Когда я еще был директором частной психиатрической клиники Эпплсет, у нас лежал один интересный пациент, причем так долго, что со временем стал как бы частью самой клиники. Он был очень спокойный и не доставлял персоналу никаких хлопот, чем выгодно отличался от многих других. Из документов следовало, что он находится у нас добровольно и за лечение платит сам. У него не было близких родственников, никто не навещал его, и интересовались им только врачи — физиологи и психиатры, для которых он представлял занятный объект для исследований.
Перед тем как попасть в больницу, он был пастором в маленькой деревеньке, и его знали разве что немногочисленные прихожане. У нас же он сразу стал популярен среди врачей, хотя сам этого, наверное, и не подозревал. Дело в том, что этот человек
Впрочем, каждую ночь он пытался расслабиться, ложился в постель и нередко проводил долгие часы за чтением. Первое время он старался заснуть, раздевался, выключал свет и терпеливо лежал на кровати, но уже через пять минут вскакивал с таким бодрым видом, будто проспал целую ночь. Потом он оставил эти тщетные попытки и по ночам занимался своими делами точно так же, как днем.
Мы не видели необходимости препятствовать его круглосуточной добровольной работе, и поэтому по его просьбе даже вынесли из палаты кровать. По ночам он не только читал, но и много писал, однако эти бесчисленные исписанные листки никогда никому не показывал. Временами у него начинались обострения: он становился мрачным и замкнутым, а потом исчезал из больницы, обычно ночью. Из года в год это происходило в одну и ту же пору — в середине октября, и каждый раз его находили в одном и том же месте — на кладбище ближайшей деревни Эпплсет. Мы связывали это с тем, что он все еще помнил о своей бывшей профессии, но истинные причины прояснились лишь после его смерти. Бедняга умер рано, на сороковом году жизни. Очевидно, постоянная бессонница, как бы ни была она интересна для врачей, истощала его организм и преждевременно состарила ткани, хотя надо сказать, что он был чрезвычайно сильным и крупным мужчиной. В молодости он наверняка выделялся среди сверстников своим могучим сложением, и я благодарил бога за то, что он наделил этого атлета таким кротким нравом. Просто невозможно было представить, как бы с ним справились санитары, если бы он вдруг начал буйствовать. Но этого не случалось, и все мы были искренне огорчены, узнав о его безвременной смерти. Среди его вещей, которые принесли мне в кабинет после похорон, был большой пакет с исписанными листками. На пакете рядом с моим именем красивым ровным почерком были выведены слова: «Вскрыть после моей смерти». Ниже я передаю весь этот текст без изменений, как прочитал его в то хмурое ноябрьское утро.
Я был викарием в церкви святой Эльфы в деревне Смеритон, и жилось мне там превосходно. И счастье мое было бы совсем полным, если бы не один человек — деревенский староста, отставной адмирал сэр Энтони Вилперт. Между нами сразу же возникла какая-то патологическая антипатия. Мы просто ненавидели друг друга без всяких на то видимых причин. Меня тошнило от одного его внешнего вида. Это был худощавый мужчина со светло-голубыми глазами, белесыми усиками и жидкой заостренной бородкой. Я даже называл его про себя «беленький козлик»— такой он был тщедушный и бледный. Когда он говорил, голос его походил не на мощный рокот моряка, а скорее на козлиное блеяние, и трудно даже выразить, какое отвращение он во мне вызывал. Мы ссорились и ругались по любому поводу. А вскоре мне стало известно, что за моей спиной он говорит про меня всякие гадости прихожанам, постоянно отравляя их умы самой гнусной и бесцеремонной клеветой. Особенно сильно его речи действовали на молодежь, и мне стоило огромных усилий оградить свое имя от грязных сплетен и подозрений.
Я стал буквально одержим этой ненавистью. Я все время думал о нем, и мысли эти были недопустимо кровожадными. Сидя у себя в кабинете, я постоянно видел перед собой его отвратительный образ, а в церкви, во время службы, мне приходилось даже опускать глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом и не сбиться с молитвы. В его глазах я читал горячее желание причинить мне любое зло, на которое только способен человек, и от этого взгляда становилось не по себе. Я впал в грех, потому что каждый день мысленно убивал его, и когда после этого я читал вслух Святое Писание, мне казалось, что прихожане знают об этом и смотрят на меня с осуждением. И еще мне казалось, что он читает мои мысли, а потом нагло и презрительно ухмыляется, глядя мне прямо в глаза.
И вот однажды мне домой принесли записку, в которой сообщалось, что он серьезно заболел. В душе моей блеснула искра надежды. Я собрался и отправился к нему, но, слава богу, он умер раньше, чем я успел переступить порог его дома. Неслыханная радость охватила меня. Никогда в жизни я еще не чувствовал себя настолько счастливым.
Наступил день похорон, и я встретил траурную процессию у ворот морга. Но, проходя мимо закрытого гроба к дверям церкви, я услышал вдруг слабое, едва различимое постукивание. Кровь застыла у меня в жилах, когда я понял, что этот звук доносится из гроба. Но я тут же отбросил эту страшную мысль и, собрав всю свою волю в кулак, прошел мимо. Этого просто не может быть. Все это — мое больное воображение. Это обычный шум в голове, а может быть — эхо ненависти. Когда гроб медленно несли к алтарю, я вновь услышал тот же тихий звук. Потом еще раз. И еще. Теперь уже сомнений быть не могло. Я ждал, что носильщики тоже услышат этот стук, и кто-нибудь поднимет тревогу. Тогда они опустят гроб и прямо здесь, в церкви, откроют его… Но ничего подобного не произошло, а я снова отчетливо услышал этот зловещий приглушенный стук, будто бы где-то вдалеке бил большой барабан. Ноги мои подкосились, и если бы я не прислонился к стене, то наверняка потерял бы сознание. Страшная истина открылась мне — Вилперт жив, но только я один слышу его слабые просьбы о помощи.
Не могу передать свое тогдашнее душевное состояние. Меня охватило страшное чувство безграничной власти над ним: вот он лежит, такой беспомощный, в этом гробу, а я здесь, сейчас, могу стать его убийцей. И меня никогда не найдут. Мысли дьявольским огнем обжигали мой мозг. Я столько раз уже мысленно убивал его, а теперь могу сделать это по-настоящему, и для этого ничего даже не придется предпринимать. Он сейчас — пленник моих ушей, и его спасение зависит только от моего языка.
Все его оскорбления, вся клевета и ненависть ко мне — все это крепким замком смыкало мои уста и не позволяло произнести ни слова. Мне даже показалось, что я, будто сквозь плотный туман, вижу его в этом гробу, как если бы крышка гроба была сделана из толстого стекла: бледное перепуганное лицо, округлившиеся от ужаса глаза, умоляющие меня о помиловании. И едва сдерживая свою ненависть и злорадство, я отверг эту мольбу о помощи и предал его самой страшной смерти — погребению заживо. Он должен был соединиться с мертвыми еще при жизни и живым войти в адскую темноту вечности.
Однако через какое-то время здравый смысл вернулся ко мне, и я подумал, что если никто кроме меня не слышит этого стука, значит, он — всего лишь плод моего воображения.
Я спокойно и твердо продолжал исполнять свои обязанности, а потом молча наблюдал, как гроб опустили в могилу. День был сырой и холодный. Осенний туман окутывал кладбище, навевая печальные мысли о смерти. Комья земли с глухим стуком падали на крышку гроба, и могло показаться, что это мы отвечаем ему снаружи на его отчаянные призывы. И он, будто услышав этот ответный звук, на мгновение окрылился новой надеждой, и удары изнутри стали громче и чаще. И я опять усомнился. Господи, неужели никто не слышит? Я быстро оглядел окружающих, но тут же опустил глаза из боязни выдать свое волнение. Все это было похоже на какой-то страшный заговор… Но вот сигналы из гроба начали затихать. Последний раз я услышал стук, когда он был совсем уже слабым и стал смешиваться с мягкими ударами падающей земли.
Я повернулся и пошел мимо плачущих родственников по направлению к церкви. В тишине своего кабинета я просидел до тех пор, пока за окном не начали сгущаться сумерки. Тогда я встал, чтобы задернуть занавески, и мимоходом посмотрел на потемневший кладбищенский двор. Страшные мысли терзали меня. Я продолжал жить, но какая-то неимоверная тяжесть лежала на моем сердце. Я выпил чаю, написал несколько писем, и все это время мне казалось, будто это уже не я, а кто-то совсем другой. Мне чудилось, что внутри моего существа ждет своего часа туго скрученная пружина. Я лег рано, в десятом часу, но к этому времени в доме было совсем уже тихо. Моя экономка в тот вечер отпросилась к родственникам в соседнюю деревню. Я запер входную дверь и поднялся наверх. Устроившись поудобней в постели, я какое-то время читал, а потом незаметно заснул. Но вскоре проснулся с ощущением, что проспал уже много часов. Я сел на кровати и посмотрел на часы. Прошло всего десять минут, но я твердо знал, что больше заснуть не смогу. Пружина развернулась. Я снова лег и долго лежал в темноте, будто ждал, что кто-то придет, или что-то должно произойти. Потом я услышал, как пробили часы на церкви, и сразу же понял, что мне надо делать. Я встал и оделся. То, что мне предстояло совершить, я должен был сделать сам, один. Никакой помощи не следовало искать. Я должен был лично узнать всю истину, и никто не мог мне в этом помочь.
Я спустился вниз, открыл черный ход и вышел в прохладную сырую ночь. Было тихо и очень темно. Я подошел к сарайчику, где церковный сторож хранил свои инструменты, включил свет, взял лопату и зашагал к свежей могиле под деревьями. В то время я был молодым и сильным, а в запасе оставалась еще целая ночь. Зловещую тишину кладбища нарушал лишь звук капель, изредка падающих с мокрых листьев. В темноте я едва различал контуры церкви, но немного привыкнув, поставил на землю лампу, захваченную из дома, снял пальто и принялся раскапывать землю, укрывшую гроб с «беленьким козликом». Если я ошибся, то должен удостовериться в этом, чтобы жить дальше спокойно. А если ошибки не было, то надо быстрее исправить зло, и тогда это будет очень странная встреча двух заклятых врагов: один — живой в гробу, а другой — в роли могильщика.
Несмотря на ночную прохладу, вскоре я начал обливаться потом, и мне пришлось снять жилетку, а потом и рубашку. Каждый раз, когда били часы, я испуганно вздрагивал. Мне казалось, что они внимательно наблюдают за моей ужасной работой. Кучи земли вырастали по обе стороны вскрытой могилы, а я опускался все ниже и ниже в яму. Наконец лопата ударилась о крышку гроба. Я очистил ее от земли, отбросил лопату в сторону и решил немного передохнуть, чтобы собраться с силами перед самым страшным моментом. Ночь окутывала меня густой чернотой, и я подумал, что весь мир сейчас стал походить на могилу. Вскоре я понял, что одному мне открыть гроб будет очень непросто. Но все же мне удалось открутить винты и, используя лопату в качестве рычага, я наконец свернул крышку в сторону. Потом взял лампу и осветил то, что находилось в гробу. Там лежал мой враг — человек, которого я так ненавидел. Тусклые желтые лучи упали на его лицо. Странные чувства охватили меня. В этот момент я до конца осознал, какая на самом деле смерть: черная, молчаливая, таинственная, и в то же время поразительно глупая. И меня начал разбирать смех. Я был не в силах сдержать его, но и не хотел смеяться в присутствии покойника. Я выкарабкался из могилы и уже там, на поверхности, изо всех сил рассмеялся, словно вся скопившаяся во мне за долгие годы ненависть в этот миг выплеснулась наружу.
Никогда еще я не работал с такой скоростью и усердием. Какой-то нечеловеческий порыв охватил меня, когда я засыпал могилу. И все это время я безудержно хохотал, пока у меня не закололо в боку. Как же я все-таки ошибся!..
«Беленький козлик» был мертв, но в гробу он лежал на животе.