подарок! Вы непременно – просто непременно – должны объяснить мне, отчего ездят эти ваши самодвижущиеся экипажи! Мне уже раз сто говорили, но я так и не могу взять в толк! Расскажете?

Откуда-то на столе возник серебристый чайник на спиртовке – обещанный горячий шоколад – и легкая, почти невесомая чашка костяного фарфора с балериной, нарисованной так искусно, что она казалась живой. Маша маленькими глотками пила обжигающий, невероятно вкусный напиток и, запинаясь от волнения, пыталась рассказать о том, как работает двигатель внутреннего сгорания и что такое электрический ток. Собеседница ее время от времени всплескивала руками и причитала:

– Невероятно! Как мы только могли жить без всего этого! Mon ami, представь – сегодня можно добраться из Петербурга в Москву всего за час! На этом самом, как он там называется? А! Самолете…

Шло время, но настенные часы, маятник которых исправно колебался туда-сюда, по-прежнему показывали без пяти минут полночь. Только когда Маша исчерпала полностью свои познания в технике и заодно поняла, что больше в нее не влезет ни глотка горячего шоколада, Пушкин решительно встал со стула и объявил, что пора ехать на бал. Наталья Николаевна подвела ее к висевшему в гостиной большому зеркалу в полный рост и сказала шепотом:

– Закройте глаза и попробуйте вообразить себя в самом лучшем платье, что хотели бы надеть!

Маша послушно закрыла глаза. Подумав, представила себя в расшитом бисером белоснежно-белом платье с пышной широкой юбкой. На шее у нее нитка крупного жемчуга, в волосах блестит небольшая бриллиантовая корона. Ноги она хотела бы обуть в легкие белые туфельки, в которых можно не только танцевать, но и даже, наверное, летать. Когда вновь взглянула на себя в зеркало, то не поверила своим глазам. Все, о чем она только что думала, было уже на ней, подогнанное к фигуре до миллиметра.

Пока Маша пила горячий шоколад с Пушкиными на Мойке, совсем неподалеку, в президентском люксе гостиницы «Астория», рыцарь Бутадеус тоже готовился отправиться на бал. Из небольшого дорожного чемодана, наблюдавшегося при нем в момент приземления в Петербурге, был извлечен черный парчовый кафтан жюсокор – с отвернутыми рукавами, вышитый золотом и украшенный золотыми лентами. Тот самый, в котором Бутадеус блистал некогда при дворе короля Людовика XIV французского. На роскошную, блестевшую бриллиантами перевязь рыцарь повесил тяжелую шпагу, с черным эфесом, напоминающим искривленный крест.

– Монсеньор, разве сегодня намечается нечто торжественное? – удивился Патрик, увидев парадный наряд Бутадеуса. – Я думал, нас ждет что-то вроде военных действий.

Насвистывая французскую песенку, которой его научил сам Жан-Батист Люлли [9], Бутадеус придирчиво оглядел себя в высоком квадратном зеркале, висевшем на стене.

– Так и есть, дорогой мой Патрик, так и есть. Но прежде нам обещали балет! Я попросил императора найти живую балерину, и он, как ни странно, похоже, ее нашел. Так что попрошу тебя тоже надеть что-то поприличнее и составить мне компанию. Лилит будет занята крысами, потому присоединится к нам позже.

«Ах, так вот в чем дело! Балет!» – понял Патрик, пытаясь разглядеть на лице хозяина следы волнения и нетерпения, которые непременно проступали всякий раз, когда речь заходила о балете.

С балетом, вернее с одной балериной, была связана самая сокровенная тайна Бутадеуса, о которой никогда не слышала даже его верная спутница, ведьма Лилит. Если Патрик все правильно помнил, дело было полтора с лишним века назад, в Венеции, тогда уже присоединенной к Австрии и переживавшей эпоху постепенного, но верного упадка. Они приехали туда в феврале, на знаменитый венецианский карнавал. У Бутадеуса намечалась встреча с тайным Советом десяти, который формально был давно распущен, однако по-прежнему сохранял влияние на городские дела. По поручению французского правительства Бутадеус хотел предложить членам совета сделку – сто тысяч франков золотом в обмен на антиавстрийское восстание, которое могли бы поддержать и другие части Италии, что входили тогда в Австрийскую империю. Переговоры шли непросто. Венецианские патриции ужасно трусили. Они то и дело подбегали к двери проверить, не подслушивают ли их собственные слуги.

Вечером Бутадеус с Патриком решили немного развеяться. Нашли свободного гондольера и попросили отвезти их в театр Малибран, где в тот вечер должна была танцевать прославленная Мария Конти. Бутадеус был ужасно зол на венецианцев, говорил, что они разучились воевать даже за деньги, однако его сердитые бормотания постепенно заглохли под порывами ледяного ветра из лагуны. Когда их довезли наконец до театра, они так промерзли, что скорее походили на две мраморные статуи, которые выгрузили посередине набережной. Немудрено, что в театре рыцарь и оруженосец первым делом выпили горячего вина, от которого их тут же потянуло в сон. Бутадеус снова начал ворчать – мол, зря они сюда приехали, лучше бы сразу отправились в гостиницу и легли спать.

– Монсеньор, – возразил ему Патрик, разглядывая программку спектакля. – Тут какая-то занудная история про несчастную любовь. Вы отлично выспитесь в полутемном зале во время представления. Только вот постарайтесь особо не храпеть, иначе нас выведут вон.

В программке сообщалось, что сегодня в театре состоится премьера нового французского балета «Жизель», который уже два года с успехом идет во Франции. Однако оруженосец с Бутадеусом по причине крайней занятости не посещали театров уже лет сто и потому совершенно не знали не только сюжет «Жизели», но и вообще как выглядит современный балет. Они уселись в партере и почти уже заснули, как вдруг кто-то, желающий пройти мимо на свои места, растормошил их. Как раз в этот момент заиграла музыка. Бутадеус потом рассказывал оруженосцу, что, пожалуй, впервые в жизни музыка так впечатлила его. Это были как слова чужого, но вполне понятного языка, на котором кто-то пытался рассказать ему нечто крайне важное. А когда на сцене появилась сама Жизель – молоденькая крестьянская девушка, счастливо живущая в сельской глуши, – началось вообще нечто странное. Балерина порхала по сцене, и Бутадеусу чудились в ее па и пируэтах какие-то тайные знаки, которые он просто обязан понять. Чуть позже рыцаря осенило – да это же его собственная душа, заложенная дьяволу! Это она, несчастная, пытается поговорить с ним через вот этот танец! Рассказать о том, как страдает, мучается в дьявольских лапах, и изо всех сил рвется обратно! Оказывается, даже на расстоянии существует между ними связь. Вдруг, впервые за бездну лет, прошедших после его сделки с нечистым, Бутадеусу захотелось сделать что-то хорошее. Он сначала не поверил сам себе. Потом осознал: его душа, помимо воли самого дьявола, на какое-то время вернулась к нему обратно! Чувство, пробужденное в нем балериной, оказалось сильнее!

Бутадеус так разволновался, что даже привстал с кресла, словно собирался сам выбежать на сцену. После первого действия он не вымолвил ни слова, но было видно, что рыцарь отчаянно над чем-то размышляет. Все второе действие, когда на сцене уже появлялся закутанный в голубую газовую ткань призрак Жизели, он опять не мог оторвать глаз от балерины. А после спектакля, слушая, как театр содрогается от оваций, Бутадеус внезапно принял какое-то решение. Какое именно, он рассказал своему оруженосцу, вернувшись наутро в гостиницу.

По словам Бутадеуса, как только опустился занавес, он зачем-то пробрался за кулисы и затаился там, ожидая, когда Мария переоденется и выйдет из театра. Однако ему не удалось подойти к ней поближе, потому как у входа ее ожидала огромная толпа почитателей с цветами и прочими подарками. Распрощавшись с поклонниками, она села в портшез, и Бутадеус, стараясь быть незамеченным, крался за ней до самой площади Сан-Марко, где как раз в этот час вовсю бушевал карнавал. Носильщики остановились у кафе «Флориан». Бутадеус, подождав минут десять, тоже зашел туда, сел за столик и заказал себе чашечку ристретто. Неподалеку от него Мария отмечала с десятком друзей удачную премьеру спектакля. Когда перед рыцарем стояло уже с полдюжины пустых кофейных чашек, вся компания надела маски и отправилась веселиться на площадь. Бутадеус вновь без всякой определенной цели последовал за балериной. Перед тем как выйти на улицу, он забрал маску у заснувшего в кафе гуляки. По странному совпадению, это была маска Смерти. На улице стоял невообразимый шум, играла музыка, вокруг кружились одним большим хороводом тысячи ряженых. Он едва не упустил Марию, чье лицо было закрыто расписанной узорами голубой полумаской-баутой, но ее белая меховая шубка служила хорошим маяком. Так продолжалось до самой полуночи. Когда же два мавра на часовой башне начали отсчитывать своими молотами двенадцать часов, рыцарь вдруг понял, что он должен сделать. Подкараулив Марию за каменной колонной одной из двух галерей, украшающих площадь, он внезапно схватил ее за талию и прижал к стене. Балерина, увидев перед собой маску-череп, от неожиданности вскрикнула. Потом, решив, что ее просто-напросто с кем-то перепутали, пробормотала:

– Синьор, вы ошиблись…

– Нет, – ответил Бутадеус. – Напротив. Только вы, Мария, можете мне помочь. Спасти мою душу из цепких лап дьявола.

Сначала она приняла все за шутку. Потом решила, что он или пьян, или сошел с ума. Но когда, заглянув ей в лицо, незнакомец сумел угадать о ее жизни такое, чего не мог знать ни один человек, балерина поняла – его история – правда от первого и до последнего слова.

– Один только ваш танец смог так подействовать на меня, что дьявол утратил на время власть над моей душой! Если же вы полюбите меня, сумеете всегда быть рядом, он будет бессилен что-либо поделать с этим! Вы спасете не только меня, но и тысячи, может, миллионы человеческих жизней, которые еще окажутся на моей совести! Подумайте, хорошо подумайте Мария, прежде чем ответить мне «нет»! – пытался перекричать шум карнавала Бутадеус.

Но Мария не отвечала ни «да», ни «нет». Она онемела от страха, выслушивая стоящего перед ней человека, который сознавался в ужасных преступлениях и грозил миру новыми злодеяниями. Бутадеус так и не добился от нее в этот вечер ни слова. А на следующий день Мария Конти спешно покинула Венецию и вскоре вообще оставила сцену. Но образ маски Смерти, явившийся посередине веселья карнавала, преследовал балерину повсюду, где бы она не появлялась. Неудивительно, что остаток своей жизни Мария провела в доме для умалишенных. Бутадеус под видом дальнего родственника несколько раз навещал ее, тщетно надеясь, что испытанное однажды чувство вернется вновь. С тех же самых пор он частенько бывал на премьерах с участием самых знаменитых балерин мира. И даже когда дьявол вернул ему обратно его покалеченную, едва-едва живую душу, Бутадеус не изменил своей привычке.

Набросив на свои парадные старинные костюмы верхнюю теплую одежду, Бутадеус и Патрик спустились в лобби отеля.

– Закажите нам, пожалуйста, такси, – попросил Бутадеус дежурного.

Тот покосился на его ноги в чулках и туфли с бантами, выглядывающие из-под пальто, но никак не выказал своего удивления. Богатый иностранец приглашен куда-нибудь на рождественский маскарад – что ж тут такого?

Усевшись в такси без пяти минут полночь, Бутадеус коротко приказал водителю:

– В Эрмитаж.

– Какой Эрмитаж? – удивился тот. – Если в музей, так он уже давно закрылся.

– Не важно, – отрезал Бутадеус. – Кому надо, откроют.

До полуночи оставалось не менее получаса, но в Георгиевском зале Эрмитажа, обставленном по периметру белоснежными, с золотым верхом, колоннами, все уже было приготовлено к началу рождественского бала. Фигурный паркет вычищен до блеска, в люстрах вместо лампочек вставлены самые настоящие восковые свечи, охрана усыплена, а хитроумная сигнализация обесточена. На верхней галерее обустроился сборный оркестр, позаимствованный с картин голландских художников XVII столетия, а император Петр I занял обитый красным бархатом, в оправе из серебра, трон. Оттуда, с высоты своего гигантского роста, он хмуро взирал на разношерстную толпу внизу: совершенных во всем античных богов и героев, королей и царей в латах и горностаевых мантиях, генералов при всех регалиях, кавалеров и дам, разодетых в пух и прах по модам разных эпох, многочисленных святых в лохмотьях и еще много, много кого. Сборище, от вида которого в обычном своем расположении духа царь наверняка повеселился бы от души. Но сейчас было не до смеха, дурное предчувствие увесистым булыжником висело на душе. Господи, ну где там наконец эта балерина? Ведь без нее душепродавцу и повода искать не придется…

Без пяти минут двенадцать парадные двери широко распахнулись. Ну наконец-то! Император выдохнул с облегчением, увидев Пушкина и, самое главное, Наталью Николаевну, что вела под руку высокую девочку в белоснежном бальном платье. Зал недоуменно зашумел. Мало кто из присутствующих знал заранее, что на балу ожидается живой человек. Но и сама Маша, мягко говоря, находилась под впечатлением. Пока шла к императорскому трону, упорно смотрела себе под ноги, на хитрые разводы паркета. Боялась вскрикнуть ненароком от испуга, увидев рядом что-то особенно необычное. Но вот взгляд уперся в огромные, длиною, наверное в полметра, кожаные туфли старинного фасона с начищенными медными пряжками. Одна из туфлей, к ужасу Маши, тут же начала нетерпеливо притаптывать на месте. Да так, что пол заходил ходуном. Глаза ее волей-неволей заскользили вверх, пытаясь охватить громадную фигуру в расшитом серебряными нитями голубом камзоле.

– Mademoiselle Коржикова, Мария Сергеевна, – голосом искушенного светского заводилы, не очень громко и не очень тихо, сообщил Пушкин императору. – От всего сердца благодарит за приглашение на бал, ваше величество!

Глаза императора, черные и пронзительные, были совсем как у живого человека. Она выдержала долгий взгляд, хоть далось это нелегко. Но император вдруг усмехнулся добродушно и пробасил:

– Зело смелая ты девица, Мария Сергеевна, раз сюда к нам, призракам и духáм, пожаловала без лишних вопросов. Но ты не бойся, мы у тебя в долгу не останемся. Только уж яви свое искусство, станцуй танец, когда гость наш пожелает. Да вот он и сам пожаловал…

Та самая загадочная особа! Не совладав с любопытством, Маша резко развернулась на каблучках. На пороге зала стоял высокий худой старик в черном. Выражение лица на таком расстоянии читалось едва-едва, но Маше отчего-то оно показалось хищным и угрожающим. Рядом со стариком она разглядела мальчика лет десяти – двенадцати, одетого во что-то зеленоватое с золотой вышивкой, и с нелепым напудренным париком на голове.

– Его сиятельство рыцарь Бутадеус, кавалер ордена Подвязки, прусского ордена Черного орла, датского ордена Слона, шведского ордена Серафима, польского ордена Белого орла, а также многих других наград и почестей, – прокричал мальчик неожиданно взрослым, низким, хотя и срывающимся голосом. С каждым новым титулом длинный нос Бутадеуса задирался все выше, а в его почти фотографической памяти мелькали страны, правители и их поручения, за выполнение которых он получил эти награды. Дослушав Патрика, рыцарь с пренебрежением оглядел собравшихся и прогулочным шагом отправился к обитому красным бархатом трону.

– Ваше императорское величество, вы прекрасно сохранились. Почти не изменились после нашей последней встречи, – ехидно поприветствовал Бутадеус императора.

Тот хмуро глянул на длинную, узкую фигуру в черном:

– Добро пожаловать на бал, рыцарь. Если, конечно, пришел ты сюда с добрыми намерениями.

Громадная фигура на мгновенье приподнялась над троном и скалой нависла над Бутадеусом. Тому стало не по себе, но усилием воли он вернул на лицо прежнюю ухмылку.

– Merci [10], что ваше величество выразило готовность уплатить долг бедному рыцарю и исполнить его скромное желание. Да и вообще приятно вот так, через триста лет, встретить старых знакомых. C’est nostalgie [11]. Не знаю, как выразить это по-русски…

Император махнул рукой, и огромный мраморный Зевс, исполняющий роль церемониймейстера, грохнул три раза об пол своим здоровенным бронзовым посохом. Музыканты на галерее заиграли полонез.

– Открывайте бал, рыцарь, – буркнул император, предлагая Бутадеусу пригласить даму и первым начать танец. – Сочтем за честь.

Гость довольно кивнул – потанцевать он всегда любил – и засеменил прямиком к стоявшим неподалеку от трона Пушкиным и Маше.

– Вы позволите? – обратился Бутадеус к Пушкину, занося руку над талией его жены.

Маше показалось, что Пушкину не очень понравилось это приглашение, но по законам гостеприимства ничего не оставалось, как улыбнуться и отвесить рыцарю легкий поклон. Вслед за Бутадеусом и Натальей Николаевной двинулись и другие пары. Выглядели они зачастую очень необычно. Перед Машей, танцевавшей с Пушкиным (оказалось, что они одного роста), фельдмаршал Кутузов важно выхаживал в такт с античной статуей, то ли богиней охоты Артемидой, то ли обычной нимфой. На другом конце залы какой-то заросший черной бородищей до глаз восточный владыка с подведенными глазами, Соломон или Олоферн, вел, покачиваясь, светскую даму в платье в стиле модерн. После первого тура, когда произошел обмен дамами, Маша неожиданно для себя нос к носу столкнулась с Бутадеусом.

– Бон суар, мадемуазель, – проскрипел тот, пытаясь придать своему противному голосу обаяние. – Так вы и есть та самая балерина, что будет сегодня танцевать?

Маша, слегка оробев, молча кивнула в ответ головой.

– Мне сказали, что вы одна из лучших в Санкт-Петербурге, – продолжил блеять Бутадеус, легко исполняя фигуры танца. – Надеюсь, это так и есть, иначе… Иначе я останусь очень недоволен! А когда я недоволен, происходят самые ужасные вещи… Ха-ха-ха!

Злобненький смех Бутадеуса был невыносим, как зубная боль, но Маша понимала, что должна протанцевать этот тур до конца.

– Великая балерина, позволите узнать хотя бы ваше имя? – продолжил ехидничать Бутадеус, с пренебрежением посматривая на Машу сверху вниз. – Вдруг я его уже где-то слышал?

Чувствуя, что слезы вот-вот брызнут из глаз, Маша пробормотала скороговоркой:

– Мария. Мария Коржикова.

Рука Бутадеуса вдруг дернулась, сам он покачнулся и едва не потерял равновесия.

– Мария?… – прошептал он. – Не может быть!

Но тут как раз закончился полонез, и они, каждый озабоченный собственными мыслями, разошлись в стороны. Потом был вальс Шуберта, хороводы, что водили античные статуи, парад царственных особ всех времен и народов, восточный танец мумий фараонов вместе с фигурками египетских богов, рыцарский мини-турнир с участием доспехов из Рыцарского зала Эрмитажа и много чего еще, о чем Маша вспоминала потом весьма и весьма смутно. Можно сказать, что она вернулась обратно в зал только после того, как церемониймейстер Зевс в очередной раз стукнул посохом по паркету и провозгласил громовым голосом:

– Балетный дивертисмент! Танец «Умирающего лебедя»! Музыка Сен-Санса! [12]

Ужас, парализующий не только руки и ноги, но и голову, охватил Машу. Даже не потому, что она только сейчас хватилась рюкзачка с балетным костюмом, оставленного в карете. В ее ушах до сих пор стоял издевательский смешок Бутадеуса. Ну правда, какая она балерина! Ей же всего тринадцать лет! Она даже не в кордебалете!

– Машенька, – голос Пушкина вернул ее обратно в зал, заполненный странными гостями. – Закройте глаза и представьте костюм для танца.

Она закрыла глаза. Но ничего не получалось. Вместо костюма ей виделись картины позорного провала своего выступления.

– Александр Сергеевич… – прошептала она. – Я… Я не смогу… Я вовсе никакая не великая балерина, я просто учусь в балетной школе… Меня даже в Париж не взяли танцевать, потому что я слишком высокая… И вообще Бутадеус этот…

– Машенька… Мария Сергеевна!

Ей словно плеснули прямо в лицо стакан ледяной воды. Голос Пушкина окреп, да и сам он словно изменился – это был больше не учтивый светский собеседник, а тот самый великий поэт, автор «Онегина» и «Медного всадника».

– Поймите, Мария Сергеевна: в нашем городе можно написать картину или исполнить танец так, как живой человек сделал бы это лишь на вершине своего мастерства и вдохновения! Тут исчезает время и пространство, через которое нам приходится идти к мастерству, остается только талант от Бога да желание его использовать. Так что идите танцевать и ничего не бойтесь!

Раз! И ее великолепное бальное платье превратилось в белоснежный балетный наряд лебедя, корона – в легкие невесомые перышки, туфельки – в остроносые пуанты. Два! И Маша вдруг поняла, что она растет. Действительно, по-настоящему растет! Не просто вытягивается вверх, а крепнет, руки и ноги ее наливаются силой и ловкостью! И она становится такой, какой она будет лет в двадцать и даже старше, когда станет самой настоящей балериной! Ой, почему же рядом нет ни одного зеркала! Сколько еще времени придется ждать, чтобы увидеть вот такое свое лицо! Хотя… Сейчас не до зеркала! Нужно танцевать! Причем так, как будто она танцует на самом-самом важном экзамене в своей жизни!

Гости отхлынули от центра зала, образовав посередине открытое пространство, напоминающее по форме вытянутую узбекскую дыню. Маша, легко двигаясь на пуантах, как птичка, почти впорхнула в самый его центр и замерла в ожидании музыки. Когда виолончель взяла первую протяжную ноту, она будто вынырнула с глубины на поверхность воды, оставив где-то там заполненный гостями зал. Здесь она была совсем одна, наедине с музыкой Сен-Санса и своим образом. Лебедь, который вот-вот должен умереть. И хочет жить сильнее, чем когда-либо прежде.

Сначала мелкое-мелкое перебирание ногами – падебюр. Лебедь отчаянно машет руками-крыльями, то опуская, то поднимая голову, чтобы увидеть солнце. Оно удерживает его здесь, не давая соскользнуть в вечную, беспросветную тьму. Но сил все меньше, а солнце все ближе к горизонту. Смерть ужасает, потому как никто не знает, что же случится потом. Но для тех, кто остается жить, важно, чтобы ты встретил эту неизвестность, не показывая своего страха. Она поднимает взгляд и гордо смотрит поверх всех, на галерею с позолоченными колоннами и свисающие с потолка канделябры. Сразу вслед за тем опускается на одно колено, наклоняется почти до земли. Напрягаясь как только можно, вновь встает и делает шаг назад. Крутится на месте, хлопает бессильно крыльями. И снова падает на землю. Бьется, пытаясь взлететь, но крылья уже не подвластны лебедю. Он выгибает шею, чтобы в последний раз взглянуть на мир, который должен оставить. Еще один, последний, взмах, и сил больше нет. Лебедь падает на грудь, едва-едва трепещет – и постепенно замирает…

Бутадеус, ни на секунду не отрывавший глаз от Маши, вдруг почувствовал, как у него в груди словно что-то тихонько закапало: «кап-кап». С каждым движением балерины капéль становилась все слышней, он уже почти не слышал музыки, только это самое «кап-кап, кап-кап». Так, все громче и громче, стучало его сердце. В каждом движении Лебедя он узнавал ту самую Марию, что сумела воскресить в нем что-то истинное, что остается в любом, даже самом ужасном злодее. Когда лебедь вот-вот должен был умереть, Бутадеус почувствовал чей-то взгляд на своем лице. Его оруженосец, Патрик, с изумлением наблюдал, как в глазах безжалостного рыцаря блестит что-то вроде одинокой слезы. Резко отвернувшись в сторону, Бутадеус тихо, но очень властно и злобно прошипел:

– Идем отсюда, быстро!

Как раз в этот момент зал взорвался аплодисментами и одобрительными криками, поэтому их исчезновение осталось незамеченным. Все смотрели только на Машу, которая просто задыхалась от счастья. Она чувствовала себя сейчас словно в море – счастье, как вода, окружало ее со всех сторон, то ласково качая на своих волнах, то яростно захлестывая с головой и мешая дышать. Она сможет стать такой, она сможет, если захочет, так танцевать! Тут Маша снова вспомнила, что на время танца повзрослела на целых десять лет, и ей безумно, просто до зубного скрипа захотелось на себя посмотреть! Она оглянулась вокруг – ни одного зеркала! Кто-то словно подсказал ей – торопись, осталось всего несколько секунд! Белой молнией, словно воскресший лебедь, Маша метнулась по залу. Взгляд ее поймал что-то золоченое и блестящее, сияющее как закатное, уже дотронувшееся до горизонта солнце. Это был рыцарский нагрудник – подбежав к нему она едва-едва успела поймать глазами смутный образ взрослой девушки, как вмиг все пропало! Она вновь превратилась в саму себя – девочку неполных четырнадцати лет в пышном не по возрасту бальном платье!

– Машенька, увидеть будущее разом совсем неинтересно. Гораздо увлекательнее его строить! – проворковал у нее над ухом прежний светский голос Александра Сергеевича. – И потом, образы будущего, надо сказать, иногда бывают крайне, крайне опасны! Ежели бы мне в тринадцать лет показали ту дуэль у Черной речки, то, может быть, я по выходе из Лицея немедля удрал бы из России и никогда бы сюда не возвращался. Кто же тогда, по-вашему, создавал бы современную русскую словесность? Булгарин с Бенедиктовым? Спаси нас Боже и сохрани! Подите-ка, Машенька, лучше еще потанцуйте! Я, поверьте, знаток балов, но такое не часто видывал!

Грянула музыка, она закружилась в вальсе с каким-то рыжебородым господином в железных доспехах, признавшимся ей, что он английский король Карл I с картины Ван Дейка и попросившим рассказать, какой монарх сегодня правит Англией. Увлеченная рассказом о Елизавете, Чарльзе и, конечно, Кейт Мидлтон, Маша совсем не заметила кота Ваську, что, виляя как лыжник-слаломщик, пробирался по залу между вальсирующими парами к императорскому трону.

Уже по тому, как выглядел кот, Петр I сразу понял, что дело пахнет керосином. Одна сторона усов у кота безвольно свешивалась вниз, а шерсть была всклокочена, словно он только что сражался с целой стаей собак. Вести и в самом деле оказались недобрые.

– Ваше императорское величество, беда! Эрмитаж в осаде! Бутадеус выдвинул ультиматум и дает вам пятнадцать минут на ответ!

В морозную ночь перед Рождеством на питерских улицах происходило нечто из ряда вон выходящее. Сотни кошек самых разных пород, окрасов, размеров, некоторые явно не уличного вида, в украшенных стразами ошейниках, небольшими группками передвигались по центру города, стекаясь в одно и то же место – к арке Генерального штаба, проходу к Эрмитажу со стороны Невского проспекта. Кого тут только не было! Огненно-рыжие, как языки пламени, японские бобтейлы. Похожие на приплюснутых плюшевых мишек с удивленными глазами персы. Длинные и полосатые, как рыси, яванцы. Напоминающие чертят уральские рексы. Белоснежные турецкие ангоры. Изящные и набалованные кошки-тиффани. Дикие, смахивающие на гепардов, сомалийцы. Громадные короткоухие шотландцы и много, много других самых разнобразных кошачьих. Складывалось впечатление, что где-то в центре города на крупной выставке кошек произошло ЧП, потому все ее участники разом очутились на улице.

Но дело, разумеется, было вовсе не в выставке. Это по призыву кота Васьки собиралось на бой питерское кошачье воинство. Прямо у арки ворот Генерального штаба котов встречали и распределяли по отрядам. Самых прожженных и сильных отправляли «на передовую» – прикрывать проход на Дворцовую площадь. Избалованных и заплывших жиром домашних питомцев Васька решил объединить в один большой резервный полк, что должен был или развить успех боевого авангарда, или же стать последней преградой на пути крысиной орды к Эрмитажу. Молоденьких кошечек (в том числе и Муську), а также подросших котят записали в медсанбат оттаскивать с поля боя раненых. Десяток эрмитажных котов, которых Васька хорошо знал уже несколько лет, определили в пропагандисты – поддерживать боевой дух войска, передвигаясь по нему туда-обратно и рассказывая предание о подвиге мексиканских котов из города Атаскадерос, чье население оказалось во власти пятисот тысяч крыс и было освобождено только специальной армией из семисот кошек, завезенной туда на грузовиках по специальному распоряжению правительства. Было у кота Васьки и секретное оружие, припрятанное за основанием Александрийской колонны – элитный батальон спецназа, состоявший из двадцати камышовых и азиатских рыбных котов, что с высоты своего полуметрового роста с пренебрежением посматривали на мелких «цивилизованных» сородичей. На родине в Азии рыбным котам приходится иногда сражаться с леопардами, так что какие-то крысы казались им просто детской забавой.

Правда, относиться с пренебрежением к такому врагу, как крыса, все-таки было большой ошибкой. Во-первых, даже обычная городская крыса может достигать в длину сорока сантиметров без хвоста. Сила давления резцов у крыс такова, что они способны перекусывать даже железо. А самое главное – крысы не дерутся, как леопарды, один на один. В больших городах крыс живет по крайней мере не меньше, чем людей. То есть в Питере это пять миллионов. И все они, сплоченные черным колдовством Лилит, тоже стекались к Дворцовой площади, неся в своем крохотном, весом два с половиной грамма, мозгу, единственную злобную мыслишку – добраться до Эрмитажа и перегрызть, перемолоть там все, что только подвернется под зуб.

Бутадеус, главный виновник надвигающейся катастофы, взирал на выдвижение боевых отрядов с максимально удобной точки: он и Патрик разместились прямо на крыше Эрмитажа, где, в окружении зеленоватых статуй каких-то муз, ожидали истечения срока ультиматума. Честно говоря, ультиматум был послан императору только потому, что Бутадеус привык все делать по правилам. Не в смысле «правильно и хорошо», а в смысле обязательного присутствия в своих поступках определенных ритуалов. Можно, к примеру, крикнуть противнику «Защищайся», но притом совсем не дать времени подготовиться к защите. Вот и этот самый ультиматум не заключал никакого предложения по выходу из ситуации, а представлял собой составленную Патриком витиеватую и запутанную тарабарщину, из которой определенно можно было сделать лишь один вывод – Бутадеусу не понравился танец балерины, за что он очень обозлился на властителя Эрмитажа. Но даже чтобы просто понять эту мысль, требовалось не меньше получаса, тогда как ответ требовали через пятнадцать минут.

Как и ожидал Бутадеус, никакого ответа не последовало. За минуту до полуночи крысиные полчища, запрудив и проезжую часть, и тротуары, медленно начали выдвигаться по Большой Морской улице в сторону ворот Генерального штаба, где их поджидала передовая линия обороны, составленная главным образом из злобных черномордых сиамских котов и кошек. Серая орда, шелестя лапками, в полном молчании подкатилась почти вплотную к арке и остановилась перед живой линией из шипящих и бичующих хвостами воздух котов. Потом из огромной шевелящейся массы по спинам и головам своих сородичей наверх выкарабкалась здоровенная туша вожака питерских крыс, черного, с рыжими подпалинами двухлетнего пасюка, с вытянутым и приплюснутым сверху черепом, по которому словно проехалось колесо паровоза. Возвышаясь над колышущимся серым морем, главный крыс начал что-то отчаянно пищать. Писк тут же подхватывался ближними рядами крыс и волнами расходился по всем пяти миллионам грызунов, собравшихся в центре Петербурга. Крысиный язык даже кошки понимают с трудом, а перевести его на какое-либо человеческое наречие – дело вообще почти невозможное, потому перевод наш, ясное дело, будет отличаться крайней приблизительностью.

– Грызть, грызть, грызть! – пищал вожак, и его бешеный призыв, как круги по воде, расходился на сотни метров вокруг. – Все грызть! Все кошки здесь! Грызть кошек! И все будет наше! Грызть, грызть, грызть!

В ста метрах от крысиного вожака главный эрмитажный кот Васька тоже произносил речь, пытаясь воодушевить собратьев по музейному подвалу.

– Мои… братья и сестры! – всхлипнул он, но потом все-таки постарался вернуть своему мяуканью твердость и решимость. – Много лет беззаботно прожили мы в нашем теплом подвале. Не голодали, не мерзли, не терпели нужду, как наши славные предки… Были приличными городскими котами… Но сейчас давайте вспомним, кто мы такие на самом деле! Мы хищники! Отважные и беспощадные! Даже кровожадные! Среди наших родственников, пусть и дальних, рыси, львы и тигры! Ррррр!… Мы еще можем убежать с поля битвы… Нет, нет! Вы меня не так поняли! Я никого не отпускал! Просто так положено говорить… Но что тогда произойдет? Только представьте – орда мерзких крыс пожирает музей, представляющий… имеющий… – Тут Васька запнулся, отчаянно вспоминая, что же говорил экскурсовод на этот счет. Наконец, ему удалось выцепить нужное слово: -…огромное значение для мирового культуризма! Потому мы, эрмитажные коты, должны сражаться! Возможно, даже умереть! А если сумеем отстоять Эрмитаж, то нам, наконец, соорудят те теплые домики, которые обещают сделать уже несколько лет! Мяу! Мяу! Мяу!

«Про домики это он здорово ввернул, – с одобрением подумал стоявший рядом кот Лютик. – Нужна какая-то близкая, понятная надежда, что будет согревать душу в тяжелый момент смертельной схватки».

Правда, окончание Васькиной речи заглушил ужасный, буквально выворачивающий наизнанку писк. Это по сигналу пасюка-вожака пошел в атаку передовой крысиный отряд «Дихлофос», сплошь состоящий из тех крыс, что обычно первыми пробуют всякие новые яды, которыми безуспешно пытаются травить городских грызунов. Понятное дело, это уже не совсем нормальные крысы, даже, лучше сказать, совсем ненормальные, похожие на объевшихся мухоморами викингов-берсерков. Они ничего не боятся, потому их и используют для устрашения врагов. Кроме того, в момент схватки у них появляются совершенно нечеловеческие, вернее некрысиные силы. Первая линия отряда «Дихлофос» затопала передними лапками по булыжной мостовой, словно грызуны стучали по барабану, а затем, выставив вперед остро отточенные резцы, начала медленно, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, продвигаться в сторону оборонительного порядка шипящих, как целый террариум змей, сиамских котов.

– Держать линию! Атаковать только по команде! – шипел вожак сиамцев, толстый кот, со складками кожи на шее. – Ждать моей команды!

Не двигаясь ни на сантиметр, кошки с горящими глазами и лупящими по земле хвостами ждали, когда их накроет медленно накатывающаяся серая волна из миллионов крыс. Но тут произошло нечто неожиданное. Когда до кошек оставалось буквально полметра, передовая линия отряда «Дихолофос» вдруг разом подпрыгнула где-то на метр в высоту и, словно десантники на парашютах, приземлилась в тылу – то есть позади сиамцев. Прямо с лету все крысы-прыгуны вцепились кто в кошачью лапу, кто в хвост или спину. Вторая линия нападения ринулась уже в лобовую атаку, стараясь взять кошек «в клещи». В боевых порядках защитников Эрмитажа начался хаос. Крысы между тем продолжили развивать наступление в том же духе. Третья линия отряда «Дихлофос» снова воспарила в воздух, чтобы попасть в тыл противника, а четвертая атаковала его спереди и так далее. Постепенно все небольшое пространство под аркой Генерального штаба, этого бутылочного горлышка для прохода на Дворцовую площадь, превратилось в сплошное месиво, где несколько сотен кошек хотя и отважно, но совершенно беспорядочно сражались с двадцатью или тридцатью тысячами крыс. Ни кот Васька, с видом генерала восседавший на ограде Александрийской колонны, ни даже Бутадеус, наблюдавший за началом сражения с крыши, минут десять не могли понять, что именно происходит и чья сторона берет верх.

Там же происходило вот что. Крысы продолжали прыгать, и постепенно, как это бывает в цирке, когда акробаты карабкаются на голову друг другу, у них начало получаться нечто вроде многоэтажной пирамиды. Эта увеличивающаяся масса крыс постепенно придавливала тех котов, которым не повезло: они оказались внизу. В общем, первое препятствие крысиная армия взяла достаточно легко, и вскоре пирамида, увлекаемая собственной массой и движением грызунов, ее составлявших, вывалилась на Дворцовую площадь и рассыпалась по ней, как сухой горох из банки. Васька, осознав, что все вот-вот может закончиться, причем очень плохо, тут же решил выложить на стол свои козыри. Двадцать свирепых камышовых и азиатских рыбных котов выскочили из-за Александрийской колонны и с кровожадным урчанием, походившим на вой сирен, ринулись зачищать площадь от прорвавшихся сюда крыс. Со стороны это немного походило на игру в кошачий футбол, только вот роль мячиков исполняли грызуны. Одного удара лапой рассвирепевшего азиатского кота хватало для того, чтобы боец отряда «Дихлофос» никогда уже не увидел белый свет. В минуту каждый из боевых котов успевал расправиться, как минимум, с полусотней крыс, потому уже довольно скоро площадь была почти очищена.

Вдобавок кот Васька не знал еще об одном важном обстоятельстве, благодаря которому приток крыс на площадь временно иссяк. Пришедший кошкам на помощь отряд бездомных собак под предводительством десятилетнего престарелого полусенбернара-полуовчарки Полкана, живущего у чебуречного ларька на Московском вокзале, ударил со стороны Невского проспекта прямо в тыл наступающим крысам и на какое-то время отрезал их головной отряд от главных сил. Атака захлебнулась, и коты с площади, впереди которых шли крысобои-спецназовцы, стали постепенно возвращать себе пространство под аркой. Туда сразу же устремились кошки из медсанбата, пытаясь вытащить с поля боя израненных и полузадохшихся сиамцев.

– Черт возьми, Патрик! – возбужденно говорил в это время Бутадеус, сидя на крыше и болтая в воздухе ногами. – Это же самая настоящая битва! Кто бы мог подумать, что магия Лилит натолкнется на препятствие в виде обыкновенных кошек! Может быть, сделаем ставки, прорвутся крысы или нет? Хочешь поспорить на миллион?… Десять миллионов местных рублей?

Патрик презрительно сморщился. Из-за этой гримаски его детское лицо стало каким-то особенно жалким.

– На деньги неинтересно, сир, – лениво процедил он сквозь зубы, не отрывая взгляда от заварушки внизу. – Ведь Лилит из воздуха их сколько угодно для нас сделает. Я вам и без всякого пари могу сказать: крысы победят, потому что здесь, по моим подсчетам, на одну кошку приходится около тысячи этих тварей, превращенных Лилит в сущих демонов.

Бутадеус вдруг как-то странно, мечтательно улыбнулся:

– К счастью, жизнь устроена много сложнее, мой дорогой Патрик! И это, наверное, совсем неплохо! Представь себе мир, захваченный крысами… ну или такими, как крысы, людьми, что готовы крушить все вокруг ради власти и денег. Ужасно скучно, не так ли? Зло дает иллюзию силы и могущества, но как же оно мелко и неинтересно!

– Что же мы здесь тогда делаем, сир? – спросил ошарашенный Патрик, пытаясь заглянуть в черные, холодные глаза Бутадеуса.

Бутадеус рассмеялся, похлопал его по плечу:

– Мир полон парадоксов, мой друг. Я – один из них. О моих злодеяниях можно написать сотни томов, но знаешь ли ты, какая странная мечта уже довольно долго изводит меня? Узнать самую главную тайну этого мира. Почему мы – маленькие, никчемные, слабые людишки – так важны для огромной, бесконечной Вселенной? До такой степени, что на нас потратили массу драгоценной творческой энергии, которая дала людям шанс бессмертия! В чем здесь замысел? Что будет с нами, когда этот мир закончится? Вот настоящие Патрик! Вот это я понимаю! А ты – крысы, крысы… Тьфу!

Пока рыцарь и его оруженосец вели этот странный разговор, крысиное воинство, словно пытаясь опровергнуть слова Бутадеуса, сумело перестроиться после неожиданных ударов сзади и спереди. Резервные отряды были брошены на то, чтобы окружить силы Полкана и отрезать их от главного театра военных действий. Рассеченное контрударом примерно пополам, собачье ополчение превратилось в два огромных живых шара, состоящих из собак и крыс. Эти шары, рыча, лая, лязгая зубами и завывая, медленно, но верно удалялись в противоположные стороны от Дворцовой площади, оставляя по пути безжизненные тела участников схватки. Напиравшие сзади грызуны получили свободу для наступления, и серая волна опять хлынула под арку Генерального штаба. Неосмотрительно оказавшийся в этом туннеле элитный кошачий спецотряд довольно быстро оказался погребен под двумя-тремя слоями обезумевших от ненависти крыс. С каждой секундой их становилось все больше, и в какой-то момент Ваське почудилось, что под десятиметровой аркой непонятно откуда выросла серая волна, что вот-вот обрушится вниз и затопит своим серым, копошащимся, зубастым веществом всю огромную площадь. От страха и отчаяния внутри кота словно сжалась металлическая пружина, и его голову начало засасывать куда-то вниз, прямо в живот. А потом – бац! Пружина распрямилась, и в голове Васьки, от неожиданности подпрыгнувшего в воздух метра на полтора, искрой высеклась гениальная мысль! Поле! Нужно использовать электрическое поле!

– Все за мной! – дико замяукал Васька, кидаясь в самую гущу испуганно толпившихся рядом с Александрийской колонной котов-резервистов, круглыми от ужаса глазами наблюдавшими за яростной схваткой под аркой. – Все за мной!

И стремглав бросился наворачивать круги вокруг стоящей посередине площади гранитной колонны.

Сначала один, потом другой, затем десяток, а минуту уже сотни сородичей Васьки устремились следом, не задаваясь вопросом, куда и за надобностью тот побежал. Вокруг колонны словно затягивалась петля из котов, что от страха и возбуждения разогнались до невероятной скорости. Постепенно начало казаться, что все коты объединились в единое целое, и до некоторой степени так оно и было. Другими словами, словно огромный клубок шерсти вращался сейчас вокруг гигантского стержня колонны, и, хотя тот был вовсе не графитовым, кошачье электрическое поле становилось мощнее и мощнее. В морозном воздухе над Дворцовой площадью, как перед грозой, начал ощущаться запах озона. В какой-то момент инстинкт подсказал Ваське – пора! На полной скорости он вышел из очередного поворота, легко перемахнул через ограду и со всех лап устремился в само основание огромной крысиной горы, которая вот-вот должна была под собственной тяжестью развалиться, выплеснуться на площадь. Понятное дело, все остальные коты в точности повторили его маневр!

Момент, когда Васька, зажмурившись, врезался своей круглой головой в разинутые, пищащие крысиные морды, запомнился ему на всю жизнь. Через него словно пропустили струю горячего кипятка! Вы, наверное, уже догадались, что произошло. Электрическое поле, которое создали коты, бегая вокруг колонны, стало их оружием. И каким! Будто яркую молнию со всего размаху воткнули в самый центр крысиной кучи! Электрический разряд, не теряя в силе, со скоростью света переходил от одной крысы к другой, так плотно были притиснуты друг к другу грызуны. И точно с такой же скоростью начали рассыпаться их атакующие порядки. Часть крысиной армии погибла на месте, других крыс заряд на время парализовал. Но, самое главное, электрошок выжег в крошечных мозгах внушенную Лилит злобную решимость лезть напролом в Эрмитаж и крушить все на своем пути. Серая масса, словно опомнившись, хлынула прочь от Дворцовой площади, чтобы стечь в подвалы, подворотни, дождевые коллекторы. Буквально через пять минут на тротуаре остались лишь кучи погибших и покалеченных в сражении грызунов, из-под которых кое-где пытались выбраться израненные и обессилевшие коты. Это была полная и безоговорочная победа – одержанная под руководством Васьки, вожака эрмитажных котов.

– Кажется, у Лилит опять не очень получается колдовать, – смущенно пробормотал Патрик, с недоумением наблюдая, как кошачья армия преследует разбегающихся в панике грызунов. – Может, на нее местный мороз так действует? Честно говоря, я продрог до костей…

Бутадеус категорично замотал головой.

– Мороз тут ни при чем, Патрик. Все дело в том, о чем я тебе только что толковал. Мир устроен сложнее, нежели это видится крысам или тем людям, что на них похожи. Творческая энергия способна чудесным образом преобразить любое живое существо, придать ему невероятные силы, способности и таланты, нарушая все логические расчеты. Эта энергия и ее источник – вот что на самом деле правит миром! Иногда мне кажется – я делаю зло лишь для того, чтобы побольше узнать об этой самой тайне!

Не удержавшись, оруженосец иронично фыркнул. Хорошенькое, однако, оправдание придумал себе Делать зло, чтобы постигнуть добро! Интересно, что бы сказал на это веке эдак в шестнадцатом суд святой инквизиции в Севилье…

– Да-да, дорогой Патрик, именно так! – ответил на его мысли Бутадеус. – Возможно, только из-за моего навязчивого любопытства мы переходим сейчас ко второму действию. Оно, я надеюсь, получится более эффектным, и дело не ограничится несколькими тысячами убитых крыс и кошек. Это, извини за банальность, будет уже самое настоящее злодейство… Ха-ха-ха! Мои мертвецы конечно же не смогут уничтожить картины – но их чудовищная злоба лишит шедевры, собранные в этом музее, той волшебной силы, что и составляет суть искусства… Картины, статуи – все станет мертвым! Никто больше не задержится, проходя мимо, не задумается о вечном, не пожелает самолично создать нечто прекрасное… Думаю, пора переместиться на другую сторону крыши. Оттуда открывается чудесный вид на Петропавловскую крепость. Ты, наверное, уже подзабыл – именно с нее начиналось строительство города, там хоронили тысячи крепостных, которых сгоняли сюда со всей России. Вот бедняги… Мне стало так их жалко, что я решил пригласить их на рождественский бал в Эрмитаже… Итак – айн, цвай, драй!

Понятное дело, с началом военных действий бал в Эрмитаже немедленно прекратился. Часть гостей переместилась в те залы музея, окна которых выходят на Дворцовую площадь, и уже оттуда наблюдали за драматичным сражением с крысиной ордой. Победу кошачьего воинства они встретили радостными криками и всеобщим ликованием. Только хозяин Эрмитажа, глядя поверх толпы, мрачно размышлял о своем: что за новое злодейство учинит теперь маг и чернокнижник? План обороны разработан с генералами тщательно, до деталей. Но Петр, как мы уже знаем, не очень-то доверял их талантам. Как там они воевали? Все сдать, заманить врага поглубже и раздавить громадностью территорий государства российского. А еще не шел из головы рассказ вояки Давыдова об ученом с чудо-снарядом для разгона облаков. Зачем понадобился тот богомерзкому рыцарю? Мир людей, при своей кажущейся близости, был настолько далек от жизни обитателей Эрмитажа, что у Петра не находилось ни единого, даже самого необычного объяснения. Тут его тяжелый взгляд остановился на Маше – вот, девицу не худо было бы о том расспросить. Может, скажет что путное?

Когда Пушкин во второй раз подвел Машу к императору, она вновь оробела до немоты и глухоты. Не сразу сообразила, о чем ее спрашивают.

– Ученый? Облака?

Но едва взяла себя в руки, сразу же вспомнила:

– Эта машина облака разгоняет не очень, зато вызывает мощные ураганы… А еще делает людей злобными и агрессивными. Кажется, ее собирались установить на самую высокую точку в городе и включить, но потом, к счастью, передумали. А в чем дело?

Петр отвел взгляд в сторону.

– Чую, гость наш, маг и чародей, использовать машину ту собрался для своих замыслов. Не знаю точно, что замыслил, но новость твоя не к добру!

Тут, словно в подтверждение слов императора, за окном раздался глухой раскат грома. Пол под ногами слегка дрогнул. Гроза? В январе? От дурного предчувствия внутри у Маши все провалилось куда-то в бездонную пустоту.

– Вы можете что-то сделать? – прошептала она, в отчаянии хватая Пушкина за руку. – Он же сейчас весь город на куски разнесет!

Пушкин, пряча глаза, покачал головой:

– Определено так, что мы течение вашей жизни никак напрямую менять не можем. Остановить безумца волен только кто-то из живущих…

Он конечно же вовсе не имел в виду, что одна Маша может в данный момент помочь Петербургу. Но сама она поняла его слова именно так. Не почувствовала ни страха, ни отчаяния. Только одна-единственная мысль была сейчас у нее в голове – какое, какое самое высокое здание в Питере? Вспоминай! Катя как-то рассказывала тебе об этом. Помнишь, вы обсуждали планы строительства в центре нового небоскреба… Святой Исаакий? Нет, кажется, нет… Ну конечно же! Колокольня Петропавловской крепости! Да это отсюда просто рукой подать!

– Александр Сергеевич! – очень серьезно и решительно сказала она Пушкину. – Мне нужен грифон! Немедленно!

Через пять минут Бутадеус и Патрик, неторопливо пересекавшие крышу Зимнего в направлении Невы, стали очевидцами необычного зрелища. Где-то прямо за их спинами раздался свист гигантских крыльев, и огромное тело грифона, как бесшумный самолет, пронеслось над ними, а затем почти вертикально взмыло вверх, к громадной и круглой желтой луне, ярко освещавшей Дворцовый мост и расположенную прямо напротив Эрмитажа Петропавловскую крепость. Золотые крылья грифона тускло блестели в лунном свете, а на его спине была видна сидящая фигурка с развевающимся на ветру длинным подолом платья.

– Господи, что это? – изумился Патрик. – Та самая балерина, что танцевала на балу! Как она смогла оседлать грифона? Она ведь просто обычная девчонка!

Бутадеус беззвучно расхохотался:

– Я так и знал, так и знал! Это судьба, сама моя судьба летит на грифоне, чтобы показать мне то, что я хочу увидеть! Главная тайна бытия приняла наш вызов, Патрик! Не смотри на меня так, я не сумасшедший, нет! Скоро, очень скоро ты все сам увидишь и поймешь меня! Нас ждет настоящее чудо!

Краем глаза Маша тоже успела заметить две длинные тени на крыше, но конечно же не поняла, что это Бутадеус и его оруженосец. Честно говоря, все ее внимание было сосредоточено на том, чтобы не свалиться с грифона, шею которого она плотно обхватила и руками, и ногами. Ветер нещадно бил прямо в лицо, не давая дышать, однако, как ни странно, было совсем не холодно. Сделав круг над Эрмитажем, они взмыли вверх, и перед Машей разом открылась освещенная громадной луной панорама Невы с Заячьим островом и блестящим шпилем Петропавловского собора. Прямо над крепостью в небе закручивалась громадная воронка из облаков – их словно взбивали гигантским миксером, превращая в огромный черного цвета вихрь, с поразительной скоростью вращающийся вокруг своей оси. А внизу, по льду залива, длинными, ровными рядами шли и шли, слегка покачиваясь, как пьяные, белые фигурки. Сотни, может быть, тысячи. Заинтересовавшись, Маша слегка толкнула грифона пяткой в шею, и тот сразу же понял, чего хочет наездница. Долетев до западной оконечности Заячьего острова, грифон начал разворачиваться влево и опустился гораздо ближе к земле.

Картина, открывшаяся ее глазам, была настолько дикой и нечеловеческой, что даже годы спустя Маша, лежа больная с высокой температурой, вспоминала в полубреду именно вот это. Прежде всего, гладкий, как стекло, светящийся в лунном свете лед с просвечивающей через него темной, холодной водой Невы. Тысячи мертвых тел – страшных, иссохших, в рваной, истлевшей одежде, некоторые с молотом или пилой в руках. Повинуясь чьей-то злой воле, они, словно во сне, ковыляют в сторону Эрмитажа. С противоположной же стороны реки навстречу толпе мертвецов движется тоже весьма странная на вид армия. Впереди – громадный Медный всадник и четверка закованных в латы рыцарей из Рыцарского зала Эрмитажа. За ними – многочисленный отряд героев войны с Наполеоном, сплошь военачальники, а в арьергарде – вооруженные луками, копьями и мечами боги греко-римской эпохи. Как завороженная Маша наблюдала за сходящимися армиями. Вот они уже совсем-совсем близко… Вот… Она зажмурила глаза, и тут опять с ужасающим треском ударил гром. Когда Маша вновь глянула вниз, то поняла: удар молнии пришелся прямо по центру войска Медного всадника. Сейчас там была видна темная страшная полынья, в которой быстро исчезали белые ноги и руки мраморных статуй. Какой ужас! Надо спешить! Грифон, услышав ее мысль, стрелой взмыл вверх и устремился прямо к колокольне. Задыхаясь от ветра, Маша выглянула из-за его шеи. Крепость быстро приближалась, словно они на полной скорости мчались по воздуху на автомобиле. Она вдруг испугалась, что грифон сейчас врежется в каменную, украшенную завитушками колокольню с часами, которые показывали половину второго ночи. Но грифон в последний момент мягко притормозил, почти завис бабочкой на месте, а потом аккуратно впорхнул в сводчатое окно колокольни.

Установка академика Перепелкина для разгона облаков выглядела весьма замысловато – походила на соединенные вместе три торшера, переплетенные кучей проводов и пластиковых трубок. Одетый в доху до пят и шапку-ушанку, похожий со стороны на мехового колобка, академик возился у пульта управления. Он уже сделал два пробных включения – на треть и половину мощности – и вот теперь как раз готовился повернуть ручку до упора. Внезапно раздавшийся детский крик заставил академика вздрогнуть всем телом:

– Нет, пожалуйста, не делайте этого!

Обернувшись, академик Перепелкин увидел то, что меньше всего рассчитывал увидеть в этом месте и в этот час. Девочку-подростка в бальном платье удивительной красоты. Сначала он даже подумал, что от сильного мороза, как это бывает от сильной жары в пустыне, у него начались галлюцинации. Но когда видение цепко ухватилось за руку, которую он тянул к ручке включения установки, академик понял, что ошибся. Вслед за удивлением пришли недовольство и раздражение.

– Ты что здесь делаешь, девочка?! – вскипел он, как самый настоящий электрический чайник. – Я провожу крайне важный для науки эксперимент! Не знаю, как ты сюда забралась, но я хотел бы попросить тебя покинуть эту площадку немедленно и не мешать мне!

Маша, если честно, даже не допускала мысли, что академик может ей не поверить. Но все вышло именно так. Перепелкин очень недолго слушал ее сбивчивый рассказ про Эрмитаж, крыс и творческую энергию, а потом с негодованием воскликнул:

– Девочка, своими сказками ты отняла у меня уже целых две минуты! Мой эксперимент разрешен самим мэром Денежкиным, у меня есть бумага с его подписью! Немедленно спускайся обратно вниз, так как по технике безопасности никто, кроме меня, не должен здесь находиться! Играйте в свои игры друг с другом и не мешайте взрослым!

Из глаз Маши брызнули слезы отчаяния.

– Почему, – закричала она, – ну почему вы мне не верите?!

– Потому что, – сердито ответил академик – не существует ничего, чего нельзя было бы увидеть глазами и изучить с помощью науки. Все остальное – выдумка! Хоть миллион раз рассказывай свою историю – не поверю! Я все постигаю на собственном опыте. Вот если бы, к примеру, меня сейчас подняла в воздух какая-то неведомая сила, вот тогда бы я согласился – да, есть нечто за пределами моего понимания… Ну, где же ты, эта сила? А? Подними меня! Что, ничего не происходит? Да? А теперь НЕМЕДЛЕННО ПОКИНЬ МЕСТО ЭКСПЕРИМЕНТА!!!

Академик Перепелкин надвинулся на Машу, собираясь вытолкать ее вниз по лестнице. И здесь случилось нечто странное. Если вы еще не поняли, академик допустил одну серьезную ошибку. Он лично пожелал, чтобы с ним случилось что-то необычное. Причем в присутствии невидимого для него грифона. Поэтому тому вполне дозволялось теперь схватить академика за шиворот дохи и взмыть вверх над колокольней. Далее произошло очень много всего интересного.

Во-первых, понятное дело, академик дико закричал:

– Ааааааа!

Скорее всего, многие на его месте поступили бы именно так. Но вот дальше Перепелкин повел себя довольно оригинально. Обеими руками он уцепился за провода своей чудо-установки по разгону облаков. То ли она была для него дороже всего на свете, то ли он легкомысленно рассчитывал таким вот образом предотвратить собственный взлет. В результате получилось так, что установка, увлекаемая вместе с академиком мощными крыльями грифона, сначала завалилась набок, прямо на самый край сводчатого проема колокольни. Ну а потом, накренившись, рухнула вниз почти со стометровой высоты. Маша, вскрикнув из страха за Перепелкина, попыталась ухватить академика за доху, но того уже и след простыл. Лишь тень грифона с раскинутыми крыльями и висящий под ней человеческий силуэт притушили на мгновенье фонарь огромной желтой луны.

Как только установка Перепелкина отключилась, чудовищный торнадо, готовый вот-вот обрушиться на город, начал мало-помалу рассасываться в воздухе, а мертвецы разом как-то сникли и потеряли прежний запал.

– Вперед! Победа за нами! – прогрохотал Медный всадник, вздымая лошадь на дыбы и увлекая эрмитажное войско в атаку.

Но у Бутадеуса, увы, имелись припрятанные в рукаве тузы. Голос Медного всадника заглушил гром – теперь уже от пушечных выстрелов. Стоявший на приколе у Биржевого моста корабль-ресторан «Летучий Голландец», точная копия трехмачтового парусника «Амстердам», дал залп из десяти бортовых орудий в сторону защитников Эрмитажа. Десять ядер, каждое весом под двадцать кило, легко проломили лед под рыцарской кавалькадой. Еще пара залпов – и потрепанная музейная армия в панике бросилась бежать к Дворцовой набережной. Академик Перепелкин, за которого вы, наверное, уже начали волноваться, все это время благополучно парил высоко над землей, совершая что-то вроде круга почета. В конце концов грифон плавно донес его до крыши Эрмитажа и сгрузил недалеко от того места, откуда за ледовым побоищем наблюдали Бутадеус, Патрик и недавно присоединившаяся к ним Лилит.

Разглядев на краю крыши три сидящие фигуры, Перепелкин совсем не удивился. После всего только что пережитого его способность задаваться логическими вопросами пребывала практически на нуле. Распознав в троице иностранцев, посещавших его накануне, он тут же придумал правдоподобнейшее объяснение этой встрече: наверняка отсюда они наблюдают за ходом эксперимента, дабы рассказать потом о своих впечатлениях мировой научной общественности.

– Господин Бутадеус! – воскликнул академик. – У меня очень плохие новости! Установка упала с колокольни и уничтожена! На месте эксперимента непонятно откуда появился ребенок, который наговорил мне какой-то чуши, а потом… А потом случилось непонятно что… Но установка работала! Вы видели, как эффективно она работала? Облака затягивались в вихрь и сжимались там до полного уничтожения! Если вы поможете найти мне один миллион евро, то по своим чертежам я восстановлю ее всего за три месяца после переезда в Европу!

К удивлению Перепелкина, иностранный инженер и бизнесмен тут же вскочил на ноги и принялся горячо его обнимать.

– Да хоть два миллиона, дорогой академик! – вскричал он без всякого акцента, видимо значительно улучшив за несколько дней свое владение русским языком. – И не надо терять драгоценное время до вашего приезда в Европу! Начнете работать прямо этой ночью, прямо сейчас! Лилит, дорогая, у тебя не найдется несчастных пары миллионов евро, чтобы мы отдали их нашему замечательному академику?

Одетая в длинную шубу спутница Бутадеуса молча встала, а затем пихнула ногой в сторону Перепелкина какой-то предмет, на котором она, судя по всему, до того сидела. Это был пузатый серый пластиковый кейс: с такими обычно путешествуют по миру одинокие пожилые мужчины. Сам не понимая, зачем он это делает, академик тут же отщелкнул замочки и открыл крышку. Весь чемодан под завязку был набит толстыми пачками купюр. Перепелкину показалось, что пол, вернее крыша, у него под ногами покачнулась. «От счастья», – решил он, хотя на самом деле это «Летучий голландец», разобравшись с музейной армией, принялся палить по самому Эрмитажу.

– Ого, – пробормотал Бутадеус, – тут становится жарко… Дорогой академик, к сожалению, не могу продолжить увлекательную научную дискуссию и вынужден прямо сейчас покинуть вас. Возможно, это даже к лучшему, дабы никто не мог помешать вашей мысли начать трудиться над восстановлением чудо-установки… Лилит, перенеси-ка нас на тот парусник у набережной… Всего хорошего, дорогой академик, всего хорошего!

Здесь академик Перепелкин во второй раз за вечер испытал шок. Женщина в шубе, чьи тяжелые светлые волосы отливали червонным золотом в свете полной луны, легко посадила на одну ладонь Бутадеуса, на другую молчаливого мальчика, и вот так, удерживая их разведенными в стороны руками, решительно шагнула с крыши. Но затем вовсе не рухнула по законам физики камнем вниз, а заскользила по плавной дуге в сторону пришвартованного на другом берегу реки трехмачтового парусника-ресторана. Сам не понимая, зачем он это делает, академик быстро-быстро перекрестился и плюнул три раза через левое плечо.

Оставим, однако, Перепелкина в одиночестве размышлять над своим вновь приобретенным опытом и вернемся на колокольню, к Маше. Картина хладнокровного расстрела Эрмитажа была у нее как на ладони. Кусая губы и сжав кулаки от бессильной ярости, она смотрела, смотрела – и не могла оторваться, будто загипнотизированная этим тяжелым зрелищем. Вот опять – сначала несколько поочередных вспышек на одной стороне реки, затем взрывы и россыпи искр на другой. Ах, если бы у них тоже был корабль! Самый маленький, самый плохонький… Хотя… Как же она могла забыть!

Едва грифон вернулся за ней, Маша прокричала ему срывающимся голосом:

– К крейсеру «Аврора»! Быстрее!

Когда-то, в такой же морозный январский день, они с Катей гуляли по набережной и зашли на крейсер погреться. Старенький экскурсовод в очках так увлеченно рассказывал о корабле, что Маша всерьез заинтересовалась его историей. Приходила сюда еще раз пять и облазила «Аврору» сверху донизу. Вот он, длиннющий кусок металла с крутым обрубленным носом и тремя торчащими дымовыми трубами. Легко цокнув когтями об металл, грифон приземлился недалеко от здоровенной носовой пушки. Соскользнув с его шеи, Маша со всех ног бросилась вверх по железной лестнице в боевую рубку. Едва вошла внутрь, вспыхнул тусклый, слегка рассеивающий тьму свет желтых электрических лампочек.

– Запустить машины, – неуверенно прошептала она, положив руки на колесо штурвала, и тут же с радостью почувствовала, как крейсер, вздрогнув всем корпусом, словно вдруг проснувшийся от тысячелетней спячки динозавр, ожил, завибрировал. Где-то глубоко под ногами, в машинном отделении, в топках вспыхнуло пламя и торопливо, гораздо быстрее человеческого, забилось сердце корабля.

– Поднять якоря! – Легкое покачивание палубы и скрежет цепей сообщили ей о том, что и эта команда исполнена.

– Малый вперед! Плавно, как хороший автомобиль, «Аврора» двинулся вперед, легко ломая речной лед.

В это самое время Бутадеус, Патрик и Лилит, расположившись в пустом зале ресторана «Летучий голландец», закусывали обнаруженной в холодильнике снедью и наблюдали через стеклянные панели за обстрелом Эрмитажа. Перед ними на серебристом блюде лежали остатки целиком запеченной на мангале здоровенной стерляди, стояло ведерко с черной икрой, бочонок с малосольными огурцами, тарелка с вареной картошкой и несколько бутылок белого вина. После каждого меткого выстрела, когда очередная статуя на крыше музея разлеталась на куски, троица радостно чокалась и выпивала по бокалу.

– Ну и где же, сир, эта ваша великая тайна мира? – не удержавшись съязвил Патрик, разливая вино. – Похоже, игра сделана! Жаль, что я не поспорил с вами на что-то стоящее.

Бутадеус что-то попробовал ответить ему с набитым икрой и стерлядью ртом, но Патрик не разобрал ни слова. Тогда рыцарь, тщательно все прожевав, аккуратно вытер рот салфеткой и повторил с ехидной улыбкой:

– Обернись назад, мой дорогой Патрик. Когда объедаешься за чужой счет черной икрой, полезно время от времени интересоваться тем, что происходит у тебя за спиной.

За спиной Патрика, как вы уже, наверное, догадались, крейсер «Аврора» медленно разворачивался бортом к «Летучему голландцу», готовясь дать залп прямой наводкой. Ядра как горох отскакивали от его брони. Патрик тут же побледнел и закашлялся.

– Да, очень неплохой корабль, – сказал на это Бутадеус, зачем-то торопливо рассовывая соленые огурцы по карманам своего великолепного, обшитого бриллиантами камзола. – Сто лет назад я присутствовал при его торжественном спуске на воду. Ты тогда не смог поехать со мной в Россию, а зря, чудесный был прием у императора… Знаешь, Патрик, что у этого крейсера самое лучшее? Восемь орудий калибра сто пятьдесят два миллиметра, каждое стреляет снарядами весом по сорок килограммов… Сложно представить эти цифры? Сейчас ты все поймешь на практике, мой дорогой…

Именно в этот момент стоявшая за штурвалом в бальном платье Маша негромко, но решительно отдала команду «Огонь!». Для спасения Эрмитажа ей хватило одного-единственного залпа.

Утром следующего дня жители Петербурга были буквально сметены шквалом загадочных, невероятных новостей. Прежде всего, ночью в районе Дворцовой площади состоялось настоящее сражение кошек и крыс. Ученые, которых просили прокомментировать этот факт, только мычали в камеру что-то невразумительное про зоны миграции грызунов и постоянный стресс, который испытывают живущие в мегаполисе кошки. Павших участников битвы пришлось вывозить в братскую могилу за городом на четырех больших грузовиках. Далее в новостях сообщалось о том, что академик Перепелкин, которому мэрия запретила испытывать установку по разгону облаков, каким-то удивительным способом, незаметно для всех, все-таки ухитрился поднять ее на колокольню Петропавловского собора, откуда она ночью рухнула вниз, образовав в тротуаре глубокую выбоину. Но ведь и это еще не все! Самого академика, полузамерзшего, лепечущего что-то про международное научное сотрудничество, обнаружили утром на крыше Эрмитажа. При академике был найден кейс с двумя миллионами евро – судя по всему, теми самыми, что этой же ночью таинственным образом исчезли из бронированных сейфов в питерском филиале Сбербанка. Сам академик на вопросы компетентных специалистов о деньгах смог лишь ответить, что это инвестиции, полученные им от богатой иностранки, носящей на ладонях своего мужа и сына, и что потрачены они будут на строительство гигантской установки по разгону облаков на Эйфелевой башне в Париже. После чего к общению с ним приступили специалисты другой компетенции – психиатрической.

Некоторые новости, правда, казались слишком незначительными и потому не были доведены до широкой общественности. К примеру, некие злоумышленники съели ночью весь запас икры в плавучем ресторане «Летучий голландец», закусив оставленной поварами с вечера стерлядью и бочонком малосольных огурцов. А установленные на этом корабле бутафорские пушки с утра отчего-то пахли горелым порохом. Кроме того, на обшивке крейсера «Аврора» обнаружились странные вмятины и царапины, один иллюминатор треснул, а котлы в машинном отделении с утра казались слегка теплыми. Странные слухи циркулировали в тот день и среди сотрудников Эрмитажа – якобы у многих картин и статуй раскисшие и недовольные лица, словно их мучают сильные головные боли.

Правда, виновники всего этого бедлама наутро тоже чувствовали себя прескверно. Президентский люкс гостиницы «Астория» скорее напоминал военный лазарет. Залп с «Авроры» сильно навредил магическим способностям рыцаря и его свиты, благодаря которым, собственно, они и сохраняли столь неплохую физическую форму в возрасте пятисот – восьмисот лет. Потому-то все трое встретили рассвет стеная и охая, лежа с мокрыми полотенцами или кусками льда на голове. Только ближе к полудню Патрик, собравшись с силами, смог произнести нечто связное:

– Что же мы собираемся предпринять дальше, сир? Бутадеус, с трудом складывая слова, простонал в ответ:

– Мой дорогой Патрик! За семьсот лет наших странствий пора бы уже научиться различать события, которые направляешь сам, и события, в которых ты лишь участник и зависишь от воли других. Если мы начинали вчерашний день в первом качестве, то закончили его уже во втором. Так что теперь нам остается зализывать свои раны и ждать, когда о нас вспомнят. А пока могу предложить тебе соленый огурец. Помогает от головной боли лучше всякого аспирина…

И правда, не прошло и десяти минут, как в дверь их номера постучали.

– Ага, – пробормотал Бутадеус, – если не ошибаюсь, к нам прислали парламентера. Развязка близка!

Тут в самом деле дверь распахнулась и к ним, помахивая тростью правой рукой и неся на перевязи забинтованную левую, вошел Александр Сергеевич Пушкин.

– Приветствую вас, господа вероломные захватчики! – весело воскликнул он, окинув взглядом номер-лазарет.

– Кажется, вам изрядно нездоровится после вчерашнего бала?

Патрик покосился на Бутадеуса. Тот, после некоторой паузы, проворчал:

– Но и вы тоже, я гляжу, не в полном порядке. Впрочем, спору нет, первую партию мы проиграли. Но впереди вторая, третья, четвертая и так до бесконечности! Я от своих планов никак не могу отступиться, потому что кроме мщения нет у меня в этом мире больше никаких дел… Так что, если император прислал вас с предложением завершить сей конфликт мирно и полюбовно, можете отправляться к нему обратно с пустыми руками!

Расставив ноги по ширине плеч, Пушкин упер перед собой трость в пол так, что вместе со ступнями ее кончик образовывал полностью равносторонний треугольник.

– Господин Бутадеус, император очень сожалеет, что ваш с ним личный договор доставляет столько неприятностей множеству…эээ творений, не имеющих к сему разладу никакого отношения. Потому предлагаю, как это принято было в наше время, все решить без большой войны. На личном поединке.

Бутадеус вздрогнул:

– Он вызывает меня на дуэль? Но особы королевской крови не дерутся на дуэлях!

Последнюю фразу рыцарь произнес с явным облегчением. Честно говоря, фехтовать или стреляться с трехметровым повелителем Эрмитажа ему не очень-то хотелось.

– Нет, господин Бутадеус. Это я вызываю вас на дуэль, – все так же серьезно ответил гость, глядя на конец своей трости, упирающейся в пол.

– Вы? – Бутадеус так удивился, что приподнял голову над диванной подушкой. Здоровенный кусок льда с грохотом свалился у него со лба прямо на пол и заскользил по паркету. – Но повод! Какой повод? У нас с вами никогда не было общих дел, господин Пушкин! Всю первую половину девятнадцатого столетия, на которую пришлось ваше земное бытие, я вообще не появлялся в России!

Тут Пушкин быстрым движением стащил зубами с правой руки перчатку и бросил ее в сторону дивана.

– Господин Бутадеус, в своем ультиматуме вы оскорбили балерину Марию Сергеевну Коржикову, заявив, что она плохо танцевала на балу. Это является подлой ложью, и потому я требую сатисфакции!

Внезапно, несмотря на чудовищную головную боль, Бутадеус рассмеялся. Вот, вот она, главная тайна жизни! Придумывает такие повороты, которые бы даже ему, старому интригану, в голову не пришли!

– Отлично, господин Пушкин, просто отлично! – сказал он, отдышавшись и вернув лед обратно на лоб.

– Ну а ставка нашей дуэли? Какова она будет? Если вы признаете свое поражение, что я получу взамен?

Нахмурив брови, Пушкин постучал легко тростью в верхний угол воображаемого треугольника на полу. Кажется, вспомнилось ему что-то неприятное.

– Ежели суждено мне будет проиграть эту дуэль, то император передаст вам, рыцарь, свою власть над другим Санкт-Петербургом.

От удивления Бутадеус буквально подскочил на месте. Кусок льда вновь с грохотом отправился на пол.

– Неужели? – пробормотал он. – Надеюсь, император понимает, что именно я тогда сделаю?

Пушкин молчал, его лицо напоминало застывшую маску. Бутадеус полежал молча еще пару минут, пока вдруг какая-то идея не пришла ему в голову.

– Хорошо, – сказал он, отчего-то слегка волнуясь.

– Я согласен на дуэль. Но… Но при одном условии. На дуэли той должна присутствовать секундантом сама балерина Мария Коржикова.

Парламентер растерялся.

– Господин Бутадеус! Дамам неприлично присутствовать на дуэли! Это противу всяких правил!

– В таком случае дуэли не будет. Будет война.

Пушкин замолчал. Поразмышлял о чем-то с видом, с которым шахматист обдумывает партию на несколько ходов вперед.

– Très bien, Monsieur Buthadeus, – сказал он наконец. – Je trasmettrai votre réponse à Sa Majesté [13].

Этот хмурый, морозный день получился одним из самых странных в Машиной жизни. Возможно, еще более странным, чем проведенная в Эрмитаже ночь. Было так холодно, что обжигало легкие. Воздух словно наполняли крохотные кусочки стекла. При каждом дуновении ветра они больно-больно вонзались в кожу. Мысль о том, что кто-то дерется из-за нее на самой настоящей дуэли, камнем висела на душе, мешая нормально дышать. Да, она понимала: лучшего выхода не найти. Александр Сергеевич ей все объяснил. И стрелять друг в друга будут не совсем обычные люди. Даже непонятно, что же именно произойдет, если кто-то попадет в противника. Но сама мысль о дуэли просто приводила ее в ужас! Десять шагов! Всего семь метров друг от друга! Ни увернуться, ни упасть на землю! И Пушкин – он снова будет стреляться, и снова на Черной речке!

От мыслей про дуэль, а еще от пронизывающего ветра слегка гудела и подкруживалась голова. Маша почти не помнила, как запряженная грифонами черная карета рано-рано утром забрала ее из дома, чтобы отвезти куда-то почти к истоку Черной речки. Туда, где ее берега с торчащими из снега сухими камышами выглядели точно так же, как и двести лет назад, – лишь на горизонте миражом маячили многоэтажки, едва различимые на фоне серого, низкого неба. Здесь их уже поджидал какой-то поникший, прыгающий с ноги на ногу, хлюпающий носом Бутадеус со своими спутниками.

– Привезли пистолеты? – резким голосом спросил он, едва дверца кареты распахнулась.

– Да, – коротко и с достоинством ответил Пушкин, вытаскивая на свет большую деревянную коробку.

– «Ле Паж»? – сказал что-то непонятное Бутадеус. Пушкин в ответ помотал головой:

– «Ле Паж» подвел меня в последний раз. Это русские. Из Тулы. Вы не против?

Бутадеус как-то таинственно усмехнулся. Потом, будто спохватившись сказал деловито:

– С вас пистолеты, с меня распорядитель. Патрик займется всеми формальностями.

У Маши было ощущение, что она находится на кладбище, где вот-вот начнутся похороны. Тишина, нарушаемая лишь резким, неприятным карканьем ворон и скрипом снега под ногами. Хочется поскорее отсюда уйти, хочется, чтобы этого вообще никогда не случалось…

Патрик с холодным, безучастным лицом отмерял те самые ничтожные десять шагов. Потом, встав ровно посередине, провозгласил:

– Господа дуэлянты, по правилам, я прежде всего должен предложить вам помириться.

«Помиритесь, помиритесь!» – чуть не закричала Маша, но через секунду и сама поняла, как неправдоподобна будет такая развязка. Патрику на его вопрос ответили лишь несколько ворон, что, кажется, радостно каркали на деревьях вокруг в предвкушении интересного зрелища.

– Хорошо, – продолжил мальчик, подождав для вежливости с полминуты. – Тогда кинем жребий, кому стрелять первому.

Неожиданно Бутадеус сказал:

– Не надо никакого жребия. Я не против того, чтобы господин Пушкин выстрелил первым.

Его соперник в ответ коротко кивнул. Машу затрясло от нехорошего предчувствия. Почему он это предложил? Здесь наверняка какая-то уловка! Противники тем временем сняли верхнюю одежду. Пушкин остался в чем-то, что отдаленно напомнило Маше современный пиджак, Бутадеус же оказался в том самом шитом золотом кафтане, в котором она видела его на балу. Затем была раскрыта привезенная ими полированная деревянная коробка, откуда извлекли на свет два одинаковых, закругленной формы серебристых пистолета.

– Господа, – произнес Патрик все так же безразлично. – Каждый из вас стреляет от барьера, не делая никаких движений навстречу сопернику. Мадемуазель Коржикова стоит на одной линии с господином Пушкиным и наблюдает за тем, чтобы он не двигался. Выстрел делается только по моей команде. Все понятно?

Оба участника дуэли все так же молча кивнули головой. Патрик раздал им пистолеты, а затем сделал Маше знак, чтобы она встала на свое место. У нее дрожали коленки, и ей казалось, что она вот-вот упадет в снег.

– Господин Пушкин, по команде «три» стреляйте. Раз, два, три!

Тут Маша крепко-крепко зажмурила глаза. И когда раздался выстрел, вздрогнула всем телом. Послышалось радостное карканье ворон, внутри у нее все похолодело. В чувство ее привел бесстрастный голос Патрика:

– Господин Пушкин выстрелил в воздух. Некоторые своды дуэльных правил запрещают лицу, сделавшему вызов, поступать таким образом, но, учитывая… необычность нашей дуэли, я не буду возражать и объявлять дуэль фарсом. Теперь очередь для выстрела предоставляется господину Бутадеусу!

Пушкин выстрелил в воздух! Но зачем?! Она распахнула глаза, и мир тут же слегка покачнулся у нее в глазах. Нет-нет, нужно взять себя в руки! В конце концов, она сейчас секундант. Может быть, ее стойкость поможет Пушкину и заставит дрогнуть руку его противника… Глупость, конечно, но что еще она может сделать? Маша перевела взгляд на Бутадеуса, ожидая увидеть на его лице радостную гримасу, но обнаружила там что-то вроде мрачной торжественности. Тут взгляды их неожиданно встретились, и Маша с удивлением поняла, что Бутадеус улыбается ей.

– Если возможно, господин распорядитель дуэли, я скажу перед выстрелом несколько слов.

Казалось, Патрик был озадачен.

– Вообще-то, по правилам нужно просто стрелять, – пробормотал он, неуверенно поглядывая на Лилит.

– Но ведь ты сам сказал, что дуэль у нас необычная, – нетерпеливо напомнил ему Бутадеус.

Потом, подняв серебристое дуло своего пистолета к небу, Бутадеус начал говорить. Поначалу Маша, которую все еще трясло от страха, не очень понимала, о чем речь, но мало-помалу произносимые рыцарем слова начали отпечатываться у нее в сознании. Она вдруг поняла, что происходит нечто странное. Такое, чего она вообще не ожидала.

– Господин Пушкин и госпожа Коржикова, – торжественно сказал Бутадеус, слегка помахивая пистолетом в такт своим словам. – Вы наверняка считаете меня злодеем, так? И, скажу вам, совершенно правильно делаете! Я ужасный, законченный злодей, что причинил человечеству неисчислимое множество бед и несчастий. Но все равно – есть, по крайней мере, одна причина, чтобы меня пожалеть. Да, пожалеть! Всю свою длинную-предлинную жизнь я служил делу, которое никогда не сможет победить! Конечно, многим кажется как раз наоборот – наглые, бессердечные, расчетливые правят миром. Но если представить все хорошее, что делают люди, в виде реки, то из века в век эта река становится все шире, все быстрее! Все больше притоков и ручейков подпитывают ее со всех сторон! Я называю это Главной тайной жизни – ни один мудрец не сможет сказать, куда и зачем течет по времени эта река. Но нет ничего более захватывающего и красивого, чем плыть по ней! Деньги, власть, слава – жалкие, временные утешения для тех, кто не в силах понять этого великого, таинственного движения и соединиться с ним. Даже само зло, завидуя, тайно мечтает влиться в ту реку… Вот, собственно, и все, что я хотел сказать. А… нет! Маша, вы прекрасно танцевали. Я уверен, вы будете очень хорошей балериной. Почти такой же, как та, которую я… встретил однажды. Прощайте!

Пистолет, которым Бутадеус словно бы дирижировал, развернулся в сторону его груди и глухо выстрелил. Машу ослепила яркая оранжевая вспышка, и Скупой рыцарь исчез, будто растворившись в воздухе. Вороны, словно были чрезвычайно озадачены таким поворотом, картаво заголосили где-то наверху, заполняя все вокруг неприятными, резкими «кар-кар».

И тогда Пушкин сказал:

– Он поступил именно так, как я и ожидал.

То было последнее, что слышала Маша. Сразу вслед за этим она потеряла сознание и упала лицом в снег.

«Почему же, почему он так сделал?»

Со дня дуэли прошло почти четыре месяца. Все это время Маша носила мучивший ее вопрос внутри и не могла на него ответить. Пушкин, который один мог бы помочь ей разобраться с этой странной болью, с сожалением о великом злодее, собиравшемся уничтожить ее любимый город, появился вновь только в конце апреля. Маша, задумавшись, шла вечером из училища в метро под мелким моросящим дождиком, как вдруг услышала за спиной голос, который невозможно было не узнать:

– Мария Сергеевна, не откажете в удовольствии прогуляться с вами по Невскому проспекту? Возможно, мы с вами теперь очень долго не увидимся. Потому я хотел показать вам напоследок кое-что весьма и весьма интересное. Вздрогнув от неожиданности, она тут же радостно оглянулась. Знакомая фигура с легким золотистым сиянием, увенчанная цилиндром и закутанная в темный плащ, отвесила легкий изящный поклон.

– Александр Сергеевич… – пробормотала она, задыхаясь от волнения. – Это вы…

На Невском было на удивление немноголюдно, даже для мокрой погоды. Прохожие жались к стенам домов и совсем не обращали внимания на девочку, которая шла без зонта и притом оставалась совершенно сухой. Маша и Пушкин не говорили друг другу ни слова. Казалось, вообще ни о чем не нужно говорить. Маша наслаждалась странным ощущением причастности к чему-то тайному и непостижимому, что пронизывало сейчас каждую клеточку ее тела. Не хотелось нарушить удивительное равновесие внутри, которое, возможно, ей не придется испытать уже до самой смерти.

– Машенька, надеюсь, вы понимаете, зачем мы здесь? – все-таки спросил ее наконец Пушкин. – Любую историю надобно заканчивать финальной главой, где интрига наконец проясняется и даются ответы на все вопросы. Кто главный злодей, кто главный герой, в чем суть басни. Тем паче, что у вас, насколько я понимаю, есть вопросы. Вернее, один вопрос. Почему господин Бутадеус поступил именно так, а не иначе?

Маша, молча кивнув, отвела взгляд. Воспоминание о похожем на мумию старике с гаденьким смехом и еще более гадкими намерениями почему-то вызывало у нее сейчас чувство безграничной жалости и сожаления о чем-то безвозвратно и навсегда упущенном.

– Для начала, думаю, не худо бы пояснить, что же такое произошло с нашим несчастным рыцарем. Как я понимаю, давным-давно, во времена еще Первого крестового похода, беднягу соблазнил дьявол, забрав в залог его душу. Тут сразу возникает вопрос: что же такое душа, зачем нужна она человеку и почему нечистый так озабочен, чтобы человека этой самой души лишить? Душа, Машенька, это частичка в бренном теле нашем той силы, которая создала все сущее. Источник нашей собственной творческой энергии, дающий нам дар преображать себя и мир вокруг на долгом, нелегком пути к бессмертию человеческому. Ежели человек лишается души, зачастую по своему собственному небрежению, он словно живая машина – ходит, ест, пьет, но человеческого в нем на самом деле уже и след простыл…

Видимо, эта мысль так расстроила Пушкина, что он вдруг остановился посередине тротуара и с минуту постоял молча, вглядываясь в лица случайных прохожих.

– Печально, очень все это печально, – наконец снова заговорил Пушкин, словно наблюдения подтвердили наихудшие его опасения. – Проходят века, а люди наступают на одни и те же грабли. Вот скажите, Машенька, известны ли вам имена разнообразных сановников и чинуш николаевской России, что, надувшись от гордости, ездили здесь в великолепных экипажах, полагая себя пупом земли? Где они сейчас? Даже памяти от них не осталось, всю разметало революцией. Хотите, открою секрет? У человечества есть целых две истории. В первой зачастую всем заправляют как раз вот эти расфуфыренные господа, заполненные ощущением собственного величия, как голландские бочонки селедкой. Но это история, скажем так, нижняя. Она призвана устраивать условия для нормальной жизни, дабы люди не гнули с утра до ночи спины ради куска хлеба, а могли заняться чем-то более возвышенным. Принять участие в истории высшей, творческой, которая нужна, чтобы человек преодолел смертную судьбу свою и стал тем, о ком даже я могу сейчас только догадываться… Иногда отчаяние берет от того, как медленно, ужасно медленно меняется человечество! Увы, соблазны власти и денег остаются для миллионов людей главным объяснением жизни. Их душа мало-помалу хиреет, засыхает и скукоживается, превращая своих хозяев в ходячие машины. Спасти таких людей от исчезновения в бездне времени очень, очень сложно…

Маша сама нередко задумывалась над тем, о чем сейчас говорил ей Пушкин. Почему откровенно плохие люди часто становятся начальниками? По какой причине какой-то вор живет во дворце, а нормальные граждане вынуждены ютиться в коммуналке с протекающими батареями? Видимая несправедливость жизни, которой она насмотрелась к своим тринадцати годам, настойчиво требовала объяснения. То, о чем рассказал ей Пушкин, все расставляло по своим местам. Погоня за богатством и властью оказывалась чем-то сродни самоубийству.

По Зеленому мосту они перешли через Мойку. Пушкин снова вернулся к Бутадеусу:

– Шанс на воскрешение человеческого есть даже у самого закоренелого злодея. Для того нужно совсем немного. Почувствовать, что в общем течении жизни заложен смысл, неизменно переходящий из столетия в столетие, и захотеть постигнуть эту великую загадку. Помните, рыцарь поминал Главную тайну жизни? Ключ к этой великой тайне – красота и гармония тварного мира, окружающая нас повсюду. Не правда ли, когда мы видим нечто прекрасное, в нас появляется желание сотворить подобное, самим сделать шаг к высшему совершенству? Все искусство, и поэтическое, и художественное, построено на этой жажде подражания высшей красоте! Думаю, Бутадеус узрел однажды нечто, что поразило его, и образ этот заронил в нем зерно настоящей жизни. Зерно прорастало, пусть трудно и медленно, но в какой-то момент рыцаря захватила непреодолимая волна любви к настоящей жизни. Желание объединиться со всем прекрасным, что сотворило человечество, и плыть, плыть по той самой реке, о которой он нам говорил…

Сдвинув брови, Маша удивленно взглянула на Пушкина.

– И поэтому он выстрелил в себя? Поэт печально кивнул:

– Да. Его уход стал большим благом для всех нас. Он прекрасно это понимал. И потому направил пистолет себе прямо в сердце.

У Маши задергались плечи, по щекам к губам потекли соленые слезы, а нос отчаянно захлюпал.

– Но… но… – прорвалось у нее через рыдания, – значит, и для него остается надежда не исчезнуть бесследно? Раз он все понял и в самый последний момент сделал правильный выбор?

Сильно сжав ее плечо, Пушкин негромко ответил:

– Надежда, Машенька, есть всегда. Может быть, к примеру, все зависит от того, как вы проживете свою жизнь. Если благодаря всей этой истории сможете совершить нечто воистину великое, ему, возможно, многое и простится. Потому, видится мне, ничего еще не решено… Полагаю, сейчас у вас могут появиться свои мысли на этот счет. Мы уже почти пришли…

Они свернули на Большую Морскую улицу, ставшую в рождественскую ночь местом масштабного кошачье-крысиного побоища, и двинулись в сторону Дворцовой площади. Даже издали Маша заметила странное золотистое свечение, изливавшееся на них через арку Генерального штаба. А когда в поле зрения показалась сама площадь, у нее просто перехватило дыхание. Вместо пятидесятиметровой Александрийской колонны центр ее занимал огромный, уходящий в бесконечность огненный столб шириной метров в десять. Его цвет изменялся от рубиново-красного до спело-желтого, а за идеально ровными, непонятно чем образованными стенками среди пламени мелькали почти неуловимые и нераспознаваемые для глаза образы. Сновавшие по площади под дождем редкие горожане и туристы конечно же не замечали никакого гигантского столба из огня, и их полное безразличие делало открывшееся Машиному взору зрелище еще более странным и даже диким.

– Что… что это такое? – в священном ужасе прошептала она и тут же сама поняла – что-то вроде пуповины, связывающей земной мир и какой-то другой, канал, по которому перемещается творческая энергия.

– Именно так. – Пушкин тоже говорил торжественным шепотом, словно боялся спугнуть странное видение. – Пуповина, соединяющая ту жизнь, что была, и ту, что еще будет. Все хорошее и доброе, все прекрасное и великое, что только удалось создать человечеству, – все в ней, и питает то, что должно зародиться. Придет момент – и эта энергия станет новой жизнью – той, что уже никогда не закончится. Но для того нужно многое еще сделать. И вам, и вашим детям, и даже правнукам.

Всматриваясь в мелькавшие в столбе пламени неясные то ли лики, то ли тени, Маша начала чувствовать, что и сама будто несется куда-то с огромной скоростью, переживая доведенные до предела, до максимума эмоции. Чувство слияния с вечностью, победы над временем, над расстоянием в миллиарды световых лет, чувство полного, исчерпывающего и объясняющего все знания и всеобщей, проникающей повсюду любви…

Вдруг один из тех смутных образов, что мелькали в огне, затормозил свое стремительное движение и четко обрисовался на гладкой поверхности громадного столба. Маша вскрикнула от удивления и, если бы Пушкин не поддержал ее за руку, наверное, упала бы на колени.

– Господи, это же папа! Это мой папа! – прошептала она, не в силах постигнуть происходящее. – Он живой! Он живой, Александр Сергеевич! Понимаете? Жи-вой! Господи, неужели это правда все происходит, неужели не снится? Как же это так, как это может быть?!

Пушкин, обняв Машу, размышлял о том, что тайна жизни и смерти полна не только скорбью и печалью, но, при другом рассмотрении, надеждой и радостью. Лицо Машиного отца уже давно пропало в огненном вихре, а она все стояла и смотрела, словно пытаясь проникнуть в самую великую тайну бытия и представить, что же ждет людей там, в новой жизни, которая когда-то будет и никогда уже не закончится. Внезапно Маша поймала себя на странной мысли: ей очень хотелось бы увидеть среди красноватых и золотых завихрений сухое, жесткое лицо Бутадеуса. Если он тоже в огненном столбе, значит, у него все в порядке. Значит, он не исчезнет во времени, как развеянный ветром пепел от костра, а тоже окажется там вместе с ее папой, Пушкиным и, возможно, ею самой. Однако, сколько Маша не вглядывалась в отблески загадочного пламени, сколько ни призывала Скупого рыцаря, он так и не явился ей.

Но странное дело – теперь она не ощущала ни разочарования, ни отчаяния. Внутри у нее было так свежо и чисто, словно кто-то только что провел там самую настоящую генеральную уборку. В голове раз за разом отзывалась фраза, сказанная ей Пушкиным, и Маша неожиданно повторила ее вслух с сознанием, что так оно, скорее всего, и есть на самом деле:

– Ничего еще не решено. Нет, ничего не решено!

Она сидела в гримерке – безумно уставшая, безмерно счастливая – и пристально разглядывала свое отражение в зеркале, будто в надежде отыскать нечто новое для себя. Но нет, Маша вспоминала. Ночь в Эрмитаже десять лет назад, когда ей удалось поймать отблеск своего будущего, промелькнувший на начищенном до блеска рыцарском нагруднике. Кажется, там было именно это лицо. Этот лоб, губы, глаза… Господи, неужели она и в самом деле танцевала на том балу? Разговаривала с Пушкиным? Летала на грифоне? Но ведь только что случившееся с ней тоже очень смахивает на сказку…

Маша прислушалась – красно-золотой зал Гранд-опера [14], где она только что танцевала «Жизель», еще восторженно гудел как рой возбужденных пчел. Половину гримерки занимали огромные букеты разных цветов и размеров. Она встала, чтобы попросить кого-нибудь поставить их в воду, как вдруг заметила, что к одному букету привязана записка. Развернув ее, Маша прочитала по-русски:

Дочитав письмо Патрика до конца, Маша снова встретилась взглядом со своим отражением в зеркале. Из глаз, размазывая грим, текли по щекам к подбородку слезы. Было ужасно жалко Марию, жалко Бутадеуса и, одновременно, хорошо-хорошо от мысли, что кот Васька повстречал ее тогда в музейном магазине. Внезапно неожиданная мысль поразила Машу. Она вспомнила, о чем говорил ей на Дворцовой площади Пушкин. Без Бутадеуса и его коварного плана она, возможно, никогда не узнала бы, на что способна: то есть не попала бы в Большой театр, не танцевала бы сегодня в Гранд опера… Чудо, поняла она, великое чудо заключено в том, что злобный замысел Бутадеуса превратился в ее сегодняшний триумф на сцене. Зло невероятным образом потеряло свою темную сущность и стало добром. Случилось именно то, о чем рассказывал им на дуэли Бутадеус.

Задыхаясь от волнения, она рывком вскочила на ноги, подбежала к окну и распахнула его, впустив в гримерку целую симфонию звуков вечернего Парижа. Ей казалось, что если не поделиться со всем миром этим огромным, безмерным счастьем, то она просто не выдержит, умрет, так как его слишком, слишком много для одного человека. Город за окном, никогда не засыпающий, всегда веселый и отзывчивый, с готовностью устремился ей навстречу, сияя тысячами огней. Маша, кажется, почти увидела, как переполнявшие ее чувства светлым, ярким потоком устремились вверх, к темному, беззвездному парижскому небу. И тогда она вдруг поняла, что нужно сделать, чтобы это ее счастье не пропало даром, не растворилось в бесконечных пространствах Вселенной. «Я прошу, чтобы его все-таки простили, – едва слышно прошептала она вслед, вспоминая худую фигуру в черном, расшитом золотом камзоле. – Очень-очень прошу».

2009 – 2014 гг.

Владимир Буркин родился в 1957 году в городе Омске, но учиться поехал в Московский архитектурный институт. Правда, стал он не архитектором, а художником.

Иллюстрации Владимира украсили произведения А. Чехова, И. Ильфа и Е. Петрова, А. Черного, Г. Сапгира, К. Ди Камилло и др. А книга Марины Москвиной «Моя собака любит джаз» с его рисунками была удостоена международного Диплома имени Андерсена.

В 2015 году этот замечательный художник подарил нам завораживающие иллюстрации к сказке Петра Власова. И, по личному признанию Владимира, больше всего его вдохновила вот эта фраза:

«Но душа души, если позволите такое выражение, есть высшая творческая сила, волей которой и создан весь бездонный Космос, что мы наблюдаем. Сила та дается каждому из нас по рождении, чтобы мы ее тысечекрат приумножили и вернули обратно, ежели хотим преодолеть смертную свою природу».

Черно-белые, но очень глубокие, эти рисунки сделали книгу таинственной, волшебной и немного тревожной – такой, какой является сказка «Рыцарь, кот и балерина».

Книжки, которые я начинал писать, всегда появлялись спонтанно – не на основании какого-то умственного усилия (давай-ка придумай сказку на такую-то тему!), а из впечатления, возможно, совсем короткого и отрывочного, которое, тем не менее, заставляло иначе, под каким-то необычным углом, взглянуть на жизнь. Оно могло возникнуть, стоило мне услышать стук колес поезда в отдалении, что доносился ночью через открытую балконную дверь, посмотреть на старую смотровую башню или ощутить полную оторванность от всего человечества, подобно той, которую я испытал на вершине горы Титано в Сан-Марино.

Точно так же получилось и с этой книгой – «Рыцарь, кот и балерина. Приключения эрмитажных котов». Я приехал в Петербург в начале января 2009 года. Погода была обычная для этого месяца – морозы под двадцать пять, резкий, порывистый ветер, продувающий одежду. Из-за очередей (каникулы!) не с первого, даже, кажется, не со второго раза удалось пробиться в Эрмитаж. И вот там, в музейном магазине, на глаза мне совершенно случайно попалась книга «Кошкин дом в Эрмитаже», одна из глав которой была посвящена реальным, живущим в музее котам. Мысль о том, что настоящие кошки каким-то образом «встроены» в мир высокого искусства тут же заставила работать воображение. Вернувшись в Москву, я быстро написал главу или две новой сказки. Правда, навалившиеся дела заставили отложить книгу в сторону. Только в сентябре, когда меня неожиданно заставили уволиться с работы (тогда я сильно переживал по этому поводу, хотя теперь понимаю – это было к лучшему), удалось вернуться к «эрмитажным котам». Сказка была закончена в начале 2010-го.

Конечно, впечатление – лишь внешний толчок, который запускает давно вызревавший внутри тебя ход воображения. И тем не менее без него книга рискует просто не появиться на свет. Потому-то так важно стараться все время искать во вроде бы обыденном и заурядном окружающем мире некие «волшебные знаки». Городок Юрьев-Польский (Владимирская область), в котором я родился в 1973 году, во многом помог мне настроиться на эту «волшебную волну». «Патриархальные» обычаи, предрассудки, в чем-то еще крестьянское сознание. А еще в детстве я читал много романтических и приключенческих книг. Так много, что полученного запаса «романтики» хватает до сих пор.

Очень надеюсь, что от этой сказки у вас осталось хорошее впечатление.

Петр Власов

Очень, весьма (устар.).

От немецкого «mein Herz», что значит «cердце мое».

Штоф – единица измерения объема жидкости в Российской империи. 1 штоф – примерно 1,2299 литра. Полуштоф, соответственно, равен ½ штофа.

В Библии царь Мелхиседек – первосвященник города Салим.

Арабы (устар.).

Жители Древней Греции.

Ускорение роста и физического развития.

Увы! (фр.)

Жан-Батист Люлли (1632 – 1687 гг.) – французский композитор, создатель французской национальной оперы.

Спасибо (фр.).

Ностальгия (фр.).

Шарль-Камиль Сен-Санс (1835 – 1921 гг.) – французский композитор.

Хорошо, господин Бутадеус, я передам ваш ответ Его Величеству (фр.).

Гранд-опера – театр в Париже, один из самых известных и значимых театров оперы и балета мира.