Пять мальчиков и четыре девочки — это и есть мы, второе звено. Девочки у нас — что надо! Энергичные и не плаксы! Ничуть не хуже мальчиков. А мальчики и вовсе молодцы!

Мы вступили в пионеры в прошлом году. Мне нравится быть пионером. Особенно радостно было в первые дни. Галстук — это здорово. Повяжешь на шею, сразу чувствуешь себя по-другому. Все смотрят. И самому тоже приятно на себя посмотреть. И салютовать приятно. Совсем не то, что здороваться просто так или приподнимать шапку. Вначале у меня пионерский салют не очень хорошо получался. Но я стал тренироваться. Дома, перед зеркалом. Целую неделю тренировался, каждый вечер.

Прежде я всё больше ходил, сунув руки в карманы. Мне так нравилось. Но старшая пионервожатая сделала мне замечание. Сказала, что пионеру не к лицу такие манеры. И я стал вырабатывать себе другие. Тренировался больше недели. И — получилось. Теперь выправка у меня что надо: грудь колесом, живот под ребром, — как сказал мой папа. И я стал нравиться себе ещё больше.

Вот видите, сколько я преодолел преград, и всё ради пионерского галстука. Я думаю, характер у меня есть. Сначала, конечно, было нелегко, но я трудностей не боюсь.

В нашем звене все пионеры активные. А самый изобретательный — Отть. Только у него есть один маленький недостаток — слова Оття не всегда сходятся с его делами. Напишет: «Лошадь пасётся на лугу», а читает: «Вошадь пасётся на вугу». Смешно, правда? Мы тоже сперва смеялись, но потом…

Отть сказал:

— Знаете, сдевать модевь корабвя-трёхмачтовика — раз пвюнуть! Иви, есви хотите — самовёт. Ветает, а сдевать ещё проще. Иви паровую машину с цивиндрами — пых-пых-пых! Всё, что пожеваете. Раз пвюнуть! Надо товко взяться.

Мы слушали. Даже девочкам было интересно. Потом спросили:

— А ты бы взялся?

— Раз пвюнуть! — ответил Отть.

И мы выбрали Оття звеньевым.

Начали с корабля. Работа так и кипела. Делали на одном сборе, делали на втором. На третьем Отть сказал:

— Прекрасно! Теперь возьмёмся за самовёт.

— Как это за самолёт?! — удивились мы. — Надо сначала корабль закончить.

— Закончим посве самовёта, — сказал Отть. Мы заспорили, но всё же начали строить модель самолёта. И самолёт у нас тоже хорошо получался. Оставалось ещё только крылья и пропеллер приладить.

— Хватит! — сказал Отть. — Пора браться за паровую машину!

— А как же самолёт? — спросили мы.

— Самовёт закончим посве паровой машины, — решительно возразил Отть.

— А корабль?

— После того, как будет готов самовёт.

Видите, какая каша заварилась! Пришлось приняться за паровую машину. Мы её почти закончили. Отлично получилось, только она ещё пых-пых не делала.

— Прекрасно! — похвалил нас Отть. — Ничего, она у нас потом запыхтит. Так! Мы ещё автомобиль не девави.

Стали мастерить автомобиль.

— Пока сойдёт и без ковёс, — учил нас Отть. — Ковёса сдевать — раз пвюнуть!

— Значит, теперь станем корабль доделывать? — спросили мы.

— Нет! — возразил Отть. — Скучно станет, всё одно и то же. У меня прекрасная идея: зима на носу, надо вставать на выжи! В пионерской дружине будут соревнования, примем участие, завоюем первое место. Научимся ходить на выжах по высшему квассу.

— Хорошо, — согласились мы. — Даёшь лыжи по высшему классу! — И на первом же сборе звена приступили к делу.

— Ходьба на выжах — спорт… — начал Отть. Мы сидели и слушали. Отть словно по книге читал, только скучнее. За окном шёл первый снежок.

— На сегодня хватит, — объявил Отть и прикрыл ладошкой зевок. — В сведующий раз будет практика.

Мы пришли на сбор с лыжами. Только Отть явился без лыж.

— Знаете что, — сказал он. — Давайте поиграем во что-нибудь двя разнообразия. А то всё выжи да выжи, со скуки умереть можно.

В окно было видно, как тренируются другие звенья. А мы сидели в пионерской комнате, играли в крестики-нолики. Нам тоже было интересно. Но на лыжных соревнованиях мы заняли самое последнее место.

— Не беда! — утешил нас Отть. — Когда будет смотр самодеятевьности, мы всем утрём нос.

На самодеятельность мы потратили несколько сборов. Дело уже пошло на лад.

— От садомеятевьности товку маво, — сказал Отть. — Не повучается. Придумаем что-нибудь повучше.

Стали думать. Думали на одном сборе, думали на другом… Мальчики от нечего делать дёргали девочек за косички. Девочки у нас — что надо! Давали сдачи. Ничего не скажешь, шуму и визгу на сборах было предостаточно.

На третий сбор «по придумыванию» пришли только Отть, Анни и я. За косички дёргать было некого. У нашей Анни — рука тяжёлая. Заняться было нечем. А за окном бушевала весна. Я сказал Оттю:

— У меня живот заболел.

— Ну так иди домой, — разрешил Отть.

И я ушёл со сбора. Только не домой, а к реке. На реке был ледоход. Посмотришь — дух захватывает.

Когда снова объявили сбор, я не пошёл. Отправился с удочками на реку. Рыбу ловить интересно, интереснее, чем сидеть на наших сборах. На другой день вместе со мной рыбачили Атс и Рейн, к нам присоединился Энн, потом — девочки.

— Правильная идея! — похвалил Отть. — Рыбововный сбор звена — это прекрасно!

— Никакого сбора не нужно, — возразила Анни. — Лучше рыбалка сама по себе.

Пришла весна, потом — лето. Жизнь стала веселее. Я снял пионерский галстук. На рыбалку ходить можно и без него. Правда, я очень люблю салютовать, но как вспомню, что зима у нас зря пропала, — стыдна становится. Теперь-то я понимал: во всём виноваты наши бестолковые сборы. Без них дела у меня шли лучше.

Ребята нашего звена и не заметили, как началась новая осень. А с нею — и первый пионерский сбор. Я хотел с этого сбора сбежать. Но передумал. Первый можно и выдержать. Он ведь отчётно-перевыборный.

— Знаете что… — начал Отть.

— Не знаем! — перебили его мы.

— Что за новости! — воскликнул Отть и посмотрел на свой рукав. На рукаве у него была красная повязка звеньевого.

— Расскажи всё по порядку! — потребовали мы.

— Это можно, — согласился Отть. — Эвектромотор на батарейке от карманного фонарика — раз пвюнуть! Радиоприёмник двухвамповый — и того проще! Так заговорит, что всего не пересвушаешь. Но есви хотите…

— Не хотим! Расскажи о том, что мы в прошлом году делали, — напомнили мы.

— Сами знаете, всё ясно и без разговора, — сказал Отть.

— А корабль? А самолёт? А паровая машина?.. Когда мы их закончим? — спросили мы.

— Это дево терпит. Потом! — пообещал Отть.

Мы загалдели. Я кричал громче всех. Отчего бы и нет. На то и сбор, чтобы сказать всё, что думаешь.

Начали выбирать нового звеньевого. Я никого не предлагал. Какая разница. Всё равно звено у нас невезучее, — за что ни возьмёмся, ничего не получается.

Новым звеньевым стал Энн. Анни нашила ему на рукав повязку.

На следующий сбор я не пошёл. Чего я там не видел, небось сидят в пионерской комнате да играют в крестики-нолики или девочек за косички дёргают. А на улице осень, самое время заниматься на воздухе спортом, потом будет поздно.

Я пошёл на спортплощадку. И глазам своим не поверил: на спортивной площадке я увидел наше звено! Ребята тренировались в беге.

— Прошу извинить! — сказал я. — Я немножко опоздал.

— Ладно! — сказал Энн. — Пусть это будет в последний раз. — А где твой галстук?

— Известно где, — ответил я. — Дома.

— Ладно! — повторил Энн. — Сбегай домой, надень и приходи назад.

Что мне оставалось делать? Сбегал домой, надел галстук и пришёл назад. Странно я себя чувствовал. А Энн снова сказал:

— Ладно!

Стали прыгать через планку. Все взяли высоту, только Отть не смог.

— А ну её! — махнул он рукой. — Попробуем теперь в двину прыгать.

— А когда ты эту высоту возьмёшь? — спросил Энн.

— Потом, — ответил Отть.

— Давай-ка лучше сразу, — посоветовал Энн. Отть стал возражать. Но всё же начал прыгать. Прыгал несколько раз подряд. И в конце концов перепрыгнул планку.

Это был замечательный сбор! Вечером я снова стоял перед зеркалом. Тренировался. А то я что-то салютовать разучился. Смешно, правда?

Скоро погода испортилась, начались дожди. Мы стали мастерить электромотор. Оказывается, это не так-то и сложно. Вначале, правда, он не хотел крутиться. Но мы не отступались. Теперь работает. Да ещё как!

Хорошо быть пионером. Честное слово! Особенно в нашем звене. На лыжных соревнованиях мы заняли второе место по дружине. А самодеятельность у нас самая лучшая.

Но всего веселее на сборах. Вчера мы закончили радиоприёмник. Знаете, такой с наушниками. Теперь мы слушаем по очереди. Бывает, передают хорошую музыку. И работает он — как заведённый! Радиоприёмник стоит у нас на столе между кораблём и самолётом. Смотреть приятно — одна вещь лучше другой!

Да, пионеры нашего звена — ребята отличные! А Отть — из отличных отличный. Представляете, вчера он возился с паровой машиной, и она заработала. Запыхтела: пых-пых-пых! А потом вдруг странно заурчала и смолкла.

— Молодец! — похвалили мы Оття. — Может, ты теперь и автомобилю колёса сделаешь?

— Конечно сдеваю! — согласился Отть. — Только сперва паровую машину закончу.

Правда, слово «сделаю» Отть произнёс не совсем так, как он его пишет, но — не беда. Теперь ведь только в этом у Оття слово расходится с делом.

Странно, как это раньше никому из мальчиков третьего класса ничего такого и в голову не приходило? Может, потому что тогда они ещё не были пионерами? А теперь они вступили в пионеры и даже выбрали звеньевого — Юри Кээрукамара.

И уже на второй день после этого Юри Кээрукамар так напрямик и заявил:

— Девчонки никуда не годятся! С ними мороки не оберёшься. Они только и умеют хихикать да реветь, и вечно путаются под ногами. Девчонки — тяжкий крест на шее нашего звена!

Юри Кээрукамар сказал это мальчикам. Мальчики выслушали Юри, боязливо оглянулись, — как бы не услышал их кто-нибудь из девочек — и опять с любопытством уставились на звеньевого.

— Будет лучше, если мы станем держаться от них подальше, — добавил Юри.

— Вообще-то нам от них ни холодно ни жарко, — решили мальчики. — Но раз ты так считаешь, можно с девчонками и не связываться. Ты наш звеньевой, тебе виднее.

Трудно сказать, как именно это получилось, но в один прекрасный день звено в полном мужском составе принялось мастерить луки для стрельбы в цель.

Ни одной девочки нигде не было видно.

Луки были готовы, и в следующий раз звено стало выстругивать стрелы. И опять ни одной девочки и в помине не было.

Наконец звено — снова в полном мужском составе — отправилось стрелять из луков в цель.

Энн Какуотс натянул тетиву и выпустил стрелу. Стрела завихляла туда-сюда и свернула в сторону, не долетев до цели.

— Т-теперь м-моя очередь! — сказал Яан Каннельпулк и оттеснил Энна Какуотса в сторону.

Яан Каннельпулк вытянул губы трубочкой и стал старательно целиться. Он целился так долго, что всем уже надоело ждать.

Наконец он пустил стрелу. Стрела летела на загляденье ровно, только чересчур рано упала на землю.

Юри Кээрукамар почесал подбородок и произнёс:

— До чего хорошо, что с нами нет девчонок! Они бы сразу подняли нас на смех.

— Но я всё-таки выстрелил лучше! — похвастался Энн Какуотс. — Не всякий сумеет пустить стрелу таким зигзагом!

— Н-не х-хвастайся зря! — распетушился Яан Каннельпулк. — Моя стрела л-летела гораздо точнее. Не х-хвастайся!

— Зато моя была кручёная!

— Сам ты к-кручёный!

Тут Энн Какуотс провёл ладошкой по носу Яана Каннельпулка снизу вверх. Но Яан Каннельпулк тоже был парень не промах. Он огрел Энна Какуотса пучком стрел по спине.

— Ах ты, К-какуошка! — вскричал Яан Каннельпулк.

— А ты Каннельпошка! — заорал Энн Какуотс.

— Как хорошо, что девчонок нету! — повторил Юри Кээрукамар. — Если бы с нами были девчонки, крику стало бы вдвое больше.

— Верно! — согласились мальчики хором. — Крику было бы в два раза больше. — А кто-то добавил: — Интересно быть пионерами! И Юри Кээрукамар знает, что нам надо делать.

Когда стрельба из лука надоела, звено стало мастерить воздушных змеев. Кто выстругивал деревянные палочки, кто нарезал бумагу, кто разматывал шпагат, клеил, рисовал змеям всякие физиономии… Девочек снова не было видно.

— Вырасту, стану лётчиком, — сказал Мати Пендельвярк.

— Лучше стать шофёром, голова не закружится, — возразил ему Калле Хоостекоппель. А Юри Кээрукамар воскликнул:

— Я чувствую странный запах!

— Это воняет к-клей, — объяснил Яан Каннельпулк и потёр переносицу. — Это вонь от к-клея!

Юри Кээрукамар со всех сторон обнюхал банку с клеем, отошёл на несколько шагов в сторону, снова потянул носом воздух и сказал:

— Клей тут ни при чём! Это и не вонь вовсе! Пахнет чем-то вкусным!

По примеру звеньевого мальчики задрали головы и потянули носами воздух. — Да, пахнет вкусным! — подтвердили мальчики. — И запах идёт из-за двери.

Мати Пендельвярк вытер заляпанные клеем руки об штаны, затем вытер тыльной стороной ладони нос, хитро сощурился, выставил вперёд узкий подбородок, словно поднятый кверху боевой топор, и вышел за дверь, — Мати Пендельвярк решил выяснить, что это так пахнет. Вскоре он вернулся, поднял брови домиком и сообщил:

— Тоже наше звено. В полном составе. — Мати быстро замигал глазами и добавил шёпотом: — Пе-е-кут!

— Ого-о-о! — хором выдохнули мальчики.

— Никаких «ого»! — строго приказал Юри Кээрукамар. — Печение — занятие неинтересное! — И почесал себе подбородок… Потом почесал ещё раз и спросил Мати Пендельвярка:

— А что они пекут? Ты видел?

— Яснее ясного! В замочную скважину! — похвастался Мати. — Пункт первый: открыли дверцу духовки. В замочной скважине — только спины. Пункт второй: спины раздвинулись. На противне как на ладони, — тут Мати вздохнул, — ватрушки с творогом. Шесть рядов, в каждом ряду по пять штук. Пункт третий: говорили «скоро испекутся!». Всё!

— О-о-о! — воскликнул Юри Кээрукамар и проглотил слюнку. Но сразу же спохватился, ещё больше надул свои пухлые щёки, строго посмотрел на мальчиков и сказал тоном полного безразличия:

— Ну и пусть пекут! Это скучно. И ватрушки у них всё равно подгорят. Даже здесь, наверху, и то уже горелым пахнет.

Некоторое время в пионерской комнате стояла гробовая тишина. Только булькала банка с клеем, щёлкали ножницы да шуршала бумага. Наконец послышался голос Яана Каннельпулка.

— Н-не н-нашлёпывай столько к-клея! Это тебе не творог. Н-не н-нашлёпывай!

— Сколько хочу, столько и нашлёпну! — возразил Энн Какуотс. Мальчики то и дело поглядывали на дверь.

— Никак уже подгорают? — произнёс Мати Пендельвярк и искоса взглянул на Юри Кээрукамара. — Надо поглядеть!

— Прихвати одну ватрушку с собой! — поспешно крикнул вслед ему Юри Кээрукамар и снова проглотил слюнку. — Пусть все увидят, какая она подгорелая!

Мати Пендельвярк исчез за дверью и словно сквозь землю провалился. Наконец он пришёл назад.

— Ну как? — спросили пионеры в одни голос. Мати Пендельвярк покачал головой.

— Ещё не подгорели! — сообщил он и тайком облизал пальцы. А через несколько минут сказал:

— Теперь-то наверняка уже подгорают! — И Мати Пендельвярк опять направился к дверям.

— Не-ет! — решительно остановил его Юри Кээрукамар и тряхнул волосами. — Теперь пойдёт… — Четверо мальчиков выжидательно смотрели в лицо звеньевого. — Теперь пойдёт… Энн Какуотс. И если ватрушки ещё не совсем сгорели, это ничего не значит. Всё равно девчонки их сожгут, а не сожгут, так вытащат из духовки недопечёнными. Обязательно принеси показать!

Энна Какуотса точно ветром за дверь вынесло.

— Ну, показывай! — приказал Юри Кээрукамар, когда Энн Какуотс вернулся.

— Показывать нечего, — объяснил Энн Какуотс таким голосом, как будто он извинялся, и отвёл глаза в сторону.

— Как это нечего?! — грозно потребовал отчёта Юри Кээрукамар.

— Девчонки не дали. Сказали, что я дёргаю их за косички, и потому мне надо бы не ватрушек дать, а…

— А что у тебя во рту?

— Ничего.

— Почему ты смотришь в сторону? Ну-ка, погляди мне в глаза! — велел Юри Кээрукамар. — А теперь открой рот!

Энн Какуотс быстро задвигал во рту языком, свирепо вытаращил глаза и глотнул. Только после этого он раскрыл рот. Юри Кээрукамар приподнялся на цыпочки и заглянул в рот Энна Какуотса сначала одним, потом другим глазом.

— Ага-а! У тебя во рту полно творожных крошек! — возмутился звеньевой.

— Ого-о! — завистливо загудело звено.

— Это ничего не значит! — оправдывался Энн Какуотс.

— Как это ничего не значит?! — вконец разозлился Юри Кээрукамар. — У самого́ полон рот творога, и на тебе, ничего не значит!

— А что у тебя во рту? Ничего.

— А вот и не значит… потому что… потому что творог очутился у меня во рту случайно, я даже и не заметил. Но ватрушка не была горелой, и сырой она тоже не была.

— Немножко-то была?

— Немножко, пожалуй, была.

— Ну, что я говорил! — торжествующе воскликнул Юри Кээрукамар. — А вот у нас клей — разве бывает сырой? Нет! У девчонок всегда всё не так.

Вскоре к девочкам отправился Яан Каннельпулк. Он должен был посмотреть, как они добро переводят, и принести звеньевому вещественное доказательство.

— П-плита совсем х-холодная! — крикнул Яан Каннельпулк, как только вернулся. В руке он держал объеденную со всех сторон ватрушку. — Д-девчонки варят к-кофе, а подбросить под п-плиту дров никто не догадался.

— Зачем ты обкусал ватрушку? — сердито спросил звеньевой. — Кто такой огрызок есть станет?

— Я! Я стану! — возразил Калле Хоостекоппель, самый маленький мальчик в звене, бритоголовый, с большими розовыми ушами. Никто не успел и слова сказать, он с воробьиным проворством выхватил из руки Яана Каннельпулка огрызок ватрушки и сунул себе в рот.

— Ос-становись! П-подожди! — закричал Яан Каннельпулк, но было уже поздно.

— Эгоисты! — Юри Кээрукамар потерял терпение. — Так и глядят, чего бы схватить, каждый думает только о себе. Ну и звено у нас! Умяли уже полпротивня ватрушек и всё не наедитесь. А того нет, чтобы позаботиться о звеньевом.

— Они же совсем сы-ы-ы-рые! — протянул Калле Хоостекоппель.

— Ах сырые?! — воскликнул Юри Кээрукамар в отчаянии. — Ничего подобного! А если бы и так, разве я не могу съесть сырую ватрушку? Шагом марш! Принеси мне быстро новую! Только не огрызок какой-нибудь!

— М-мне тоже! М-мою съели! — прошептал Яан Каннельпулк в розовое ухо Калле Хоостекоппеля. Калле Хоостекоппель расплылся в улыбке и кинулся выполнять поручение.

— К-клей остыл! — проворчал Яан Каннельпулк и отложил в сторону недоделанную раму для змея.

— Разогрей, — посоветовал Мати Пендельвярк, а сам в это время придвинулся поближе к двери.

Разозлённый Юри Кээрукамар стоял, отвернувшись к окошку.

— Ну вот, ушёл и пропал! — Энн Какуотс развёл руками. — Пойду-ка я скажу Калле Хоостекоппелю, чтобы поторопился.

— Да что они заснули там, что ли! — произнёс Яан Каннельпулк, сделал рассерженное лицо и тоже исчез за дверью. Мати Пендельвярк тоскливо смотрел ему вслед…

Когда Юри Кээрукамар повернулся к окошку спиной, в пионерской комнате никого уже не было.

Юри Кээрукамар стоял один среди комнаты и нервно чесал себе подбородок. Подбородку стало уже больно, а о звене всё не было ни слуху ни духу. — Ну, я им покажу! — пробормотал наконец звеньевой, свирепо наморщил лоб, двинулся к выходу и громко хлопнул дверью, словно из ружья выстрелил.

Из кухни доносился весёлый смех и разговоры.

Юри Кээрукамар надул щёки, резко распахнул кухонные двери.

Он увидел стол и вокруг него девять счастливых физиономий.

— Да, верно говорят, — произнёс Энн Какуотс с набитым ртом и допил последний глоток кофе из своего стакана, — остатки сладки.

— Потому что сахар всегда на донышке оседает, — звонким голоском подтвердил Калле Хоостекоппель и развернул носовой платок, чтобы вытереть руки.

— Ватрушки — первый сорт! Спасибо поварам! — сказал Мати Пендельвярк с довольной улыбкой.

— Н-ни одной п-подгорелой или с-сырой н-не было! — Яан Каннельпулк сокрушённо развёл руками перед Юри Кээрукамаром. — Н-не было, и в-всё тут.

Лицо Юри Кээрукамара вытянулось, и на нём отразилось глубокое разочарование. До того глубокое, что Калле Хоостекоппель начал утешать звеньевого.

— Ещё не всё потеряно, — сказал он, — на противне осталось немного крошек. Их можно собрать и съесть. А на следующем сборе мы будем печь ватрушки все вместе и сразу на двух противнях.

Пээтеру уже надоело ходить по лестницам, да и ноги отваливались от усталости. И неудивительно, — он весь вечер был за почтальона в новом районе Мустамяэ. Пээтер мысленно ругал свою сестрёнку Тийу, по вине которой ему пришлось таскаться из дома в дом в такое позднее время.

Правда, когда надо было заняться общественной работой, Тийа откликалась одной из первых, но девочка была очень неусидчива. В прошлом году она помогала реставрировать учебные пособия в кабинете географии, и Пээтеру довелось увидеть плоды её труда. По воле его сестрёнки на карте Эстонской ССР не осталось ни одного озера. Тийа так подклеила карту, что «высушила» все замечательные эстонские озёра, ей и в голову не пришло побеспокоиться, где же ребята будут летом купаться.

Иногда Тийа горячо бралась за какое-нибудь дело, а потом бросала его незаконченным. Именно так случилось на этот раз, когда она взялась быть общественным почтальоном. Конечно, это не работа, а настоящая находка, — ведь Новый год стоит у порога! Но сегодня Пээтер обнаружил в ящике сестрёнкиного стола пачку недоставленных писем и решил сам быстренько разнести их по адресам. Времени на это ушло больше, чем он рассчитывал, и когда он бросил в почтовый ящик последнее письмо, уже наступил поздний вечер. Дом был девятиэтажный, с лифтом, и Пээтер подумал, что вполне заслужил маленькое развлечение. Сам он жил в старом доме, и для него было большой радостью покататься на лифте. Особенно, если можно нажимать на какую хочешь кнопку и ехать, куда душа пожелает. На его счастье, в этот поздний час к лифту никто не подходил. Мальчик мог подниматься и опускаться, сколько захочется. Когда Пээтер в очередной раз вознёсся на самый верхний этаж, он увидел двух пожилых женщин, они собирались спуститься вниз. Пээтер как ни в чём не бывало вышел на площадку лестницы. Женщины вошли в лифт, а Пээтер зашагал вниз по ступенькам, пора было уже и домой идти, ведь ему надо ещё успеть как следует пробрать Тийу. Настало время положить конец безответственному отношению сестрёнки к своим обязанностям. Пээтер взглянул на часы, было уже половина одиннадцатого. Небось дома заждались его, беспокоятся. Но человек предполагает, а судьба располагает — так любит говорить бабушка Пээтера. И Пээтер вспомнил эту пословицу минуту спустя, когда оказался перед запертой входной дверью. В каждом доме — свои порядки: в этом домище входные двери запирали рано.

Пээтер попытался найти второй выход. Мальчик обнаружил дверь, которая вела во двор, но она тоже была заперта. «Не дом, а крепость!» — проворчал про себя Пээтер и сел на ступеньку лестницы, оставалось одно: ждать, не вернётся ли ещё домой кто-нибудь из здешних жильцов. Действительно, скоро в дверях заскрежетал ключ. Чтобы не напугать входящих, Пээтер спрятался за лестницей. Вошли женщина и мужчина. Пээтер быстро покинул своё укрытие, вот он уже возле дверей… Но выйти Пээтеру не удалось, мужчина преградил ему дорогу.

— Куда это ты навострился? — спросил он. — Ступай-ка лучше обратно домой! Детям твоего возраста уже не время гулять по улицам! — И, обернувшись к своей спутнице, он добавил: — Вот какова она, нынешняя молодёжь! Мальчишка караулит в подъезде удобный случай, чтобы пойти шататься без ведома родителей.

Довольный своими методами воспитания, мужчина вновь запер дверь на ключ и пригрозил выяснить, в какой квартире живёт этот мальчик с наклонностями к бродяжничеству.

«Как бы не пришлось мне всю ночь просидеть на лестнице», — подумал мальчик с наклонностями к бродяжничеству и снова уселся на ступеньку.

Но Пээтер был не из тех парней, кто из-за такого пустяка теряет голову. Голова была у него на месте, и мальчик вновь вспомнил свою бабушку, которая любила говорить: «Где беда велика, там помощь близка».

Пээтер стал изучать список жильцов. Не живёт ли в этом огромном доме кто-нибудь из знакомых ему мальчиков?

В конце списка Пээтер и впрямь нашёл знакомую фамилию, только это была фамилия не ученика, а учителя из их школы. На доске было ясно написано «М. Леммик». Так звали Киммеля, учителя по истории, — ребятам нравилось произносить его фамилию наоборот.

Но под каким предлогом ученик может решиться зайти к своему учителю в такой поздний час? О том, чтобы сказать правду, не могло быть и речи. К тому же Пээтер вовсе не хотел подводить свою сестрёнку. Тийу он перевоспитает сам домашними средствами.

Но вот подоспела и помощь в виде хорошей идеи. Пээтер решил зайти к учителю по истории как будто для того, чтобы исправить свою отметку. Это наверняка понравится учителю, он ведь уже не раз говорил ученикам: «Неужели вы не заинтересованы исправить свои отметки? Я с удовольствием приму вас в любое время!»

И Пээтер смело нажал кнопку звонка. Двери открыл сам учитель. Он не смог скрыть своего удивления.

— Можно мне исправить отметку по истории? — быстро спросил Пээтер.

— Почему ты пришёл в такой поздний час? — в свою очередь, спросил учитель, когда мальчик уже сидел в удобном кресле, вытянув усталые ноги.

— Я застрял в лифте, — соврал Пээтер. — Но всё равно пришёл, ведь вы говорили, что мы можем приходить к вам отвечать в любое время.

— Разумеется, разумеется, — пробормотал учитель. — Стало быть, ты застрял в лифте. Вечно он портится! Завтра сообщу монтёру!

Учитель углубился в свою записную книжку.

— М-да, — произнёс он. — В прошлый раз ты и впрямь плоховато отвечал, но средняя оценка у тебя — твёрдая тройка. Тут нечего исправлять!

— Я хочу исправить её на четвёрку! — попытался Пээтер спасти положение.

— М-да, — вновь произнёс учитель удивлённо и зевнул. — И о чём ты желал бы мне рассказать?

— О феодальном строе, — быстро ответил Пээтер, это была единственная тема, которую он более или менее знал.

— Ну хорошо, в таком случае расскажи мне о возникновении феодализма в западной Европе. — Несмотря на позднее время, в учителе Леммике проснулся преподаватель истории.

В дверях появилась супруга учителя.

— Только вы поторопитесь! — сказала она. — Мальчик знает предмет хорошо, иначе не пришёл бы отвечать.

Пээтер послал жене учителя благодарный взгляд и получил в ответ улыбку.

— Ладно, ладно! — ответил учитель и вновь обратился к Пээтеру:

— Так о чём ты собирался мне рассказать?

— О возникновении феодализма в России, — сказал Пээтер на авось, потому что знал этот раздел лучше.

— Ну начинай, я слушаю, — произнёс учитель и прикрыл глаза.

Пээтер чуть ли не на одном выдохе выложил всё, что знал. А знал он не очень-то много.

— Достаточно, — сказал учитель. — Я вижу, ты это усвоил.

Пээтер вздохнул с облегчением, потому что больше ему и не о чем было рассказывать.

Учитель снова погрузился в изучение своей записной книжки.

— Твёрдой четвёрки пока ещё не вывести, но ты молодец, что стараешься и пришёл отвечать! Поставлю тебе четвёрку с минусом. Ты доволен?

Пээтер был более чем доволен.

— Иди проводи мальчика вниз, входные двери наверняка заперты! — сказала учителю его энергичная супруга.

— Может быть, ещё открыты, — возразил учитель и снова зевнул.

— Ровно в половине одиннадцатого запирают! Иди, иди! — приказала супруга, и Пээтеру было приятно слышать, что и учителями тоже иной раз командуют.

Когда учитель Леммик, по прозвищу Киммель, выходил из квартиры, чтобы проводить своего позднего гостя, по радио уже зазвучала программа «После полуночи».

Марью сидит за письменным столом, прикусив зубами кончик карандаша. Что же написать? Вот если бы учительница задала сочинение про зиму, можно было бы рассказать о снегопаде, о кормушках для птиц, о лыжных прогулках. Нетрудно было бы написать и о том, как помогаешь маме, — об этом Марью много читала в разных книжках. А что напишешь просто о себе? И зачем только учителям приходят в голову такие темы, как «Мой день»?!

Но писать надо!

Марью думала, думала и в конце концов отправилась на кухню посоветоваться с мамой. Мама сразу же спросила:

— Когда начинается твой день?

— Утром, конечно, как только встану, — ответила Марью недовольно.

— Вот с этого и начни.

— Ах с э-то-го, — протянула Марью, — но ведь это скучно.

— Ну тогда расскажи, как ты вчера утром плакала и просила отца, чтобы он отвёз тебя в школу на машине. Это интереснее.

Марью ещё больше надулась и возвратилась в комнату.

Разговор с мамой всё же принёс пользу. На бумаге появилось начало сочинения:

«Нет, так не пойдёт. Учительница, чего доброго, подумает, будто я лентяйка». Марью зачеркнула написанное. У учительницы не должно создаваться плохого впечатления о Марью, лучшей ученице четвёртого класса.

Лучше написать так:

Марью перечитала начало своего сочинения и задумалась. Всё ли написано как надо? Может быть, нужно подробнее, иначе учительница не поймёт, поднимается ли Марью сразу, как только проснётся, или сначала немного понежится в постели. И ещё, пожалуй, можно бы добавить, что она закаляется, — обтирается, холодной водой, это ведь рекомендуют делать. Ой, ещё того не легче! О зарядке-то она и вовсе забыла!

Марью перелистнула тетрадь и снова начала с чистой страницы. На этот раз дело пошло гораздо быстрее. Ей почти не пришлось задумываться. Мысли словно бы сами собой приходили в голову. Вскоре сочинение было готово. Радостная, помчалась Марью на кухню и воскликнула:

— Знаешь, мама, вышло даже длиннее, чем я ожидала!

— Вот видишь, — ответила мама, — напрасно ты разворчалась поначалу: не умею да не могу. Покажи-ка, что у тебя получилось?

— Я сначала перепишу начисто, а то ты не поймёшь.

— Ничего, разберусь.

Марью со счастливым видом протянула маме тетрадку. Мама стала читать, но чем дольше она читала, тем становилась серьёзнее. Марью испуганно спросила:

— Тебе не нравится?

— Нравиться-то нравится, — отвечала мама, — хорошо написано, без ошибок и складно, только вот…

— Только?..

— Ты написала не про себя. Ты никогда не встаёшь так рано, не умываешься, пока тебя не заставят, зарядку делаешь не чаще одного раза в неделю…

— Но, мамочка, это неважно!

— Как так?

— Просто мне представляется, будто я всё это делаю. На прошлой неделе у нас в школе была встреча с одним писателем, он говорил, что чаще всего, пишет не о том, что случилось с ним самим, а о том, что он слышал или видел, а некоторые истории и вовсе выдумал. Ну, я не могу объяснить тебе этого точно, только знаю, что так писать можно.

— Тут ты ошибаешься, Марью, — возразила мама, — если бы название домашнего сочинения было «День образцовой ученицы», тогда дело другое, а так это просто нечестно. Пойди перепиши всё заново. А чтобы не запутаться, расскажи о вчерашнем дне, как ты утром никак не хотела вставать, как мне пришлось дважды тебя будить, как ты не могла найти чулок, ну, обо всём, и о том тоже, как вечером ты не хотела вытирать посуду.

— Нет, мама, — испуганно воскликнула Марью, — так писать нельзя! Все станут надо мной смеяться. А что скажет учительница?

— Ничего не поделаешь, твой день именно такой. Так что садись и пиши!

Ресницы Марью задрожали. Она обхватила маму за шею и начала упрашивать сквозь слёзы:

— Мамочка, позволь мне сдать это сочинение! Я теперь стану помогать тебе без напоминаний! Поверь, мамочка, я не посмею написать, как ты велишь.

— А вести себя так смеешь?! Ой, Марью, до чего ты стала трусливой! А ведь ты председатель совета отряда!

Слова «председатель совета отряда» больно укололи Марью. Понурив голову, она вернулась к письменному столу и неохотно принялась за работу. Вся красная от стыда, Марью подробно описала утро вчерашнего дня, но когда дошла до чулка, разозлилась, и перо побежало по бумаге быстрее.

«… Уже пора было отправляться в школу, а я никак не могла найти чулок. Искала под кроватью и на кровати. Чулка нигде не было. Мама подошла ко мне и сказала:

— Когда ты, наконец, научишься аккуратности! Почему ты вечером не кладёшь свои вещи на место?

Не кладёшь, не кладёшь! А Тыну кладёт? Но ему никто ничего не говорит, только мне вечно приказывают! А разве трудно отцу отвезти меня на машине в школу, когда он видит, что дочь может опоздать? Не трудно! Просто ему хочется, чтобы я его десять раз попросила. Но так будет не вечно! Вот вырасту, куплю себе машину, и пусть тогда он меня просит. Увидит, как это приятно!»

Перо всё бежало, поскрипывая, по бумаге, а в душе Марью всё росло упрямое ожесточение, теперь уже против себя самой.

«Когда я пришла из школы, то бросила своё пальто на стул, вешалка у нас высоко, а мне было лень принести из кухни табуретку. «Пускай, мама его потом уберёт», — подумала я. И сразу села читать книжку, — вчера мне купили сборник интересных рассказов. Не успела я прочесть и страницу, как мама уже позвала меня:

— Марью, сходи в булочную за хлебом.

Я притворилась, что не слышу. А сама подумала: если мама заглянет в двери, то наверняка решит, будто я готовлю домашние уроки, и пойдёт вместо меня в булочную. Но мою маму провести трудно, она сразу поняла, что я просто читаю книжку, и сказала:

— Поторопись, Марью! Уже пора обедать».

Марью безжалостно описывала свои недостатки, словно она вовсе не о себе рассказывала, а о каком-то своём злейшем враге.

Когда сочинение было готово, Марью чувствовала себя до того несчастной, что даже ни разу его не прочла. Девочка не могла себе простить, что показала маме свой первый черновик. Зачем надо было соваться?

За первое сочинение Марью получила бы пятёрку, его, может быть, даже прочитали бы вслух в классе, и всё было бы хорошо. Больше никогда не станет она по своей воле показывать тетрадки маме!

Весь вечер Марью была не в настроении. Даже не поиграла на этот раз с братишкой, а, наоборот, всё время ворчала на него, зачем он свой домик из кубиков строит посередине комнаты, — ступить некуда!

На следующий день Марью отдала сочинение учительнице и с этого момента уже не находила себе покоя, — время для неё тянулось ужасно медленно. Сто раз на дню, и в школе, и дома, вспоминалось девочке её злополучное сочинение. Что скажет учительница? Что подумают о ней товарищи, когда узнают, какова она у себя дома? И почему она такая лентяйка? Нет, она должна исправиться! Марью уже несколько дней ходила в булочную без напоминания и, где могла, старалась помогать матери. По утрам Марью уже не хотела нежиться под одеялом, а когда однажды отец сам предложил подвезти её до школы на машине, девочка даже покраснела, вспомнила о некоторых фразах в своём сочинении, и ей стало стыдно. Как смела она написать такое об отце!

По вечерам в постели, прежде чем заснуть, Марью мечтала о том, чтобы учительница потеряла её тетрадь или чтобы тетрадку эту у неё украли. Иной раз девочке представлялось, как учительница, просматривая тетради, опрокидывает на мерзкое сочинение чернильницу, так что никто уже не может его прочесть.

Но ничего подобного не случилось.

И вот роковой день настал: учительница вошла в класс, положила на стол стопку тетрадей и сказала:

— Вообще-то вы все неплохо справились с сочинением. Одни приукрасили себя немного больше, другие — немного меньше, но так самокритично и честно, как Марью, не написал никто. Хорошая работа! Надеюсь, Марью, такая самокритика пошла тебе на пользу.

Все ученики удивлённо смотрели на Марью, а она сидела оторопевшая, и никакой радости на её лице не было. Услышав похвалу учительницы, Вийви придвинулась поближе к Марью, словно хотела приобщиться к честности своей соседки по парте, и шёпотом спросила:

— А что ты написала?

Но Марью даже не услышала вопроса, она была слишком занята своими мыслями.

Почему её не ругают? Отчего не пристыдят? Не осудят её поведения? Отчего? Только потому, что она честно рассказала о своей лени? Но ведь ей пришлось рассказать, она не могла иначе… Только никто этого не знает… Все думают, будто она по своей воле… Сочинение всё равно похвалили, а она-то, глупенькая, расстраивалась… Да, но эту похвалу полагалось бы получить маме… Иначе выходит обман… А что, если подняться и рассказать всё как есть? Нет, лучше не надо… К чему? Ведь об этом никто никогда не узнает…

— Марью, иди возьми свою тетрадь, учительница тебя вызывает, — Вийви подтолкнула соседку локтем. Марью медленно встала из-за парты.

«Нет, не скажу», — уговаривала себя девочка, но чем ближе подходила к учительскому столу, тем ей становилось стыднее. У Марью было такое чувство, будто её уличили в чём-то позорном и она должна теперь доказать свою невиновность.

— Я вовсе не такая честная, как вы думаете, — обратилась Марью к учительнице. — Так написать велела мне мама. — Девочка выпалила это единым духом и сразу почувствовала, что снова может смотреть товарищам в лицо.

Учительница улыбнулась.

— Вот видишь, Марью, когда ты хочешь, то можешь быть честной и без помощи мамы. Значит, ты всё-таки заслужила эту пятёрку.

До чего же противные дни — выходные! Самые противные в моей жизни, — по выходным дням мама дома и всё время заставляет меня работать, как было при крепостном праве.

Вот и сегодня то же самое.

Утром, не успел я проснуться, мама приказала:

— Растопи плиту!

Растопил я плиту и только-только отдышался, как мама велела:

— Иди завтракать!

По утрам мне вообще не хочется есть, и целых пятнадцать долгих минут были потеряны.

После завтрака я всего два часика почитал, а мама уже тут как тут, снова отдаёт приказание:

— Что ты одну и ту же книгу десять раз читаешь, лучше сходи в магазин, принеси к обеду сметаны, да смотри, не беги, вечно ты её на дно кошёлки проливаешь.

Ну я на обратном пути и отпил немного сметаны из банки, потом ещё немножко, чтобы не проливалась и у мамы не было повода делать мне замечания.

Но повод она всё равно нашла.

Спросила, что за глупые привычки у меня появились. Я никак не мог понять, чем она недовольна. Я ведь ничего такого не делал, но мама послала меня посмотреться в зеркало, оказывается, под носом у меня — белые усы из сметаны. Теперь понятно, почему улыбнулась знакомая девочка, когда попалась мне навстречу, а я-то думал, что…

Почтальон принёс газету «Искорка». Я сразу обо всём забыл и стал решать кроссворд, но не успел дойти и до половины, как мне снова пришлось сесть за стол. Была бы хоть еда настоящая: а то — свекольный суп! Но мама не разрешила мне начать с блинов. По-моему, это несправедливо, это насилие над личностью, на этот счёт есть даже какое-то иностранное слово, только я сейчас не могу вспомнить, какое именно.

Пусть каждый ест то, что ему по вкусу! Некоторым нравится именно свекольный суп, а от блинов их воротит. Пусть такие и налегают на суп!

После обеда я включил телевизор. Показывали мировой фильм! Как ни хитёр был шпион, а наши его всё равно поймали. Я стал мечтать, как бы ловил этого шпиона сам, но в это время мама напомнила, что пора заниматься, и страшно меня этим разозлила.

Я сказал маме, что в журнале «Советская женщина» есть правильная статья под названием «Ребёнок не остаётся ребёнком навечно». Там пишут, что матери не должны без конца приказывать детям, потому что от одиннадцати до пятнадцати лет дети переживают второе рождение. Они становятся взрослыми. Я попытался объяснить маме, что мне уже одиннадцать лет, что я уже не ребёнок, что нам на понедельник задано мало и что домашние уроки можно сделать в любое время. Я был очень красноречив, но мама осталась тверда, и мне пришлось сесть за письменный стол.

Я раскрыл учебники. Но попробуй заниматься, когда на улице такая хорошая погода! Я покрутился немного на стуле, накинул пальто и выскользнул за дверь.

Во дворе было скучно, там никого, кроме Пээтера, не было. Мы с Пээтером отправились в соседний двор — дразнить Большого Сийма. Хотя Большой Сийм старше нас на целых четыре года, ему никак не удавалось поймать ни меня, ни Пээтера, и в конце концов он позвал на помощь своих друзей. Тут нам стало уже не до смеха, у нас у самих земля под ногами горела, — пришлось спешно убираться восвояси, и мы снова перемахнули через забор. Большой Сийм крикнул нам вдогонку:

— Никак вы нас боитесь?

Я ответил:

— Нет, мы просто в прыжках тренируемся, у нас в школе скоро начнутся соревнования по лёгкой атлетике.

Во дворе уже нечего было» делать, и я вернулся домой. Только я ступил на порог, мама спросила:

— Где это ты умудрился так вываляться?

По-моему, тут никакой мудрости не требуется. Перемахнёшь разок через забор и — готово.

Затем мама сказала:

— Почисти-ка сразу свою одежду! И смотри, не забудь сходить завтра к парикмахеру. Волосы уже на глаза падают.

Пришлось снова сесть за уроки.

Я раскрыл дневник и вспомнил, что должен дать его маме на подпись, как положено в конце каждой недели. Ничего приятного в этом не было, я снова нахватал одних троек.

Но я не из тех парней, кто ни за грош пропадает. Приписал своей рукой одну четвёрку.

Мама ничего не заподозрила, только удивилась, как это она её прежде не заметила, и вздохнула: ведь я мог бы всегда учиться на четвёрки!

Уроки были сделаны, мне очень хотелось посидеть немного у телевизора, но мама отослала меня спать, — и это после того, как я получил четвёрку! Единственно, что мне удалось — это нырнуть в постель неумытым. Но когда мама зашла ко мне, чтобы выключить свет, она мигом заметила, что я не надел пижаму, и заставила меня подняться. Само собою, она меня и умыться сгоняла.

Ну скажите, разве у меня не тяжёлая жизнь? Отдыха нету и в помине!

Бедная мама, она даже не подозревает, как несчастен сегодня её сын! Надо идти в школу, а я не смею. Вчера я ни одного домашнего задания не сделал. Если я пойду в школу, то нахватаю двоек и мама будет огорчена, ведь я обещал ей начать хорошо учиться. Нет, я не стану огорчать маму, лучше уж не пойду сегодня в школу.

Только вот — куда мне пойти? У мамы сегодня свободный от работы день, дома оставаться я не могу. Разгуливать по улицам в такое время опасно. Увидят! Может, пойти к Большому Сийму, он учится во вторую смену? Тоже нельзя, у него бабушка дома. Как я ни старался, ничего путного придумать не смог. Никто меня не спасёт! Я грустно вздохнул и надел пальто и шапку.

В это время мама спустилась в подвал за брикетом, вот тут-то в голову мне и пришла эта дурацкая мысль. Правда, в тот момент мысль эта не казалась дурацкой. У человека должно быть время, чтобы обдумать свою идею, а у меня его не было.

Я быстренько залез в платяной шкаф, не забыл прихватить с собою и портфель. Когда мама вернётся, она подумает, что я ушёл в школу. Так оно и вышло.

Я вздохнул с облегчением: теперь я спасён! Скоро мама пойдёт в магазин, потом отправится к тёте Хельге, а я вылезу из шкафа и стану читать. Ах ты, ёлки-моталки! Мама ведь собирается пойти с тётей Хельгой на выставку художников! Значит, обязательно полезет в шкаф за новым платьем.

Я стал нервничать. Прислушивался к каждому маминому шагу. И чего она без конца ходит, почему в магазин не идёт? Я бы вышел и спрятался в другом месте. Но мама словно и не думала уходить.

Мне сделалось жарко, спина затекла, потом и нога онемела. Я стал тихонько растирать ногу.

Учиться всё же куда легче, чем сидеть скорчившись в шкафу. Теперь онемела и вторая нога. Я чувствовал себя, как пан Юранд[1], когда крестоносцы засунули его в шкаф для пыток. Некоторое время я поиграл в этого героя, но игра была слишком похожа на правду, и мне быстро расхотелось играть.

Меня стало подташнивать и клонить ко сну. «С чего это так спать хочется», — подумал я, зевая, и словно провалился куда-то…

Очнулся я оттого, что мама трясла меня за плечо и брызгала в лицо водой. А какой у неё был испуганный вид!

— Что случилось? — спросил я, переходя из положения лёжа на полу в положение сидя.

— С чего это ты залез в шкаф? — спросила в ответ мама. — Я хотела переодеть платье, открыла дверцу — и вдруг из шкафа вываливаешься ты и шлёпаешься на пол. Ох и испугалась же я! Сердце до сих пор колотится!

Мне нечего было сказать в своё оправдание. И тут я твёрдо решил собраться с силами и на две-три недельки стать образцовым мальчиком, каждый день аккуратно выполнять домашние задания. После такого испуга надо маму и порадовать немножко.

Становлюсь благородным

Сейчас в нашей школе все ребята помешались на рогатках. Да наверное, не в одной нашей, только в некоторых школах рогатку называют иначе — стрекалка. Из неё хорошо стрелять бумажными пульками. У нас в школе дело дошло до того, что даже у девчонок есть рогатки, даже у Тихого Океана, а ведь она в нашем классе самая-пресамая пай-девочка.

Перед последним уроком я прицелился в Тойво. Но когда спускал резинку, Тойво наклонился, пулька лишь слегка задела его затылок и — рикошетом от стены — угодила прямёхонько в нос Майре. Майре испугалась и вскочила со скамейки. И получилось очень кстати! В этот момент всем пришлось встать, потому что в класс вошёл учитель.

Я до того разошёлся, что стрельнул ещё разок. Учитель услышал, как стукнула пулька, и велел тому, кто выстрелил, выйти и подобрать её с пола. Учителя всегда так: если ты сам сознаешься в своём проступке, тебя назовут честным мальчиком и замечание тебе в дневник записано не будет. Поэтому я смело вышел и поднял пульку.

Но едва я сел на место, как выстрелил Аарне. Вот ведь недотёпа! Больше уже нельзя было стрелять.

Учитель велел мне немедленно подойти к нему с дневником. Я пытался объяснить учителю, что стрелял не я, что я честный ученик и проступков своих скрывать не стал бы, но учитель не захотел меня слушать. Велел подобрать с пола все бумажные пульки, даже те, которые лежали там ещё перед началом урока.

Аарне сидел на своём месте и усмехался.

«Ну, погоди! — подумал я, — после уроков я научу тебя уважать честность!»

Когда уроки кончились, я спрятался за столбом у ворот школы и стал поджидать Аарне. Собирался, как только он появится, показать ему «индейца». Но возле самых ворот учитель обогнал Аарне, а я из-за столба не заметил этого и с воинственным кличем прыгнул прямёхонько в учительские объятия.

Учитель спросил:

— Что случилось? Что за номер ты опять выкинул?

— Х-хотел н-нап… н-напугать Аарне.

Учитель оглянулся и сказал:

— Иди сюда, Аарне, ребёнок хочет тебя напугать.

Все так и прыснули, только мне было не до смеха. Но злости во мне тоже не было. Я чувствовал, что я жертва. Жертва несправедливости. И тут мне вспомнилось, что это благородно — страдать за других, за своих друзей. Это — самоотверженность. Только великие люди способны на такое. Я пошёл домой вместе с Аарне и постарался на него не злиться. Но дома я засомневался, можно ли такое страдание посчитать за настоящее.

На уроке труда

В класс вошёл учитель и сообщил нам, что урока труда не будет, зато в четверг будет сразу два. Девочки станут делать бутерброды, а мальчики…

— …эти бутерброды съедят! — крикнул Председатель Колхоза.

Мальчики захохотали, Председатель Колхоза тоже смеялся.

Этот Председатель Колхоза — парень что надо! Он ничуть не обижается на нас за прозвище. Мы прозвали его так потому, что он собирается, когда вырастет, уехать в колхоз и стать там председателем.

В четверг девочки учились делать бутерброды и накрывать на стол, а мы мастерили щётки. У Тойво отец мастер по щёткам, он нам показывал, как пучки из капроновой щетины просовывать в дырки и закреплять на дощечке проволокой. Это проще простого. Щётки у всех получились на славу, и нас похвалили. Учитель сказал, что теперь нам будет чем оттирать с рук чернильные пятна.

Я рассмотрел щётку Председателя Колхоза. Две-три проволочки на ней были слабо затянуты.

— Тебя-то зря похвалили, — сказал я и легонько толкнул его в бок.

— Мне щётка не понадобится, у меня руки всегда чистые, — отпарировал он и, в свою очередь, толкнул меня.

Тогда я снова дал ему тумака, а он — мне, но он двинул меня так сильно, что я слетел со скамейки.

Отец нашего Тойво увидел это и сделал Председателю Колхоза замечание.

— Зачем же ты толкаешься!

— Он первый меня толкнул.

— Ишь какая у тебя железная бухгалтерия, — усмехнулся отец Тойво.

— У него бухгалтерия и должна быть железная, он ведь Председатель Колхоза, — объяснили мальчики.

К этому времени девочки уже накрыли столы и нас тоже пригласили.

Мы накинулись на бутерброды как стая голодных волков. Отец нашего Тойво хотел взять второй бутерброд, протянул было руку, но двое мальчиков, хотя рты их были ещё набиты, опередили его, и тарелка опустела.

Затем принесли печенье. Оно исчезло так же быстро. Мальчики рассовали печенье по карманам.

— Положи и ты в карман, — подсказал мне Аарне. Но класть уже было нечего.

Я понял, что наши ребята совершенно не умеют вести себя за столом. Мы начисто забыли о правилах поведения во время еды. Этому можно было бы и поучиться, но никакой еды на столах уже не оставалось. А без еды какое же учение!

Учусь на профессора

— Кто быстрее проплывёт стометровку, салака или чемпион мира по плаванию? — спросил я у папы.

Папа усмехнулся.

Не понимаю, что тут смешного? Я люблю науку и поэтому должен ко всему испытывать интерес. К примеру, я исследую, способны ли ногти вырасти длиною с палец.

Вообще-то знать всё на свете вовсе не обязательно, но я решил сделаться всемирно известным профессором, чтобы изобретать всякие машины. А на такую работу глупых не берут, и мне кажется, я должен ещё многому научиться.

Я стал тренировать свой ум, развивал мышление с помощью кроссвордов. Мышление развивалось, но умнее я от этого не становился, только без конца сам себя спрашивал, словно учитель, что я знаю и чего я не знаю. Пора было изучить какую-нибудь серьёзную науку.

И я взялся за папины книги. Уж они-то непременно сделают меня умным! Название одной книги было «Эволюция физики». Чуть ли не все слова в ней оказались знакомыми, но понять я ничего не смог, до того бестолково всё было написано.

— Ты ничего и не поймёшь, пока школьную физику на зубок не выучишь, — сказал папа.

«До чего же хитро всё устроено, — подумал я, — насильно заставляют зубрить школьные учебники! Но я не из тех, кто сдаётся».

Я взял учебник по физике и решил пройти его за один вечер.

Тут за мной зашёл Аарне, позвал кататься на лыжах.

— У меня нет времени.

— Зубришь? Успеется! Никак ты забыл, что завтра Женский день. Поехали, привезём из лесу веточек вербы. Если ты ещё не приготовил подарка своей маме.

Мне ничего такого и в голову не приходило. Я отправился с Аарне. Говорят, мамам надо дарить что-нибудь сделанное своими руками или же собственноручно принесённое. Это вроде бы доставляет им большую радость.

Мороз на улице был как по заказу. Мне нравится ходить на лыжах в морозную погоду. Лыжи идут словно по маслу. Через десять минут мы были возле горок. Только бесчувственный тип может просто так пройти мимо горки. Мы с Аарне не бесчувственные, мы взобрались наверх.

Аарне боялся прыгать с трамплина.

— Ну чего ты какого-то бугорка испугался. Поставь ноги пошире и подпрыгни до того, как подбросит.

Аарне съехал. А когда снова поднялся наверх, сказал, что горка первый сорт, и его уже за уши было не оттащить от неё. Но тут стало смеркаться, и мы помчались к реке.

Никакой вербы я там не увидел.

— Барашки ещё не распустились, но вербу надо и без того уметь различать, — сказал Аарне.

Но ни он ни я этого не умели. У реки было полно всяких голых кустов и деревьев. Попробуй разберись, которые из них вербы! Мы ощупывали почки руками, но толку от этого было мало.

Да, наука всё-таки вещь стоящая, она нужна всюду. И без ботаники, видать, тоже не проживёшь.

Общественный труд

Навязалась мне на шею забота! Во второй четверти я получил за общественный труд двойку, теперь мне грозит ещё одна. А всё оттого, что учитель решил воспитывать в нас самостоятельность. Сказал, чтобы мы сами находили себе работу на пользу обществу. Самостоятельности-то во мне — хоть отбавляй, но где взять работу? В нашем домоуправлении нет, у папы и мамы на работе тоже для меня работы нету. В школе — и подавно. Куда ни сунешься, всюду тебя другие опередили. Я спросил сегодня у Юри, как это он ухитряется нарабатывать свои часы? Вообще никакой хитрости тут нет, ведь у нас есть «Программа пионерского марша», но мы хотели быть самостоятельными. В домоуправлении, что подальше, работы сколько хочешь. И в магазине тоже.

Вот мы и пошли под вечер к магазину. Вначале таскали ящики с бутылками, а потом перекидывали лопатой уголь. По-моему, мы и начать-то не успели, как работа уже кончилась. Другой работы заведующий магазином не дал, сказал, что уборщица тоже хочет немного потрудиться, не то ей будет неловко зарплату получать.

Юри не очень-то хотелось идти со мною в домоуправление, он свои часы давно наработал, а больше пятёрки в дневник всё равно не поставят.

— Ты что, работы боишься? — подзадорил я его. — Только-только разохотились, сейчас мы с тобою гору свернуть можем!

В конце концов я его уговорил, и мы пошли в домоуправление. Начали скалывать с тротуара лёд. Вот это да, мужская работа! Я показал Юри, как работает настоящий ударник. Юри тоже не лыком шит, но выдохся всё же раньше меня.

— Устроим передышку, — предложил он.

Я уже тоже из последних сил тянул, но сделал вид, будто мне всё нипочём.

— Ну, если ты настаиваешь, можно и передохнуть.

Мы присели на скамейку.

— Послушай, ты уже целый месяц не заходил ко мне, — сказал я.

Юри моё замечание не понравилось.

— Некогда было.

— Небось мама посадила под домашний арест?

— Нет.

— Ясное дело, посадила. Чего ты стесняешься? Я несколько раз сидел, но если не хочешь говорить, не надо. Меня это и не интересует вовсе.

Я знал, что лучше всего не показывать другим своего любопытства, тогда тебе всё сами расскажут. Нервы не выдерживают. Вот и у Юри нервы не выдержали.

— У меня большой секрет. Если ты не проболтаешься, тогда скажу.

Я дал честное слово.

— Этого мало. Дай честное пионерское, — потребовал Юри.

— Честное пионерское.

— Мы купили цветной телевизор.

Так вот почему Юри не приходит больше ко мне смотреть телепередачи! Только разве это секрет, да ещё и большой?

— А почему ты из этого секрет делаешь?

— Я о телевизоре ребятам и заикнуться боюсь. Мама сказала, если мальчики повадятся к нам ходить да станут грязь в комнату таскать, так она и мне не позволит смотреть передачи.

— Разве у вас половика нет?

— Есть, конечно. Но как я скажу ребятам, чтобы вытирали ноги?!

— Послушай, ты на луне живёшь, что ли? Если за мной, к примеру, погонятся бандиты и я захочу у тебя спрятаться, так, выходит, ты меня не впустишь в дом только из-за того, что тебе неловко будет сказать, чтобы я вытер ноги?

В конце концов Юри понял, что я прав, и вернул мне моё честное слово.

Мы с ним ещё немного поработали, тётенька из домоуправления оказалась тоже человеком сознательным, три четверти часа она посчитала за час, как в школе. Вообще это был отличный день. Юри помог мне в работе на пользу общества, а я помог Юри преодолевать его глупую застенчивость. Теперь-то он с нею наверняка справится!

Борюсь с суевериями

Сегодня на уроке природоведения мы рисовали всякие птичьи домики. До сих пор я думал, скворечники вешаются только для скворцов, мне никогда бы и в голову не пришло, что домики даже для трясогузок делают.

Мааре, как всегда, распустила свой язык. Начала разговаривать слишком громко, и учительница посадила её рядом со мною. Я понимаю, Маре заслужила наказание, но зачем было сажать её ко мне? Выходит, и меня тоже наказали.

Вначале Маре сидела, уткнувшись носом в тетрадку, с таким видом, будто вот-вот распустит нюни. У девочек вечно глаза на мокром месте, хоть гидростанцию строй. Но прошло немного времени, и Маре стала мельком на меня поглядывать.

«Гляди, гляди, — подумал я, — а я на тебя ноль внимания». И продолжал рисовать.

Ещё через некоторое время мне пришлось одолжить Маре резинку, затем соседка принялась точить карандаш. Строгала его, словно палку, вж-жик да вж-жик, а грифель снова ломался. В конце концов я не выдержал, заточил ей карандаш. И откуда такие недотёпы берутся?! Маре до того этому обрадовалась, что к ней вернулось желание поболтать.

— Представляешь, сегодня по дороге в школу я нашла три однокопеечные монетки. И все лежали несчастливой стороной кверху. Вот и вышло три несчастья: возле школьных ворот меня чуть не сбили с ног мальчишки, потом меня посадили с тобой, а теперь вот грифель несколько раз подряд сломала. Видишь, какой огрызок остался от карандаша.

Маре самая суеверная девочка в нашем классе. Да не только в классе — во всей школе! Стало быть, моё соседство для неё — несчастье? Ну дождётся, чтобы я ей ещё когда-нибудь карандаш заточил!

— Но мне ещё и одно счастье должно выпасть, — продолжала шептать Маре, — сегодня в автобусе мне попался счастливый билетик.

Маре объяснила мне, как выглядит счастливый билет, но я не запомнил. Зря мама говорит, будто я всякую ерунду запоминаю, как видите, есть ерунда, которая даже в моей голове не укладывается.

«Ну погоди же, — подумал я, — устрою я тебе счастье!»

И с таинственным видом зашептал Маре в ухо:

— Я знаю отличное средство против всяких несчастий. Нужно взять три волоска от трёх умных людей. Один — чёрный, один — рыжий и один — седой. Их надо сплести, потом сжечь, пепел всыпать в стакан с нарзаном и выпить. Мировая штука! Но вернее всего действуют учительские волосы.

Маре засомневалась:

— А ты не врёшь?

Я спросил, неужто она не заметила, какие у меня в последнее время хорошие отметки?

— Да-да, ты ведь получил сегодня пятёрку по математике, — вспомнила Маре, она попалась на крючок! Лицо её расплылось в улыбке, наверное, подумала, что счастье от счастливого билета у неё уже в руках.

Тут учительница стала вызывать учеников к доске отвечать. Вызвала и Маре.

Я уже и забыл про наш разговор. Учительница обернулась к классу, хотела что-то сказать, но вместо этого вскрикнула:

— Ай!

Я, конечно, не смог удержаться от смеха, когда понял причину этого «Ай!». У меня прямо живот свело от хохота, и мне пришлось предстать перед классом.

Маре испугалась, что я её выдам, и быстро сказала:

— Это Тармо велел.

Учительница спросила:

— Что именно велел Тармо?

Тут уж мне бесполезно было играть в прятки.

Оказалось, Маре увидела на голове учительницы седой волосок и хотела незаметно его выдернуть, но зажмурилась от страха и вместо одного волоска выдернула несколько.

Маре чуть со стыда не сгорела. Ей впору было зареветь, над нею потешался весь класс.

Мне тоже слегка досталось за то, что подбиваю других на всякие глупости, и я объяснил:

— Вовсе это не глупости, я борюсь с суевериями.

Шишки проносились между стволами деревьев, словно большие злые жуки. Когда попадали в цель, кусали больно.

Отряд Тээта сражался отважнее, и вскоре противник под предводительством Райма стал отступать.

— Ура! — закричали воины Тээта и кинулись преследовать неприятеля. Вдруг атака захлебнулась.

Что за чудеса? Юку и не собирается убегать! Какая военная хитрость за этим кроется?

— Я перехожу на вашу сторону! — быстренько крикнул Юку.

— Переходи, если хочешь, — на бегу решил командир Тээт.

Преследование противника возобновилось. Юку вместе со всеми громко кричал «ура!» и усердно швырял шишки.

Вдруг ребята из отряда Тээта заметили, что неприятель разом куда-то исчез, словно сквозь землю провалился.

Тээт приказал своим воинам прислушаться. Не зашуршат ли листья в кустах слева, не хрустнет ли сучок справа, в чаще леса.

Не было слышно ни звука.

Неожиданно налетел такой шквал, что отряд Тээта пришёл в замешательство. Шишки со свистом летели справа и слева. Они были огромными и ударяли очень сильно. Но ещё хуже было другое: у воинов Тээта иссякли боеприпасы. Пока преследовали противника, шишки, которыми у каждого была набита пазуха, кончились.

Что поделаешь! На этот раз пришлось отступать отряду Тээта. А солдаты Райма повыскакивали из кустов, из лесной чащи и с криком «ура!» храбро кинулись преследовать отряд Тээта.

Внезапно атака приостановилась.

Вот чудеса! Один из воинов Тээта и не думает удирать. Вместо этого он кричит Райму:

— Я перехожу на вашу сторону!

Тем временем отряд Тээта успел добежать до склада своих боеприпасов.

На полянке началось невиданное жаркое сражение, теперь уже на равных.

Увесистые шишки летали туда-сюда. Когда попадали в цель, ударяли больно. Но ни один из воинов даже не охнул. Только Юку то и дело вскрикивал. Он метался между двумя отрядами и получал чувствительные удары то с одной, то с другой стороны.

В этом доме двенадцать квартир. Четыре — внизу, четыре — на втором этаже и четыре — на третьем. Здесь живёт довольно много ребят. Самый старший из них Анти. Он уже носит красный галстук, а все другие ещё только красную звёздочку.

В этом доме никогда не случалось ничего особенного. Но в один прекрасный день в нём начались всякие загадочные истории.

Тётушка Лепп выставила в коридор ведёрко с золой. Тётушка собиралась высыпать золу в мусорный бак чуть позже, по пути в магазин. Но когда она вышла из квартиры и хотела взять ведёрко, оно оказалось совершенно пустым!

В другой раз тётушка Лепп подумала, не спуститься ли, право, вниз, не принести ли из почтового ящика газету. Открыла двери комнаты, а газета «Голос народа» — вот она, сунута в дверную ручку!

Однажды тётушка Лепп сидела в кресле-качалке и читала. Вдруг она заметила, что на улице пошёл дождь. Вот беда — ведь у неё бельё на дворе развешено! Выскочила тётушка Лепп в коридор, а её бельё преспокойненько лежит возле дверей на полу, сложено стопкой, и чистая бумага подстелена.

Как-то поутру тётушка Лепп вязала на дворе чулок. Через некоторое время солнце зашло за тучку, и тётушка вернулась к себе в комнату. А очки забыла на скамейке. Вскоре тётушка Лепп хватилась их, кинулась искать, — а очки уже висят на ручке её дверей, верёвочкой привязаны.

Эти события радуют тётушку Лепп. Но её мучает любопытство, — кто же всё это проделывает, у кого такие проворные руки и доброе сердце?

Встретилась тётушка Лепп в коридоре с мамашей Саар. Поговорили они друг с другом, и выяснилось, что с мамашей Саар тоже происходят чудеса, и примерно такие же. Однажды оставленные за дверью грязные ботинки стали чистыми. В другой раз целое ведёрко брикета от дверей сарая перекочевало на третий этаж к дверям квартиры. В третий — кто-то застелил новой чистой бумагой полки кладовочки в коридоре, которая осталась незапертой.

Любопытство тётушки Лепп разгорелось ещё больше. Она решила разгадать тайну этого трёхэтажного дома. Кто-кто, а уж тётушка Лепп на раскрытии всяких тайн собаку съела! До выхода на пенсию она несколько лет работала в отделении милиции. Проветривала помещения, вытирала пыль, мыла окна и делала разную другую нужную работу в том же духе.

Тётушка Лепп со стуком выставляет в коридор доверху наполненное золой ведёрко и закрывает дверь, громко ею хлопнув. После этого тётушка Лепп вновь — теперь уже неслышно — приоткрывает двери и на цыпочках спускается по лестнице во двор. У тётушки Лепп с собою очки и книга. Тётушка садится на скрытую кустами скамейку. Оттуда хорошо видны входная дверь и большой бак для мусора.

Весеннее солнышко пригревает. Тётушка Лепп читает и поглядывает искоса поверх книги на двери дома. Читает и поглядывает… Солнце светит, воробьи чирикают. И тётушка Лепп начинает дремать.

Некоторое время она дремлет. Потом вдруг просыпается. И — она не верит своим глазам. Её собственный большой клетчатый платок перенёсся из кресла-качалки, которое стоит в комнате, во двор, к ней на колени! И это оказалось очень кстати! Правда, спину солнышко пригревает, но ногам уже стало холодновато. Что за чудеса, как очутился тут её платок?!

Тётушка Лепп в большой растерянности. Такую загадочную историю не смог бы распутать даже следователь из милиции. Чего же говорить о простой уборщице!

Тётушка Лепп собирает свои вещи и поднимается по лестнице.

Возле дверей квартиры новая неожиданность: ведёрко, где была зола, пустёхонько!

Тётушка отпирает ключом дверь. И видит: на коричневом полу комнаты — полосатые следы. Они ведут к креслу-качалке… Потом возвращаются оттуда назад к дверям…

Постойте, постойте! Это же новые кеды Анти, это от них остаются такие полоски! Анти только вчера купил эти кеды. Мальчик хвастался, что в первый раз покупал обувь самостоятельно, без помощи матери.

Ну конечно! Тётушке Лепп всё понятно! Ключ от комнаты всё время лежал рядом с нею на скамейке… Но как это Анти успевает проделывать эти чудеса? Ааа… Стало быть, он не один! Ведь для тех, кто помладше, он что-то вроде большого начальника! Гляди-ка, как полезно послужить вместе с милиционерами! Будь на месте тётушки Лепп мамаша Саар, она бы никогда в жизни не раскрыла эту тайну, даже полосатые следы не помогли бы.

На лице у тётушки Лепп появляется довольная улыбка.

Но стоит ли обо всём этом рассказывать мамаше Саар? Нет, этого делать не надо. Чего доброго, мамаша Саар разболтает всем в доме. И испортит Анти и его помощникам хорошую игру.

Мику вернулся домой после сбора октябрятского звена и уже из прихожей сообщил всем громким голосом:

— Сегодня мы играли во всякие игры!

— В какие же именно? — спросил отец.

— Играли в домино, в шашки, кидали кольца на меткость и… — затараторил Мику. Но было ясно, что самую большую новость он приберегает напоследок.

— Как игралось? — задал отец новый вопрос.

Мику так и засиял от радости.

— Все другие и проигрывали тоже, — выпалил он, — а я ни разу не проиграл!

— Ишь ты, какой молодчина! — похвалил отец. — Стало быть, ты всё время только выигрывал?

— И не выигрывал! — ответил Мику с хитрым видом.

— Играл вничью?

— Нет, и вничью тоже не играл!

Отец развёл руками:

— Ничего не понимаю…

И Мику радостно объяснил:

— Я вообще не стал играть!

— Почему?

— Ну, я пошёл на хитрость! Не то ещё, чего доброго, и проиграл бы!

Мику ждал от отца новой похвалы. Но отец вдруг сделался очень серьёзным. Наконец он сказал:

— Очень жаль, что ты ещё не знаешь, что это такое — проигрывать!

От удивления Мику вытаращил глаза.

— А зачем это надо знать?

— Чтобы потом научиться и побеждать, — ответил отец.

— Как так?..

— А ты попробуй, тогда небось поймёшь! — ответил отец и закончил разговор.

Октябрята проводили конкурс на лучший рисунок. Когда все рисунки были готовы, их вывесили на стене класса. Каждый мог рассматривать выставку. Даже должен был рассматривать. Участникам конкурса надо было решить самим, чьи работы самые хорошие.

Ребята разглядывали и обсуждали рисунки.

Антс остановился перед работой Рейна. Взглянул направо и налево, не стоит ли Рейн где поблизости. Рейна не было видно. И Антс сказал:

— Отвратительный рисунок! Глядите, какая тётка! Рот — до ушей. Щёки — краснее некуда. Волосы стоят дыбом.

Когда ребята кончили рассматривать рисунки, звеньевой Янно стал спрашивать каждого октябрёнка, что ему больше всего понравилось. Одни хвалили одно, другие другое. Янно записывал все отзывы в блокнотик. Иначе не упомнишь, какой рисунок сколько раз похвалили.

Настала очередь Антса высказать своё мнение. Антс поглядел направо, поглядел налево. На месте ли Рейн? Рейн сидел неподалёку. И Антс сказал:

— Рисунок Рейна — самый лучший из всех! На нём такая весёлая тётенька. Смеётся во весь рот. Щёки у неё что надо, красные. Волосы красиво взбиты.

Янно выслушал Антса и что-то пробормотал себе под нос. Но в блокноте возле фамилии Рейна поставил плюсик.

Этот плюсик так и остался там единственным.

Обсуждение рисунков закончилось. Янно закрыл свой блокнотик и отозвал Антса в сторонку. Звеньевой ещё не успел и рта раскрыть, как Рейн подошёл к ним и сказал Антсу:

— Ты, Антс, оказывается, двуличный! Моя бабушка иногда называет так одного человека. Прежде я не понимал, что это означает. Спасибо тебе за то, что помог понять.

После этих слов Рейн повернулся и пошёл прочь.

— Как плохо, что в классе у нас есть выскочки! Только и делают, что на других наговаривают! — сказал Антс и вздохнул. — Зря я старался быть для Рейна хорошим другом!

Бедняга Антс и не подозревал, что Рейн слышал, как он вначале возмущался его рисунком, — Рейн в это время искал под партой свою резинку.

Янно тоже ушёл. Потому что Рейн уже сказал всё, что надо.

Я вышел из школьных ворот на улицу. На тротуаре блестела наледь. По тротуару шла пожилая женщина с кошёлкой в руке. Когда женщина поравнялась со мною, она поскользнулась и упала. Кошёлка описала в воздухе ровный полукруг. Два батона вырвались на волю, весело закувыркались и пролетели несколько метров вдоль по улице.

Всё это получилось очень смешно, и я чуть не расхохотался. Но я сделал серьёзное лицо, помог тётеньке подняться на ноги, собрал батоны и засунул их назад в кошёлку. Тётенька назвала меня хорошим мальчиком, а школу нашу поругала, — неужели песку не нашлось, лёд присыпать… Мы уже разошлись каждый в свою сторону, как вдруг появился Стенгазета. Нет, нет, это вовсе не настоящая стенгазета с заметками и карикатурами, которую вывешивают на стене, а её редактор — Куста. Мы прозвали его Стенгазетой, потому что стенная газета — душа Кусти. Как для другого футбол, или марки, или бахвальство. Кусти то и дело просит нас написать какую-нибудь заметку для газеты. Мы отвечаем ему «да-да», а сами преспокойненько ничего не делаем. Ведь знаем: в последнюю минуту Кусти сам всё напишет. И ещё с удовольствием, словно это самое интересное занятие в мире. Одно время нашу стенгазету «Факел» даже называли «Факелом Кусти».

Но больше всего на свете наш редактор любит сенсации и вообще всякие невероятные события. Я только диву давался, откуда Кусти все эти таинственные истории и необыкновенные случаи выкапывает? И ещё я не мог понять, почему он то от одного, то от другого из наших ребят получает нахлобучку.

И вот теперь именно Кусти оказался на месте происшествия. Он мигом подскочил ко мне и воскликнул:

— Интервью! Коротенькое интервью! Первый вопрос: что ты подумал в тот момент, когда кинулся на помощь несчастной женщине?

Кусти уже держал наготове записную книжку и шариковую ручку.

— Подумал, ну и умора! — ответил я насмешливо.

— Так-так… — Кусти замигал, глазами. — А в душе у тебя когда-нибудь прежде появлялось желание помочь людям?

— Появляться не появлялось, а исчезало не раз, это уж точно! — ответил я уже с раздражением.

— Так, — вновь произнёс Кусти. — Значит, вот как… С детских лет ты ощущал потребность помогать товарищам?

— Ощущал, конечно. Я всегда проглатывал конфеты соседских мальчишек, все до единой!

Кусти хотел ещё что-то спросить, но я уже дал тягу.

На следующее утро, когда я пришёл в школу, мне сразу бросилась в глаза толпа ребят перед стенгазетой. Я с любопытством протиснулся вперёд. И что же я увидел?!

Чуть ли не половину стенгазеты занимала одна-единственная заметка. Над нею огромными — в палец толщиной — буквами красовался заголовок:

«ААДУ КАРУ — ПРИМЕР ДЛЯ ВСЕХ!»

Не помню, побледнел я или покраснел. Знаю только, что какая-то странная волна прошла по моему лицу. Ведь Ааду Кару — это я и есть!

Под заголовком помещался большой рисунок. На рисунке был изображён какой-то парень с головой, похожей на грушу. На шее у него был повязан красный галстук — со скатерть величиной, не меньше. Напротив мальчика возвышалась женщина, она была похожа на стог сена. Правая рука пионера пожимала руку стогу сена, а левая салютовала. Между мальчиком и женщиной стояла кошёлка, из кошёлки, как снаряды, торчали батоны — штук десять.

Изо рта стога сена выплывали слова: «Благодарю тебя от имени всех пенсионеров нашего города! Ты — настоящий пионер, ты достоин этого почётного звания!»

Изо рта мальчика с грушевидной головой выходили такие слова: «Я, пионер Ааду Кару, заверяю вас, что я всегда готов!»

Я мгновенно ощутил в себе готовность кое к чему. Если бы Кусти оказался в поле моего зрения, ему бы не поздоровилось. Но его не было видно, и я стал читать заметку.

В заметке было написано, что Ааду Кару с самого раннего детства, даже когда был ещё дошкольником, помогал ребятам со своей улицы, и вся улица ласково называла его «наш Аадунька». И до сих пор Ааду Кару считает день напрасно прожитым, если ему не удалось кому-нибудь помочь, кого-нибудь спасти или отправить на «скорой помощи» в больницу. Дальше описывалось, как Ааду Кару увидел упавшую женщину, как он душераздирающе закричал, самоотверженно — прямо по скользкому льду — кинулся на помощь и протянул женщине свою мужественную руку пионера.

Я незаметно выбрался из толпы ребят и шмыгнул в свой класс. Одноклассники смотрели на меня так, словно я — новенький ученик, а я не знал, куда глаза деть.

После уроков состоялся сбор-молния нашего пионерского отряда. Председатель отряда всё хлопал меня по плечу и всё повторял, что я — честь и гордость пионеров нашего класса и что я — первый из них стал знаменитым на всю школу. На этом сборе меня выбрали командиром тимуровской команды. Выбрали единогласно и молниеносно, потому что все спешили.

— Но… но! — пытался я что-нибудь сказать, но одноклассники — вжиг! вжиг! — проносились мимо меня и исчезали за дверьми. Только у председателя совета отряда нашлась лишняя секунда, чтобы на бегу поздравить меня:

— Да здравствует командир тимуровцев!

— А где они, тимуровцы? — заорал я ему вслед.

Председатель просунул голову из-за двери обратно в класс и крикнул:

— Это обязанность командира — создать, организовать, сплотить! Пока!

На следующий день после уроков был сбор совета пионерской дружины. Председатель совета дружины называл меня честью и гордостью пионеров, говорил о том, что кому много дано, с того много и спросится, и всё в том же духе, а под конец внёс предложение доверить мне достойное меня дело. Рядом с председателем гордо сидел Кусти, вид у него был такой, словно он изобрёл человека.

Меня избрали председателем школьного клуба добрых дел. Единогласно и молниеносно, потому что члены совета дружины спешили домой.

— Но… но… — снова попытался я возразить. У председателя совета дружины тоже нашлось время для того, чтобы сказать мне на бегу:

— Клуб надо организовать, это забота председателя. Приступай! Чтобы раз-два-три — и готово!

На третий день мне единогласно и молниеносно поручили создать кружок санитаров.

На четвёртый день меня единогласно и молниеносно направили в школу актива при Доме пионеров.

На пятый — послали в библиотеку реставрировать книги.

На шестой — меня, как активиста, выдвинули в члены городского штаба пионеров.

Седьмой день был выходным. На восьмой и девятый я прогулял уроки — от страха, как бы меня не выбрали куда-нибудь ещё. На десятый день я прокрался в школу. Огромная заметка обо мне из «Кустиной газеты» исчезла, на меня до конца занятий никто и внимания не обратил.

Зато на одиннадцатый день разразилась гроза. На первой переменке у меня спросили, где клуб добрых дел? На второй — поинтересовались, как дела с кружком санитаров. На третьей потребовали отчёта, почему до сих пор не работают тимуровцы. На четвёртой выругали за то, что я пропускаю занятия в школе актива. На пятой переменке ничего больше не спрашивали. Но после уроков совет дружины влепил мне выговор за то, что я по вечерам успеваю только реставрировать книги в библиотеке, а на всё остальное у меня не остаётся времени.

Решение приняли единогласно и молниеносно, члены совета дружины спешили по домам.

Я грустно вышел из школьных ворот на улицу. На тротуаре блестел так и не посыпанный песком лёд. По тротуару шла старушка. Когда старушка поравнялась со мною, она поскользнулась и упала. Из кошёлки выскочили батоны и помчались по льду вдоль улицы, словно вырвавшиеся на свободу лыжи. Я помог старушке подняться и положил её батоны назад в кошёлку.

В это время мимо нас молча прошёл Кусти. Кажется, он даже не заметил, что произошло. Ну конечно, — ведь из меня уже сделали сенсацию и активиста.

У меня вдруг зачесались кулаки, и я кинулся следом за Кусти. Надо же было поблагодарить его за выговор, который я получил.

«Этого не может быть!» — воскликнете вы. И я тоже так думала. Но в один прекрасный день я рассказала эту историю знакомому школьнику, такому же, как вы, он почесал затылок — между прочим, волосы этого школьника давненько не видели ножниц парикмахера! — и пробормотал: «Кто его знает…» Тут-то я и решила записать эту историю — она перед вами.

Жил однажды маленький кругленький мальчик с круглым лицом, круглыми, словно у совы, глазами и круглым ртом. В общем, вы уже всё поняли: он весь был круглый. Потому-то его и прозвали Шар. Мальчик не обижался, он был добрый и понимал шутки. И когда его одноклассники приглашали друг друга погонять шар, мальчику и в голову не приходило пугаться, он знал, что на языке школьников это означает игру в футбол. Мальчик только улыбался и преспокойно отправлял в свой круглый рот очередную круглую булочку, которую его маленькая круглая мама давала ему с собою в школу.

Отметки у Шара тоже были круглые. О нет — не ноли, а сплошь пятёрки! Ноли чаще всего выглядят тощими, они похожи на кильки после метания икры, зато как приятны глазу упитанные пузатенькие пятёрки! Ну да вы это и сами знаете.

Так и жил бы Шар безмятежно в своём спокойном округлом мире, если бы не уроки физкультуры.

Учитель по физкультуре был длинным и худым, и фамилия у него была как по заказу — Варрас[2]. Он поспевал всюду. Только что суетился на спортивной площадке, а через мгновение он уже делает кому-нибудь замечание за озорство в коридоре.

У Варраса была заветная мечта — завоевать спортивную славу. «В наши дни без спорта и муха со стены не упадёт», — любил он повторять. И учитель физкультуры не жалел своих сил, он хлопотал и организовывал, составлял спортивные команды и снова их распускал, если они обманывали его ожидания и не показывали высокого спортивного класса немедленно.

На уроках физкультуры всегда было настоящее столпотворение. Когда начинали маршировать, никто не мог угодить Варрасу. Но труднее всех приходилось Шару. У толстячков обыкновенно не бывает длинных ног, и там, где другие мальчики делали один шаг, Шар вынужден был делать два, а то и три. В конце того ряда, где он семенил, вечно получалась неразбериха. Шар очень старался, но от этого ноги его не становились длиннее, не помогала и утренняя зарядка.

— Ха! — восклицал учитель физкультуры. — Цыплёнок только что из инкубатора! Ну что ты топчешься на месте? Погоди, я из тебя сделаю спортсмена!

И в то время, когда другие ученики выполняли головокружительные упражнения на бревне и брусьях или поднимали штангу, учитель физкультуры тащил беднягу Шара к шведской стенке, подсаживал повыше, приказывал держаться за перекладину и «делал из него спортсмена».

— Ха! — восклицал Варрас. — Ты жидкий, словно кисель! Но у меня и не такие становились молодцами!

Обыкновенно дело кончалось тем, что пальцы Шара разжимались, и он, словно созревшее яблоко, шлёпался на пол. Один раз он даже упал прямёхонько на голову учителя физкультуры. У Варраса от этого получилось растяжение с левой стороны шеи, и он несколько дней держал голову набок.

В одно прекрасное сентябрьское утро Шар опять висел на шведской стенке, а учитель физкультуры тянул его за ноги, и тут случилось невероятное. Пальцы Шара впервые не разжались! Но зато ноги в руках Варраса начали вытягиваться. Они становились длиннее на глазах!

Сначала учитель физкультуры ничего не заметил. Но когда ноги Шара уже достигли уровня нижней перекладины шведской стенки и всё продолжали вытягиваться, Варрас отскочил в сторону и удивлённо на них уставился.

— Ха! — вскричал он и пригрозил Шару: — Сейчас же прекрати это или я поставлю тебе единицу.

Но было похоже, что ноги Шара единицы не испугались, миллиметр за миллиметром они тянулись к полу, а руки всё ещё сжимали перекладину.

Одноклассники Шара тоже поняли, что происходит что-то необыкновенное. Они прекратили занятия на бревне и брусьях и кинулись к шведской стенке, где Шар проделывал «упражнение по вытягиванию».

Как это ни странно, он вёл себя спокойнее всех. Когда его ноги дотянулись до пола, он разжал руки, повернулся на сто восемьдесят градусов и посмотрел на всех добрыми улыбающимися глазами с высоты своего исполинского роста.

— Ну, теперь вы довольны? — спросил Шар у онемевшего от испуга Варраса и слегка погладил его по голове. После этого Шар сделал на своих длиннющих ногах два-три шага и оказался в центре зала. Там он встал по стойке «смирно» и ждал, что будет дальше.

— Ха! — воскликнул учитель физкультуры, к которому вернулся дар речи. — На помощь! Все видели — я ничего не делал! Он вытянулся сам! — Потом, словно бы очнувшись, Варрас пробормотал: — Но ведь этого никак не может быть…

И учитель физкультуры ущипнул себя за нос, чтобы убедиться, не спит ли он.

К счастью, одноклассники Шара не растерялись.

Один из них сразу же кинулся в кабинет директора школы, второй бросился искать школьного врача, третий побежал за классным руководителем. Кто-то из мальчиков попытался даже позвонить в милицию, отчего в школьной канцелярии начался жуткий переполох.

Девочки занимались физкультурой на дворе, они прекратили занятия и теперь заглядывали в двери зала и щебетали, словно воробьи. По секрету скажу: все были рады-радёхоньки поднявшейся суматохе и ждали, чем всё это кончится.

Скоро в физкультурном зале собрались директор, классный руководитель, школьная машинистка и две уборщицы. Врач прибежал немного позже, он не сразу понял, в чём дело, и стал оказывать первую помощь Варрасу, который никак не мог прийти в себя. Учитель физкультуры только повторял: — Я ничего не делал… Я ничего не делал…

— Как же вы можете преподавать, если вы ничего не делаете? — удивился директор школы. Он взглянул на Шара, фигура которого внушала уважение, и вежливо спросил: — Вы кто, практикант?

— Нет, я ученик пятого класса Прийду Пийрсалу, — отрапортовал Шар своим детским голоском и широко шагнул вперёд.

— Это он и есть, тот самый, который вытянулся, — с готовностью объяснили директору мальчики.

Школьные уборщицы всплеснули руками. Классный руководитель участливо оглядел Шара. Но директор вроде бы и не удивился, он сразу же начал действовать. Поверьте мне, школьным директорам приходится видеть столько диковинного, что они теряют способность чему-нибудь всерьёз удивляться.

Огорошенному учителю физкультуры дали успокоительное лекарство и отправили его домой. Шара отвели в раздевалку, во что-нибудь одеть. Ведь одежда Шара заодно с ним не вытянулась, поэтому ему пришлось напялить на себя халат деда Мороза и сидеть в нём до тех пор, пока в школу не прибежала маленькая круглая мама Шара, из глаз которой текли маленькие круглые слезинки. Она принесла сыну отцовский костюм, но даже он оказался Шару немного маловат.

Я не стану долго рассказывать о событиях ближайших дней. Разные медицинские комиссии одна за другой обследовали Шара. Его измеряли, взвешивали и выстукивали, ему задавали мудрёные вопросы о его прошлом и будущем. Шуму было хоть отбавляй. Но в конце концов врачи решили, что Прийду Паулович Пийрсалу (возраст 12 лет, рост 2 м 8 см, оспа привита, нужные уколы сделаны) по уровню развития соответствует своему возрасту и может продолжать учёбу в 5-м классе Кистуской средней школы.

Шар снова стал посещать занятия, всеобщее возбуждение улеглось и только иногда кто-нибудь из младших школьников говорил своему приятелю: — Смотри, это тот самый… — и показывал пальцем на Шара.

Из-за своего роста Шар — теперь его называли Длинным Прийду — был пересажен с первой парты на последнюю. Он сидел там, подперев огромными ладонями маленькую круглую голову и вытянув длинные ноги в проход между партами. Прийду всегда что-нибудь жевал, за зиму он ещё подрос, и аппетит его не имел границ.

Всем известно, когда человек жуёт, он становится невнимательным, к тому же самому приводит и сидение на последней парте. И пузатенькие пятёрки Прийду стали понемногу худеть. Вначале они превратились в деловитые четвёрки, потом — в тощие тройки и грустные двойки. Подошла весна, и классный руководитель, глядя на отметки ученика Прийду Пийрсалу, задумчиво качал головой.

Все думали, что у Прийду будут успехи по физкультуре, но не тут-то было! Когда Прийду шёл во главе строя, он так широко шагал, что другие ребята едва за ним поспевали, им приходилось чуть ли не бежать. При прыжках в высоту ноги Прийду цеплялись за планку, а когда надо было прыгнуть в длину, он просто-напросто делал большой шаг, во время бега Прийду то и дело падал.

— Ха! — восклицал учитель физкультуры Варрас. — Что это за падающая башня! Погоди, небось я из тебя сделаю спортсмена!

Но учитель больше не заставлял Прийду залезать на шведскую стенку.

Однажды старшеклассники играли на школьном дворе в баскетбол, и Прийду случилось проходить мимо. Именно в этот момент мяч откатился за боковую черту и застыл возле длинных ног Прийду. Прийду рассеянно взял мяч в руку и, почти не целясь, забросил его в корзинку с такой точностью, что даже сетка не шелохнулась.

Старшеклассники рты пораскрывали от удивления.

— Эй, парень, как это ты умудрился?! — изумились они.

— Да так, обыкновенно, — застенчиво ответил Прийду.

— Послушай, это вышло случайно! Или ты хочешь сказать, будто всегда бросаешь так метко?

— Не знаю, я не пробовал, — возразил Прийду.

— Ну так иди, попробуй! — Мальчики окружили Прийду и стали уговаривать его ещё покидать мяч.

И Прийду попробовал. Ой, какие это были броски! Из десяти — в цель попадало десять! Издалека и вблизи, с подрезом и без подреза — результат был всё тот же: мяч залетал прямёхонько в корзинку.

Старшеклассники горячо аплодировали Прийду, а сам он не мог прийти в себя от удивления. Он понял, какой в нём скрывается талант!

Слух о необыкновенных баскетбольных способностях Прийду дошёл и до ушей Варраса. Учитель физкультуры пригласил Прийду в зал и попросил его продемонстрировать точность броска. Прийду продемонстрировал, и Варрас пришёл в неописуемый восторг. Наконец-то и в Кистуской школе появился выдающийся спортсмен!

И ещё какой! Его броскам мог бы позавидовать даже сам Ильмар Куллам. Нет, это необходимо использовать!

В голове Варраса созрел план.

Учитель физкультуры отвёл Прийду в сторонку и сказал ему:

— Парень, ты — гений! Гений баскетбола! А гениев надо беречь. Поэтому ты тренируйся втихаря, с оглядкой, чтобы другие школы не пронюхали. Скоро начнутся баскетбольные соревнования юниоров на первенство среди школ. Будешь играть в нашей баскетбольной команде. В классе «А».

Прийду от удивления глаза вытаращил.

— Но ведь мне ещё только двенадцать лет!

— Это ничего не значит, — перебил его Варрас. — Хотел бы я посмотреть на человека, который примет тебя за двенадцатилетнего. Этакого верзилу!

— Фамилия выдаст… И школьный билет…

— Будешь соревноваться под именем какого-нибудь ученика выпускного класса. Понял?

— Не знаю…

— Каждый из нас должен быть готов на всё, чтобы прославить свою родную школу! Пораскинь мозгами! Школе — первое место, тебе — всеобщий почёт! Будешь сверкать как звезда на баскетбольном небосклоне. По правде говоря, ты должен благодарить меня за то, что я тебя подрастянул. Кем бы ты без меня был? Пустым шаром — и ничего больше!

Учитель физкультуры неустанно обрабатывал и уговаривал Прийду, наконец сопротивление мальчика ослабло, и он согласился. Поди знай, может быть, тут помогла и тайная мечта Прийду: хотя бы разок в жизни отличиться в спорте.

Баскетбольная команда школы с готовностью согласилась принять Прийду в свои ряды. Почему ребята решились пойти на обман, мне сейчас трудно сказать. Но, может быть, вы поймёте это сами? Я слышала, что похожие случаи бывали даже и не в таких невероятных историях, как эта.

Тренировки начались. Игру вели в расчёте на Прийду. Длинный, словно телевизионная башня, он маячил на поле и все поданные ему мячи безошибочно переправлял в корзинку.

Неудивительно, что команда Кистуской школы заняла первое место по району и теперь собиралась ехать на республиканские соревнования юниоров.

Долгожданный день настал: поезд повёз баскетболистов Кистуской школы в столицу республики. И в команде далеко не последнее место занимал ученик одиннадцатого класса Мярт Муке — а вернее, уже известный нам Прийду Пийрсалу. Настоящий Мярт в это время преспокойно сидел в кинотеатре и смотрел очередные приключения Фантомаса.

Всё шло как по маслу. Регистрация закончилась благополучно, волнения и страхи остались позади — и баскетбольная команда Кистуской школы принялась защищать честь своего района с таким блеском, какой доступен лишь тем, кто сознаёт свою силу.

Противников побеждали с лёгкостью, почти играючи. 80:22, 112:16, 99:27 — эти цифры говорят сами за себя и понятны каждому любителю баскетбола. Всеобщее внимание привлекал странный долговязый юноша с маленькой головой, которого товарищи по команде называли то Мяртом, то Прийду, — он забрасывал в корзинку один мяч за другим. Юноше предсказывали блестящее спортивное будущее, о нём писали в газетах, а кое-кто из тренеров по баскетболу всерьёз подумывал, как бы переманить его в свою команду.

Перед последним матчем настроение у ребят было радужное. Ещё одна победа — и увенчанная лаврами баскетбольная команда Кистуской школы во главе со своим тренером, неутомимым Варрасом, возвратится домой. Приветствия, цветы, духовой оркестр…

На этот раз предстояла встреча с сильной и дружной командой, победительницей прошлого года. Разумеется, её игроки очень волновались. Ещё бы — основные силы уйдут на защиту от бросков долговязого «стрелка без промаха»! Лучшие игроки будут заняты, где уж тут думать о хорошем счёте.

Так оно и вышло. Прийду открыл счёт броском с середины поля — 2:0, 4:0, 6:0…

Только на счёте 14:0 противники забросили первый мяч. Но Прийду сразу же послал ответный — чуть ли не из самого дальнего угла площадки. Команда Кистуской школы уверенно шла к победе. Прийду был великолепен, Варрас сиял и — как это ни странно! — выглядел самым спокойным тренером соревнований.

И вдруг случилось непредвиденное. Когда счёт был уже 48:10, Прийду запутался в своих длинных ногах и чуть было не упал. Варрас, который стоял неподалёку, кинулся его удержать — и головы их с громким стуком столкнулись. Удар был таким сильным, что у Варраса искры из глаз посыпались. Учителю физкультуры даже пришлось ненадолго сесть, чтобы опомниться. Когда Варрас пришёл в себя и снова смог следить за игрой, ему показалось, что на поле не всё ладно. Противник забросил в их корзину четыре мяча подряд. Странно! Что же Прийду зевает! И вообще где он?

Прийду был на поле, но он выглядел как-то непривычно. Мальчик словно бы сделался меньше ростом. Возможно ли? Варрас решил, что ему это померещилось, и опять стал внимательно следить за игрой.

Но глаза учителя физкультуры не обманули его. Прийду и вправду стал короче. Наверное, оттого, что он стукнулся лбом о голову Варраса. И теперь после каждого мяча, который забрасывал Прийду, он становился ещё чуточку меньше ростом. Похоже, Прийду и сам это чувствовал и оттого вовсе потерял голову. Он бестолково метался по полю, ронял мяч, мазал. Команда тоже растерялась и выпустила из рук инициативу. Противник, конечно, воспользовался этим и закидывал в корзинку один мяч за другим. Скоро среди ребят Кистуской школы началась паника. Призывы учителя физкультуры Варраса собраться с духом не помогали, — Прийду всё уменьшался в размерах, и команда разваливалась.

— Прийду, я вкачу тебе единицу! — кричал Варрас и потрясал шевелюрой. Но Прийду уже снова стал кругленьким, точно таким, каким был когда-то. Он в отчаянии кидался то туда, то сюда, изо всех сил семенил на своих коротеньких ножках. В конце концов мальчик опустился на землю и горько заплакал.

Игру прервали, и обливающегося слезами Шара отвели в раздевалку, ему дали выпить сладкой воды.

Вскоре там же оказался и Варрас. Учитель физкультуры рвал на себе волосы и причитал:

— Я укоротил его ударом! Я укоротил его ударом!..

На поле вышел запасной игрок, и соревнование продолжалось. Но команда Кистуской школы превратилась в жалкий ноль. Команды просто-напросто больше не существовало. Игра закончилась со счётом 58:115. Первое место, лавры, цветы и духовой оркестр — всё было потеряно. А после объяснений, которые потребовали от Шара, команда потеряла и доброе имя, — но это не имеет к нашей истории прямого отношения.

В 6-м классе Кистуской школы учится маленький круглый мальчик с круглым лицом и круглыми, как у совы, глазами. Ученики называют его Шаром. Он приветливо улыбается и вечно жуёт круглую булочку, которую дала ему с собою его маленькая круглая мама. По всем предметам у него круглые пятёрки, и по физкультуре тоже. Потому что новый преподаватель физкультуры обнаружил, что Шар на своих коротеньких ножках способен пробегать длинные дистанции, никогда не пропускает занятий спортом, а в туристском походе лучше, чем он, товарища не сыскать.

Варрас, если верить слухам, приводит в порядок своё здоровье и собирается сменить профессию.

Как хорошо, что история эта и впрямь невероятная! Подумать только, что было бы, если бы ради спорта стали растягивать в длину некоторых мальчиков!

Если рассказывать всё, как оно было, по порядку, я должен начать с прошлой осени. В первый же день учебы, когда наш любимый шестой класс был уже весь в сборе, ко мне подошел Юхан Кийлике и сказал:

— Послушай, Агу, давай дружить, сядем в этом году за одну парту.

В пятом классе я дружил с Сулевом Калкуном. Но летом Сулев взял у меня на время велосипедный насос со шлангом, а вернул без шланга. Мы с ним поссорились, и наша дружба кончилась. Я ничего не имел против нового друга и ответил:

— Ну что же, Юхан, давай. Я согласен.

Теперь я должен рассказать о дне своего рождения, который был седьмого октября. Отец подарил мне десять рублей и разрешил купить на них, что я захочу. Я собирался купить себе волейбольный мяч и сетку, но мой новый друг Юхан Кийлике пошел со мною в магазин и уговорил меня приобрести снасти для ловли рыбы. И я купил за три рубля спиннинг, потом еще катушку для спиннинга вместе с леской — это тоже стоило три рубля. И еще две дорожки, за них я заплатил пятьдесят копеек. Кийлике тоже купил себе спиннинговую катушку, он занял у меня для этого два рубля пятьдесят копеек Юхан Кийлике обещал вернуть долг, когда день рождения будет у него самого. Как только мы вышли из магазина, Кийлике предложил не откладывать дела в долгий ящик, а попытать счастья на рыбалке немедленно. Мы сказали себе «ни пуха ни пера!» и отправились к реке Арту.

На берегу Кийлике смастерил себе спиннинг из орешины и нескольких кусочков проволоки. Потом сказал:

— Чего это мы просто так дурака валяем. Давай соревноваться, кто больше рыбы поймает.

Он решил пройти немного вверх по течению реки. А мне пришлось остаться на Сомбуской излучине, потому что после первого же заброса блесны леска у меня запуталась, и я никак не мог намотать ее обратно на катушку.

Через некоторое время я услышал громкий возглас Кийлике. Мой друг сообщил, что у него на крючке добыча. Юхан вытянул из воды большую рыбину. Это была щука.

Я сразу пошел на то место, где стоял Кийлике, чтобы покидать там блесну, а Кийлике вернулся на Сомбускую излучину, где прежде ловил я. Через некоторое время он снова крикнул:

— Что-то есть!

И он вытянул еще одну щуку, точь-в-точь такую же, как первая.

Минут через десять блесну Кийлике схватила третья рыбина. Но когда он тянул ее к берегу, она застряла в камышах и сорвалась с крючка.

Настроение у Кийлике сразу испортилось, и он заторопился домой. Мы стали собираться, но не успели еще смотать удочки, как Юхана Кийлике окликнул старик, который удил неподалеку:

— Эй, мальчик! Давай, неси рыбу назад! Долго ты ее показывать будешь? — И старик быстро зашагал в нашу сторону.

Я понял, что Кийлике вытаскивал из воды все время одну и ту же щуку. Он попросил ее у старика на время, будто бы для того, чтобы показать мне. А теперь эта щука — на дне реки. Я боялся, что старик раскричится. Но старик кричать на нас не стал. Оказывается, он получил от Кийлике в залог рубль. Рубль этот, разумеется, был мой. Последний рубль из тех десяти, которые отец подарил мне на день рождения. Всю дорогу домой во мне так и кипела злость на Кийлике. Я сказал:

— Теперь мне ясно, как приятель с приятеля шкуру сдирает.

— Из-за этого еще не стоит злиться, — ответил Кийлике.

Я возмутился:

— Как это не стоит, если все, что ты говоришь, сплошной обман?

Кийлике возразил:

— Никакой это не обман. Это — розыгрыш. Настоящие друзья всегда друг друга разыгрывают.

Но потом Кийлике сказал, что так и быть, пусть будет, как я хочу, он не станет больше подшучивать надо мною. Пускай у нас будет дружба без розыгрыша. И я перестал на него сердиться.

Но своего слова Кийлике не сдержал. Это выяснилось, как только мы поселились на зиму в интернате. Всем известно, что жилые комнаты учеников в то время находились еще в старом здании, отдельно от нового школьного корпуса, который выстроили на другом конце поселка. Так вот, Кийлике среди ночи поднялся с постели, зацепил крючком блесны угол моего одеяла, снова лег и начал крутить катушку спиннинга. Я натяну на себя одеяло, только успею задремать, а оно снова сползает на пол. И так раз десять подряд.

Это был уже второй розыгрыш, который устроил мне Кийлике. И я не мог этого так оставить. Надо было что-нибудь выдумать и расквитаться с другом. Вначале я хотел потихоньку среди ночи зашить рукава куртки и штанины брюк Юхана Кийлике. Но нитка оказалась очень толстая и не пролезала в иголку — это может подтвердить Виктор Каур. Тогда я разработал другой план: сунуть в ботинок Кийлике дохлого мышонка. Но этот план тоже оказался неудачным. Мышонка взять было негде.

Как всем известно, по внутреннему распорядку нашего интерната ученики ложатся спать в половине одиннадцатого вечера, а в одиннадцать в интернате уже должен царить ночной покой. Однажды, когда Юхан Кийлике захрапел, — а это значило, что он как следует заснул, — мы, все остальные ребята из нашей комнаты, поднялись с кроватей, заправили постели и оделись. Мы поставили наши комнатные часы и те часы, которые висят в интернатском коридоре, на три четверти восьмого. После этого все взяли под мышки свои ранцы с книгами, а я растолкал Кийлике и закричал:

— Ай-ай-ай! Ты что, оглох, что ли? Воспитатель Лепинг уже давно приходил нас будить.

И мы все выбежали за дверь, как бывает по утрам, когда надо спешить в школу, чтобы не опоздать. В коридоре мы спрятались в одно маленькое помещение — называть его я не буду — и стали смотреть в щелку дверей. Через две-три минуты из нашей комнаты с быстротой пушечного ядра вылетел Кийлике — шарф волочится по полу, ботинки не зашнурованы — и кинулся на улицу.

Мы быстренько перевели стрелки часов на правильное время, разделись, погасили свет и юркнули в свои постели.

Я сказал:

— Интересно, досвистит Кийлике до самой школы или по дороге раскумекает, в чем дело, и пробежит только половину поселка.

Топп сказал:

— Ясное дело, досвистит. Сейчас ночь от раннего утра не отличишь, одинаково темно.

Я возразил:

— Но возле кинотеатра есть часы. Он может на них посмотреть.

Каур со мной не согласился.

— Часы возле кино не в счет. Всем известно, что они врут напропалую. — И он был прав, Кийлике вернулся назад не скоро. Он сопел, словно бычок, и в сердцах швырнул свой портфель на пол, но мы ничего не слышали, мы спали глубоким сном.

Может показаться, будто я отклонился от основной темы сочинения, но это не так. Я должен был рассказать обо всем этом, чтобы всем было понятно, почему пятнадцатого мая я стал топить в интернате печь. К этому времени наша дружба с Кийлике оставалась точно такой же, как я уже описал. Другими словами, он старался, где только можно, устроить мне дружеский розыгрыш, и я каждый раз старался не остаться перед ним в долгу. А в мае началась эта жаркая погода, — эта духота, и как-то вечером Юхан Кийлике разохался:

— Ну и дела, даже ночью стоит такая жарища, что спать невозможно!

Вот тут-то я и подумал: а не удружить ли Юхану Кийлике, не протопить ли ему на радость еще и печку? Как только Кийлике заснул, я закрыл окно и развел в печи огонь. Топка у нас со стороны коридора, все ребята из нашей комнаты помогали мне раздувать пламя. Через час на печку уже нельзя было плюнуть, до того она раскалилась. В комнате стало жарко как в бане. Каур сбегал взглянуть на Кийлике и сказал, что из Кийлике уже начинает вытапливаться жир. И это было похоже на правду, если учесть, какой Кийлике толстый.

Вдруг мне вспомнилось, что в кладовке возле комнаты труда лежит каменный уголь. Я притащил целое ведро угля в коридор и накидал совком полную печку.

Через некоторое время я хотел еще добавить топлива. Вот тут-то и выяснилось, что сильный жар расплавил внутреннюю дверцу печки и, значит, испортил школьное имущество, а школьное имущество — наше общее достояние.

На другой день эту историю знала уже вся школа, и все покатывались со смеху. Но не зря народная пословица предупреждает: где веселье через край, там беды ожидай. Так оно и получилось, правда, не со всеми, а со мною одним. Как только начался урок природоведения, учитель Пюкк вызвал меня к доске и с добродушным видом сказал, что сейчас мы станем повторять пройденное.

И он спросил:

— Из чего делаются дверцы печек?

— Из чугуна, — ответил я.

Учитель Пюкк сразу стал серьезнее и задал новый вопрос:

— А при какой температуре чугун начинает плавиться?

Я не мог вспомнить, но зато это вспомнил Юхан Кийлике и начертил пальцем в воздухе цифру «1100».

— При тысяче ста градусах, — ответил я.

— Ага! — воскликнул учитель Пюкк. — Так ты, стало быть, это знаешь! Ответь-ка мне еще на один вопрос: какова наивысшая температура пламени при горении каменного угля?

Этот вопрос был еще труднее, и я надолго задумался. Но Юхан Кийлике нарисовал в воздухе цифру «2000», а Виктор Каур шепнул мне, что это зависит от притока кислорода. Так я и ответил учителю.

Тут-то учитель Пюкк и поставил мне двойку. И добавил, что было бы не грешно даже единицу поставить, потому что в данном случае он оценивает мое умение применять теоретические познания на практике. Вот если бы я не знал температуры плавления чугуна и температуры пламени при горении каменного угля, тогда другое дело, тогда он мог бы просто-напросто сделать мне замечание за забывчивость. Но теперь ему ясно, что замечания недостаточно. Он готовит нас к жизни в сложном мире, а в этой жизни самое главное — практическое использование знаний.

Выходит, мне поставили двойку неизвестно за что. Ведь никакой температуры я не знал. Я ответил по подсказке Юхана Кийлике. Но Кийлике вышел из воды сухим, а мне теперь придется принести в интернат новую печную дверцу.

Учитель сказал мне напоследок, что сама себя раба бьет, коль нечисто жнет. И я закончу сочинение этими словами, потому что это — сущая правда. Никто не заставлял меня заводить дружбу с Юханом Кийлике. Сам завел и теперь сам расплачиваюсь.

А деньги он мне так до сих пор и не вернул.

Чтобы рассказать все честно, как оно было на самом деле, я должен начать с того дня, когда мы узнали, что наш новичок Март Обукакк умеет жужжать, точь-в-точь как овод. Мы стали ломать голову, как бы использовать на практике его удивительную способность.

— Засадим Обукакка на урок истории в шкаф для наглядных пособий, пускай там жужжит, — предложил ученик Топп.

Но шкаф был битком набит пособиями, и это предложение не подошло.

Виктор Каур сказал: — Посадим его на пожарную лестницу, пускай жужжит снаружи, под окном.

Но Март Обукакк не захотел влезать на лестницу.

Больше было негде спрятаться, и Юхан Кийлике объявил, что ничего не попишешь, придется оводу жужжать в открытую. Но пусть Обукакк не беспокоится, вопросы безопасности он, Кийлике, берет на себя.

В этот день директор находился в школе, поэтому Кийлике разумно предложил перенести жужжание на другой день. Назавтра директор уехал в столицу нашей республики, а классный руководитель, учитель Пюкк, повел младшие классы на учебную экскурсию, и Кийлике сказал, что настал момент — теперь или никогда!

Мы открыли окна настежь. Начинался урок истории. Когда учительница Пугал вошла в класс и стала прикидывать, кого бы вызвать к доске, Март Обукакк приступил к жужжанию. Мы помогали ему по методу «массового психоза» — этому нас научил Кийлике. Сначала весь класс смотрел на вентиляционную решетку над доской. Потом — на тряпку для вытирания доски. Потом — на третью электролампочку в первом ряду от стены. В общем, все по точному плану.

Кийлике заранее заставил нас записать карандашом на крышках парт, куда и в каком порядке смотреть, и «массовый психоз» проходил без сучка и задоринки. Учительница Пугал никак не могла понять, отчего это она не видит овода, за которым так старательно следит весь класс. Но когда надо было смотреть на черное пятно на задней стене класса, Виктор Каур проявил безответственность, он понадеялся на свою память, все перепутал и уставился на грязное пятно на передней стенке. А следом за Кауром то же самое сделал ученик Топп. Это сбило с толку и остальных, и скоро уже никто не знал, куда именно надо смотреть.

Вот тут-то учительница Пугал и сообразила в чем дело. Она ужасно рассердилась, сказала, что виновники ей заранее известны, и выставила за двери меня, Кийлике и Каура. Это была вопиющая несправедливость, ведь жужжал, как я уже объяснил, новичок Март Обукакк.

Вначале мы стояли в коридоре, но Каур сказал, что стоять можно распрекрасным образом и во дворе, свежий воздух полезен для легких.

Во дворе было хорошо, спокойно. Только белая курица истопника кудахтала на кабине школьного автомобиля. И нас заинтересовало, с чего бы ей там кудахтать? Не снесла ли она яйцо на сиденье водителя? Мы решили это выяснить.

На водительском сиденье не было яйца. Там лежал только ключ от зажигания. И мы очень забеспокоились, как бы из-за этого не вышло какой неприятности для школы. Я сказал:

— Правила дорожного движения запрещают оставлять ключ от зажигания где попало.

Каур меня поддержал:

— Шоферу за это влетит.

— Окажись тут какой-нибудь жулик, наш автомобиль мчался бы уже по дороге к Пскову, — добавил Кийлике.

Ради сохранения безопасности мы решили взять ключ и отнести его в школьную канцелярию. Но когда я хотел сделать это, Юхан Кийлике сказал, что вначале надо бы посмотреть, заведется или нет машина, просто ради интереса.

И он быстренько юркнул в кабину, чтобы включить стартер.

Вот тут-то и выяснилось, что машина не заводится. Мы, конечно, захотели узнать, что с нею стряслось, и подняли капот.

Кийлике сказал:

— Я слышал, неполадки чаще всего случаются в распределителе. — И Юхан Кийлике снял с распределителя крышку.

Каур возразил:

— А мне доводилось слышать, что в машинах чаще всего барахлит карбюратор. — И начал отвинчивать какие-то гайки.

Я не сказал ни слова, мне было не до того, я занялся проверкой всяких трубочек и шлангов, чтобы выяснить, как дела с бензином.

Но автомобиль все равно не заводился, и мы поняли, что старались напрасно. Значит, загвоздка в чем-то другом, но поди догадайся, в чем именно! Мы уже хотели отойти от машины. Но в этот момент Каур сказал:

— Еще есть одно средство! Придется применить принудительный завод!

И Каур рассказал нам о зоотехнике из своего колхоза. Когда мотоцикл у него не заводится, зоотехник бежит по дороге и толкает мотоцикл перед собой до тех пор, пока мотор не затарахтит. А бежит зоотехник всегда по дороге в сторону колхозной фермы.

Если мотоцикл все-таки не заведется, то хоть до работы меньше идти останется.

Я не очень-то поверил рассказу Каура и возразил:

— С мотоциклом, может, и так. А с автомобилем не побежишь, — силы не хватит. Хорошо, если мы вообще сможем стронуть его с места.

Кийлике почесал себе затылок и сказал, что с машиной бежать и незачем. Если дотолкать машину до котельной, то дальше она и сама покатится, — от котельной садовая дорожка идет под уклон. И тогда сразу будет ясно, врет или не врет Каур.

Семь раз отмерь, один раз отрежь — учит нас народная пословица, и это чистая правда.

Теперь-то я прекрасно понимаю: сначала надо все хорошенько взвесить и только потом приступать к делу.

Но в тот момент я об этом нисколько не думал. А Кийлике с Кауром и того меньше, потому что они-то как раз и толкали машину к котельной, а я всего-навсего сидел на водительском месте и крутил рулевое колесо.

Когда же автомобиль покатился под горку, я конечно сразу подумал, а что будет, если он разовьет очень большую скорость? И само собой разумеется, решил, что мне надо будет быстро нажать на тормоз.

Так оно и произошло, и я хотел затормозить, но педаль тормоза под моей ногой без всякого сопротивления утопилась, — это может подтвердить Кийлике, он стоял на подножке.

Я схватился за ручной тормоз, но у него сразу отвалилась ручка, — Каур отвинтил от нее гайку, чтобы поставить на карбюратор, там одной гайки не хватало.

Наш классный руководитель учитель Пюкк рассказывал нам, что человеческий мозг в критические минуты жизни работает с удесятеренной быстротой. И это чистая правда. Как только автомобиль помчался между опытными грядками, в голову мне ударила мысль, что его, пожалуй, можно бы остановить, если съехать с садовой дорожки так, чтобы передние колеса оказались по одну, а задние по другую сторону огуречной грядки. Но Кийлике разгадал мой план и заорал страшным голосом:

— Влево нельзя! Влево нельзя! Мы вчера там рыхлили! — И потянул руль вправо, чтобы заставить меня использовать для торможения грядку с редисом, — работа по борьбе с сорняками там еще не проводилась.

Но пока мы боролись, обе грядки промелькнули мимо, впереди оставались только две возможности: или посадки крыжовника, или пруд, где брали воду для полива. И я выбрал крыжовник. Потому что я не знал глубины пруда, а человек в нашем обществе — самая большая ценность и звучит гордо.

Ну вот, я теперь честно рассказал, как оно было на самом деле. И никакой нашей вины тут нет, мы просто хотели проверить, заведется или не заведется машина.

В правилах дорожного движения сказано, что ключ от зажигания нельзя забывать в автомобиле, и это чистая правда. Где халатность, там и несчастье!

А ту штуку, которая крутится под коробкой распределителя, мы отыскали. Кийлике позабыл ее у себя в кармане.

Чтобы объяснить, как все произошло на самом деле, я должен начать с того урока литературы, когда учительница рассказывала нам о Пушкине и о том, как Онегин застрелил Ленского. Он сделал это на дуэли с расстояния двадцати пяти шагов.

После урока литературы у нас был урок труда, мы убирали на школьном огороде корнеплоды. Юхан Кийлике подошел ко мне и заблеял:

— Ме-е, ме-е, ме-е!

Этим он меня оскорбил. И я под влиянием рассказа учительницы по литературе схватил рукавицу Виктора Каура, потому что своей у меня не было, и бросил ее в Кийлике.

Ученик Топп вызвался быть моим секундантом и отмерил двадцать пять шагов. А Виктор Каур стал секундантом Юхана Кийлике и принес нам обоим по помидору.

На поединке или дуэли у противников должно быть одинаковое оружие, это известно каждому, но Каур дал мне зеленый помидор, а Юхану Кийлике — гнилой. Поэтому я не смог стоять во весь рост до конца дуэли и в нужный момент бросился плашмя на землю. Гнилой помидор Кийлике пролетел надо мною и шмякнулся прямехонько об живот нашего классного руководителя, учителя Пюкка, — в эту секунду он подошел к нам посмотреть, как идет работа.

Классный руководитель очень рассердился, потому что на пальто осталось пятно и еще потому, что это нехорошо — швыряться продуктами питания. Меня и Кийлике отправили в школьную канцелярию и заставили там стоять. И это было несправедливо. Ведь гнилой помидор отыскал Каур, а бросил Кийлике — при чем же тут я?!

Вначале мы стояли возле дверей канцелярии, но когда счетовода товарища Мятас вызвали взвесить мясо для нашей интернатской столовой и в канцелярии никого, кроме нас, не осталось, Юхан Кийлике переместился поближе к полке, где лежали иллюстрированные журналы. Я сделал то же самое.

Вот тут-то Кийлике и заметил статью до того интересную, что у нас даже дух захватило. В статье говорилось, что любой незнакомый язык можно без всякого труда выучить во время сна. Надо только записать слова и всякие склонения на магнитофонную ленту и ночью, пока спишь, несколько раз ее прокрутить.

Мы прочли статью два раза подряд. Кийлике возмутился:

— Видал историю! Почему нам ничего об этом не сказали?

Я предположил:

— Может быть, еще не успели.

Но Кийлике не поверил и сказал:

— Нам этого просто-напросто не хотят говорить. Если все начнут во сне без всякого труда изучать языки, учительница английского языка останется без работы. И учительница русского языка тоже. Куда же они тогда денутся, а?

Настоящий пионер не должен желать людям зла, поэтому мы с Кийлике решили никому не рассказывать о новом способе обучения. Но Кийлике слова своего не сдержал. Мне это вскоре стало ясно. Вечером, когда я вернулся после катания на лыжах, в комнате стоял гвалт — ребята рассуждали, где бы раздобыть магнитофон. А Виктор Каур предлагал всем купить у него за пятнадцать копеек учебник по английскому языку, но это, конечно, была шутка.

Я очень рассердился на Кийлике за то, что он выболтал нашу общую тайну без меня. Я сказал:

— Теперь я вижу, как некоторые выполняют свои обещания! Грош цена твоему честному слову! А ты подумал, что будет с учительницей английского языка?

Кийлике возразил:

— С учительницей ничего не случится. Нам вовсе незачем выучивать английский язык сразу до самого конца. Мы станем учить во сне только то, что задано на завтра. А это повысит процент успеваемости в школе, только и всего.

Против высокого процента успеваемости выступать нельзя. И я вместе со всеми стал думать, где достать магнитофон. Вот тут-то мы и вспомнили о магнитофоне, который хранится в шкафу кабинета языков. Да еще с лентами, где записаны отрывки для чтения по английскому языку на целое полугодие. И еще отдельно незнакомые слова из каждого отрывка. Учительница по английскому языку во время уроков заставляет нас слушать эти записи, чтобы мы лучше усваивали произношение. Мы посовещались, быстренько составили план действий. Перво-наперво посмотрели, нет ли кого в коридоре. И отправились в кабинет языков, выяснить, хорошо ли заперта дверца шкафа. Разумеется, мы сделали это тайком, чтобы не нарушать тишины в интернате. Дверца шкафа была заперта на совесть, но Кийлике сказал, что он сын слесаря и внук взломщика, и если немного заглушить голос его совести, то открыть дверцу для него, Кийлике, плевое дело.

Мы стали заглушать голос совести Юхана Кийлике.

— Мы же не воровать идем. Только одолжим нужную вещь ненадолго, — сказал ученик Каур.

— Технику надо использовать с толком, — добавил я.

— Никто никогда не запрещал пользоваться учебными пособиями для учебы — убеждал Юхана Кийлике Каур.

И так далее.

А ученик Топп, который в это время смотрел в окошко, сказал, что вообще-то можно было бы попросить разрешения у воспитателя Рехеметса, чтобы взять магнитофон, но — видите, видите, видите! — именно в эту минуту воспитатель Рехеметс шагает с сеткой в руках в сторону магазина. После сообщения Топпа голос совести Юхана Кийлике окончательно заглох, и Кийлике вытащил из нагрудного кармана гвоздь с загнутым концом.

Бумагу надо экономить, поэтому я не стану описывать, как мы перетаскивали магнитофон в спальню, — мы просто-напросто пронесли его под полою, — а сразу перейду к описанию времени ночного покоя. Ночной покой, как всем известно, по внутреннему распорядку интерната начинается в двадцать два часа тридцать минут.

Когда воспитатель Рехеметс заглянул в нашу комнату, он увидел, что все мальчики спят глубоким сном, но как только дверь за ним закрылась, мы все до одного вскочили с кроватей. Юхан Кийлике взял пять спичек и отошел в угол комнаты. Потом крикнул:

— Жеребьевка-мышеловка! Кто вытянет спичку с головкой, во сне проходит подготовку! — И велел нам тянуть жребий.

Я тянул первым, мне сразу попалась обломанная спичка, поэтому остальные ребята и тянуть не стали. По уговору, дежурил тот, кому попадется спичка без головки, — он должен будет ночь напролет включать и выключать магнитофон. Все, кроме меня, хором сказали: «Кому не везет в игре, повезет в любви» — и юркнули назад в свои кровати. Эти слова относились ко мне, но были слабым утешением.

Через некоторое время, когда ноги Топпа уже просунулись между прутьями спинки кровати, когда Каур закусил зубами угол подушки и Кийлике сонно произнес: «Ученье свет, а неученье тьма», я включил магнитофон.

Женский голос все снова и снова на разные лады повторял фразу «Lesson twenty three» и всякие незнакомые слова… Вскоре заснул и Кийлике. Только тут я начал понимать, в какую я влип историю. Что будет, если завтра учительница по английскому языку вызовет меня к доске? Ведь я не смогу ничего ответить, — вечером в отведенное для занятий время я не выучил ни одного нового слова, понадеялся на метод обучения во сне.

Наш классный руководитель учитель Пюкк не раз говорил нам, что в трудную минуту мозг человека начинает работать с удесятеренной быстротой, — точно так случилось и со мною. Мысли у меня в голове так и замелькали, и мне стало ясно: спасти мою успеваемость — а значит, и среднюю успеваемость класса! — можно только одним способом. Я должен выучить урок, как и все остальные ребята — во сне.

Решение было принято. Я взял куртку Юхана Кийлике, вытащил из нагрудного кармана гвоздь с загнутым концом и пошел проверить, не откроет ли он и дверь кабинета физики. Мне нужно было кое-что там взять, чтобы наладить автоматическое включение и выключение магнитофона. Гвоздь открыл дверь кабинета физики, и я принес в нашу спальню электромагнит, провода, мешочек с дробью и ту машину, которая при вращении вырабатывает электричество. Теперь надо сообразить, как приладить к магнитофону автоматический выключатель, но Кийлике храпел, и его храп мешал мне думать. Тут в голову мне пришла интересная мысль: нельзя ли прекратить этот храп с помощью электромашины? Я присоединил провода к пальцам ног Юхана Кийлике и крутанул для пробы ручку. Это был необдуманный шаг, — Кийлике так дернулся, что качнулась тумбочка возле кровати. На тумбочке стоял мешочек с дробью, он перевернулся, и дробь посыпалась — не куда-нибудь, а прямехонько на магнитофон.

Народная мудрость предупреждает, что горе входит в дом без стука. И это чистая правда!

Перед тем как лечь спать, Виктор Каур изучал магнитофон и снял с него крышку, и теперь дробь просыпалась внутрь аппарата. Вытаскивать дробь рукой было трудно, и я подумал: а не поможет ли мне электромагнит? Так я и сделал. Я долго держал электромагнит в магнитофоне, все ждал, когда он притянет к себе дробинки, но вместо этого магнит уничтожил чуть ли не все записи английских текстов — а их было двадцать! — и новые слова тоже. Все эти слова и фразы были записаны на ленту под диктовку одной ученой женщины, которая долго жила в Англии.

Ну вот, я и рассказал все, как оно было. А учительница английского языка говорит, что это — преднамеренное злодеяние. Она так и написала в мой дневник, потому что не захотела выслушать, как все на самом деле случилось.

Преднамеренно поступил Юхан Кийлике: он коварно отломил головки у всех четырех спичек, мы потом это узнали.

А у меня никакой преднамеренности и в мыслях не было. Это могут подтвердить пионеры Каур и Топп. Если бы я заранее знал, как подействует электромагнит на ленту с записями, я бы вытащил из магнитофона все до одной дробинки рукою.

На дворе — весна. Недавно ко мне и Юхану Кийлике подошла председатель совета отряда Сильви Куллеркупп и сказала: «Юхан и Агу, у всех пионеров есть пионерские поручения, а у вас нет». И предложила нам стать тимуровцами.

Прошлой осенью у нас с Кийлике было поручение: мы помогали коллективу детской библиотеки, но весною библиотеку закрыли на ремонт и помогать стало некому. Пионер не боится работы! Мы с Кийлике не стали возражать против нового поручения.

Я сказал:

— Подавай команду! Мы всегда готовы!

Юхан Кийлике добавил:

— Только покажи, за что взяться!

Мы с Кийлике были уверены, что Сильви не сможет показать, за что взяться, ведь каждому известно: тимуровцев в несколько раз больше, чем тех, кому нужна помощь. Но на этот раз мы с Кийлике ошиблись, это стало яснее ясного в тот же день. После уроков Сильви Куллеркупп отвела нас в дом, который стоит в глубине двора. Какой-то женщине понадобилось пойти в парикмахерскую делать прическу, и мы с Кийлике должны были целых два часа присматривать за ребенком. Ребенку было четыре года.

У меня есть младшие братья, а значит, — больше жизненного опыта. Я сказал Кийлике:

— Сначала дежурным офицером будешь ты.

И я посоветовал ему перво-наперво проверить, нет ли где-нибудь на виду ножниц, — наш подшефный младенец может по глупости воткнуть их в электрический штепсель. Именно так сделал мой младший брат Пээтер.

Ножниц не было видно.

— Теперь посмотри, не валяется ли где-нибудь наперсток, — продолжал я учить Юхана Кийлике. — Подшефный младенец может его проглотить.

Наперстка тоже не видно было.

Мы успокоились и уселись перед телевизором смотреть детскую передачу, мать подшефного младенца разрешила нам это.

Для детей показывали фильм о черном континенте, где живут негры, они бьют в барабаны по названию тамтам, а в реках полно крокодилов. Нам с Кийлике передача очень понравилась, и нашему подшефному младенцу тоже. Скоро это стало яснее ясного: под влиянием фильма младенец пошел на кухню, взял пустую кастрюлю и начал барабанить.

Алюминиевая посуда не бьется, и мы не стали мешать ребенку. Откуда было нам наперед знать, что еще через минутку он подбежит к плите, схватит чугунный круг и наденет себе на шею. Но подшефный ребенок поступил именно так!

Конечно, у нас мигом пропала всякая охота смотреть телевизор. Я сказал Юхану Кийлике:

— Мы ведь уговорились, что ты будешь дежурным офицером! А теперь по твоей вине случилась беда у ребенка, испачкан ворот рубашки.

Кийлике возразил:

— Никакая это не беда. Сажу ничего не стоит смахнуть щеткой.

Мы хотели снять с головы ребенка круг от прогара, чтобы вычистить рубашку, но круг никак не снимался. Мы с Кийлике хотели применить физическую силу, только из этого ничего не вышло: наш подшефный младенец начинал вопить.

Нам доверили мальчика без круга на шее, и каждому ясно, что мы должны были вернуть ребенка в том же самом виде. Мы с Кийлике стали обдумывать, как бы снять круг.

Я спросил:

— Интересно, как снимают свои круги негры? Ты никогда не читал про такое?

Кийлике не читал, но у него на этот счет было собственное мнение.

— Негры и не снимают кругов с шеи, — сказал Кийлике, — чтобы не украли. В джунглях шейные обручи наверняка стоят бешеных денег.

Нам с Кийлике стало ясно, что черный континент нам не поможет, у нас нет никакой надежды получить оттуда добрый совет. И мы не на шутку приуныли. К счастью, Кийлике случайно выглянул в окно и увидел нашего одноклассника Тимошкина, он как раз шел мимо.

Две головы — хорошо, а три — лучше! Кийлике распахнул окно и спросил Тимошкина, не знает ли он, отчего круг от плиты на голову наделся, а обратно не снимается? Для наглядности мы показали ему вещественное доказательство.

— Проще пареной репы! — ответил Тимошкин. — Все тела имеют свойство расширяться при нагревании…

Так вот в чем дело! Наш подшефный ребенок до того распарился от битья в барабан, что голова его увеличилась в объеме — потому круг и не снимается.

Мы с Кийлике сразу вспомнили, как учитель по физике продевал в круг железное яйцо на цепочке, держал под яйцом зажженную спичку, и оно уже не пролезало обратно. Мы не стали больше задерживать Тимошкина.

Я сказал:

— Если от разогревания голова расширилась, то от охлаждения она должна сузиться.

Кийлике согласился:

— Это ясно как белый день!

Лучше всего охлаждает лед, только ведь весною его и за деньги не купишь. Мы нашли полотенце под кухонным краном. Но охладить голову подшефного младенца не успели, потому что два часа уже прошло и его мама вернулась домой. Ни о каких законах физики она не хотела и слышать. Она призвала на помощь силы небесные, но ждать их не стала, подхватила ребенка вместе с кругом на шее и побежала к знакомому слесарю. Перед тем как умчаться, она сказала, что расскажет обо всем председателю совета отряда Сильви Куллеркупп, а уж та нам спуску не даст!

У меня сразу испортилось настроение.

— Теперь нам начнут каждый день читать нотации, — сказал я. — Станут называть горе-тимуровцами.

Но Кийлике меня успокоил:

— Имя человека не портит. Да мы тут и ни при чем. Во всем виноват телевизор. Когда показывают такие фильмы, пусть предупреждают, что детям до шести лет смотреть запрещено.

Наше настроение снова улучшилось, мы решили оставаться тимуровцами и дальше. А для этого, ясное дело, надо было срочно найти кого-нибудь такого, кому нужна помощь.

Я не стану рассказывать, как мы ехали домой на автобусе — весной никому не хочется жить в интернате — и как случайно услышали разговор двух стариков из нашей деревни. Оказывается, городской трубочист не желает приезжать в деревню, а старикам самим на крышу не залезть, голова кружится. Не стану я рассказывать и о том, как под влиянием этого разговора мы с Кийлике встретились в субботу вечером позади живой еловой изгороди, которая растет возле дома старика Михкеля Пяртсу, как мы выждали подходящий момент и залезли на крышу. Расскажу только, что было дальше. Мы спустили в трубу Михкеля Пяртсу привязанные к веревке голики — Юхан Кийлике принес их с собою — и вот тут-то случилась беда, та самая, которая входит в дверь без стука. Больше мы не видели нашего приспособления для чистки трубы! Обратно вытянули только пустую веревку.

Разумеется, мы с Кийлике до смерти перепугались.

Я сказал:

— Мы не помогли, а, наоборот, навредили Михкелю Пяртсу! Если раньше тяга в трубе была плохая, то теперь ее и вовсе не будет.

Но Кийлике сказал, что нет худа без добра. Теперь старику Микхелю уже не надо будет бегать с дымарем, когда его пчелы станут роиться. Затопит печь и откроет в доме окна, вот и вся работа.

Шутки шутками, но настроение наше от этого не становилось лучше. Мы с Кийлике прекрасно понимали: труба — это тебе не дымарь для пчел!

Если говорить честно, как оно было на самом деле, у нас на душе кошки скребли. И мы с Кийлике ломали голову, что бы такое придумать и зло обратить в добро.

Старинная народная пословица учит: где беда велика, там помощь близка. И это чистая правда.

Через два дня после истории с трубой в наш класс залетела пчела.

Виктор Каур пчелу поймал и хотел посадить в пустой спичечный коробок, чтобы потом выпустить ее на свободу в какой-нибудь самый подходящий момент, например, на торжественном школьном собрании.

Учитель природоведения Пюкк как раз в это время записывал нам в дневники двойки, но он все равно заметил, как Виктор Каур поймал пчелу. Учитель велел выпустить ее в открытое окно. После этого учитель Пюкк стал рассказывать нам о пчелах.

Мы слушали, затаив дыхание, потому что рассказ его был очень интересным и еще потому, что не хотели мешать учителю, — чем больше времени уходило на пчел, тем меньше оставалось на вызовы к доске.

Вот тут-то мы и узнали, что пчелы очень умные. У них даже есть разделение труда. Одни дежурят возле летка улья и отгоняют чужаков. Другие служат цистернами и приносят в улей воду в своих зобиках. Третьи заменяют вентиляторы: гонят крыльями воздух между сотами. Четвертые собирают с цветов пыльцу и нектар и перетаскивают в улей. А если какая-нибудь из пчел найдет много цветов, она летит к улью и начинает там вовсю танцевать. Так языком танца пчела рассказывает другим, что это за цветы, где они растут, много ли их и каков на вкус их нектар.

Учитель Пюкк рассказывал нам о пчелах весь урок.

Когда началась переменка, девочки пошли в коридор поразмяться, а мальчики остались в классе и решили еще раз проработать все, что рассказал учитель Пюкк, — и наглядно, чтобы лучше запомнить.

А чтобы никто не помешал этому, ученики Топп и Каур сделались дежурными пчелами и стояли возле дверей с канцелярскими кнопками в руке.

Четверо или пятеро мальчиков вентилировали воздух. Некоторые просто так жужжали.

А ученик Тээмуск был пчелой-цистерной, он бегал в коридор, набирал в рот воды из-под крана и приносил в класс. Охотников пить эту воду не находилось, и Тээмуск выфыркивал ее просто так куда попало.

Переменка пролетела как один миг.

Когда в класс вошла учительница английского языка, Кийлике вместо того, чтобы стоять возле своей парты, все еще прыгал на одной ноге вокруг преподавательского стола и размахивал руками.

Учительнице такое поведение Кийлике не понравилось.

— Что это значит? — спросила она у него. — Отвечай! Что за танец ты тут исполняешь?

Кийлике никак не мог отдышаться после прыжков, — ведь человек не такой выносливый, как пчела. Я решил выручить своего друга и ответил за него:

— Кийлике языком танца рассказывает о том, что у Виктора Каура в ящике стола лежат два бутерброда. Один из них — с колбасой по два рубля двадцать копеек за килограмм.

Теперь я снова немножко пропущу и продолжу рассказ с того момента, когда Кийлике уже стоял в коридоре под часами, а я рядом с ним.

Учительница английского языка не знала пчелиных повадок и решила, будто мы над нею издеваемся.

А у нас ничего такого и в мыслях не было!

В коридоре стояла мертвая тишина. У нас в стенгазете писали, что такая тишина помогает умственной работе. И это чистая правда.

Мы постояли в этой тишине совсем немного, а Кийлике уже хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Теперь я знаю, как искупить нашу вину перед стариком Михкелем, которому мы трубу засорили! Давай дрессировать его пчел, научим их летать за медом к тебе в сад.

Возле моего дома полным-полно яблонь, и все они в цвету. Для пчел старика Михкеля мне яблоневой пыльцы ничуточки не жалко, и я согласился.

— Ну что же, давай. Только ты помнишь, что сказал учитель Пюкк? Для этого нужно набраться терпения.

Кийлике ответил, что чего-чего, а терпения у него — хоть отбавляй.

— И еще учитель Пюкк говорил, для этого нужен мед, — добавил я.

Мед, по словам Кийлике, был у него, можно сказать, в кармане. Кийлике говорил правду. После уроков мы пошли в угловой магазин, и мой друг выложил на прилавок девяносто копеек. Ровно столько, сколько стоила маленькая баночка меда.

Теперь у нас было все что надо. Когда мы добрались до моего дома, Кийлике сразу взобрался на яблоню. Он срывал с нее цветки и сбрасывал вниз. А я подбирал их с земли и подвешивал над миской с медом, тем самым, который купил Кийлике. Мед мы как следует перемешали с кипяченой водой.

Работа у нас кипела. Наконец Кийлике решил, что цветов уже хватит, — от их запаха одуреть можно, — и мы поставили миску возле забора старого Михкеля. А сами пошли в соседний осинничек, выждать, что будет дальше. На досуге мы поговорили о пчелином житье-бытье.

Кийлике сказал:

— Интересно, где до сих пор собирали мед пчелы старика Михкеля? У него ведь яблонь нет.

Когда мы несли миску, глаза мои не дремали. Я ответил Юхану Кийлике со знанием дела:

— Они обрабатывают одуванчики. Одуванчиков у Михкеля тьма.

— Ну и дрянь же, наверное, одуванчиковый мед, — предположил Кийлике. — Как ты думаешь?

Я думал то же самое. Каждому известно: одуванчик — растение горькое.

— Теперь пчелы старика Михкеля отведают меду из нашей миски, запомнят запах подвешенных над нею яблоневых цветов и мигом забросят свои одуванчики. Правда ведь, как ты думаешь? Начнут рыскать по сторонам, чтобы разведать, где еще благоухают яблони.

Я думал точно так же.

— На всякий случай я пойду, погляжу, как у них идет дело, — сказал Кийлике.

Через некоторое время Кийлике вернулся, облизнул губы и сказал, что дело на мази. На краю миски сидят уже семь пчел.

Любопытство стало разбирать и меня, я тоже сходил взглянуть на миску. Потом опять пошел Кийлике. Потом опять я. Через некоторое время мы перенесли миску ближе к моему дому, чтобы пчелы поняли, в какую сторону надо лететь.

Пчел собиралось все больше. Это значило; что нас ждет удача. Меня и Кийлике распирало от гордости. Я сказал:

— Теперь мы не только тимуровцы, а еще и ученые-испытатели…

— …которые не ждут милостей от природы, — добавил Кийлике.

Я сказал:

— Ради такого дела и я тоже не пожалел бы девяноста копеек.

Кийлике уверил меня, что он никогда в этом не сомневался. Потому-то он и рискнул продать Виктору Кауру мою шариковую ручку.

Когда я это услышал, у меня, само собою понятно, испортилось настроение.

Моя шариковая ручка была еще совсем новая, только не писала. И я сказал возмущенно:

— Я больше не хочу быть в паре с тобою! Яблони — мой вклад, мед — тоже, что же вложил ты?

Но Кийлике не растерялся:

— Я вложил идеи, — ответил он. — А идеи гораздо дороже всего остального. — И Кийлике сказал, что хватит спорить, надо пойти посмотреть, не пора ли закончить дрессировку.

Над миской кружила уже целая туча пчел. Кийлике к ним приблизился, но едва он открыл рот, собираясь что-то сказать, как туда мигом залетели две пчелы.

Это показалось мне подозрительным. Я сказал:

— Так ты еще и мед лизал втихаря! С чего бы иначе пчелам к тебе в рот лезть? Теперь делай «пых-пых!» и шагай к моему саду. Пчелы полетят следом за тобою, как на веревочке. — Я посмеялся над горем моего друга и поступил очень неосмотрительно: именно в этот момент одна пчела изловчилась залететь в рот и ко мне.

Беда входит в дверь без стука — совершенно правильно учит нас народная пословица, и мне приходится повторять это здесь уже во второй раз. Мы с Кийлике больше не раскрывали рта, но воздух все равно выходил из нас через нос.

Скоро у меня и в носу сидело пчелиное жало, а в носу Кийлике — два, и это яснее ясного говорило о том, кто из нас съел больше меда. Мы поняли, что наше единственное спасение — яблоневый сад возле моего дома, ведь яблони сильнее пахнут медом, чем мы с Кийлике, и пчелы оставят нас в покое.

Терпенье и труд все перетрут — говорит народная пословица, и это чистая правда. На следующий день, когда мы с Кийлике отправились в школу на спортивные соревнования, на наших яблонях было черно от пчел. А когда мы шли мимо сада старого Михкеля, старик был возле своих ульев — они стоят у самого забора — и радостно восклицал:

— Ишь молодцы, таскают! Где только они такое славное местечко для взятка отыскали?!

— Так ведь это мы… — заикнулись было мы с Кийлике, но сразу прикрыли рты. К нам с жужжанием летели две пчелы, выставив вперед усики, словно антенны для улавливания запахов.

Настоящий тимуровец не хвастается своими делами!