Николай Решетов уходил всё дальше от стана. Вначале видно было, как за ним тянется по степи длинная тень, синеет ковбойка, раскачиваются широкие плечи. В местах, где степь прогнулась, он исчезал. Вечерний закат охватил полнеба, и земля плавилась, точно была охвачена пожарищем. Вот тракторист вынырнул из зыбкого блеска, обернулся, погрозил кулаком и снова двинулся вперёд. Скоро тень от его большого, но лёгкого тела исчезла, ковбойка потеряла цвет, а сам он становился всё короче, будто медленно врастал в сухие прошлогодние ковыли.

Семён Туканов, бригадир первой полеводческой, не отрываясь, следил за товарищем. Опять бросили работу и разошлись. Бешенство застилало Семёну глаза, сковывало дыхание. Загоревший, как жёлудь, он то и дело проводил чёрной рукой по лбу. Толстые губы шевелились, как у обиженного ребёнка. Сердце колотилось громко и неровно. Хотелось закричать: «Что вы делаете? Опомнитесь!» Но горло сдавило, как клешнёй, голос пропал, и из груди рвались одни шумные всхлипы.

С тоской оглядел он развороченное поле, два трактора, брошенные недалеко от опустевшего вагончика. Обессиленный, сел на хрустящую сухую землю и прохрипел:

— Подождите же! Подождите… — Но тут же подумал, что угрожает напрасно: никуда он с жалобой на товарищей не пойдёт, никого подводить не будет. Скорее всего пожалуются на него.

И как могло случиться, что он поднял руку на Николая?!

У Семёна был мягкий покладистый нрав. Даже в линиях лица, ещё не совсем определившихся, в ласковом взгляде пепельных глаз, в складке губ — во всём чувствовалась эта мягкость, такая приятная, что незнакомые улыбались навстречу, девушки оглядывались вслед и замедляли шаги.

Туканов не помнил, как он мог так сорваться. Мало-помалу приходя в себя, видел, что теперь уж наверняка снимут с бригадирства, которое принесло ему одно бесславие. В совхозе уже знали, что его коллектив разболтался, отстаёт в пахоте, не слушает распоряжений бригадира.

Не понимал Семён и людей, которые могут так относиться к труду. Поверив раз, что поднять целину — желание всего народа, он уже не мог пренебрегать работой, изо всех сил старался внушить товарищам, что сейчас от их успехов зависит чуть ли не будущее страны, и страдал от неповиновения, суетился, кричал, работал за товарищей и незаметно для себя лишился их уважения.

Кудрявые облака громоздились друг на друга. Где-то вдали, за ними, падали сквозные тёмные полосы отдалённого дождя. Перед станом расстилались розовые сумерки.

Отяжелевшими от бессонницы глазами Семён вглядывался то в притихший вагончик, то в цистерну с водой, то в барак-кухню, перед которой были врыты в землю тесовые столы и скамьи.

До хруста сжав зубы, Семён вскочил и бросился к трактору. Руки дрожали, не подчинялись. Еле удалось завести машину. Она пошла точно на поводке, клевала носом на неровных местах.

Из вагончика выскочила полногрудая молодка, жена Николая Решетова, и всхлопнула руками:

— Семен, подожди! Куда ты, Семён?

Догнав машину, вскочила на крыло, взглянула в лицо бригадира и испуганно смолкла: Семён Туканов плакал. Распухшие искусанные губы дрожали. Стыдясь слёз, он отвернулся и хрипло произнёс:

— Не лезь, Анна, куда не надо!

Та соскочила, но шла рядом, широко шагая. Голова её под тяжёлым шлемом тёмных волос была откинута, красивое лицо — сердито.

— Как это «куда не надо»? — прикрикнула она. — Ты чего горячку порешь? Почему меня не позвал? Я не век повариха, и прицепщицей бывала!

— Иди отсюда… — всё так же хрипло бросил Семён, не глядя на Анну. — Что на свадьбу за своим муженьком не бежишь?

— А то вот и не бегу… Тебя тоска облегла, так думаешь, другие радуются? Сообразили свадьбу когда играть! Сев в разгаре, а они… Всё Борьке неймётся: то одну сватал, то другую… По его-то ухватке — не жениться, а уж вдовцом можно быть. Женятся окаянные, а работа стоит!

Бригадир недоверчиво взглянул на неё. Лицо его обсохло, слёз не было.

— Вот и иди за всеми, пируй? И не лезь ты ко мне, не мешай… я хоть немного попашу, и то вперёд!

Анна досадливо отмахнулась и перешла на прицеп. Семён, высунувшись, крикнул:

— Уйди, говорю! Всякие правила нарушаешь! Ещё под плуг попадёшь!

— И то хорошо: послужу удобрением! — ответила Анна.

В лица била волна за волной широкого дыхания степи. Семён шумно втягивал тугой воздух, жмурился. Смутные надежды со щемящей настойчивостью заполняли сердце. Что можно сделать с этой огромной землёй, будь на то общая воля!

«И с чего это началось?» — уже в который раз спрашивал себя Семён, не в силах понять, почему ребята не слушали его и каждый работал так, как хотел. Порой он ненавидел товарищей, боялся говорить с ними, страшась непослушания, как позора. Порою то, что волновало его, прорывалось наружу, но в таких вспышках, за которые потом было стыдно.

— Как враги: скажешь одно, делают другое… Вот и сегодня… — Вспоминать, что случилось сегодня, было оскорбительно. Семён уставился в ползущую мимо розовую от заката землю, глотая подступивший к горлу ком.

Вились комары. Ветер оседал на лице, как паутина. Солнце скрывалось. Одинокий гул мотора широко нёсся над степью.

Утром Николай Решетов дисковал пашню недалеко от стана. Неожиданно он прибежал к вагончику, усталый и рассерженный.

— Вот, видишь? Лопнула трубка высокого давления! Видишь? — грозно спрашивал он, будто в аварии виноват Семён. — Температура нужна! Одно зло бригаде нашей ворожит! Кому счастье валом валит, а от кого отваливает! Земля-то твёрдая, одними жаворонками унавоженная!

— О земле ты молчи! Её наш пот силой сейчас питает! А вот что с трубкой будем делать? — И понимал Семён, что не должен показывать бригаде свою растерянность, но, как всегда, развёл руками, не зная, что делать. Ехать на центральную усадьбу бесполезно: там не было горна.

…А тут ещё трактор у Бориса Шумкова врезался в солончаки. Когда Семён прибежал туда, трактор уже погружался в горькое серое болото. Семён кидался от одного тракториста к другому, просил о помощи. Наконец кто-то взял машину Шумкова на буксир. А вскоре все трактористы ушли на свадьбу. Сколько ни суетился Семён, упрашивая жениха и товарищей отложить свадьбу до конца сева, его не послушали…

…Снова вскочила на крыло трактора Анна и закричала:

— Пойдём, отдохни, бригадир. Всё равно одним нам за всех не кончить сегодня!

От огорчения, от усталости ли Семёну вдруг стало всё равно. Движения стали тяжёлыми, мускулы налились, голова, казалось, разбухла. Он знал твёрдо, что сегодня снимут его с руководства бригадой. И как ни отталкивал эту мысль, она проникала всё глубже, сжимала горло. Семён продолжал гнать трактор, будто не слыша голоса Анны:

— Я не уйду, понял? Я так и буду стоять на крыле, а потом свалюсь, и ты меня перепашешь вместе с целиной и будешь отвечать за это! Тебе отдохнуть надо, ты две ночи не спал! — еле доходили до сознания её слова.

Надвигалась чёрная злая ночь.

«И что этой бабе надо?» — думал Туканов лениво. Ему ни разу не приходилось разговаривать с Анной. Всегда казалось, что она живёт легко, что её не беспокоят никакие вопросы и что все её настроения — это только настроения мужа.

Семён сказал сквозь зубы, стараясь скрыть смущение и необъяснимую радость:

— Довели меня с муженьком-то до позора!

— Молчи-ка! Тебе уж от печали и днём темно! Посмотри-ка лучше, как ветер весну-то разнёс… воздух-то, как хрусталь! Пойдём… покушать тебе надо: с утра не ел!

Трактор, наконец, остановился. Семён зашагал за Анной, утопая ногами в пластах поднятой земли, глубоко вдыхая степную ночь.

На стану разожгли костёр. Камыш горел легко, пышно, со свистом. Длинные языки пламени взлетали в тёмное небо, точно хватаясь за звёзды.

Анна накормила Семёна яичницей. Он ел жадно. Взгляд его прояснился.

— Кушай ещё! У сытого обид меньше!.. Устал ты. Они, ребята-то, тоже устали. А тут свадьба подвернулась, вот и зачадили. Николая моего ты зря ударил, хоть и стоило его, ой, как стоило! Но — не тебе! Ну, об этом что говорить: от горя глупеют… А у тебя как не горе: бригада отстаёт. Что получается: плыл, плыл, да на берегу и утопился! Ты думаешь, почему тебя в первую бригадиром назначили? Неужели не догадался? А я догадалась! Потому что ты у нас первый герой в совхозе: сам погибал, а человека спас. Серьёзные люди за это уважают, а мелкота разная — завидует, вроде Николая моего… Не ждала я, что он таким обернётся! — По лицу Анны прошла тень.

Семён перестал есть, всё больше смущался и удивлялся: зачем она говорит это? Что ей нужно? Жалуется?

Не отрывая от Анны взволнованных глаз, он увидел, что лицо её уже спокойно. Лучистые карие глаза при свете костра казались глубокими.

«Под какой же зарёй ты выросла?» — с непонятной для себя нежностью подумал он и смутился ещё больше.

Анна продолжала рассказывать о том, что произошло в феврале. Семён слушал внимательно, как будто ничего не знал.

— Небо студёное было. Буря поднялась. Вихри-то снежные через наш вагончик перекатывались, как волна, стенки гнулись. Директор волнуется, мы — тоже, и все бегают за вагон посмотреть, не едешь ли. А что в такую баламуть увидишь!

Семён вздрогнул, будто снова, как и тогда, застыло его тело от хваткого мороза, оцепенели руки.

Вздутые волны позёмки, свистя и шипя, ходили вокруг. Трактор то и дело погружался в высокие сугробы.

Рядом сидел Захар Петрович Хижняк, главный инженер совхоза. За ним-то и ездил Семён на станцию, за шестьдесят километров от усадьбы.

Смотровое стекло залепил снег. Два столба света от фар тычутся в сплошное белое месиво. Ветер дыбом поднял тугие сугробы снега, смешал их и швырял во все стороны. Мотор надсадно выл, машина ныряла в снег, как в омут. Наконец остановилась.

Захар Петрович, одетый в тёплую шубу, обутый в валенки, всё-таки мёрз, постукивал ногами. Вначале он шутил, потирал руки, дул на них, потом затих. Семён увидел застывшее посиневшее лицо и стал трясти инженера за плечи.

— Вы не спите, Захар Петрович! Нельзя спать: как бы не закоченеть! — Он без умолку говорил, не давая инженеру думать. Понимая, что тот с Украины, где такая непогода в диковинку, Семён то и дело прикрывал его ноги полою своего тулупа. Сам он как-никак с Урала, привык к морозам, да к тому же снарядили его в поездку всем совхозом: каждый отдал ему самое тёплое из одежды.

Когда инженер совсем перестал говорить, а только слегка шевелил губами, Семён вытащил его из трактора, развязал шарф и, скомкав, облил керосином. Ветер сбивал с ног, задувал спички. Закрывшись тулупом, Туканов еле поджёг паклю. От вида огня инженер несколько оживился, оттаял, открыл глаза. Но маленький комок шерсти быстро прогорел, и инженера снова одолел сон. Тогда Семён сжёг ватную куртку, оставшись в одном тулупе, без устали тёр побелевшие нос и щёки инженера снегом, хватая его в космах метели, поил горячей водой из термоса.

Трактор то и дело увязал в намётах снега. Сугробы росли, плыли, как ледяные волны. Захар Петрович ослабел, навалился на стенку кабины. Губы посинели, глаза ввалились.

Снова пришлось останавливать трактор и разжигать костёр. Так Семён раздевал себя, сжигал одежду. Голова его стала тяжёлой, глаза смыкались. Хотелось лечь в снега, как в перину, и спать. Лишь мысль об инженере останавливала его. «Наверное, дети где-нибудь есть… В совхозе уж очень его ждут…» — размышлял он лениво.

Трактор барахтался в снегах всю ночь. Под утро метель улеглась, наст затвердел от мороза, слежался. Семён совсем не чувствовал холода и всё мял руки инженера в своих руках, прикрывал его ноги тулупом. Неожиданно тупое равнодушие охватило его.

Последнее, что он запомнил, это занесённые снегом вагончики. Из сугробов валил тонкий, прямой и острый дымок. И небо ясное, без единого облачка.

— Как отрыли трактор, вначале Захара Петровича достали… — всё рассказывала Анна. — Он синий-синий, а всё шепчет: «Товарища Туканова спасайте, он всё пожёг»… А как к тебе подступиться, когда ты висишь на баранке и свет в глазах растаял… Руки к ней прикипели: рукавицы-то сжёг… Отодрали тебя от баранки… кожа на ней осталась…

Семён вглядывался в глаза Анны, усмехался:

— Скажи, пожалуйста, всё помнишь! А я вот не помню… тебя вот я не помню…

— Где помнить! Ты тогда совсем больной вернулся… А я тут была… Очень я за тебя боялась! Не всякий ради другого так бы страдал! И все говорят. что ты у нас в совхозе первый герой!

Семён с горечью думал: «Лучше бы тогда я в степи замёрз… Смерть со славой лучше, чем позор! Теперь вот мыкайся: за людей в ответе! А как за них быть в ответе?»

Поглядев на Анну, подумал: «Я считал, что петь и плакать один буду, а у меня вон какая советчица нашлась»… — Боясь этому верить, вслух возразил:

— Не мели: «Первый герой»! Первая-то моя бригада на последнюю скатилась… — И отвернулся, чтобы при свете костра не увидела Анна его искажённое обидой лицо. Но голос его дрогнул.

То, что тогда, в февральскую вьюгу, он не оставил машину, спас инженера, — это Семён не считал заслугой: так поступил бы каждый, и он иначе поступить не мог. Ему было стыдно вспомнить, как его чествовали за это. Казалось тогда, что люди лгут и себе, и ему: он не сделал ничего такого, чтобы с ним носиться! Неужели спасти человека — значит прославиться?! И в который раз Семён спрашивал себя недоумённо: «Что я такое сделал? Спас человека и спасся сам, и это поставили в заслугу, поверили в меня и дали мне бригаду, а я взял да и опозорился… Оказывается, спасти человека ничего не стоит! Спасти человека легче, чем руководить людьми, заставить их служить общему делу. Там ты отвечаешь за себя, здесь — за всех, а не всегда и не всем удаётся подчинить людей своей воле…»

Он лёг у костра, поглядел на небо и неожиданно для себя подумал:

«Звёзд-то сколько! Так бы и собрал их на нитку… да ей на шею… за ласковое сердце»… — но рассердился и недружелюбно сказал:

— Наболтала ты мне всякого!

— Буду болтать, пока камень треснет! — весело отозвалась Анна. — Надо так жить, бригадир, чтобы на твою славу и тень не легла!

— Да какая слава! Что вы все сговорились, что ли? — закричал Туканов и поднялся, услышав, что к стану приближается машина: зашуршал ковыль, и тут же вынырнул из темноты «газик» и остановился у самого костра.

Низко пригнув голову, из машины вышел директор совхоза Винокуров, выпрямился и спросил хрипло:

— Загораете, хлеборобы?

Был Винокуров коренаст, с властной поступью. Казалось, каждый его жест давно продуман, рассчитан и экономен, как и слова.

— Другие бригады по огням тракторов в ночи находим: вся степь полыхает, а вашу — по звёздам еле отыскали… — бросил он сурово.

Из машины ещё вышел высокий, статный человек, кинул кепку на лоб, и Семён узнал Фёдора Слепынина, бригадира второй бригады.

— Свадьба у нас сегодня, Владимир Демьяныч, — сообщила Анна. — Борис Шумков с Таськой из колхоза «Дерзанье» окрутился.

— Дерзанье! — повторил Винокуров. — Плохое у вас дерзанье получается. О свадьбе слыхал… А ты, бригадир, что же отстал, не пируешь?

Анна не дала Семёну ответить.

— Что вы! Только с трактора сошёл! Насилу я его поесть уговорила: третьи сутки не спит, не ест!

— Знаю, — коротко отозвался директор и оглядел бездонную ночь, глубоко вдохнув запах плодородной земли и горький аромат полыни.

— Ну, как вы тут живёте? — спросил он. — Рассказывайте.

— Чего рассказывать: живём-колотимся… — ответил на этот раз Семён и замкнул рот, будто захлопнул.

Слабые отблески огня гуляли по лицам людей, отчего казалось, что все то смеются, то сердятся.

— Плохо колотитесь… Я вот привёз тебе заместителя на помощь, — указал Винокуров на Слепынина.

— У него своя бригада есть… — удивился Семён.

— Там хорошие люди остались… Пусть поработает заместителем.

Семён и Анна, потрясённые, долго молчали: Федор Слепынин — один из самых деятельных в совхозе людей. >

— Провинился, что ли? — полюбопытствовала Анна.

Винокуров долго прикуривал, зажигал спички одну за другой. Они тухли. При вспышках близкого огня были видны усталые набухшие веки.

— Ах, люди! — воскликнул он наконец. — Да разве только за провинку людей снижают? Иногда такое снижение за честь большую считать надо. Фёдор работает так, что у него и бык телится!

— Та-ак… — протянул Семён. Он понял: его взяли на буксир, как трактор Бориса Шумкова, сегодня утром застрявший в солончаках. Это было горько. Однако в совхозе, видимо, не знают, что он ударил Николая.

— Лучше тогда Слепынина бригадиром поставить, а меня — заместителем. Я здесь — не по масти козырь…

— Нет, зачем же! — помедлив, возразил директор и затянулся. Щёки его почти всосались под скулы. — Тебя нам снимать не для чего…

«Не знает!» — с горечью решил Семён и, шагнув к директору, тихо сообщил:

— Не справлюсь я… сегодня вон тракториста ударил!

— Знаю, — так же тихо ответил Винокуров, вздохнул и отошёл к машине. — Мы из тебя сделаем бригадира… Он влез под тент «газика». — Устраивайтесь тут, я поехал… — прозвучал оттуда его голос.

— Ну, что я говорила? — шепнула Семёну Анна и тут же обратилась к Слепынину: — Яишенки не хотите ли, Фёдор Иванович? Я мигом поджарю.

— Я сыт, — заговорил тот. — Наелся так, что лоб твёрдый! Поспать бы мне: тоже третьи сутки не сплю… — По-свойски направился в вагон, и скоро оттуда послышался здоровый сильный храп.

Семён тоже направился в вагон, тихо лёг в темноте, но уснуть не мог, метался на своей постели. В голове звенело, сердце, словно сдавленное, билось медленно и неравномерно. Усталость и счастье мешали спать.

Увидев в квадрате окна вагона поголубевшее небо с бледной звездой посередине, Семён облегчённо вздохнул. Ему показалось, что подняли его лёгкие крылья вверх и качают над землёй вместе со звездой в голубом сияющем небе.

Он ненадолго забылся. При мысли, что сегодня праздник, вздрогнул и открыл глаза. Сознание враз стало насторожённым и ясным.

За вагончиком стрекотал мотоцикл, перекликались тракторы, лязгая гусеницами, вздыхали выхлопные трубы. Всё это был обычный рабочий гул, от которого по утрам приходит счастье; только сегодня это счастье ощущалось полнее, что-то примешалось к нему такое, что сердцу было даже больно.

Семён подошёл к окну. Небо было чистое, точно выметенное. Одно белое резвое облачко порхало, играя, рвалось на лоскутки и снова соединялось, шевелилось: вот оно взметнулось высоко, точно отдуло ветром светящуюся кисею.

Шум на стану потускнел: мотоцикл прошёл, трактора глухо рокотали в работе.

На скамье, около столовой, сидела Анна. Семён понял, откуда у него радость. На лице женщины и в чёрных тёплых глазах держалась странная нежность. Она смотрела вдаль, словно ожидая. Вот появился около неё Николай. Лицо женщины стало строгим и тревожным.

— Нагулялся? — спросила она безразлично. — Где же ты спал?

— Впритирку с землёй… — грубовато ответил тот. — Поесть бы мне…

— Вон как? Я думала, ты со свадьбы набит, как кожаный мешок…

Николай был пьян. Серые глаза, глубоко ушедшие под лоб, смыкались. Нижняя губа угрюмо выступала из-под рыжеватых густых усов. Голова, побеждённая хмелем, клонилась к столу. Внезапно подобравшись, он вскинул вверх голову и спросил:

— Директор приезжал? Сняли этого… Семёна-то… книгу нашу писаную, с бригадиров-то?

— За что?

— Всё ходишь вокруг него на копытцах? Он мужа и убить бы мог, тебе это ничего?

Анна внимательно посмотрела на мужа. В глазах её была такая тоска, что Семёну хотелось закричать.

— Колокольня ты, колокольня: забрякал опять! Болтает сутками, языка не положит! Я всё поняла: завидуешь ему! Смотри, душа без искры погаснет…

— Не пужай! До этого ещё долго! И не завидую я, только обидно: Семён Туканов геройство своё за мой счёт приобрёл: он тогда валенки мои сжёг, чтобы инженера спасти.

Анна удивлённо подняла брови. Помолчав, задумчиво произнесла:

— Геройство, Коля, не носовой платок, чтобы его на ленточки для бантиков разорвать да тебя оделить. — Вздохнув, она оценивающе окинула его взглядом. — Вот разница и выходит: он жизни не жалел, а о славе не думал, а ты на валенках славу заработать хочешь… поэтому ты и Бориса жениться сейчас уговорил, чтобы бригаду подвести, бригадиру навредить…

— Ты меня не тронь за обидное место!

Анна пренебрежительно махнула рукой:

— А у тебя, милый, за что ни хвати, — все больно. Счастье в руки тебе с кусочком хлеба не подадут…

Туканов стеснялся выйти и показать, что слышал всю ссору. Кроме того, ему было интересно: он так много выяснил для себя.

Валенки! Вот в чём дело! И верно, валенки для поездки тогда дал Николай. То были добротные новые валенки с длинными голенищами. Семён их сжёг. Обливал горючим и поджигал. Они тлели и давали тепло, около которого они с инженером отогревали руки, сведённые морозом. А потом оба легли в больницу.

Значит, ему завидует этот парень? Получается, что не нужно спасать человека, не нужно быть честным, чтобы не навлечь на себя вражду! Ну нет! Теперь Семён не стыдился признаться, что эта ссора в семье Решетовых чем-то порадовала его. Что связывает Анну с этим человеком?

— Мы с тобой, я вижу, живём как рыба с водой: я на дно, а ты — на берег! — с тоской говорил между тем Николай. Хмель его мало-помалу проходил. — Зря мы с тобой приехали сюда. Ты-то совсем зря… Нору свою там разрушили, теперь и вернуться не к чему… Я тебе корову дома оставил… жила бы ты, как богиня! Так нет! Хочу-де и я для целины. поработать! А что работа твоя? Повариха!

Анна сидела, подперев голову рукой. На обидные слова не отозвалась даже взглядом. Это обеспокоило Николая:

— Что молчишь? Говори! Для тебя ведь каждый пустяк — поведение! Очень уж ты всерьёз живёшь. — Вдруг его точно осенило. Побледнев, придвинулся ближе к жене:

— А не ради ли бригадира ты здесь живёшь? Вчера со мной на свадьбу не пошла! Вы с ним так здесь вдвоём и оставались всю ночь? Весело ли было? Ведь хорош он? Молодой, красивый, геройский!

— Он-то хорош! За ним-то можно в огонь и в воду! — задумчиво отозвалась Анна. Николай весь подался вперёд, ещё больше побледнел и сжал кулаки. Семён испугался, что он сейчас ударит жену, хотел уже выскочить из вагона. Спокойный голос Анны остановил его. Она повторила:

— Он-то хорош, да тебя-то, дурака, не на кого оставить, тебе подпорка нужна! Да и вторым он будет. А ему первым быть положено!

— Ой, так ли? — домогался Николай. — Уж очень ты ветреная.

— Тебя не поймёшь: то я ветреная, то всерьёз живу!

— Зачем же ты врёшь, если можешь говорить правду!

— Правду и говорю: тебя не на кого оставить!

От звука её задрожавшего голоса в сердце Семёна хлынула боль. Горло сдавило. Он всё больше удивлялся необычным её словам, чувствуя в них редкую справедливость и силу. И напрасно боялся Семён, что Николай может ударить её: ни у кого, кто мог бы слышать этот честный голос, не поднялась бы рука.

Николай точно испугался беспощадного взгляда жены. Он отвернулся, вздохнул с печалью:

— Взлетел наш Семён высоко, ничего не скажешь, да сел низенько! Бригада-то отстала!

— Совесть у тебя под каблуком, Николай, забыл всё. Честь на волоске висит! Смотри, оторвётся, так и канатом не привяжешь.

Анна хотела пройти в вагон, но Николай, расставив широко руки, прыгал перед ней, издеваясь:

— Эк ведь ты! Глаза горят, голос дрожит, ну как в припадке.

Семён снова с острой болью подумал: «Что связывает её с этим человеком?»

Откуда то приближался рокот мотоцикла. В облаке поднявшейся пыли к стану подъехал Фёдор Слепынин. Прислонив к вагончику машину, подошёл к столу и протянул Николаю трубку.

— Спаял твою поломку. Иди работай!

— А ты как у нас оказался?

— А так, по щучьему велению заместителем бригадира, брат, начальство твоё, как-никак!

— А что же не бригадиром?

— А то, что отвечать за тебя, дурака, страшно! — посмеивался Фёдор. — Я бы на месте Туканова тебя в бараний рог согнул! Иди к трактору: сегодня пахоту надо закончить, мешкать грешно!

Фёдор достал вчерашние листы, поглядел их внимательно, подписал, склонившись над столом. — Плохо вы вчера работали!

— Он совсем не работал, — подняв голову, ответила Анна. — Это мы с Семёном едким потом за него обливались!

Фёдор сурово взглянул на тракториста.

— Как же плохо работали? Норму дали! — слабо защищался Николай.

— Норму! Надо было дать три! Хлебу уж взойти пора, а ты всё его в мешках держите! Бегаете, сшибаете литры-то! — Фёдор отошёл к стоящей за цистерной сеялке и начал кружить около неё.

— Видела? — с напускным равнодушием спросил Николай у Анны, которая начала чистить картошку.

— Видела, — отозвалась та. — Я и не то видела!

— Опять на вчерашнее намекаешь? А мне что? Матушка — в пир, батюшка — в пир, а я, озорник, какой домовник? Тебя вон мать сразу старой родила, так и сиди! А жаль всё-таки, что Сеньку с бригадирства не сняли. Плясать он не умеет, а говорит, что музыканты плохие. Суетится, суетится, а нас организовать не может!

— Он по-товарищески с вами хотел, а вы разве честь понимаете? Свойский, значит и считаться с ним нечего!

— Ну, а зачем нам замы из чужих бригад? У нас не нашлось бы разве?

— Уж не ты ли? От рябины яблока не жди! А Семёна ты не позорь, никто тебе его в обиду не даст. Не допустят, чтобы от одного щелчка человек пошатнулся!

— Он дракой прав! А ты что-то сильно против меня настроена! Всё выпрямить меня пытаешься?

Глаза Анны точно запотели. С большим усилием она оторвала взгляд от мужа, снова принялась за дело.

— Я любовью своей купила право тебя выпрямлять: уж больно ты скособоченный!

Николай снова сел рядом, обнял жену за плечи и тихонько погладил щекой её загорелую шею. Разнеженно спросил:

— Любишь всё-таки?

Анна не ответила, но с лица исчезла обычная насторожённость: вся она потеплела.

«Любит она его!» — с отчаянием подумал Семён. Ему показалось, что он прошёл через светлый туман, погрелся у чужого и непонятного счастья. «Если не из любви ко мне она так с ним говорила, то она ещё лучше!» — пронеслось у него в голове.

— Ну, растаяла гора из каши? — подтрунивал над женой Николай.

Семён вышел из вагона. Разговор Решетовых смолк. Помедлив, Анна бросила равнодушно:

— Мало, бригадир, поспал: за трое суток — пять часов!

Семён встретил далёкие её глаза твердо, с ожесточением.

Анна прошла к вагону, гордо подняла голову, но казалась очень усталой, неестественно напряжённой. Волосы, как шлем, прикрыли сверху загорелый лоб.

Воздух отстоялся за ночь, как вода. Далеко в степи поднялось белое облако пыли, видимо, проходила машина. Солнце было мутно-красное спросонья, и пыль точно пылала.

Семён, глядя вдаль, глухо сказал:

— Ты, Николай, за пощёчину меня прости. А за срыв работы перед коллективом сам уж прощенья проси.

Анна круто остановилась, обернувшись, в упор посмотрела на мужа. Тот, метнув на неё взгляд, пролепетал:

— За работу не беспокойся, хозяин, выправимся…

Над степью враз запели жаворонки, будто подбросили лёгкие блестящие дутые бусы, обронили и раскололи их неосторожно. Снова собрали бусы в витую нитку, летели с ней, поднимаясь всё выше, стараясь растянуть её, соединить этой блестящей и звонкой бечевой и небо, и раскалённую сияющую степь.

Вдали перекликались тракторы. Колонна грузовиков, нагружённых мешками с зерном, гудя, промчалась со станции в глубь степи. Из одной машины неслась горячая песня.

Семёна охватило спокойное настроение. Утопая ногами в пластах тёплой земли, он медленно направился к тракторам.