Ее считали романтической героиней, примером великой любви, преодолевающей все различия – сословные, национальные, культурные и религиозные. А она оказалась палачом огромной империи, остановив ее шествие от победы к победе. Уже ее сын, унаследовавший престол, который вовсе не ему должен был достаться, затормозил развитие страны и положил конец ее небывалым успехам. А при его потомках все стало еще мрачней и беспросветней. Оплатила ли она черной неблагодарностью за любовь и почет? Или имела право так отомстить за свои ужасные страдания? Попробуем разобраться…

На протяжении всех шести столетий без двух годочков существования Оттоманской империи ни один ее владыка не достигал такой славы, как Сулейман Великолепный – именно так его прозвали даже привыкшие к роскоши венецианцы, сраженные наповал красотой и богатством его дворцов и мечетей. Его слава как султана-завоевателя вполне сравнима с грозным реноме покорителя Константинополя Мехмеда Фатиха и захватчика Египта, его родного отца Селима Явуза (какие только переводы слова «Явуз» я не встречал – «Жестокий», «Непреклонный», «Суровый» и даже «Грозный», в основном у русских исследователей, очевидно, по сходству психики). На его, так сказать, боевом счету завоевание большей части территории Венгрии после победоносной битвы при Мохаче, в результате которой двадцатилетний венгерский король Лайош утонул в болоте во время бегства, а его отрубленная голова стала украшением пирамиды из нескольких тысяч голов венгерских воинов, рыцарей и епископов. Это на севере – дальше османы не прошли, штурмы Вены австрияки отбивали один за другим, вот и у Сулеймана не получилось, но это рекорд. Причем это еще не все его успехи в Европе – скажем, для полноты картины стоит упомянуть Молдову. Там он так страшно разбил сына Штефана Великого Петра Рареша, что тот предпочел вернуться на свой престол на кончиках турецких ятаганов, согласившись на полную покорность ради поддержки претензий хотя бы на куцую и урезанную власть.

Сулейман Великолепный. Мастерская Тициана. XVI в.

На западе его войска, базируясь на покоренный Селимом Явузом Египет, бросили к его ногам не только Триполи, но даже Алжир. Попытка его главного противника на европейском театре войны Карла V вернуть Алжир позорно провалилась, с захватом Туниса Карлу повезло чуть больше, но и его император не смог удержать и оставил. На востоке Сулейман исключительно удачно воевал с персидским шахом Тахмаспом, брал его столицу Тебриз четыре раза и в итоге отобрал огромный Ирак и вечно беспокойный Курдистан. На юге он покорил Аравию, с переменным успехом сражался с португальцами и даже направил флот на завоевание Индии – правда, безуспешно. Но уж в Африке окопался настолько прочно, что стараниями его сына Селима в Судане до сих пор живет племя мадьярабок, в лексиконе которого и в наше время сохранились венгерские слова – как многие владыки империй, он ссылал повстанцев с одного края империи на противоположный, вот и побежденных венгров сослал в Судан, пусть живут как хотят. В общем, воин умелый и успешный, ужас Европы тех лет, да и в мире не припомню в этот период ни одного царя, короля, султана, шаха, императора, раджу, ди, вана или богдыхана, который бы большую часть территории завоевал, больше народу истребил, больше соседей перепугал и ограбил.

Но Сулейман явно был чем-то больше, чем очередной Атилла, «Бич Божий», славный только размерами причиненного ущерба. Он был законник, строитель государства, которого собственные подданные прозвали Сулейман Кануни, то есть Законодатель. Подробный свод законов, регламентирующий жизнь империи, очень непохожей на привычные нам, был создан по его повелению и при его личном участии. И законы эти, пожалуй, были во многом ближе к современным, чем кодексы современных ему европейских монархий. Национальное угнетение у османов практически отсутствовало, любая должность доступна представителю любой нации или расы, да будь он хоть негром преклонных годов. Это касалось и высшей точки иерархии – среди матерей султанов было столько славянок, европеек и жительниц Кавказа, что любая попытка какого-нибудь безумного султана ввести националистическое или расистское законодательство могла привести только к необходимости гнать этого султана с престола поганой метлой.

Кстати, и религиозная терпимость в Османской империи была высокой. Еще десятка за два лет до воцарения Сулеймана его дедушка Баязет уже принимал целыми набитыми битком кораблями еврейских и мавританских изгнанников из пожелавшей единоверия Испании, с удовольствием наблюдал, как образованные и трудолюбивые беженцы приносят пользу османской экономике, и удовлетворенно изрекал по этому поводу: «Как можно назвать испанского короля Фердинанда умным правителем, его, который разорил свою страну и обогатил нашу!» Иноверцев не преследовали, позволяли во всех религиозных и многих прочих вопросах жить под властью собственных священнослужителей и начальников. А что налогом облагали, то какой же это налог, смех один по сравнению с налогами, скажем, процветающей и цивилизованной современной Швеции. Сядь Сулейман на шведский престол и введи такие налоги, шведы бы ему ноги мыли, воду пили и «Аллах акбар!» кричали (до чего и сейчас, похоже, рукой подать). Когда господарь Валахии Мирча Старый, предок небезызвестного Дракулы, решал, с кем ему дружить – с христианской Венгрией или мусульманской Турцией, его решение было принято именно из религиозных соображений. Конечно же, в пользу Турции – турки против православия ничего не имели и вселенский патриарх пользовался всеми благами положения крупного чиновника Османской державы, а для католической Венгрии в те годы православный еретик был ничуть не лучше инаковерующего мусульманина, и большей милости, чем сожжение на быстром, а не на медленном огне, ждать ему не приходилось. Общепринятым языком в турецком флоте в те времена был итальянский – запах жареного мяса от костров инквизиции гнал итальянцев служить щедрому и терпимому султану, которому плевать на то, сколько у кого жен, и никакие легионы святых и тонны реликвий их от этого не удерживали. Ближе к современности Сулейман и тем, что покровительствовал искусствам, помогал поэтам (и сам писал вполне приличные стихи), да и турецкая архитектура при нем расцвела, знаменитый Синан, величайший турецкий архитектор – тоже «птенец гнезда Сулейманова». Сулейман был не чужд гуманных поступков – скажем, разрешил вернуться домой всем ремесленникам завоеванных стран, угнанным в Стамбул его папашей. В общем, вполне позитивная фигура, по заслугам входящая в число первых десяти великих султанов Османской империи. Десятым, то есть последним.

В гареме. Теодор Хенвич. XIX в.

Чем же провинился Сулейман, чего же не учел, где ошибся? Почему уже правление его сына обозначило закат османского могущества, а дальше все вообще понеслось-покатилось? Положительных качеств у него, как уже говорилось, было даже больше, чем можно ожидать от наследственного владыки. Излишней жестокостью, в отличие от то ли Жестокого, то ли Грозного папочки Селима, он не отличался, а голубиной кротости от турецкого султана никто и не ожидает – не та работа. Может быть, не совсем хорошо было то, что на склоне лет он все большую часть работы по управлению государством сваливал на визиря? Согласен, в дальнейшем этот недостаток усугубился и принес державе немало вреда. Но вряд ли это хуже другой крайности, когда Селим Явуз отправлял к палачам своих визирей за малейшую провинность или ее видимость, в результате чего в турецкий язык вошло широко употребляемое еще в XIX веке проклятие: «Чтоб тебе быть визирем у султана Селима!» Семь отрубленных визирских голов за восемь лет правления – это действительно жизнь не по средствам, так никаких визирей не хватит, придется за границей закупать… По этой части Сулейман был гораздо более скромен, хоть и не безгрешен.

Одалиска в пустыне. Отто Пулиш. XIX в.

Тем не менее факт – баланс ветвей власти он действительно нарушил, и это вполне современное лыко можно поставить ему в строку. Но больше всего усилился не визирь, а третья ветвь власти, у нас ведь три ветви власти, не говоря уже о четвертой – прессе, так почему у турок их должно быть меньше? Была у них даже четвертая власть, официально без особых полномочий, но иногда говорящая свое весьма грозное слово так, что остальные три ветви и пикнуть не смели – янычары. А вместо нашей официальной триады – власть законодательная, исполнительная и судебная – у турок была своя. Султан – визирь – гарем. Вот как раз власть гарема при Сулеймане возросла многократно. Вряд ли это произошло по причине сходства с тезкой, библейским царем Соломоном, у которого тоже был гарем проектной мощностью в семьсот жен и триста наложниц – всегда лучше учиться у тезок хорошему, вроде мудрости, образованности, создания и соблюдения законов, праведного суда и всего такого, что действительно, к чести султана, наблюдалось на практике. Да и вообще не в имени дело. Дело, как всегда, в конкретном человеке, родившемся в 1505 году на территории нынешней Западной Украины, то ли в Рогатине, то ли в Чемеривцах – сейчас уже не разобрать. О ней мы сейчас и поговорим. Сейчас о ней вообще говорят слишком много, написали роман, сняли многосерийный фильм, да еще и не один, наверное, есть о чем словечком перекинуться!

Она была дочерью православного священника, и это в будущем принесло ей огромную пользу – образование оказалось ей крайне полезным, хотя вовсе не так, как она думала. Она обладала немалым лингвистическим дарованием, еще девочкой изучила латынь и греческий – языки образованного Запада, а в ее новой жизни смогла без труда постичь и основные языки тогдашнего мусульманского мира: турецкий, персидский и арабский. Более того, на персидском и арабском она писала стихи, ведя с Сулейманом Кануни стихотворную переписку, лиричную и вполне совершенную по форме. Она обладала железной волей, выносливостью, гибкостью психики и жесткостью души, умудрившись только стать сильнее в обстоятельствах, в которых многие сходили с ума. А вот с местом жительства ей не повезло. Вся нынешняя территория Украины (и не только она) или принадлежала в те времена Турции напрямую, или превратилась в охотничий заповедник всяческих людоловов, в основном крымских татар, вассалов той же Турции. Не удивляйтесь и вообще не думайте, что работорговля дело такое уж давнее. Еще в XVIII веке из Крыма экспедиции за рабами отправлялись с регулярностью, достойной лучшего применения, да и в наше время в аэропортах висят плакаты организаций, борющихся с торговлей женщинами – что не делать, чего опасаться и кому звонить. А уж тогда это был выгодный бизнес и рынки рабов по всему Средиземноморью охотно торговали добычей подобных набегов – мужчин на черные работы, женщин, как сейчас бы сказали, в секс-рабыни. Чем красивей и моложе добыча, тем роскошнее гарем, который ее купит, а для султанского гарема все должно быть первосортным: и красота, и здоровье, да и образование не мешало. Это не говоря уже о том, что султану требовалась практически обязательная девственность, что в те тяжелые годы отсутствия пластической хирургии было труднее, чем в наше время. У Насти Лисовской все оказалось, как для гарема положено, и ее похитители даже сами не попользовались красивым куском женского мяса, потому что им это было не по карману. Так и сейчас охотник в Сибири с удовольствием пустил бы добытых соболей жене на шубу, а не на пушной аукцион, но его супруга по-прежнему ходит в драной кацавейке – деньги нужны!

Так что уважайте образование – оно способно выручить даже в такой пиковой ситуации. Конечно, от массы унижений оно Настю не избавило: и ужас самого захвата, сопровождаемый опускающимся на плечи арканом или мешком, нахлобученным на голову, и тесноту трюма невольничьей галеры, да и рынок рабов, где товар демонстрируют возможным покупателям без упаковки, чтоб они могли проинспектировать все необходимое собственными глазами, а самое сокровенное еще и собственным пальцем, что ей, видимо, пришлось пройти. Но вот плетьми по грязи, да еще и босиком (не забудьте о состоянии дорог в те времена, еще худшем, чем сейчас, если у кого хватит сил в такое поверить) ее, пожалуй, не гнали. По той же причине, по которой дорогие авто грузят в трюм корабля не навалом, а бережно и аккуратно – каждая царапина снижает цену товара. Учите языки, ведь и не подумаете, где пригодится! Вот выучила Настя греческий – и купивший ее визирь Ибрагим-паша, этнический грек, смог оценить знание полонянкой его родного языка, пригляделся к прочим ее достоинствам и решил, что такое сокровище, может быть, ему и не по чину, а султану как раз на его размер! Некоторые считают, что ее купил и подарил султану не менее влиятельный сановник Рустам-паша – скорее всего, это ошибка. Во-первых, путаница естественна: Ибрагим-паша был женихом сестры султана, Рустам-паша стал супругом дочери султана (от Насти, между прочим – счастья ему это не принесло), а ведь и по-русски и мужа сестры, и мужа дочери часто называют одинаково – зять. А во-вторых, Ибрагим-паша был щедр, славился неслыханными раздачами милостыни беднякам, а Рустам-паша был настолько патологическим скупердяем, что даже угодил в этом малопочтенном качестве в турецкий фольклор – подарить столь ценную невольницу его бы такая жаба задавила, что тысячу французов хватило бы накормить! Так что именно Ибрагим-паша, скорее всего, и обеспечил бедной Насте проживание в «Дурр-ус-Саадет», Доме Счастья – вот как изысканно называли турки султанский гарем.

Что же происходит с невольницей, подаренной султану? Она попадает в запретное место – так, собственно, слово «гарем» и переводится. Дам в нем уйма, и далеко не все для секса, многие просто по хозяйству. Они носили титул хазинедар – хранительниц, им присваивали ранги от первого до пятого, и работали они не меньше наших женщин. Наши мужчины поваров не нанимают, им жены борщ варят, а султану что, так нельзя? Вот и у султана кахведжи-уста кофе варила, чашнагир-уста пробовала всю приготовленную еду, чтоб ее для любимого султана не приправили какой-нибудь отравой, а килерджи-уста следила за сохранностью запасов в султанском винном погребе (да-да, у султана-мусульманина, он же еще и халиф, верховный владыка правоверных, – кто же ему пить запретит?). Совершенно так же и с прочими хозяйственными обязанностями: белье стирает чамашир-уста, в бане, натопленной кюлханджи-уста, трет султану спинку ибриктар-уста, ставит заболевшим наложницам тогдашние горчичники и выдает им тогдашний аспирин хасталар-уста… В общем, все при деле, как в «Кавказской пленнице»: «Зульфия мой халат гладит у доски, шьет Гюли, а Фатьма штопает носки».

Что ж, они все и не наложницы вообще? Почему же – теоретически любую из них султан может выбрать и востребовать, они же «одалыки», «комнатные женщины», (вот откуда слово «одалиски»), у нас ведь то же самое – кто мужику стирает и варит, ту он и на ложе приглашает, просто у него она одна, а у султана несколько сотен. Ходили всякие сказки, что султан прогуливается мимо кандидаток на редкое счастье и роняет около особо понравившейся платок, а та прячет его за пазуху, что означает ее готовность воспринять оказанную милость. Но гораздо вероятнее версия, изложенная жене французского дипломата одной из фавориток Мустафы I. Согласно ей, султан просто посылал планируемой на сегодняшнюю ночь прелестнице подарок, после чего ее вели в баню и доставляли к дверям опочивальни уже помытой. Там она ждала, пока султан ляжет, а потом ползла к его ложу на коленях, чтоб лучше настроиться на покорное служение своему повелителю. Если султан сочтет, что ему служили хорошо, утром пришлет еще и подарочек. Гарем – это ведь, помимо всего прочего, экономика, всем его обитательницам полагалось питание и вполне приличная зарплата, да и насчет одежды с приличествующими побрякушками султан не жался, поскольку сам пророк Мохаммед повелел: «Давай рабам все то, что ты сам ешь и носишь, и никогда сурово их не наказывай». Правда, последнее выполнялось с оговорками – даже просто за скандальность султан мог приказать подвергнуть строптивицу кроткой каре без пролития крови на турецкий манер, то есть запихнуть ее в кожаный мешок совместно с кошкой и змеей, после чего отправить весь этот зоопарк купаться в Босфоре через специальное окно в стене дворца как раз над обрывом. Говоря языком того же Гайдая: «моментально – в море!».

В гареме султана. Неизвестный художник. XIX в.

Если же красотке фантастически везло и она умудрялась забеременеть, ее ранг сразу повышался (чуть позже таких стали звать «икбал», то есть счастливые). А родившая султану ребенка могла возвыситься даже до титула кадын-эфенди, то есть жены султана. Но в султанском гареме и это не было главным титулом – всеми руководила валиде-султан, мать султана, практически полновластная хозяйка всего гарема, этакое воплощение мечты свекровей всего мира об абсолютной власти над невестками. У кого больше власти, у нее или у султана, – вовсе не такой уж простой вопрос. Гарем – источник огромной власти, которая велика еще и потому, что не прописана ни в каких документах и поэтому не знает пределов. Чтоб понять важность гарема в Блистательной Порте, достаточно знать, что начальник охраны Дома Счастья был третьим чиновником империи после великого визиря и шейх-уль-ислама. Кстати, откуда в гареме начальник охраны? Неужели мужчина? Нет, не совсем – разве что в прошлом. Не забудьте еще об одном могущественном сословии гарема, а значит, и всей Турции – евнухах. Искалеченным мальчикам, привезенным в султанский гарем с невольничьих рынков, в качестве компенсации за вечное исключение из мира полноценных людей предоставлялась не только еда и кров, не худшая, чем у вельмож, но и возможность вершить судьбы практически любого подданного султана, будь он хоть сексуальный гигант. При этом они отнюдь не славились излишней добротой и открытостью, и понятно почему – слишком многое было у них отобрано. При этом в качестве дополнительной компенсации они ухитрялись заниматься относительно безопасным сексом с несчастными обитательницами гарема, настолько ненасытными, что им раз в год с законным повелителем было мало, а друг с другом не так интересно. Причем они это проделывали настолько искусно и энергично, что одалыки в отставке, выданные султаном замуж с небедным приданым за доверенных сановников (такая вот была в гареме форма пенсионного обеспечения для невезучих девушек, которых султан так и не не удостоил внимания в течение девяти лет), жаловались на то, что интимное общение с мужьями по сравнению с настоящей страстной любовью евнухов – просто бледная тень. Немудрено, что султаны постоянно боялись, что отрезанное у евнухов ненароком снова отрастет, и регулярно их проверяли, причем в совершенной уверенности, что ведь бывали случаи…

Сулейман Великолепный. Тициан. 1530 г.

Как же было бедной девочке Насте вообще во всем этом выжить, не говоря уже о том, чтоб занять более-менее безопасное место в этом Доме Счастья, где несчастья подстерегали ее на каждом углу? Для начала нужно было отказаться от веры, в которой она выросла, от веры ее собственного отца – она сделала это не моргнув глазом. Те, кто не отказался от собственной веры под угрозой смерти, имеют право ее осудить. Я промолчу. Практически все так поступали, всех-то делов – сказать: «Нет Бога, кроме Аллаха, Мохаммед посланник Аллаха», – и даже обрезать ничего не надо, нечего там обрезать! Вот и Настя не отказалась молиться Аллаху вместо Иисуса. Но это далеко не все. После отказа от веры нужно отказаться от языка. Сохранить его – не проблема, в гареме славянский язык (его тогда не ахти как делили на русский, польский и прочие) достаточно популярен, а в янычарском войске, которое набирают из полученных в качестве дани из завоеванных славянских стран мальчиков, – он вообще первый. Итальянский разведчик Паоло Джовио так и пишет императору Карлу V: «При султанском дворе разные языки в ходу: турецкий, язык властителя; арабский, на котором написан турецкий закон – Коран; третье место занимает язык славянский – на нём, как известно, говорят янычары». Кстати, и сам султан, несомненно, в определенной мере этим языком владел, мать-сербка явно учила, так что и его внимания можно было бы добиться – но не стать совершенно своей! И тут решение было принято быстро и сразу: Настя очень быстро освоила турецкий на уровне родного, да он и стал для нее родным. А после отказа от веры и языка отказ от родины уже есть чисто техническая процедура. Чтоб надежно покорить сердце турецкого султана, надо быть турчанкой или хотя бы стать ею. Страшное насилие над всем, что в человеке свято, – не затаила ли она в памяти зла на тех, кто ее к этому принудил? Вполне возможно, человеку трудно простить такое. Так что все, что в ней осталось славянского, – это кличка, данная ей, скорее всего, венецианскими дипломатами, старавшимися через своих шпионов быть в курсе всех событий при дворе потенциального противника. Они называли ее роксоланой – нет, тут не опечатка, именно с маленькой буквы. Просто по латинскому названию племени, к которому, по их мнению, Настя Лисовская принадлежала.

Роксолана. Тициан. XVI в.

Кстати, а славянское ли племя они имели в виду, и если да, то какое? Впервые упомянувшие роксоланов Страбон и Тацит совершенно однозначно считали их сарматами, то есть ираноязычным племенем, а Тацит их славянам вообще напрямую противопоставлял. Правда, после их завоевания в IV веке гуннами остатки роксоланов могли принять участие в формировании некоторых славянских племен. Но называть их славянами и отождествлять с Русью впервые стал только автор учебников истории для гимназий XIX века Иловайский – как раз к тому времени, когда к этой науке возник интерес у исторических романистов, которые за эту версию незнамо с чего радостно ухватились. Кстати, средневековые европейцы называли Сарматией как раз Польшу. Помните «Королеву Марго» Дюма? Там Маргарита, готовясь встречать польских послов, предлагающих ее брату Генриху корону своей страны, усердно пишет по-латыни речь именно к послам Сарматии… Польская кровь у Насти вполне вероятна – Казимир Великий захватил Львов и его окрестности еще за полтора века до ее рождения. А была ли она украинкой, в чем вроде бы практически все уверены? Есть пара тонкостей. Вот потомки ее родни, если пережили все войны и кровопролития, затронувшие эти края, и никуда не перебрались, вполне возможно, что и считают себя украинцами. А сама Настя не только родилась польской подданной – после завоевания ее родины тот же Казимир Великий включил в свой титул слова «Король Русской земли», и ее православных жителей обычно русскими сами же поляки и звали. Даже через сто с лишним лет Богдан Хмельницкий на вопрос, к какой национальности он себя относит, ответил, что раз уж живут на Украине два народа, то он относит себя к русским. Тогда с этим все в Польше было просто: католик – значит поляк, православный, как Настин папа, – значит, русский. Полагать, что для Насти в этом вопросе сделали исключение, могли только чрезмерно патриотично настроенные украинские писатели, которые приватизировали знаменитость, даже не подумав, такая ли это хорошая реклама для Украины. Но их русским коллегам отбивать у них Настю не советую – русских она тоже мало украсит, да и турчанка она, самая настоящая, причем по собственному выбору. В наше время к национальному вопросу в Европе подходят именно так: если захотела женщина быть турчанкой, приняла ислам, как турчанкам и положено, да и родным языком для нее стал турецкий, то она турчанка, и все тут. А кто не согласен и ссылается на ее хромосомный набор, пусть отнесет свои соображения на тот свет в расовый отдел гестапо, потому что никто другой слушать их не будет. Даже немножко неудобно перед турками – что же я им подсовываю, они же мне ничего плохого не сделали… Но истина именно такова, и просто некуда от нее деваться. Не писать же, как один украинский журналист, что на читательской конференции в Чемеривцах, ее возможной родине, все «были единодушны, что родилась-таки в Украине, за которую болела всей душой до последних своих дней». Было бы, конечно, хорошо, но какие этим прекрасным словам есть доказательства, кроме горячего желания? Может быть, полностью покорный ей влюбленный супруг-султан по ее просьбе прекратил ужасные набеги на славянские земли подвластных ему людокрадов? Сама же в их лапы попала, знала, что это такое… Да ничего подобного, как бесчинствовали, так и продолжали бесчинствовать, и турчанке Насте было на это наплевать с самого высокого стамбульского минарета! У нее уже шла совершенно другая жизнь, где не было ни городка, где она родилась, ни отца с матерью, ни подруг детства, – страшная и беспощадная. Пусть уж и дальше живет турчанкой, даже роксоланой называть ее не стоит. Скоро у нее появится новое имя.

Настя стартовала в чудовищно опасной гонке за внимание султана. Соперниц сотни, и все красавицы… Многие из них поступали в гарем, как современные подростки в престижный вуз, – по немалому конкурсу, в тяжелой борьбе, мечтая, что выберут именно их и вся их дальнейшая жизнь будет счастливой, почетной, обеспеченной и интересной, гораздо лучше тяжелой и рутинной работы в черкесском ауле или грузинской деревне. В общем, в гарем рвались точно так же, как в МГИМО или МТФИ; готов поспорить, что даже через знакомых блат у торговцев живым товаром искали и взятки давали, лишь бы получить стамбульскую прописку любой ценой. И за внимание султана боролись так же – будучи готовой на все, лишь бы повелитель остановил свой взор. Что помогло Насте добиться этого, оставив кучу народу за бортом? Популярные статьи полны душещипательных историй о начале ее романа с султаном, но в исторических статьях им нет подтверждения, а выдумать можно и поэффектней. Все сходятся лишь на одной ее особенности, подтвержденной и ее современниками, – звонком заразительном смехе, не обратить на который внимание было просто невозможно. Нервных мужчин это пугает, иногда до вспышки гнева, но Сулейман явно не был таким. Он заметил этот смех и решил познакомиться поближе с той, которая так заразительно смеется. Впоследствии слово Хюррем, по-турецки «смеющаяся», стало ее именем для всех ее окружающих, кроме султана – он чуть позже стал называть ее Хасеки, что по-турецки значит «милая сердцу». Вот этому приходится верить – слишком много свидетельств. Понимаю султана – такой смех действительно обращает на себя внимание. Сам знаю двух женщин с таким смехом, и в обеих течет украинская и польская кровь. Случайное совпадение? Что-то не похоже… Зато теперь у Насти есть новое турецкое имя – будем теперь называть ее так. Роксоланой уже не стоит, очень вскоре после своего возвышения она его весьма символически передарила. Видите ли, носик у нее был по-славянски курносый, и на самом известном ее портрете это было весьма заметным образом запечатлено. А ближе к нашим временам зоологи открыли в Китае весьма эффектных мартышек с золотисто-оранжевой шерстью, синей мордочкой и вздернутым курносым носиком. По этому носику им и дали имя – Pygathrix roxellana, мартышка-роксолана по-нашему. Вот эту мартышку Роксоланой и зовите, а Настя Лисовская теперь Хюррем.

Дальше происходит то, что бывает очень редко, а с турецкими султанами не бывало практически никогда – весь продуманный, рассчитанный на султана любого темперамента и готовый к работе на полную мощность Дурр-ус-Саадет перестает давать стране угля. Никому не надо. Одалыки бездельничают, портят зубки сладостями, перемывают косточки друг другу, всему посольскому корпусу и лично Его Величеству, любятся с евнухами и друг с другом так, что дым идет, а Хюррем в султанской койке отдувается за весь трудовой коллектив, а всех прочих доблестных гаремных тружениц возвратно-поступательного движения, кроме Хюррем, беспокоят все реже и реже! Кормить и снабжать не перестают, Боже упаси, – просто оставили в покое, сплетничать и интриговать практически не мешают, а вот работать не зовут. Зато иностранные посланники при деле, контора пишет, их государям уходят донесения одно другого занимательней, скажем, Карлу V сообщают, что «единственным изъяном в характере Сулеймана является его чрезмерная преданность жене». На этих гяуров не угодишь – гарем, видите ли, им не нравится, а если султан предан одной женщине, это им тоже плохо! Кстати, обратите внимание: не наложнице, а жене – шести лет не прошло, как после рождения сына султан на Хюррем официально женится, кто ему запретит?

Этот брак оказался не только счастливым, но и многодетным: четыре сына и дочка, причем, что для турецких султанов нетипично, от одной женщины, а не от пяти. Но вот что интересно: сыновей рожали, воспитывали, учили, папочка игрушки дарил, ласкали, холили, баловали, чествовали – и все для того, чтоб убить всех до единого! Их родной единокровный брат, родившийся раньше, как только воссядет после смерти отца на престол, был должен выполнить закон великого султана-завоевателя, покорителя Константинополя Мехмеда Фатиха, – перебить всех своих братьев до единого, да еще и беременных отцовских наложниц прикончить, чтоб никто, кроме нового султана, на престол не претендовал. Вполне в духе грозного истребителя Византийской империи – он, когда кто-то из его слуг съел ранний огурец, на который сам султан уже нацелился, не мучил их допросами, не пробовал, как многие небось заподозрили, добыть истину пытками, а просто приказал по очереди вспарывать подозреваемым животы и искать кусочки огурца – чай, не переварились еще. У пятого нашли, так ему еще и голову отрубили, остальным, считай, повезло, а первым четырем – не очень. Что такому рачительному хозяину собственные дети по сравнению с угрозой смятений в империи? Его правнук Сулейман тоже воцарился по обычаю, и ни единого братика у него к моменту коронации не было, подевались куда-то, – так какие могут быть сомнения в судьбе Сулеймановых сыновей после его смерти? А старший сводный братец у сыновей Роксоланы есть – Мустафа, сын черкешенки Гюльбехар. Талантливый молодой человек, любимец стамбульского плебса, умный, храбрый, свирепый и кровожадный – в общем, гораздо больше годится в турецкие султаны, чем его относительно интеллигентный папочка. Вот придет за Сулейманом Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний, воссядет Мустафа на престол и тщательно проследит, чтоб верные слуги сделали его круглым сиротинушкой (разумеется, за исключением валиде-султан, мама – это и у турок святое). За это ли Хюррем боролась? Ой, боюсь, не смогла она окончательно стать турчанкой – у них стерпеть такое как-то получается, а при типично славянском отношении к детям не выходит. Чтоб избежать такого исхода, делается все возможное, а невозможного просто не существует. Только смерть способного наследника Мустафы спасет ее детей, да еще в придачу и нанесет опасный удар империи, которая обрекла ее на рабство, – разве могла она не желать этого хотя бы иногда, может быть, и не осознавая этого?

Поход Сулеймана на Нахичевань. Миниатюра XVI в.

У мужчин есть ум, а у женщин – чутье. Гюльбехар сразу почувствовала, что новая симпатия султана является смертельной угрозой и ей, и ее любимому сыну. Еще в самом начале карьеры Хюррем столкнулась с дополнительной проблемой. Первая на тот момент по рангу кадын-эфенди относилась к ней отнюдь не нейтрально, оскорбляла ее, унижала, а однажды не выдержала и прибегла к рукоприкладству: расцарапала лицо, вырывала клоки волос – ну вот видели, как пьяные бабы на базаре дерутся? Так разгневанные султанши вдвое хуже, не извольте сомневаться. Но расцарапанная, взлохмаченная и, скорее всего, покусанная Хюррем обладает стальной волей, умеет делать большие ставки и наносит совершенно неожиданный ответный удар. Когда уже приметивший ее султан призывает ее к себе, она смиренно, но непреклонно отвечает, что по воле госпожи старшей султанши она сейчас к употреблению по назначению совершенно непригодна и скорее отправится в пресловутый кожаный мешок с кошкой и змеей, чем нанесет обиду любимому руководителю столь непристойным внешним видом. Все ожидали, что именно этим дело и кончится, ведь недавно одна из султанских любимиц по имени Гюльфем угодила в этот самый мешок за существенно меньшее преступление – она продала свою очередь к султану, тихо-мирно, без скандала на весь Дом Счастья. Что же султан сделал с Хюррем? А ничего, только разобрался во всей этой истории, и после этого влияние Гюльбехар на султана начало стремительно падать. Кончилось это отправкой Мустафы на пост губернатора в отдаленный вилайет, разумеется, вместе с матерью – чтоб не разлучать ее, бедняжку, с сыном, за которого она так волновалась. А при абсолютной монархии влияние кончается вместе с удалением от монаршей особы. Ближе Хюррем к Сулейману теперь никого нет, ее влияние на жизнь империи османов усилилось до предела. Не слишком ли это опасно для империи, по законам которой ее оторвали от дома и продали в рабство? Или, воссев на престол этой империи, она все забыла и простила? Будет видно по ее делам.

Хюррем вывела из игры главную соперницу, но это не отменяло сурового закона Мехмеда Фатиха. Есть еще полный гарем возможных кандидаток на ее место, со своими планами и амбициями. Есть высшие сановники, верные традициям. Есть, наконец, султан, для которого каждый новый день совместного проживания с одной-единственной женщиной может оказаться шансом обнаружить в ней новый недостаток. Сколько ей удастся продержаться, когда вокруг такие опасности? Оказалось, что долго – всем хватило. Время Хюррем было единственным, когда гарем перестал играть в жизни Османской империи свою обычную огромную роль. Судя по всему, формально его не распустили, но сугубо за недосугом и отсутствием необходимости в серьезной экономии.

С вельможами оказалось сложнее, но тут Хюррем показала во всей красе свои новые качества – коварство и безжалостность. Контроля над лидерами возможной оппозиции она добивалась любой ценой. Скажем, за Рустема-пашу она просто выдала свою 12-летнюю дочь, формально возвысив его до положения зятя султана, а фактически поставив под жесткий контроль своей глупенькой дочки, которая усердно сообщала мамочке все секреты супруга.

Роксолана. Неизвестный художник XVI в.

На месте Рустама-паши я бы в ужас пришел от такой тещи, особенно с учетом того, что ее благодетель Ибрагим-паша, место которого Рустам-паша во многом милостью Хюррем в итоге и занял, кончил очень плохо. Вроде бы он ничего против собственного подарка не имел, но с «черкесской партией», ориентирующейся на Мустафу и его мамочку, тоже старался поддерживать определенный политес, похоже, что это его и сгубило. Никаких документов относительно того, что именно Хюррем нашептала в уши Сулейману компромат на его преданнейшего раба и великого визиря, который во время всех военных походов с султаном в одной палатке спал, да еще и сыграл огромную роль в продвижении его реформ, разумеется, нет – она султану докладных не писала, а чтоб просто рассказать ему что вздумается, у нее была целая ночь. Но факт остается фактом – 15 марта 1536 года Ибрагим вошел в султанский дворец, а уже оттуда его вынесли. Существует даже легенда, что пятна его крови до сих пор остались в одном из дворцовых покоев, но я что-то плохо верю – такие проблемы в султанском дворце обычно решали шелковым шнурком. Что-то потом говорили, что его покарали за излишние профранцузские симпатии. Но этому уж точно не поверю – Франция с Турцией как раз начинали дружить против Австрийской империи, и эта линия всегда торжествовала в турецкой политике. Через некоторое время Рустам-паша занял место Ибрагима-паши и, будучи уже человеком команды Хюррем, сыграл немалую роль в дальнейших событиях, еще боле ужасных. Кстати, масса статей о Хюррем сообщает нам, что и Рустама-пашу по ее наущению удавили шелковым шнурком. Учитывая то, что его второе визирство закончилось через три года после ее смерти, остается разве что предположить, что ее призрак явился к султану и потребовал казнить преступного зятя… Впрочем, все еще проще – ни в одном историческом труде нет ни слова о его насильственной смерти, но авторам легковесных статеек так кажется ужаснее, а проверяют их редко.

Может, и на нее зря клепают? Может, и зря, но почему столь единодушно? Строго доказать, что именно она оклеветала старшего сына султана Мустафу и внушила мужу, что он, опираясь на сербов, хочет свергнуть отца с престола, уже, скорее всего, никогда не получится. С любимой супругой султан общался с помощью писем только в военных походах, получая от нее не только информацию о житейских подробностях, но и вполне грамотно сделанные стихи со строками вроде «Позволь Хюррем быть принесенной в жертву за один волосок из твоих усов». Теоретически может что-то найтись, но через 500 лет это очень вряд ли. Все основные тексты насчет того, что Мустафа вот-вот пойдет по стопам своего дедушки Селима Явуза, поднявшего мятеж против собственного отца, и в итоге принудившего его отречься от престола (а возможно, и отравившего – тоже все так считают, хотя точно доказать уже никак нельзя), Хюррем просто шептала любимому Сулейманчику на ушко, а тот годами их слушал и сам не замечал, как все больше и больше этому верил. По тому, что она именно это делала, в турецком обществе царит полный консенсус, разве что некоторые замечают, что именно так, как она говорила, может быть, все и было, и подозревали наследника не зря – ведь перед гибелью Мустафа действительно направился в места дислокации султанских войск, собранных для решающего сражения с иранским шахом Тахмаспом. По-моему, этот аргумент слабоват – а куда же, если не к войскам, должен направляться перед войной наследник турецкого престола?

Роксолана. Гравюра XVI в.

Если бы он знал, что у отца уже лежало не им писанное его письмо шаху Тахмаспу с предложением о союзе и убийстве султана, мог бы и не поехать… Письмо явно было поддельным – кто же такие слова станет писать чернилами на бумаге? Такие вещи тихонько говорят на ушко – как Хюррем Сулейману, который верил в заговоры не меньше любого турецкого султана и вековой опыт эту веру скорее подтверждал, чем опровергал.

Прием французских послов. Жан-Батист ванн Мур. XVIII в.

Султан среагировал по самому жесткому варианту. Когда Мустафа вошел в его шатер и поцеловал ему руку, тот подал знак палачам, и те немедленно задушили Мустафу шелковым шнурком. Скорее всего, на глазах иностранных послов – немецкий посланник Бузбек вспоминает, что Сулейман глядел на смерть сына из-за матерчатой ширмы и ужасными взглядами как бы упрекал палачей за то, что копаются. Тут же был отдан приказ убить всех сыновей Мустафы, который не замедлили исполнить. Хюррем добилась своего – теперь смерть султана была совершенно не опасна ее второму сыну Селиму (первый умер в младенчестве), он унаследует престол! А прочее многочисленное султанское потомство куда-то исчезло – тоже говорят, что не без участия Хюррем, но это уже практически по обычаю. Не все обвинения в ее адрес правдивы. Например, не стоит приписывать ей убийство своего собственного младшего сына Баязида – он, страшась участи, которая раньше грозила и Селиму, поднял восстание и после его провала бежал к персам, а те его и продали Сулейману за каких-то 400 000 золотых монет, после чего он, разумеется, был казнен. Но все это произошло в 1561 году, через 3 года после кончины Хюррем в великой славе и почете, к неутешному горю пережившего ее на 8 лет супруга. А вот матери султана пережить Хюррем не удалось – после ее попытки объяснить сыну, что он слишком безоглядно доверяет этой лживой и жестокой роксолане, валиде-султан почему-то умерла при весьма странных симптомах после крайне недолгой болезни. Что в Турции говорят о причинах ее смерти – каждый догадается.

Великий архитектор Синан выстроил близ возведенной им великолепной мечети Сулеймание сначала мавзолей Хюррем, а потом и мавзолей самого Сулеймана Законодателя. Есть в Стамбуле и другие места, напоминающие нам о Хюррем: целый район города, включающий в себя возведенные по ее приказанию на месте снесенного рабского рынка мечеть, богадельню и медресе, носит имя Хасеки. Памятником архитектуры осталась и возведенная по ее приказанию баня, доходы от работы которой она предназначала на поддержание в целости Айя-Софии. Сомневаюсь в домыслах о том, что дочь священника так хотела спасти для нас от разрушения великий христианский храм Святой Софии – если бы кто ей и сказал, что через полтысячелетия это здание превратят в музей, она бы не поверила. Для мусульманки Хюррем это просто была на тот момент самая монументальная из стамбульских мечетей, и все тут.

Но главное, что она оставила своему мужу и их общей стране – новый султан Селим Второй, рыжий, весьма далекий по интеллекту от своего блистательного отца, да еще и страдающий пороком, особо удивительным у правоверного мусульманина, но вполне ожидаемым от славянина как минимум на три четверти (мать Сулеймана была сербкой).

Селим II Пьяница. Турецкая миниатюра. XVI в.

Для турецкого султана войти в историю под прозвищем Селим Мест, то есть Селим Пьяница, пожалуй, слишком экзотично, но он сумел этого добиться, хотя это кажется не более вероятным, чем испанский король, требующий от всех грандов сделать себе обрезание, или царь иудейский, обожающий яичницу с салом.

Мнения о Селиме как о человеке есть разные, но они чаще благоприятны – особой злости он не проявлял, писал довольно изысканные стихи, в общем, для султана очень неплохо! Даже держава османов при его царствовании приросла отвоеванным у венецианцев Кипром, а энергичный визирь Мехмед Соколлу управлял железной рукой. Но вот поход на Астрахань закончился унылым поражением, и не спасла даже фантастическая для тех времен идея прорыть для удобства доставки войск Волго-Донской канал – вот, оказывается, кто это придумал! А проигранная им битва при Лепанто стала поворотным пунктом всей турецкой экспансии – практически весь османский флот потоплен и сожжен, командующий им Али-паша убит, и голова его насажена на пику, потери европейской коалиции в кораблях меньше минимум на порядок. Турки еще храбрились, даже на небольшой срок смогли восстановить свою морскую гегемонию, говорили европейским послам, что при Лепанто христиане отрезали им бороду, но захватом Кипра они отрубили своим противникам руку, и борода отрастет, а рука нет. Все это были пустые слова – расширение империи османов на Селиме завершилось, десятый великий султан Сулейман был последним из великих, дальше и дела империи, и, так сказать, профессиональный уровень самих султанов стремительно покатились по нисходящей. Да и жизнь он закончил как-то не по-султански – гонялся в бане за голыми одалыками с сосудом вина наперевес, поскользнулся и тюкнулся височком об угол мраморной лавки. Вот такой подарочек оставила османам Хюррем, вот так отблагодарила супруга за любовь и неслыханное возвышение! Наверное, спасая сына от казни, она не желала сознательно покончить с успехами страны, в которой воцарилась, и подтолкнуть ее к гибели. А вот не желать этого подсознательно она просто не могла. Результат, в принципе, один и тот же.

Трудно после более-менее основательного изучения фактов жизни Хюррем рассусоливать розовые сопли с бантиками и рюшечками на тему великой любви, которой покорны даже сердца султанов, и восторгаться даже имеющим действительно место формальным хеппи-эндом. Вместо милой и веселой чаровницы нашему взору предстает свирепая, коварная и безжалостная машина для выживания, готовая на все, чтоб сокрушить тех, кто ей мешает добиваться своего. Не приходится удивляться тому, что в последнее время, хотя бы из внутреннего чувства протеста перед воспеванием такой страдающей обжорством пираньи, некоторые литераторы оценивают ее деятельность, из последних сил удерживаясь в рамках приличий. Например, высказывалось мнение, что Украина действительно должна быть ей благодарна – но только за то, что она ее покинула и резвилась в Турции, которой так и надо. А ведь, скорее всего, это чистая правда – Турция сама ее захватила, никто ее об этом не умолял, и сразу же бросила за парту в жуткой школе ненависти, лицемерия, раболепия и сексуальных странностей, именуемую гаремом. Если государственная система Османской империи швырнула подростка учиться жизни именно в такую школу, какие могут быть жалобы на то, что она оказалась слишком прилежной ученицей? Гарем мог бы вручить Хюррем памятный подарок с тем же посвящением, что Жуковский Пушкину – «Победителю-ученику от побежденного учителя». Она же одна весь гарем заменила, справляясь со всеми его функциями, от политического интриганства до того, о чем вы подумали в первую очередь! Среди гаремных дев за пятисотлетнюю историю этого заведения многие пытались повторить ее деяния, просто никому не удалось столь многого достичь – куда им, угнетенным женщинам Востока, без славянской закалки, наша баба коня на скаку искалечит и всякую избу сожжет!

В гареме. Кинтана Блас Орельяс. XIX в.

Я далек от мысли считать ее этаким Штирлицем, который, попав во вражеское логово, не жалел всех сил для того, чтоб нанести ему максимальный урон, еще одним Конрадом Валленродом в трактовке Адама Мицкевича; скорее всего, она просто пыталась получше устроиться, живя по новым правилам, и совершенно не собиралась вредить державе, королевой которой она стала. Но отрицать ее право отомстить стране, сделавшей ее и мириады ее соплеменниц рабынями, тоже ханжество какое-то – сами нарывались и получили совершенно по заслугам. Помните, как в анекдоте советских времен горец хвалит Ленина: «Настоящый абрэк, как за брата отомстыл!» – вот и с Настей Лисовской то же самое: хотела-то она совершенно другого, но получилось, что отомстила… Вот только Сулеймана жалко, Сулеймана Великолепного, Сулеймана Законодателя, дело жизни которого было подорвано и разрушено одной-единственной хитрой женщиной в благодарность за доброту и любовь. Впрочем, а как по-другому благодарят за эти чувства? Обычно именно так, исключения прекрасны, но очень редки, и мы с таким усердием их ищем, что готовы вознести на пьедестал даже поповну Настю из маленького городка на Западной Украине. Оставьте пьедестал в покое. На самом деле она не благодарила за любовь и не мстила за рабство, а просто была рукой судьбы, предназначенной покарать Османскую империю за безумное заблуждение, состоящее в том, что османы выше всех людей и имеют особые права на власть над миром. Может быть, это гораздо более весомый повод не забывать о ней, чем все наши попытки поговорить о странностях любви? Тем паче что было Сулейману до всех этих высоких материй? Он любил ее и был с ней счастлив до конца своих дней. Хоть эту пользу от роковых женщин отрицать не стоит – мужчины, которые их добиваются, уже получают огромную награду, которая может оправдать если не все, то очень многое, ведь правильно? Ой ли – бывает, что за каждую полученную таким образом минутку счастья приходится платить часами наматывания кишок на локоть без наркоза, и никакая корона от этого не спасает. Но об этом – следующий рассказ.

Мало кому в начале брака судьба сдает такие хорошие карты. Она не только красавица и знатная дама, она еще и блондинка, а блондинки – это вы сами знаете что… Что же до него, то он вообще явление исключительное, император одной из самых могущественных держав мира, да еще и племянник человека, культ которого давно перешагнул границы его собственной страны и превратился почти в религию. Расчета в их браке ни на грош, он скорее вызов традициям и явно заключен по любви – живи себе счастливо и ни о чем не беспокойся, кто может нарушить семейное счастье такой исключительной пары? Да никто, кроме ее же самой! Как же сотворить такое чудо? Оказывается, очень просто – во всяком случае, для блондинки…

Даже и не сразу поймешь, почему это так, а если поймешь, скоро убедишься в том, что понял неправильно. Самая распространенная версия сводится к редкости этого цвета волос – все-таки нам привлекательно именно то, что не на каждом шагу встречается. Вот всяких редких вымирающих существ мы поддерживаем, в Красную Книгу записываем… кстати, блондинкам туда не пора? Вроде бы все меньше становится краев, где рождаются преимущественно блондинки, и Русский Север свои позиции сдал, и скандинавы что-то брюнет на брюнете, и в Армении с грустью до сих пор вспоминают о своих светловолосых предках, хотя благодаря соседям-завоевателям они сейчас практически поголовно трефовой и пиковой масти. Может, через пару сотен лет натуральная блондинка то ли станет редкой, как панда, то ли вообще вымрет, как мамонт? Некоторые так и считают, угрожая, что уже в 2202 году (почему-то некруглая дата, чтоб больше верили) родится последняя блондинка – скорее всего, в Финляндии.

Для доказательства этого привлекают даже бывшую буржуазную лженауку генетику, признающую, что тот ген, который отвечает за цвет волос, у блондинок рецессивный, а у брюнеток доминантный. Это значит, что ген брюнетки всегда пересиливает и делает все по-своему. Но на самом деле все не так печально. Если не вдаваться в подробности, это означает, что сколько-то блондинок всегда будет рождаться, иногда даже у двух родителей-брюнетов. Но брюнетов всегда будет больше, и поэтому быть блондинкам редкостью во веки веков, а это значит, что брюнеты всегда будут на них западать, и ничего с этим не поделать. Что поделать, мужчины предпочитают блондинок – это знали много столетий, а в начале ХХ века голливудская сценаристка Анита Лус даже написала книгу с таким названием. Ее спросили, с чего это она взяла, что блондинок действительно предпочитают. Она ответила, что знает это точно, потому что сама брюнетка.

По суровому, но всемирному закону компенсации вместе с признанием их необыкновенной привлекательности на блондинок в наше время свалились и довольно крупные неприятности. Завистливые брюнетки объявили, что все блондинки глупы как пень, и сочинили о них одинокими зимними вечерами целую кучу обидных анекдотов. В одном из них блондинка не может ответить на вопрос, какая погода на дворе, потому что на улице дождь стеной и ничего не видно. В другом – интересуется у продавца антикварного магазина, не завезли ли к ним что-нибудь новое. В третьем несчастная блондинка пытается купить в сапожной будке два шнурка, но никак не может выбрать, потому что ей нужен один правый и один левый. На вопрос о том, у кого из трех пятиклассниц лучше фигура – у блондинки, брюнетки или рыжей, анекдот безапелляционно отвечает, что у блондинки, конечно – ведь ей уже минимум 19 лет. Блондинка из другого анекдота покупает десять мышеловок, а на следующий день приходит в магазин и просит еще десять, потому что все купленные уже заняты. Блондинке из следующего анекдота объясняют, что тараканов лучше травить вместе с соседями – и бедные соседи умирают отравленными, а блондинка не понимает, за что ее судят, если она все сделала по инструкции. Доктору, который велел блондинке «Не дышите!», она немедленно задает вопрос: «Доктор, неужели вы пукнули?» А другой доктор, окулист, после осмотра может дать блондинке только один совет – учить алфавит. В общем, понятно. Не злая и далеко не безобразная, но предельно примитивная, знающая только элементарные основы и делающая из них совершенно неправильные выводы. А в придачу предельно неразборчивая в интимном плане, да еще и склонная к всевозможным сексуальным девиациям – анекдоты об этом не привожу, во-первых, потому что не хочу смущать скромных читателей, а во-вторых, потому что их и так все знают. В общем, впору всем блондинкам немедленно бежать в парфюмерию и быстро-быстро покупать краску, чтоб перекрашивать волосы в черный цвет. Даже непонятно, почему чаще всего бывает не так, а наоборот…

Блондинки даже всерьез обиделись на эти инсинуации и организовали общественную организацию, которая пытается обелить их светлый во всех отношениях образ. Борются они за свои права, должен признать, разнообразно и изобретательно. В союзники они привлекают даже науку, не забывая упомянуть о том, что статистические исследования, проведенные Би-Би-Си с участием 90 000 респондентов, показали, что средняя блондинка умнее не только средней рыжей, которой в этом споре в чужом пиру похмелье, но даже завистливой средней брюнетки, которая пусть теперь клевещет. Более того, они используют искусный «черный пиар» – скажем, распространяют анекдот о двух блондинках, которые с удовольствием обсуждают перспективы прорыва в создании теории Единого Поля после вывода на проектный режим Большого Адронного Коллайдера, и вдруг одна из них быстро шепчет: «Шухер, мужики идут – давай о тряпках!».

Не забывают они и напомнить, что первой блондинкой греки считают саму богиню любви Афродиту, которой подарил такой чудесный золотой цвет волос лично Зевс – вы уж догадайтесь сами, за какие заслуги… А то, что слава Мерилин Монро не могла бы стать такой громкой, если бы Норма Джин Бейкер все-таки не решилась перекраситься в блондинку, мы и сами знаем, не Афродита какая-то мифологическая, чай, а чисто реальная женщина… Кстати, почему в блондинку так легко перекраситься, кто выдумал для этого средство и нет ли и в этой истории какой-нибудь блондинки за углом? Есть, конечно, как же в таких вещах без блондинок? Более того, в ней будет рассказываться и о том, какие же мужчины так сходят с ума по блондинкам, что ведут себя, как персонажи анекдотов. Знают эту блондинку и ее супруга практически все – они люди известные. Но эту историю стоит знать не поверхностно, а с подробностями и деталями, потому что в ней слишком много и поучительного, и поразительного. В общем, слушайте…

Когда мы говорим «Наполеон», и даже «Наполеон Бонапарт», мы все обычно имеем в виду одного и того же человека. Нет спору, великий император, как бы мы к нему ни относились, остается фигурой очень незаурядной. Но минимум один человек с такими же именем и фамилией (почему не двое, расскажу чуть позже) тоже оставил в истории очень заметный след. Удивительного в этом немного – у Наполеона было четыре брата и три сестры, если даже не учитывать умерших в младенчестве, в те времена большие семьи были обычным явлением. Семья у Наполеона была довольно дружная, братьям он помогал, чем мог, и обеспечил их всех вполне приличными должностями. Старший брат Жозеф с его подачи устроился работать испанским королем, а чтоб дать корону и Жерому, он организовал специальное Вестфальское королевство. Люсьена он бы непременно тоже посадил на необременительный престол с хорошей зарплатой, да тот уперся – отказался бросить неродовитую жену, даже когда великий брат лично попросил, обещая при согласии корону специально для такого случая созданного королевства Этрурия (не поступил ли он умнее всех?). А братику с королевским именем Луи Наполеон не только подкинул голландский престол, но и породнился с ним еще раз, женив на своей падчерице Гортензии Богарне, дочке своей супруги Жозефины от первого брака.

Тут он, пожалуй, перестарался – брак получился шаткий и непрочный, супруги очень быстро разъехались, и список возможных отцов сына Гортензии Луи-Наполеона, пожалуй, богаче, чем позволяют приличия. Футбольную команду из них не составишь, а волейбольную, пожалуй, можно. Тут и голландский адмирал, и французский придворный, и личный шталмейстер королевы, а кое-кто даже намекает на то, что отцом ребенка стал один из Ротшильдов – эти, правда, из всем известной породы, которая, поскользнувшись на арбузной корке по дороге в булочную, в первую очередь кричит: «У, жиды проклятые!», но и без них многовато выходит. Тем не менее ребенка официально признали, и всю жизнь он никому не позволял сомневаться в том, что он самый настоящий племянник Наполеона Великого. Давайте и мы так считать в дальнейшем – общепринятое мнение вообще важнее генов, которые все равно уже сам черт не разберет, чьи именно.

Четыре Наполеона. Гравюра XIX в.

Получив при рождении имя Шарль-Луи-Наполеон, соединяющее имена трех великих владык Франции – Карла Великого, Короля-Солнце и своего прославленного дяди, наш герой просто не мог не полезть в политику, чтоб попытаться стать владыкой, не уступающим в славе своим знаменитым тезкам. После свержения Наполеона потеряли престол и все наполеониды, но его мать осталась феноменально богатой женщиной, и проблем с получением наилучшего образования наш маленький Наполеон не испытывал. Он изучал военное дело в Швейцарии, дослужился до капитана швейцарской армии, написал ряд теоретических трудов, посвященных военным наукам. Но эти чинные и благопристойные занятия ему были не по душе – авантюрный дух, свойственный его дяде, не давал покоя ни ему, ни окружающим. Ему не исполнилось и двадцати трех лет, как он ввязался в бестолковую и неподготовленную экспедицию итальянских карбонариев в Романью с целью освобождения Рима из-под власти Папы как светского государя. Все рассыпалось в одно мгновение, и следует считать, что Наполеону еще повезло – он с британским паспортом вовремя унес ноги, а вот кое-кто из его сподвижников угодил на виселицу. Ничему это его, разумеется, не научило – не та семейка. Уже через пять лет он завербовал нескольких офицеров, в том числе командира одного из артиллерийских полков гарнизона Страсбурга Водре, и попытался устроить государственный переворот в стиле Наполеона Великого – просто объявить о своем приходе к власти и рассчитывать, что все войска с восторженными криками к нему присоединятся. Полк Водре оправдал его надежды, поскольку там командир раздал солдатам немало денег на выпивку. А уже в следующем полку неудачливого претендента в наполеоновском сюртуке и треуголке просто схватили за шиворот и сволокли куда следует. Он тут же начал каяться, восхвалять суд Луи-Филиппа, «самый гуманный суд в мире», и выклянчил для себя вместо наказания, положенного за мятеж, обыкновенную высылку в Америку.

Вернулся он оттуда самовольно и не с добром – высадился с группкой таких же озабоченных в Булони, забросав город листовками, в которых нес существующие власти по кочкам (в общем, было за что) и обещал, что сразу сделает всем хорошо. Жалко ему было, что ли? Отличие его костюма в Булони от того одеяния, в котором он появился в Страсбурге, было разве что в том, что в свою фирменную треуголку он спрятал кусок сырого мяса, чтоб специальный ручной орел опустился ему на плечо. Этот номер не прошел, и скорее всего это было большой удачей – а если бы в голову клюнул или, чего доброго, нагадил? Тем паче и времени-то любоваться на орла у немногочисленных зрителей было немного, потому что первая же воинская часть, которую он начал призывать возвести его на престол, его сразу же повязала и отволокла в узилище. Суд над ним был одновременно более суров и более мягок, чем предыдущий: его приговорили к пожизненному заключению без ограничения прав. Казнить нельзя помиловать, и ставьте запятую сами. Чтоб выполнить этот диковинный приговор, его поселили в крепость Гам, покидать ее не велели, а в остальном не мешали ему совершенно – он принимал там друзей, гулял по всей крепости, только за ее пределы не выходил, писал книги и статьи, агитировал французов, находя для себя довольно много сторонников. В общем, жилось ему там недурно, а когда надоело, он переоделся рабочим и с каким-то бревнышком на плече, как Ленин на субботнике, спокойно унес ноги в Англию. Одним словом, приключений хватало.

Такие любители приключений обычно так же активно любят противоположный пол, и наш мини-Наполеон был в этом плане достойным племянником своего любвеобильного дяди. Расставшись с невинностью при содействии мамочкиной горничной еще в 13 лет, он методично освоил сначала местных пейзанок, потом вскормленных швейцарским шоколадом буржуазок, а чуть попозже – и аристократических путешественниц, стремящихся отдохнуть на горных курортах по полной программе. Когда во Флоренции мамочка представила молодого Наполеона местной красавице, графине Баральини, он так к ней воспылал, что проник в ее дом, нарядившись цветочницей. Как только странно выглядевшая девушка упала перед графиней на колени и начала просить ее о вещах абсолютно нецензурных, та в ужасе позвонила в колокольчик, вбежали слуги и муж, и началась безобразная драка, из которой Наполеон предпочел спастись бегством. Он не простил графу Баральини нанесенных пинков и поставил его в тупик дважды: первый раз, когда вызвал его на дуэль, и второй, когда сам же на нее не явился. Здесь он показал себя очень осторожным, а что он еще и бережлив, показал его роман с певицей Гордон, любовницей того самого полковника Водре, который помогал ему поднять бунт в Страсбурге, – она очень помогла уговорить одного своего любовника участвовать в авантюре второго.

Императрица Евгения. Франц Ксавье Винтергальтер. 1853 г.

Он не скучал даже в заточении в Гаме, где немедленно уговорил тюремную гладильщицу, 22-летнюю Элеонору Вержо, расширить список оказываемых ей услуг, причем настолько, что за шестилетнее заточение стал отцом двух ее сыновей. Да и в изгнании он настолько быстро освоился, что обитательницы излюбленных им публичных домов стали с ужасом ожидать визитов любвеобильного и изобретательного французского принца. Наконец, в Англии он познакомился с некой мисс Говард, заработавшей не очень афишируемыми способами немалое состояние, и стал пользоваться этим состоянием, как своим – влюбленная по уши экс-камелия не возражала. Когда пал Луи-Филипп и Франция стала республикой, Наполеон настолько активно занялся своим пиаром на ее деньги, что прошел в парламент сразу от четырех департаментов. Но мисс Говард напрасно мечтала о том, чтоб узаконить свою связь. Думаете, дело было в ее непрезентабельном прошлом? Скоро вы увидите, что это не так. Все намного серьезнее – она была брюнеткой… Но появилась блондинка, и всем стало ясно, кого же все-таки предпочитают мужчины.

Все считают ее испанкой, и это правильно, но немного неточно. Ее роду положил начало не испанец, а генуэзец Эгидио Бокканегра, посланный на помощь кастильскому государю Альфонсо Справедливому для борьбы с маврами. Храбрый генуэзский адмирал успешно справился с порученным делом, разбил мавританский флот и в итоге так и остался жить в союзной стране. Потомки награжденного за победу высокими титулами флотоводца женились на знатных аристократках с Пиренеев, и к началу XIX века его фамилия выглядела не особенно короткой даже по испанским понятиям. Так что ее полное имя – Мария Эухения Игнасия Августина Палафокс де Гусман Портокарреро и Киркпатрик де Платанаса де Монтихо де Теба – для знатной испанки даже не выглядит слишком длинным. Но обращаться к носительнице столь длинного имени не очень удобно – начнешь ей объяснять, что стоит уйти с проезжей части, так пока закончишь, ее уже карета переедет. Так что давайте называть ее Евгенией, как все в наших краях и делают – имя Эухения в нашей огласовке звучит именно так.

Ее мать, Мария Мануэла Киркпатрик, получившая свою не особенно испанскую фамилию от отца-шотландца, британского консула в Малаге, была, без сомнения, женщиной незаурядной. В частности, ее близким другом был сам Проспер Мериме, человек, мистификация которого обманула самого Пушкина. Александр Сергеевич пересказывал якобы переведенные на французский «Песни западных славян», на полном серьезе считая, что это настоящие народные баллады, а Мериме написал их, даже не побывав на Балканах, чтобы заработать деньги на поездку туда. С матерью Евгении Мериме был более чем дружен – насколько более, говорят разное, но я им свечку не держал, так что просто упомяну, что сама Евгения Мериме чрезвычайно почитала, некоторые даже говорят – «относилась, как к отцу» (пакостных намеков в этом прошу не искать, по возрасту никак не получается). Образование Евгения получила самое лучшее, причем не только в Испании, но еще и в Англии, и во Франции. Кстати, ее учителем французского языка был не кто иной, как сам Стендаль. В общем, начало жизни у девушки удалось.

Евгения, графиня Монтихо. Франц Ксавье Винтергальтер. 1853 г.

Неотъемлемый признак родовитой семьи – семейные предания, и с этим в роду Евгении Монтихо было все в порядке. Одно из них гласило, что в начале века матушка Евгении, будучи еще совсем ребенком, жила в Париже. Ее родители были не только знатными людьми, но и ярыми бонапартистами, и нет ничего удивительного в том, что маленькая Мария Мануэла общалась с маленьким Шарлем-Луи-Наполеоном – их папы и мамы были людьми одного круга. И вот однажды Наполеон, обожавший свою маленькую подружку, преподнес ей букетик фиалок, продетый в золотое кольцо. Только через много лет выяснилось, что это кольцо было тем самым венчальным кольцом императрицы Жозефины, супруги Наполеона Великого, в поисках которого она в свое время перерыла весь дворец. А Мария Мануэла, естественно, презентовала кольцо дочурке Евгении, надеясь, что драгоценный подарок принесет ей счастье. Так в итоге и получилось – Наполеон узнал кольцо, обратил внимание на его носительницу, и история этого кольца немедленно установила между ними некую таинственную связь. Усилила этот чудесный эффект мать, посоветовавшая Евгении почаще украшать себя букетиками фиалок. Вспоминают даже, что именно ее появление на балу с фиалками в волосах и еще одним букетиком фиалок на плече окончательно покорило Наполеона и вдохновило его на официальное предложение руки и сердца.

Прекрасная легенда, не правда ли? Верьте ей и ни о чем не задумывайтесь – с легендами жизнь красивей и загадочней. Не берите пример с меня, этакого олуха, который все проверяет: я сразу посмотрел даты рождения Наполеона и Марии Мануэлы, увидел, что она была старше Наполеона на 14 лет и, скажем, в 1814 году, после которого Бонапарт пал и их встреча при его дворе стала как минимум маловероятной, ей было 20 лет, а ему 6, и мне стало трудно верить в эту чистую любовь двух маленьких деток. Вот теперь и не могу испытать трогательный и ничем не омраченный восторг от чудесной истории с кольцом, и какая мне от этого польза? Легенды не для того, чтоб им доверяли, и уж тем паче не для того, чтоб их проверяли. Они для ощущения чуда, а как только копнешь чуть поглубже, сразу выясняется, что чудес не бывает, и это всегда печально.

И теперь о самом существенном – о цвете ее волос. В наших краях высок процент славянского и угро-финского населения, так что по-настоящему светлые волосы отнюдь не диковинка. Французы, во всяком случае, в настоящий момент – нация брюнетов, и в блондинках они достаточно мало понимают. Портретов Евгении Монтихо, причем прижизненных и от лучших живописцев того времени, в Интернете навалом, есть даже фото (правда, они фиксируют ее внешность в уже довольно почтенном возрасте) – посмотрите сами и убедитесь, по нашим меркам никакая она не блондинка! Светло-рыжая в крайнем случае, не очень темная шатенка с красивыми голубыми глазами на большинстве портретов. Говорят, что в детстве ее волосы были даже несколько темней, и она подкрашивала их, расчесываясь свинцовым гребнем (помните «Двадцать лет спустя» – там так же делал герцог де Бофор, потому что его борода была рыжевата, а сам он был блондин!). Но в подростковом возрасте ее волосы немного посветлели, и получился действительно эффектный оттенок, который косметологи деликатно называют венецианским, или медно-русым. Императрицу по-иному называть даже неудобно – а что она, рыжая? Рыжая, никаких сомнений, в крайнем случае светло-рыжая. Просто для французов в XIX веке это уже такая редкость и шок, что на некоторых портретах ее все равно рисуют брюнеткой, чтоб не колебать нетленные основы. Все лучше, чем кричать вслед своей королеве «Рыжая-бесстыжая», особенно когда она такая и есть. Этикет – это святое, королевы не какают и уж тем паче рыжими не бывают. Пусть считается блондинкой, что, в конце концов, французы в этом понимают? Блондинка, в конце концов, не цвет волос, а состояние души.

Обычно тираны приходят к власти без всякого переворота, совершенно демократическим путем. Французы хорошо помнили, что при Бонапартах они всех побеждали, без особых угрызений догадываясь, что побежденных при этом еще и грабили. То, что побежденные в итоге объединились и накостыляли бонапартистской Франции по шеям так, что мужчин призывных при императоре возрастов осталось всего ничего, живые быстро забыли, а мертвые не возражали. Может быть, кто-то даже радовался тому, что оставшиеся вдвоем на одного мужика француженки в тисках жесточайшей конкуренции так закусили удила и пустились во все тяжкие, что упрочили за Парижем славу сексуальной столицы мира, – кто знает? Во всяком случае, племянник Наполеона Великого без труда набрал на выборах вчетверо больше занявшего второе место генерала Кавеньяка и стал вполне законным, демократически избранным президентом страны. Как положено, во время выборов он много и громко клялся, что не будет пытаться захватить власть силой, изменить избранный народом государственный строй и пробыть на своем посту более одного четырехлетнего срока, как французская конституции ему и велела. Французы поверили ему и выбрали самого молодого президента за свою историю (всего 40 лет!), да к тому же и единственного президента-холостяка. Президенту быть холостяком можно – забота о наследнике престола с его плеч снята. А вот президенту, не ладящему с парламентом (а Наполеон именно таким и был), править довольно неуютно, и 1852 год, когда по конституции он должен сдать пост и лишиться власти, его нисколько не радовал – шансов на продолжение политической карьеры при существующем строе у президента-неудачника не густо.

Император Наполеон III. Франц Ксавье Винтергальтер. 1857 г.

Но Наполеон решил не ждать рокового 1852 года. 2 декабря 1851 года, в годовщину победы под Аустерлицем, он совершает государственный переворот. Строго говоря, это мятеж, за который положено расстреливать, но для Наполеона это только дополнительный стимул не проигрывать любой ценой. Все опасные политические деятели были арестованы или вынуждены бежать, попытавшиеся 4 декабря выйти на баррикады разогнаны и истреблены с чудовищной жестокостью, войска хватали и расстреливали кого попало, в том числе массу случайных людей, тысячи возможных политических оппонентов высланы на тропические острова с ужасным климатом, где практически всех их добила желтая лихорадка и прочие прелести такого рода. Все это поначалу привело к принятию новой конституции, где президенту добавили полномочий примерно до уровня царя и увеличили срок правления до 10 лет. Сам Наполеон осмелел не сразу – еще в марте 1852 года он активно разглагольствовал на тему сохранения республики как символа забвения и примирения, а в революционный день 7 ноября довел свою революцию до конца, добившись резолюции Сената об обращении Франции в наследственную империю. Референдум об этом Наполеон выиграл с огромным преимуществом, и ровно через год после начала своего переворота он его и закончил, став императором французов Наполеоном III. Почему именно третьим? Формально основания к этому есть: сын Наполеона I, тоже носящий им Наполеон, де-юре с 22 июня по 7 июля 1815 года считался главой французского государства. Но скорее всего, дело просто в том, что наборщики, в спешке печатающие прокламацию Наполеона, неправильно прочли ее последнюю строчку «Да здравствует Наполеон!!!», приняли три восклицательных знака за римскую цифру, и породили из-за этой ошибки Наполеона III¸ у которого уже не было ни времени, ни охоты объяснять, что это просто опечатка. Император-опечатка взошел на престол, а остальное все уже детали.

Интенсивность личной жизни была у Наполеона достаточно высока, когда он еще был простым президентом и даже обыкновенным гражданином, и от провозглашения его императором отнюдь не уменьшилась. Его симпатия и спонсор мисс Говард по-прежнему пользовалась его благосклонностью и только горевала о невозможности быть принятой в Елисейском дворце – бывшая невеста Наполеона принцесса Матильда готова была костьми лечь на ее пути, но не допустить такого. Она даже привлекала для решения своих задач известных актрис – авось Наполеону они понравятся больше мисс Говард. Но ни Мадлен Броан, ни Алиса Ози, ни даже сама великая Рашель с задачей толком не справились – Наполеон в итоге перешел на аристократок, вроде маркизы де Бельбеф и леди Дуглас, да и что ты поделаешь с таким супертемпераментным стрекозлом, которому во время подготовки переворота ввиду эмоционального подъема требовалось две или даже три женщины в день, причем все время разные? После провозглашения Наполеона императором стремление мисс Говард узаконить свою связь только усилилось, но сам Наполеон, хотя и появлялся с ней на всех приемах, отнюдь не торопился делать шаги в этом направлении. Мисс Говард от отчаяния потеряла голову и сама, без официального приглашения явилась на торжественный вечер в Тюильри. Окружение новоиспеченного императора перепугалось до смерти – не то у Наполеона было положение, чтоб желать лишних скандалов. И так уже Николай I в поздравительной телеграмме по случаю его восшествия на престол обратился к нему «Monsier mon ami», то есть «Дорогой друг», вместо принятого между монархами «Monsier mon frère», то есть «Дорогой брат». Если вы считаете, что это мелочь, сразу видно, что вы не государь – ведь этим самым Николай давал понять, что не считает его легитимным государем! Если к таким проблемам вдобавок еще и законного наследника не иметь, дела будут совсем плохи. Но ни племянница королевы Виктории Аделаида фон Гогенлоэ, ни дочь великого герцога Баденского, ни даже принцесса Стефания, внучка неаполитанского короля, замуж за него не спешили – отпрыск официально лишенной престола династии Бонапартов, захвативший трон силой, для них тоже в лучшем случае «mon ami», но никак не «mon frere». Но без жены нет наследника, а без наследника нет династии – надо кого-то искать.

Евгения с сыном. Франц Винтергальтер. 1858 г.

А тем временем наша блондинка подросла и расцвела. Я бы сказал, что даже распустилась, причем во всех смыслах этого слова – ходят настойчивые слухи о том, что ее отношения с мужчинами регулярно заходят дальше, чем незамужней католичке подобает. На одном из приемов принцессы Матильды хозяйка отводит ей место рядом с Наполеоном, и все сразу увидели, что они явно заинтересовали друг друга. Для Наполеона это привычная ситуация – ну так еще одна аристократка, вперед! Но обычный для Евгении либерализм в отношениях полов быстро куда-то девается, и распустивший руки Наполеон просто получает по конечности веером, причем весьма чувствительно, да еще и вместе со словами «Меня нельзя заказывать, как десерт!». Шаг очень разумный – или сразу унесет ноги и не будет зря транжирить время, или втюхается по-настоящему. Мужчину ловят, как рыбу – если не сделать больно, крючком губу не проткнуть, ни по чем не удержишь. Чем дальше мужчину посылаешь, тем скорее он возвращается. Наполеон, задетый за живое, увеличивает интенсивность ухаживаний, а он уже президент, а потом и император – блондинки любят титулы и звания. Он еще ведет переговоры с принцессами королевской крови, но уже бурчит под нос так, чтоб другие услышали, что если эти ломаки будут продолжать кобениться, ему недолго найти себе женщину, которая ему подходит. Он пишет ей длинные письма, а ее ответы настолько блестящи и остроумны, что он приходит в полный восторг – еще бы, ведь их писал давний друг ее матери Проспер Мериме, а у него-то со слогом все в порядке!

И наконец-то, в январе 1853 года, он собирает в Тюильри всех высших чиновников, депутатов и министров, и зачитывает им по бумажке свое заявление. Текст его гласит, что он избрал достойную женщину, благородного происхождения, католического вероисповедания, он ее любит и ценит эту любовь выше династических предрассудков, так что прошу любить и жаловать – женюсь! Все чины неприятно шокированы, зло шутят о том, как легко потерять династические предрассудки, если тебе отказывают все принцессы подряд, а ехидный Адольф Тьер радуется за Наполеона, который обеспечил свое будущее – если его в ближайшее время и свергнут, он все равно останется испанским грандом. Наполеону плевать, он счастлив, а остальные пусть клевещут – 29 января гражданин Бонапарт и гражданка Монтихо заключают в Тюильри гражданский брак, а на следующий день их венчает в Нотр-Дам де Пари сам парижский архиепископ. Брак императора и простой графини по традициям дворов Европы почти всегда был морганатическим, но Наполеон явно не считает себя обычным монархом – брак с Евгенией дает ей все супружеские права и их сын будет наследником престола. Получит ли он престол – несколько иной вопрос…

Обычно влюбленный мужчина, добиваясь руки и сердца блондинки, находится в неком заблуждении, думая, что раз у нее такой необычный цвет волос, то и все остальное у нее такое же редкое и чудесное. Чаще всего эти ожидания не оправдываются, и гипертрофированные ожидания, как и положено, заканчиваются тяжелой фрустрацией. Не думаю, что Наполеон так уж беспокоился относительно вольного поведения своей блондинки в девичестве – чья бы корова мычала, не говоря уж о том, что блондинкам вообще положено быть темпераментными и любвеобильными. Ходящая в Париже эпиграмма на эту свадьбу «Не столь умна, сколь хороша Евгения, А девственна ль она, Наполеон Сегодня же узнает без сомнения, Обследовав инфанту с двух сторон» выражает явно плебейские вкусы, да еще и как-то невнятно (что такое «с двух сторон»? Сказали бы «с трех» – хоть было бы ясно, что имеется в виду…), и такой битый жизнью субъект, как наш принц-племянник, на явное наличие любовного опыта у супруги и внимания бы не обратил. Но залучить в свою супружескую постель страстную испанку, в любви подобную героям кастильских романсов, хотелось бы не только Наполеону, но и практически любому мужчине на его месте. Увы и ах – в брачную ночь Наполеон не только достиг того, к чему стремился, но и обнаружил, что особо стремиться было не к чему и его супруга в постели «не более сексуальна, чем кофейник».

Семья Наполеона III. 1860-е гг.

Фрейд бы, наверное, нашел в этой оговорке признание в том, что интимная жизнь императора не так уж безнадежна – кофейник может быть очень горячим и непременно содержит нечто возбуждающее, но вот ведь беда какая – до создания его теорий требовалось ждать еще несколько десятилетий.

А Наполеон не смог ждать больше полугода – все это время он еще ухитрялся блюсти верность супруге-императрице, но потом сорвался с цепи. Начал, как и следовало ожидать, с блондинки, некой мадам де ля Бедойер, мужа которой пришлось сделать сенатором (блондинки умеют и родне порадеть!), потом просто снял особнячок на улице Бак, в который кого только не водил… Но больше всего Евгению обеспокоило новое появление в окружении императора мисс Говард, которая довела супругов до бурной сцены, нарочно попадаясь им на глаза как можно чаще и с удовольствием наблюдая, как скованно-вежливо Наполеон отвечает на ее приветствие и как стекленеет взгляд императрицы, старательно делающей вид, что никого не замечает. Мисс Говард довела блондинку до того, что та отлучила императора от ложа, а ведь с наследником престола пока что ничего не получалось. Наполеон упросил мисс Говард удалиться в Англию, да еще и двух своих сыновей от Элеоноры Вержо прихватить с собой, а сам удвоил усилия по обретению наследника, но ничего не выходило – выкидыш следовал за выкидышем, и злоязычные парижане уже вовсю сочиняли куплеты о том, что император так немолод, что мог бы и помощников в этом деле нанять… Рассказывают, что выручила царственных неудачников королева Виктория. Насколько она разбиралась в сексе, хорошо говорит совет, данный ей дочерью перед замужеством: «Закрой глаза и думай об Англии», но вот деторождение – другое дело, действуя указанным методом, она родила девять детей, и все они дожили до немалых лет, что тогда отнюдь не гарантировалось даже принцам! Вроде бы именно она посоветовала императрице простейшую вещь – подкладывать подушечку под поясницу, и вскоре восторженные парижане уже вовсю, под салют в 101 пушечный выстрел, приветствовали рождение наследника престола Наполеона Эжена Луи Жана Жозефа – в первом имени, собственно, никто и не сомневался.

Тем не менее супружеская жизнь венценосной четы развивалась по сценарию, типичному для блондинок и екатерининской России, – вооруженный нейтралитет. Дейл Карнеги в своей знаменитой книге винит во всем Евгению, действия которой описывает предельно критично. «Терзаемая ревностью, пожираемая подозрительностью, она глумилась над его приказами, отказывала ему даже в видимости уединения. Она врывалась к нему в кабинет, когда он занимался государственными делами. Она прерывала его важнейшие совещания. Она отказывалась оставить его одного, вечно опасаясь, что он будет встречаться с другой женщиной. Часто она прибегала к своей сестре, жалуясь на своего мужа, сетуя, плача, упрекая его и угрожая. Врываясь в его кабинет, она поносила и оскорбляла его», – рассказывает он. Похоже, что это правда, но разве супруг подавал ей мало поводов гневаться? Впрочем, императору не подобает отвечать истерикой на истерику, и через некоторое время в этом сложном союзе установилось некое новое равновесие. Императрица, с одной стороны, крайне внешне почтительна с мужем и встает, когда он входит, даже если они встречаются наедине, ведет себя корректно и с достоинством на государственных мероприятиях, в общем, этикет блюдется по полной программе. Но с другой стороны, блондинка, хранящая супружескую верность, – это даже не очень смешной анекдот, а уж делать это в одностороннем порядке трудновато даже темным шатенкам.

Евгения тоже заводит себе достаточно сложную и богатую личную жизнь, специализируясь на мужчинах, во-первых, знатных, во-вторых, красноречивых, в-третьих, допущенных к ее двору. Вы уже, наверное, поняли, кто это. Послы, конечно, – кто же еще! Императрица ведет себя гораздо нравственней, чем ее супруг. То, что он проделывает в особнячке на улице Бак с дамами достаточно низкого происхождения, есть всего-навсего нарушение супружеской верности в особо крупных масштабах. А императрица и посол крепят взаимопонимание их государств, устанавливают неформальные отношения, крайне удобные для оперативного разрешения возникших вопросов, более того – вносят в отношения своих государств дух доверия и любви! Такая дипломатия настолько эффективна, что и Наполеон был в нее вовлечен: когда идеолог объединения Италии вокруг короля Пьемонта, великий Камило Кавур, искал способ воздействия на Наполеона, чтоб убедить его помочь Пьемонту еще и войсками, он прислал к нему очаровательную графиню Вирхинию де Кастилья.

Она имела у Наполеона успех и, если бы не ее невероятная болтливость, вынудившая осторожного императора аккуратно отстраниться, явно добилась бы своего. В общем, на этом поприще Евгения имела явно большие успехи – такие вещи у блондинок получаются явно лучше, чем у брюнетов. Вот только взаимопонимания с Россией у Евгении не получилось. Русский посол, граф Павел Дмитриевич Киселев, был человеком вполне достойным, храбрым генералом (кстати, и французов успешно бил), одним из проводников линии на ликвидацию крепостного права, и даже Пушкин в своем дневнике писал о нем: «Он, может быть, самый замечательный из наших государственных людей». Да вот какое несчастье: к моменту назначения послом ему было уже 68 лет – дипломат он был хороший, возрастные изменения не затронули его мозг, но императрице требовалось иное…

Киселев прибыл послом уже в не им созданный очень неблагоприятный климат русско-французских отношений. Наполеон не забыл Николаю не только отстраняющее «Monsier mon ami», но и поражение дядюшки в 1812 году. В результате Франция решительно встала на сторону Турции в русско-турецком конфликте – что забавно, вместе с Англией, которая в союзе с Россией как раз и сокрушила наполеоновскую Францию. Крымская война оказалась для французов вполне благополучной: затоплен русский флот, взят Севастополь, нарезные штуцера англо-французской пехоты обеспечили им не менее подавляющее преимущество над русской армией, чем их пароходы – над парусным российским флотом. Выгоды для самой Франции в этой войне оказались практически никакими, да и во время мирных переговоров Франция скорее мешала Англии чувствительно унизить Россию. Похоже, что они догадывались, что союзник против уже достаточно враждебной Австрии и возникающей на их глазах объединенной Германии им еще ой как пригодится – не зря дипломаты всегда советовали: «Дружи не с соседом, а через соседа». Но вообще говоря, Франция на коне, она победила, трубят трубы, бьют барабаны, герой штурма Малахова кургана маршал Пелисье получает титул герцога де Малахов (впрочем, по сравнению с титулом маршала Нея «князь Москворецкий» это еще цветочки), и все французы видят, что император-то у них везунчик! Императрица, вне зависимости от их интимных отношений, тоже этому рада. Более того, она считает своим долгом участвовать в международной политике империи.

Она бросается в эту ранее неизведанную ей область с настоящим испанским темпераментом. Говоря о политических конкурентах Франции, она использует отнюдь не те выражения, которые были бы приличны для императрицы. Она привлекает в случае неясности самых неожиданных и сомнительных экспертов, вроде американского спирита Дэвида Юма, который вызывает с того света дух самого Наполеона Великого, чтоб императрица могла бы выяснить его точку зрения на интересующую ее проблему. С момента начала франко-австрийской войны она сделала негласной нормой свое присутствие на заседаниях кабинета министров и начала решительно вмешиваться в самые важные политические решения. Так например, в разгар побед Франции над Австрией она останавливает эту войну, потому что считает ее совершенно ненужной и опасной из-за возможного вмешательства Германского союза (в наше время считают, что она зря паниковала, но тогда это было не ясно никому). Впрочем, Франция успевает отхватить себе Савойю и Ниццу, что Евгения ставит себе в заслугу. В это же время Франция успешно ведет колониальные войны – завоевывает Вьетнам, добивается торговых прав в Китае после Второй «опиумной войны», заключает выгодный для себя торговый договор с Японией, выговаривает у Османской империи автономию Горного Ливана, выгодную для христиан-маронитов, да и Франции не вредную. Успехи государства – успехи и для императрицы. Евгения все больше начинает верить, что схватила бога за бороду и ее интуиция безошибочна. Познакомившись в 1861 году на курорте в Биаррице с мексиканским эмигрантом Хосе Идальго, она поняла из его слов, что можно без лишних хлопот воспользоваться политической нестабильностью в Мексике, чтоб выгадать что-то для Франции, и с успехом подстрекнула мужа к вмешательству в мексиканские дела. Чтоб выдумать хоть какое-то обоснование этому, Наполеон даже изобрел термин «Латинская Америка» – это именно он и придумал. Но тут блондинка не угадала, и все кончилось предельно плохо, особенно для посаженного Наполеоном на мексиканский престол Максимилиана, брата кайзера Франца-Иосифа, – его просто расстреляли. Однако это позорное поражение ничему Евгению не научило. Она по-прежнему считала, что в политике все очень просто и ей совершенно понятно, как настоящей блондинке и надлежит.

Время шло, и ситуация менялась – и во Франции, и в императорской семье. Франция благополучно богатела, в экономике Наполеон был спец. Это он разрешил присвоить сыру камамбер имя породившей его деревни, да и коньяк «Наполеон», как ни странно, получил свое имя от нашего героя, а не от его великого дяди, – в 1860 году этот коньяк стал поставляться к императорскому двору. А вот личная жизнь императора уже, увы, не на подъеме – начали проявляться возрастные изменения организма и психики во всей своей красе. Он наводит ужас на женскую прислугу дворца, тиская и щипая их в закутках и кладовках (может быть, тем, что в основном щипками и ограничивается). Предметы его страсти становятся все проще – последнее серьезное его увлечение Маргарита Беланже оказалась обычной парижской камелией, которая предельно рационально использовала их случайную встречу на улицах Парижа. Император бросил девушке, попавшей под дождь, шотландский плед из своей коляски, а та разглядела, кто именно это был, и обставила возвращение пледа так умело, что несколько лет оставалась самой актуальной из его симпатий. В общем, это было разумно хотя бы потому, что на профессионалку не уходит столько денег, как на любительниц. Более того, она за небольшие деньги выручит из беды: когда от императора забеременела его очередная прихоть, пятнадцатилетняя девственница, Маргарита совершенно недорого согласилась выдать ребенка за своего. Императрица Евгения время от времени замечала то, что и так прекрасно видела, закатывала положенные скандалы, картинно возмущалась, когда императора опять привозили от очередной любовницы в состоянии, близком к параличу, но все это было уже как-то без души, потому что принято, а не всерьез.

Евгения уже поняла, что ничего лучше не станет и надо доживать так, а не склеивать разбитую посуду. Она пытается найти утешение во влиянии на политику и становится еще более активной, тем паче и политическая жизнь в империи оживляется. Репрессии потихоньку изживают себя, приходится вотировать некоторые расширения гражданских свобод, потому что в закрытом наглухо котле политической жизни Франции давление пара стало грозить сорвать крышку. Как всегда, это несколько раскачало государственный корабль, ибо, по меткому замечанию Алексиса де Токвиля у дурного правительства самые серьезные неприятности начинаются в тот момент, когда оно начинает исправляться. У Евгении есть четкое представление о том, что может исправить положение дел – маленькая победоносная война. Впервые этот термин озвучил шеф жандармов Плеве перед Русско-японской войной, но сама идеология, как видите, принадлежит не ему. Объект агрессии ей тоже ясен – это ненавистная Пруссия, растущая как на дрожжах, проглотившая уже всю Германию своим Северогерманским союзом, главой которого являлся тот же прусский король, помешавшая ей и Франции разгромить Австрию, но пока что еще беспомощная перед Францией, способной уничтожить ее без особого напряжения. Во всяком случае, Евгения в этом уверена – идеологи маленьких победоносных войн всегда уверены в победе, вспомните Россию перед Русско-японской войной. А в политике она и Наполеон по-прежнему союзники, и она толкает его к войне так сильно, насколько может. Блондинки ничего не боятся и не знают поражений – просто время от времени поражения случаются сами собой…

Наполеон III и Евгения. 1865 г.

Избежать франко-прусской войны было практически невозможно по самой глупой из всех наличных причин – обе стороны этой войны хотели, более того, были совершенно уверены в своей легкой победе. Французская армия как раз перевооружила своих пехотинцев игольчатым ружьем Шаспо, намного превосходящим по дальности огня прусское ружье Дрейзе. На вооружение французской армии поступили даже митральезы, практически аналог пулемета, оружие для войн того времени, когда пехота ходила в атаку цепью или даже колонной, почти абсолютное. Наполеон только ждал повода обрушиться на Германию, хоть самого пустячного. Повод пришел с родины его супруги, Испании – там королева Изабелла II настолько достала испанцев беспрерывной сменой любовников и перманентным политических хаосом, что те свергли ее с престола. На вакантную корону претенденты всегда слетаются, как мухи на деревенский сортир, а в данном случае одним из самых вероятных преемников Изабеллы оказался принц Леопольд Гогенцоллерн, родной брат румынского короля (тогда еще князя) Кароля I и, что было гораздо существенней, десятая вода на киселе прусского короля Вильгельма, номинального главы Северогерманского союза. Наполеон и мысли не допускал о том, что два Гогенцоллерна зажмут его страну в тиски с северо-востока и юго-запада. Он потребовал от Вильгельма Прусского, чтоб тот запретил родственнику занимать испанский престол, и Вильгельм, государь старый, осторожный и вообще невеликого ума, немедленно уступил – как скажете, коллега, пусть все будет по-вашему, не нужен нам берег испанский, нам, немцам, неинтересно в Мадриде фанданго с махами танцевать. Наполеон возликовал, и Евгения его активно поддержала – отлично, он поплыл, надо увеличивать нажим, пусть сдаст что-нибудь по-настоящему существенное или откажет хоть в мелочи, тогда у нас будет повод для войны. Интересно, Наполеон хотя бы понимал, что его настоящим противником в этом конфликте является не престарелый Вильгельм, а его канцлер Отто фон Бисмарк, политик совершенно иной весовой категории, чем Вильгельм и сам Наполеон? Судя по его дальнейшим действиям – явно нет.

Наполеон приказывает своему послу Бенедетти предъявить новое требование – дать обязательство запретить Леопольду Гогенцоллерну занимать немецкий престол, даже если кто-то предложит ему это еще раз в будущем. Вообще это просто неслыханно, но 73-летний Вильгельм, отдыхающий в это время на известном курорте Бад-Эмс, не хочет скандала и терпеливо отвечает, что он вряд ли на такое полномочен. Наполеон немедленно требует от Бенедетти получить у Вильгельма письменную гарантию, что Леопольд не пойдет в испанские короли ни при какой погоде. Несчастный посол ловит короля буквально на перроне эмсского вокзала, но Вильгельм ему желанной бумаги, естественно, не дает – нет у него такой бумаги, и все тут, да и какие у него возможности давать гарантии за двоюродного кузнеца Вильгельмова слесаря? Он обещал поговорить об этом попозже, сел в поезд и уехал к себе в Берлин. Бисмарку немедленно об этом сообщили, и он просто рассвирепел – опять этот мямля король упустил случай спровоцировать французов. Но ту в его голове рождается новая идея. Он на всякий случай еще раз спрашивает военного министра Рона и начальника Генштаба Мольтке, готова ли германская армия воевать и победить. Получив два утвердительных ответа, он немедленно публикует так называемую «эмсскую депешу», выбросив из нее сообщение о том, что король согласился поговорить на эту тему в Берлине.

Теперь описание события выглядит так: «Тогда его величество отказался принять французского посла и велел передать, что более не имеет ничего сообщить ему». То есть напрочь отказал и даже разговаривать не стал – пошли, мол, вон со своей Испанией! Депешу публикуют во всех газетах, французы просто взбешены, Наполеон и Евгения радостно потирают руки, большинство парламента бодро голосуют за войну. Германской армии и не думают бояться – французский министр обороны Лебеф бодро заявил, что отрицает ее существование, не сразу и поймешь, что он имел в виду. Грубейшая политическая ошибка, которую нормальный человек вроде бы и сделать не может ни в каких обстоятельствах – сейчас такое иногда называют «ошибкой блондинки».

Война всегда идет не так, как ожидали, но на этот раз почти все неприятные неожиданности сконцентрировались на французской стороне. Германский Генеральный штаб проявляет чудеса точности и предусмотрительности, и прусские соединения по точно разработанным самим Мольтке маршрутам раздельно подходят к месту боя и совместно наносят удар. Зря Толстой насмехался: «Ди эрсте колонне марширт, ди цвайте колонне марширт…» – хотите верьте, хотите нет, а у них действительно эрсте колонне марширт туда же, куда и цвайте, и более того, они приходят туда вовремя. Французские митральезы, которые должны были не хуже «Максимов» выкосить атакующую пехоту, смущенно молчат – военная тайна соблюдалась настолько строго, что в войсках практически нет секретных инструкций к этому чуду техники. Французские бронзовые пушки времен Крымской войны по сравнению со стальными пушками Круппа откровенно никуда не годятся. Огромную французскую армию Базена загоняют в крепость Мец, как крысу в нору. В идущую ей на выручку армию Мак-Магона выезжает сам Наполеон, но это не тот Наполеон, и французов вдребезги разбивают около другой крепости – Седан. Поражение настолько ужасно, что само слово «Седан» приобрело в речи тех времен такой же смысл, как несколько позже слово «Цусима» или еще позже – слово «Сталинград», не говоря уже о маленькой пушистой полярной лисичке… В плену оказывается не только армия, но и сам император. Германцы с присущей им расчетливостью захватили его в плен не в самом начале войны, что могло дать Франции шанс на спасение, а тогда, когда все уже решилось.

Дальнейшее уже дело техники. Париж блокирован, войск для его защиты явно не хватит. Не хватает и продуктов, поэтому в рождественском меню знаменитого ресторана «Серебряная башня» фигурирует фаршированная ослиная голова, верблюд, зажаренный по-английски, слоновый бульон, рагу из кенгуру, паштет из антилопы в трюфелях и прочие бегемоты на вертеле, павлины в апельсиновом соусе и фрикасе из шакала – зоопарк нечем кормить и звери сами пошли на мясо. Правда, вскоре буквально под носом у немцев в Париж пригонят убойный скот – гениальный французский физиолог Флуранс показал мясникам, как перерезать у коров голосовой нерв и превратить их в абсолютно немые существа. Но уже даже не в провизии дело: нет войск, нет оружия, нет воли к сопротивлению. Император в плену, а кто же в лавке остался? Императрица Евгения? Не время считаться с блондинками! Тихие и покорные депутаты, которые в присутствии Наполеона сидели, как мышь под веником, бьют себя кулаками в грудь и кричат: «Доколе?» Вторая Империя ликвидируется, Третья Республика договаривается с победителями о позорном мире, обещает выплатить 5 миллиардов золотом в качестве контрибуции, отдает Эльзас и Лотарингию, где живет каждый двадцатый француз и выплавляется каждый пятый килограмм французской стали. Наполеон после подписания мира даже не может вернуться в Париж. Он уезжает в Англию, Евгения и наследный принц Наполеон Эжен Луи и так далее, по-домашнему Лулу, прибывают туда же. Евгения не бросает неудачника, император не избавляется от блондинки – все лучше, чем в анекдотах. Впрочем, куда же им теперь друг от друга?

Евгения в Англии медленно приходит в себя после достаточно трагичного бегства из Франции. Там тоже было много интересного, вплоть до бегства из осажденного толпами народа Тюильри – они мечтали ворваться во дворец и растерзать императрицу, как будто это бы немедленно перепугало немцев до смерти и заставило отступить. «Французская история повторяется, но я не стану ждать, когда мне отрубят голову», – сказала Евгения и в наемном фиакре, испытав массу не совсем приятных приключений, бежала к морскому побережью, а потом переправилась в Англию, где ее, во всяком случае, никто не пытался разорвать на куски. Наполеон прибывает в Британскую империю с гораздо меньшими трудностями, немцы тех времен обращаются с военнопленными отнюдь не хуже прочих европейцев, а Наполеону они еще и бесконечно благодарны. Никто не обеспечил бы им лучшего повода ограбить соседа, показать зубы и превратиться из Северогерманского союза в Германскую империю (что они и делают вскоре после победы), причем ни за какие деньги, не говоря уже о коврижках. Будь на это его желание, немцы всю жизнь держали бы его в пятизвездочном плену с устрицами и шампанским, да еще и подружками бы снабжали в режиме «все включено». Но годы берут свое, и усталый старый человек понимает, что авантюры кончились и осталась только семья. Пусть кто хочет удивляется, но он не обманулся в своих ожиданиях. Супруга встречает его без обычной скандальности, ей уже не к кому его ревновать да и незачем. Семейство поселяется в имении Кэмденхаус, в Южной Англии и ведет спокойную жизнь небогатых помещиков. Амбиции бессмысленны, претензии исчерпаны, беспокойный авантюрист получает возможность хоть на склоне лет пожить в свое удовольствие, даже не очень обращая внимания на мечты жены воскреснуть в сыне, продолжателе рода Бонапартов. Но и это не выходит – здоровье подорвано нервной работой и семейными бурями. Проходит только год, и та, которая всегда является некстати, прекращает эту идиллию. Камень в почке вынуждает врачей на опасную операцию. Неделю все идет нормально, но вдруг течение болезни обостряется, и последний император из династии Бонапартов уходит в небытие, не нуждаясь в заботах о передаче короны.

Многочисленных бонапартистов эта смерть в уныние не ввергла – династия продолжается, принц Лулу жив, он подрастет и еще себя покажет, народ Франции скоро разочаруется в демагогах и политиканах, а какой выход он еще может найти, если не призвание на трон самой любимой народом династии? Таких чокнутых бонапартистов много не только во Франции, их полно по всему миру, скажем, в Польше их пруд пруди. Помните старого приказчика Игнация Жецкого из популярного у нас романа «Кукла» Болеслава Пруса? Ветеран сражений 1848 года считает главной надеждой мира Бонапартов, с волнением и сочувствием следит за уже описанными здесь похождениями Наполеона III, скорбит о его падении, но не унывает – подрастет Лулу и еще всем задаст! Действительно, многие поляки боготворили Бонапарта, который на короткий срок вернул их стране независимость. То, что множество народов он этой независимости лишил, их совершенно не волновало, им не хотелось задумываться о том, что, в частности, именно по этой причине блага, дарованные Бонапартом Польше, оказались непрочными и недолгими. Но и среди прочих народов Европы, ущемленных более удачливыми соседями, было множество поклонников Бонапартов, которые всегда умудрялись ломать об коленку застойное статус кво и приводить замшелую старушку Европу в движение. Все их надежды переносятся на молоденького принца Лулу, уже заранее прозванного ими Наполеоном Четвертым. Впрочем, это он бы выдержал, все эти платонические поклонники Бонапартов были далеко и ощущались скорее теоретически. А вот стать единственным средоточием надежд блондинки, которая утратила практически все и только в нем видела надежду на возврат к власти, славе и успехам, – вот это было по-настоящему тяжело. Все сходятся на том, что невероятные усилия матери по его воспитанию тяготили юного принца. Впрочем, не только блондинки, но и матери прочих мастей слишком часто хотят своим детям только счастья и благополучия, но исключительно в той форме, которая им кажется правильной, и ради счастья своих детей сживут их со света, если они начнут в этом важнейшем вопросе искать что-то свое!

Жизнь принца Лулу вначале складывается более чем благополучно. К тому же республиканская Франция достаточно нестабильна, ситуация в ней шатка и не определена, и многие считают, что в том, что стране надоест этот хаос и она опять призовет Бонапарта, нет ничего невозможного. Он здоров, привлекателен, с детства делает успехи в математике, это у Бонапартов наследственное, поступает в престижный военный колледж в Вулидже и, само собой, считается завидным женихом. Мария Башкирцева в своем знаменитом дневнике рассуждает о возможном браке с ним – конечно, все это не имеющие никакой почвы девические мечтания, но показательно, что о такой партии может помечтать даже молодая французская художница русского происхождения, далекая от излишней почтительности к царствующим особам. Существовал даже проект его женитьбы на дочери королевы Виктории, а это допуск в самый привилегированный клуб женихов, который только есть в Европе. Мама восхищается способным сыночком и, как водится, удваивает усилия по его правильному воспитанию, что не все могут выдержать. Он заканчивает обучение семнадцатым по успеваемости (из сотен выпускников это неплохо), начинает службу в артиллерии, что у Бонапартов тоже в крови, и тут его естественное желание скрыться от чрезмерной опеки умудряется сослужить ему предельно плохую службу – он добровольцем отправляется в военную экспедицию против зулусов, как же Бонапарту без воинской славы! То, что уровень заботливости его мамочки дошел до того, что она сама отправилась покупать ему воинское снаряжение, ужасно само по себе – есть вещи, которые офицер не должен перепоручать никому, от них его жизнь зависит. Но легенда об этом ходит и настойчиво повторяется – похоже, будто их отношения действительно были таковы, что не исключали подобного уровня мелочной опеки. Вряд ли Евгения к этому времени была по-настоящему бедна – какие-то средства на жизнь у нее явно были, причем до конца дней. Но ее материальные возможности, разумеется, были в десятки и даже сотни раз меньше, чем в те времена, когда она была императрицей и не считала денег вообще. Так что то ли от необходимости считать каждый грош, то ли от нападающей на блондинку только при совершении покупок, на которых экономить просто безумно, страсти к бережливости она покупает сыну кавалерийское снаряжение в лавке старьевщика, без гарантии качества, но сэкономив фунт-другой – эта версия очень популярна, хотя доказательств ее правдивости не сыскать, да и кто бы мог знать такое? Но именно с такой сбруей для своей лошади он садится на военный транспорт и отправляется в страну зулусов – что, в конце концов, могут сделать европейскому офицеру эти дикари?

Во всех случаях считать зулусов дикарями было ошибкой. Еще за полвека до описываемых событий великий король зулусов Чака объединил их в жестко централизованное государство, черную Спарту, где отсутствие техники и огнестрельного оружия белых людей в его армии компенсировалось прекрасной физической подготовкой его воинов, железной дисциплиной и отсутствием каких-либо дисциплинарных наказаний, кроме смертной казни. Чака действительно искренне удивлялся, как это белые люди могут за незначительные проступки вроде кражи запирать согрешивших в темную комнату, где они не видят неба много-много дней. По его мнению, немедленная казнь была гораздо более мягким наказанием, а наказывать менее жесткой карой за такие прегрешения было бы несправедливо, да и не ясно, какая кара может быть меньше и в то же время не быть посмешищем. Так что страх смерти на действия зулусской армии действительно не влиял – при бегстве смерть от рук своих неминуема, а если сражаться, какие-то шансы всегда остаются, не так ли? Похоже, что начальство принца Лулу, не желающее лишних неприятностей, старалось поменьше задействовать его в опасных местах, но на то и война, чтоб толком не знать, где опасность. Вот скажем. задание, на которого его отправили 1 июня вместе с лейтенантом Кэри и небольшим отрядом, кажется совершенно неопасным – подумаешь, провести рекогносцировку в каком-то зулусском краале, проще только в Лондоне в соседнюю лавочку за молоком сходить, да и нет в этом краале ничего достойного упоминания. И вот же незадача – на обратном пути англичане натыкаются на зулусских воинов, сорок дикарей с какими-то ассегаями, настолько глупых и бестолковых, что даже не бросаются в беспорядочное бегство при виде белых людей, а сами их атакуют. Вроде беда невеликая: англичане все конные, а зулус все-таки бежит немного медленнее, чем лошадь. И тут-то лопается дешевая подпруга б/у, купленная за гроши в лавке старьевщика (если верить приведенной выше истории), а убежать своими ногами от зулусов у европейца шансов не больше, чем от гепарда или страуса. Может быть, выручит револьвер? От кого угодно, но не от сорока зулусов – в револьвере хорошо если семь зарядов, а бояться каких-то огненных палок своим верным импи король Кечвайо строго запретил. Все сходятся на том, что Лулу храбро защищался до последней возможности, но большинство его соратников предпочли унести ноги, кроме двоих, которые то ли расхрабрились, то ли замешкались и погибли вместе с ним. На его теле нашли 31 рану от зулусских ассегаев с лезвиями в ладонь шириной, но смертельным был только один удар, пронзивший глаз и проникший в мозг. Впрочем, даже главу дома Бонапартов нет смысла убивать больше одного раза.

Теоретически даже после этого династия существовала. Перед отплытием в Африку Лулу указал в своем завещании, что в случае его смерти главой дома Бонапартов становится сын его двоюродного дяди, принц Виктор. Тот принял имя Наполеон V и объявил себя претендентом на престол, только это уже мало кому было интересно. Французы постепенно пришли к мысли, что гораздо приятнее сочинять обидные куплеты о президенте, которого они сами же выбрали, чем об императоре, который непонятно откуда и взялся на их головы. Республика крепнет, даже те королевства, в которых не возникло существенной причины гнать королей, параллельно с ними создают все республиканские институты и переносят туда по кусочку все властные функции, оставляя королям сугубо неквалифицированную работу по открытию выставок орхидей и чемпионатов мира по шорт-треку. Единственный вспомнившийся мне случай честной реставрации монархии – это Испания в 1975 году, а там к монархии перешли вовсе не от республики, а от военной диктатуры, где полномочия диктатора были почище монарших, так что все равно понятно, в какую сторону ветер дует. Вот и бонапартисты просто тихо вымерли, и уже сына Наполеона V Луи-Наполеона, дожившего аж до 1997 года, практически никто уже не именовал Наполеоном VI – дураки кончились. Во всезнающем Интернете сейчас можно найти даже Наполеона VIII, но там уж совсем смешно, сплошная историческая реконструкция и все такое. Для императрицы Евгении смысл жизни кончился со смертью сына. Это доказывается даже не тем, что вскоре после гибели сына и она покинула этот мир. Есть вещи и более убедительные – например, то, что она прожила еще более 40 лет и умерла в Мадриде в 1920 году, уже совершенно незаметная всем современникам. Перед смертью она, правда, успела сказать фантастическую глупость, которая все-таки осталась в истории, – что после победы Франции над Германией в Первой мировой войне она может умереть с высоко поднятой головой, примирившись с Францией, которой теперь больше не в чем ее упрекнуть. О том, что сама возможность этой войны создалась войной франко-прусской, которую она раздувала изо всех сил, она не упомянула или не подумала. Впрочем, велик ли спрос с блондинки на десятом десятке лет? В этом возрасте практически все женщины блондинки, причем совершенно чудесного серебряного оттенка…

Вот какие неприятности случаются с мужчинами, которые придают слишком большое значение своей личной жизни вообще и блондинкам в особенности. Не с женщинами соответствующей окраски волос, а с имеющими соответствующую психическую организацию. Мы теперь и сами понимаем, что «блондинка» – это не цвет волос, а, как сейчас принято выражаться, мем, и менталитет блондинки может обнаружиться у женщины с любым цветом волос, да и сама Евгения была очень сомнительной блондинкой. Но теперь надо не забывать, что сетовать на коварных блондинок бесполезно, и вообще они ни в чем не бывают виноваты. Подумайте сами: если, согласно общим положениям легенды о блондинках, они так неразумны, то кто же должен отвечать за последствия их разрушительных идей? Сами блондинки? Так они же даже толком не понимают, чего натворят! Значит, виноваты во всем не блондинки, а запавшие на них мужчины самых разнообразных мастей, отложившие на время общения с блондинками свои мозги в холодное место. Они в подобных ситуациях ведут себя даже не как люди, а просто как бездушные и опасные орудия блондинок, которые слишком хитры, что сами вытворять все, что им хочется. Так что будьте осторожны, берегитесь блондинок любого цвета волос и помните, что самое их страшное свойство – умение мимикрировать! От императрицы Евгении осталось в памяти человечества далеко не только название архипелага, открытого французскими моряками в начале 1850-х годов в Японском море (кстати, самый большой остров архипелага императрицы Евгении – остров Русский, вот как она может оказаться нам близка). И даже не только название крупного астероида, впервые названного не именем мифологического персонажа, а в честь реального человека – нашей героини. Кстати, этот астероид так велик, что у него есть спутник, получивший в честь ее погибшего сына трогательное имя Маленький Принц. Канадские астрономы, открывшие этот спутник, ссылаются на то, что и Лулу, и герой Сент-Экзюпери оба были маленькие, отважные, молодые, оставили свой уютный мир, и оба их путешествия трагически завершились в Африке.

Евгения в трауре. 1880-е гг.

Но главная память о императрице Евгении на нашей планете заключена в ином. Француженки все удивлялись редкому в их стране цвету ее волос – ведь француженки сплошь брюнетки. И вот придворный парикмахер императрицы Гуго предложил знатным дамам эксклюзивную услугу – окраску волос в тот же цвет, что и у императрицы. Спрос на нее был просто бешеный, и вскоре тайна Гуго была раскрыта. Для окрашивания волос он пользовался перекисью водорода, и этот секрет стал всеобщим достоянием. Ничего удивительного, просто блондинка позаботилась о том, чтоб таких, как она, было побольше. Так что с тех давних времен ни одной блондинке верить нельзя – очень велик шанс на то, что она не настоящая. А в наше время возможно и обратное, ибо красок теперь очень много, они все разные и коварной блондинке замаскироваться под брюнетку теперь тоже ничего не стоит. Так что не смотрите на цвет волос вообще – блондинка не масть, а состояние души. И пока вы не научились хорошо читать в чужих душах, не удивляйтесь ничему! Разве что тихо радуйтесь главной слабости роковой соблазнительницы – все-таки она по определению находится на вторых ролях и рано или поздно ее чары ослабнут, а мужчина, ее истинный повелитель, вырвется из-под ее деспотической власти и получит шанс вернуть в свою страну хоть относительный порядок, ведь правильно? Ой ли – ведь роковая соблазнительница может сама и быть истинным повелителем страны, просто у нее хобби такое. Но об этом – следующий рассказ.

Поскольку различия между мужчинами и женщинами все-таки реально существуют, что легко заметить на любом нудистском пляже, если вы случайно и раньше не догадывались, осмелею окончательно и задам совершенно неполиткорректный вопрос: кто сильнее стремится раскачать государственный корабль в своих личных интересах – любовник государыни или любовница государя? Боюсь, что о равенстве тут и речи нет. Эксцентричные и своекорыстные решения успешно диктуют своим возлюбленным их дамы сердца, а если сердечный друг и захочет манипулировать Ее Величеством – так быстро получит по рукам, что и дотянуться, куда пожелал, не успеет. У короля любовь к фаворитке – чаще всего страсть, у королевы привязанность к фавориту – обычно инструмент, полезный, совершенный и контролируемый, который можно и даже нужно направить на государственное благо. Владеют великие государыни этим инструментом в совершенстве, и все было бы просто прекрасно, если бы не одна мелочь – сексуальная привлекательность королевы стареет и умирает существенно быстрей, чем она сама, а признаться в этом себе самой неприятно и страшно. Может ли это по-настоящему сильно испортить биографию? Смотрите сами…

Раньше у нас секса не было – лично по телевизору слышал, так уж повезло, что смотрел именно это шоу Познера и Донахью, так до буквочки и сказали. Насмешило довольно сильно, а удивить не удивило – не только о сексе, очень о многом, что у нас есть, принято было говорить, что его нет. Совершенно понятно, что как только разрешили говорить о том, что секс у нас есть, его оказалось даже слишком много. Иногда даже хотелось, чтобы любимые наши средства массовой дезинформации поговорили о чем-то другом – сколько же можно толочь воду в ступе об одном и том же? Зато уж тогда мы узнали о сексе все, хоть не занимайся им совсем, благо и так все ясно. Оказалось, что дело это непростое, двумя словами не опишешь. Это и инстинкт, причем основной, как Пол Верховен и Шэрон Стоун всем быстро объяснили, и распространеннейшее хобби, и любимое развлечение, и интеллектуальная игра, и оздоровительная процедура, и смертельная опасность, и бизнес с многомиллиардными оборотами, и даже повод симулировать головную боль – всего просто не перечесть. Но чуть ли не на первый план выдвинулось то, что секс – это еще и оружие. Безусловно неконвенциональное, пользование которым считается неблагородным – но, как часто бывает, им пользуются направо и налево, а пострадавшие от него могут жаловаться кому угодно, но понимания не найдут, им еще и скажут: «А ты не зевай!» Оружие обоих полов и всех расплодившихся в последнее время их модификаций, причем в чем-то благородное, – его не применяют напрямую против себе подобных, разве что косвенно, чтоб поразить и взять в плен вожделенную жертву, которую лучшая подруга уже подбила и положила в сумку, чтоб дома спокойно ощипать. Но все-таки главная жертва этого оружия – именно противоположный пол, и если уж мы стали чаще говорить «война полов», то на войне как на войне: противника нужно или уничтожить, или заставить капитулировать, все остальное не в счет. Нельзя говорить, что это оружие только женское – вспомните, например, Жоржа Дюруа, «Милого друга» из романа Мопассана, он смог добыть этим оружием богатые трофеи, да и не он один. Но в нашем мире, хозяевами которого мужчины объявили себя, секс чаще бывает женским оружием, ибо это оружие слабых (вспомните, и «милый друг» был слаб, а добился многого). Из-за этого оружие не становится менее опасным, скорее наоборот. Оно наносит ужасные раны, причем в основном сердечные, и удачное его применение порабощает жертву, а неудачное порой и убивает. Но промах этого оружия может страшно поразить и ту, кто его применяет, сделав ее полностью бессильной и беспомощной. Об одном из величайших мастеров применения такого оружия, захватившей с его помощью царства, но погибшей от неудачной попытки его применить, мы сейчас и поговорим.

О ком пойдет речь – практически уже понятно. Мы всегда представляем ее умопомрачительной красавицей, вспоминая игравших ее в кино Монику Белуччи, Софи Лорен, Вивьен Ли, и, конечно же, в первую очередь – Элизабет Тейлор. Еще более чем за 300 лет до выхода блокбастеров о ней великий Блез Паскаль сказал: «Будь нос Клеопатры короче, изменился бы облик Земли». Похоже, что он считал ее внешность совершенной, а этот самый нос – единственно возможным. Сейчас мы пытаемся представить себе, как она на самом деле выглядела, с помощью так называемого алжирского портрета из Берлинского музея античности и немногочисленных изображений на монетах. Картина получается не ахти: горбатый нос, запавшие глаза, острый подбородок, малорослая, коренастая – кастинга на роль Клеопатры Клеопатра явно бы не прошла. Правда, внешность никогда не бывает только совокупностью анатомических деталей – Плутарх так и говорит, что ее красота не поражала с первого взгляда, но ее обращение с людьми обладало неповторимой прелестью. Современные британские исследователи, пытавшиеся объективно восстановить ее облик, отмечают, что это явно не чистый греко-македонский тип. Более трех веков проживания на египетской земле подмешали в греческую кровь и толику египетской, а что в официальных родословных это не нашло отражения, нас не удивляет – до скучающих цариц в гаремах всех стран всегда находили дорогу придворные слуги, врачи и музыканты, и никакие евнухи не могли этому помешать, да и не всегда хотели. Но по бумагам она была, конечно, чистокровной македонской аристократкой, пра-пра-…(и так 9 раз) – внучкой Птолемея Лагида, великого военачальника Александра Македонского, который после его смерти оттягал себе выгодное владение на самом краю известного тогда мира, увезя туда и саркофаг с телом Александра. Сам Птолемей был, по общему мнению, не только отважным полководцем, но и очень грамотным правителем, аккуратнейшим образом вписал пришлое македонское офицерство в уже существующий египетский политический ландшафт и без труда превратился из басилевса в фараона, не хуже любого Рамсеса или Тутмоса. Разноверие этому нисколько не мешало, ибо при многобожии всегда можно было просто признать, что богов несколько больше, чем учили жрецы на далекой родине. Впрочем, македонцы поступили еще проще: они сочли, что египтяне просто называют Зевса Амоном, Гермеса Анубисом, Тифона Сетом, Аполлона Гором (или Ареса, какая разница?) – в общем, веруют в тех же богов, но толком не знают, как их зовут. За такое убожество македоняне их жалели, но уж никак не ненавидели, и религиозных конфликтов в птолемеевском Египте было немного.

Во всяком случае, так было при первом Птолемее – дальше все стало хуже. Пышные египетские придворные церемонии и громоздкий придворный этикет, создаваемый тысячелетиями, портили Птолемеев как могли, и за триста лет Лагиды совсем уж до мышей доцарствовались. Скажем, отец Клеопатры, Птолемей XII, по официальному прозвищу Неос Дионис, то есть Новый Дионис (тоже не очень лестному, намекающему на участие в неких разнузданных мистериях), в народе уже звался Авлет, то есть Флейтист – ну любил он играть на флейте, но царское ли это дело? Впрочем, другое его прозвище, Нот, то есть Незаконорожденный, было еще хуже, тем паче что было полностью справедливым. Его отец, Птолемей IX, прозванный в народе Лафур, то есть Бараний Горох (вряд ли за что-то хорошее), родил его от любовницы, о которой ничего, кроме ее принадлежности к женскому полу, не известно: ни имени, ни нации, ни религии. Это, кстати, к вопросу о чистоте македонской крови в жилах Клеопатры – блажен, кто верует… Так вот, этот самый Птолемей Авлет воцарился только после того, как со смертью брата Лафура Птолемея X и его сына Птолемея XI законные Птолемеи кончились. Правил Египтом он так замечательно, что вскоре вынужден был отправиться в Рим, умоляя вождей этой тогдашней сверхдержавы вновь водворить его на престол, потому что если бы он просто вернулся, занявшая свободный престол родня его бы убила в мгновение ока. Для того чтоб римляне его не покинули, он придумал очень остроумное средство – занял у римских банкиров такие гигантские суммы, что потеря им надежд на царство привела бы в расстройство все римские финансы. В итоге римляне просто для того, чтоб отобрать хоть часть неосторожно одолженных сумм, вернули ему царство. Воссев на престол, он первым делом приказал отрубить голову собственной дочке, которая правила в его отсутствие, а финансы страны передал в управление своему главному кредитору-римлянину, чтоб тот собирал сам свои денежки по собственному усмотрению, а уж Египту оставалось, что мимо пальцев проскользнет. Как его за это все египтяне любили, можете себе представить. Чтоб задобрить свой народ и сделать ему хоть что-то хорошее, он мог предпринять только одно – не очень засиживаться на престоле. Так он и поступил, прожив с момента своего возвращения в Египет не более четырех лет. Престол он завещал своим сыну и дочери. Девочке к этому времени исполнилось примерно восемнадцать лет, а мальчику – только десять. Тем не менее, чтоб упрочить этот союз, их предварительно поженили, у фараонов вообще было так принято – все прочие варианты брака считались мезальянсом, союзом с неровней, а кто может быть ровней фараону, кроме его сестры или брата? Никто, разве что сам бог Ра или, на худой конец, Амон или Птах, но боги что-то упорно к дочерям фараонов не сватались, так что устраивались как могли. Мальчика звали, естественно, Птолемеем, никаких других имен фараонам династии Лагидов не полагалось. А имя девочки было тоже обычным в этой семье – настолько затертым, что на престоле ее называли Клеопатрой Седьмой. Но это была та самая Клеопатра, единственная, которую мы как-то знаем, и поэтому в нашей литературе ей, честно говоря, и номера не полагается. Сказано просто Клеопатра – значит, она самая и есть, а если Клеопатра, да не та, – вот это как раз извольте оговорить специально.

Теперь можно поговорить и о самой Клеопатре – с условиями ее прихода к власти вроде все ясно. Как бы мы ни ругали ее папочку (сами видите, есть за что), свои родительские обязанности по отношению к дочке он выполнил отменно – образование ей дали просто блестящее. Скорее всего, в этом есть и ее заслуга, царскую дочку насильно не очень-то и поучишь, а тут сразу видно, что училась девочка охотно и с удовольствием. В первую очередь следует отметить ее прекрасное знание языков, позволяющее назвать ее настоящим полиглотом. Египетский и греческий – это само собой, без этих двух языков житель Александрии просто считался убогим придурком, и если царственным особам это не говорили в глаза, то уж точно именно это думали. Но Клеопатра, помимо этой обязательной программы, уверенно владела эфиопским, арабским, сирийским, мидийским, парфянским языками, прекрасно знала иврит, и даже с троглодитами, согласно Плутарху, говорила по-троглодитски (даже интересно, по-каковски это). Но подобными мелочами ее образование не ограничивалось. Она владела искусством, очень желанным для всех женщин, но слишком хлопотным для большинства цариц, – родившейся в ее родном Египте химией. Во всяком случае, в той ее части, которая касается изготовления косметики, для нее не было тайн. Ей приписывают и не дошедший до нас трактат о лечебной косметике, и даже алхимическое сочинение «Хризопея Клеопатры», где она якобы учит, как изготавливать золото. Почти наверняка это средневековая подделка, так же как расплодившиеся сегодня в Сети «Крем Клеопатры», «Макияж Клеопатры» и прочие подобные рецепты – подделка современная, как теперь модно выражаться, «легенда брэнда», но чаще всего это брэнд сивой кобылы, да еще и в безлунную ночь.

Клеопатра

Тем не менее стоит отметить, что такие легенды редко произрастают на пустом месте – основа для них явно была, и образованность Клеопатры по меркам тогдашнего времени вполне можно было назвать уникальной. Думаю, что прочие знания, необходимые в том времени и крае принцессе, у нее тоже были на высоте – от выдающегося красноречия, которое, кстати, отмечает тот же Плутарх, до владения оружием в той мере, в которой это было прилично женщине. Кстати об оружии: речь и о той его разновидности, о которой мы говорили с самого начала? Не сомневайтесь, да еще как – любила она это дело, и случая совершенствоваться в нем не упускала, особенно с учетом того, что тогда это вовсе не считалось неприличным, а для знатного человека было просто в порядке вещей. В ту эпоху состоятельные люди вообще не знали модных в наше время проблем – достаточно было купить раба подходящего возраста и пола, отдать ему соответствующее приказание, и все решалось само собой. Если же раб приказание не исполнял либо исполнял недостаточно хорошо, с ним поступали, как с пылесосом – приказывали надсмотрщикам его починить, а если не получалось, выбрасывали его на помойку и покупали новый экземпляр. Конечно, когда подобные забавы имели демографические последствия, это во всяком случае не приветствовалось, но Клеопатра, как уже было отмечено, в химии разбиралась прекрасно и секреты древней контрацепции явно не были для нее тайной. Есть еще одна отрасль химии, которую она явно хорошо знала, – токсикология, но об этом поговорим немного позже. Пока разве что отметим, что в 14 лет она практически непременно должна была познакомиться с прибывшим из Рима офицером с особыми поручениями к ее отцу – это и был Марк Антоний. Да, тот самый. Похоже, что он тогда не обратил на нее ни малейшего внимания – подростки мало его интересовали. В обратном лично я не уверен.

Собственно говоря, Клеопатре приписывали даже большее, чем содержание гарема. Лично меня, например, всегда интересовало, являются ли «Египетские ночи» Пушкина просто полетом фантазии или под этим есть какая-то историческая основа? Оказывается, основа есть. Римский историк IV века Секст Аврелий Виктор, крупный чиновник, одно время даже префект Рима, в своих трудах писал: «Она была так развратна, что часто проституировала, и обладала такой красотой, что многие мужчины своей смертью платили за обладание ею в течение одной ночи».

Для Пушкина, который его труды точно читал, намека оказалось достаточно. Но можно ли верить сановному историку? Клеопатру, как явного врага основателя римской империи Октавиана, имперские историки явно оценивали резко отрицательно, все недостоверные слухи о ее злодействах с удовольствием повторяли, не стараясь их проверить, а при случае и сами выдумывали. Скажем, разговоры о том, что Клеопатра проституировала, сразу вызывают вопрос – ей что, денег не хватало? Что-то не похоже: в отличие от своего бестолкового папаши, она у римлян денег не занимала, а вот что сама давала взаймы – случалось. Да и найти заметное число желающих лишиться головы за ночь с Клеопатрой представляется мне невозможным – мужчины, конечно, с удовольствием теряют голову от любви, но только фигурально, а не на самом деле. Так что писания римского историка, скорее всего, типичная пропаганда – ее ухватки не сильно изменились за какие-то две тысячи лет. И без этого экстрима Клеопатре было где и как познакомиться с сексом во всех тонкостях, а ее одаренность и прилежание в любых видах учебы у нас сомнений не вызывает.

Сама Клеопатра, быть может, и ужилась бы нормально со своим братом-мужем, не перегружая его требованиями об исполнении супружеских и государственных обязанностей, до которых он явно не дорос. Но египетских царедворцев гораздо больше устраивал государь-мальчишка, не способный им возразить, чем способная и волевая девушка, которая явно была намерена принимать собственные решения, а не механически санкционировать указы руководителя правительства евнуха Потина и военачальника Ахилла, которые всем командовали как умели. А с качеством их решений явно были проблемы, которые ярко проявились, когда побежденный в борьбе за власть в Риме Цезарем Помпей явился на кораблях к берегам Александрии и попросил убежища. Казалось бы, что есть только два варианта ответа Помпею на его просьбу – согласие или отказ. Но политики Египта, взращенные на трехтысячелетнем опыте придворных интриг, предпочли третий вариант – ответить согласием, заманить и убить. Они решили, что с мнением Помпея можно уже не считаться, а Цезарю это не может не понравиться, потому что нет Помпея – нет проблемы. Так в итоге и сделали – сделали вид, что встречают с почетом, заманили в пышно украшенную лодку, там закололи, потом отрезали голову и поднесли, кретины, Цезарю в качестве маленького приятного сюрприза.

Они были сильно удивлены, когда Цезарь, вместо того, чтобы обрадоваться, огорчился и крайне разгневался. Он вообще не терпел репрессий, до последней возможности избегал казней своих политических противников, а с Помпеем был в родстве (через вторую жену), долгое время был его союзником по триумвирату… Да и не его был это стиль – месть. Он на этом и Помпея обыграл: когда во время их конфликта Помпей громко объявил, что каждый, который не за него, – его враг, Цезарь немедленно ответил, что каждый, кто не против него, – его друг, с понятными результатами. Так что в неискренности его заподозрить трудно: он покинул египтян в гневе, а полученной от них голове Помпея устроил достойные похороны. Египтян это явно не обрадовало, потому что войска Цезаря были большой силой, и если начнут разбираться, кто старше – Клеопатра или ее брат-супруг, мнение Цезаря может очень сильно повлиять на решение. Пока что они просто попытались отрезать Клеопатру от Цезаря, ведя переговоры только от лица ее супруга Птолемея XIII, как будто и нет такого человека – Клеопатры и отношения к египетским делам она никакого не имеет.

Для Клеопатры такое положение смерти подобно, и она решает завязать с Цезарем контакты любой ценой. Тщательно перебирая все то, что может ей помочь, она, конечно же, вспоминает и о том самом оружии, о котором мы с вами говорим. Она продумывает все, вплоть до обстоятельств своего появления перед Цезарем – это должно быть ярко и вызывать легкий шок, причем такой, чтоб потом вспоминалось с удовольствием. Не стоило бы забывать и о том, что Потин и Ахилл сделали бы все возможное, чтоб Клеопатра не добралась до Цезаря, а еще лучше – чтоб ее по дороге утащили какие-нибудь хищные звери. Клеопатра нашла необыкновенно изящное решение. Ее верный приближенный Аполлодор, человек немалой физической силы, сумел проникнуть к Цезарю под видом дворцового служителя, с мешком для постели на плече. У нас такие мешки не в моде, и надо долго объяснять, что это такое, поэтому и в пьесе Шоу «Цезарь и Клеопатра», да и в знаменитом фильме вместо мешка для постели он приносит на плече ковер, в который и завернута наша героиня. Не обратить внимания на человека, прибывшего к тебе подобным путем, просто физически невозможно, особенно для Цезаря, о любовных похождениях которого можно написать несколько толстых томов. Кстати, речь в этих томах шла бы не только о женщинах – Цезарь, как большинство античных мужчин, был бисексуал и ничего плохого в этом не видел, в те времена это было общепринято и даже относительно респектабельно. Но женщины его явно устраивали больше, а такая яркая, красноречивая, эффектная, умная женщина, как Клеопатра (да еще и царица, не стоит об этом забывать), сразу вызвала у него не только любопытство, но и вожделение. Думаю, что и Клеопатра, не забывая обольщать, сама была покорена Цезарем, причем, поверьте, не только в политическом смысле. Да, немолод и лыс, на тридцать один год старше двадцатидвухлетней Клеопатры, но ведь умница, великий политик, один из образованнейших людей своего времени, верховный жрец, гениальный полководец, талантливый писатель, проза которого воспринимается нами и сейчас, через две тысячи лет после создания, да еще и владыка большей части тогдашнего цивилизованного мира, – вам этого мало? Взаимный интерес возник мгновенно и уже не прекращался никогда. Удивительного тут мало – найти мужчину, сравнимого по достоинствам с такой яркой личностью, как Клеопатра, не может быть легко. И уж если такой нашелся, надо вцепиться в него зубами и держать что есть сил. Сохранилась латинская пословица «Aut Caesar, aut nihil» – «Или Цезарь, или никто», уж не из Египта ли она родом?

Конечно, такая симпатия не могла обойтись и без политических последствий. Цезарь объявил Потину и Ахиллу, что супруги-цари должны править вместе. Их это, разумеется, категорически не устраивало, и они попытались избавиться от римской опеки, подняв восстание. Их шансы были вполне реальны, огромное численное превосходство было на их стороне. Но Цезарь со своим немногочисленным войском сражался так, как в те времена умеет только он, и даже лучше, чем раньше, потому что боролся еще и за права любимой женщины. В те времена непрерывных измен и предательств античный историк счел необходимым указать в своем труде, что Клеопатра сохраняла верность Цезарю и всегда оставалась в его ставке. Вы, наверное, удивленно спросите, как же могло быть иначе. Ответить нетрудно – достаточно напомнить о смерти Помпея. Но тут политический союз был подкреплен еще и любовью, а в этом состоянии и обычный человек умудряется прыгнуть выше головы, а что мог влюбленный Цезарь, его противники скоро узнали. Война шла тяжело, Цезарь не раз рисковал жизнью. Однажды его окружили около знаменитого маяка Фарос, он бросился в воду, греб одной рукой, держа в другой свои записи, и с трудом выплыл. В одном из сражений этой незнаменитой, но опасной войны, кстати, сгорела и немалая часть великой Александрийской библиотеки, так что на долю халифа, окончательно ее уничтожившего, остались жалкие крохи. Но сомнений в исходе войны быть не могло. Враги Цезаря и Клеопатры были разбиты, Потин и Ахилл казнены, а ее несчастный братик, он же муженек, во время последнего сражения оказался в перевернувшейся лодке и в итоге так и не выплыл. Его мне жальче, чем его придворных, – бедному ребенку не было и четырнадцати лет, но политика с возрастом считается только тогда, когда ей это выгодно. Некоторые считают, что эта война была опасной и бесславной для Цезаря из-за страсти к Клеопатре – это мнение цитирует Плутарх. Но история помнит, за кем осталась победа.

Роман Цезаря и Клеопатры цветет и пахнет – они вместе путешествуют по Нилу, поражая всех роскошью. Забота Цезаря о любимой женщине доходит до того, что он устраивает ее личное счастье – заключает ее брак с очередным братиком, еще младше ее покойного мужа. Почему бы нет, если в Египте это принято – их личным отношениям новый муж совершенно не мешает, да и как бы он мог? А этот брак символизирует то, что Цезарь не хочет аннексировать Египет и отобрать у Клеопатры ее царство. Этого она уже добилась, но ей явно мало. Она хочет стать законной женой Цезаря и вместе с ним царствовать на Западе и Востоке известного ей мира, даже зондирует у Цезаря почву, пытаясь выяснить, как он отнесется к этой идее, и, судя по всему, не получает четкого отказа. А это значит, что попытки можно и продолжить. Клеопатра не теряет надежд и тогда, когда Цезарь ее покидает и возвращается в Рим. Она знает, что тот опасно ранен ее самым могущественным оружием, и может найти временное исцеление только тогда, когда ее увидит.

Времени она не теряет – вскоре после отъезда Цезаря у нее рождается сын. Имя ему дают понятно какое – Птолемей, они по-другому детей фараонов называть не умеют, но практически все чуть ли не с рождения называют его Цезарион. Для нас звучание этого имени торжественно и красиво, в нем чудится уважение, немного переходящее в подхалимаж. Но на самом деле ничего подобного – это беззлобная, но ехидная кличка, данная александрийской уличной шпаной, и точнее всего это имя можно перевести словом «Цезаренок». По тогдашним египетским меркам в этом нет ничего особо обидного, сплошной респект и уважуха, даже некоторая гордость простого египтянина за то, что их царица родила сына от такого великого царя (то, что из имени Цезарь слово «царь» возникнет только через тысячу лет, они знать не могли, но явно как-то чувствовали). Какого-то особого клейма незаконности на ребенке не было – не только многоженство, но и многомужество тогда ничего формально не нарушало. Но Клеопатра, как все женщины, хотела штампа в паспорте или в том, что было вместо паспорта у египетских цариц, и поэтому при первой возможности она отправилась в Рим с официальным визитом. Сына она, конечно, прихватила с собой, да и мужа тоже – ведь пропадет ребенок без присмотра. Ее цель – официально стать супругой властелина Рима и добиться признания Цезариона законным наследником Цезаря. Оружие, которым она может попытаться добиться победы в этом сражении, у нее, как видите, есть и действенности не утратило.

Убийство Цезаря. Карл Теодор фон Пилоти. 1865 г.

Цезарь явно поражен этим оружием, причем прямо в мозг. Он размещает Клеопатру на собственной роскошной вилле, где она устраивает пышные приемы, на которые рвутся со всех ног римские подхалимы, решившие попробовать влиять на ту, кто влияет на Цезаря. Цезарь даже дает не слишком разумное распоряжение поместить позолоченную статую Клеопатры у алтаря Венеры Прародительницы – кстати, именно Венера считалась предком рода Юлиев, к которому Цезарь принадлежал. Все это вызвало тяжелые и опасные подозрения у римских республиканцев, которые и без этого подозревали его в намерении захватить царскую власть. Оснований для этих подозрений и так хватало – власть Цезаря от царской ничем, кроме названия, не отличалась, хотя Цезарь ревностно соблюдал старый республиканский декорум и демонстративно, прямо в цирке, на глазах у десятков тысяч римлян, категорически отверг поднесенную ему Марком Антонием царскую диадему, на самом деле никаких новых полномочий ему не дающую. Добавление к этому фону упорных слухов о том, что Цезарь, уже имеющий жену-римлянку, женится еще и на Клеопатре, перенесет столицу в Александрию, официально признает Цезариона и назначит его своим наследником, совершенно не улучшало положения самого Цезаря. Тем паче было вполне вероятно, что он уже признал Цезариона своим сыном в завещании, которое, как было тогда положено у римлян, хранилось в храме Весты. Не только Клеопатра, но и масса народа с удовольствием поглядели бы на этот документ хоть бы одним глазком, но тогда это было практически невозможно (станет возможно очень скоро, но об этом позже). А пока что Цезарь с величайшей почтительностью обходился с Клеопатрой, выполнял все ее мелкие капризы, а разговор о более крупных ее пожеланиях откладывал на потом.

«Потом» часто означает «никогда» – настали роковые мартовские иды, и Цезарь был убит. В его завещании ни словечка о Цезарионе не оказалось. Клеопатра делает единственно возможное – буквально через две недели после смерти Цезаря бежит к себе в Египет, свое законное владение, чтоб сохранить хотя бы то, что уже имела. Но от Рима в те времена было довольно трудно куда-то убежать. Вся Римская империя и зависимые от нее земли (то есть и Египет) становятся ареной борьбы между убийцами Цезаря Брутом и Кассием, с одной стороны, и продолжателями его дела Октавианом и Марком Антонием – с другой. Восток становится базой Брута и Кассия, и Клеопатре, вне зависимости от ее чувств (убийцам Цезаря она вряд ли симпатизировала), приходится делать им уступки. Ее наместник на Кипре Серапион оказал Кассию немалую добровольную помощь своими кораблями и денежным займом, причем совершенно ясно, что Клеопатра знала об этом и ничего ему не запретила. Вариантов у нее, конечно, не было – если бы она попробовала отказать, добровольная помощь превратилась бы в принудительную, да и до Египта могли бы добраться, а сил для сопротивления у Клеопатры не было. Так что она занялась более насущными делами – скажем, ее очередной муж вдруг заболел и быстро отправился к праотцам. Иосиф Флавий напрямую обвиняет Клеопатру в его убийстве, говоря, что как формальный соправитель Цезарион ее гораздо больше устраивал, и поэтому она хладнокровно убрала помеху с его пути, не задумываясь о родственных чувствах. Иосиф Флавий, конечно, слишком пристрастный историк, чтоб безоговорочно ему поверить, но он жил на 2000 лет ближе к описываемым событиям, чем мы, так что задуматься и над его точкой зрения стоит.

Сильно Клеопатру и не обвинишь, и предательством великой любви не попрекнешь: с республиканцами жить – по-республикански выть. Но в гражданской войне устойчивости не сыщешь: служил одним, а победили другие – и ты уже изменник и враг, даже если ничего плохого и не делал, особенно если у тебя есть что конфисковать. Антоний и Октавиан разбивают республиканцев у Филипп, Брут и Кассий гибнут, и тут же Клеопатра становится подозрительной личностью, поддерживавшей врагов государства. Посланник Антония Квинт Деллий прибывает в Египет и требует от Клеопатры явиться пред ясны очи самого Антония в Киликию и дать отчет в своих действиях. Поскольку Египет богат и деньгами, и хлебом, даже в случае оправдания этот отчет может обойтись Клеопатре слишком дорого. В случае обвинения – еще дороже, минимум во все, что ей принадлежит, возможно, с жизнью в придачу. Попытка сопротивления явно кончится плохо, воинских сил для этого у Египта нет. У царицы остается одно-единственное оружие – да, то самое. Это ее единственный шанс, и она попытается использовать его до конца.

Марк Антоний

Победа в битве невозможна без хорошей разведки. Клеопатра заранее выясняет, что Антоний тщеславен, безвкусен, хамоват, падок на варварскую роскошь, обожает грубые шутки за гранью фола, легковерен, эмоционален и влюбчив – в общем, несколько сходного с ним по характеру Помпея великий историк Моммзен назвал драгунским вахмистром (наверное, потому, что не знал, что такое советский прапорщик). С учетом этого она и готовит свое первое появление перед ним – на галере с вызолоченной кормой, посеребренными веслами и пурпурными парусами, в наряде Афродиты (это не полное отсутствие одежды, в храмах были и одетые статуи богини любви), рядом стояли с опахалами мальчики, переодетые эросами, а управляли кораблем ее служанки в одеяниях нимф. В общем, если она чем-то и рисковала, то разве тем, что на Антония от удивления нападет безостановочная икота и ее казнят за наведение порчи на триумвира, но поскольку этого не произошло, успех был полным и окончательным. Антоний был сражен наповал, все слова Клеопатры принимал за чистую монету – в том числе и о том, что ее наместник помогал республиканцам без ее ведома, а она сама послала свои корабли на помощь Антонию, но из-за противных ветров они не сумели добраться вовремя. В общем, отношения Антония и Клеопатры изменились практически мгновенно: до переговоров – строгий властитель и подозрительная подданная, после – друзья, союзники и любовники (думаю, что с последним Антоний и до конца переговоров ждать не стал). В качестве первого мелкого одолжения Антоний велел быстренько прирезать сестру Клеопатры Арсиною, когда-то пытавшуюся оттягать у нее власть. Клеопатра была в восторге – ее церемониальное имя Филопатор означают только «любящая отца», о братьях и сестрах там ни слова.

Клеопатра

Парочка, не разжимая объятий, отправляется в Александрию и начинает гудеть и зажигать с такой интенсивностью, что даже сами не лишенные вкуса к простым развлечениям александрийцы с удивлением почесывают затылки. Чтоб доставить Антонию побольше удовольствия, Клеопатра пила как лошадь, вовсю материлась, распевала похабные песни, скандалила с Антонием по пустякам и даже била его, будучи уверенной, что в полную силу он ей не ответит – он ведь мог убить ее щелчком и раз не убил даже в пьяном виде, значит, очень этого не хотел. Для пущего веселья они переодевались простолюдинами и шлялись по сомнительным кварталам Александрии, затевали скандалы и потасовки, причем дрались всерьез, так, что Антония несколько раз избили до потери сознания, да и Клеопатре под горячую руку неоднократно чувствительно настучали, но не искалечили и не убили ни его, ни ее – к счастью или нет, не мне судить. Некоторые их выходки вообще вписываются в стилистику самых дурацких современных телепрограмм – скажем, история с крайне удачливым ужением рыбы, когда Антонию, закидывающему удочку на глазах у Клеопатры, специально обученные ныряльщики насаживали на крючок одну рыбку другой лучше. Клеопатра разгадала фокус, и уже ее ныряльщик насадил Антонию на крючок вяленую рыбу, выставив его на посмешище. Чуть лучше знаменитая история с тем, как Клеопатра поспорила с Антонием, что съест за ужином продуктов на десять миллионов сестерциев, а когда настало время доказать это, вынула из уха серьгу с редчайшей жемчужиной, растворила ее в вине и выпила. Преимущество этой истории в том, что она заведомо нереальна – жемчужина растворится разве что в крепком уксусе, который пить невозможно, да и то за несколько часов. Кому не жалко, можете проверить – выращенный жемчуг стоит не дорого, а химически он такой же, как и жемчужина Клеопатры. Но их любовь все эти выходки только укрепляли, да еще и обходились вроде бы без человеческих жертв, что было радостно, хотя и удивительно.

Такая идиллия не могла слишком долго продолжаться. Ухудшились дела в Парфии, в Иудее, в самой Италии начались столкновения между сторонниками Октавиана и Фульвии, супруги Антония, – Плутарх считает, что их спровоцировала сама Фульвия, чтоб заставить мужа вернуться из Египта. Три года Антоний политиканствует и воюет как может. Кстати, Фульвия вскоре умерла, и он немедленно женился на Октавии, сестре Октавиана. Не заставили себя ждать и дети Антония – но не от законной жены Октавии, а от Клеопатры, причем сразу двое, близнецы, мальчик и девочка, с громкими именами Александр Гелиос и Клеопатра Селена – то есть Александр Солнце и Клеопатра Луна, не больше и не меньше. Антоний, конечно же, нашел в итоге возможность увидеться с детьми, вернуться к Клеопатре от Октавии – похоже, к Октавии он тоже привязан, но Клеопатру бросить уже не может. Договор с Октавианом пока что продлевается, но при таком отношении к его сестре, хоть и сводной, ясно, что это не закончится добром. Он терпит жестокое поражение в Парфии, причем роль Клеопатры в этой войне велика – она активно подталкивает на нее Антония, рассчитывая на территориальные приобретения для Египта. После поражения он возвращается в Александрию, и вскоре у Клеопатры рождается третий ребенок от него – Птолемей Филадельф.

Участвовать в римской политике Антонию все трудней – когда Октавия собрала для его армии достаточно много военного снаряжения, Антоний собирается ехать к ней, но Клеопатра плачет, отказывается есть и делает вид, что готова к самоубийству. Так что у Октавии Антоний не задержался. Он вернулся к Клеопатре и уже не расставался с ней никогда. Более того, он пошел на то, на что до конца не соглашался Цезарь: развелся с Октавией, официально женился на Клеопатре, признал Цезариона царем Египта, подарил большие территории собственным детям. Все это воспринималось как грабеж завоеванного Римом имущества в личных целях. Чтоб разоблачить Антония, Октавиан поступает с ним так, как с Цезарем поступить не посмели, – извлекает из храма Весты его завещание и широко распространяет списки с него, чтобы все видели и знали. Особую ярость римлян вызывает требование Антония, даже если он умрет в Риме, непременно похоронить его в Египте, у Клеопатры – скажем так, этот пункт многие римляне готовы выполнить немедленно. Октавиан добился своего – при полной поддержке римлян он объявляет Клеопатре войну, даже не тратясь на отдельное объявление войны Антонию. Так он показывает, что римлянином его уже не считает. Скажем прямо – он взялся за дело жестко и решительно. Может быть, не Антония надо было привораживать? Но как угадать такое?

Сражение при Акциуме. Лоренцо Кастро. 1672 г.

Военные перспективы кажутся Клеопатре достаточно радужными – ее с Антонием армия гораздо больше, корабли их флота тяжелее, Антония все знают как удачливого полководца, а Октавиан военными талантами явно не отличается. Но у Октавиана есть талантливый и верный ему сподвижник – Марк Випсаний Агриппа. Его роль в становлении империи Октавиана еще не оценена по-настоящему. Именно он командует флотом Октавиана в главном сражении этой войны – битве при Акциуме. На кораблях Агриппы – грозное войско, испытанные ветераны, а команды флота Антония доукомплектовывали на ходу, причем кем попало. Но Клеопатра ожидает победы – сама она в любовном сражении с Антонием победила целиком и полностью, добилась безоговорочной капитуляции, ее главное оружие не встречает сопротивления. Она решает, что и с прочим, менее сложным оружием управится без труда и лично принимает командование 60 египетскими кораблями, чтоб после победы иметь большие права требовать свою долю добычи. Тут-то она и промахивается – у другого оружия другие законы. В разгар битвы, когда ее исход еще неясен, но, во всяком случае, для паники нет оснований, она вдруг решает, что все пропало. Почему – совершенно непонятно. Может быть, это фатальная ошибка в оценке того, что она знает недостаточно глубоко, может быть, просто нервный срыв, но факты налицо. Египетские корабли бросаются в бегство, Антоний пускается за Клеопатрой в погоню с ничтожным количеством кораблей, прочий его флот, деморализованный бегством командующих, сражается все более вяло и вскоре сдается или гибнет. Морское поражение подталкивает к капитуляции и сухопутную армию Антония и Клеопатры. Война проиграна, никаких шансов нет. Антоний и Клеопатра больше не могут сопротивляться.

Вернувшись вместе в Александрию, они уже практически не борются, не собирают войска, а только готовятся умирать. «Союз неподражаемых», который составляли их друзья по беспутным проделкам, распускается, и вместо него создается «Союз смертников» для тех, кто высказывает намерение умереть вместе с ними. Похоже, что они решили попробовать умереть от пьянства и обжорства – во всяком случае, около десяти месяцев, пока войска Октавиана не приблизились к Александрии, они занимаются этим с крайним усердием. Но смерти нет, только голова с похмелья болит, а вражеское силы все ближе. Они пытаются договориться о капитуляции на почетных условиях, чтоб Клеопатре оставили власть над Египтом, а Антонию разрешили уйти в частную жизнь. Антонию Октавиан ответил категорическим отказом – видно, слишком многое накопилось, а Клеопатре тайно сообщил, что если она убьет или выдаст Антония, ей можно будет многое простить. Клеопатра не принимает этого предложения, но и не отвечает отказом. Очень похоже на то, что на Антония она уже не рассчитывает – Цезаря она, скорее всего, действительно любила, а Антония только дрессировала.

Антоний пытается дать сражение, но его войска разбегаются и переходят на сторону победителя. Клеопатра пытается спасти что можно, посылает сына Цезариона с охраной и сокровищами аж в Индию, велит перетащить несколько своих кораблей волоком из Средиземного моря в Красное, чтоб бежать на них. Но ей не везет – Цезариона уговаривает вернуться его воспитатель, обещая, что Октавиан оставит ему Египет, а корабли сжигает какое-то арабское племя, увидевшее в них только повод для грабежа. Вся деятельность Антония сводится к тому, что он пьет без просыпу. И вот тут Клеопатра совершает странный поступок: посылает к Антонию гонцов с сообщением, что она покончила жизнь самоубийством. Возможно, она рассчитывает, что он поступит так же и она сможет донести Октавиану, что дело сделано? Во всяком случае, все идет по этому сценарию – обезумевший от горя Антоний бросается на меч. И тут сдают нервы у Клеопатры – ведь используемое ею оружие обоюдоострое, и тот, кто сражает им другого, может оказаться сраженным тем же ударом. Она умоляет доставить ей Антония, живого или мертвого, а его рана, хоть и смертельна, убивает его не сразу. Весть о том, что Клеопатра жива, придает ему силы, он сам каким-то чудом направляется к ней, хотя, скорей всего, уже с посторонней помощью. Они успевают попрощаться, и он умирает у нее на руках. Таково традиционное описание смерти Антония – ничего другого до нас не дошло. Но вот все думается: а что было бы, если бы Клеопатра просто приказала доставить к себе мертвого Антония, чтоб торговаться с Октавианом, уверяя, что его приказание выполнено? Что бы рассказывала о его смерти сама Клеопатра? Может быть, именно то, что вы сейчас услышали? Правда, она должна была бы сообщить Октавиану иную версию. Но кто вообще узнает, о чем они говорили, когда речь шла о такой тайне?

Смерть Клеопатры. Жан Андре Риксьен. 1874 г.

Клеопатра возвращается во дворец и на похоронах Антония идет, как «трагическая и жалкая тень» (так ее описал современник) во главе похоронной процессии. Октавиан входит в город, и она без сопротивления сдается ему. Во всяком случае, без сопротивления традиционными средствами – свое самое опасное оружие она еще пытается применить, на него вся надежда. Она с надеждой ждет, будет ли ей предоставлен последний шанс, и тут судьба на ее стороне – Октавиан лично ее посещает. Клеопатра встречает его полностью готовая к этой последней битве, обаятельная и прекрасная, как всегда. Или уже не как всегда – тридцать восемь лет, четверо детей, с матчастью уже проблемы, а это уменьшает силу любого оружия. Особенно с учетом конкретного противника, человека холодного, расчетливого и рассудочного, который пытается в политике вообще обойтись без каких-то чувств и эмоций. Октавиан вежлив и обходителен, он поднимает царицу, отводит ее на ложе, но всего лишь садится рядом, в изголовье – не более того. Он успокаивает ее, говорит, что проявит к ней всю возможную в данных обстоятельствах милость. Что он считает возможным – не говорит, хотя Клеопатра начинает надеяться. Но влюбленный в нее римский офицер Корнелий Долабелла (влюблялись в Клеопатру быстро, просто Октавиан был человек особенный) сообщил ей правду – через три дня ее отправят в Рим, чтоб во время триумфа Октавиана она прошла в цепях. У нее не остается выбора. Вскоре Октавиан получает от нее письмо с жалобами на его жестокое решение и просьбой похоронить ее рядом с Антонием. А Клеопатру находят в ее опочивальне мертвой, рядом лежат две мертвые служанки из самых близких. На ее теле обнаружили следы от легкого укуса, а незадолго до ее смерти ей принесли корзину инжира – большинство считают, что именно в этой корзине скрывалась ядовитая змея, скорее всего коралловый аспид, которым Клеопатра и воспользовалась. Кто же тогда убил служанок – змея вряд ли прикончила бы троих? Некоторые говорят, что яд она держала в полой головной шпильке. Может быть, змея досталась Клеопатре, а шпилька – служанкам? Какая, в сущности, разница? Все равно на картинах и в кино будут изображать именно змею – это гораздо красивее. Так что все, что осталось Октавиану для триумфа, – это позолоченная кукла, изображающая Клеопатру, которую и проволокли за его колесницей. С детьми Клеопатры Октавиан обошелся по-разному. Цезариона, родного сына его дяди, двоюродного брата, он велел казнить, пощадить не захотел или не смог – он был готовым знаменем любого восстания против Октавиана, причем уж точно не с меньшими правами, чем сам Октавиан. А детей Клеопатры от Антония он отвез к своей сестре, вдове Антония, и та их воспитала – ведь это были ее пасынки и падчерица. Дочка потом вышла замуж за мавританского царя, сыновья вроде бы умерли в ранней юности – сведений о них не сохранилось.

Смерть Клеопатры. Дюла Бенцур. 1911 г.

Саму Клеопатру Октавиан велел похоронить в ее гробнице и велел достроить ее за свой счет. Вот и все.

Вот такое это грозное оружие – секс. Выставляет не особо привлекательных дамочек суперзвездами, лишает критичности и разума могущественных людей, прославленных на весь мир, заставляет их забыть о своих прежних привязанностях, долге перед отечеством и личных обязательствах, искажает их зрение, делает избирательной память, склоняет к невероятной и ничем не оправданной щедрости, затуманивает разум, заставляет унижаться, опрощаться и срываться с тормозов по мановению мизинчика умело владеющего этим оружием воина. Добыть им можно очень многое, вплоть до царской власти, а уж о власти над конкретным человеком даже говорить не стоит – это проще простого. Самое его страшное свойство в том, что тот, против которого это оружие применяют, иногда даже не понимает этого – ему кажется, что все хорошо, даже прекрасно, а о том, что он стал орудием в чужих руках, он и представления не имеет. Правда, есть у него и недостатки – в первую очередь то, что это оружие для сражения один на один, массовое его применение резко уменьшает его опасность. Плохо и то, что почти невозможно предсказать, когда оно вдруг затупится и утратит силу. Вот Клеопатра не смогла заметить этого момента, и все ее прежние успехи пошли прахом. Почему это так? Может быть потому, что это на самом деле и не оружие вообще? Просто не все об этом знают… Но все равно оно есть. И именно благодаря ему страшная это сила – роковые женщины! Захотят они повернуть целую державу на опасный путь – и вроде не сыскать никакого спасения, разве нет? Ой ли – иногда можно что-то сделать: если власть попавшего под их чары не безгранична, если он не волен в любом своем безумстве, ему могут помочь одуматься. Но об этом – следующий рассказ.

Никаких сомнений нет: Англия в годы Второй мировой была одной из ведущих держав антигитлеровской коалиции. Она придерживалась такой позиции всегда, даже в тяжелые дни второй половины 1942 года, когда единственным кусочком земли материковой Европы, сражающимся против Гитлера, был принадлежащий ей Гибралтар, все шесть с половиной его квадратных километров. Все слои английского общества в поддержке этой позиции были едины, и даже представить себе, что возможен переход Британской империи на другую сторону, смешно и нелепо. Правильно? Давайте поглядим на предшествующие войне события чуть более пристально…

Эта история, конечно, в наши учебники не попала, но в новейшие времена о ней говорили и писали довольно много. Но вот видят ее обычно как-то слюняво-романтически – в духе известной песни, которая, спасибо Алле Пугачевой, у нас уже чуть ли не в подкорке сидит. Небось никто не знает о ее герое, короле Луи Втором, что он действительно существовал, причем не в одном экземпляре. Был Louis II le Begue, Людовик Заика, французский король, вроде подходит – ленив, бестолков, по характеру совершеннейшая тряпка, и с первой супругой, Ансгардой Бургундской, в итоге развелся, что и следовало ожидать при таком способе устройства личной жизни. Но и его дядюшка, Людовик II Немецкий, – тоже формально Луи II, вот только с женой вроде не ссорился. И Людовик II Венгерский, погибший двадцатилетним в битве с турками при Мохаче, для французов по определению Луи Второй, хотя для венгров он как раз Лайош (ну, у венгров даже Александр Македонский зовется Надь Шандор, они даже античных знаменитостей мадьяризируют) – правда, вряд ли это он, его жена, Мария Австрийская, вроде и умница была, и красавица, и мужу хорошо помогала, да не спасло это его в тогдашней совершенно пиковой для Восточной Европы ситуации, где турки что хотели, то и делали… Впрочем, смысл у песни все равно один и тот же – «но что ни говори, жениться по любви не может ни один, ни один король!». Не может, и все тут! А если может, то дорого за это платит – мол, об этом и весь спич…

Ах, дорогие мои, не надо о королях столь пессимистично – бывают и в королевских семьях счастливые пары. Правда, чаще всего с любящими супругами случается какая-то пакость. То Мария-Антуанетта, с которой Людовик XVI Французский пылинки сдувал, заживет так весело, что немалую часть вины за Французскую революцию следует списать на ее покровительство бездельникам, расточителям и титулованным тупицам. То китайский император Сюаньцзун так полюбит прекрасную Ян Гуйфэн, что отдаст правление империи на откуп ее алчной родне, из-за чего империя утонет в хаосе мятежей, а ее саму голодные гвардейцы, которых ее экономный братец держал на половинном пайке, повесят на грушевом дереве, а потом втопчут ее тело в песок копытами своих коней, причем вместе с её (и императора!) малолетними детьми. То великий завоеватель Сулейман Кануни так влюбится в украинскую полонянку Настю Лисовскую, более известную нам под вымышленным именем Роксолана, что прикончит по ее наущению кучу собственных детей и внуков, чтоб посадить на престол империи ее сыночка-алкоголика (для мусульманского правителя черта особенно полезная!) – в начале книги об этом говорилось достаточно подробно. В общем, невольно задумаешься, стоит ли в королевских семьях думать о супружеской любви, если из-за нее государство так трясет. Не подтверждает ли это наличие в популярной песенке некой сермяжной правды?

Боюсь, что не только в любви здесь дело. Присмотритесь – во всех перечисленных случаях любимая супруга начинала совать нос не в свою сферу компетенции. Была королевой, а играть хотела как король – чтоб каждое нападение на нее считалось угрозой матом и дополнительно осуждалось за непристойность. Да еще и ходить желала по всей доске, и по горизонтали, и по вертикали, и по диагонали. Все это плоды невежества, незнание истории шахмат, согласно которой королева только через клеточку и ходила, а носиться от a1 до h8 начал уже ферзь, по-персидски аль-фирзан, на наши деньги премьерминистр. А связывают такое повышение мощи этой фигуры европейские историки шахмат с Изабеллой Кастильской, которая в объединившейся Испании имела явно не меньше власти, чем ее супруг Фердинанд Арагонский, – кстати, по времени совпадает, действительно именно тогда изменились в этой части правила игры. В принципе, Изабеллу можно понять, в своей Кастилии она была никакая не королева, а самый настоящий король, как и Фердинанд в своем Арагоне – вот и решили править совместно в объединенной после их брака Испании. Но в итоге ничего хорошего не вышло, и Изабелла не только создала всемирную империю, отправив в плаванье Колумба, но и заложила под нее уничтожившую ее мину, учредив инквизицию. Об этом, кстати, мы поговорим чуть позже.

А все потому, что король на то и король, что он самый главный, а абсолютная власть – как национальность – через постель не передается. Кто мог в этом усомниться? Разве что будущий король Англии Эдуард VII, который на вопрос своего наставника «Кто же все-таки главнее короля?» продемонстрировал одновременно и свои недостаточные познания в богословии, и непозволительную осведомленность во вредных принцу азартных играх, ответив: «Туз!» Надо же было так оскандалиться! Может быть, имя его подвело? Есть же имена, несчастливые для королей. Семь шотландских королей Дональдов погибли насильственной смертью.

Из всех французских Генрихов только Первого не убили – то ли женитьба на Анне Ярославне его уберегла, то ли была сочтена достаточным наказанием, поди разбери… А каково приходилось византийским императорам по имени Никифор? Из черепа Никифора Первого болгарский хан Крум сделал чашу для пиров; Никифора Второго убил его сменщик Иоанн Цимисхий, которого провела в императорскую спальню лично императрица Феофано; Никифора Третьего свергли и постригли в монахи, после чего византийский истэблишмент справедливо решил, что ради удовольствия подчиняться именно императору Никифору не стоит терпеть неприятности в ходе государственных переворотов, и больше никаких императоров Никифоров византийский престол знать не знал и видеть не видел.

Есть и несчастливое для королей Англии имя – Ричард, что не король Ричард – то сплошные неприятности. Ричард Первый, который Львиное Сердце, рыцарем был классным да и менестрелем весьма небесталанным, а вот повелитель и руководитель оказался совершенно никакой: Крестовый поход провалил, в Англии почти что и не бывал, выкачивая из нее любыми средствами деньги для своих военных авантюр, и в итоге погиб от случайной стрелы в пустяковом сражении за маловажный замок – чего уж тут хорошего? Ричард II, сын легендарного Черного Принца, оказался деспотичным, расточительным, легковерным и настолько напакостил крупнейшим английским феодалам, да еще и близкой родне, что вызвал всеобщую ненависть и угодил в темницу замка Понтефракт. Через недолгое время его там и прикончили, чтоб решить раз и навсегда вопрос, удастся ли сторонникам Ричарда его освободить. А что до Ричарда III, то он процарствовал всего два года и погиб в битве с войсками свергнувшего его Генриха Тюдора, а потом слуга лорда-камергера Елизаветы Тюдор, некто Уильям Шекспир, о нем такую пьесу написал, что не всем понятно, как такого изверга земля носила. Успокойтесь, вся эта классика есть типичная протюдоровская пропаганда, верить этому почти так же смешно, как принимать всерьез мнение Ясира Арафата об Израиле, но факт остается фактом – все короли Ричарды принесли Английской державе очень мало добра и своей смертью не помер ни один. А что там с Эдуардами?

В том-то и дело, что однозначно не скажешь. Если вынести за скобки трех донорманнских Эдуардов, Старшего, Мученика и Исповедника (о них-то ничего особо плохого не говорят, по прозвищам видать), трое Эдуардов были вполне ничего. Эдуард Первый, Длинноногий, скажем, Шотландию победил и Уэльс завоевал. Чтоб валлийцы не очень бунтовали, он обещал, что их будущий владыка будет рожден в Уэльсе и не будет понимать ни словечка ни по-норманнски, ни по-саксонски, а когда те согласились, поставил принцем Уэльским своего новорожденного сына, который и родился только что в недавно захваченном валлийском замке Карнарвон, и, конечно же, ни на одном языке не говорил ничего, кроме «агу-агу» (с тех пор наследник британского престола и носит титул принца Уэльского – чтоб валлийцы, боже упаси, не отделились по нынешней моде). Эдуард Третий разбил французов при Креси и Пуатье. Эдуард Седьмой, наоборот, с вековой враждой англичан и французов покончил исключительно личным обаянием, тактом склонил французов позабыть столетия взаимных шпилек и насмешек и тем самым заложил основание Антанты, без которой алчный Вильгельм Второй превратил бы Европу в немецкое подсобное хозяйство задолго до Гитлера.

Однако же был и Эдуард Второй, который для работы в должности короля был совершенно профнепригоден – мало ему было заячьей храбрости, ослиного упрямства и полководческого дарования домашней кошки, так еще и сексуальная ориентация у него для тех времен была ну совершенно некоролевская, что в итоге и привело его к свержению и ужасной смерти. Да и Эдуардом Четвертым не сильно похвастаешься – бабник, алкаш и патологический обжора, не доживший до сорока двух лет, что при таком отношении к здоровому образу жизни неудивительно. Еще два короля Эдуарда не успели даже приобрести какую-нибудь репутацию, хорошую или плохую, – сына неудачника Эдуарда Четвертого прикончил уже упомянутый Ричард Третий, а сына монстра Генриха Восьмого отправил в могилу то ли унаследованный от папочки сифилис, то ли подосланная знахарка, вздумавшая полечить его лошадиной дозой мышьяка. Для средневековых королей соотношение не такое уже и скверное. Так что когда Эдуард Альберт Христиан Георг Эндрю Патрик Дэвид Виндзор, принц Уэльский, стал выбирать себе тронное имя, он спокойно остановился на Эдуарде, хотя для родных и друзей всю жизнь был Дэвидом – противопоказания были сочтены незначительными. Вот о нем, точнее, о его невероятном романе, и пойдет дальше речь.

Буквально с начала жизни ему крупно не повезло – и папочка его, король Георг V, и мамочка, немецкая принцесса Виктория Мария Тек, придерживались во взглядах на воспитание детей чисто германских понятий, в которых идеалом был орднунг, а средством – бефель (русские слова «порядок» и «приказ» будут менее точны). В сущности, какие эти Виндзоры англичане? Типичные немецкие принцы, Саксен-Кобург-Гота, во время войны быстро переименовавшиеся в Виндзоров по тем же причинам, что и Санкт-Петербург в Петроград. Вот и воспитывали деток чуть менее строго, чем гренадеров в казармах Фридриха Великого, поскольку нравы за полтора столетия малость смягчились, но без существенных отличий. Никто не смел сказать Георгу V, что он запугал своего сына до полной забитости, а если бы посмел – он ответил бы своим любимым высказыванием на этот счет: «Мой отец боялся своей матери, я боялся отца, и провалиться мне на этом месте, если мои дети перестанут бояться меня!» Вот ребенок и вырос нервным, слабеньким и запуганным. Наверное, ему было очень несладко в Осборнской Морской школе и Королевском Дартмутском Морском корпусе, где он постигал премудрости морской службы так, как принято у Виндзоров, – обычным кадетом без тени привилегий, на такой же койке в казарме, как и все. Принцу Уэльскому там обычно не легче, чем прочим, а тяжелей – мало кто из сокурсников откажется от возможности через много лет в кругу друзей за кружкой пива вспомнить как бы между прочим: «А, наш король… Дал я ему как-то в ухо – он так и полетел вверх тормашками!» А нашего героя сокурсники прозвали Килькой, и с таким прозвищем стало ему жить еще вдвое хуже, это ж каждому понятно!

Королева Мария

Чтоб перестать быть Килькой хотя бы в собственных глазах, он геройствовал как мог в рамках дозволенного – вот его братцу Альберту даже в Ютландском бою, самом большом эскадренном сражении Первой мировой, довелось участвовать! А ему фельдмаршал Китченер на просьбу дозволить отправиться на фронт, подкрепленную напоминанием о том, что у него еще четыре брата и если что случится, найдется кому на престоле сидеть, с солдатской прямотой ответил, что оно и верно, но ведь можно еще и в плен угодить, а это может обойтись Англии и подороже. Когда же Килька все-таки добился разрешения выехать в экспедиционный корпус и там не упускал ни одного случая выбраться на передовую или навестить раненых в госпиталях, армейский фольклор обогатился присказкой: «После ураганного огня германцев жди еще и принца Уэльского». Кстати, он блестяще водил автомобиль, пока папа-король не написал ему, что мама волнуется, после чего вождение пришлось оставить. Он попробовал стать пилотом, вполне прилично освоил самолет – опять кто-то стукнул родителям и его летная карьера стремительно закончилась. Увлекся игрой в конное поло – кто-то угодил ему мячом в глаз, и немедленно последовал высочайший запрет и на это безумно опасное занятие. В общем, из всех его рискованных увлечений родители оставили без своего вмешательства только попойки – возможно, как освященные многовековой традицией. Действительно, и Вильгельма IV, предшественника его прабабушки Виктории, только добродетельная супруга Аделаида удерживала от беспрерывного делирия, его предшественник Георг IV явился пьяный в дым на собственную свадьбу, а уж о том, как в молодости закладывал за воротник герой Азенкура Генрих V, даже у Шекспира помянуто, – может, королям и полезно? Из мужских занятий отец поощрял только охоту на фазанов, потому что они не могут отстреливаться, да и клюются слабо. Во время одной из таких охот они на пару перебили 4000 фазанов, после чего Георг V даже заметил сыну, что они, пожалуй, несколько увлеклись. Действительно многовато – если убивать одного фазана в 10 секунд, это больше 11 часов беспрерывной пальбы, неужели такое возможно?

Как вы думаете, все ли хорошо с личной жизнью у такого хлюпика с прочно вколоченными в подкорку задатками мазохиста? Практически у каждого из нас есть подобный знакомый – все у него в порядке? То-то же… Речь не о том, чтоб Дэвид страдал от одиночества – уж у кого, а у наследного принца девушки всегда найдутся. Но ему нравятся женщины самостоятельные, решительные, волевые, которых завоевать непросто, да еще и только замужние, что изрядно добавляет проблем, ибо в наши вегетарианские времена у короля полномочий не хватит прикончить супруга своей милой, как отец легендарного короля Артура Утер Пендрагон или тот же шекспировский герой Ричард III. Даже послать счастливого соперника в смертельно опасное сражение, как поступил тезка нашего героя, библейский царь Давид, с ни в чем не повинным супругом Вирсавии Урией Хеттеянином означает подставиться под такой поток упреков и сплетен, что современная монархия этого просто не перенесет, вот незлому и порядочному Людовику XVI за гораздо меньшие провинности голову отрубили… Современный монарх может разве что, как Наполеон, отослать мужа своей любовницы, лейтенанта Фуре, на военном корабле с практически бессмысленным поручением из Египта в Париж, чтоб не путался под ногами, – и то захватившие псевдокурьера англичане просто из гнусности отпустили его под честное слово на свободу обратно в Египет, чтоб навесить на шею Бонапарта дополнительные личные проблемы. Дэвиду не пришлось прибегать и к этому – нравы смягчились до такой творожистой консистенции, что лишь бы любовники не устраивали публичных сцен, а остальное все предпочитали терпеть.

Вот и Дэвид после череды быстро меняющихся барышень, от которых и в скандальной хронике тех лет практически не осталось следов, увлекся очаровательной леди Кок, на 12 лет старше и, естественно, замужней. Он проводил с ней все свободное время, а когда обстоятельства их разлучали, ежедневно ей писал. Правда, английские источники сомневаются в том, что их отношения были действительно близкими (как это в духе старой доброй Англии – «Опять эта ужасная неизвестность!»), но уж мыто в палате лордов не числимся и свое мнение на этот счет имеем… Кстати, а вот муж Уинфрид Биркин Дадли-Уард, для друзей просто Фреды, членом палаты лордов как раз был. Это совершенно не помешало Дэвиду познакомиться с ней всего-навсего в бомбоубежище во время налета немецких «цеппелинов» и прямо там под взрывы бомб пригласить ее на вечеринку. Возрастная разница в 16 лет его совершенно не смущала – он любил женщин достаточно уверенных и властных, которые бы приказывали ему, а не подчинялись. Порой он даже просил ругать и наказывать его – мы же знаем, что такое бывает, причем в Англии, пожалуй, почаще, чем в остальном мире, уж так их, англичан, воспитывают… Фреда потом говорила: «Он делал себя рабом женщины, которая ему нравилась, и становился целиком зависимым от нее. Это была его природа. Он был мазохистом. Ему было приятно, когда его унижали и даже оскорбляли. Он умолял об этом». Более того, он сам признавался ей в письме, что его постоянно преследовали, как он выразился, «идиотские самокопания и жгучий стыд». Далее он писал: «Возможно, это было естественно. Ведь ты знаешь, как я был воспитан – бедный несчастный слабый маленький ребенок». Тем не менее ее это устраивало. Больше десятилетия после этой памятной им бомбежки Дэвид каждый день звонил Фреде домой, представляясь ее горничной булочником, и ровно в пять вечера встречался с ней – чем не второй супруг? Тонкость в том, что умная и решительная Фреда не хотела расставаться с первым – ведь и так все хорошо, что ему еще надо? Он не выдержал и официально предложил ей развестись с мужем и выйти за него замуж. Но она лучше него представляла реакцию на такой кунсштюк не только собственного мужа, но и его коллег, сильных мира сего в данном месте и времени, вследствие чего аккуратно спустила проблему на тормозах – ей это долго было не нужно, да и Дэвиду, наверное, не очень требовалось.

В итоге он устал ждать, и когда в 1931 году она все-таки надумала разводиться, он увлекся другой супругой члена палаты лордов, уже к тому времени разведенной, да еще и с очаровательной формулировкой «по причине обоюдной супружеской неверности» – не правда ли, это очень романтично? Звали ее Тельма Фернесс, и была она, что очень важно для дальнейших событий, американкой, да еще и сестричкой-близнецом знаменитой Глории Вандербильт, известной всему светскому обществу сумасбродки, супруги одного из богатейших людей Америки. Кстати, Глория была матерью Глории Вандербильт-младшей, знаменитого дизайнера, создавшей новый фасон джинсов, побывавшей замужем за великим дирижером Леопольдом Стоковским и режиссером фильма «Загнанных лошадей ведь пристреливают, не правда ли?», Сиднеем Люметом, да еще и музой-вдохновительницей Трумена Капоте и Сальватора Дали. Песня Пола Маккартни «Миссис Вандербильт» посвящена именно ей. А знаете, кем была сестра ее отца Гертруда Вандербильт, в итоге отсудившая у ее матери, которая попала совершенно некстати под суд за связь с английской маркизой Надеждой Милфорд-Хэйвен (именно маркизой, а не маркизом, тут нет опечатки, уж такие неполиткорректные были времена!), опекунство над будущим дизайнером? Той самой Вандербильтихой, с которой безуспешно состязалась героиня «Двенадцати стульев» Эллочка Щукина, – не правда ли, романтичное семейство? Тем, кто с этим не согласен, добавлю, что девичья фамилия близняшек была Морган – да-да, тот самый, сначала пират, потом губернатор Ямайки, прототип хорошо нам известного капитана Блада. Особым интеллектом она не блистала, но зато у нее хватало и темперамента, и красоты, и обаяния. Дэвиду вообще понравились жительницы Нового Света – когда он прибыл в США, ему были приятны заголовки в газетах «Девушки! Самый завидный холостяк уже здесь!», и на заключительной пресс-конференции он даже заявил, что с удовольствием женился бы на американке. Ему немедленно намекнули, что хотя по закону принцам Уэльским можно жениться на ком угодно, кроме католичек, не надо очень уж принимать это всерьез и хорошо бы найти приличную барышню из знатного английского семейства, а то шутки шутками, а уже сороковник на носу, пора бы и остепениться…

Но все это было уже безнадежно поздно – Тельма Фернесс уже совершила главную ошибку любой женщины, познакомив принца с одной из своих лучших подруг. Звали ее Уоллис Симпсон, по первому браку Спенсер, урожденная Уорфилд. Тельма проявила невероятную наивность – перед отъездом в США на встречу со своей сестричкой-близнецом, она встретилась с Уоллис Симпсон, и когда бывшая в курсе ее личных дел подруга сказала: «Ах, Тельма, твой маленький мальчик будет таким одиноким тут без тебя», она ей ответила: «Тогда, дорогая, присмотри за ним, пока я буду в отъезде. И смотри, чтобы он не попал ни в какую историю». Что было делать Уоллис? Она выполнила просьбу подруги – более того, выполнила ее слишком хорошо. С этого момента начинаются вещи маловероятные – то, что было в принципе дело обычное, а теперь будет единственное, неповторимое и аналогов не имеющее.

Ее дорога к этой встрече начиналась на американском Юге, в краю «Унесенных ветром», где и родилась Элизабет Уолисс Уорфилд. Дочерям побежденного Юга, этим Скарлетт О'Хара второго поколения, просто не оставалось иного выхода, как стать изящными, загадочными, изощренными и предельно живучими – простоту и естественность могли себе позволить только дочки победителей-северян, ободравших Юг как липку в ходе послевоенной перестройки проигравшего войну края (честное слово, так сие действо и называлось – reconstruction). Даже рожать свою дочку южному джентльмену Тиклу Уорфилду, бизнесмену из обедневших виргинских плантаторов, пришлось на Севере – то ли в Мэриленде, то ли в Пенсильвании. Скорее всего, путаница с записями вышла потому, что ребенок из почтенной плантаторской фамилии по датам никак не получался зачатым в браке, а подобное может позволить себе разве что какой-то парвеню с Севера, а не настоящий конфедерат с правильными понятиями о чести. Впрочем, счастливый отец вытворил вещь и похуже – вскоре после рождения дочки умер от пневмонии, оставив семью в нищете, и если б не состоятельная тетушка, не видать бы Уолисс приличного пансионата Олдфилдс, дающего неплохое образование. Впрочем, все равно жизнь приживалки не для настоящей южанки – замуж и только замуж, с замужеством жизнь начинается сначала!

Уоллес Уорфильд. 1914 г.

Муж нашелся вполне подходящий – отнюдь не бедный, из хорошей семьи, лейтенант авиации, да еще и Эрл, то есть граф (к сожалению, это был не титул, а имя – Эрл Уинфилд Спенсер Младший, но все равно аристократично!). К сожалению, и с таким аристократическим именем оказалось возможным быть запойным алкашом и дебоширом, запирающим жену на ночь в ванную, разносящим в щепки собственную мебель и время от времени исчезающим из дома на такие сроки, что о переводе мужа по службе в Вашингтон любящая супруга узнала случайно, через четыре месяца – думала, что шляется по притонам, как обычно. Назначение в Китай спасло его от алкоголизма, вытеснив эту нетипичную для Китая наркоманию более привычным для Востока курением опиума. Накуренный Спенсер оказался более любящим супругом, чем пьяный, – не только сам шлялся по китайским опиумокурильням и публичным домам, но и жену с собой насильно таскал: смотрите, мол, девочки, это у меня есть, причем бесплатно, так что уж за мои деньги вы постарайтесь, предоставьте что-нибудь получше! Естественно, кончилось это разводом. А вот изучала ли наша героиня в Китае таинственные восточные техники секса, дающие возможность самой завалящей дамочке полностью удовлетворить мужика с любыми проблемами потенции, точно не знаю – легендарных «шанхайских досье», собранных якобы на Уолисс Симпсон английской разведкой много позже, когда тайны ее привлекательности стали делом государственной важности, никто не видел. То ли в их страницы крепко вцепилась секретная птица гриф с надписью на оперении «Хранить до два тысячи затертого года!», то ли они на самом деле были высосаны из заляпанного чернилами пальца неизвестного журналиста. Лично я склоняюсь ко второму: были бы такие работающие техники на самом деле, им бы давно обучали всех желающих за малую денежку в любом городе мира, не говоря уже об Интернете.

Далее сведения о ее жизни сходятся в том, что разведенная дамочка погуляла в свое удовольствие, и спорят только о конкретных именах – среди них есть и громкие. Но и она в итоге приплыла в тихую гавань – ее брак с Эрнстом Олдричем Симпсоном, сыном владельца крупной судоходной компании, был внешне спокоен и крайне общественно приемлем. Должность нового супруга в бизнесе отца обязывала его находиться в Лондоне, и Уолисс с головой окунулась в жизнь светской дамы Британской империи – теперь это ей позволяли и средства, и общественное положение, и новый супруг, человек спокойный и покладистый. Так что прием, на котором она второй раз встретилась с наследником престола (первый был еще в 1920 году в отеле «Дель Коронадо» в Сан-Диего, еще при первом муже, но тогда Уолисс была еще слишком незначительной фигурой, чтоб иметь возможность говорить с принцем), для нее был вполне обычным событием. И остался бы им, если бы после вполне невинного пустопорожнего вопроса принца, не страдает ли американка в Лондоне от отсутствия центрального отопления, Уолисс отделалась бы какой-нибудь светской любезностью типа «Да, это просто ужасно!» или «Ну что вы, Лондон так прекрасен, что и не замечаешь холода!». Но она к тому времени уже прекрасно освоила то, что любовь похожа на уженье рыбы: чтоб заполучить добычу, нужно непременно сделать ей больно, проткнув губу крючком, иначе сорвется и уйдет. Выше я уже говорил об этом. Теперь снова напоминаю – эта методика очень действенна, пользуйтесь, если совести хватает… В соответствии с ней она в нарушение всех светских канонов резко ответила, что ожидала от принца чего-нибудь не настолько банального и надоевшего, а на вопрос о том, насколько она притерпелась к безумной привычке англичан мерзнуть в собственных домах, она отвечала уже раз пятьдесят. Хрясь! Знай наших – такая манера гипнотически действует на людей с мазохистской стрункой. Крючок вошел до упора, вывернуться из такой ловушки у людей подобного склада просто нет шансов. Вскоре Тельма увидела на одном из приемов, как Дэвид весьма невоспитанно тянется за пучком салата рукой, а ее дорогая подружка его по этой руке просто шлепает, как нашкодившего мальчишку, и он покорно убирает руку. Тельма сразу поняла, что это уже не ее мужчина – с этой минуты роман Дэвида и Уолисс становится фактом светской жизни Британии. Скоро о нем узнают все.

В мгновение ока Уолисс стада общепризнанной и практически официальной спутницей принца, хозяйкой его приемов. На нее посыпался просто дождь подарков – от щенка терьера редкой абрикосовой масти до невероятного количества драгоценностей от лучших ювелирных домов Европы (потом подсчитали, что на всем протяжении их более чем сорокалетнего романа она получала новую драгоценность в подарок каждые две недели – это более тысячи, причем вещей далеко не рядовых). Дошло до того, что кто-то попрекнул ее за появление с таким количеством стразов – просто не мог поверить, что она носит только настоящие камни. Влюбленные путешествовали по Европе, вместе показывались в свете, на яхте лидера консерваторов лорда Мойна наслаждались красотами Средиземноморья. Дэвид даже представил подругу родителям на свадьбе брата с греческой принцессой Мариной – бедная мама вежливо улыбнулась соблазнительнице сына и подала ей руку. «Если бы я могла догадаться в то время, то, может быть, приняла какие-то меры!» – сокрушалась она потом. Какие там меры, почему деспотичные мамаши всегда питают иллюзии, что их ребенок – это их игрушка? Помогло бы не больше, чем тушение пожара бензином, тем паче даже самые чопорные журналисты сходились на том, что во время этого круиза наши голубки, так сказать, уже стали близки физически. Только тогда? Не удивляйтесь – сама Уолисс пробовала намекать, что вообще до свадьбы ни-ни, гордо заявляя: «Ни одному мужчине не дозволено прикасаться ко мне ниже линии Мейсона – Диксона!» (это граница Северных и Южных Штатов, вот они, плантаторские корешки…). Верить в это обязать вас не могу – у самого не получается. Но пока что особо недовольных нет. С кем холостой принц хочет проводить время, с тем и проводит, от этого престол не пошатнется. По сравнению с тем же сыном Генриха IV, увековеченным Шекспиром, или тем же наследником российского престола Николаем Александровичем Романовым во время кругосветного путешествия это просто воскресная школа какая-то – ни тебе попоек в сомнительных кабаках, ни абсолютно негигиеничных потаскушек из трущоб. Так что все их принимают, ходят к ним на приемы и совершенно не шокированы. Жаловаться мог разве что мистер Симпсон, но он вел себя тихо и на удивление корректно, смиренно принимая двусмысленные статейки о похождениях его супруги в прессе. Однажды он робко сказал: «У меня такое впечатление, будто я препятствую ходу исторических событий». Это он зря, ничему он уже не препятствовал. До поры до времени.

Уоллис Спенсер. 1920-е гг.

Срок настал 20 января 1936 года – король Георг V умер, да здравствует король Эдуард VIII! Именно такое тронное имя избрал Дэвид из длинного списка собственных имен – как я уже писал, однозначно плохой славы у него не было, а слова «king David» у всех англичан однозначно ассоциируются с библейским царем Давидом, и неча зря народ потешать. Своей Уоллис свежеиспеченный суверен Британской империи позвонил буквально мгновенно, сразу после получения им печального известия о смерти отца, и заверил, что его чувств к ней никто не поколеблет. Он понимал, что давление на него в этом вопросе усилится. Дом Виндзоров и весь истэблишмент и так просто в панике – холостой король сорока двух лет от роду, конечно, дело очень скверное; такой же король, не собирающийся жениться на достойной особе знатного происхождения, вдвое хуже; но если он при этом еще и влюблен по уши в дважды побывавшую замужем американку с такими манерами, что с ними в Букингемский дворец садовником не возьмут, это уже полный караул! Тем паче что король сначала предложил мистеру Симпсону дворянский титул (совсем как Карл II, сделавший графом Кастлмейном мужа своей фаворитки), а потом явился к нему домой в отсутствие Уолисс и, попереминавшись с ноги на ногу, заявил: «Я должен ее видеть!», чем поверг гостеприимного хозяина в такой шок, что тот машинально сел – ноги не держали. Потом Симпсон признался, что именно то, что он сидел в присутствии короля, смущало его больше всего, даже когда речь зашла о бракоразводном процессе, на чем в итоге оба и порешили. Было понятно, что теперь-то мистер Симпсон действительно «препятствовал ходу исторических событий», но не сильно и очень недолго. Добрый сговорчивый человек… Именно его в этой истории мне больше всего жалко.

Спенсеры

Пока процесс катился с обычной для английского правосудия скоростью, король окончательно сорвался с гвоздя. О том, что в круиз с любимой женщиной он собирался инкогнито, сейчас трудно читать без улыбки. Ничего себе инкогнито – для начала взять себе псевдоним «герцог Ланкастер», а потом повелеть сопровождать круизную яхту двум британским миноносцам, чтоб и самые тупые поняли! А если бы все подумали, что ученья идут, то ведь у англичан багаж всегда подписан, чтоб эти тупицы на континенте ничего не перепутали, и багаж миссис Симпсон, помеченный по всем правилам, попался на глаза репортерам и при погрузке на яхту, и во время продолжения путешествия на любезно предоставленном «герцогу Ланкастеру» личном поезде Ататюрка. Так что вскоре в каждой гавани их уже встречали восторженные толпы, которые аплодировали, бросали цветы и кричали «Да здравствует любовь!». Комментировать эти восторги я, с вашего позволения, буду немного позже. Им не остались чужды даже короли британской прессы Бивербрук и Ротемир, которые, несмотря на жесточайшую конкуренцию и борьбу за читателя, ведущуюся без всяких правил, велели своим подчиненным не печатать на эту сверхсенсационную тему ни единой строчки, ни махонького снимочка. Впрочем, английских репортеров можно уговорить не хихикать над своим королем, но ведь у их американских коллег своего короля нет, а на чужих они чихать хотели – фото короля и Уолисс в купальных костюмах появились на первых страницах американских журналов. Возможно, именно поэтому королева-мать перестала хранить молчание и безупречно светским тоном заявила сыну, что королю следует иметь достойную супругу. Нервы у всех участников этой истории явно на пределе, ошибка следует за ошибкой – ну какого ответа она ждала на этот явный вызов, кроме: «Люблю только Уолисс, ни о ком другом и слышать не хочу, в ближайшее время сделаю ей предложение и буду счастлив, если она согласится»? Она его и получила – неужели ей этого хотелось? Нет, конечно. Просто «хотели как лучше, а получилось как всегда» – не мы одни такие.

Стан противников королевского брака возглавил Стэнли Болдуин, премьер-министр – противостояние символов Демократии и Монархии дело естественное, только вот историческая обстановка иная. Раньше Генрих VIII в ответ на возражения своего канцлера Томаса Мора по поводу его брака с Анной Болейн привел ему просто убийственный аргумент, заставивший его замолчать. Попросту отрубил голову, что принесло ему окончательную победу в этой дискуссии. Никто Генриха VIII за это ни сверг, ни в психушку не посадил, а для Эдуарда, хоть он тоже и Восьмой, эта опасность вполне реальна – пусть только начнет переговоры на эту тему с господином королевским палачом. Болдуин это знает и начинает свою партию, пока что только попросив короля не очень распространяться о бракоразводном процессе миссис Симпсон. Король реагирует неожиданно резко: «Эта женщина – мой друг, и я не хочу, чтоб она входила ко мне через черный ход» и прямо сообщает, что собирается на ней жениться. Болдуин тверд: «Невозможно, Ваше Величество! Дважды разведенная американка…» – «А вот и возможно! Никаких законов, запрещающих это, нет. Генрих II женился на разведенной Алиеноре Аквитанской, и слова никто не сказал! Только на католичках жениться нельзя, а на американках – пожалуйста!» – «Так она вроде бы католичка!» – «Ну и что? Сменит религию – хоть на ислам, хоть на буддизм, можно, чтоб не шокировать массы, и в англиканство перейти!» – «Правительство уйдет в отставку, а оппозиция тоже откажется формировать кабинет!» – «Ну хорошо, пусть брак будет морганатическим, наши дети не унаследуют престола, но я не желаю короноваться, если Уоллис не будет стоять рядом со мной!» – «Я советовался с кабинетом, и они против. Ваше Величество. У вас только три варианта. Или расстаться с миссис Симпсон, или жениться, принять отставку кабинета и самому вытягивать страну из жуткого конституционного кризиса, или жениться, отрекшись от престола. Четвертого не дано».

Королю надо принимать решение, и не стоит думать, что карты на руках у него были такие уж скверные. Да, Болдуин против него, но вечный смутьян Черчилль – явно за, для него этот кризис скорее удобная возможность расшатать враждебный ему кабинет. Народ далеко не весь против – около дворца уже проходят тысячные демонстрации под лозунгами «Руки прочь от нашего короля!» и даже «Хотим Эдди и его хозяйку!». Женившись, он не нарушит ни единого писаного закона. Но две такие ноши – британский престол и любимую супругу – нужно еще решиться нести. Если не решиться, проблема возникает не меньшая – надо отказаться или от короны, или от Уолисс, что выбрать? Уолисс, чтоб ее не обвиняли в попытках давить на короля, уезжает за границу. Королю надо решать, причем самому, даже маме не пожалуешься – ее мнение известно. Вот и наступает кульминация трогательной легенды. Так что он выберет – любовь или корону? Играет романтическая музыка, экран темнеет…

Выбор сделан окончательный и бесповоротный – отказ от короны ради любви! 10 декабря 1936 года король официально отрекся от престола в пользу брата, не только за себя, но и за всех своих потомков. До отречения Болдуин блокирует возможность короля обратиться к народу, после отречения препятствий нет – Би-Би-Си разносит по всей империи его слова: ««Я не нахожу возможным нести тяжелое бремя ответственности и должным образом отправлять свои королевские обязанности без помощи и поддержки женщины, которую люблю». Заявку на текст речи отправили даже из воюющей Испании – весь мир с восторгом внимал тому, как стереотипы бульварных романов в бумажных обложках становились явью. За несколько часов до эфира король позвонил в Канны своей ненаглядной Уолисс и сказал: «Я все решил, я выбираю тебя». Как она радовалась тому, что любимый человек счел ее более ценной, чем самое огромное государство в тогдашнем мире? Горничная рассказывает, что мрачно бормотала сквозь зубы: «Дурак, глупый дурак» (не сочтите плеоназмом, умных дураков тоже полно), а хозяйка виллы, в которой она расположилась, свидетельствует, что Уолисс закатила истерику с битьем посуды, швырянием ваз и прочими издевательствами над ни в чем не повинной мебелью. Только не подумайте, что в итоге король и мимо престола пролетел, и любимое существо потерял – не оценить такую жертву было бы слишком чудовищно даже для такого изверга рода человеческого, как дважды разведенная американка недворянского происхождения и сомнительного вероисповедания. Трубят фанфары, заливаются скрипки, камера панорамирует – начинается хеппи-энд!

Уоллес Симпсон. 1936 г.

Вскоре после коронации младшего брата бывшего Эдуарда, ныне снова Дэвида, носившего имя Альберт и ставшего после коронации Георгом VI, наша влюбленная парочка наконец-то соединяется узами брака. Семья жениха не жалеет подарков, чтоб сделать эту свадьбу незабываемой – для начала англиканские епископы (главой Англиканской церкви является не кто иной, как правящий монарх) просто запрещают всем священникам их венчать: обойдутся и гражданским браком! Если бы не преподобный Роберт Андерсон Джердин из Дарлингтона, согласившийся вопреки строжайшему запрету собственного начальства их обвенчать, пришлось бы регистрировать брак в мэрии французского городка Канде, и все тут! Этого мало – Дэвид хотел, чтоб его младший брат был шафером на свадьбе, но королевская семья запретила ему это. А чтоб окончательно выразить свои добрые чувства, она еще и запретила супруге того, кто после отречения стал великим герцогом Виндзорским, именоваться «Ее Королевским Высочеством» – это уже явный признак нервного срыва, с принцессой Дианой после ее развода с принцем Чарлзом поступили точно так же. Впрочем, это было сделано по рекомендации правительства, так что это скорее подарок от премьера Болдуина – все вышло так, как он хотел, но ему, как видно, было этого мало. Зато теперь король ничего никому не должен. Престол сдан в относительной исправности, содержание ему назначили достаточно приличное – воркуйте, голубки, сколько душе угодно, а мы посмотрим, как это у вас получится…

А получилось вроде бы отлично. Супруги практически не расставались долгие десятилетия, которые им было суждено прожить вместе. Их резиденции были не менее эффектны, чем королевские дворцы, – одна из них ранее была домом Шарля де Голля, другая, вилла «Шато де ля Кро» на Антибах, теперь принадлежит Роману Абрамовичу, третья, особняк в Булонском лесу, ранее была собственностью отца Доди аль-Файеда, любовника принцессы Дианы, погибшего вместе с ней в автокатастрофе (ну вот такие сейчас короли, что поделать…). Уоллис тщательно загружала мужа посильной ему работой – интервью, мемуары, приемы – ни на секунду не давая ему почувствовать себя заброшенным и ненужным. Спали они отдельно, о каждом супружеском визите Уоллис узнавала заранее и тщательно к нему готовились, превращая его в событие праздничное и необычное. С годами они только больше восторгались друг другом. Через десять лет после свадьбы он сказал: «Прошли десять лет, но не любовь». Через пятнадцать, посмотрев картину об истории их брака, когда Уоллис сказала: «Видите, от чего он отказался», Дэвид немедленно добавил: «Если сравнить с тем, что я получил, – совсем от немногого». Через тридцать на вопрос репортера, не сожалеет ли он о своих решениях, Дэвид ответил, что и сегодня поступил бы точно так же. Все восторгались их семьей, кроме той семьи, которая вышвырнула их из своих рядов, – королевской. Когда Дэвид робко спросил мать, за что к ним так немилосердны, та ответила: «Я часто думаю о тех солдатах, которые в двух мировых войнах пожертвовали ради нашей страны своей жизнью. Ты же не хотел пожертвовать для страны меньшим – женщиной, не подходящей в супруги королю». На ее похороны, как и на похороны брата, Дэвид прибыл в страну в порядке исключения и только при условии, что Уоллис не будет его сопровождать. Ей позволили въехать в страну только на похороны самого Дэвида, умершего в 1972 году от рака горла. Смерть примиряет все и всех – даже вдова ее брата, королева-мать, когда-то смертельно ее обидевшая словами, что именно поступок Дэвида сократил брату жизнь, во время всей заупокойной службы поддерживала ее под руку. После 35 лет супружества, не омраченного ни одной заметной третьему лицу ссорой, Уоллис прожила еще 14 лет в полном одиночестве, последние 8 – еще и парализованной. Немалые счета за уход оплачивала любимая племянница Дэвида, королева Елизавета. Может быть, потому, что помнила, чье отречение от престола сделало ее королевой… А похоронили их, как и положено, рядышком.

Какая прекрасная любовь! Какие роковые страсти, трогательные чувства, поучительная развязка! Как жестоко и бессмысленно поступил премьер Болдуин, пытаясь лишить влюбленных заслуженного ими счастья в угоду нелепым сословным предрассудкам! Такая позиция обречена, современные люди ее не принимают, а попытки ее удержать терпят крах – пыталась же сама Елизавета помешать браку принца Чарльза с Камиллой Паркер-Боулз, не девственница, видите ли, и чем это кончилось? Загубили ни за понюх табака жизнь принцессы Дианы, а на ком принц захотел жениться, на той и женился, только напрасно промучился множество лет! А шведский король Карл XVI Густав никого не послушал, понравилась переводчица-бразильянка – и женился, и живет счастливо уже многие годы. Норвежский кронпринц – тот вообще уперся рогом и женился на матери-одиночке, успевшей еще и на игле посидеть, – и все у них в порядке, а барышня еще и стрижет с прошлого купоны, весьма благородно и заметно для общества помогая молодым женщинам с такими же осложнениями в биографии, и даже те, кто раньше шипел от злости, нынче дружно плачут от умиления! Эх, Стэнли Болдуин, консерватор ты хренов, зачем напрасно людей мучил? Вот если бы я был на твоем месте, насколько лучше бы все устроилось… Так, во всяком случае, думают многие, и я их понимаю. Настолько понимаю, что готов войти в их положение.

В день свадьбы

Итак, вы и есть Стэнли Болдуин. Вам решать, что делать с этим необычным прецедентом. Что вы сделаете, премьер-министр? Наверное, соберете информацию. Болдуин так и поступил, и те, кто занимается сбором информации, ее, родимую, ему и предоставили. Для начала – о нюансах личной жизни будущей королевы. Любвеобильность была свойственна ей еще при первом муже (тут ее можно немного оправдать: тот еще подарок!), причем направлена она в основном на дипломатов. Сначала аргентинский дипломат Фелипе Эспил – ну, это Латинская Америка, сплошные страсти, кстати, еле от нее сбежал… Но Аргентина хоть нейтральна, а вот итальянский аристократ князь Каэтани, пожалуй. будет похуже – страна «оси». И еще хуже оказывается другой итальянский аристократ, о романе с которым поговаривали, что именно от него Уоллис сделала аборт, после которого она не могла иметь детей (кстати, детей у нее действительно не было), – граф Кортелаццо-и-Буккари, то есть Галеаццо Чиано, зять и министр иностранных дел Муссолини. Англии нужна такая королева, мистер Болдуин? Впрочем, есть еще один сердечный друг, тоже министр иностранных дел, даже не надо говорить, чей именно, потому что звать его Иоахим фон Риббентроп. Роман с Уоллис он помнит, весьма трогательно время от времени присылает ей 17 красных гвоздик – по числу проведенных ночей… Симпатичный подарок для королевы Англии, мистер Болдуин? Это я вам, мой не одобряющий ханжества королевского двора читатель, – не передумали еще? Ну вот еще маленькая информация: миссис Симпсон прямо в разгар описанных романтических событий поддерживает крайне близкие отношения с торговцем подержанными автомобилями Гаем Маркусом Трандлом, которого полицейский отчет называет «очаровательным авантюристом, привлекательным мужчиной и прекрасным танцором». Более того, Уоллис делает ему дорогие подарки, практически содержит – и это перед возможной свадьбой с английским королем, за счет которого она делает эти подарки! Сажать эту милую даму на престол или погодить?

Впрочем, вы можете счесть, что ее личная жизнь ничего не значит, что никакой власти у нее нет, был бы король доволен, а остальное все приложится? А как насчет самого короля? Назвать его германофилом, пожалуй, даже будет некоторым преуменьшением – настроения у него были попросту профашистскими. Чуть ли с начала правления Гитлера он одобрял его действия (особенно по отношению к евреям) и говорил, что и Англии, быть может, не помешал бы диктатор. Впрочем, что там разговоры? Когда Гитлер ввел войска в демилитаризованную Рейнскую область, денонсировав запрещающий это Локарнский договор, Англия и Франция вполне могли просто стереть его в порошок – Германия была совершенно не готова воевать. Гитлер просто дрожал от страха, но получил депешу от посла в Англии и удовлетворенно сказал: «Наконец-то! Король Англии не будет вмешиваться. Он держит свое слово». А пресс-атташе посольства Фриц Гессе вообще утверждал, что подслушал разговор короля Англии с послом и тот сказал, что пригрозил Болдуину отречься от престола, если Англия нападет на Германию, и тот не решился отдать войскам приказ. Вы хоть понимаете, какая возможность была упущена? Так что бы вы сделали на месте Болдуина? Что сделал сам Болдуин, вроде бы понятно. Он понял, какую упустил возможность, и решил не повторять этой ошибки вторично. Все, что он делал в дальнейшем, было только видимостью попытки добиться отказа короля от брака с миссис Симпсон. Он хотел добиться отречения короля от престола и добился этого. Вы можете его осудить? У меня не выходит…

Дальнейшее поведение счастливой пары только подтвердило, что Англии очень повезло с этим отречением. Вскоре после заключения брака молодые супруги не нашли лучшего места для визита, чем нацистская Германия. Они не могли нахвалиться прекрасным приемом и восторгались политикой державы, до войны с которой Англии оставалось всего два года, а Гитлер говорил Уоллис комплименты и уверял, что из нее бы вышла прекрасная королева. Судя по всему, эта идея запала ему в душу – существовал даже план похитить экс-короля с супругой, чтоб посадить их на престол после победы над Англией. Чтоб помешать этому, бывшего монарха назначили губернатором Багамских островов – там германской разведке было до него не дотянуться. А после войны все немного успокоилось и они зажили вполне счастливо, как и описано выше, вот только о нескольких милых деталях вроде связи Уоллис с Джимми Донахью, наследником знаменитой сети супермаркетов «Вулворт», хваставшимся своими гомосексуальными эскападами еще в те менее терпимые времена, обычно авторы восторженных статей о великой любви умалчивают. Впрочем, все сказанное выше о тридцатипятилетнем супружеском счастье сохраняет силу – Дэвид и Уоллис жили счастливо, громко восторгались друг другом, никогда не ссорились и остались в памяти людей дорого заплатившими за свое счастье, но получившими его сполна, без уценки и обвеса.

Чем же был этот роман на самом деле? Доказательством того, что любовь имеет не меньшую цену, чем лошадь – ведь король Ричард III у Шекспира восклицал: «A horse! A horse! My kingdom for a horse!»? Примером того, как ради любви стоит отказываться от суетных мирских ценностей, вплоть до королевской власти? Прекрасной историей о по-настоящему сильных чувствах в наше меркантильное время? Или гениальной интригой, спасшей Европу, а может быть, и мир, от порабощения жестокой диктатурой? Наверное, всем понемножку, а вдобавок еще и рассказом о людях, которые хотели получить все сразу, но не смогли и согласились на часть, и это оказалось не так уж плохо, причем не только для них. Конечно, страшно даже задуматься о том, в какой хаос и ужас мог бы ввергнуть мир этот дружный коллектив, но вот они не стали на этом настаивать, и все для них окончилось не так уж и плохо. Может, в этом как раз и дело, что не стоит непременно рваться получить все сразу, здесь и сейчас? Кто знает… Точно известно только одно – не стоит думать, что любовь может вытворить такое только с королями. Никто не гарантирован, но не стоит бояться – может быть, и вам повезет?

Но все-таки женщины меньше виноваты в подобных историях, не правда ли? Ими руководит непреодолимая сила любви, а уж мужчины, сильный пол, которые в итоге и должны за все отвечать, потакают своим слабостям и ведут дела державы не так, как надо, а так, как им хочется, приводя ее к большим бедам. Вот и у Эдуарда с Уоллис вышло так – беду этой паре принесли дремучие политические взгляды Эдуарда, а не практически полное их отсутствие у Уоллис, не так ли? Она ведь, в сущности, только поддакивала любимому мужчине, а решения принимал именно он. Причем не все эти решения ей нравились (отречение от престола – особенно). Может быть, не надо требовать от женщин слишком многого – мужчины сильный пол, им и выбирать, и отвечать за свой выбор? Ой ли – порой именно женщина получает возможность потакать своим страстям и очень редко от нее отказывается, пока наконец по собственному безумию ее не лишится, и остается только надеяться, чтоб не было слишком поздно. Но об этом – следующий рассказ.

Как передавалась верховная власть в Византийской империи, может быть, самом могущественном государстве мира, на грани первого и второго тысячелетий? Часто, разумеется, незаконным путем – в результате заговора, свержения, убийства. Умереть своей смертью, не теряя престола, едва умудрялся один византийский император из трех. А какой же путь был законным? Воцарение по наследству, после кончины законного предка-императора? Разумеется, бывало и такое – не стану врать, что очень часто. Но был и еще один законный способ получения византийского трона – в качестве приданого. Не считайте его таким уж редким – была в ее истории и такая очаровательная барышня, которая принесла престол в приданое законному супругу не один раз…

Все, разговоры о том, что только брак по любви приносит счастье, можно считать окончательно похороненными. Сказано последнее слово, и жаловаться можно только в ООН, причем с предсказуемыми результатами. Всемирная организация здравоохранения внесла любовь в реестр заболеваний, если еще точнее – в ту его часть, которая посвящена психическим отклонениям, в пункт «Расстройство привычек и влечений». В разделе этого пункта «Расстройство привычек и влечений неуточненное» любовь заняла достойное место рядом со схожими хворями: алкоголизм, игромания, токсикомания, клептомания, ну так и любовь добавилась к этой компании, чего удивительного? Перечислены характерные симптомы новой болячки: навязчивые мысли о другом, резкие перепады настроения, завышенное чувство собственного достоинства, жалость к себе, бессонница либо прерывистый сон, импульсивные поступки, перепады давления, головные боли, аллергические реакции, синдром навязчивой идеи «она любит, я знаю, но молчит». Как только заметите за собой такое, бегом в поликлинику или даже в кожвендиспансер, все-таки передается половым путем – международный код заболевания F63.9, доктора постараются вам помочь. Смертные случаи редкость, хотя и возможны при осложнениях, а согласно исследованиям мексиканских медиков, больше четырех лет этот кошмар не длится, сам проходит. Так можно ли в таком болезненном состоянии принимать столь важные решения, как выбор супруга? Брак желательно заключить на всю жизнь, а любовь через четыре года все равно пройдет, и что тогда? Нет, брак по расчету хотя бы безопасней, а если расчет к тому же и верен, кто осмелится агитировать за брак по заболеванию с международным кодом F63.9? Это даже негигиенично как-то…

Весь вопрос обычно в том, какой расчет главный. К сожалению, расчет психологический, который оценивает сходство характеров, терпимость, уживчивость, взаимное уважение, порядочность, выдержку и все такое, обычно и расчетом не считается – раз уж вообще женимся по расчету, пусть он будет экономическим, это с милым рай и в шалаше, а как пройдет четыре года, что тогда? Зато в большом доме можно хоть разбежаться по разным комнатам, если сладкая парочка окончательно опротивеет друг другу, а богатое приданое позволит оплатить столько выпивки, что вообще будет все равно, кто твоя жена, где она сейчас и есть ли вообще. Не говоря уже о том, что удачная женитьба может принести больший доход, чем усердная и добросовестная работа на протяжении всей жизни. И не будем упрощать, не только в деньгах счастье – женитьба на высокопоставленной даме может дать опытному альфонсу кучу вещей, которые за деньги не всегда купишь. Скажем, титулы и посты, награды и чины, власть и славу. Средневековый король или принцесса, заключившие брак по любви, встречаются значительно реже, чем белая ворона – ее я своими глазами видел в таллиннском зоопарке, а о таких коронованных особах разве что читал, и то не часто. А уж что касается брака с принцессой, делающего счастливого жениха королем, – тут женятся на любых, еще и локтями пихаются! Красивые и молодые женятся на старых, кривых, хромых и горбатых, да еще и в нежных чувствах им изъясняются, чтоб, боже упаси, не передумали, «тому в истории мы тьму примеров слышим». Больно уж крупный приз на кону – королевство или даже империя. Более крупный, кажется, просто невозможен… Ан нет! Конечно, самая красивая девушка, даже принцесса, может дать только то, что имеет, но ведь повторить ей никто не мешает. Я вот вспомнил принцессу, которая сделала императорами не одного человека, а троих, если не четверых, – вот это щедрость! О ней я и собираюсь вам рассказать.

Сразу скажу, что речь пойдет именно об империи, причем в те времена фактически единственной в мире. Как раз незадолго до рождения этой принцессы с красивым греческим именем Зоя возникла и вторая, Священная Римская империя, но в те года она была довольно рыхлым государственным образованием, отдельные части которой вовсе не рвались беспрекословно подчиняться провозгласившему ее германскому королю Оттону. Собственно говоря, в те времена у нее даже общепризнанной столицы не существовало – куда император приехал, там и столица! А вот Восточная Римская империя, которую мы чаще называем Византией, в те годы была самым могущественным государством западного мира, если не всей планеты (Китай династии Сун как раз в те годы терпел поражения от соседей и особой силой не отличался). Территория Византии в те годы включала не только европейскую часть, но и немалые земли в Азии, набеги кочевников отбивались без труда, на время была остановлена мусульманская экспансия, страшное поражение потерпели угрожавшие империи болгары, и о византийских богатствах жители Западной Европы говорили примерно в тех же выражениях, в каких советские люди рассуждали об американской бытовой технике. Убедиться в этом просто – достаточно сравнить слово «банк» в европейских языках с тем же словом в греческом. Европейские менялы обменивали денежки, сидя верхом на скамейке, – им вполне хватало места. Скамейка по-итальянски «банко», оттуда и слово пошло. А слово «банк» по-гречески звучит, как «трапеза» – в переводе это уже не «скамейка», а «стол», богатому византийскому меняле просто не хватило бы места на скамейке, чтоб разложить свой товар, объемы операций были совершенно иные! Вот в этой блестящей и могущественной стране и родилась наша героиня, императрица Зоя, законная дочь законного императора. При том самом византийском дворе, само название которого стало в мире эталоном коварства, непредсказуемости, страсти к сложным интригам и никчемным результатам этих интриг. Недаром на одном из последних пленумов ЦК КПСС академик Шаталин предостерегал партию именно от византийства: «ГКЧП – типично византийская интрига и по стилю, и по морали, и по результатам».

Зоя. Мозаика

Она была дочерью императора Константина VIII, формально занимавшего императорский престол целых шестьдесят пять лет своей шестидесятивосьмилетней жизни, но по-настоящему правящего страной только три года. Как такое могло быть? Довольно просто: когда ему и его брату-близнецу Василию было всего три годика, полководец Никифор Фока сверг и убил его отца, императора Романа II, а на его матери Феофано, простой трактирщице, которую Роман II возвысил до положения императрицы, немедленно женился – это и было одним из главных стимулов переворота и цареубийства. Чтоб ни у кого не возникло даже мыслей о смене династии, он объявил братьев Василия и Константина своими соправителями – чисто формально, разумеется, да и какого лешего было править страной малым детишкам, но если бы были в Византии отделы кадров, ребятишкам бы насчитывали императорский стаж с трехлетнего возраста. Мало что для них изменилось и с того момента, когда родич Никифора Фоки Иоанн Цимисхий, тоже влюбившись по уши в Феофано, собственноручно прикончил соперника и занял его место. Правда, жениться на Феофано у Цимисхия не получилось – патриарх настолько решительно выступил против совершенного ими совместно преступления, что Цимисхий немедленно сделал вид, что он тут ни при чем, сослал Феофано в монастырь и стал править сам. Но вот какая штука: лишать малолетних соправителей их титулов не стал, а зачем? Пусть себе числятся, у Цимисхия и так дел хватало: возвращать провинции, отнятые сарацинами, громить вторгнувшееся в империю войско киевского князя Святослава, которого сам же позвал к империи под бочок воевать против мятежных болгар, но не тот это был человек, чтоб завоеванием одних болгар ограничиться, непременно надо было укусить еще и кормящую руку… Со Святославом ему разобраться удалось, натравив на него печенегов, но на этом его удача кончилась – собственный первый министр отравил Цимисхия, как крысу какую-то, цареубийство для цареубийцы вполне подходящая смерть. Теперь близнецам никто не мешал стать императорами по-настоящему, но и тут Константину то ли не повезло, то ли такой уж у него был характер – Василий взвалил на себя все царские права и обязанности, а Константин разве что показывался народу на праздниках и надувал щеки на приемах. Впрочем, похоже, что такое положение дел его устраивало – не надо терпеть лишения в воинских походах, вникать в тайны дворцовых канцелярий да и вообще принимать решения, ешь себе, пей, люби свою красивую супругу Елену Алипину да тетешкай трех дочек: Евдокию, Феодору и нашу героиню Зою. Все труды Василию, все дворцовые наслаждения Константину. Не возражал против такого распределения обязанностей и Василий: твердо держал руль государственного корабля почти пятьдесят лет, выдал свою (и Константина) сестру Анну за князя Владимира Киевского, в результате чего Русь приняла христианство, с чудовищной жестокостью покорил Болгарию, ослепив после удачного для византийцев сражения при Беласице пятнадцать тысяч пленных болгар (оставив по одному одноглазому на сто слепых, чтоб довели их домой и окончательно запугали всех остальных), воевал в Италии с лангобардами, истреблял мятежников – в общем, трудился, как пчелка. В итоге этот трудоголик не нашел в своем рабочем графике даже времени на женитьбу и обзаведение законным наследником. Ничего не известно и об его внебрачных связях либо детях, да и скабрезных рассказов о его необычных сексуальных вкусах не сохранилось. Полное впечатление, что личной жизни у него не было вообще. Вот только после его кончины и удалось его братику Константину VIII три года по-настоящему поцарствовать.

Долголетнее царствование Василия II имело для его братца еще одно неприятное последствие. Человек, не имеющий никакой охоты устраивать свою личную жизнь, разумеется, и не подумает заниматься этими глупостями для собственной племянницы – у нее свой отец есть, пусть и решает ее проблемы. А этот самый отец, Константин VIII, хотя официально и полноправный соправитель, такие проблемы государственной важности решать без указания фактического императора не решается. Вот и живет Зоя, как может, в императорском гинекее, греческой разновидности гарема, не такой закрытой, как мусульманская, но и особой свободы не подразумевающей. Внешние приличия более-менее блюдутся, но сколько же можно ждать и терпеть – к моменту смерти дядюшки Василия девушке на выданье исполнилось всего-навсего сорок семь лет. Для первого брака и в наше время возраст великоват, а в те времена это даже не перестарок, а совершеннейшая старуха, еще попробуй дожить до таких мафусаиловых лет. Тут не о браке разговаривать, а с другими такими же старушками об ужасных нравах современной молодежи языки чесать, не говоря уже о сдаче анализов. Византийский гинекей не такая безнадежная тюрьма, как русский терем, принцессы как-то выходят замуж, и это даже не считается экстремизмом, но этим же нужно заниматься, а до замужества Зои просто никому нет дела, и ее сестричкам совершенно не легче. Евдокии, правда, это не очень нужно – ее ничего, кроме религии, не интересует, таких и сейчас немало, а тогда было еще больше. Но третьей сестре, Феодоре, судя по всему, такая жизнь подходит так же мало, как и Зое. А результат налицо – династия под угрозой пресечения, наследника нет и неоткуда взять.

Кстати, хватит ли у вас при такой жизни упрекнуть Зою в том, что для дворцовой скандальной хроники тех времен ее жизнь явно предоставляет определенный интерес? Отказать дочери императора, если она что-то требует от простого патриция или нобиля – дело опасное, попахивающее государственной изменой. Хуже разве что отказать супруге императора, даже под предлогом того, что если император узнает, всем достанется так, что мало не покажется. А у супруг византийских императоров тоже порой случались амурные приключения – чуть дальше придется развить эту тему подробней. Так что не станем удивляться и пожалеем бедную женщину, половозрелую, физически здоровую и далеко не безобразную. Она от высокой придворной нравственности, должно быть, уже просто на стенку лезла. Чего ж тут удивляться, если бедняжка и не соблюла в чем-то моральный кодекс строителя Византийской империи? По сравнению с какой-нибудь современной, скажем, принцессой Монако она вообще столп нравственности, целомудрия и благочестия, а по моральным нормам тех времен аморалка без публичного скандала просто не считалась – делай все шито-крыто, и все вокруг будут довольны. Во всяком случае, сделают вид, что довольны. Так что и мы эти милые шалости принцессе Зое в вину ставить не будем. Лучше посмотрим, что получилось, когда жизнь все-таки сжалилась и предоставила ей шанс на личное счастье.

Монета Романа III

Когда здоровье императора Константина вдруг резко ухудшилось, да еще и в возрасте, до которого в те времена вообще мало кто доживал, он наконец-то вспомнил, что надо бы позаботиться о престолонаследнике. Сам он в этом плане уже был, увы, совершенно бесперспективен – даже в благодатном Средиземноморье к семидесяти годам это может оказаться невозможным. Сначала в мужья Зое запланировали знатного вельможу Константина Далассина, но он в это время выполнял какие-то служебные поручения на окраине империи, и до его возвращения император откровенно боялся не дожить. Тогда император остановил свой выбор на префекте Константинополя Романе Агрире. То, что он был женат, императора очень мало беспокоило – ну так разведется… Все придворные и так боялись императора как огня, потому что он, не имея возможности выкалывать глаза беззащитным пленным, как его брат, стал в подражание ему подвергать этой ужасной каре провинившихся придворных, причем за самые разные провинности – и большие, и малые, и нигде, кроме императорского воображения, не существующие. Префект Роман был вполне достойным супругом и жил со своей женой в добром согласии, но кого это будет волновать, если император прикажет? Что действительно лучше – лишиться глаз, должностей и богатств, отказав императору, или получить новые милости, согласившись с ним? Учтите, судьбы его супруги решение префекта не меняет – будет пострижена в монашки и в первом случае, и во втором. Как вы понимаете. Роман Агрир сделал правильный выбор. Его жена ушла в монастырь, а он некоторое время даже не знал, на какой из императорских дочек ему предстоит жениться. Но вскоре выяснилось, что богомольной Евдокии брак вообще не в радость, младшая принцесса Феодора почему-то замуж за него не рвалась, и лишь Зою этот вариант чрезвычайно обрадовал – мол, давно пора, что вы раньше-то думали? Брак состоялся, и Зоя принесла своему мужу в приданое, помимо сомнительной девической скромности, массу богатств, должностей и прочих материальных благ, а в первую очередь – звание наследника престола. Буквально через несколько дней после дочкиной свадьбы император скончался, и Роман III Аргир совершенно законным образом воссел на дарованный ему Зоей престол. Вот она и одарила империей первого своего мужа – так уже делали многие. Но она всех превзойдет!

Идея дать империи законного наследника поначалу воодушевила царственных супругов значительно больше, чем следовало бы в их возрасте: ведь Роман III возложил на себя корону, входя в седьмой десяток своих лет, а Зоя – в шестой. И в наше время, когда продолжительность жизни возросла, ребенок у родителей такого возраста считается большой диковиной, а тогда это вообще проходило по разряду чудес. Правда, в те времена люди больше нынешних верили в чудеса, и Зоя проявила в этом вопросе просто поразительный энтузиазм. Понимая, что при таких картах на руках вмешательство чуда будет не лишним, она сразу прибегла к услугам всех доступных ей коллег нынешних народных целителей, экстрасенсов, снимателей порчи, корректоров кармы, астрологов и тому подобной шушвали. Те снабжали ее кучей амулетов, колдовских артефактов, чудотворных мощей и тому подобных магических предметов, которые она аккуратно употребляла по назначению. Назначение это состояло, разумеется, в повышении благосостояния изготовителей амулетов, поскольку ни на что иное они абсолютно не годились. Впрочем, всякие травки для усиления того, что у мужчин с годами ослабевает, народная медицина знала даже и тогда, так что Роман III мог время от времени пытаться решить главную проблему империи самым естественным путем. Если это и не приводило к желанной цели, то как-то улучшало отношение Зои к окружающему миру и такой его существенной части, как законный супруг и повелитель. Однако даже самые проверенные средства давали результат все реже, а потом, судя по всему, перестали совсем, потому что придворные хронисты единогласно отметили прекращение супружеских отношений между императорской четой, а появления у императора любовницы не заметил абсолютно никто. Да никто этого и не ожидал в его-то годы. Вскоре император вообще прекратил попытки дать стране наследника, поскольку отчаялся получить от этого не только пользу, но и удовольствие.

Убийство Романа III

Реакцию императрицы на такую печальную ситуацию предсказать нетрудно. Она не только возненавидела мужа, но и решила, что найдет ему замену – сначала в постели, а потом и на троне. Ей нашли мужа в спешке, в панике, практически без ее участия, вот он и оказался негодящим. Если она займется этим сама, получится гораздо лучше – так она решила, и, в общем, не без оснований. Новый кандидат вскоре нашелся – это был брат довольно влиятельного чиновника, евнуха Иоанна Орфанотрофа. Судя по всему, он был настоящим красавцем, человеком бойким и сильным, с прекрасным телом и живым разумным взглядом… Впрочем, что тут перечислять, если даже современные ему поэты посвящали восхищенные стихи его красоте. Звали его Михаилом, а прибыл он, похоже, из малоазийской провинции Пафлагонии, за что и был прозван Михаилом Пафлагоном. Впрочем, этнически он был армянином, как и все монархи Македонской династии. Это казалось удивительным: где Македония, а где Армения? Но факт остается фактом – основатель династии, хотя и родился в Македонии, всегда говорил по-гречески с сильным армянским акцентом. Интересно, что все монархи, принадлежавшие к этой династии, даже не имеющие кровного родства с ее основателем, вроде узурпаторов Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия, да и этот самый Михаил, были армянами, все до единого, как сговорились! Некоторые историки даже называют династию Армянской, а не Македонской. Впрочем, положения дел это не меняет – так, интересный факт, подтверждающий догадки Льва Гумилева о том, что в старых империях носителями пассионарности часто выступают жители окраин. Во всяком случае, когда брат представил Михаила императорской чете, он понравился не только императору, сразу назначившему его на ответственную должность, но и императрице, которая решила, что и так большая часть ее жизни – просто потерянное время и надо не медлить, завоевывая симпатию появившегося при дворе красавца, потому что не ясно, сколько осталось…

Красавчик Михаил был атакован сразу с двух сторон. С одной напористо действовал его брат, настойчиво объяснявший ему, что для успешной придворной карьеры ему надо быть предельно милым и обаятельным с императрицей, потому что она, если рассердится, один разик недовольно бровью поведет – и нет его.

А сам он обаять работодательницу не может, не для евнухов это занятие, так что ты уж, братик, постарайся, и весь род пойдет на подъем. И тут же с другой стороны подступала сама Зоя – любвеобильная соломенная вдова, перешагнувшая пятидесятилетний рубеж (а в те времена это примерно то же самое, что в наши дожить до семидесяти), у которой накопилось неотоваренных желаний в избытке. Михаил поначалу малость робел – такая история могла бы очень плохо кончиться, как минимум лишили бы главного преимущества перед братцем-евнухом, а как максимум могли бы задать палачам срок, до которого ему и умереть нельзя, и жил бы как миленький, каждую минуту умоляя Господа о смерти. Уж где не держали плохих палачей, так это при дворах византийских императоров! Но Зоя сама проявляла крайнюю активность, вплоть до того, что распустила руки, и Михаил быстро привык отвечать ей ласками. А вскоре он вообще осмелел: то внезапно обнимал и целовал императрицу, то гладил ей руки и шею, причем демонстративно делал это не в уединении, а при других придворных – трепещите, мол, трусишки, теперь вы видите, что я здесь самый главный! Не менее демонстративно вела себя и Зоя, откровенно хвастаясь придворным, что наконец-то нашла себе любовника, который ее полностью устраивает. Доходило до того, что она усаживала его на трон и украшала императорскими регалиями, а в Византии, чтоб оказаться виновным в прямой государственной измене, караемой смертью, как самым минимальным и милосердным наказанием было достаточно надеть на один краткий миг красные императорские сапоги. Несчастный евнух, который это зрелище увидел, чуть от страха сознание не потерял, но императрица его успокоила и сказала, что все так как надо, и скоро уже никто не удивится, увидев Михаила восседающим на троне. Евнух все понял, перестал волноваться и некоторое время держал относительно этой истории язык за зубами. Император, если бы узнал все это, мог бы и встревожиться. Но он не знает, да и не очень рвется узнать, хотя доброжелатели несомненно доносили ему об этих милых шалостях, которым уже мало кто из обитателей дворца не был свидетелем. Поскольку разговоры множились, он призвал к себе Михаила и вежливо поинтересовался, действительно ли он помогает Его Величеству исполнять его нелегкие (во всяком случае, для самого Романа) супружеские обязанности. Интересно, какого ответа он ожидал – уверенного подтверждения вкупе с кратким перечислением того, сколько раз это было, где и каким образом? Если это так, то-то его удивили – Михаил категорически заявил, что ни о чем подобном и не помышлял, и поклялся в этом самыми страшными клятвами. Такой ответ императора полностью удовлетворил, а сестра императора Пульхерия, уверенная в лживости Михаила и активно пытавшаяся это доказать, вдруг внезапно скончалась, один из поддерживающих ее обвинения вельмож был изгнан, другого вообще совершенно некстати кондратий хватил, после чего и другие стали потише. Похоже, что не только Зое, но и Роману этот шум был ни к чему. Скорее всего, Роман отлично понимал, что главная причина недовольства его супруги вполне объективна и он просто уже не может ей помочь эту причину устранить, а если это совершенно бесплатно делает другой, то флаг ему в руки и пусть трудится на благо империи как умеет, ибо все могло докатиться до гораздо худшего, а так хоть шума меньше. Немного его успокаивало и то, что Михаил, несмотря на молодость, был человеком нездоровым. Судя по дошедшим до нас описаниям его недуга, например, такому: «Он ни с того ни с сего неожиданно возбуждался, вращал глазами, падал на землю, бился головой и долгое время сотрясался в конвульсиях, затем снова приходил в себя и постепенно возвращался в обычное состояние» – несчастный страдал самыми настоящими эпилептическими припадками. Император мог считать, что больной такой опасной болезнью не может угрожать ни его трону, ни его супружеской чести, но это явно было ошибкой. Ведь уже тогда прекрасно знали, что этой болезнью страдали, например, Александр Македонский и Юлий Цезарь, люди крайне могущественные, удачливые и воинственные, а Цезарь при всем этом был еще и необыкновенно активен сексуально. Как же император, человек образованный и эрудированный, об этом забыл? Скорее всего, и не забыл, а просто считал, что при его нежелании и невозможности удовлетворить чувственную и очень недобравшую по части секса царицу будет гораздо лучше, если она найдет одного общепризнанного любовника, а не будет искать хахалей где попало.

В его рассуждениях явно был смысл, но он не учел одного: Зоя была уверена, что он ей сильно задолжал. В обмен на качественное исполнение всех супружеских обязанностей, в том числе и интимных, она вручила ему самую большую ценность тогдашнего мира – власть над богатейшим государством Земли. А он свою часть соглашения сначала выполнял плохо, а потом перестал выполнять совсем – разве это не основание расторгнуть сделку и отобрать у недобросовестного партнера произведенную вперед оплату? Особенно когда основное условие договора вместо недобросовестного Романа так прекрасно исполняет милый сердцу Михаил… Не правда ли, логично, если именно он получит назначенное вознаграждение? Так что нет ничего удивительного в том, что вдруг наступившее резкое ухудшение здоровья императора Романа многие придворные объяснили тем, что Зоя и Михаил начали скармливать ему медленно действующий яд. Император выглядел ужасающе, один из мемуаристов, которому тогда было всего 16 лет, вспоминает, что в последние месяцы жизни он и внешне мало отличался от мертвого. Но тем не менее он продолжал исполнять свои обязанности по управлению государством, тщательно лечился, рассчитывая выздороветь, и, во всяком случае, совершенно не собирался умирать. Ничего удивительного в том, что у Зои и Михаила в итоге лопнуло терпение. Точные обстоятельства смерти Романа III в императорской бане, где он, как и любой эллинистический человек, и мылся, и лечился, и вообще наслаждался жизнью, мы уже не восстановим. Но есть невнятные свидетельства анонимного придворного о том, как здоровенные евнухи, помогавшие ему при купании, вдруг схватили его за плечи и держали под водой некоторое время, а потом удалились, и не подумав помочь ему выбраться. Он тем не менее не умер и смог сам, без помощи, вылезти из купальни, но очень недолго после этого прожил, во всяком случае, не сказал ни слова. Его объявили умершим естественной смертью и никакого расследования не произвели. Империя снова оказалась в руках Зои, и не надо было слишком долго думать, чтоб угадать, кого она ею наградит.

Несколько часов после смерти Романа III оказались для Зои очень напряженными. К ней уже начали обращаться некоторые вельможи, люди со стажем и авторитетом, верно служащие еще ее отцу и дяде, уговаривая ее не принимать быстрых решений о новом супруге, хорошенько подумать и выбрать того, который будет наиболее полезен и ей, и государству. У самой Зои, которая не хотела никакого иного супруга, кроме Михаила, эти речи вызывали панический страх. Но брат Михаила, евнух Иоанн, человек решительный и расчетливый, уверил ее в том, что промедление смерти подобно и может стоить престола не только Михаилу, но и ей. Немедленно послали за патриархом, он колебался, не желая немедленно благословить брак Зои и Михаила, но Зоя вручила ему 50 фунтов золота и пообещала столько же для подчиненного ему духовенства, и он сразу стал со всем согласен. На следующее же утро сановники собрались, чтоб поздравить нового государя – для экономии времени это совместили с прощанием с государем старым. Сцена вполне подходящая для какого-нибудь современного фильма ужасов – тут тебе и страшный, на человека практически совершенно не похожий труп утопленника, и прекрасный юноша на престоле во всех императорских регалиях, рядом с супругой-императрицей вдвое старше его! Подаренная империя не только отобрана, но и меньше чем за сутки передана другому, как Зоя надеется – более достойному. Более молодому, умному, гибкому, не имеющему проблем с потенцией (чего уж там, это важнее многого), но видевшему своими глазами, что стало с его предшественником, когда он перестал нравиться и устраивать. Не примет ли он мер, чтоб самому не оказаться в подобном положении? Авось обойдется – он молод, боязлив, неопытен, побоится небось остаться без поддержки государыни, гораздо более законной, чем он… В общем, считайте – Зоя второй раз вручила своему избраннику империю. Посмотрим, что из этого выйдет.

Михаил IV. Миниатюра

А Михаил, хотя он и действительно молод, показывает себя человеком мудрым и осторожным. Поначалу он ведет себя с Зоей совершенно по-прежнему – вежливо, подобострастно, покорно и нежно. Та совершенно счастлива, поскольку рядом с ней на престоле не старый зануда-импотент, а преданный друг и пылкий любовник, да еще и вдвое младше, чем она. Даже удивительно, как же она, принцесса из династии, более двухсот лет успешно правящей страной, могла подзабыть о том, что такое византийская интрига, какой коварной, скрытной и вероломной она может быть. Михаил, человек достаточно разумный, все лучше осваивается на своем высоком месте, чувствует себя все более уверенно. И сообразно с этим уменьшаются вольности императрицы, урезается ее личное финансирование, ограничивается свобода ее передвижения. То одна, то другая ее прислужница, причем обычно из числа самых верных, получает от ворот поворот, а гостей к ней допускают только с разрешения начальника стражи. В итоге ее просто лишили свободы передвижения: женщине место в гинекее, никто этого не отменял, зря мы забыли старые обычаи – пусть императрица не вздумает высунуться даже в баню без личного разрешения императора! Зоя, уже привыкшая к свободе, была вне себя, но понимала, что ее сопротивление могут прервать самым неприятным для нее образом. Поэтому она вела себя тихо и подчеркнуто скромно, похоже, просто опасалась, что для ее устранения только ищут повод. Вряд ли это так – повод найти невелик труд. Раз уж Михаил не приказал ее прикончить, хотя это было с его стороны предельно полезно и разумно, значит, что-то ему мешало. Нет, ни в какой любви не было дело – не по любви он с ней сошелся, «была без радости любовь – разлука будет без печали». Похоже, у него просто оставались небольшие запасы такого бесполезного для византийского императора чувства, как совесть. Во всяком случае, он молился и каялся, жертвовал церкви и строил больницы, исповедовался всяческим святым отшельникам – и те велели ему прекратить все интимные отношения с женой! Во всяком случае, он так говорил… Но Зое это явно не очень-то помогло, только усугубило, если можно так выразиться, строгость ее эпитимьи. Не ахти эта аскеза помогала и Михаилу, его здоровье ухудшалось день ото дня. Собрав остатки сил, он выступил в поход и разбил мятежных болгар, но из похода вернулся совсем никакой.

Опасения, что император доживает последние дни, привело его брата, евнуха Иоанна, к новому нетривиальному решению. Он призвал ко двору сына еще одного своего брата (их всего было пятеро) и уговорил сначала императора Михаила, а потом, с его помощью, и Зою усыновить их племянника, сына их брата, чтоб в случае чего корона досталась ему. Несчастная Зоя, уже просто не знавшая, что ей делать, безропотно согласилась. А состояние здоровья императора Михаила вскоре после этого усыновления еще ухудшилось, как будто он держался, чтоб обеспечить престолонаследие, а как только это решилось, у него не осталось сил на что-либо еще. Как было тогда принято, он удалился в один из основанных им монастырей и принял там монашеский чин, чтоб очиститься от всех грехов, совершенных им в жизни. Но главный его грех сам напомнил о себе – императрица Зоя, услышав о том, что приходит последний час ее любовника и законного мужа, пошла пешком в этот монастырь, чтоб хотя бы успеть с ним попрощаться. Однако он не захотел лишний раз вспомнить о том, как он получил престол и кто ему в этом помог – холодно и бесстрастно он велел объявить отставной любимой, что не допускает ее до себя. Вот что в итоге получила Зоя от того, кто вторым принял из ее рук империю. У Романа она хотя бы смогла отобрать ее назад, а у Михаила не вышло – вскоре он скончался, лишив Зою даже надежды на то, что после его смерти империя вернется к ней.

Михаил. Древнерусская миниатюра

Новому императору, которого тоже звали Михаилом, совершенно не было нужно жениться на Зое, да и не мог он этого – на разницу в возрасте, как всем уже ясно, византийцам было начхать, но она же его усыновила! Что такое эдипов комплекс, византийцы не знали, если бы им кто-то рассказал о Фрейде – нипочем бы не поверили. А что до простой сыновей любви к матери, хотя бы и приемной, и благодарность за то, что она, по существу, вручила ему империю, то любой, кто хотя бы немного знал нового императора, сразу усомнился бы в проявлении этих добродетелей – репутация у него была хуже некуда. Он представлял собой опаснейший тип злопамятного тихого и скрытного пакостника, всю жизнь писавшего на всех реестр того, что они ему задолжали. Ни его дядя-император, ни другой его дядя, чиновник евнух Иоанн, не верили ему ни на грош, совершенно не ценили и пока могли, держали в загоне. Трое же прочих из четырех братьев императора были народ скользкий и противный, и все византийцы, что знатные, что простые, не испытывали к ним ни любви, ни доверия. Отец нового императора всю жизнь крутился в порту, занимаясь постройкой кораблей, его непосредственная специальность сводилась к тому, чтоб конопатить вновь построенные корабли смолой. Его сына, Михаила V, как только он сел на престол, в честь занятий отца наградили прозвищем Калафат, то есть конопатчик. В сущности, вся его легитимность, особенно после смерти дяди, исходила от Зои, представительницы почитаемой народом Македонской династии, которая его усыновила и позволила объявить его наследником престола. Если все это считать, спокойно можно сказать, что он уже третий человек, которому Зоя вручает империю. Конечно, формально право на престол ему даровала не только Зоя, но и ее покойный супруг, так что, может быть, он не третий, а второй. Но это уже формальности.

Похоже, что новый император решил сразу убрать надоедливую бабушку, она же его названая мать, прочь с глаз. Сначала он, правда, рассыпался перед ней в комплиментах и публично клялся, что пальцем не тронет. Но очень скоро об этих словах забыл и начал выламывать доски из уже сложившегося государственного механизма с отменной скоростью. Своего дядю, евнуха Иоанна, наделенного огромной властью и явно самого разумного из всей семейки, он почти мгновенно лишил полномочий и отправил в монастырь. Как вы уже заметили, в те времена монастыри часто играли роль VIP-тюрем – это исключало дальнейшее участие новопостриженного в политике, нечего там монахам делать, а беглый монах был тогда хуже беглого зэка, ловили и карали без пощады. На его посты он назначил другого своего дядю, Константина, человека весьма малоспособного, вручив ему высокий титул новилиссимуса. И тут же, почувствовав у себя за спиной более-менее надежный тыл, начал загонять под нары императрицу Зою. Ничего особо нового ему измышлять не пришлось – он просто довел до упора меры своего предшественника. Место императрицы – в гинекее, и нечего ей оттуда высовываться! Всех более-менее близких ей прислужниц – в шею, и еще хорошо поспрошать, нет ли какого заговора! Все расходные статьи бюджета на содержание Зои – урезать до предела, с голоду не мрет, и ладно! Вот так с ней себя и вести, авось сама помрет от инфаркта, уже шестьдесят три года, зажилась, а еще соправительницей числится, проказы на нее нет! Зоя внешне покорно принимала все эти утеснения, потому что практически ничего не могла предпринять. И практически за 5 месяцев царствования, с декабря 1041 года по апрель 1042, Михаил Калафат решил, что теперь ему уже все можно.

В ночь на 18 апреля императрицу просто схватили гвардейцы, грубо и бесцеремонно, прямо в ее покоях, и обвинили в попытке отравить императора. Не то что она ну никак в принципе не могла нечто подобное замутить – византийский вельможа, не умеющий скормить конкуренту что-нибудь навечно успокоительное, явно профнепригоден. Тем паче химик Зоя всегда была большой, содержала в своих палатах целую лабораторию, десятилетиями в ней экспериментировала и явно не была дилетантом. Правда, документально известно, что главные ее исследования касались такой приятной для женщин части химии, как косметика. Она сама изобретала и изготавливала помады, кремы, духи и прочее дамское счастье, причем явно не без успеха – в византийских трактатах по медицине даже приводятся рецепты «мази Зои-царицы». Если бы она вздумала их продавать, бешеный коммерческий успех был бы ей обеспечен, потому что ее собственное лицо служило бы ее косметике лучшей рекламой. Практически всю жизнь она могла бы, совершенно не погрешив против истины, повторить слова француженки Жанны Кальмон, дожившей до 122 лет: «У меня всего одна морщина, и я на ней сижу». Правда, в последние годы жизни руки у нее уже начали дрожать, а спина сутулиться, но во время описываемых событий этого еще не замечали, вот каким замечательным химиком она была! Да и попытка отравить только что разжалованного Иоанна Орфанотрофа много лет назад была вовремя пресечена и не осталась тайной. Но травить всевластного императора было рискованно, бессмысленно, и трудно было ожидать этого именно от Зои, дух которой был сломлен. Похоже, что Зоя была виновата уж тем, что хотелось императору кушать. Ее заключили в монастырь на острове близ Константинополя, обрезали при пострижении ее длинные волосы и доставили их Михаилу, чтоб тот успокоился и поверил, что еще одной угрозой его царствованию меньше.

О том, что произошло дальше, можно думать по-разному. Популярная версия, состоящая в том, что народ Константинополя очень уж любил привычную им уже 200 лет Македонскую династию, кажется мне очень уж придворной – всякого пришлось и при этой династии нахлебаться. Думаю, что и сам Михаил V немало виновен в том, что уже успел вызвать у большинства своих подданных стойкое желание метаться и трястись самым диковинным образом, чтоб сбросить его с загривка. А скорее всего, что удивительно, дело в тихой, совершенно неагрессивной и далекой от жажды власти сестре Зои, императрице Феодоре, формально – ее соправительнице с момента воцарения Романа III, фактически – обычной госпожой Никто по имени Никак. Она не была так нелюдима, как их некрасивая старшая сестричка, но к придворной Большой Игре как минимум не питала склонности. Жила тихо, как мышка, в монастыре, куда ее заточила та же сестричка Зоя по ложному обвинению, так, на всякий случай. Но похоже, что Михаил Калафат и ее достал так, что жить на одной планете с ним ей показалось омерзительным. У нее оставались влиятельные знакомые, и она могла сделать то, чего от нее никто уже не ждал, – вступить в политическую борьбу. Впрочем, мало кто из обычного константинопольского люда ждал, что народ способен собираться в толпы, вопя: «Хотим законную наследницу, мать нашу Зою! Не хотим подчиняться Конопатчику!» – однако именно это и произошло. Многие властители не понимают, что не только в полиции дело – если уровень тошноты у народа выше определенного, государству все равно трындец, хоть всех перебей. Сам будешь работать.

Толпы вынесло на улицы, люди вооружались чем попало, как всегда, под шумок начались грабежи, тюрьмы брали штурмом. Михаил Калафат был так перепуган, что приказал немедленно вернуть Зою. Перепуганная и ничего не понимающая, она согласилась выйти с ним к бунтующему народу на императорскую трибуну константинопольского Ипподрома, который был для византийцев тем, чем был Майдан для украинцев и Первый канал – для россиян. Он говорил примирительные слова, а народ приходил в еще большее бешенство – идиоты, они вытащили Зою на всеобщее обозрение не в императорских ризах, а в скромном монашеском наряде, даже переодеть не успели! В императора полетели камни и все прочие тяжелые вещи, попадающиеся под руку. Он еле спасся бегством и собирался уже бежать из страны, но его дядюшка, новоиспеченный новилиссимус, уговорил его сопротивляться – лучше бы он этого не делал! Царица Феодора оставалась на свободе, ее приближенные дельно руководили бунтом, около императорского дворца завязалось настоящее сражение, но исход его был предрешен. Император и новилиссимус успели уплыть в один из монастырей на ближнем к столице острове, но что толку-то? Феодора проявила никем не ожидаемую решимость. Когда Зоя, в общем-то склонная в этой ситуации к милосердию и миру, спросила с дворцового балкона толпу: «Как поступить с предыдущим императором?» – в ответ раздались вопли: «Отрубить ему голову!», «Повесить!», «На кол его!» и даже более ужасные предложения, возможные только в стране, палачами которой в соседних государствах пугали детей. Вы только не считайте Феодору жестокой – это по нашим понятиям так, а ее приказание передать пойманных беглецов в руки префекта города, чтоб он их всего лишь ослепил, для тех времен есть акт абстрактного гуманизма и недопустимая для государя мягкость. А Михаилу Калафату все равно конец – долго он после зверского ослепления, разумеется, не прожил, да и какой смысл?

Ситуация в Византии стала уникальной – у власти оказались две старые женщины, которые править страной не любят, не умеют и не хотят. Правда, первые их шаги были достаточно разумны: бунт они прекратили, порядок в городе и стране восстановили. Но дальше-то что? Феодора, удивив окружающих единственной за жизнь вспышкой активности, хочет только покоя и стабильности, Зоя – тоже. Но Феодора и думать не желает о замужестве в свои-то годы, а Зоя, что удивительно, совсем не прочь, мало ей было, наверное… Так что они быстро пришли к единому мнению относительно того, как устроить судьбу государства. Зоя должна в третий раз выйти замуж и вручить своему счастливому избраннику в качестве приданого империю, одна штука, малость поношенную, но вполне годную к употреблению. Может быть, это ей предстояло сделать не в третий, а в четвертый раз – считать ли Михаила Калафата, который получил от нее империю не в качестве приданого, а через усыновление, причем не только от нее, но и от ее второго мужа, я пока не решаюсь, не уверен. Бог троицу любит, третий раз за все платит, может, сейчас Зое с выбором больше повезет? Вроде и первых два брака ей не навязывали насильно, второй уж точно, скорее наоборот, да и против первого она не возражала…

В качестве третьего, почти наверняка последнего шанса она выбрала свойственника своего первого мужа Константина, человека милого и обходительного.

Он ей нравился всегда, причем это было настолько хорошо заметно, что Михаил IV Пафлагон его на всякий случай даже сослал. Он был так красив, что казался изнеженным, но, несмотря на это, был очень силен, хорошим образованием не блистал, но природный ум имел немалый. Ему Зоя и вручила себя и царство в третий (если только царство – в четвертый) раз. Он не отказался от брака с 63-летней невестой, во-первых, остатки былой красы она сохраняла до смерти, в чем ей немало помогало ее собственное искусство химика и косметолога, во-вторых, потому что приданое больно уж хорошее, и в-третьих, потому что отказавший императрице теоретически мог, конечно, остаться в живых, но кому охота это проверять? У каждого из брачующихся это был уже третий брак, церковь смотрела на такое крайне неодобрительно, но при чем вообще вера к админстративным вопросам? Только угодишь в еретики, как кур в ощип, «мама» сказать не успеешь. Так что нарушать церковные законы патриарх не стал, другому поручил, но супругов после брака лично обнял – мол, я на самом деле не против, это все правила такие противные… В общем, все уладилось, и Зоя начала жизнь в своем третьем браке.

Свадьба Константина и Зои

В принципе, ее жизненный опыт не пропал даром – ни супруг не обрушивал на нее серьезных гонений, ни она не вступала с ним в серьезные конфликты. Она была совершенно довольна своим материальным положением и предоставляемыми ей супругом удобствами и почестями. Она даже осознала, что в интимной сфере не может предоставить ему все, что требуется, и довольно спокойно отнеслась к появлению у него постоянной фаворитки Склирены, племянницы его покойной второй жены. Дошло до того, что император Константин даже уговорил Зою подписать с ним и Склиреной специальное соглашение под названием «дружеский контракт». Краткое его содержание: все хорошо, император уважает и почитает свою супругу Зою, она прекрасно к нему относится, севаста Склирена никому не мешает, ее тоже любят и император, и императрица, ее сожительство с императором никому не мешает и всех устраивает, все очень любят друг друга, всем просто прекрасно, ура! Покои императрицы Зои устроили по правую сторону от покоев самого императора, покои Склирены – по левую, и по негласной договоренности, если одна из дам находилась у императора, вторая не нарушала их тет-а-тет. Самое удивительное в этом соглашении было то, что оно соблюдалось всеми сторонами, причем не только его буква, но и дух. Когда однажды император, направляясь в церковь, встретил на выходе из дворца возмущенную толпу, орущую во все глотки «Не хотим Склирену! Не хотим, чтоб из-за нее умирали наши матушки Зоя и Феодора!», и дело чуть не дошло до серьезного бунта, обе старые императрицы вышли на дворцовый балкон и успокоили толпу. Такой мир устраивал их тоже. К тому же Склирена вдруг заболела и скончалась в расцвете красоты, и я даже не склонен в чем-то подозревать Зою – у нее, как видите, была возможность устранить Склирену руками толпы, а она и пальцем не пошевелила. Император ужасно страдал, а потом утешился и нашел новую прелестницу, царевну аланскую, да и, скорее всего, не ее одну.

Дальнейшая жизнь Зои была избавлена от приключений – она тихо угасала в своих покоях, около реторт и горнов своего маленького химического заводика. Во всяком случае, благодаря им в бестолково построенном императорском дворце, который в холода, нередкие на Босфоре, невозможно было нормально протопить, сохранялась терпимая температура. Умела она также изготавливать иконы, и одной из них даже стали приписывать чудодейственные свойства – так она была красива. Предсказуемо и то, что с возрастом она становилась все ревностнее в вере, мудрую немецкую пословицу «Молодая шлюха – старая богомолка» никто еще не отменял. Буквально перед смертью годы ее немного согнули, но не более того – старухой она не выглядела даже в последние дни жизни. Ее смерть была ожидаемым событием и практически не всколыхнула общество. Гораздо больше шума наделал уже после смерти Константина IX, скончавшегося через 5 лет после Зои, демарш ее сестры Феодоры, которая, будучи номинальной соправительницей, вдруг потребовала теоретически принадлежащую ей власть, как последняя представительница правящей династии, и более того, сумела ее захватить и удержать. Правила она вполне разумно, доверяясь неглупым и опытным советникам, а выйти замуж не пожелала – браки сестры стояли у нее перед глазами как отрицательный пример, советующий ни в коем случае не валять дурака. Всегда энергичная, совершенно не сутулящаяся, в отличие от сестры в последние месяцы ее жизни, и крайне деятельная, она уступила престол только Разрушительнице Наслаждений и Разлучительнице Собраний – года-то у нее были и для нашего времени не молодые, а для тех времен просто мафусаиловы века. Так и пресеклась Македонская династия, может быть, самая успешная на протяжении всей византийской истории, на женщинах, но отнюдь не из-за женщин: хорош, мужики, собственные недоработки на них валить!

Вот и посмотрите на то, сколько благ может принести мужчине брак по расчету. Да и о женщинах подумайте: какой из браков Зои был заключен без расчета с ее стороны, исключительно по причине болезни, имеющей в международном реестре код F63.9, по-старому – любви? Только второй. Именно он привел ее, да и страну, к наихудшим бедствиям: утеснениям, обидам, утрате свободы, государственному перевороту и ослеплению правящего монарха. А именно третий ее брак, в котором было меньше всего не только F63.9, но и вообще чувств, оказался самым благополучным и тихим. Уже ставшее общим местом мнение о том, что брак по расчету – самый лучший вариант, если расчет правильный, разумеется, не работает. Дело ведь именно в том, чтоб определить, какой расчет правильный, а как это сделать? Обычные критерии тут не годны – браки успешных людей, которые показывают раз за разом прекрасное умение сделать правильный расчет и в политике, и в бизнесе, и в науке, вовсе не оказываются более успешными, чем у простых людей, делающих где ни попадя ошибку за ошибкой. На давление папарацци валить нечего – какие еще папарацци при дворе византийских императоров, а вот, пожалуйста, все то же самое. Что же делать? Очень трудно что-то посоветовать. Во всяком случае, не женитесь на византийских императрицах, ни как какие короны. И не думайте, что они кончились – еще полно закрытых общественных формирований, где культура интриги, предательства и коварных ударов из-за угла не менее высока. Опять-таки лучше торгуйтесь, не предлагайте даже архилюбимому все свое царство – если что-то засбоит, где вы найдете еще одно? Ну и еще одна деталь. Если главный ваш стимул к союзу с этим человеком и есть ужасная и тяжелая болезнь F63.9, то есть любовь, попробуйте просчитать, что вы будете делать через четыре года, когда она, согласно мнению медиков, непременно пройдет. Фатального в этом нет, она может перейти в чувство намного более прочное и совершенно не похожее на болезнь, хотя и не такое острое, но произойдет ли это? Вот этот и есть главный расчет, который надо сделать, все прочие расчеты, в том числе и экономические, по сравнению с ним – сущие пустяки. Вот об этом и следует думать, а вовсе не о числе царств, которые в настоящий момент готова вам предложить тяжелобольная женщина, страдающая от болезни с международным кодом F63.9. Эта болезнь излечима. А главных бациллоносителей этой опасной инфекции, этих самых роковых женщин можно и нужно жалеть – чувства, понимаешь ли, как с ними справиться? Любовь – она такая, верно же? Ой ли – иногда главным чувством роковой женщины становится беспощадная жажда власти, а все прочее, в том числе и любовь, только ставится этому чувству на службу. Но об этом – следующий рассказ.

Зоя и Феодора на монете

Очень часто в последнее время приходится слышать, что все беды в мире от мужского засилья. Что это все мы, ужасные мужчины, отвратительные фаллократы, которые в биологическом смысле даже выпускаются крайне избыточными тиражами, повинны в том, что мир так жесток и кровожаден. Не то чтоб это была наша злая воля, но сама природа такова – чтоб выполнить свое биологическое предназначение и максимально широко распространить свой генетический код, мы готовы на любое зверство. Силой мы добиваемся женской благосклонности, силой оттесняем самцов-конкурентов, а если женщина не готова предоставить нам для оплодотворения свою яйцеклетку, мы опять-таки силой преодолеваем ее сопротивление, а потом даже не понимаем, чем она, собственно, недовольна – у нас-то все в порядке! Зато вот женщины совершенно иные – они должны потом навязанную им генетическую комбинацию выносить, выкормить и вырастить, а для этого нужно быть нежной и ласковой, молча страдать от мужского свинства, терпеть и отвечать добром на зло. Если бы женщины правили миром, не было бы войн и мятежей – они крайне скверно сказываются на воспитании детей, а для женщины это святое. В общем, ура матриархату, даже несмотря на то, что его вроде бы и не было никогда – так считают современные ученые, не желающие верить легендам об амазонках. Спорить с этим я не хочу – во-первых, я, как и практически все люди в мире, лицо заинтересованное и потому заведомо необъективное, и во-вторых, от спора все равно нет никакого толка, потому что оппонент из упрямства только укрепляется в точке зрения, которую вы оспариваете, независимо от того, правильна она или нет. Я просто расскажу одну историю о том, как женщина десятилетиями правила самой населенной страной в мире, а потом мы еще раз все вместе подумаем.

Тощенький заморыш, жена маньчжурского мандарина с мелодичным именем Тун Цзя, для хороших знакомых – госпожа Хой, два года не могла подарить супругу ребенка. Китайская женщина и так не избалована уважением и правами, а бесплодная жена вообще занимает промежуточное положение между нерадивой служанкой и домашней кошкой. Поэтому когда Тун Цзя все-таки ощутила, что ребенок у нее все-таки будет, она отнеслась к своим обязанностям по его вынашиванию и выхаживанию с максимальной серьезностью. Родившегося ребенка, как и было по маньчжурскому обычаю положено, искупали лишь на третий день после родов, причем не в теплой, а в холодной воде, а потом вынесли на свежий воздух, а соседей попросили на это посмотреть – этот ритуал должен был принести ребенку прекрасное здоровье и жизнеспособность. Судя по результату, в обычаях маньчжур было рациональное зерно, потому что уж чего-чего, а жизнестойкости у дитятка хватило на десятерых. Вот только ребенок оказался девочкой, а это значило, что особой карьеры новорожденной ждать не приходилось – мир Китая времен династии Цинь принадлежал мужчинам. Во всяком случае, так думали почти все. Осталось дать девочке красивое имя и жить дальше, надеясь на удачу. Ее называли и Лан Кью – «маленькая орхидея», и Ю Лан – дословно это значит «нефритовая орхидея», а точно переводить надо словом «магнолия». Но не под этими именами она войдет в историю Китая, да что там Китая – всего мира! Когда она подросла, она по китайскому обычаю стала носить уже взрослое имя: по-маньчжурски Ниласы, по клановому имени – Ёханала, а по китайским правилам, требующим давать высокопоставленным особам императорского дома специальное дворцовое имя, – Цы Си. Так мы и будем называть ее в дальнейшем, прямо сейчас, хотя право на имя Цы Си она получила несколько позже – просто во избежание путаницы.

Девочке явно не светило стать мандарином или военачальником. Это вам не современная армия США, где сейчас уже 21 женщина-генерал, а одна такая воинственная дама дослужилась пару лет назад до четырехзвездочного генерала (это по-нашему генерал армии). Вот женой мандарина или военачальника она вполне могла стать. Но ведь это не предел – императору ведь тоже нужна жена, причем далеко не одна-единственная! Вот и нашу «маленькую орхидею» с детства воспитывали с мыслью о том, что лучшая для нее карьера – стать наложницей императора. Быть ею, кстати, совершенно не являлось чем-то позорным – скорее, наоборот, об этом мечтали, за это боролись, интриговали и давали взятки. Наложница императора – профессия, не всегда имеющая отношения к любви и даже к сексу. Это просто выгодная и престижная должность, умопомрачительная карьера, причем для очень многих. Ведь во дворце китайского императора жили три тысячи наложниц и три тысячи евнухов, которые их обслуживали, и значит, вмешивались во все дела управления государством. Зачем одному человеку, даже императору, три тысячи наложниц? Китайцы считали, что это необходимо, ибо спальню императора, согласно их рассказам, посещали по десять наложниц в день. Что он там с ними делал и после этого еще и жив оставался – одному Богу известно… Но в Китае традиционно успехи и сила в искусстве любви считались необходимыми для государственного мужа. В Средневековье доходило до того, что высшие сановники не прерывали утех с наложницами, даже принимая граждан, руководя совещаниями и работая с документами. Нашим начальникам отделов и председателям горисполкомов такое недоступно! Зато они пока что, при всем их могуществе, не превратились в такую страшную, жестокую и коварную силу, как гарем в совокупности с евнухами.

Скажем, до деяний «драгоценной наложницы» (это не эпитет, а ранг, второй из пяти возможных, выше только сама императрица) Ян Гуйфэй и ее доверенных евнухов, которые окончились уменьшением китайского народонаселения всего-навсего втрое, им еще плыть и плыть. Стоит ли этому радоваться? Вряд ли, скорее с печалью подумать, что им есть куда стать гораздо хуже, и мы зря считаем, что хуже некуда…

Цы Си могла и не попасть в императорский гарем. Многие считают, что с детства она была помолвлена с красивым маньчжурским юношей Жун Лу, происходившим из достаточно знатного рода военачальников. Она много с ним общалась, они гуляли вместе по городу, катались на пони. Поговаривают, что уже тогда они стали любовниками и расстались только тогда, когда пришлось отправляться на конкурс кандидаток в императорские наложницы. Верить этому трудно – неужели могли взять не девственницу? Но почему мы думаем, что китайские хирурги того времени не могли освоить пустяковую операцию, которая в советских косметических клиниках согласно утвержденному государством прейскуранту стоила 4 рубля 50 копеек, цену ужина без вина в приличном, но отнюдь не роскошном ресторане? В общем, думайте что хотите, но имя Жун Лу не забывайте – он еще встретится в этой истории.

Цы Си стала наложницей самого низшего, пятого разряда, гуйжэнь – «драгоценным человеком», пройдя строгий двухтуровый отбор специальной комиссии при императоре, проводимый особым императорским советом. Учитывались все качества кандидаток: и красота, и ум, и образованность – все совершенно как на конкурсах красоты, за исключением того, что этому жюри невозможно было предложить взятку натурой, император был бы недоволен (впрочем, смотри абзацем выше). Одержав эту победу, Цы Си получила и вполне достойный оклад, 150 лянов серебра в год – это тогдашних четыре тысячи долларов, значит, по современным деньгам, тысяч сорок. Это вовсе не означало блестящей карьеры – и деньги не ахти какие, и прав немного. Скажем, наложницей она могла считаться только номинально, из уважения – зачем императору наложница пятого разряда, у него все должно быть перворазрядным! Чтоб выдвинуться на первые роли, нужно было выделиться среди трех тысяч себе подобных! И Цы Си нашла лучший способ для этого. Она училась, читала книги, нанимала педагогов для изучения этикета и вскоре приобрела добрую славу девушки пытливой, почтительной и образованной. Впрочем, этим она не ограничивалась – она научилась диковинным способам курения опиума, даже умела пускать дым так, чтоб он приобретал формы различных животных. Император был в восторге, курение опиума в Китае считалось не более предосудительным, чем у нас курение табака, а что до вреда для императорского здоровья – какое значение это вообще могло иметь при наличии гарема?

Ее карьера понеслась вскачь: через два года гаремной жизни она уже «бинь», наложница четвертого ранга, еще через два годика – «фэй», это уже третий ранг. Вскоре она подружилась с женой императора Цы Ань, а если назвать ее по-китайски, единственной его наложницей первого ранга – «хуангуйфэй». Действительно, кто из смертных достоин титула жены Сына Неба? Пусть радуются и званию наложницы. Цы Ань была на пятнадцать лет старше ее и к тому же не могла родить наследника. А императору было нужно выбрать наложницу, которая продолжит династию. И вот императрица уговорила его избрать Цы Си, свою новую подружку, для этой почетной роли, немедленно приводящей ее к повышению до второго ранга «гуйфэй». Император Сяньфэн согласился, не зная, к чему это приведет его лично, его страну и его династию. Вскоре, родив наследника престола, Цы Си становится вторым лицом самой населенной страны в мире.

Можно уже усомниться в аргументах сторонниц (и сторонников, буде таковые обнаружатся) женского правления – считать ли достойным путем прихода к власти постель, пусть даже царскую? Какие навыки и умения приходится там демонстрировать претендентке на престол и насколько они действительно нужны для управления государством? Но нам немедленно аргументированно возразят: «А чем мужчины лучше?» И пример приведут без труда – скажем, герцога Бэкингема, популярного персонажа «Трех мушкетеров», который всю свою власть, в чем-то даже большую, чем королевскую, приобрел в постели короля Иакова I совершенно тем же способом, что и Цы Си, с поправкой на отсутствие разнополости партнера, что скорее даже говорит в пользу нашей героини. Так что пока не будем терять надежды – может быть, действительно стоит отдать всю власть женщинам? Давайте посмотрим, что будет дальше…

Впрочем, эта самая большая страна вовсе не была самой сильной и влиятельной. Что гораздо хуже, она категорически не желала этого признавать. Китайское отношение к иностранцам в те времена легко описать тремя словами – недоверие, неприязнь и презрение. Когда в конце ХVIII века император Цянь Лун получил подарки от британского короля Георга III, он не удивился ни диковинным устройствам, ни не существующему в Китае огнестрельному оружию. Он ответил: «Я не придаю цены необычным и хитро отделанным предметам и не нуждаюсь в изделиях вашей страны. Трепеща, повинуйтесь и не выказывайте небрежности!» Естественно, с тем же презрением относились и к европейским армиям, поскольку были уверены, что китайцев слишком много, чтобы кто-то их победил… Но воюют не числом, а умением! Китай как раз потрясало восстание тайпинов – китайцы пытались освободиться от маньчжурского ига. Государство было в расстройстве и слабости, а французам и англичанам очень хотелось добиться свободы торговли с Китаем (в том числе и опиумом – вот кто, оказывается, основывал наркомафию!). Повод для войны всегда найдется, все эти «опиумные войны» были Китаем вчистую проиграны, и Цы Си увидела, как войска «янь-гуй», «заморских чертей», – именно так в Китае столетиями называли иностранцев, – вошли в Пекин, ворвались в «Запретный город», пребывание в котором для простых людей кончалось смертной казнью, и сожгли летний императорский дворец, просто в отместку… Что могла испытывать Цы Си к европейцам, кроме ненависти? Да ничего! Впрочем, это не имело большого значения. В принципе она всех ненавидела.

Раннее изображение Цы Си с сыном

А император Сяньфэн во время постыдного бегства из собственной столицы и унизительных переговоров о кабальном мире совершенно подорвал свое здоровье, и вскоре его жизнь пришла к концу.

Кому быть наследником престола, ни у кого сомнений нет – шестилетнему Цзай Чуню, сыну императора и Цы Си. А кто будет при ребенке регентом, то есть практически императором на долгое десятилетие? Тут все не так просто. Великие князья Гун и Чунь, братья императора, и все до единого евнухи – за регенство Цы Си, они ее хорошо знают и надеются на ее благосклонность. А высшие сановники империи, на наши деньги это Совет Министров, и особенно самый влиятельный из них, Су Шунь, категорически против Цы Си – они ее слишком хорошо знают и понимают, что начнется после ее воцарения. Су Шунь наносит удар почти непреодолимой силы – он собирает у постели умирающего императора совещание восьми высших чиновников и добивается подписания трех императорских указов. Один из них образует регентский совет с Су Шунем во главе. Другой запрещает матери императора контролировать его действия. Третий, который то ли был, то ли нет (вроде бы если он был, то зачем второй, однако его просто могли добавить позже, для верности), дарует Цы Си величайшую милость императора, приказывая ей совершить самоубийство, чтоб прислуживать императору и на том свете. Китайские императоры не злоупотребляли смертными приговорами, но пожаловать сановнику смерть – то ли клинок, то ли смертельную дозу опиума, то ли красивую желтую веревку (императорские цвета!) – было делом обычным. Умирающий император подписывает указы, Су Шунь кладет их под его подушку, чтоб никто не подумал о подделке, Цы Си и всем ее сторонникам наступает малоизвестная в Китае небольшая полярная лисичка. Что они могут сделать против императорского указа?

Оказывается, могут – без большой императорской печати все эти указы являются обыкновенными клочками красивой рисовой бумаги с каллиграфически выведенными на ней иероглифами, смысл которых никого не интересует. А печать неведомо где, и в последний раз ее видели у Цы Си, и где она сейчас – неясно. Более того, Цы Си уже знает о принятых против нее ужасных решениях – нет уголка дворца, в котором не скрывался бы евнух, и один из них уже донес ей о заговоре против нее, а другой, еще совсем молодой евнух Ань Дэхай (мы о нем еще поговорим), по ее поручению смог сообщить эту информацию князю Гуну. Как только император умирает, его вдовы входят в его опочивальню, сразу же вынимают из-под подушки опасные для них указы (они знали все заранее!) и тут же сжигают их на свечке – кощунство, конечно, но кто об этом скажет? Тут же выходит указ законных регентш-императриц, приказывающий Су Шуню сопровождать гроб с покойным императором, а его ближайшим помощникам Дуань Хуа и Цзай Юаню – отбыть в столицу немедленно. Вам непонятно, почему заговорщики просто не послали кого-то прирезать так мешающую им императрицу? Отчего же, послали, но путь убийцам преградили воины маньчжурской гвардии, которой командовал ее сердечный друг с юных лет Жун Лу – вот уж воистину старая любовь не ржавеет. Вскоре отряд гвардейцев врывается в палатку Су Шуня, путешествующего в составе процессии с телом покойного императора, и, о ужас-ужас, застает его развлекающимся с наложницей (или не застает, но кто же посмеет возразить?). Его немедленно тащат на столичную Западную базарную площадь и отрубают ему голову – такому развратнику даже не хотят пожаловать смерть от императорских щедрот. Больше повезло Дуань Хуа и Цзай Юаню – по прибытии в столицу каждому из них вручают по красивой желтой веревке. Как и положено, их же ближайшие родственники благодарят власть за неслыханную милость, привязывают веревки к потолочной балке, ставят лауреатов императорской премии на столы, затягивают на их шеях петли и с пением молитв вытаскивают столы из-под их ног. Награда Цзай Юаню оказалась меньше – он повис сразу. Тучный Дуань Хуа оборвал шнурок и упал на пол. Но ведь несколько раньше в далекой, холодной и дикой России похожие обстоятельства не спасли декабристов – тех, у кого оборвались веревки, повесили снова! Вы же сами понимаете, что там, где не спасовали северные варвары, мудрый Китай точно найдет выход из положения. Пришлось Дуань Хуа получить и применить императорскую награду вторично – не правда ли, великая честь? И как теперь с таким замечательным аргументом в пользу женского руководства, как доброта и мягкость? Боюсь, что имеется убедительный контрпример.

Сын Ци Си, получивший тронное имя Тун Чжи, воспринимался ею как помеха, как будущая угроза ее власти. И она не стала дожидаться, когда ребенок подрастет, а сразу приняла меры для того, чтоб он ей ничем не смог помешать. С самого раннего детства она приказала евнухам развратить собственного сына, приучив ко всем видам секса, включая самые экзотические и отвратительные. Наследник престола стал болен и слаб – от гаремного оружия нет ни щита, ни брони, ни бомбоубежища! Но тем не менее он дожил до совершеннолетия, и Цы Си формальным актом передала ему престол. Вроде бы все было сделано по правилам, за исключением того, что на этом его биография и оборвалась – почти сразу он заболел оспой. Болезнь это вообще небезопасная, а осложненная целым букетом заболеваний, полученных во время развлечений, о которых я упоминал раньше, она уморила императора крайне быстро. На Дальнем Востоке, как известно любому посетителю суши-баров, перед едой не моются, а протирают лицо и руки влажными салфетками. Если этой салфеткой предварительно покрыть лицо оспенного больного, заражение гарантировано. Салфетки подавал евнух, евнухами командовала Цы Си.

Юный император Гуансюй

Нет императора – нет проблемы. Правда, другие проблемы появились сразу же. Дело было в том, что вопрос престолонаследия после смерти императора Тун Чжи не вызывал особых вопросов. Незадолго до кончины он успел жениться, и его супруга Алутэ оказалась барышней незаурядной, не только красивой, но к тому же умной и волевой. Цы Си ее поведение просто бесило – вплоть до того, что она официально приказала ему навещать в гареме не Алутэ, а другую наложницу, бестолковую и слабохарактерную, и поставила у покоев Алутэ евнухов, которые каждый раз, когда Тун Чжи пытался посетить Алутэ, нудными издевательскими голосами умоляли его изменить свое решение и отправиться к фаворитке императрицы. От более грязных подробностей я вас, пожалуй, избавлю… Но против природы не попрешь, и когда Тун Чжи умер, его жена была беременна – то есть через несколько месяцев на свет мог появиться совершенно законный наследник престола! Однако Цы Си в борьбе за власть всегда шла до конца, и эта цель оправдывала для нее любые средства. Она приказала евнухам избить молодую вдову, причем так ужасно, чтоб она скинула плод. Через три месяца несчастная покончила с собой, во всяком случае, так говорят, – и никто уже не докажет иного. Что было на самом деле, знают только императорские евнухи и их начальница. Впрочем, что говорить о жене сына, если и самого сына царственная матушка не пожалела? Конечно, мужчины и на большее способны – тот же Петр I разобрался со своим сыном не менее жестко. Но чем Цы Си лучше?

По проторенной дорожке Цы Си назначила наследником своего племянника Цзай Тяня, сына брата ее мужа, великого князя Чуня, и ее младшей сестры Дафэн, которому было всего четыре года – еще можно долго быть регентшей. Это вызвало новые проблемы – Дафэн уже видела, как Цы Си поступила с собственным сыном, и с ужасом представляла, до чего она может докатиться с императором, который ей даже не сын, а всего-навсего племянник. Но сам Жун Лу во главе гвардии явился к ней и потребовал выдать сына. Ребенок плакал, кричал, что не хочет быть императором. Но Жун Лу сказал: «Если ты не разрешишь взять мальчика во дворец, мы должны все здесь умереть», и Дафэн даже не стала разбираться, кого он имел в виду под «всеми» – вряд ли себя и своих вояк… Ребенок был доставлен во дворец и стал новым императором Китая под тронным именем Гуансюй. Но и с ним начались неприятности – он слишком любил иностранные игрушки. Слабый и капризный, смертельно боящийся грозы и вообще любого сильного шума мальчик в случае малейшего отказа начинал громко плакать, и евнухи немедленно ему повиновались. Ему купили даже телефон и телеграф, не говоря уже о проложенной по территории Запретного города железной дороге, по которой ездил маленький паровозик с двумя вагончиками, в которых Гуансюй с удовольствием катался сам и катал всех желающих. Увидев у одного иностранца велосипед, он немедленно выпросил его и попытался научиться кататься. Очень позабавил его и фонограф, только что появившийся и сразу же доставленный в Китай.

Супруга юного императора

Все эти иностранные вещи очень нравились ему и не вызывали у него ни ненависти, ни презрения, как у его предшественников. Цы Си это было неприятно – она не выносила все иностранное вне зависимости от полезности для страны и для нее лично.

Некоторые могут удивиться – а чего это я все валю на Цы Си, ведь у нее была сорегентша, императрица Цы Ань, которая формально была даже старше, ибо ее ранг был первый, а у Цы Си – только второй. Но Цы Си об этом быстро забыла и вскоре добилась того, что это забыли и все прочие – на торжественных церемониях она приказывала отдавать себе более высокие почести, чем Цы Ань, а у той не хватало силы воли, чтоб возразить. Молчаливая, замкнутая, религиозная и мрачная Цы Ань молча терпела и копила зло. В итоге под ее раздачу попал главный евнух Ань Дэхай – помните того, кто сообщил князю Гуну о планах убийства Цы Си? Теперь он получил за свои старания высокую должность и решил, что схватил бога за бороду, вымогая чудовищные взятки даже у крупных вельмож, придираясь к мелочам этикета и грозя им позором. Он был вполне способен, например, быстро поднять оброненную губернатором провинции Шаньдун черную шапочку, знак его высокой должности, и не отдать ее хозяину, пока тот не уплатил ему 3000 лян (и это еще хорошо – сначала он вообще требовал 10 000!). У него хватило наглости даже выпросить ценный перстень у великого князя Гуна, натравив на него после отказа саму Цы Си. Но недолго ему удавалось использовать для личного обогащения тонкости многомудрого китайского этикета – китайцы могли бы сказать: «Кто с этикетом к нам придет, от этикета и погибнет!» Цы Си, решившая, что ей вообще можно все, послала Ань Дэхая с каким-то поручением в провинцию Шаньдун – а по тому же этикету любой евнух императора, покинувший дворец, подлежал немедленной смертной казни! Ограбленный им губернатор Шаньдуна немедленно сообщил об этом князю Гуну, пылавший жаждой мести за отобранный перстень князь Гун – императрице Цы Ань, и та немедленно подписала указ о смертной казни зарвавшегося евнуха (кстати, совершенно законный), и ему немедленно отрубили голову. Гнев Цы Си после этой казни был ужасен. Она решила отомстить Цы Ань и вскоре это осуществила.

Двуличность Цы Си. Карикатура

Не исключено, что окончательно решить судьбу Цы Ань наша героиня решила из-за решительных действий нового главного евнуха Ли Ляньина, который догадался, почему у императрицы после смерти супруга стало часто портиться настроение. Догадке помогла резко усилившаяся любовь императрицы к непристойным театральным представлениям и порнографическим книжкам. Сам Ли Ляньин помогал горю чем мог – массировал императрицу, облаченную в прозрачные одежды, так старательно, что об этом стали судачить при дворе. Но может ли по-настоящему помочь в таком горе императорский евнух, даже самый главный? Понадобились более сильные средства, и красивый юноша Ян Баошэн, до сих пор зарабатывающий себе на рисовую пампушку пением и художественным чтением в пекинских ресторанах средней руки, вдруг был представлен главным евнухом императрице в качестве врача. На протест палаты императорских лекарей, которые в глаза ранее не видели своего новоявленного коллегу, Цы Си ответила предельно лаконично – назначила Ян Баошэна своим главным врачом и разрешила ему посещать себя в любое время дня и ночи. Чем он ее лечил – то ли массажами, то ли впрыскиваниями, – история нам не сохранила, но вскоре из-за его медицинских манипуляций Цы Си на время удалилась в личные апартаменты и выпустила указ, согласно которому ее власть переходила к Цы Ань на то время, которое она не сможет посещать императорский совет ввиду болезни.

Карикатура на Цы Си

Длилась эта болезнь недолго, больше девяти месяцев ей длиться и не положено, а ребенка в итоге забрал счастливый отец, он же удачливый врачеватель, и увез в провинцию, получив для его воспитания огромную сумму денег вместе с указанием скрыться с глаз. Интересно, что под конец своей медицинской карьеры он прописал царственной пациентке пить женское молоко, для чего в ее покои доставили несколько здоровых и высокоудойных китаянок. Пила ли императрица это молоко сама или делилась со своим ребенком – можно думать что угодно, сейчас этого не установить. Похоже, что скрыть это от Цы Ань окончательно не удалось, а для Цы Си это было даже большим преступлением, чем вы сейчас заподозрили, – она ведь смешала свою благородную маньчжурскую кровь с кровью Ян Баошэна, простого китайца, что считалось гораздо большим кошмаром, чем любой секс вне брака! Это даже не говоря о том, что и после Ян Баошэна императрица постоянно принимала у себя молодых и неутомимых кавалеров – рассказывают, что одного из них, актера Ян Юэлоу, ее сорегентша Цы Ань застала лежащим на ее ложе. Цы Си, конечно же, немедленно его отравила – одной уликой меньше, но все-таки выходило немного неудобно… И в придачу ко всему этому оказалось, что старая императрица Цы Ань полюбила мальчика-императора Гуансюя, искренне привязалась к нему, и он попал под ее влияние! Цы Си обеспокоила бы любая из перечисленных проблем, а тут все сразу… В итоге она преподнесла императрице порцию собственноручно приготовленных ею рисовых пельмешек. После чего регентша осталась одна – Цы Си, а императрицу похоронили несколько поспешно, и никто подробно не стал разбираться, отчего она умерла.

Вроде бы после смерти Цы Ань ничего нашей героине не грозило – император мал, враги повержены, можно спокойно наслаждаться жизнью. Представляете, как роскошно жила императрица-регентша? Ее окружал почет и уважение: Старый Предок, Старый Будда, Почтенный Будда – так в мужском роде почтительно называли ее покорные подданные. Правда, тихонько называли ее и по-другому: «Старый дракон!». Но тот, кто произносил это слишком громко, как правило, не заживался на белом свете. Цы Си стала настоящей сибариткой, удивляя своим пристрастием к роскоши и богатству даже императорский дворец. Какие там сто пятьдесят лянов в год! Только начальник Шанхайской области присылал ей в год сто тысяч лянов – на пудру и румяна. Обычный перекус перед завтраком императрицы состоял, по свидетельству дочери китайского посла во Франции Дерлин, из ста пятидесяти блюд – сам завтрак явно был обильней. Цы Си предпочитала свинине рыбу, утку или цыпленка. Есть сведения о том, что для создания своей ежедневной косметики она держала при дворе не только дойных женщин, но и много прекрасных юношей. Как они вносили вклад в ее косметические кремы, я знал, да вот забыл! Одно несомненно – даже к семидесяти годам Цы Си выглядела сорокалетней, с совершенно гладким лицом, и могла бы рекламировать собственную косметику своим же фото с гарантированным успехом, если бы смогла преодолеть свою ненависть к фотографии как выдумке «заморских чертей».

В ее садах все было ухожено и гладко. Если Цы Си находила в саду опавший лист или лепесток, она приказывала пороть евнухов-садовников, а иногда и отрубать им головы. Иногда, когда евнухи очень уж ее молили о милости либо имели заслуги, она снисходила до того, чтоб дать им из своих неисчерпаемых запасов ядов специальную отраву, несущую смерть без мучений. На роскошный дворец Цы Си ушли деньги, отведенные на военный флот, и когда началась война Японии с Китаем, устаревшие китайские лоханки были пущены на дно в мгновение ока. Когда повзрослевший уже император Гуансюй стал допрашивать виновников этой затеи, те спокойно ответили: «Если бы даже мы потратили деньги на флот, японцы бы его потопили. А так у императрицы появился прекрасный дворец!» Так что если кто считает, что женщина менее склонна к расточительству и грабежу казны, чем мужчина, то пусть прикинет стоимость хотя бы скромного военного флота. Говорят, что и фаворитка Людовика XIV мадам де Монтеспан тоже обходилась королю примерно в такую же сумму, как все его военные моряки, да и любовницу великого князя Алексея Александровича, французскую балерину Элизу Балетта, после Цусимы освистывали и кричали: «Сними бриллианты – это наши броненосцы на тебе висят!» Очевидно, женщины просто не верят, что от флота может быть толк, и борются с кораблестроительством как могут. Но разговаривать о том, что женщины менее расточительны, чем мужчины, после таких забавностей я отказываюсь.

Цы Си в 1890 г.

Построенный вместо флота ее дворец был по лон вещей из золота, а драгоценности хранились в специальных комнатах в 6000 коробках. Особо императрица ценила достижения Запада, обожая более всего прочего две вещи: часы и люстры. И того, и другого у нее было несколько тысяч, и я подозреваю, что все эти часы показывали разное время. Достижениями иной культуры надо еще и научиться пользоваться. Когда это сделано, все затраты окупаются, но до этого времени польза от диковинок – только иллюзия. Цы Си с восторгом отнеслась к подаренному ей трехколесному велосипеду и даже прокатилась на нем по двору, но покататься на следующем подарке, автомобиле, так и не смогла – ни один из ее евнухов не мог это чудо водить. Не было смысла учиться европейским искусствам – для Цы Си и всех, кто думал, как она, Европа и Китай должны были только воевать. И в исходе войны они не сомневались – «западные варвары будут истреблены и покорены Поднебесной!» Писатель Линь Шу для этого перевел более ста шестидесяти европейских и американских романов, нанимая знатоков языка для подготовки подстрочников. «Для чего?» – спросили его. Он ответил: «Знание врага не означает подчинение ему, но подготавливает его поражение!»

Линь Шу явно не понимал, кто был главным врагом населения Китая. Бестолковое управление, жадная и тупая бюрократия, дикое расходы на содержание двора и покупку для Цы Си очередных часов и люстр – всего этого было достаточно, чтобы народ обнищал. Толковые чиновники понимали, что выбора нет – или реформы, или страшная гибель страны. А молодой племянник Гуаньсюй, формальный император, уже подрос и даже официально занял престол. И глава партии реформ, блестящий ученый Кан Ювэй стал уговаривать императора сделать то же, что делал Петр Первый в России и Муцухито в Японии – лично возглавить реформы. Но скрыть что-то от Цы Си было невозможно. Все евнухи были на ее стороне. Каких добрых чувств и идеалов можно ждать от людей, которых изуродовали против их воли? Они все делали только то, что скажет Цы Си. И та приняла свои меры…

Все в мире настолько похоже, что у наполеоновских «Ста дней» нашлась своя копия в Китае. Реформы начались в 1898 году. Их тоже называют «Сто дней». Хотя на самом деле и в китайских «Ста днях» было сто три дня, да и в наполеоновских – сто одиннадцать… Указы о реформах издавались один за другим! Перевооружение армии, ликвидация ненужных учреждений, изменение системы государственных экзаменов – все то, что действительно было насущно необходимо. Но как и все слишком быстрые реформы, и эта была обречена. Цы Си все подготовила, и сановники в провинциях давно получили от нее указания не обращать на эти реформы никакого внимания. Указы реформаторов выходили без всякого толка, лишь усугубляя хаос и разорение. Кан Ювэй решился на отчаянный шаг, обратившись к популярному генералу Юань Шикаю с предложением свергнуть императрицу силой. Но Юань Шикай решил, что при Цы Си ему будет спокойней, и немедленно донес Цы Си обо всем. Реформаторы были преданы, гвардия свергла императора, и большинство сторонников реформ просто зверски поубивали без суда и следствия. Императора не казнили, но заточили в одном из дворцов, окружив сотней шпионов, среди которых была и его собственная жена. Цы Си сопротивляться было просто невозможно, внутренние враги терпели от нее одно поражение за другим. Очень часто такая удачливость в борьбе с внутренними врагами компенсируется полной беспомощностью в борьбе с врагами внешними.

Так что о прогрессивности женского влияния тоже говорить не будем. Это было бы странно даже с точки зрения биологии: женщина по определению консервативна, ее цель – сохранение рода, она стремится противодействовать изменениям, которые практически всегда вносят мужчины. Отличия мужчин друг от друга больше, чем у женщин, среди женщин меньше гениев, чем среди мужчин, но меньше и круглых дур. Они стареют раньше мужчин, зато умирают позже – мальчиков рождается чуть больше, чем девочек, но уже в возрасте 20 лет их число уравнивается, а дальше женщины лидируют со все возрастающим преимуществом. Женщина – природный противник новшеств, причем не только глупых и сомнительных. Она просто хочет, чтоб ничего не менялось, а может ли общество позволить себе такое, ее волнует меньше.

Цы Си, вдохновленная поражением своих врагов в Китае, в итоге решила, что время избавиться от пугающих ее европейцев как раз пришло – не устояли сторонники европейских идей, не устоят и их создатели! Подстрекаемые ею, в стране зашевелились полумистические общества «ихэтуань». Их девиз был: «Кулак во имя справедливости и согласия». Из-за этого кулака европейцы прозвали их «боксерами». Они делились на массу сект, каждая из которых уверяла своих членов, что обладает чудесными свойствами. Боксеры из секты «обезьяны» заявляли, что могут прыгать через дома, из секты «лисицы» – что обладают невероятно острым зрением. А огнестрельного оружия они не боялись. Руководители сект убедили их, что знают специальные заклинания, благодаря которым огнестрельное оружие не причинит им вреда и все пули будут бессильно падать или пролетать мимо. Вот, кому любопытно, текст одного из этих заклинаний: «Отворись дверь северной пещеры, и покажись, Будда, ведающий ружьями. Железное божество восседает в железной кумирне на железном лотосовом троне; железные люди в железных одеждах стоят за железными крепостями». Читаете – и вперед на любую толпу с огнестрельным оружием: они в вас стреляют, а пули отскакивают. Сначала удивляет даже не их самонадеянность – кажется немыслимым то, что не тысячи, а миллионы в это поверили. Впрочем, мы с нашими «боксерами» вроде Грабового и Марии Дэви Христос ничуть не лучше.

Цы Си решила, что ихэтуани исполнят ее мечту об уничтожении всего некитайского, и дала им зеленый свет. Когда «боксеры» зверски убили нескольких иностранных миссионеров, она распространила по стране декрет, в котором открытым текстом говорилось: «Отбросим всякую мысль об установлении мира. Пусть каждый из нас приложит все усилия, чтобы защитить свой дом и могилы предков от грязных рук чужеземцев». Восстание «боксеров» было странным восстанием! Его поддерживала высшая власть страны. Это было не восстание, это была война, причем война ужасная и невероятно жестокая. Когда жители европейского квартала – женщины, дети, старики – попытались укрыться в католическом соборе, Цы Си приказала снести его из пушек. Беспощадная стрельба прекратилась только тогда, когда она сказала: «Оставьте, у меня от шума разболелась голова!» Китайские войска присоединились к восставшим. А когда министры иностранных дел ряда стран обратились к китайскому императору с просьбой прекратить беспорядки, Цы Си заявила своим придворным: «Как они посмели сомневаться в моей власти! Давайте уничтожим их!» Их – это Англию, Францию, Россию, Германию, Японию… В общем, всех до единого. Интересно, почему она не понимала, чем такая попытка кончится – ведь умная вроде женщина, а вот пожалуйста… Объяснить не так уж трудно, как раз мы должны быстро понять. Когда «боксеры» при ее деятельной помощи начали разжигать в стране атмосферу истерии, оказалось, что она отключает разум и самосохранение у всех, даже тех, кто дирижирует ее распространением. Никто даже не может уследить за тем, как вопли типа «Эти – наши вечные враги, злобные, тупые и подлые!» или «Это – наша священная земля, умрем, но отберем ее у врагов!» переходят некий критический порог и все мозги жителей подверженного истерике края складываются на хранение в холодное место – работают только кулаки, ногти и зубы. Лечится это исключительно массированным кровопусканием – Лев Гумилев даже приводит цифру: примерно 10 % самого рассвирепевшего и по-настоящему уверовавшего населения должно погибнуть, чтоб у остальных начали проявляться зачаточные признаки разума вплоть до вопроса «И что же мы получили в награду за свое патриотическое усердие?», или даже, страшно подумать, до совсем уже крамольной мысли «Не лучше ли было бы, если бы все убитые с обеих сторон остались живы, попробовали договориться и все эти кровавые военные годы пахали землю и строили дома?». Самая пакость здесь в том, что разжигатели истерии верят, что они здесь хозяева, захотят – ненависть станет еще страшнее, захотят – дело начнет клониться к миру. Они не понимают, что очень легко перейти порог, после которого охладить эту ненависть сможет только горячая кровь.

Императрица принимает жен иностранных послов

Были убиты тысячи европейцев, убивали даже послов великих держав, десятками тысяч умирали страшной смертью китайцы-христиане – было сказано, что пока их всех не убьют, в Китае не будет дождей, и толпа поверила. Посольский квартал в Пекине подвергся осаде – его пытались взять штурмом «боксеры» вместе с правительственными войсками. Европейские державы, пытаясь спасти от гибели свой дипломатический корпус (не только послов и атташе, но и их жен и детей, не пощадили бы никого) ввели в Китай свои войска – в СССР это называли колониализмом, а что, скажите, этим странам было делать? Оставить своих подданных и граждан на страшную смерть? К Цы Си примчался гонец с воплем «Чужеземные дьяволы пришли!» – и та трусливо бежала из дворца, обрекая ихэтуаней, которых она сама спровоцировала на восстание, на неминуемую гибель (кстати, до этого клялась, что ни за что не покинет столицы, но что нам ее клятвы?). Увидев, что творится, европейцы были не менее жестоки. А Цы Си было не до этого, она льстиво уверяла европейцев, что благодарна им за помощь в освобождении от повстанцев, и паническими темпами уничтожала все свои указы в поддержку ихэтуаней. Всем и так все было ясно, но ее даже не отстранили от власти. Европейцев уже не интересовал «Старый Дракон» – злобный дракон, бессильный дракон, глупый дракон, беспомощный дракон…

Время Цы Си подходило к концу – шли последние годы власти над Китаем женщины, которая, как известно каждой феминистке, уже в силу своей природы гораздо добрее, гуманнее, справедливее и порядочней любого мужчины. Может, они в чем-то и и правы – после провала восстания та часть Великой Китайской стены, которая находится исключительно в китайских мозгах и мешает им воспринимать достижения европейской культуры, зашаталась. И если она и не рухнула с грохотом, то, во всяком случае, покрылась кучей трещин, через которые доступ ко всяким там телеграфам и электролампам оказался совершенно свободен. Оказалось, что европейская и китайская культуры сочетаются не хуже, чем китайские пельмешки с русской водочкой. Еще при царствовании Цы Си запретили бинтовать ноги женщинам, отменили древнюю систему литературных экзаменов на чин, даже объявили о введении конституции. И не рухнула Китайская держава, даже стало малость получше – вот только Цы Си это уже не радовало. Правда, один императорский навык у нее не угасал – при малейшей угрозе ее интересам не экономить на мощности удара. Она отчетливо понимала, что может умереть в любой момент, и император Гуансюй тоже доживал свои последние дни – но что, если она умрет раньше? Ее преданный друг (весьма вероятно, что не только друг) Жун Лу уже оставил этот мир, но Юань Шикай и еще многие, которые помогли ей подавить мятеж императора Гуансюя, живы и у власти – не захочет ли Гуансюй им отомстить, если ее переживет? Она решила защитить их интересы – не правда ли, благородно? Погодите отвечать, сейчас расскажу, как именно.

Одну из версий происходящего оставил в своих мемуарах Пу И, преемник Гуансюя, последний император Китая – кто помнит известный фильм Бертолуччи, так это как раз о нем. Он был сыном великого князя Чуня и дочери того самого Жун Лу. Поговаривают, что она была дочерью не жены Жун Лу, а самой Цы Си, тайно принятой женой Жун Лу в качестве собственного ребенка, и невероятной эта гипотеза совершенно не кажется. Выходит, что Пу И – родной внук Цы Си? Во всяком случае, это объясняет, почему Цы Си внезапно настояла на том, чтоб назначить его наследником престола. Если б это было ее наибольшим прегрешением, цены бы ей не было… Так вот, в своих мемуарах Пу И высказывает уверенность в том, что его предшественник был отравлен, и даже называет конкретного исполнителя – Юань Шикая, подкупившего его врача, который и дал императору вместо лекарства смертельную дозу опиума. Есть и другая, более эффектная версия – что главный евнух Ли Ляньин явился к Гуансюю и положил перед ним три вещи: пилюли опиума, тонкий золотой лист, который достаточно положить на губы, чтоб при дыхании он плотно закрыл дыхательное горло и удушил человека, и желтую веревку, уже хорошо нам знакомую. Он заявил императору, что вернется к часу дня, и если император до этого времени не употребит один из этих предметов по назначению, евнухи ему помогут. Когда он вернулся, пилюли исчезли, а Гуансюй лежал при смерти. Может быть, Гуансюй сам решил уйти из этого мира? Не могу поверить – он слишком долго цеплялся за жизнь. Симптомы отравления даже не пытались скрыть. Я не допускаю, что это убийство смутило совесть Цы Си, у нее не было ни совести, ни сострадания. Просто за гладким лицом скрывался организм старой женщины уже не с теми нервами – и она пережила императора ровно на двадцать четыре часа! Незадолго до кончины со слезами на глазах сказала своему зятю: «Вот я и состарилась. Правила несколько десятков лет, а никакой пользы стране не принесла…» И уже умирая, успела произнести последние слова: «Никогда не позволяйте женщине править страной и никогда не допускайте евнухов к управлению государственными делами!» Вряд ли она была неискренней – перед смертью обычно не лгут. Впрочем, это относится к обычным людям, Цы Си же была не человеком, а Старым драконом, а драконы бывают разные…

Кортеж императрицы

Так что сама Цы Си свое мнение о благотворности женского управления высказала. Впрочем, мало ли безумных вещей она успела не только сказать, но и сделать? Женщина, с успехом руководящая страной, – вовсе не такая уже диковинка. Скажем, много ли мужчин-премьеров управляли Англией лучше, чем Маргарет Тэтчер? Впрочем, единичными примерами мы никогда ничего не докажем – на каждый из них найдется контрпример. Может, просто все дело в том, что неправильно поставлен сам вопрос? Не будет ли более удобной и легко доказуемой другая рабочая гипотеза – что успешность руководителя зависит не от того, что у него между ног, а от того, что у него между ушей? В конце концов, есть определенный смысл в экстравагантном утверждении феминистки Флоренс Кеннеди: «Существует немного профессий, в которых необходимы пенис либо вагина. Все остальные профессии должны быть открыты для всех». Впрочем, знать историю Цы Си подробнее, чем это у нас принято, полезно людям с любыми взглядами на отношения полов. Хотя бы чтоб понимать, как была права Нэнси Астор, сказав: «Что может быть хуже мира, которым управляют мужчины? Разве что мир, которым управляют женщины». Причем дело, разумеется, не в том, что женщины по своей природе плохи.

Многие роковые соблазнительницы хотят только блага своим мужчинам – ведь их благополучие с благополучием их мужчин нераздельно связано, разве это не так? Ой ли – то, что они считают благом, может на самом деле быть черным злом, а что-то себе объяснять они никогда не позволяют. Но об этом – следующий рассказ.

Давайте проведем мысленный эксперимент. Произнесите, причем не обязательно вслух, вполне можно про себя, слова «королевская фаворитка». Произнесли? А теперь скажите самому себе, какого короля вы при этом вспомнили. Крайне вероятно, что того же, что и я, – его в этом случае вспоминает подавляющее большинство. Если теперь у вас спросить, был ли он скверным мужем, изменял ли своей супруге направо и налево – скорее всего, вы подтвердите это, да еще и с немалым энтузиазмом, а вопрос «Какой именно супруге?» вас искренне удивит. Зря вы так – супруг у него было две, и если первая с полным правом могла пожаловаться на его отношение к брачным узам, то вторая не имела для подобных жалоб ни малейшего повода. Учитывая то, какое имя вам почти наверняка пришло в голову после моего первого вопроса, вы даже можете подумать, что я шучу. Между прочим, ничего подобного! Давайте посмотрим подробнее, чтоб убедиться самим…

Мне думается, что супружеская пара, о которой я сейчас вам расскажу, заинтересует многих, а кое-кого и удивит. Судите сами: брак был достаточно поздним – жениху было сорок шесть лет, а невесте и того поболе, она тремя годами старше. Тем не менее этот поздний союз длился более трех десятилетий – буквально пару годочков не дотянули до небезызвестных старика со старухой, живших у самого синего моря. Для каждого из этой странной пары брак был вторым. Первое супружество жениха было относительно безмятежным, но практически номинальным – по числу внебрачных связей он без труда обошел Казанову и разве что немного отставал от Дон Жуана. Боюсь, что назвать его только развратником означало бы гнусно ему польстить. А вот первое супружество невесты если и не было идеально с нравственной точки зрения (о ее личной жизни всегда говорили разное, хотя и довольно невнятно), но ее преданность мужу-калеке и трогательная забота о его здоровье, безусловно, заслуживают всяческой похвалы. Интересно и то, что разгульный нрав жениха в браке совершенно изменился, пусть и не полностью – побеги налево он позволял себе, когда ему вздумается, но совершенно прекратил выставлять их напоказ, – однако самым заметным образом. Внешние приличия он соблюдал образцово, всю жизнь относился к супруге с огромным вниманием и уважением и даже перестроил ради нее всю жизнь – шумные забавы молодых лет были навсегда отставлены, а его жизнь обрела такую чинность и чопорность, что все его окружение просто диву далось. Облагораживающее женское влияние даже сделало его религиозным и богомольным, и всю свою немалую власть он активно употреблял на поддержку своей конфессии, немало досадив ее оппонентам. Бывают же на свете такие чудеса!

Впрочем, это не чудеса, а так, пустяки. Чудесами вам это покажется, когда вы узнаете, кто этот высоконравственный ханжа, ставший в зрелом возрасте таким верным блюстителем морали. Луи-Дьедонне Бурбон, он же Людовик XIV, он же Король-Солнце, он же все Французское королевство (никоим иным образом все равно не истолковать его известной фразы «Государство – это я», если он действительно обратился с ней к непокорным парламентариям, что отнюдь не доказано). Вот уж от кого не ожидали! Все, что мы о нем знаем (а знаем в основном по Дюма-отцу), вызывает в нашем представлении образ человека, предельно на описанного выше счастливого супруга не похожего и, что существенней, стать таковым совершенно не способного. Конечно, с беззастенчивого фантазера Дюма и спрос невелик, но попробуйте сами вспомнить описанную в литературе даму, посмевшую отказать Королю-Солнцу! Единственная, что вспоминается мне лично, – Анжелика де Сансе де Монтелу, в супружествах де Пейрак и дю Плесси де Бельер, но она, извините, литературный персонаж, да и то устояла перед королевскими методами ухаживания, которые начались со смертного приговора ее законному супругу, буквально каким-то чудом, которому место не в реальной жизни, а на страницах авантюрного романа.

А вот не в романах, а в исторических сочинениях читали вы о какой-нибудь безответной любви Короля-Солнца, или хотя бы чтоб ухаживал, ждал, а она не сразу согласилась? Судя по всему, за такое ужасное преступление карали строже, чем за мятеж, ибо мятежей при его необыкновенно гуманном правлении хватало, а вот насчет отказов Его Величеству в сексуальных услугах, как сами видите, сведений практически не сохранилось. Как же это так? Какой-такой павлин-мавлин уговорил знойного мужчину, готового полюбить любую француженку с двумя ногами (если хроменькая, тоже нет проблем – по Лавальер, всем нам известной по «Виконту де Бражелону», сужу), стать относительно верным супругом и абсолютно непоколебимым моралистом, так легко доходящим при отстаивании своих моральных принципов до чудовищного занудства и непотребного зверства, какое не всякому идеологу под силу? Попробуем разобраться.

Очень много корней самых необычных поступков растут из детства. Каким же оно было у этой удивительной пары? У Людовика – явно нелегким. Рос практически безотцовщиной, его отец, знакомый нам по «Трем мушкетерам» Людовик XIII скончался, когда ребенку было всего пять лет. Родился он на двадцать третьем году брака его родителей, и это при том, что рождение наследника побуждало даже его совершенно негетеросексуального папочку регулярно, стиснув зубы и думая о Франции, исполнять супружеский долг. Выкидыш следовал за выкидышем, и рождение долгожданного наследника, да еще через год и второго, вызвало море некрасивых сплетен и тьму молитв Господу, сотворившему для Франции чудо, да еще и дважды подряд. А разве стать в пять лет королем полезно для психики? Особенно во времена Фронд – целой серии мятежей против королевской власти, якобы в поддержку ребенка-короля, а на самом деле против королевы и ее конфидента кардинала Мазарини, как минимум любовника королевы, но скорей всего тайно обвенчанного с ней ее законного супруга, то есть отчима нашего несчастного младенца. Пару раз ему приходилось тайно бежать из королевской резиденции в предместья Парижа, минимум дважды мятежники добивались своего и Мазарини приговаривали к изгнанию из Франции, но каждый раз Мазарини за небольшие для него деньги подкупал парочку мятежных принцев или парламентских лидеров, и завоевания мятежников в очередной раз оказывались пирожком ни с чем. Похоже, что Фронда была просто шаржем на проходящую в то же время английскую революцию – как французам и положено, шаржем легкомысленным и манерным.

Людовик XIII. Филипп де Шампань. 1630-е гг.

Как могла сказаться на психике ребенка жизнь среди сплошных предательств, которые активно стимулировали его мать и отчим? Естественно, что отношение к верности и уважение к чужой воле у него сложилось самое предсказуемое. Не говоря уже о том, что абсолютному монарху подданные не имеют права ни в чем отказывать, а невыполнение его пожелания считается преступлением. А если подданный – женщина, а пожелание у монарха сами понимаете какое? Тем более! Вот он и копил подобные пожелания, номинально будучи королем с пяти лет, но не имея права никому ничего приказать без санкции мамы-регентши и ее тайного супруга и явного первого министра. Набралось вполне достаточно.

Анна Австрийская с сыном. Неизвестный художник. XVI в.

Пожалуй, у его суженой проблемы были не меньшие – та вообще была дочкой зэка. Родилась она вдалеке от Парижа в городе Ниоре, в маленьком домике неподалеку от тюрьмы, где сидел ее отец. Человек он был совершенно раблезианский, что-то вроде Хлопуши из есенинского «Пугачева» – помните, тот говорит о себе: «Был я каторжник и арестант, был убийца и фальшивомонетчик»? Констан д’Обинье мог бы повторить это о себе с чистой совестью, – впрочем, чего это я несу, какая у фальшивомонетчика и убийцы чистая совесть?

Особенно с учетом того, что он убил брошенную им первую жену, когда она посмела, вместо того чтоб рыдать и страдать, найти себе другого мужчину. А когда его все-таки спровадили за эти подвиги на харчи и квартиру от Его Величества, он соблазнил дочку начальника своей тюрьмы, который был настолько наивен, что предоставил образованному и знатному узнику некоторые вольности в тюремном режиме. Впрочем, еще большие льготы Констан д’Обинье получил, когда прикрыл грех, женившись на своей жертве, но как только он вышел из камеры, начал вовсю транжирить ее приданое. Это его фирменный стиль – враждебный шаг, шумное примирение и тут же еще более резкий выпад.

Так он общался и со своим отцом – великим сподвижником Генриха IV Агриппой д’Обинье. Тот был крупным поэтом, без упоминания о котором не обходится ни один университетский курс французской литературы, причем сравнивают его всего-навсего с Мильтоном и Шекспиром, и таким пламенным гугенотом, что он даже рассорился со своим коронованным сподвижником, когда тот решил, что Париж стоит обедни, и перешел в католичество. Но по отношению к этому титану позднего Возрождения сыночек применял все ту же предательскую тактику: переход в проправительственный католицизм, обычно сопровождаемый борьбой за родовое имущество на уровне найма бандитских шаек (это на отца-то!) – трогательное раскаяние и возвращение к вере предков – захват очередных ресурсов и новая вспышка любви к Папе Римскому… Амплитуда колебаний увеличивалась, бытие нашего героя становилось максимально дискомфортным, и он с удовольствием принял приглашение своего знакомого, месье д’Эснамбюка, сопутствовать ему в его вояже во французские колонии на Карибах и пополнить там ряды колониальной администрации – разумеется, вместе с супругой и детками. Вскоре после этого он и отдал свою грешную душу Богу, не вполне ясно, католическому или протестантскому, пытаясь получить официальное утверждение в должности управляющего островком Мари-Галанте. Помните островок, на котором храбрый капитан Блад спас от последствий собственного легкомыслия супругу французского чиновника мосье де Кулевэна? Это он самый и есть.

А его осиротевшему семейству, в том числе и дочке Франсуазе, пришлось вернуться в метрополию. Мать вскоре умерла, девочку начала воспитывать протестантская родня, но родственница-католичка мадам де Нейян убедила воспитать ее в католичестве. Ничего удивительного – в 1967 году в моей школе все до единого мои соученики из смешанных семей, где хотя бы один из родителей не был «лицом еврейской национальности», позаписывались русскими или украинцами, причем совершенно по той же причине. От таких детских переживаний у девочки возникло стойкое убеждение, что ей-то с такими родичами нужно быть большей католичкой, чем сам папа, и большей роялисткой, чем сам король. О том, чтоб самой стать королевой, она тогда явно не думала и рассмеялась бы в лицо тому, кто напророчил бы эту участь.

Детство кончилось, и король Людовик XIV стал королем не только по титулу. Вцепившись в так долго ожидаемую власть, он и не подумал хоть с кем-то ею делиться. Как я уже упоминал, никаких документальных предположений того, что он хоть раз сказал: «Государство – это я!», нет и в помине, но это выражение настолько ему подходит, что даже не важно, говорил он это или нет. Как же у такого абсолютного монарха может протекать личная жизнь? Как абсолютному монарху и положено – он приказывает, осчастливленная подданная принимает нужную позу и форму одежды. Есть сведения, что практикующим гетеросексуалом короля сделала главная камеристка его матери, мадам де Бове, когда ему было пятнадцать лет (ей – сорок два). Верится плоховато, больно уж поздно, но разве дело в фамилии конкретной камеристки? Этот способ освоения королями премудрости, необходимой для заведения наследника, часто упоминается в литературе и ничего необычного не содержит. Равно как и приключения с особо смелыми дамами, падкими на юношескую неопытность начинающего монарха. Но вот потом стало интересно – развлечения поставили на индустриальную основу. Каждый вечер будущий Король-Солнце, как аккуратный чиновник на службу, приходил в то крыло замка, где под просвещенным досмотром мадам де Навай проживали фрейлины королевы, являлся к той из них, к которой заблагорассудится, тратил минутки три на знакомства, ухаживания и изъявление чувств, после чего переходил непосредственно к здоровому естественному незащищенному сексу в количествах и вариациях, которые его устраивали. А что было с теми, кто не соглашался? Интересно бы узнать – как я уже и говорил, ни одного описания подобного случая не сохранилось. Да и вряд ли бывало такое. Если бы было – до нас бы дошло, это же был бы неслыханный скандал! Чисто словесный отказ выполнить приказ короля был по минимуму государственной изменой, стандартная кара – смертная казнь. Попытка воспрепятствовать монарху силой приравнивалась к покушению на его убийство, а поскольку король есть отец нации, кара за это была такой же, как и за отцеубийство, – колесовать, правую руку предварительно отрубить, в раны залить кипящее масло и расплавленный свинец. Ни в чем подобном короля никогда не обвиняли, а это означало, что фрейлины прекрасно знали свой долг верноподданных и бессмысленным сопротивлением короля не огорчали НИКОГДА!

Людовик XIV в детстве. Филипп де Шампань. 1642 г.

Но имя единственной дамы, воспротивившейся королевским желаниям, сохранила история – это была уже упоминавшаяся патронесса фрейлин мадам де Навай. Правда, лично на нее король и не думал посягать – хватало ее подопечных покрасивее и помоложе, но свой служебный долг по отношению к подчиненным ей и по умолчанию прекрасным и невинным девам выглядел в ее глазах несколько иначе. Поначалу она просто велела запирать двери, ведущие в места проживания ее голубок, но что же вы думали, у короля каменщиков нет? Запирать двери после сигнала к тушению огней есть дело нормальное, таков порядок, и не королю просвещенной державы его нарушать. А вот соорудить не указанную на генплане здания дверь в стене апартаментов одной из фрейлин, кстати говоря, проще простого и для государственной казны совсем не обременительно.

Узнав, что визиты к этой фрейлине, а через ее покои ко всем остальным продолжаются, как будто бы никто и дверей не запирал, мадам де Навай возмутилась и приказала замуровать дверь. Вот тут-то и не стало предела королевскому гневу – сознательное воспрепятствование воле монарха, да за такое казнить мало! И мадам де Навай с мужем и всем семейством была предана участи, которая хуже смерти. Королевский указ предписал им немедленно покинуть блестящий королевский двор и сидеть безвылазно в своей глуши, носа высунуть не смея. Для настоящего придворного и секира палача – более мягкое наказание! И жизнь потекла, как и прежде, без единого случая неповиновения королевской воле. То ли дело в России, где в поисках секса и Иван Грозный, и Петр Второй имели обыкновение врываться в дома своих подданных во главе вооруженных шаек. Визг, проклятия, безуспешные попытки кусаться и царапаться, откровенные изнасилования – и это в личном присутствии и при участии монархов, наделенных от природы божественным правом распоряжаться своими подданными! Причем сопротивлялись без какого-либо толку, не извольте сомневаться. И справедливо этот русский бунт насилуемых девиц, бессмысленный и беспощадный (вот уж точно никого не щадили), оставил о себе в истории самые скверные воспоминания, а вот о простых забавах просвещенного французского монарха слова плохого никто не сказал. В том числе и фрейлины, умевшие соблюдать приличия в высочайшем присутствии.

Столь волшебная легкость решения личных проблем была абсолютно недоступна Франсуазе д’Обинье – и не только потому что она-то в те годы еще не была королевой, а просто в силу особенностей ее пола и взглядов современников на правильное поведение знатной девицы. Не то чтоб добрачный секс был для француженок абсолютным табу – если я и скажу, вы не поверите, ведь о каких-то неприятностях осчастливленных Людовиком фрейлин нигде ни строчки нет. Еще и гордились таким вниманием. И вообще единственное государство в Европе, где нет ни одной девушки, согрешившей до брака, – это Ватикан, а в те времена и его не было. Да и не та Франсуаза девушка, чтоб творить безрассудства, повинуясь зову плоти, – веру-то она приняла католическую, а мышление у нее осталось протестантское, холодное и рассудочное. Ее волновала проблема гораздо более насущная – как устроиться в жизни, выйти замуж, обрести статус, делающий ее приемлемой в глазах общества. Молодости и красоты было для этого мало, даже карибская экзотичность не помогала – требовались деньги. Приданое. А с этим у Франсуазы было совсем плохо – ее папочка чем-то напоминал Российскую империю полным неумением толково грабить колониальные окраины, и с тропических островов она вернулась бедной, как церковная мышь.

Надеяться приходилось на милость состоятельных родственников, а она имела свои пределы. Богатая и влиятельная тетушка, мадам де Нейян, то устраивала сиротку послушницей в монастырь Святой Урсулы, то забирала ее к себе, когда ей казалось, что плата, вносимая монастырю (послушниц даром не держали), была больше, чем траты на угол и тарелку супа в ее парижском доме, то возвращала туда. Надо было или постригаться в монахини, а это на всю жизнь, или помирать с голоду, или зарабатывать на кусок хлеба чем-нибудь зазорным – хорошо, если просто попрошайничеством. А ведь у прекрасной послушницы уже появились знакомые кавалеры, и один из них, шевалье де Мере, называл ее утонченным прозвищем «прекрасная индианка» – хочется блистать и пленять, а не просить и молиться. На борту корабля, плывущего с островов во Францию, она вдруг занемогла, лишилась чувств, все были уверены, что она умерла, уже готовили немудрящий ритуал корабельных похорон в открытом море – и вдруг она очнулась как ни в чем не бывало! Корабельный священник сказал ей, что так просто такого не бывает, что ей суждена великая судьба – неужели ошибся? Кто возьмет бесприданницу? Старик, бедняк, урод или калека. Но даже такого что-то не видать…

У королей с законным браком проще и в то же время сложней. С одной стороны, женят короля обязательно, все ресурсы государства задействуют, потому что беспорядки при отсутствии наследника престола все равно, скорее всего, обойдутся дороже. С другой стороны, выбирать невесту будет не король, а весь государственный аппарат, где он – только маленькая часть, а если он пока еще наследный принц, то и вообще непонятно кто. И критерии выбора будут касаться исключительно государственных выгод, а какие-то сходство характеров, сексуальная совместимость, взаимная уживчивость и вообще чувства никого не обеспокоят – даже самого монарха или принца, он сам понимает, какая у него работа и в чем состоят его служебные обязанности. Юношеские потуги Людовика жениться на Марии Манчини, племяннице Мазарини, не стоит рассматривать всерьез – ему сказали, что нельзя, и он согласился, тоже мне тема для романса!

А тем временем ему и невесту подогнали – длинная и бессмысленная, как инструкция к микроволновке, франко-испанская война изжила себя не только как предприятие, но и как развлечение, настало время тихо ее удушить и попробовать пожить как люди. Для прочности мира его решили скрепить браком с испанской принцессой Марией-Терезией. С медицинской точки зрения это было генетическое преступление – принцесса была дочерью родного брата матери Людовика и родной сестры его отца, двоюродная сразу по двум линиям, только один из их шести детей дожил до совершеннолетия. Как видите, король регулярно посещал супружеское ложе, он был человек ответственный и государственными обязанностями не манкировал. Всяческим фрейлинам это совершенно не мешало, король отличался великолепным здоровьем и прекрасной работоспособностью – ну так фрейлиной меньше, зато в семье мир и тишина. Королева тоже сознавала нюансы своего высокого положения и не роптала вслух, тихо тоскуя и объедаясь диковинным в тогдашней Франции шоколадом, даром владений Испании за океаном. Вскоре единственными людьми, которым был хоть зачем-то нужен этот брак, остались дальновидные французские дипломаты, которые ждали с нетерпением, когда же Испания просрочит выплаты огромного приданого – целых полмиллиона золотых экю. Деньги были большие, с выплатами испанцы не справились, и это послужило Франции поводом аж для двух войн, но это уже немного иная история. А пока что король жил в крайне благополучном браке: что есть жена, что нет ее – все едино.

Что более удивительно, нашла себе мужа и наша бедная Франсуаза. Кто согласится взять бесприданницу, я уже перечислил – старик, бедняк, урод, калека. В первом этаже дома мадам де Нейян, куда Франсуаза волей-неволей возвращалась, когда скупая родственница не желала платить монастырю, жил человек, совмещающий все эти четыре полезных для бесприданниц качества. Поль Скаррон, в молодости блестящий аббат, звезда богемных салончиков, острые словечки и меткие эпиграммы которого обещали ему в недалеком будущем немалую славу, всего в 28 лет стал жертвой ужасной болезни. Похоже, что это был тяжелейший ревматический артрит, скрючивший его тело и лишивший подвижности все суставы – как он сам говорил, свободу движений у него сохранил только язык и еще кое-что… Если верить одному из рассказов о причине его несчастий, всему виной желание участвовать в маскараде, для аббата совершенно неприличное. Чтоб не быть узнанным, он разделся донага и вывалялся сначала в смоле, а потом в перьях. Такой маскарадный костюм вызвал всеобщее любопытство и диковинную птицу стали ощипывать, а Скаррон, чтоб не раскрыть свое инкогнито, кинулся бежать, бросился с моста в реку, а потом еще долго прятался в прибрежных камышах. Такое купание действительно могло спровоцировать ревматическую атаку, а что могли предложить страдальцу врачи тех времен? Клистиры да кровопускания – ревматизму они никак не помеха. В результате Скаррон, по его собственному признанию, сначала был строен, как буква I, потом болячка его согнула буквой C, потом скрутила буквой S, потом он был практически парализован в виде буквы Z, и ему осталось ждать одного – для усугубления мучений претерпеть распятие в виде буквы X. Единственное, что он смог сделать для поправки здоровья, – предложить руку и сердце прекрасной соседке, которая была младше его в два с половиной раза и имела в кармане ту же вошь на аркане, что и калека-жених.

Как можно было отвергнуть такое предложение? Она и не отвергла – пошла за него замуж и никогда об этом не жалела, с самого начала твердо заявив, что лучше замужество, чем монастырь. Несчастный урод был всегда мил, куртуазен и остроумен, в их доме, честно названном «приютом безденежья», начали собираться сливки общества, кто в восторге от остроумия хозяина, кто – от красоты хозяйки, да и материальные проблемы начали решаться. Добившись аудиенции у Анны Австрийской, Скаррон выпросил себе небывалый титул «Больного Ее Величества», обещая за это духовные блага, положенные за учреждение целой больницы, поскольку различных болезней у него не меньше, чем у всех потенциальных пациентов большого медицинского учреждения. Титул сопровождался вполне ощутимой пенсией, а когда за симпатии к Фронде Скаррона ее лишили, один из лидеров Фронды немедленно предложил ему в полтора раза больше, чем сумма, сэкономленная королевским казначейством. Впрочем, ну ее в болото, экономику, – не голодали, и ладно. Интересней то, что молодая и яркая девушка вовсе не жаловалась на жизнь, была по мере возможностей счастлива, сидела с супругом страшными ночами, когда боли не усмирял даже опиум, помогала его мыть, одевать и кормить – но, судя по всему, не унывала, чтила супруга, соблюдала приличия и была для бедного больного надежной поддержкой и опорой. А тот, судя по его письмам, просто обожал свою женушку, и согласитесь, было за что! Кстати, среди постоянных посетителей салона Скарронов можно было видеть некого маркиза де Монтеспан. Познакомится Франсуаза и с его супругой, своей тезкой, Франсуазой-Атенаис де Монтеспан. Это знакомство еще сыграет свою роль в судьбе обеих Франсуаз. Всему свое время.

А жизнь короля пока что полна романов и любовных приключений. Забавы юности беспечной отошли в область преданий – растет количество прекрасных дам, которым король оказывает свое высокое внимание, во-первых, больше раза, а во-вторых, ни от кого этого не скрывая. Текущая королевская метресса уже не Никто по имени Никак, и придворные вьются вокруг нее как пчелы – мало ли что… Сам король категорически отрицает, что женщины могут хоть как-то повлиять на его политические решения, и даже заявил как-то своим придворным: «Я всем приказываю: если вы заметите, что женщина, кто бы она ни была, забирает власть надо мной и мною управляет, вы должны меня об этом предупредить. Мне понадобится не более 24 часов для того, чтобы от нее избавиться и дать вам удовлетворение». Дальше мы увидим, насколько это заявление правдиво. Король даже влюбляется – за некоторыми дамами он ухаживает, тратя на это определенное время, вместо того чтоб просто приказать. То, что у него произошло с Луизой де Лавальер – самый настоящий роман, и о нем можно было бы написать много интересного, но нет смысла – это все уже сделал Александр Дюма, роман называется «Виконт де Бражелон», и лучше классика все равно не напишешь, а правдивей нет смысла, просто никому не надо. Людовик даже признает и узаконивает их совместных детей, причем не в обычной королевской манере придания любовнице фиктивного супруга с громким титулом, почтенным возрастом и птичьими правами, а специальным указом, делая деток родоначальниками знатных фамилий. Эти трогательные детали не означают, что параллельно возле короля не возникает кто-нибудь еще, но по сравнению с налетами на апартаменты фрейлин для игры «Кто не спрятался, я не виноват» это уже почти скучная буржуазная семья.

Правда, королевской любви не надолго хватило, и место меланхоличной и слезливой де Лавальер заняла энергичная и совершенно безбашенная Франсуаза де Монтеспан – как вы помните, тезка и знакомая нашей героини. Она оттесняет де Лавальер, доводит ее до добровольного бегства в монастырь, и теперь уже ее внебрачным детям король присваивает титулы, вплоть до герцогских. Для того чтоб укрепить королевские чувства, де Монтеспан беспрерывно подбавляет в пищу короля различные приворотные зелья, состоящие из костей жабы, зубов крота, человеческих ногтей, шпанской мушки, крови летучих мышей, сухих слив, змеиных глаз, кабаньих тестикул, кошачьей мочи, лисьего кала, артишоков и стручкового перца. Можете смеяться, но это помогало, причем даже слишком – наевшемуся возбуждающих средств королю становилось мало одной женщины и резко увеличивалось число его кратковременных романов, текущих параллельно с главным. Впрочем, перипетии личной жизни Короля-Солнце потянут на многотомный роман и в рамках моего коротенького сочинения в них просто лучше не углубляться – потонем. Для нашего рассказа важнее то, что встал вопрос о воспитательнице малолетних детей короля и мадам де Монтеспан. Не господину де Монтеспану же поручать, в конце концов! Тот вконец сорвался с гвоздя, требовал возвращения блудной супруги под родную крышу, был отправлен в Бастилию чуточку остыть, быстро выпущен, потому что никто не заказывал скандала, удалился в свои имения и устроил там торжественный ритуал похорон неверной супруги – в склеп опустили пустой гроб, а двери часовни обиженный дворянин приказал открыть настежь, чтоб могли пролезть его рога… Такому деток не доверишь, а кто же ими займется?

Заняться пришлось нашей героине, отныне – вдове Скаррон. Мучения ее супруга закончились на восьмом году брака. Не ищите иронии – мучения доставляла неизлечимая по тем временам болезнь, брак же был таким счастливым, что многим здоровым парам только облизнуться и не дышать. Так что рыдания несчастной вдовы были вполне искренними, а то, что муж ей копеечки ржавой не оставил, только увеличивало их громкость. Но перед смертью муж успел утешить Франсуазу, сказав, что вместо денег оставляет ей огромные связи, которые не дадут ей пропасть, и был совершенно прав – связи и есть деньги, эти две вещи прекрасно друг в друга конвертируются. Правда, первое время пришлось ей поперебиваться с петельки на пуговку, но в итоге ее прошение о выплате ей пенсии покойного мужа дошло до короля (как этого добиться без связей?). Более того – когда король заартачился, ее подруга мадам де Монтеспан напомнила, что ее отец разорился на службе Его Величеству, не напоминая о других колоритных деталях этой службы вроде грабежей и изготовления фальшивых денег, и пенсия Скаррона вернулась к его вдове. А вскоре после этого мадам де Монтеспан оказала еще одну неоценимую услугу подруге. Дети ее и короля, признанные, но незаконные, росли, как трава в поле – надо же было за ними присматривать! И она порекомендовала королю свою хорошую подругу на место воспитательницы этих детей.

Строго говоря, она была совершенно права – педагогические способности у вдовы Скаррон были весьма незаурядные. Несколько позже она открыла в предместье Парижа Сен-Сир образцовое учебное заведение для девушек из небогатых дворянских семей, прообраз многих прославленных пансионов, в том числе и Смольного института. Уже будучи вторым лицом в государстве, она отдавала Сен-Сиру массу времени, читала там сразу несколько предметов, даже суп на кухне регулярно пробовала, чтоб и кухня в Сен-Сире была на высоте. В итоге Наполеон, пришедший в 1806 году на готовенькое, открыл в опустевшем после революции Сен-Сире военную школу, которая дала Франции одиннадцать маршалов, шесть академиков и трех глав государства – Мак-Магона, Петена и де Голля. Но и в первое столетие существования, когда в Сен-Сире еще не бряцали оружием, его слава была громкой, а авторитет – непререкаемым. То-то радовалась, наверное, мадам де Монтеспан, что отрекомендовала королю для своих деток такого прекрасного педагога. Какое там – локти небось обглодала до белых косточек! Потому что и при римских императорах, и при французских королях, и при современных президентах не было лучшего способа потерять мужчину, чем познакомить его со своей лучшей подругой. И в будущем, при всех звездолетах, суперкомпьютерах и всеобщем братстве, будет то же самое, а кому это не нравится, пусть подыскивает себе для жительства иную планету – на этой по-другому не бывать!

Монтеспан теряла место в сердце короля сразу двумя путями. С одной стороны, королю все больше импонировала обаятельная, остроумная, красивая и ученая дама, с которой он общался каждый раз, когда навещал детей. Причем поступить с ней, как с большинством дам, которые вызывали у короля желание, не получалось – так уж она себя поставила. Это от поведения женщины зависит – об одной только и думаешь, как бы завалить, встать, отряхнуться и пойти дальше по своим делам, а с другой и мысли такой, чтоб сразу и бегом, возникнуть не может, себе же стыдно будет. С другой же стороны, постаралась сама мадам де Монтеспан – литры приворотных зелий не проходят бесследно. Всплыли ее контакты с изготовительницами этих, с позволения сказать, афродизиаков, в свободное от этой трудной работы время промышляющими эликсирами для скорейшего получения наследства, действующими быстро или медленно по желанию заказчика. Причем для короля это просто не могло быть посторонним делом – опасность грозила его непосредственному окружению и даже ему лично. Прекрасная мадемуазель де Фонтанж, которой король стал оказывать практически такое же внимание, как и мадам де Монтеспан (он любил, чтоб дамы его сердца еще и дружили), скончалась в жутких мучениях двадцати двух лет от роду. Принцесса Пфальцская, оставившая интересные воспоминания об этой эпохе, уверена, что причина ее смерти – яд, данный по поручению де Монтеспан. Причем появились данные, что только строжайшие меры, принятые для защиты короля генерал-лейтенантом парижской полиции Ла Рейни, вынудили де Монтеспан отказаться от еще более чудовищной идеи – отравить не хищную разлучницу, а коварного изменщика с помощью прошения, бумага которого пропитана таким страшным ядом, что король упадет замертво, только притронувшись к нему. Может, и врали – такие прошения или кто-то тронет до короля, или будет ясно, кто передал, но зачем королю вообще такие слухи вокруг своей божественной персоны? После сожжения заживо 36 колдуний, ворожей и ядосмесительниц скандал потихоньку утих, но королевское желание поглощать килограммы приворотных зелий, которые теперь готовили неопытные знахарки без практики и стажа, резко убавилось.

Мадам де Монтеспан. Пьер Миньяр

А беседовать с воспитательницей своих деток так интересно, надежно и спокойно, и к ней тянет просто по-человечески, даже без желания объявлять ей свою королевскую волю. Кстати, теперь она уже не вдова Скаррон – король купил ей замок де Ментенон с богатыми угодьями вокруг и повелел отныне зваться маркизой де Ментенон. Мадам де Монтеспан не выдержала и попробовала съехидничать – мол, как же это так, замок и имение для воспитательницы бастардов? Не на ту напала – ей мягко ответили, что если унизительно быть их воспитательницей, то что же говорить об их матери? В общем, звезда де Монтеспан закатывалась, король ее откровенно боялся – чем она завтра будет его кормить, чтоб крепче любил: волчьими какашками, кроличьими соплями, серой из крокодиловых ушей? Когда началась связь короля с мадам де Ментенон, толком и не определишь – она и не думала требовать от короля драгоценных украшений и бешеных денег, как ее предшественница, траты на которую сравнивали с ассигнованиями на флот. Ее, кстати, это и не особенно радует – она мучается сознанием собственной греховности, просит короля о разрешении отбыть от двора в провинцию и даже настаивает на том, чтоб он больше уделял внимания своей супруге (кстати, не без успеха). Вроде бы верные средства опротиветь мужчине в кратчайшие сроки, почему же не получается? Скорее всего, потому, что это все было абсолютно искренне. Ее оголтелый католицизм, замешанный на твердокаменном протестантизме детства, мрачен и бескомпромиссен, но откровенен и не имитируется ради каких-то выгод, он неподдельный и настоящий, а при дворе это такая редкость!

Между тем жизнь осчастливленной (усилиями мадам де Ментенон) дополнительным вниманием супруга королевы Марии-Терезии подошла к концу – никакая версальская Лубянка не обезвредила врача-убийцу Дакена, тот при пустячном недомогании начал лечить Ее Величество обильными кровопусканиями, и вскоре лечить уже было некого и не от чего. Король становится завидным женихом – какие его годы: сорок пять – король ягодка опять! Поговаривают о португальской принцессе, что в качестве кукиша испанцам совсем неплохо: где, как и в наши времена, найти врага лютее близкого соседа? Но король задумчив и молчалив, он о чем-то долго советуется со своим духовником отцом Ла Шезом (парижское кладбище Пер-Лашез, как вы понимаете, носит его имя) и вдруг совершает шаг, на который не осмелился (или просто не счел нужным) ни один из его предков. В такой совершенной тайне, что и год этого события нам точно неизвестен, Ла Шез венчает вдовца Луи-Дьедонне де Бурбона и вдову Франсуазу де Скаррон, маркизу де Ментенон – они соединяются совершенно законным браком. Статус этого брака уникален – это нисколько не тайный брак, как союз, скажем, Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского, который подтверждается массой косвенных данных, но ни единого прямого доказательства нет и, боюсь, уже не появится никогда. Это какая-то церемония древних ацтеков – само Солнце женится на прекрасной индианке. Монтесума нервно курит в коридоре! Так что на всякий случай об этом браке каждая придворная собака знает, но вот народ о нем ни слуху ни духу, а упоминать о нем вслух и тем паче в печати категорически не рекомендуется! Зачем говорить – и так все знают! А почему ж тогда не сказать? Тшшш, и думать не смейте – ведь сказано, что и так все знают!

Мадам де Ментенон с детьми мадам де Монтеспан

С полицейской и цензурной логикой вообще трудно спорить. Но какой-то смысл она приобретает в свете того, что новую королеву Франции никто не коронует, государственными праздниками никто бракосочетание не отмечает – ну так поженились Луи и Франсуаза, чтоб вместе старость коротать, какое вообще государству до этого дело? Двор, конечно, скучнеет, вместо балов и празднеств развлекаются в основном мессами и молебнами, Франсуаза получает прозвище «Черная королева», причем никакого отношения к шахматам оно не имеет – туалеты дам перестали быть разноцветными и драгоценности с них куда-то подевались, в моду вошли скромные черно-серые платья до пят без всяких декольте… В общем, двор, как выражались лихие селадоны недавних времен, стал местом, где даже кальвинисты завыли бы от скуки! Впрочем, малая доза нравственности и даже ханжества шумному французскому двору вряд ли повредила. Да и то, что королевская пассия не растратчица и транжирка, вроде тоже только на пользу – и так на беспрерывные войны денег не напасешься. Пусть занимается королевской душой, лишь бы в политику не лезла, да и невозможно это – помните, как король сказал о женском влиянии на него? Только скажите ему – и в двадцать четыре часа в деревню, к тетке, в глушь, в Арденны!

Ой, смешные люди эти мужчины… Похоже, что они действительно верят в то, что все решают сами, и умные женщины им в этом не мешают. Если бы кто-то и открыл рот высказать какие-то претензии к мадам де Ментенон – думаете, король дал бы ему договорить? Внешне все действительно очень скромно: она живет во дворце, но занимает всего четыре комнаты, в одежде не шикует, несметных сумм не требует, в отличие от той же мадам де Монтеспан, и после своей отставки выжимающей из короля больше миллиона золотом в год, а весь народ знает ответ на загадку «Жена короля, но не королева – кто такая?». Король обычно работает у нее, но она сидит и вяжет, в дела не вмешивается, все внимательно слушает, но ничего не говорит. Однако все, оказывается, не так просто – у нее просто была своя метода. Она быстро приучила министров по всем вопросам, связанным с назначениями или наградами, предварительно советоваться с ней. Если нужной ей кандидатуры не было в списке, она мягко намекала, что стоило бы ее внести, и те, кто не хотел неприятностей, этот намек понимали. А во время обсуждения королем этого вопроса она просто ждала. Если называлась ее кандидатура, вопрос решался мгновенно. Если нет, она вежливо интересовалось, нет ли кого-то еще. Как довести разговор с неравнодушным к тебе мужчиной до нужного исхода при таких козырях на руках, каждая женщина знает. А если министров не устраивали предварительные беседы, король вскоре узнавал от мадам де Ментенон, какие эти министры бяки и редиски, причем вся ее нравственность и религиозность совершенно не мешала ей лгать и клеветать – миль пардон, фантазировать и преувеличивать.

Все-таки хорошая вещь искренняя и глубокая религиозность – сразу все твои поступки рассматриваются как защита истинной веры от язычников или, что еще хуже, еретиков, цель срочно начинает оправдывать средства, и от всех, кто тебе, правоверному, противится, любые средства оказываются хороши. А если ты еще и ренегат, фанатичный католик из перевербованных протестантов, то нет вообще ничего безнравственного в любых действиях против твоих противников, потому что их устами говорит дьявол – а кто же еще? Так что совесть у мадам де Ментенон была чиста, намерения нравственны, а поступки достойны, даже если кто-то и думал иначе. Многие государственные мужи жестоко пострадали за попытку ей перечить, даже грозный военный министр Лувуа потерял немалую долю своего влияния, потому что не ладил с женой короля. Уклонялся от настойчивых предложений согласовывать свои назначения разве что министр иностранных дел маркиз де Торси, человек исключительно образованный и компетентный, справедливо замечая, что в его делах чаще всего на такие согласования просто нет времени. Сместить с поста племянника великого Кольбера даже у мадам де Ментенон были руки коротки, но она отводила душу как могла, назначая либо поддерживая свои креатуры вроде принцессы Дез Юрсен, действовавшие против политики де Торси. Значит, во вред Франции? Она так не думала…

Жизнь влюбленной пары не отягощается ссорами – умная женщина всегда знает, когда и кому лучше не перечить. Правда, Франсуазе достается порой из-за эгоизма супруга, который тащит ее и в тяжелую простуду на очередное мероприятие, на котором не хочет показываться без нее. Но у этой палки два конца – да, обижает и здоровью вредит, но, выходит, что всюду стремится быть рядышком, как попугай-неразлучник, это тоже раньше не было на него похоже! А общая линия у них одна. Во внешней политике – захапать все, что плохо лежит, вплоть до учреждения в Меце, Брейзахе и Безансоне специальных «палат воссоединения», занятых отысканием любых, хоть самых мухами засиженных прав Франции на соседние земли. В судах с такими доказательствами делать нечего, но когда солдаты займут спорную территорию, пропаганде все-таки полегче – мол, восстанавливаем попранную в древности справедливость… Во внутренней же политике у них одно общее желание – положить конец религиозному миру, установленному Нантским эдиктом Генриха IV. Протестанты десятки лет ни с кем не воевали, усердно трудились, платили налоги, служили в армии, лучшим полководцем Людовика был протестант Тюренн (правда, незадолго до гибели он перешел в католичество, но основные победы одержал в ином, чем королевское, вероисповедании). Кому все это мешало? Людовику, который с детства привык, что ему нельзя перечить, и его второй супруге, которой нелегко дались треволнения, связанные с выходом из веры предков.

Началась омерзительная травля протестантов, не вызванная никакими протестантскими деяниями против короля и страны, только за то, что по-иному верили в Христа. Указы, ограничивающие права протестантов, сыплются как из ведра: им запрещают быть нотариусами, прокурорами, судейскими, полицейскими, адвокатами, нанимать слуг католиков, проповедовать, писать богословские труды – всего не перечислить. Их церкви уничтожали, за обращение в протестантство строго карали, за обращение в католичество выплачивали награды, а деньги для этих выплат собирали с тех протестантов, которые отказывались обращаться в католичество. Но этого было мало – начались драгонады, постои драгунов в протестантских домах, которыми раньше наказывали не платящих налоги, а теперь применили к самым исправным налогоплательщикам. Инструкции драгунам были предельно краткими – «Только не убивать!». Остальное все было можно – избиения, истязания, изнасилования, издевательства и все такое прочее, свидетельств хватает. Когда от такого христианского милосердия кто-то не выдерживал и обращался в католичество, драгунов распихивали по домам еще не обращенных. Протестанты хотели эмигрировать – им это запрещали, угрожая галерами. В итоге 1500 протестантов попали на галеры, а 200 000 оказались за пределами Франции – как смешны запреты на эмиграцию, мы уже видели. В итоге Франция стала совершенно единоверной страной и с этого момента проиграла все войны до единой. Если в Войне за испанское наследство территориальные потери достались на долю союзной Испании, в Семилетней войне уже Франция была вынуждена отдать Англии Квебек. Потеря работящих и добросовестных налогоплательщиков вместе с войнами посадила Францию на мель. В сущности, с момента отмены Нантского эдикта Франция из кризисов вообще не выходила до самой революции. Тем не менее кое-кто настолько глуп, что называет правление Короля-Солнце Золотым веком, и мне даже неохота им что-то доказывать. Людей не переделаешь.

Людовик XIV. Шарль Ле Брюн

Некоторые говорят, что Ментенон здесь была ни при чем, приводят ее письма, где она говорит, что лучше б гугеноты сами, без всего этого рэкета, добровольно переменили веру (тоже мне аргумент!), а один из крупнейших специалистов по этой эпохе Блюш говорит: «Лишь полемика, доведенная до крайностей, да беспочвенная выдумка могут заставить поверить в то, что она якобы подталкивала монарха к жестоким мерам». Но вот современники Людовика с ним не согласны. Скажем, герцог де Ноай считает, что маркиза принимала, «может быть, чрезмерное» участие в осуществлении планов принудительного обращения гугенотов в католическую веру.

Людовик с семьей. Никола Лажийер.

Им видней… А теперь попробуйте представить, что активная и внимательная жена короля знала о всех этих ужасах, которые к тому же творились по непосредственному приказу ее главного недруга военного министра Лувуа (конечно, знала!), была ими недовольна, но не могла повлиять на супруга. У меня не получается… В этом торжестве государственной религии над государственными интересами, отравившем королевство таким страшным и медленным ядом, что оно после этого подыхало целых сто лет, есть доля каждого из супругов.

А вот их личная жизнь достойна похвалы – тихая, дружная, экономная. Ровный нрав, постоянное внимание и дружеские советы Франсуазы помогают постаревшему Людовику Красно Солнышко вынести бешеное напряжение заведомо проигранной Войны за испанское наследство, выдавить из королевства и швырнуть на алтарь войны его последние материальные и людские ресурсы и в итоге добиться скверного мирного договора вместо ужасного. Судя по всему, к концу жизни Людовик не очень был доволен окружающим его миром, если, проиграв очередную битву, он осмелился воскликнуть: «О, Боже! И это мне благодарность за то, что я для Тебя сделал?» Не очень удивляйтесь его непонятной для нашего времени уверенностью, что Бог ему должен, – ведь именно тогда и во многом его усилиями среди французских дворян образовалась своеобразная мораль, согласно которой жена одного маршала сказала: «Даже Богу придется задуматься, прежде чем проклясть человека нашего круга!» Не буду спорить, просто скажу, что не знаю, как там за военные успехи, но за такую вторую супругу ему стоило бы благодарить Господа денно и нощно.

Заодно добавлю, что все разговоры о каких-то серьезных нарушениях Людовиком супружеской верности не имеют под собой почвы – все приводимые рядом авторов фамилии, типа Анны де Роан, на самом деле принадлежат героиням королевских романов более раннего периода, до второго брака. Да и романы Франсуазы с представителями семейства Вилларсо (Дюма уверяет, что она поддерживала то, что в те времена называли «пылкой дружбой», сразу с тремя его представителями – маркизом Луи, аббатом Рене да еще в придачу и с Шарлем), оставившие роду Вилларсо такое пикантное наследие, как портрет обнаженной Франсуазы, сохранившийся до сих пор, – все имели место существенно раньше. Какие-то мелкие побеги налево для Людовика и изменой-то не были – сравните то, что было, и то, что стало. Да и возраст брал свое, так что конец жизни в личном плане у этой пары был спокоен и благополучен. Всесокрушающий эгоизм короля Франсуаза научилась терпеть, и только перед самой его кончиной, когда он сказал ей: «Скоро мы увидимся снова», она не выдержала и, отойдя от его ложа, сказала с грустью: «Подумайте только, какое милое свидание он мне назначает! Этот человек никогда никого не любил, кроме себя». Вскоре после смерти короля она покидает двор – она ведь ему никто, даже не королева. Она удаляется в свой любимый Сен-Сир, где и умирает через четыре года.

Мадам де Ментенон. Гравюра XVII в.

Что нам история этой пары через триста лет? Вряд ли поучение: история нас научила одному – что она никогда никого ничему не учит. Как были когда-то притязания на соседские земли, попытки загнать весь народ в одну церковь, закулисное решение проблем через симпатии первого лица государства, власть фавориток, приворотные зелья и сложные политические комбинации с участием фигур, находящихся формально вне политики, так они и есть и после нас будут. Как привлекали мужчин с коронами и без на короткое время – фигура и талия, на время чуть подольше – веселый нрав, взрывной темперамент и умение намотать мужику кишки на локоть, а на долгие годы – терпение, такт и умение слушать и сочувствовать, так и будет привлекать. Может быть, меня просто влечет к истории этой пары то же, что заставило Петра Первого просить, чтоб госпожа де Ментенон его приняла. На ее вопрос «Почему вы хотели увидеть меня?» он ответил: «Я хотел увидеть все, что во Франции есть великого». Он был прав – все остальное просто не стоит внимания. Во всяком случае, через триста лет. Вот при жизни Король-Солнце мог думать и о прочем – скажем, о потерянных утехах. Однако похоже, что не думал, его все устраивало. Видите, даже и не поспоришь, что мужчина, попавший под власть подобной роковой соблазнительницы, получает от нее чуть ли не главное в жизни – счастье, чувства и уверенность в себе, ведь верно? Ой ли – такие женщины непредсказуемы и все, что дали, могут быстро отобрать, да еще и с очень большой прибавкой. Но об этом – следующий рассказ.

Недавно и Греция пережила вспышку общеевропейской эпидемии – телепроект по определению величайших греков все времен. Не так уж и скверно у них получилось, сравнишь греческую первую десятку с российской или украинской – обзавидуешься. Пятое место – Сократ, шестое – Аристотель, девятое – Платон, кто может предложить хоть что-то сравнимое? Впрочем, лично мою зависть вызывают не эти гении, а занявший второе место онколог Георгиос Папаниколау, автор теста на раннее выявление рака шейки матки, спаситель сотен тысяч женщин во всех странах мира. Страна, в которой вторым по популярности героем может считаться человек, который даже никого лично не прикончил, не говоря уже об организации массовых убийств и издевательств, во всяком случае, не безнадежна. Кстати, дополнительное удовольствие я получил от того, что доктор Папаниколау проиграл занявшему первое место отнюдь не позорно, с весьма небольшим разрывом. Зато уж с первым местом ничего не поделаешь, оно, как и положено, досталось человеку, который убил лично, своими руками, минимум трехзначное число людей, а уж сколько погибло по его приказу – лучше не подсчитывать. С создателями мировых империй, впрочем, по-другому практически не бывает. Зато ведь во многом обогнал свое время, стоял за равенство всех людей вне зависимости от крови, побежденных им персов ценил, награждал и к себе приближал, а самую передовую на тот момент во всем мире греческую культуру распространил почти до китайской границы. В общем, зачем же стулья ломать – Александр Македонский, конечно, был герой. Да еще и скороспелка, мичуринский сорт – все свои великие деяния он успел совершить за отведенные ему 33 года. Явно и гены он получил не второсортные, и воспитан был не худшим образом. Что же это были за родители, которые смогли воспитать такого сына? Поговорить о них явно стоит. Вот давайте так и поступим.

Александр был македонским царем, причем вполне законным – значит, и его отец был царем в этой стране. А где же она, эта Македония, и что она собой представляет – часть Греции или просто отдельное царство, само по себе? Правильных ответов на эти вопросы быть не может, потому что сами вопросы неправильные. Никакой Греции как единого государства до Александра Македонского не было – всего лишь кучка независимых и несговорчивых полисов, городов-государств, каждый город за себя и против всех, кого можно безнаказанно ограбить. Единственным человеком, который смог на короткое время греков объединить, был владыка первой мировой державы, самый могущественный человек своего времени – персидский царь. Он сделал это самым простым способом из возможных – напал на них и потребовал беспрекословного подчинения. Что им еще оставалось, если не объединиться для сопротивления? Сдача показалась этим ценителям почти беспредельной свободы личности еще худшим вариантом. Свершилось нечто вроде чуда, и объединенные армии греческих полисов несколько раз разбили чудовищную персидскую армаду на суше и на море. Но для того чтоб после победы они не разбежались в разные стороны и не пересобачились, требовалось во много раз более удивительное чудо, в котором боги-олимпийцы им категорически отказали. Возник не один центр влияния, а два: все островные государства подгребли под себя Афины с их могучим флотом, а сухопутные полисы, чтоб не быть проглоченными на закуску, начали группироваться вокруг Спарты. Два этих гегемона полисных союзов быстро положили конец греческому расцвету и могуществу, увязнув в более чем семидесятилетней войне, которая привела все греческие земли к обнищанию и упадку. Спарта победила, и лучшая в Греции, а может быть, и во всем тогдашнем мире спартанская пехота просто разогнала Афинский морской союз и утвердила Спарту гегемоном всей Греции – на очень краткий исторический миг. Никому из прежних данников Афин не хотелось просто сменить хозяина, да еще и на Спарту, не менее безжалостную, чем Афины, да еще в придачу принципиально отрицающую все, мало-мальски похожее на нормальную экономику.

Поэтому на спартанскую гегемонию довольно быстро и успешно посягнули Фивы, да и не они одни… Но Македонии все эти игрища довольно долго не касались. Это все греческие дела, а была ли Македония Грецией или росла, как травинка в поле, сама по себе, – договорились далеко не сразу.

Действительно, что же такое Македония – север Греции или на север от Греции? По государственному устройству от Греции она довольно сильно отличалось – в Греции если что-то и разнообразило полисную демократию, то разве что тирания, когда кто-то захватывал силой оружия власть в городе, утомленной глупостями демагогов (кстати, слово в те времена вовсе не ругательное, просто означающее «вождь народа»). А Македония была самой настоящей наследственной монархией, совершенно как в державе персидского царя, которую греки считали своим абсолютным антиподом. Но вот македонский язык очень смахивал на греческий – понимали друг друга без проблем. Да и письменность македонцы себе не стали изобретать, греческая их вполне устраивала. Как и всякие горцы, македонцы отставали от своих равнинных и тем паче приморских греческих соседей в плане поэзии, живописи и прочей культур-мультур, считали греческие достижения по этой части своим идеалом и радужной мечтой и прекрасно совмещали презрительное отношение к изнеженным цивилизацией южным соседям с постоянными намеками на то, что они и сами греки, только сегодня немножко не в форме, но если захотят, будут белые и пушистые.

Само название их царской династии – Аргеады – намекало на их происхождение из греческого Аргоса, с чем никто активно и не спорил. Во всяком случае, когда их царь Александр, который даже носил прозвище Филэллин, то есть Друг греков, попросил разрешения участвовать в Олимпийских играх, ему это разрешили, хотя и не без споров. А уж в Олимпийских играх имели право участвовать только греки – не принадлежащему к грекам спортсмену там немедля показывали от ворот поворот, будь он хоть царь, хоть кто. Кстати, этот же Александр Филэллин, хотя и был вынужден во время персидского нашествия присоединиться к войскам царя Ксеркса, по ходу оккупировавшим и его страну, от военных действий ловко уклонялся, щедро снабжал греков секретными сведениями, рискуя при этом жизнью и царством… В общем, показал себя настоящим греческим патриотом. Впрочем, такой патриотизм часто встречается у обитателей диаспоры – их романтические чувства к родине не омрачаются ее истинным обликом. Кстати, как я уже говорил, языкового барьера между греками и македонцами практически не существовало, македонец понимал грека не особенно хуже, чем казак помора, да и вообще принадлежность к нации – вопрос в большей степени не крови и не почвы, а убеждений, что бы ни думали по этому поводу расовый отдел гестапо и родственные ему организации.

Вот такие дела творились чуть севернее классической Греции в те годы, когда после смерти македонского царя Аминты III с престолонаследием в этой державе началась сущая кутерьма. Сначала на престол воссел его старший сын Александр, но его вскорости прикончил муж его сестры и одновременно хахаль его мамочки Птолемей Алорит, который и стал править Македонией, женившись на вдове Аминты уже официально. Естественно, что младший брат Александра, Пердикка, в качестве опекуна которого Птолемей и правил, восторгов от такого опекунства не испытывал и, как только подрос, замочил Птолемея при первой возможности. Но и Пердикке не удалось дожить даже до тридцати – погиб в сражении с иллирийцами, да еще и четыре тысячи своего войска по бестолковости уложил. Сын Пердикки к моменту гибели папы был совсем мал, и править стал уже третий брат Александра и Пердикки – Филипп. Сначала он считался опекуном собственного племянника, а потом как-то незаметно о малолетнем наследнике забыли и стали считать басилевсом Македонии Филиппа, поскольку он все равно правил страной, как его при этом ни называй. Вот о его личной жизни и пойдет дальнейший рассказ, потому что именно его сын и стал для соплеменников нашим всем – македонским басилевсом, панэллинским гегемоном, персидским шахиншахом, египетским фараоном, Искендером Двурогим азиатских легенд, ну и, конечно же, богом, как было модно в те времена.

Молодость Филиппа протекала примерно так же, как у любого знатного грека. Педагог водил его в школу, где философы обучали его тогдашним премудростям (я не перепутал – педагогом называли старого бессильного раба, от которого только и проку, что детей в школу водить). В палестре он обучался тогдашним физкультуре и спорту, а спорт в те времена был в основном военно-прикладной – скажем, панкратион, борьба плюс бокс практически без правил, нельзя только кусаться, царапаться и бить по глазам, а остальное все пожалуйста. Как только возраст позволит – упражнения с оружием. Греки славились своей щитоносной пехотой, их тяжелый щит-гоплос весил полпуда, и чтоб успешно сражаться с такой гирей на руке, да еще и в строю, требовалось долго и упорно тренироваться. Это уже не говоря о мастерстве управляться с прямым мечом-ксифосом, кривой саблей-махайрой, трехметровыми копьями-ксистонами и метательными дротиками, которые греки должны были научиться швырять так, чтоб попадать в бегущего зайца метров с пятидесяти. Македонцам учиться было даже тяжелей, чем грекам – те воевали сплошь пешими, а в Македонии ценили и знали искусство конного боя. Учтите, все эти воинские экзерциции проделывались в доспехах весом от таланта до двух, то есть больше полцентнера, помимо всего прочего железа, точнее, в основном бронзы – железо еще только недавно перестали звать «сидейрос», то есть «звездный металл», поскольку первым источником железа были метеориты. Воинское учение было, как видите, делом нелегким, но и питался знатный македонец соответственно, то есть от пуза, не хуже знатного грека, разве что мяса ел чуть побольше, а рыбы чуть поменьше.

От такой обильной еды даже после тяжелых воинских упражнений у прилежного эфеба возникали нескромные мысли и желания. Но серьезных сексуальных проблем у них заведомо не возникало – каждый, кто мог купить себе рабыню, решал эти проблемы так часто и в такой форме, как сам мог и хотел. Это вроде бы всех устраивало: хозяину было незачем жаловаться, а рабыне – некому, так что жалоб и не было. Кстати, рабынями сексуальная свобода богатых греков не ограничивалась, в те времена она была практически безразлична к полу и даже видовой принадлежности сексуального партнера. Любовь к хорошенькому мальчику считалась даже более достойной и близкой к идеалу, поскольку не имела никакого отношения к продолжению рода. Ее воспевали философы и поэты, и сыскать среди великих людей античности человека, которого в советские времена не ждала бы тюрьма по пресловутой 121-й статье, было делом практически безнадежным. В этом плане современная теория о том, что гомосексуализм есть некая биологическая особенность, меня немного смущает – неужели все греки ею обладали, а потом перестали? Но факт остается фактом: греческая любовь пола практически не разбирала. Однако брак был уважаемым общественным институтом, более того, супружеская верность блюлась так, что древним мусульманам бы поучиться, – греческий гинекей, женская половина дома, был местом закрытым примерно на уровне гарема. Аналогия достаточно точна и в том, что свобода и влияние женщин в Греции были совершенно на уровне какого-нибудь багдадского халифата времен Гаруна аль-Рашида. Практически это означало, что права женщины от прав, скажем, ее гребешка или миски особенно не отличались. Впрочем, это еще зависело и от женщины, потому что у каждого есть те права, которые он готов взять. Но велики ли шансы нарваться на такую женщину? Хорошо быть знатным древним греком – все будет так, как хочешь ты, а не твоя жена!

Не ожидает от женщин беды и молодой македонский царь Филипп. Хватает и других проблем: соседи горды, воинственны, вороваты и скандальны, а державных амбиций у Филиппа хватает. Война следует за войной: разбиты и признали свое подчинение Македонии пеонийцы, истреблено войско иллирийцев вместе с вождем, у фракийцев отнята важная область Кренид с ее золотыми рудниками, а фракийский царь стал македонским вассалом. Впрочем, все греки почти беспрерывно воюют между собой, и царь Филипп, уверенный в своем греческом происхождении, ведет себя так же, причем достается и греческим городам – взят штурмом Амфиполь, покорена Пидна, захвачена и разрушена Потидея, все ее жители проданы в рабство, Мефона срыта до черной земли, а ее житель Астер распят за то, что выбил стрелой Филиппу глаз. Это не единственная рана – царь должен скакать во главе своей конницы прямо на врага, иначе кто же будет сражаться за такого царя? Царство Филиппа растет, и он использует для этого все средства, включая династические браки – если жениться на дочери значительного человека, то, глядишь, и он попадет в орбиту его политики.

Греки в принципе моногамны, у одного мужчины обычно только одна жена, но если македонскому царю этого мало, прямых запретов на многоженство нет и не греческим богам о таком даже заикаться, на себя бы посмотрели! У того же Зевса, помимо собственной родной сестры Геры, есть не только куча любовниц – всякие там Ио, Леда, Эвринома, Деметра, Мнемозина, Латона, Европа и еще куча богинь, дриад, наяд, океанид и просто смертных женщин, которые просто бегали хуже, чем он, но и вполне законные жены, богини мудрости и правосудия Метида и Фемида. Так если царю богов можно жениться на нескольких богинях, кто же помешает царю людей взять в жены несколько женщин? Выходи и противься, кому жизнь надоела! А стать царицей, хотя бы и одной из многих, массу знатных девушек на выданье вполне устраивало. Не говоря уже о том, что такой могущественный союзник, как царь Филипп, вполне устраивал их папаш в качестве зятя. Иллирийка Аудата, македонянка Фила, фессалийки Никесиполида и Филинна становятся македонскими царицами за каких-то два года, пока Филиппу еще и двадцать пять не стукнуло – мусульманская норма законных супруг этим числом исчерпывается. Но до рождения Мухаммеда еще более 800 лет, и некому сказать Филиппу, что пятая супруга – это уже чересчур.

Так где же она, пятая супруга Филиппа, та самая Олимпиада, которая и породила на свет Александра Македонского, которого хоть обожай, хоть ненавидь, но без него история уже никак? А нету: вообще не существует такого человека. Есть Поликсена, дочь царя Эпира, соседнего с Македонией махонького государства, из которого, согласно некоторым современным научным теориям, все греки и произошли, а потом расселились по всему югу Балкан. Имя у греков вовсе не обязательно давалось на всю жизнь, подобралось новое звучное имя или прилипла подходящая меткая кличка – вот его и меняли, и ни один ЗАГС слова против сказать не мог ввиду своего отсутствия на этой планете. Понравилось, скажем, молодому человеку по имени Аристокл прозвище, которое ему дали на тогдашней спортплощадке за коренастость и широкоплечесть, вот и знает теперь мир именно философа Платона – это и значит «широкоплечий», сравните слово «плато», это ведь тоже что-то широкое… Так и наша барышня Поликсена в юности совершенно незаметно стала Мирталой, и это никому не мешало. Под этим именем она и поехала на остров Самофракия, чтоб приобщиться к знаменитым Самофракийским мистериям – не каждому доступному религиозному обряду, содержащему всяческие тайны, неизвестные непосвященным. Там-то она и встретилась с Филиппом, и они друг друга заметили, в чем нет ничего удивительного – они оба были люди непростые. Филипп, например, совсем молоденький, а уже весь в шрамах, и хотя пока двуглазый, четко видно, что это ненадолго (в самом деле, пяти лет не прошло!). А Олимпиада во время мистерий, рассказывают, такое вытворяла, что даже в этой милой компании на нее оглядывались, чего добиться так же нелегко, как быть уволенным из гестапо за зверства. Скажем, размахивать, словно плетьми, парочкой крупных змей – занятие не рядовое даже для родственных самофракийским орфических мистерий, обряды которых так и назывались вакханалиями, и более того, содержали все, что это слово обещает, вплоть до спонтанных насилий и убийств тех, кто некстати подвернулся или неудачно увернулся. Но любовь эпирской царевны к змеям поначалу, скорей всего, даже привлекала Филиппа – сосредоточенным и целеустремленным маньякам нравятся женщины-вамп.

Дело явно было не только в том, что жениться на царевне из соседнего царства, дела которого уже чисто в силу географии достаточно плотно переплетались с македонскими, есть вещь явно полезная в хозяйстве. Тут немалую роль сыграли и личностные факторы – попросту говоря, молодые люди друг другу понравились, причем настолько ощутимо, что вскоре после этих мистерий дядя нашей героини, пока еще Мирталы, действующий эпирский царь, быстро обговорил детали со своим македонским соседом, после чего сразу решили честным пирком да за свадебку. А вот уже после свадьбы Мирталу стали называть Олимпиадой – такое имя дал ей молодой супруг, причем именно в честь популярнейшего всегреческого спортивного состязания. Похоже, что прельстился перспективой без всяких отборочных турниров оказаться на Олимпиаде, причем не раз в четыре года, а каждую ночь. Опять же при греческом патриархате стать победителем Олимпиады Филиппу тоже было бы просто. Это уже не говоря о том, что иметь собственную Олимпиаду не в далекой Олимпии, а в родной Македонии Филиппу было лестно. В общем, факт остается фактом – имя молодая царица сменила, и хотя под конец жизни она еще раз переименовалась, назвав себя Стратоникой, человечество запомнило ее именно как Олимпиаду. Может быть, потому, что именно под этим именем она в положенный срок подарила царю сына и законного наследника престола, которого назвали популярным среди македонских царей именем Александр – он стал уже третьим царем, носящим это имя. Очень хочется свернуть свой рассказ в привычное русло и засыпать вас сведениями об Александре, рассказать о его детстве, воспитании, похвалить его воспитателя Леонида, повосторгаться укрощением Буцефала и все такое, но сегодня рассказ не о нем, а о его папке с мамкой. Об Александре все и так знают.

Значит, свадьба прошла, теперь можно о грустном. Счастье молодоженов длится недолго. Счастливый супруг даже начинает избегать супружеского ложа – встретить там, кроме супруги, еще и настоящую змею есть дело обычное. Многие относятся к этим рассказам недоверчиво, а я считаю это возможным – мало ли на Балканах ужей и безногих ящериц? Вон желтопузик до полутора метров может дорасти, а его в тех краях навалом… Если десятилетние хулиганы из моей родной Одессы могут терроризировать всех лиц противоположного пола в родном классе пойманными на лимане ужами, почему взрослая хулиганка из Эпира не может вытворять то же самое? Но в итоге личная жизнь Филиппа и Олимпиады становится какой-то странной. Есть сын, буквально с пеленок обещающий стать человеком очень незаурядным – его любят и воспитывают с равным усердием и буйный папочка, и ненормальная мамаша. Но это практически все – Филиппу хватает прочих жен, не говоря уже о флейтистках на любой пирушке и случайно подвернувшихся хорошеньких мальчиках, а Олимпиада уже навострилась напоминать при случае и без оного, что Филипп ей, строго говоря, и не муж, потому что со смертным мужчиной ей низко, эпирские цари вообще от Ахилла по прямой линии, а македонские непонятно кто… Откуда взялся сын Александр при таких раскладах, она объясняет без труда – ночью в храме ее посетил лично Зевс, сомнений быть не может (он, наверное, документы предъявил), так что ее ребенок полубог, а кому охота заикнуться, что он незаконный, представьте, что вытворит его настоящий папочка, когда эти мерзкие слова услышит. Интересно, что Александр, уже будучи царем, эту историю не повторял, но ее распространение даже поощрял – в конце концов, владыке мировой державы лучше быть сыном бога, чем простого смертного. Спорить с ней не осмеливались даже ехидные и недоброжелательные спартанцы, которые в ответ на нее процедили сквозь зубы: «Если Александру угодно быть богом, пусть будет». Но поскольку на Бакланах такая женская доля не выходит за рамки нормы, внешне отношения супругов вполне нормальны. Во всяком случае, пока. И если Филипп не пьян – что у трезвого на уме, то у пьяного все знают где, а Филипп, хотя и старательно косит под грека, исконно греческую традицию пьянь презирать, вино на пирах разбавлять и водить по городу пьяных рабов, чтобы все видели, как отвратительны алкоголики, совершенно не чтит. Более того – раз за разом принимает на грудь такие дозы, что даже при его здоровье до царских покоев его волокут под руки. Но организм могучий, признаков алкогольной деградации в его поведении под лупой не разглядишь, и все политические дела наутро, когда базилевс напьется воды с уксусом, заменяющей грекам отсутствующий в их кулинарии огуречный рассол, идут своим чередом.

Дела, кстати, заваривались крутые – Филипп становился все более сильной и опасной фигурой, причем росло именно его влияние в Элладе. Некоторые непокорные полисы он проучил, причем очень больно, при этом он быстро менял симпатии – то передаст территорию сметенной им с лица земли Потидеи соседнему Олинфу, то разрушит сам Олинф, а всех его жителей продаст в рабство, как и потидейцев. Но самым выгодным его дельцем по приобретению влияния в Греции была Третья Священная война. Федерация фокейцев, маленького горного народа, входившая в Дельфийскую амфиктионию, военно-политический союз с общей казной в священных Дельфах, позволила себе полаяться с могущественными беотийцами, и те отыгрались на ней по полной – добились судебного решения, обвиняющего их в захвате общинной земли и делающего их фактически рабами амфиктионов (были ли они действительно виноваты, сегодня сам черт не разберет). Казалось бы, что фокейцы просто не смогут бороться с этим приговором вне зависимости от его справедливости – силы не те. Но их безумно храбрые лидеры, братья Филомел и Ономарх, нашли средства для борьбы, причем такие, что хватало нанять самое сильное войско в Греции. Они просто захватили Дельфы и наложили лапу на общую казну союза, которая там хранилась, чудовищную сумму в 10 000 талантов, 360 тонн золота – больше половины золотого запаса Российской империи, захваченного генералом Каппелем в Казани, а ведь перед Первой мировой он был самым большим в мире! На эти денежки они без труда оплатили такие огромные банды наемников, что смогли плевать на всех своих недоброжелателей и стали колошматить всех подряд, поскольку им уже было нечего терять. Хотя они и оформили грабеж в виде займа, этого, разумеется, никто не признал, их поступок объявили святотатством и начали против них не просто очередную греческую войнушку, а именно Священную войну, как против святотатцев.

Юпитер и Олимпиада. Фреска Палаццо дель Те. Дж. Романо. 1530 г.

Исход этой войны был бы, пожалуй, неясен, если бы не Филипп: в очередной раз проспавшись, он сразу понял, что настал его час и грекам настолько нужен сильный лидер, что если он предложит им македонскую конницу с собой во главе, то именно сейчас никто не посмеет вычислять, на сколько процентов он грек, а на сколько дикий горец. Победа далась не сразу, потому что в дельфийской сокровищнице действительно было очень много денег, а фокейские вожди оказались талантливыми полководцами, капитуляции которых все равно бы никто не принял – в священных войнах врага уничтожают, даже если он сдается. Перелом наступил в безумно жестокой битве на Крокусовом поле, где македонцы пошли в атаку, громко распевая священный гимн Аполлону – хозяину оскверненного святилища, и фокейцы дрогнули не столько перед обученной фалангой и тяжелой кавалерией гетайров, сколько перед гневом разъяренного бога солнца, обжигающего им глаза. Фокейский вождь Ономарх был убит в воде, когда плыл к кораблю союзников-афинян, раньше прочих сообразивших, что Филипп в итоге и до них доберется, и потихоньку помогавшим фокейцам, несмотря на их святотатство. Его труп выудили из моря и распяли на кресте. Три тысячи пленных фокейцев даже не нашлось времени помучить – всех просто связали и утопили, как котят. Фокейцы сопротивлялись до последнего, но силы были слишком неравными – золотые рудники, захваченные Филиппом, помогали ему в войне вернее любого союзника, а сам Филипп цинично говорил, что осел, нагруженный золотом, возьмет любую крепость. В итоге Фокида пала, за покражу из сокровищницы на нее наложили большую ежегодную дань, а Филиппа признали гегемоном эллинов (не Эллады – каждое греческое государство все было готово отдать, чтоб оставаться само по себе, включая свою пресловутую государственность). Что интересно, после этого он потихоньку лично вшестеро уменьшил фокейскую дань – война закончилась так, как ему нужно, и что толку дальше шуметь о святотатстве, лучше поменьше ссориться с будущими подданными. Дальше следовали другие войны – согнать всех греков под одно знамя было не так просто.

Что же до Олимпиады, то такая жизнь ее в принципе устраивала – царь проявлял к ней должное уважение. Более того, я вполне допускаю, что он мог выпить столько, что совершенно не замечал в постели Олимпиады никаких змей, кроме зеленых. Правда, особых демографических последствий это не имело, родившаяся у них дочка Клеопатра на престол претендовать не могла, Александр продолжал оставаться несомненным законным наследником, и отец был им в основном доволен, не жалея затрат на такого наставника, как лично Аристотель. Это сейчас мы можем посмеиваться над некоторыми его умозаключениями – скажем, что мозг нужен человеку в основном для того, чтоб вырабатывать сопли. А в те времена Аристотель был научным авторитетом такого масштаба, что и через полторы тысячи лет людей сжигали только за попытку в чем-то с ним не согласиться, а папа римский специально разъяснил, что этот явный язычник тем не менее освобожден от адских мук – посмотрите у Данте, там в аду томятся и Демокрит, и Гераклит, и Платон с Сократом, а Аристотеля и близко не видать! С педагогическими данными у Аристотеля тоже явно было все в порядке, и папа с мамой не могли нарадоваться на сына, прекрасно совмещающего незаурядный ум с фантастическим телесным здоровьем и воинским умением. Нынешнюю убежденность в том, что все умники болезненные сопляки, не приспособленные к жизни, греки сочли бы в лучшем случае непроходимой тупостью. Они правы, но успеем ли мы это понять?

Был и еще один родственник этой незаурядной пары, который получил свою долю дивидендов от их возвышения, – брат Олимпиады, тоже носящий любимое македонцами имя Александр. Чтоб не спутать с гениальным племянником, его обычно называют Александр Молосский. После смерти его и Олимпиады отца Неоптолема Александр имел формальное право занять престол, но в его возрасте это было несколько затруднительно, и его дядюшка Арриба сел на трон, даже не заметив девятилетнего племянника, имевшего на этот трон наследственное право. Судя по всему, это в тех краях было в обычае, ведь Филипп точно так же небрежно отодвинул собственного племянника Аминту, сына его брата Пердикки – даже, кстати, убивать не стал, как и Арриба Александра, зачем брать грех на душу, когда все и так прекрасно сложилось, и практически нет недовольных? А вот когда Александр Молосский подрос, Филиппа перестала устраивать политика Аррибы, и он, искусно пользуясь своим золотом, авторитетом и связями, организовал в Эпире заговор, вернувший эпирский престол подросшему к той поре Александру Молосскому. Казалось, что тот должен был очень хорошо относиться к Филиппу, как не только мужу его сестры, но и человеку, сделавшему его царем. Но Филипп был человек очень одаренный, он и в данной ситуации сумел вызвать к себе ненависть, причем способом с нашей точки зрения совершенно немыслимым. Трудно поверить, что он додумался выкинуть такое. Еще трудней понять, зачем ему это понадобилось – не рассчитывал же он, что гордому и самолюбивому парню, едва вышедшему из подросткового возраста, это понравится или покажется хоть как-то привлекательным. Боюсь, что в этот момент Филипп просто был пьян, как изобретенный двумя тысячелетиями позже фортепьян, но факт остается фактом – он не нашел ничего умнее, чем, так сказать, исполнить свой супружеский долг, но не с законной женой, а с ее родным братом, этим самым Александром Молосским. Причем именно на пиру, с применением насилия, в присутствии массы народа. И не ссылайтесь на то, что для греков интимные отношения с лицами своего пола, крупным и мелким рогатым скотом, да и вообще любой живностью подходящего размера, которая не может эффективно сопротивляться, не менее дозволены, чем у нас отношения между мужчиной и женщиной! У нас тоже вполне нормальна интимная встреча парня и девушки в запертой спальне на крахмальных простынях, но проделать с дамой все то же самое в большой компании во время дружеской попойки считается совершенно немыслимым, преступным и заслуживающим жестокого отмщения. Тут даже царством не откупишься.

Тем временем осуществляемая порой очень своеобразными путями политика Филиппа становится все ближе и ближе к своей цели – власть над всей Грецией, Македонией и сопредельными землями, объединение их армий в огромное и непобедимое войско, а после осуществление с помощью этого войска захвата максимального числа соседних стран. Первый кандидат на уничтожение – разумеется, Персидская империя, первая на нашей планете мировая держава, простиравшаяся от Нила до Китая, непримиримый враг всех эллинов, не забывших, как чуть меньше двухсот лет назад персы поработили всех малоазийских греков и сожгли священные Афины.

Кстати, именно Афины, руководимые опытным демагогом и блестящим оратором Демосфеном, наиболее активно сопротивлялись македонской гегемонии – они не хотели никаких царей, ни персидских, ни македонских. Греческий союз во главе с Афинами выводит свои войска против Филиппа при Херонее, но терпит страшное поражение, после которого преграды власти Филиппа в Греции больше не существует. Фивы думали иначе, но чуть позже жутко за это поплатились, когда их смел с лица Земли Александр Македонский, который при Херонее прекрасно справился с командованием левым крылом, несмотря на то, что едва достиг восемнадцати лет. Теперь ни греки, ни персы не могут помешать походу армии, возглавляемой Филиппом, против Персидской империи. Возникает даже специфическое надгосударство, названное Коринфским союзом, нечто вроде Евросоюза тех дней – в нем все формально равны, но ясно, кто главный. Кто же может помешать Филиппу переправить войско в Малую Азию и начать то, что в реальности смог сделать только его сын? Да никто, кроме него самого. Но он прекрасно справился.

Как раз в этот решительный момент, когда все силы Филиппа следовало направить на организацию невиданного похода, он в очередной раз влюбился – в знатную македонянку Клеопатру. Положение эпиротки Олимпиады становится по-настоящему опасным – у ее новой соперницы множество родственников среди македонской знати. К тому же Филипп с ней еще и демонстративно разводится, хотя раньше его новые браки никаких разводов не требовали, а вот тут объявил, что отныне он с Олимпиадой в разводе, значит, так оно и есть – кто лучше царя знает, какие в стране сегодня законы? Значит, и вопрос престолонаследия он может решить не так, как до настоящего момента сложилось? А кто ему помешает? На пышной свадьбе Филиппа и Клеопатры опасения Олимпиады подтверждаются самым явственным образом – дядя Клеопатры Аталл, напившись не меньше Филиппа, открыто призвал македонян молить богов, чтоб у Филиппа и Клеопатры родился законный наследник престола. Александр отлично понял, что имеется в виду, закричал: «Так что же, негодяй, я, по-твоему, незаконнорожденный, что ли?» – и швырнул в Аталла драгоценной чашей (зная, насколько он был искусен во всех воинских упражнениях, я лично готов ручаться, что попал). Что на самом деле думал Филипп о создавшейся коллизии, выдал его поступок – он выхватил меч и кинулся на сына, явно с целью убийства. Даже не знаю, на кого бы я поставил в этом ужасном поединке – Филипп уже был однорук, одноглаз и хром, и это были только самые заметные из десятков полученных им ран, а Александр и по очень строгим меркам античного мира был богатырь и атлет. К счастью, все закончилось гораздо смешней и безопасней, чем могло бы: пьяный в дымину Филипп споткнулся, упал и отключился. Александр мог бы прикончить его без всякого оружия, любой рукой по выбору, но у него в голове мысль об открытом отцеубийстве просто не помещалась, да и неясно, как в такой пиковой ситуации поведут себя знатные гости – симптомы пока что были очень нехорошие. Александр ограничился презрительной репликой – смотрите, мол, на человека, который собрался переправиться из Европы в Азию, а растянулся, пытаясь переправиться от ложа к ложу (на тогдашних пирах не сидели, а полулежали). И тут же покинул пир с поспешностью беглеца, чтоб успеть унести ноги подальше от дворца, который явно не собирались отписать ему в наследство. Бежит и Олимпиада – в Эпир, к брату, Александру Молосскому. Браку явно конец, развод и девичья фамилия. Персы бы мешками золотые дарики несли, чтоб устроить такое чудо, когда смертельно опасные враги идут в битву не против них, а друг против друга, а тут даром предлагают…

Безумие этой ссоры очевидно, и многие из кожи лезут, чтоб помирить ее участников. Коринфянин Демарат, старинный друг Филиппа, откровенно ему выговаривает – как он может заботиться о мире в Греции, если принес войну в собственный дом. Филипп кто угодно, но далеко не дурак и отлично понимает, что все его пляски по меньшей мере несвоевременны. Через Демарата он уговаривает Александра помириться и вернуться к его двору – для спокойствия монархии нужно иметь под рукой наследника престола, тем паче что новая женушка Клеопатра вместо сына родила всего лишь дочку, которую назвали Европой (нормальное греческое имя, что-то вроде «рожденная на закате», но для царской дочери звучит!). Александр Молосский тоже вроде старого зла не помнит, спокойно говорит о примирении, и даже соглашается жениться на еще одной Клеопатре, сестре самого Филиппа, чтоб породниться с ним дважды и установить вечный мир. Олимпиада возвращается к супругу, о разводе пока просто прекращают говорить – был он или не был, все равно Филипп решит, как сам захочет. Вроде бы все более-менее, и острота ситуации несколько сглажена. Войска по-прежнему концентрируются возле мест, из которых наиболее удобна переправа в Малую Азию, македонская старинная столица Эги готовится к такой пышной свадьбе, чтоб вся Греция обзавидовалась, когда проспится, Филипп, Олимпиада и оба Александра вместе пьют, гуляют и радуются примирению. Правда, многие лучшие друзья и в будущем талантливейшие генералы Александра изгнаны из Македонии – Птолемей, Неарх, Гарпал, имена более чем известные, но изгнание не казнь, можно и отменить, и Александру позволительно на это надеяться. Вот уже и одна из последних брачных церемоний наступает – она должна произойти в местном театре. Филипп в сопровождении Александра Молосского, уже дважды родственника, родного сына Александра, на данный момент (хотя что будет дальше, неясно) снова законного наследника, а также одного телохранителя – как без этого, царь все-таки, вступает в узкий проход, ведущий из дворца в театр. Свита чуть отстает – все равно в проходе все не поместятся. Стоп-кадр.

Все. Теперь некуда торопиться. Давайте займемся четвертым из этой группы – царским телохранителем. Зовут его Павсаний, он достаточно знатен, очень силен и невероятно красив. Настолько красив, что царь Филипп не ограничивается его услугами в качестве телохранителя, а вступает с ним в интимную связь (надеюсь, что вы уже привыкли к тому, что Филиппу практически безразличен пол его сексуальных партнеров). Что интересно, Павсанию тоже это нравится, причем настолько, что он ревнует царя к другой его симпатии, тоже Павсанию, изругав его такими словами, которые даже безразличным к вещам, возмущающим нас, грекам кажутся смертельно обидными. Тот, второй Павсаний, вскоре героически погибает в бою, прикрывая грудью царя от вражеских ударов, но успевает нажаловаться тому самому Аталлу, дяде молодой жены Филиппа, о котором уже шла речь. И Аталл страшно мстит Павсанию – заманивает его на пирушку, поит допьяна и поступает с ним так же, как Филипп с Александром Молосским, да еще и всех окрестных погонщиков мулов зовет специально для того, чтоб те сначала посмотрели, а потом и поучаствовали. Павсаний в ярости, он просит Филиппа наказать Аталла, но тот и не думает принимать меры – ему сейчас чем меньше скандалов, тем лучше, и совершенно ясно, что Аталл с его родственными связями способен поднять значительно более опасный скандал, чем Павсаний. У Павсания появляется причина ненавидеть Филиппа – почему же его не удаляют из числа его телохранителей? А, еще с такими пустяками считаться, милые бранятся – только тешатся, и вообще любовь не картошка, не выбросишь за окошко… В общем, Филипп и пальцем не пошевелил. Вот они вчетвером застыли в проходе к театру, что сейчас будет? Старт.

Павсаний убивает Филиппа

Павсаний как телохранитель рядом с царем, все как положено… что же он делает? Выхватывает кельтский кинжал и наносит охраняемому объекту один-единственный точный и беспощадный удар, между ребер, точно в сердце! Все, телохранитель выполнил свою задачу в неком смысле идеально – больше никто Филиппа убить не сможет, два раза даже царя прикончить невозможно. А два Александра, стоящие рядом, могучие люди с феноменальной реакцией? Не успели, прозевали – впрочем, ничего невероятного в этом нет, начинающий первым всегда имеет фору. Павсаний с кинжалом в руках бежит, а они даже не гонятся за ним – совсем растерялись, бедолаги! А у него рядышком и конь привязан, все продумано, явно тщательно готовился… Уйдет, вот сейчас уйдет! Но дух Филиппа, еще не взойдя на Харонову ладью, успевает взмолиться богам о мести – Павсаний спотыкается о виноградный корень. Двое приближенных Александра Македонского, Пердикка и Леонат, догоняют преступника – смогут ли они взять его живым? Небось сломается в руках царских палачей, выдаст, кто его подстрекал, кто ему помогал, и страшная тайна цареубийства откроется! Ах, не вышло – это дома с книжкой в руках легко брать живым сильного и на все готового вооруженного преступника, а у Павсания кинжал в руке. Даже Пердикка, возглавивший империю после смерти самого Александра, человек чудовищной силы и ловкости, даже Леонат, великий кавалерийский начальник античности, не рискуют и пронзают Павсания своими копьями. Все, дело закрыто. Убийцы первых лиц обычно до процессов не доживают. Не завалят сразу после дела, так шлепнут уже в тюрьме, и никто концов не найдет, как Ли Освальда после убийства Кеннеди. Вот теперь-то Филипп и Олимпиада уже окончательно в разводе. Не передумают.

Думаете, проблема престолонаследия после убийства Филиппа решилась автоматически? А как же Аминта, племянник Филиппа, законный наследник его брата Пердикки, которого Филипп просто отодвинул в сторону по малолетству? Сейчас-то он подрос, и что хочешь с этим делай, но он законный наследник по старшей линии. В принципе могли быть неприятности… Но об Аминте уже забыли, а Александр вот он, перед глазами – законный царский сын, прекрасный воин, талантливый полководец, успевший даже в свои невеликие лета показать это при Херонее всему войску, красивый, сильный, воспитанный, не запятнавший себя никакими зверствами и абсолютно неженатый (любой знатный македонец может надеяться стать царским родичем, а это всякому лестно).

Тем не менее на престол садиться – не в джакузи укладываться, одно мгновение, и может возникнуть комплот из каких-то честолюбцев в пользу Аминты, так какой же смысл рисковать? Аминту, разумеется, не казнили, он ни в чем не виноват – просто прирезали, как свинью, почти сразу же после смерти Филиппа: извини, парень, ничего личного, но в живом виде ты создаешь нам неудобства, не брыкайся, и не будет больно… Сделано это было подозрительно быстро, как будто Александр с Олимпиадой знали, что произойдет, и были к этому готовы. Еще хуже пришлось молодой супруге Филиппа Клеопатре и ее дочке, еще грудному ребенку, – Олимпиада приказала немедленно предать их лютой смерти. Какой именно – историки рассказывают по-разному. Некоторые пишут, что Олимпиада предоставила Клеопатре выбор, послав ей меч, веревку и яд, а когда она выбрала свою смерть, даже больше не издевалась и честно позволила ей повеситься, а уж малютку Европу придушить после этого было дело плевое. Но другие рассказывают значительно более жуткую историю о том, как Олимпиада то ли сварила Клеопатру с дочкой в огромном бронзовом сосуде, то ли расправилась так только с соперницей, а малютку собственноручно изжарила на медной сковороде. Кстати, правда это или нет, но невероятной эта версия современникам не казалась – репутация у нашей любительницы змей была соответствующая. Под горячую руку перебили еще некоторое количество знатных македонян, в основном из рода Линкестидов, родни матери Филиппа (а, скажем, из столь же знатных Орестидов, к которым принадлежал и убийца царя Павсаний, никого пальцем не тронули). Но в итоге и оба Александра, и Олимпиада остались довольны, при власти и без непосредственной угрозы под боком. Недовольными остались только мертвые – Филипп, Павсаний, Клеопатра и прочие, но мертвые, как известно, не кусаются.

Художник Аппелес рисует Кампаспу в присутствии Александра. Жан-Луи Давид.

Так что же получается – царя настигла кара от руки обиженного им Павсания? Боюсь, что не все так просто – в то, что Павсаний действовал в одиночку, уже мало кто верит. Обвинять в убийстве персидского царя сейчас тоже не торопятся. Во-первых, в Персии как раз в это время имели место свой хаос, бардак и цареубийство, не до того им было, чтоб чужих царей убивать. А во-вторых, письмо Дария, в котором он якобы похвалялся своей ролью в организации этого убийства, до нас не дошло – только в ответном письме Александра есть упоминание о нем и угрозы Персии по этому поводу: кто же Александру поверит? Тупая пропаганда, и все тут – Македония вообще грешила фальсификацией доказательств и судебными процессами в духе 37-го года, примеров хватает. Некоторые вещи сейчас уже все равно не доказать, но задуматься над ними приходится. Как это именно два Александра оказались вместе с убийцей и жертвой в темном проходе, где их никто не видел, и что они там делали в момент убийства, почему не только не помешали убийце, но и не сдержали его – может быть, еще и помогли? Можно ли поверить тому, что Павсаний решил отомстить не своему обидчику Аталлу, которого мог видеть неоднократно, а Филиппу, который только отказался помочь ему отомстить? Кстати, когда Павсаний жаловался Александру на отказ Филиппа прислушаться к его просьбе, тот внезапно ответил стихом из Эврипидовской «Медеи» – «Всем отомстить: отцу, невесте, жениху». Это случайность или что-то значит? К выкрику самого Александра в момент убийства в пьяной ссоре его друга Черного Клита этот вопрос обратить нельзя, там все кристально ясно – «Отправляйся же к Филиппу, Пармениону и Аталлу!». Аталл и Парменион были убиты по приказу Александра. Почему в их компании оказался Филипп, что оказалось у пьяного Александра на языке (у трезвого, как известно, именно это было на уме)? Как получилось, что Александр Молосский на собственной свадьбе вдруг оставил свою невесту и оказался в этом проходе к театру с глазу на глаз с тремя другими мужчинами? Откуда намеки в некоторых источниках на то, что сама Олимпиада готовила Павсанию возможность бегства? В общем, дело ясное, что дело темное, но под сильнейшим подозрением остаются оба Александра, один из которых получил македонскую корону, а другой отомстил за оскорбление, аналогичное по гнусности тому, которое нанес Павсанию Аталл. Ну и, конечно же, Олимпиада, мгновенно превратившаяся из изгнанницы в царицу-мать. Она очень сильно любила Филиппа в начале их романа, а ведь сильные чувства никуда не деваются – только иногда меняют знак на противоположный.

Александр Македонский принимает врача. Генрик Семирадский. 1870 г.

Супружество Филиппа и Олимпиады подошло к концу, но все еще продолжало определять жизнь пережившего супруга. Месть ведь всегда осуществляется кинжалом с двумя остриями – один в сердце врагу, другой себе. Казалось бы, что уже в силу того, что большую часть своего тринадцатилетнего царствования, прославленного таким количеством событий, завоеваний и побед, которых не сыскать за всю прошедшую историю Македонии, Александр проведет очень вдалеке от родины, влияние Олимпиады, сидевшей безвылазно в македонской столице Пелле, возвысится до небес. Да вот не вышло так: власть Александр доверил испытанному соратнику отца Антипатру, и отношения у него с Олимпиадой не сложились. Все катилось под горку в лучших традициях бюрократических конфликтов: чем могла Олимпиада Антипатру помешать – тем и мешала, где могла напакостить – там и пакостила. Лезла не в свои дела, вставляла палки в колеса при любой возможности, злобная, склочная, бестолковая, амбициозная, неуживчивая и абсолютно не способная предвидеть, к чему ее враждебные поступки приведут завтра и послезавтра. Кстати, никакой личной жизни историки у нее не отмечают – зачем? Единственный мужчина, которого она любила, оказался ее недостоин, а остальные заведомо еще хуже. Но и вытеснить раздражение, проявляя власть, она не могла – Александру требовалось, чтоб Македония нормально управлялась, и он не обращал внимания, когда она жаловалась на Антипатра. Правда, не делал он и обратного – как-то раз, прочтя длинное письмо Антипатра с жалобами на Олимпиаду, он сказал: «Антипатр не понимает, что одна слезинка матери заставит забыть тысячи таких писем». Впрочем, Александра можно понять. Если страной управляют два враждующих человека, которые жалуются ему друг на друга, мятежа можно не опасаться. Но Олимпиаде от этого не было легче. Она правила в Эпире за малолетнего внука, но ничего не могла сделать в Македонии.

А самый кошмар начался тогда, когда Александр внезапно умер в Вавилоне, всего в 33 года, не оставив завещания. Не буду разбираться в создавшейся ситуации с наследованием слишком подробно – придется говорить очень много. Отмечу только, что в Македонии после смерти Антипатра править стал сын Филиппа от другой жены, Филипп-Арридей, типичная жертва пьяного зачатия. Разумеется, за него все решала его супруга Эвридика, за спиной которой ниточки всех этих марионеток дергал сын Антипатра Кассандр, фигура не менее жуткая, чем сама Олимпиада, – тут явно нашла коса на камень. Но Олимпиада не пожелала терпеть власти сына ненавистного Филиппа, да еще и от другой жены. Заручившись поддержкой родного ей Эпира и одного из военачальников ее сына, Полисперхонта, она ворвалась в Македонию и захватила ее. Тут-то она и показала свой истинный характер – множество родственников Кассандра было безжалостно убито, оскверняли даже могилы людей из его рода, Филиппа-Арридея верные ей фракийцы зарезали, как барашка, а его жену заставили повеситься. Симпатии македонцев к своей озверевшей царице быстро выветрились, и когда Кассандр вернулся из Пелопонесса наводить свои порядки, Олимпиада с немногочисленными сторонниками очень быстро угодила в осаду, запертая в стенах Пидны, самого большого порта Македонии. Кассандр спокойно дождался, когда умерли от голода боевые слоны, которых от безнадеги даже пытались кормить щепками и опилками (не помогло – подохли все до единого, животным никакая идеология корма не заменяет, мы-то знаем), а в гарнизоне стали отмечать случаи людоедства, и принял капитуляцию крепости. Он обещал сохранить Олимпиаде жизнь, но ему можно было верить не больше, чем самой Олимпиаде. Тем не менее он предложил ей корабль, чтоб бежать в Афины, но она отказалась от бегства и потребовала суда – она была уверена, что осудить мать Александра у македонцев просто храбрости не хватит. В ее позиции был смысл: когда Кассандр, решивший закончить всю эту историю в обычном македонском стиле, послал 200 воинов ее убить, она вышла к ним в царских одеждах, и на мать Александра ни у кого из них не поднялась рука. Но у Кассандра в рукаве был еще и пятый туз – родственники убитых Олимпиадой македонцев, их много, несколько сот. Они не упустили случая и казнили по древнему обычаю, побиением камнями, ту, которая убила их близких. Старая царица встретила смерть с предельным мужеством – закуталась в свой черный плащ и не издала ни звука, когда булыжники полетели ей в голову. Античность, черт побери, – все было грандиозно, и подвиги, и злодейства, и любовь, и смерть. Мы так уже не умеем.

Александр разрубает гордиев узел. Жан-Симон Бертелини. XVIII в.

Экий, однако, трагический брак понадобился для того, чтоб родить самого великого грека за всю историю и, если верить специалистам, лучшего полководца всех времен и народов! Впрочем, есть мнение, что это как раз и типично. Согласно исследованиям родословных гениев, проведенными еще почти сто лет назад, эти самые гении чаще всего рождаются при соединении двух линий.

Вступление Александра в Вавилон. Жан ле Брюн

Один из родителей гения обычно происходит из благополучной семьи со стойкой одаренностью: поколения за поколением все дети талантливые музыканты, усердные чиновники, блестящие офицеры или искусные мастера, все упорные, даровитые, трудолюбивые и порядочные – но не более того. Зато у второго родителя в семье все кто в лес, кто по дрова, одни вполне успешны, другие неудачники, олухи или пьяницы, но обязательно есть случай, порой даже не один, серьезной наследственной душевной болезни. Одаренность – это хорошо, но чтобы стать гением, нужно быть выбитым из рамок привычных норм, что и осуществляют гены душевнобольного. Родители Александра – потомок многих поколений талантливых воинов и властителей Филипп и размахивающая змеями вакханка Олимпиада вписываются в эту схему практически идеально. Выходит, что родить и воспитать гения тяжело и опасно. А вы что хотели? Если бы гениев было слишком много, кем бы оказались все мы? Нет, пусть уж все будет так, как есть. И все-таки очень грустно и страшно, когда приглядываешься чуть пристальней, как именно осуществляются самые заметные свершения людей, народов и держав. Да и родителями гения, как видите, быть невесело. Многие этого хотят, но представляют ли они последствия? Родню гения изучат с тщательностью, достойной лучшего применения, все их поступки, и особенно неприглядные, вытащат наружу и будут мусолить по научным трактатам и, того хуже, популярным статейкам – готовы ли они к такой славе? Зато будет ощущение радости, торжества и чуда от того, что твой ребенок сотворил нечто великое, а это ведь даже приятней, чем весь позитив от подобного дела, сотворенного тобой лично. В общем, маленькие дети не дают спасть, а большие – жить. И что обиднее всего, это относится даже к таким незаурядным деткам, как Александр Македонский. И зачем же тогда стулья ломать? А просто так, вот такие мы, люди… И удивляться в данном случае нечего – с самого начала роман Филиппа и Олимпиады протекал с совершенно излишним драматизмом, мистическими ужасами, вульгарными скандалами и бессмысленным разрыванием на груди хитонов, заменявших античным людям отсутствующие у них тельняшки. Однако ведь бывает, что самый драматический роман в итоге протекает счастливо, переходит в прочный брак и внешне ничего, кроме счастья и благополучия, такой паре не несет Ой ли – если жуткие свойства такого романа все равно проявляются не сразу, это еще хуже и опаснее. Но об этом – следующий рассказ.

Я всегда понимал, что у королей с личной жизнью проблемы. Работа нервная, рабочий день ненормированный, вероятность стрессов огромна, моральный климат на рабочем месте оставляет желать лучшего – в общем, никаким цивильным листом такие неудобства не компенсировать. Иногда думается, что именно в этом причина того, что столь сложное рабочее место передается по наследству – человек со стороны просто откажется, а если с детства внушать, что это судьба, тогда, может быть, и не сбежит. И одна из самых кошмарных неприятностей для молодого человека в короне еще совсем недавно состояла в том, что во всем мире число его потенциальных невест было почти всегда однозначным – и это еще в лучшем случае, когда находился хоть кто-то. Чтоб папа был король и мама королева, чтоб государственные интересы этому браку благоприятствовали, чтоб возраст хоть немного подходил (впрочем, с этим как раз допускали массу вольностей, таща под венец девочек младшего школьного возраста под туманные обещания подождать с сексом несколько лет) – ну и сколько таких барышень в Европе? Как же в таких случаях короли вообще женились? По-всякому бывало – например, вот так…

Сейчас, конечно, свободы чуть побольше, особенно при северных дворах – ныне царствующий шведский король Карл XVI Густав на Олимпиаде в Мюнхене увлекся собственной переводчицей, полубразильянкой-полунемкой Сильвией Зоммерлат, и как раз к следующей Олимпиаде женился, как порядочный человек, вроде бы я уже упоминал об этом. Правда, к тому времени он уже занял престол – кто бы ему запретил? А сам-то он восемь лет мотал кишки на локоть своей дочке-наследнице, кронпринцессе Виктории – не смей, мол, выходить замуж за своего тренера по фитнесу, он ведь даже не герцог! Но дочка оказалась с характером и объяснила папе, что если ему так уж надо, чтоб ее муж был герцогом, то это в его королевской власти – пусть дает ему титул, если не хочет иметь зятя-простолюдина, на чем в итоге и порешили. Сам ведь подал пример, а молодежи дай палец, так она всю руку откусит. Его норвежский коллега Харальд V тоже вот на простолюдинке женился, четыре года своего папочку уламывал, так его сын вообще нашел в какой-то забегаловке официантку с внебрачным ребенком, отец которого отбывал срок за наркоманию… А ведь будет королевой! Расскажи такое любому средневековому королю – даже не рассмеется. Возмутится грубой и тупой шутке, и это еще в лучшем случае, в худшем моргнуть не успеете, как познакомитесь с господином королевским палачом, причем гораздо ближе, чем сами бы желали.

То ли дело было в те времена, когда короли действительно верили в свое божественное предназначение и поэтому вели себя соответственно, по-королевски! Вот тогда если и пробегала между царственными супругами черная кошка, все было в пределах этикета. А если уж королевская чета ухитрялась полюбить друг друга, брак получается настолько образцовым, что даже советскому месткому в их отношениях нечего ловить. Да и пример вспоминать недолго – Фердинанд и Изабелла Испанские, чем не образцовая парочка? Любили друг друга, родили кучу детей, достигли, как писали в характеристиках те же месткомы, успехов в труде и в личной жизни. Завершили Реконкисту – многовековый процесс изгнания мавров обратно за Гибралтар, захватив их последнее владение на Пиренейском полуострове – романтическую Гранаду. Дворец свой покинув, пошли воевать, чтоб землю в Гранаде испанцам отдать. Объединили Испанию в единое королевство, да еще и Колумба послали, чтоб завоевал им всю Южную Америку. Правда, основали инквизицию, что по нынешним либеральным временам не большой повод для ликования, но по тем временам сойдет за попечение о душах подданных – испано пуэбло, облико-морале. Вот-вот, еще и морально устойчивы, не говоря уже о том, что политически грамотны, несвергнутые короли политически безграмотными не бывают. Хорошая семья – залог высоких производственных достижений. Правильно?

В общем, похоже, разница только в деталях. Но как часто и бывает, в деталях этих слишком много смысла и очень важной информации. Разберешься в этих деталях – и этот действительно трогательный средневековый испанский романс предстанет перед тобой значительно больше похожим на то, как оно было на самом деле. Большого труда это не представляет, копания в редчайших манускриптах и археологических раскопок не требует. Иберийские государи были народом культурным, происхождением своих языков от великой латыни откровенно гордились, о посмертной славе заботились, так что летописцев было у них видимо-невидимо. Как и положено в подобных случаях, глубокое доверие сочеталось у них с полным контролем не хуже, чем у Жванецкого. Только попробует кто-то написать, что в их королевстве дважды два равно, скажем, одиннадцати – немедленно летописцы всех сопредельных государей гневно обмакнут гусиные перья в чернильницы и возмущенно ответят, что в их-то просвещенной стране дважды два никогда выше семи не поднималось. Более того, даже при короле Вамбе (а сей реально существовавший вестготский государь прекрасно заменял испанцам русского царя Гороха) в их пределах дважды два больше пяти с половиной никто и не видывал. Но выдумку проверить легко, главное – просто желать разобраться. Вот давайте и глянем на роман Фердинанда и Изабеллы чуть более пристально, чем обычно.

Прежде всего позвольте напомнить, что христианских государств на Пиренейском полуострове долгое время было пруд пруди. Вестготский вождь Пелайо, первым удачно огрызнувшимся при долине Ковандога на арабских завоевателей, положил начало Астурии, присоединил к ней горную Галисию, до которой арабские скакуны так и не доскакали, да еще и басков подгреб до кучи. Позже из Астурии выделилось королевство Леон, которое чуть позже поглотило Астурию и Галисию. Баски же отошли к еще более северной Наварре, пограничью между нынешними Францией и Испанией. На северо-востоке стал усиливаться Арагон, поглотивший Каталонию и Валенсию. Леон двинулся на юг, строя против мусульман укрепленные замки, и доперекачивал туда ресурсы до такой степени, что все эти новостройки отделились в новое графство с логичным для него названием Кастилия, то есть Страна замков. Позже они вообще присоединили бывшую метрополию Леон да еще и отбили у мавров немалые территории и стали в итоге самым большим государством полуострова. Ну, Португалия само собой – она была довольно могущественной силой, и в итоге Испания так и не смогла ее присоединить, прихватила позже на шестьдесят лет после военного поражения, да все равно пришлось отпустить подобру-поздорову. Беспрерывно склочничая между собой, испанские королевства все-таки не заигрывались и с мусульманами друг против друга не объединялись, поэтому в основном усилиями кастильских монархов мусульманские владения в Испании усохли до минимума. В общем, в середине XV века никакой Испании не было, хотя при римлянах она была, да еще и не одна – отдельно Дальняя, отдельно Ближняя, а потом еще и Тарраконская. А чуть больше полутыщи лет назад на севере Пиренеев – Наварра, на востоке – Арагон, на западе – Португалия, в центре – Кастилия, все они противостоят находящимся на юге ошметкам халифата, Гранадскому эмирату. Неустойчивое равновесие, стоит двум из этих государств объединиться – и прочим будет нелегко оказывать им сопротивление. Но как объединяться? Силой уже не раз пробовали – не кончается ничем. В результате семейного союза? Хорошо бы, но нужен подходящий случай, династическая коллизия, при которой обычный порядок престолонаследия будет нарушен. Просто воевать – выходит себе дороже.

Хуан II Кастильский. Хуан Родригес де Лосада

И вот подобная коллизия возникает в самом могущественном из этих государств – Кастилии. На кастильский престол совершенно законным образом восходит Энрике IV, сын предыдущего кастильского короля Хуана II. Раз ты король, некоторые вещи ты сделать просто обязан. Чуть ли не в первую очередь – жениться и обзавестись законным потомством, чтоб потом в самый неподходящий момент не обнаружилось, что некому сдавать дела. Энрике ведет себя по правилам и в достаточно раннем возрасте женится на инфанте Бланке Наваррской – невеста вполне подходящая, папа король, мама королева, вероисповедание католическое, под судом и следствием не находилась, в царской армии и бандах Махно не служила, в общем, плодитесь и размножайтесь! Да вот что-то не выходит у них – 13 лет брака, а деток и в помине нет. Похоже, что первые двенадцать лет они еще как-то надеялись, а вот на тринадцатый год терпение кончилось и дело дошло до такого шумного скандала, что пришлось вмешаться лично римскому папе. По его приказу создается комиссия компетентнейших медиков своего времени, которая исследует Ее Величество так подробно, как мужу и не снилось. В результате появляется поразительный вердикт – после 13 лет брака королева осталась совершенно девственной, хоть в весталки отдавай! С одной стороны, этот удивительный факт позволил наиболее сообразительным придворным догадаться, почему королевская чета до сих пор не обзавелась наследниками престола. С другой – выставила короля не в совсем удачном свете, особенно в стране, из языка которой в мир пришло слово «мачизм». Спешно собранная вторая комиссия, уже не из врачей, а исключительно из священников, провела грандиозный опрос столичных куртизанок и получила от них заверения в том, что король в сексуальном плане – совершенно нормальный мужчина традиционной ориентации и вполне достаточных возможностей. Впрочем, кто бы сомневался – любые показания, бросающие на мужские способности короля хоть малейшую тень, попахивали оскорблением величества, а это одно из самых последних преступлений, в которое кому угодно захочется быть замешанным. В итоге папа римский развел неудачную пару без скандала, дав установленным фактам объяснение, не порочащее ни одного из супругов – брак объявили не осуществившимся из-за наложенного на короля заклятия. Сейчас в заклятия не верят, но в данную ситуацию могут и поверить, если назвать ее «психологическим блоком» – работает так же, только принятым в обществе взглядам не противоречит. Впрочем, как это ни называй, суть одна и та же. Супругу-девственницу отправили домой к родителям, где ради оптимизации тамошних политических раскладов ее быстренько отравили. А ее супруг из-за всей этой истории получил от благодарного за внеплановое развлечение кастильского народа почетное прозвище Энрике Бессильный. По-испански это звучало даже красивей – Энрике Эль Импотенте.

Бьянка Наваррская. Неизвестный художник. XV в.

Король Энрике попытался избавиться от неблагозвучного прозвища, сразу же после развода вступив в новый брак с Жуаной Португальской, сестрой короля Альфонса V Африканца. Но и этот брак начался с безрезультатной брачной ночи. Впрочем, что Энрике Эль Импотенте было терять? Самое худшее – опять не получится, чем это хуже, чем вообще не жениться? Ан нет: вторая супруга оказалась порешительнее характером и, будучи уже де-юре замужней дамой, совершенно не понимала, зачем при этом еще и хранить невинность. Среди придворных ее особым уважением и почетом пользовался разумный и привлекательный дворянин Бельтран де ла Куэва. Вроде бы никто ему с королевой свечку не держал, но по причинам, понятным только современникам, когда на седьмом году супружества королева наконец-то родила юридически законную дочку Хуану (в сущности, тезку мамы, просто португальцы шепелявят, а святая покровительница одна и та же), у кастильской общественности возникла уверенность в том, что к Трастамарской династии, занимающей кастильский престол уже более ста лет, донна Хуана имеет чисто формальное отношение. Во всяком случае, практически все кастильцы называли девочку Хуана Бельтраниха. Что имелось в виду – вроде понятно. Но законной наследницей престола была именно она. Во всяком случае, пока Энрике Эль Импотенте не возражал против своего отцовства. Однако королеву без особого объяснения причин сослал в один из замков под надзор епископа Фонсеки. Идея оказалась неудачной – вскоре она родила от племянника этого епископа сразу двойню, после чего король не выдержал и развелся с ней, объявив заодно незаконной и свою дочку. И кому же доставался кастильский престол после его смерти? Тут и всплыло имя его младшей сестры Изабеллы – только теперь вообще можно начинать разговор об ее шансах на престол. Кстати, поначалу очень незначительных, потому что у них был еще и младший брат Альфонсо, а кастильцев тех времен, не испорченных эмансипацией и феминизмом, король устраивал гораздо больше, чем королева. Его и потребовали провозгласить наследником гранды королевства. Король поартачился, сколько мог, но подписал соответствующие бумаги, объявив Хуану Бельтраниху незаконной уже официально. Кстати, пользы от этого ему не было ровно никакой, поскольку местные идальго и кабальеро, как только им дали палец, сейчас же оттяпали всю руку, просто признав Альфонсо законным королем. В чем-то их можно понять – не ждать же наследников от Энрике Эль Импотенте, тем паче что дочка, выходит, явно не его. Сам сказал, да еще и подписал!

Энрике Бессильный. Миниатюра XV в.

Зря они так неосторожно – короли цепко держатся за власть. Энрике начал с ними войну за престол, причем вполне для него успешную. Дело даже не в том, что он одержал ряд побед – его соперник Альфонсо что-то не то съел и умер, не дожив до 15 лет, вот просто удивительно какое совпадение… Мятежные гранды попробовали провозгласить королевой Изабеллу, но семнадцатилетняя принцесса категорически отказалась садиться на престол при живом брате. Для Энрике стало одной проблемой меньше, потому что исчез соперник, но одна проблема и прибавилась – а престол-то кому завещать? Вот он и договорился с сестрицей Изабеллой, что престол после его кончины останется ей, но не просто так, а в обмен на ее обещание без его санкции замуж не выходить. Кстати, и сам обещал ее не принуждать выходить за немилого. Бельтраниху, конечно же, еще раз объявили незаконной и вообще непонятно кем, но кастильской престол это не сильно укрепило. Попробуй найди принцессе Астурийской (такой титул получила Изабелла как наследница престола) такого мужа, который не только ее бы устроил, но и братца-короля! Как ни крути, Изабелле от мужа нужно одно, а Энрике – совсем другое…

Эта разница оказывается существенной – один за другим претенденты на руку Изабеллы, предлагаемые Энрике, ей почему-то совершенно не подходят. А вот наследника престола соседнего Арагона, сына арагонского короля Хуана II, дона Фернандо, юношу симпатичного, неглупого и воспитанного, Энрике в списки претендентов на руку Изабеллы не включал ни разу. Лично ему гораздо больше импонировал тот самый Афонсу Португальский, дядя беззаконной Бельтранихи. Соединить браком Кастилию и Португалию, два самых могущественных государства на Пиренеях, казалось Энрике гораздо более привлекательной перспективой, чем породниться с каким-то Арагоном, в котором и народу было в шесть раз меньше, чем в Кастилии, и ремесла особо не процветали. Да вот какая беда – Изабеллу король Афонсу категорически не устраивал. Обычно в те времена невест с потенциальными мужьями знакомили по портретам – так вот, похоже, что портрет Афонсу для Изабеллы рисовал бездарь, халтурщик и мазила, а вот портрет дона Фернандо был явно большой удачей его создателя… Даже сведения о том, что у совсем молодого дона Фернандо есть уже двое незаконных детей, Изабеллу совершенно не напугали. Может быть, даже привлекли – женщин понимать ни у кого понималки не хватит. В общем, неожиданная инициатива толедского архиепископа, предложившего Изабелле этот брачный вариант, встретила очень доброжелательный прием. Переговоры жениха с невестой шли лучше некуда, за одним малым исключением – имеющему право вето на этот план королю Энрике не сообщали ни слова. Ясно было, что согласия на такой союз от него будут ждать, пока в великой испанской реке Гвадалквивир не начнут ловиться золотые рыбки. Да и не единственная это проблема. Дон Фернандо, как и положено между пиренейскими королями, Изабелле родня, там все несколько столетий подряд на близких родственниках женились. Это не только дополнительная угроза для здоровья потомства (как мы скоро увидим, совершенно реальная), но еще и великолепный способ сделать всех благоверных пиренейских государей зависимыми от римского папы. Захочет папа – даст разрешение на брак с близкой родней, рожайте потом кого хотите, хоть кроликов с тремя ушами…. Не захочет – ищите дальнюю, а где ее взять, если все уже полтысячелетия только внутри маленькой группы родовитой аристократии и женятся? Так что пожениться этой парочке оказалось, как видите, не так уж и просто…

Сама свадьба произошла как в детективном романе – жених со свитой тайно пробрались к невесте в Вальядолид, переодетые купцами. Похоже на сюжет комедии Кальдерона или Лопе де Вега, но совершеннейшая реальность – так все и было на самом деле. Переодевались, даже боюсь, что гримировались? узнают клевреты враждебного кастильского короля – всякое может случиться. Самое главное для венчания с собой привезли – документ от папы, что можно венчать близких родственников. Ну, не совсем от папы – пришлось самим соорудить: чтоб у папы такое получить, надо минимум несколько месяцев ходить от одной ватиканской канцелярской крысы к другой, подписи на бегунках собирать. Они не то что рассчитывали самого папу обмануть, а просто решили, что потом вопрос задним числом согласуют. Папа добрый – он поймет.

Кстати, в наше время от них тоже потребовали бы специальный документ, как минимум справку о беременности – Изабелле к моменту бракосочетания уже исполнилось восемнадцать, а счастливому жениху еще нет. В общем, в нарушение соглашений с королем Энрике, без согласования им кандидатуры жениха, которого бы он не одобрил ни за какие блага мира, более того, нарушая веками устоявшиеся и даже с современной научной точки зрения разумные правила католической церкви о близкородственных браках, за нарушение которых им грозило вечное проклятие и муки ада, любящая пара наконец-то воссоединилась. Да и что Изабелле было терять? Кастильский престол ей все равно унаследовать было довольно непросто, потому что незадолго до этой свадьбы король Энрике окончательно обиделся за племянницу, не желающую выходить за Афонсу Португальского, и лишил ее права наследования. Для этого он отказался от всех своих слов относительно незаконности рождения Хуаны Бельтранихи и торжественно поклялся, что она совершенно законная его дочка, а Бельтран де ля Куэва его верный слуга и преданный вассал, который и подумать бы не посмел совершить то, что ему раньше сам же король приписывал. Вот такая она, королевская доля: государственные соображения потребуют – сам себя во лжи уличишь.

А наши молодые голубки все воркуют-воркуют, а дело делать не забывают. Как ни в чем не бывало тщательно делят полномочия: Фернандо продолжает оставаться наследником арагонского престола, но в Кастилии он супруг королевы, только и всего. Жить он должен в Кастилии, важные документы подписывают они оба, войском и казной Кастилии и Леона распоряжается исключительно Изабелла – в общем, при хороших отношениях между супругами Кастилия и Арагон как минимум находятся в прочном союзе, но как только они портятся, поводов для скандала не счесть. Не говоря уже о том, что король Энрике теперь превратился в открытого врага Изабеллы, а ее неудачливый жених король Афонсу, чтоб приобрести права на кастильский престол, женится на этой самой Хуане Бельтранихе, свое родной племяннице, и требует себе кастильскую корону, да еще и опираясь на волю реально царствующего короля! Просто голова кругом идет от такой смены позиций, и кастильским грандам она тоже оказывается не по нутру – большинство их переходят на сторону Изабеллы. У Энрике Бессильного, как и положено, не хватает силы удержать свои позиции, и его смерть в 1475 году просто ставит точку в и так ясном деле. Португальский король даже пробует воевать за свои права, но в итоге терпит поражение и отступается. К тому времени уходит в лучший мир и папочка дона Фернандо, Хуан II Арагонский, и большая часть территории Пиренейского полуострова впервые со времен расцвета халифата оказывается под единым управлением. Вот такие дела, наша сладкая парочка получила все, что хотела, теперь пусть все увидят, какая ей от этого польза.

Начало их совместного царствования, пожалуй, протекает даже лучше, чем можно было ожидать. Супруги не перетягивают одеяло на себя, а играют единой командой. Династические распри им уже не грозят, но обычная в те времена помеха для планов государей, крупные феодалы, гордые и своевольные, по-прежнему мешают их планам. Однако с этим заданием королевский тандем справился без труда. Против беспокойных феодалов они призвали на помощь всего-навсего Святое Братство – по-тамошнему Санта Эрмандад. Строго говоря, эта организация, возникшая еще за два века до Фердинанда и Изабеллы, была чем-то вроде добровольной полиции для борьбы с разбойниками, свирепствующими на испанских больших дорогах, причем не только со всякой шпаной, разбойничающей ради куска хлеба насущного, но и с более опасными типчика ми – рыцарями-разбойниками, считавшими свой феод безнаказанной территорией личного произвола, где никакой король им не указ, закон не закон, а черт не брат. Нечто вроде американских минитменов или греческих арматулов более поздних времен – этакая добровольная народная дружина, охраняющая правопорядок в свободное от основной работы время. Причем местные участковые и гаишники, по-тамошнему – альгвазилы и коррехидоры, даже не собираются после рабочего дня пахать и сеять за отважных добровольцев, у них и так куча дел, а что по общественным дорогам ездить опасно, то на все воля Божья.

Фердинанд и Изабелла. Неизвестный художник. XV в.

Пользы от них было чуть, существовали они на доброхотные даяния плюс небольшой местный налог – в общем, хоть видимость деятельности имела место, но на большее рассчитывать не приходилось. Но вот дон Фернандо, человек холодный, расчетливый и очень неглупый, увидел в Санта Эрмандад огромную ценность. Да, это войско почти символическое, но его силу можно и нарастить. А вот что это готовое, освященное вековой традицией войско, которое он может единолично возглавить и на что угодно направить, – это оказалось предельно существенным в раздробленном государстве, где кто палку взял, тот и капрал, а из Санта Эрмандад можно было соорудить палку предельно толстую и крепкую. Дон Фернандо распространил действие Санта Эрмандад из жениной Кастилии на свой собственный Арагон, сохранил, увеличил, а где надо, и ввел налог на ее содержание, крепко взял руководство этой полулегальной армией в собственные руки и начал искоренять разбойников по всей стране. Ну, что дороги стали гораздо безопасней, было уже очень хорошо, торговля от таких мер оживляется и налоговые поступления растут. Но гораздо важней оказалось то, что теперь у короля появилась реальная острастка для опрометчивых идальго, слишком расширительно толкующих свои феодальные вольности. Подумайте, кто такие идальго для короля? Разбойники, конечно, непримиримые и злостные, более того, просто бандиты – ату их, Санта Эрмандад, руби их в песи, круши в хузары, бороться с разбойниками и есть ваша прямая обязанность! В общем, времена, когда дворяне могли тыкать королю в лицо своими издревле хранимыми фуэрос, льготами и привилегиями, вскоре стали относить к царствованию короля Вамбы, а этот владыка, напоминаю, царствовал тогда же, когда и русский царь Горох. С легальными объединениями кастильских идальго, рыцарскими орденами Сантьяго, Калатравы и Алькантара, королева Изабелла поступила еще проще – подобрала каждому из них хорошего магистра, знатного рода, такого, что знатнее не бывает, да еще и пользующегося ее абсолютным доверием, всем одного и того же. Кого именно – совершенно понятно, все равно знатнее ее собственного супруга во всем королевстве дворянина не найти, а уж с таким магистром ордена точно не забалуют и с монархами спорить не станут.

В общем, благодаря умению договариваться и близости взглядов царственные супруги одним махом перетащили свое государство из феодальной раздробленности в типичный абсолютизм – что правящий тандем скажет, то и будет, а возможности хоть чуточку посопротивляться они никому не оставили. Даже между ними самими – никаких разногласий, и ни единый тогдашний политтехнолог даже не может измыслить какой-то вопрос государственной жизни, в котором король был бы за, а королева против, или, на крайний случай, наоборот. Подданным такое положение дел скорее нравится, потому что всяческих беззаконий, локальных войнушек и дорожных грабежей становится существенно меньше, денежка копится, крестьянин и ремесленник малость обрастают, а налоговый пресс давит из них сок без лишнего усердия, не выгоняя полезного для общества работника с протянутой рукой под церковь или, того почище, на большую дорогу. Да и чисто внешне правящая парочка вполне приятна своему народу. Дон Фернандо вполне благообразен и способен привлечь благосклонное внимание большинства своих подданных женского пола (по большому секрету передаются слухи, что так он при возможности и поступает, но прекрасно умеет не только эти лапти плести, но и концы хоронить, поэтому на отношения с супругой его романтическая натура не влияет). Изабелла тоже выглядит дамой, приятной во всех отношениях, не то чтоб особо статной и фигуристой, но вполне ладной, с красивыми светлыми волосами и голубыми глазами, практически обязательными для всей Трастамарской династии, к которой она принадлежит.

Говорят Их Королевские Величества немного, рассуждают здраво. Дон Фернандо очень быстро завоевывает себе даже в те не отягощенные благородством и порядочностью времена репутацию политика, после рукопожатия с которым надо быстренько пересчитать пальцы, но внешние приличия он соблюдает неукоснительно, практически всегда сохраняя спокойствие. Изабелла потемпераментней, может и яркой речью разразиться, и верхом на коне войска повести, что для королевы в те времена дело достаточно диковинное. Грамотна она достаточно крепко, может часами сидеть со своими канцелярскими служащими за государственными бумагами, но в тогдашнем праве и прочих науках разбирается не сильно – ее, как вы помните, для престола никто специально не готовил, приходится наверстывать на ходу. Если ее чему-то и учили, то всяческим женским рукоделиям, благодаря чему ее любимым отдыхом от государственных дел становится вышивание, в котором она, в отличие от науки, еще в юности достигла необыкновенного совершенства. Вроде в нормальном супружеском внимании друг к другу у нашей парочки совершенно нет проблем – целых пятеро детей, сын и четыре дочери, благословляют их брак. Пока с ними все хорошо, особенно радует третья дочка Хуана – умница, красавица и общая любимица. Так что запущенный близкородственным браком таймер пока что попусту тикает. Вполне возможно, что и не взорвется вообще. Вроде все в их царстве-государстве хорошо, но вот как же с законом сохранения энергии? Той самой, которую их буйные подданные тратили без всякого толка в раздорах и сварах. Вроде бы и хорошо, что всего этого нет, но не сорвет ли крышку с такого плотно закрытого котла?

К счастью, всем желающим подраться в объединенном королевстве Кастилии и Арагона тех времен было куда девать силушку. Реконкиста, освобождение Пиренейского полуострова от мавританских захватчиков, еще не была доведена до конца – мусульманский Гранадский эмират занимал еще немалую территорию чуть южнее. Некоторые небось думают – в чем тут вообще проблема? Объединенные, гораздо более могущественные, чем ранее, христианские королевства – против диких мавританских орд? Да они их сметут с карты, как хозяйка сметает крошки со скатерти! Так вот учтите – ничего подобного. Арабские государства Пиренеев как раз-то и были просвещенными, утонченными, богатыми и культурными, местом процветания наук и искусств. Работящие мавританские крестьяне создали гораздо более производительное, чем у соседей-христиан, сельское хозяйство. За изделиями арабских ремесленников гонялись не имеющие возможности прикупить себе такие красивые и удобные вещи в своих владениях христианские идальго. Столица халифата Кордова на рубеже тысячелетий была самым большим городом Европы – за полмиллиона жителей, 800 школ, 600 гостиниц, 900 бань, 50 больниц и 70 библиотек, причем каталог самой большой из этих библиотек еле уложился в 44 тома! Великий мусульманский философ Ибн Рушд (мы называем его Аверроэс) говорил, что когда умирает ученый, его книги везут продавать в Кордову – там за них дадут самую дорогую цену. Кстати, он тоже родился и творил в Кордове, как и выдающийся еврейский богослов, философ и врач Моше бен Маймун или Рамбам (мы чаще говорим Маймонид) – халифат был весьма веротерпим и хотя и драл с инаковерующих дополнительный налог, после его уплаты разрешал им молиться хоть Перуну с Мокошей.

Что же это выходит – варвары победили культурных, но изнеженных людей, отвергших ратное дело ради наук и искусств? Но это чаще всего неправда: самые жуткие виды оружия как раз чаще изобретают цивилизованные народы. Причина еще проще и логичней: самая страшная угроза для победителей – заразиться от побежденных их пороками. Когда-то арабский полководец Джебель ат-Тарик, породивший сразу два русских слова – Гибралтар (это просто искаженная запись его имени) и тариф (так назвали налог, который арабы стали взимать за проход в Средиземное море и из него) – положил весь полуостров в свой мешок голыми руками, потому что против вестготского короля Родриго, узурпатора и, судя по многочисленным балладам, еще и насильника, вместе с арабами выступила масса вестготских идальго, в том числе и вышвырнутые с престола наследники его предшественника Витицы. Сходная беда постигла и последнего эмира Гранады, Мухаммеда XII, известного в христианском мире под именем Боабдиль – он тоже занял трон совершенно незаконно, свергнув с престола родного отца и прямо в разгар войны сражаясь не только с христианами, но еще и с законным наследником. Пока христианские владыки тоже были раздроблены, такие игрища как-то сходили мусульманам с рук. А вот в то, что повелители двух крупнейших христианских держав полуострова будут действовать против них совершенно солидарно, не держа друг против друга ни камня за пазухой, ни кукиша в кармане, а любовь между ними окажется настолько прочной, что перерастет в интимные отношения, мусульманские эмиры веками просто не могли бы поверить. Разве что разразились бы в ответ на такое сообщение малоприличными шутками об однополой любви… Кстати, Изабелла в этой войне вела себя даже более по-мужски, чем ее супруг, хитрый и расчетливый политик, – она была ее мотором, ее источником энергии, гарантией отсутствия всяких надежд на примирение и компромисс. Все тоже не двигалось слишком быстро, война длилась годами, пришлось даже возвести близ осажденной Гранады свой укрепленный лагерь Санта-Фе – «Святая Вера», чтоб хоть было где бельишко простирнуть и пуговки попришивать во время многомесячной осады. В итоге большие батальоны, как всегда, оказались правы, и Боабдиль, в последний раз посмотрев на любимый город с живописной горки, которую позже прозвали Суспиро Эль Дель Моро – «Вздох мавра» – залился слезами, а его мать сурово сказала ему: «Плачь теперь, как женщина, о том, что не смог защитить, как мужчина». Впрочем, капитуляция имела место на вполне гуманных условиях – Боабдиля отпустили к единоверцам в Фес, по ту сторону Средиземного моря, проживавшим в Гранаде многочисленным евреям обещали свободу вероисповедания. Выполнят ли дон Фернандо и его супруга условия договора? А вы как думаете?

Впрочем, в том же Санта-Фе, да еще и в том же 1492 году, была подписана и значительно более важная капитуляция, чем упомянутая капитуляция Гранады. Тогда «капитуляцией» называли любое соглашение сторон, и эту более важную капитуляцию монархи заключили с абсолютнейшей неровней – купчишкой каким-то, непонятно где родившимся, то ли в совершенно чужой Генуе, что уже очень скверно, то ли на принадлежащей дону Фернандо Мальорке, что еще хуже сразу по двум причинам. Во-первых, похоже, что его папочка бунтовал против папочки дона Фернандо и еле унес ноги в Геную, а во-вторых, на Мальорке жила уйма на скорую руку обращенных в христианство иудеев, которые тем не менее потихоньку блюли свою старую веру – уж не из них ли он родом? Занятия у него были, во всяком случае, самые еврейские – купец, астроном, картограф, так кто же он, по-вашему, буддист, что ли? Имя у него, правда, было исконно испанским – Кристобаль Колон, но вы же знаете, как эти ребята умеют заметать следы. Напустить бы на него какой-нибудь советский отдел кадров, те сразу поинтересовались бы, какое у него отчество, кто его бабушки и не менял ли он фамилию до обращения к Их Королевским Величествам… Да и сама его руководящая идея за версту попахивала ересью, инквизиционным трибуналом и милосердной смертью без пролития крови, сиречь сожжением заживо. Видите ли, он считал, что Земля круглая, хотя в Библии об этом нет ни словечка, и поэтому до богатой пряностями Индии можно добраться, плывя не только на восток, но и на запад. Верили в это испанские монархи явно мало, но что этот выскочка Индию не Индию, но что-нибудь все-таки откроет, считали вполне вероятным. Во всяком случае, договорились они не без проблем – переговоры длились семь лет, неоднократно прерываясь по причине невероятной несговорчивости и жадности дона Кристобаля, желавшего заранее получить титулы вице-короля открытых им земель, адмирала Моря-Океана и еще какие-то мелочи в этом же духе, ставящие его как минимум в ряд знатнейших вельмож что Кастилии, что Арагона. Дело, конечно, даже не в его требованиях – прекрасно можно было все обещать, а потом ничего не дать, чем в итоге дело и кончилось. Просто вообще было боязно тратиться при таких неверных шансах.

Осторожный и рассудительный дон Фернандо так и не дал бы ему ни мараведи, но эмоциональная Изабелла решила, что упустить даже малый шанс изменить облик мира Кастилия не может. Когда супруг попытался объяснить ей, что он-то не против, да только денег нет, она просто пригрозила заложить свои драгоценности, а поскольку любой муж представляет, как подобный факт повлияет на их супружеские отношения, такой угрозы дон Фернандо не выдержал. Правда, профинансировал он эту экспедицию в своем стиле – позволил истратить на нее суммы из налоговых недоимок. Если бы не Мартин Себастьян Пинсон, поверивший безумному энтузиасту и развязавший ради него свою тугую мошну, и местные марраны, то есть крещеные евреи, финансировавшие постройку одного из трех кораблей экспедиции за счет своих платежей в бюджет, то бы ничего и не вышло. Скорее всего, испанские евреи, положение которых как раз в момент отплытия этой экспедиции стало катастрофическим, надеялись, что будут открыты земли, в которые они смогут бежать. В какой-то небольшой степени это сбылось – скажем, почти наверняка производство рома на островах Вест-Индии развернули как раз беглые евреи, кому же еще спаивать добродушных и доверчивых пиратов, гы-гы-гы? В общем, получил Кристобаль Колон свои авансы, вплоть до дворянского герба, стал доном Кристобалем, хотя в наше время мы просто можем не понять, зачем великому Христофору Колумбу (мы привыкли к латинизированной форме его имени, естественной для человека, который как минимум косит под генуэзца) вся эта мишура, и отплыл из захолустного порта Палос, такого убогого, что недавно на 500-летие его великого открытия повторить его плавание в точности не удалось, потому что всю гавань Палоса давно илом затянуло. Вернулся он из рейса с таким количеством чудес, от перца и кукурузы до табака и сифилиса, что и десятой части хватило бы для вечной славы (хорошей или не очень – другой вопрос).

Золота, правда, привез немного, и по-настоящему пользу от его великого открытия оценили примерно через полвека, но все равно это деяние супружеского тандема было из тех, которые делают историю. Причем всего мира. Правящая тандемонархия сработала не быстро, но аккуратно и рационально, использовав и харизматическую одухотворенность Изабеллы, чтоб пробить разрешение на проект, являющийся с точки зрения элиты тогдашней географии антинаучным бредом, и разумную осмотрительность ее супруга, обеспечившего реализацию спорной идеи с наименьшими затратами, но чтоб как раз хватило.

Противоречия в таких дуэтах только двигают дело вперед, но только до того момента, когда они становятся неразрешимыми и непримиримыми. Тогдашнее общество, тем паче испанское, абсолютно было уверено в том, что супружеская верность – дело замечательное, совершенно необходимое и крайне нравственное, блюсти ее супруга просто обязана, но при чем тут супруг вообще? Мужику, особенно испанскому, просто положено время от времени отрываться по полной, а что в законах божеских и человеческих записано совершенно иное, то законы есть писаные и неписаные, и блюсти последние на порядок важнее, чем первые, а Священное Писание мы умеем правильно толковать – не еретики, чай, жена да убоится своего мужа. Изабелла супружескую верность соблюдает свято, никаких романов с кем бы то ни было, даже лично с Колумбом, ей даже самые желтые бумагомараки приписывать не смеют, а дон Фернандо ведет себя, как идальго и положено, признавая своих внебрачных дочек одну за другой, даже имя придумывать им ленится – Мария следует за Марией. А двух деток еще до брака тоже признал и пристроил – молодец, конечно, что не бросает, но ему ведь, когда он женился, восемнадцати не исполнилось, как же это так шустро? На первый взгляд отношения царственных супругов по-прежнему прочны, благополучны и благопристойны, но более внимательные наблюдатели уже замечают, что Изабелла как-то мрачнеет, замыкается в себе и что-то явно ее тревожит. Скорее всего, причина ее тревоги не только муж – любимая доченька Хуана подозрительно меланхолична и задумчива. Неужели женитьба на близкой родне по фальшивому папскому дозволению действительно такой страшный грех, что воспоследовало суровое наказание? В общем, душевное состояние Изабеллы все меньше располагает к доброте и отзывчивости. Где-то это да отзовется…

Шандарахнуло, как часто и бывает, в самом опасном месте – буквально рядышком с таким важным для Испании благом, как межконфессиональный мир. Мавры и христиане жили рядышком на Пиренеях веками, и отношения между ними потихонечку дошли до такого редкого в Средневековье состояния, что обе Высокие Недоговаривающиеся Стороны признали, хотя и с определенными оговорками, что противоположная сторона конфликта – тоже люди, хотя и в чем-то заблуждающиеся. И торговлишка какая ни есть между христианскими и мусульманскими купцами шла, и посещать друг друга, когда войны нет, они могли относительно невозбранно, и светские книги друг друга порой почитывали. Третья конфессия полуострова, евреи, угнездившаяся там еще в те времена, когда не было ни христиан, ни мусульман, собственного государства там не имела, но и в христианских, и в мусульманских государствах пользовалась немалым влиянием, особенно в таких традиционных для оной отраслях, как бизнес и финансы. Денежные дела и христианских, и мусульманских владык вели еврейские банкиры, порой даже в министерских должностях, а о здоровье как королей, как и эмиров, заботились еврейские врачи, причем и в тех, и в других делах не было ни малейших оснований сомневаться в их компетентности. В итоге борьба за истинную веру велась на полуострове настолько халатно и, простите за страшноватый каламбур, без огонька, что, к примеру, приведенный Фейхтвангером в его романе «Испанская баллада» рассказ о временах, когда даже войны на Пиренеях велись только с понедельника по четверг, чтобы все участники могли в свой святой день не осквернять себя кровопролитием, не вызывает особого внутреннего протеста, хотя разыскать ссылку на такую благодать в исторических сочинениях у меня пока не получилось. Кому же такая относительная терпимость мешала? Да партии войны – врага надо не просто так шугануть, а стереть с лица! А врагом в такую войну становился любой иноверец, потому что война велась именно за веру – во всяком случае, иные версии никто не решался озвучивать.

Фердинанд и Изабелла перед престолом Девы Марии

Средство для победы в этой войне выдумала не наша сладкая парочка – еще более двух веков назад его изобрели для борьбы с южнофранцузскими ересями вальденсов и катаров. Называлось оно «святейшая инквизиция», управлялось в те времена монахами-доминиканцами, а поскольку по-латыни фраза «псы Господни» звучит именно как «домини канес», так их и стали звать. Но французские короли остерегались возможности появления конкурента в борьбе за власть и особо разгуляться инквизиции не дали. А вот наши герои спустили этих псов с цепи, причем без намордника. Конечно, для обвинения в ереси требовались доказательства, без показаний надежных свидетелей это было невозможно, а к смертной казни и к конфискации имущества инквизиционный суд вообще не приговаривал – не правда ли, демократично? Вот только демократия эта была имитационная, фальшивая, потому что признать свидетельские показания ненадежными решались чрезвычайно редко, чтоб не угодить в лапы тех же инквизиторов по обвинению в том, что покрываешь еретика. А сжигать на костре признанных еретиками и конфисковывать их имущество инквизиционным трибуналам и не требовалось – их просто передавали светским властям, которые прекрасно справлялись и с сожжением, и особенно с конфискацией имущества, которое шло большей частью в королевскую казну, а все остальное уходило на финансирование самой инквизиции. Чем больше еретиков сожжешь, тем больше денег получишь – какие при этих условиях еще могут быть невиновные!

Попытки как-то пожаловаться на творимое инквизицией безумие воспринимались королевской четой как посягательство лично на Господа и на их собственный карман. Крайне подозрительными оказались в глазах инквизиции мараны и мориски – крещеные иудеи и мавры. Им закрыли дорогу к любой более-менее заметной должности, беспрерывно выискивали среди них тайно соблюдающих обычаи и веру предков (кстати, таких было немало – раньше на это смотрели сквозь пальцы, а при доне Фернандо и донне Изабелле стали смотреть в лупу). Мода подвешивать к потолку испанских таверн знаменитый хамон, испанские сыровяленые свиные окорока, для того и была задумана, чтоб хозяин таверны мог с уверенностью доказать, что евреям и маврам в его заведение вход заказан. Да что там окорока, когда инквизиторы хватали за шкирку и тащили в застенок просто осмелившихся надеть в субботу чистое белье – уж не отмечают ли они так еврейский праздник? Пощады не было никому, даже министр финансов царственной четы дон Ицхак Абрабанель был вынужден покинуть страну. Король с королевой, понимая, какого финансиста теряют, предлагали ему принять христианство, но он отказался и эмигрировал. Перед этим он сделал последнюю попытку спасти соплеменников простым и обычно работающим способом – предложив королю чудовищную взятку, но генеральный инквизитор Томас де Торквемада завопил на короля благим матом: «Неужели ты продашь Господа нашего Иисуса за это золото, как Иуда за тридцать сребреников?» – и король прекратил сопротивляться. Поскольку и Торквемада, и, судя по некоторым сведениям, сам король не прошли бы самый снисходительный контроль расового отдела гестапо и загремели бы под фанфары за своих бабок-евреек в Треблинку или Берген-Бельзен, тормозить в данном вопросе им было уже опасно – сами разогрели котел до предела. Хм, рассказал бы им кто, что через четыре с половиной века страной будет единолично править потомок марранов Франциско Франко и на все требования союзного ему Третьего рейха ввести в Испании расовые законы против своих же единоплеменников он будет делать вид, что ничего не слышал и не знает, о чем речь, в результате чего немногочисленные испанские евреи умудрятся не сгореть в газовых печах фирмы «Топф и сын», – не поверили бы ни за какие печеньки!

Инквизиционный беспредел при Фернандо и Изабелле был только началом – он продлился триста лет. На свое королевское слово предоставить побежденным гранадцам свободу вероисповедания царственные супруги просто облокотились – всем креститься или покинуть страну! Тех, кто крестился, в основном все равно повыгоняли несколько позже. Вот почему Колумб отплыл из захолустного Палоса – Севилья и Кадикс были просто забиты кораблями, увозящими в изгнание самую работящую, богатую, образованную и дисциплинированную часть населения полуострова. Турецкий султан Баязет просто плясал от радости, получив от закоренелого врага столько полезных граждан совершенно бесплатно. А хуже всего было то, что ошибки вроде этой практически не могут самоликвидироваться – у инквизиции был могучий потенциал, направленный на самосохранение, кто был против инквизиции, сам становился еретиком. Так же, как любой человек, желающий делать что-либо не так, как деды-прадеды, что приводило к понятным последствиям для испанского хозяйства, армии, науки и политики. Вы можете сказать: «Не получается! Весь XVI век Испания была гегемоном Европы!» А про реку золота и серебра из завоеванной Америки вы забыли? И при такой фантастической форе умудриться уже к концу этого самого XVI века проигрывать войну за войной, причем из-за той же инквизиции! Именно она решила силой подравнять под общую идеологию богатейшую провинцию империи – Нидерланды, платившую такие жирные налоги, что любой разумный правитель разрешал бы нидерландцам молиться хоть ракитову кусту, лишь бы платили. Вот и потеряли ее значительную часть навсегда, а потом и всю напрочь, не говоря уже о гибели своего флота в противостоянии с малюсенькой Англией, которую можно было так хорошо спрятать в испанских владениях в Америке, что ни один конквистадор не нашел бы. Может быть, они этого и добивались, чтоб основанную ими инквизицию нельзя было уничтожить? Так ее уничтожили вместе с империей – Жозеф Бонапарт, став королем Испании, все равно ее отменил, а вскоре и Америка отложилась. Самые страшные беды государства – это как раз те, которые губят его не сразу, а через сотню-другую лет.

Пожалуй, королю святейшая инквизиция повредила меньше, чем королеве. У него и так был абсолютно инквизиторский характер, при котором хитрость и коварство так хорошо скрываются под внешней корректностью и респектабельностью, что уже обманутый им партнер по переговорам все равно не верил, как же такое может быть. А вот королева была искренним борцом за веру, которая помогала жечь людей на кострах, как дрова, и прибирать конфискациями в казну их денежки не корысти ради, а чтоб сделать человечеству побольше добра, превратив всех, кто останется в живых, в добрых католиков. Если в те годы такая позиция еще не осознавалась как омерзительная и подлая, то те, кто поумней, все равно это ощущали, а королева была далеко не дура. Характер у нее все больше портился, все больше мемуаристов той эпохи отмечают, что она сторонится общества, избегает людей. Ее личную жизнь уже никак нельзя воспевать как образцовую, ибо хотя она и не упрекает мужа, но отлично видит, как ведет себя этот попрыгунчик, и отгораживается от него стеной корректного, но отнюдь не доброжелательного молчания. Как хорошо все начиналось, и к чему в итоге пришло! И еще одна беда – все тревожнее с любимой дочкой, вплоть до того, что Изабелла составляет специальное завещание, в котором назначает Фердинанда регентом на случай, если дочка окажется недееспособна. Даже нет смысла говорить, что она чувствовала неладное – уже было очень хорошо видно. Когда в 1506 году Изабелла умерла, она покидала этот свет с тяжелыми думами и мрачными предчувствиями.

Изабелла. Неизвестный художник. XVI в.

А ее муженек, став свободным человеком, чуть ли не вздохнул с облегчением и вскоре снова женился. Бракосочетание 54-летнего короля с дочкой наваррского виконта Жерменой дю Фуа, которая была ровно втрое моложе, преследовало цель обзавестись наследником престола, законность которого никто не посмел бы оспорить – единственный сын Фернандо и Изабеллы умер в 18 лет. Что же до Хуаны Безумной, тут неприятности только начинались. Она очень полюбила своего мужа, герцога Филиппа Австрийского, и тот на первых порах был к ней нежен и внимателен, но вскоре вернулся к своим многочисленным любовницам. Хуана ревновала, закатывала мужу ужасные истерики, могла целую ночь кричать и стучать в стену спальни – разумеется, без всякого толка. В Испании с ее чопорным этикетом Филипп жить не хотел, а в своей любимой Бургундии он немедленно заводил новых любовниц – одну из них Хуана избила и отрезала ей волосы. В общем, все ближе и ближе была ситуация, когда входил в силу пункт завещания Изабеллы о переходе регентства к ее супругу в случае недееспособности Хуаны. Правда, пока что это казалось чистой теорией. Пусть она и сумасшедшая, но ее сумасшествие состоит в том, что она безумно любит мужа и против его серьезных интересов никогда не пойдет – так что, пока Филипп жив, дон Фернандо может засунуть это завещание себе в шкаф, проку от него никакого, а муж Хуаны молод и здоров, такие не умирают… А если к этому располагают государственные соображения? Ну, тогда другое дело, умирают как миленькие – герцог Филипп в расцвете сил внезапно погибает от неизвестной и крайне скоротечной болезни, и не нужно сильно гадать, кому это выгодно. Разумеется, презумпция невиновности, доказательств никаких, но уверены все до единого. Разве что донна Хуана могла не обвинять собственного отца – такой шок оказался не по силам ее бедному поврежденному мозгу.

Хуана Безумная над телом мужа. Франсиско Падилья

Испанцам не чужда готическая мрачность, они не боятся прикосновения к темной стороне жизни, но поведение Хуаны было удивительным даже по их понятиям. Несчастная беременная вдова продолжала ревновать мертвого мужа, запрещая женщинам приближаться к его гробу. Когда похоронная процессия по недосмотру остановилась на ночлег в женском монастыре, то она немедленно его покинула, как только сведения об этом дошли до Хуаны. Передвигалась эта процессия только по ночам, так как, по словам Хуаны, «бедной вдове, потерявшей солнце своей души, нечего показываться при свете дня». Несколько раз Хуана требовала открыть гроб – то ли убедиться, что прах мужа не похищен, то ли проверить, не воскрес ли он. Родившуюся у нее дочку она не отпускала от себя – ей казалось, что через лепет девочки покойный муж говорит с ней. Питалась она только хлебом и сыром, который оставляли около ее дверей – она не хотела, чтоб кто-либо видел, как она ест. Неудивительно, что ее собственный сын, один из самых могущественных владык Европы, император не только испанской, но и Священной Римской империи Карл V, навестив мать, пришел к совершенно четкому выводу: «Мне кажется, самой нужной и необходимой вещью будет, чтобы никто не мог увидеть Её Величество, потому что ничего хорошего из этого выйти не может». Если и было в ее жизни что-то еще хуже, то разве что ее продолжительность – она прожила целых семьдесят шесть лет. На ней и закончилась династия Трастамара, передававшая проблемы со здоровьем от дедов к внукам: Энрике III Болезненный был дедом Энрике IV Бессильного, а тот – дедом Хуаны I Безумной. Кстати, о ее внуке Филиппе II тоже, как вы знаете, говорили разное…

Тем не менее передача трона Кастилии, Леона и Арагона сыну Хуаны Безумной позволила создать единое испанское государство. Вторая жена дона Фернандо родила ему сына Хуана, но что было бы, если бы именно его признали основным наследником дона Фернандо? Кастилию и Леон он бы просто не мог унаследовать – ведь к Изабелле он не имел никакого отношения. Ему досталась бы только корона Арагона, а кастильский престол ушел бы в другие руки. Правда, получилось так, что бедный ребенок не прожил и года – в те времена детская смертность была огромной и часто путала виды на наследство даже без достижений знаменитых испанских отравителей. Впрочем, король после сумасшествия Хуаны быстро подгреб под себя регентство Кастилии и Леона, к переходу всех своих корон после его кончины к Карлу V отнесся как к данности и с головой окунулся в новый виток своей политики – так называемые «итальянские войны». Вел он их браво, дурачил союзников, французов и англичан как хотел, немало прирастил собственную территорию и, что нам довольно удивительно, считал присоединение в результате всех этих махинаций французского Руссильона своим самым великим внешнеполитическим достижением, немного превосходящим и завоевание Гранады, и колонизацию Америки. Сейчас, когда Руссильон давно возвращен Франции, это даже довольно смешно. Помните конец «Трех мушкетеров»? «Атос служил мушкетёром под начальством д’Артаньяна до 1631 года, когда, после поездки в Турень, он тоже оставил службу под тем предлогом, что получил небольшое наследство в Руссильоне». Интересно, что Дюма тут тоже малость напутал – французские войска заняли Руссильон только в 1642-м, а присоединили только в 1659-м. Но это и понятно: для Дюма Руссильон был французским всегда, и какие-то виды испанцев вообще и дона Фернандо в частности он вообще не воспринимал и в упор не видел.

В общем, скончался дон Фернандо в 1516-м году, пережив супругу на десять лет и до последних дней ощущая себя деятельным и активным средневековым королем, который ни на секундочку не оставит без внимания то, что у соседа плохо лежит. Уверен, что он, давая в свои последние дни оценку своему царствованию, уверенно ставил себе пять с плюсом да и за первый брак выставлял себе твердую пятерку. Надо признать, начинался он красиво – трогательной любовью и романтическими приключениями. А вот если что-то и удерживало царственных супругов в более поздние годы этого брака от нарушения приличий на людях, то разве что стальная воля и холодный расчет Изабеллы, понимающей, что душу-то она отведет, но в итоге будет только хуже. Эти соображения обычно никого ни от чего не удерживают, но Изабелла действительно была незаурядной женщиной, умевшей видеть последствия и работать на результат. Почему же она отдала свою страну в руки сплоченного коллектива палачей, убийц и садистов? Может быть, потому, что женщине-политику без некой жестокости вообще нельзя, потому что не продерешься через толпы самоуверенных мужчин, твердо знающих, что их главное преимущество перед любой самой умной женщиной растет у них между пятками. А может быть, просто время было такое? Так говорить вообще нельзя – испанскую инквизицию никто превзойти не мог, ни раньше, ни позже, разве что сравняться. Времена не выбирают, в них живут и умирают…

А вот другая страшная беда королевских браков, вынужденная женитьба на близкой родне, действительно ударила их наотмашь так, что мало не показалось. Я вовсе не намекаю на то, как нехорошо римского папу обманывать – в конце концов он этот брак санкционировал, да и сразу бы разрешил, если бы им не пришлось жениться в такой спешке. Просто не надо было дожидаться реабилитации менделизма-морганизма, чтоб твердо понять, что женитьба на двоюродных и троюродных повышает страшные риски, о которых лишний раз и думать не хочется, вдвое и втрое. Ведь все уже знали, все до единого! Насколько все-таки легче современным королям! Вот на наших глазах наследник британского престола женится на дочери пилота и стюардессы, папочка невесты из обычного миддл-класса, а мамочка вообще из шахтерской семьи – и слова никто против не говорит, женитесь, мол, на здоровье и будьте счастливы. Конечно, у дона Фернандо не было и полшанса жениться на дочери пилота и стюардессы – как только ему бы объяснили, что родители его любезной зарабатывают на жизнь тем, что сами по воздуху летают и других возят, он немедленно сдал бы их в святейшую инквизицию для последующего милосердного наказания без пролития крови (это костер, если кто подзабыл), а поскольку карали в таких случаях все семейство, вопрос о женитьбе отпал бы сам собой. Но ведь сколько было симпатичных, неглупых и преданных дворянских и купеческих дочек, а ведь об этом и думать было не принято! А как насчет дочки еврейского врача или банкира или, скажем, арабского ювелира или философа? А-а-а-а, какой ужас, подумать страшно! Вот и вышло, что брак, почитаемый по куртуазной подхалимской литературе безупречно благополучным, на самом деле оказался вот таким, как здесь написано. Прочтите и задумайтесь – в наши времена есть свое дворянство, свои титулы, и влияние их на любовь не менее пагубно.

Подумайте при этом и о себе – вы в своей жизни тоже король, вполне суверенный монарх в своем доме, среди своих близких, на своей работе: как вы прикажете, так и будет, если уж совсем безрассудно не плевать против ветра (к настоящим монархам, кстати, это тоже относится). Любовь нужна каждому из нас, она украшает нашу жизнь и делает ее счастливой, но только если не становится роковой. Присмотритесь к себе и окружающим вас людям, особенно самым близким – негоже им играть в вашей судьбе роковую роль, сами видите, чем это кончается. А еще хуже, если эту роковую роль играете вы сами. Прекратите сейчас же! Если, конечно, сможете… Ведь в том-то и дело, что эта роковая роль никакая не роковая – вполне можно все соблазны такого поведения миновать и не служить источником несчастья для себя и близких. Великие романы великих людей демонстрируют нам не только печальные примеры, о которых шла речь в этой книге, но и многое другое. Надеюсь, что будет книга и о них.