Машина мчалась по широкой городской улице, сверкающей сухим и гладким асфальтом. Справа бежала ее огромная тень. А слева, на тротуаре, в просыхающих лужицах играло южное апрельское солнце. По бульвару, по-весеннему одетые, без пальто и шапок, торопились студенты. Бежали наперегонки школьники с толстыми портфелями. Стремительно перепархивали с куста на куст ошалевшие от весеннего тепла воробьи.

Рената сидела в кабине между мамой и шофером. Хорошо! Хорошо, что весна. Хорошо, что они едут на новую квартиру. Хорошо, что все видно впереди. А если глянуть назад, то через маленькое окошечко виден кузов грузовика, доверху уставленный вещами, и веселое лицо папы. Он как будто почувствовал Ренкин взгляд, повернулся к ней и смешно подмигнул сперва одним, потом другим глазом…

Интересно, а какая она, их новая квартира? Вот и мама, наверное, о том же думает. Даже глаза прикрыла и улыбается.

— Ну когда же будет наша Красная-прекрасная улица? — спросила Рената.

Мама открыла глаза:

— Да вот…

И тут как раз грузовик свернул в переулок и остановился перед четвертым подъездом большущего дома.

Только Рената вылезла на подножку, как где-то рядом раздался рев, а потом из-за угла появилась девчонка. Она шла пошатываясь. Будто слепая. Рената глянула на ее лицо. А лица-то и нет! На голову, до самого рта, натянута голубая беретка. Девчонка вцепилась в нее руками. Но не тут-то было. Снять беретку спереди мешал нос, а сзади она зацепилась за приколки.

— О-о-ой, ма-моч-ка-а-а! Ой, бо-о-оль-но! Больно! — визжала девчонка, приближаясь к машине.

Из подъезда выскочила полная женщина с громадными серьгами в ушах и, всплеснув руками, закричала еще громче девчонки:

— Софа! Что с тобой?! Да что же это такое! Опять этот Пугач?! И куда только милиция смотрит!.. — И, переваливаясь, как утка, побежала за угол. Вскоре она вновь появилась. Запыхалась. Видно, догнать хулигана не удалось. Она решительно сорвала с дочки беретку, отчего та взвыла пуще прежнего. Тогда мать схватила ее за руку и потащила домой.

Рената успела рассмотреть только белые тощие косички девчонки, красное зареванное лицо да большой кричащий рот.

— А тут весело! — усмехнулся папа, соскакивая на землю. — Ну, ладно. Давайте разгружаться.

Когда сгрузили все вещи, папа распрощался с шофером и сказал:

— Ну, Ренка, вперед! На штурм высоты.

И Рената помчалась по лестнице. Остановилась на третьем этаже.

— Выше! — сказал папа.

Ренка остановилась на площадке четвертого этажа.

— Еще выше!

А когда она добежала до пятого, папа скомандовал:

— Стоп! Выше нас только чердак. — Он открыл ключом дверь и пригласил: — Входи. Вот он — наш дворец.

И Рената первой переступила порог.

Белый потолок. Светло-синяя панель. Блестящий коричневый пол. Черный маслянистый счетчик на стене тихонько загудел, приветствуя хозяев… Рената осмотрела все в прихожей, на кухне и в ванной, все потрогала руками и вместе с мамой вошла в комнату.

— Ой, какая большая! — обрадовалась она. — И высоченная! Папа! Ты достанешь до потолка, как на старой квартире?

— Ну что ты, Ренка! Тут я не достану.

Пол в комнате выложен деревянными брусочками — паркет называется. И в комнате три стены. А четвертой — будто и нет. Всю-стену занимают большущее окно и стеклянная дверь. Поэтому в комнате светло, как на улице. Рената открыла стеклянную дверь и выскочила на балкон. Ох, как высоко! Одноэтажные дома, что напротив стоят, совсем маленькими кажутся. И деревья все маленькие… И люди. Красота какая! Бежит по рельсам красный трамвай. А там, куда он бежит, видны трибуны стадиона. А вон большое поле с зеленой травой. А за полем блестит на солнце черная широкая лента шоссе. А за шоссе — роща. А там… Что такое? Море?! Синее-пресинее. И с небом перемешалось. Не поймешь, где море, а где небо.

— Папка! А это за рощей море, правда?

— Нет, дочка. Там луга, поля. Это потому, что очень далеко, потому и кажется синее, как море.

— Пап! Но ведь там же должно быть море! Ты мне сам говорил. Ну хоть далеко-предалеко, все равно ведь там море?! Может, я такая глазастая, что вижу его за самыми полями?

Папа переглянулся с мамой и сказал:

— А что — может быть! Ты ведь и правда очень глазастая. Да я и сам теперь немножко вижу. Вера, а ты видишь море?

— Вижу, ребята! Все вижу! — улыбнулась мама.

Ренате очень понравилось смотреть с балкона на шоссе, по которому туда и сюда мчатся автомобили. Смотреть на синее море у горизонта, на близкую рощу. Она никак не хотела уходить с балкона. И решила:

— Тут я с куклами жить буду. И играть всегда.

— Ну хорошо. Ты играй. А мы с мамой пойдем вещи переносить.

— А, что ли, я не пойду переносить? — Рената посмотрела еще разок на море и побежала вслед за мамой…

Кончили носить вещи, когда уже начало темнеть. Рената перенесла всех своих кукол и елочные игрушки. И платья свои. Еще маме помогла перенести чайную посуду и зеркало. Устали все так, что никто и есть не захотел. Едва добрались до постели и сразу заснули.

Рената проскакала на одной ножке по ступенькам от пятого этажа до самого выхода. Она веселыми глазами оглядела двор.

Трактор на огромных красных колесах ковшом насыпал в кузов машины остатки строительного мусора. Самосвал отъехал. А на его место стал другой.

Рената подошла поближе. Посмотрела. Потом стала помогать трактору. Она собирала кусочки кирпича, обрывки проволоки, чурбаки и бросала их в кучу.

Подошла темноволосая девочка с оттопыренными губами. Постояла молча. И тоже стала собирать по двору деревяшки и бросать в кучу. Потом прибежали двое мальчишек, в голубых курточках с якорями и в черных коротких штанах, и три девочки. Работа пошла еще быстрее.

Молодой веселый тракторист выглянул из кабины и похвалил:

— Молодцы! Сразу видно — хозяева. А ну, посторонись.

Трактор радостно застрекотал и подъехал к их куче. Ковш с блестящими зубьями опустился, загреб мусор и высыпал в самосвал. Сразу половины не стало. Загреб еще раз — только несколько щепок да чурбаков на земле осталось. Самосвал взвыл и, переваливаясь, поехал со двора. Машин больше не было. Трактор стоял один посреди двора и тихонько стучал мотором.

— Женька, вот бы покататься! — сказал мальчик в голубой куртке.

— Угу!.. Так он тебя и покатает. Даст по шее, — ответил другой мальчик в голубой куртке.

Рената посмотрела на одного. Потом — на другого. Потом — опять на первого. Ну, совсем одинаковые! У первого чубчик подстриженный. И у другого подстриженный. У первого веснушки на носу. И у другого на носу. И курточки с якорями на рукавах, и черные штаны — все одинаковое.

— Мальчики, как вас зовут? — спросила она.

— Вовка, — ответил первый.

— Женька, — ответил второй.

— А как же вы не перепутаетесь? — удивилась Рената. — Вы же совсем-совсем похожие.

— Мы не перепутаемся! — засмеялся первый.

— Я же знаю, что я — Женька! — засмеялся второй.

— А мама ваша не перепутает?

— Мама не перепутает, — ответил первый и опять засмеялся, — а вот папа… Он вчера Женьке ка-а-ак дал подзатыльник. Я мамин стиральный порошок рассыпал, а он ему — по затылку!

Второй насупился. Потом тоже засмеялся и закричал:

— А помнишь, я очки разбил, а тебя бабушка туфлей… Вот смеху было!

— А почему ты не сказал папе, что это ты порошок рассыпал? — спросила Рената Вовку.

— Охота была! А Женька сам первый никогда не признается. Всегда на меня сваливает… А вот тебе слабо сказать дядьке, чтоб он покатал!

— И ничего не слабо! Вот пойду и спрошу.

— Пойди, пойди. Он тебе даст по шее!

— И пойду! И ничего не даст, — Рената подошла поближе к трактору и крикнула: — Дяденька! Покатайте меня, пожалуйста.

Тракторист улыбнулся:

— А ты шустрая! Ты у них за бригадира, да? Давай руку!

Он мигом втянул Ренату в кабину.

— Тебя как зовут?

— Рената.

— Чудное имя!

— Плохое?

— Нет. Что ты! Хорошее! Только я никогда не слыхал. Ну вот Рената, а меня зовут Сергей… Николаевич. — Он засмеялся. — Только меня так никто не зовет. А просто — Сережа. Значит, покататься хочешь? А знаешь что, Рена? Давай будем сразу кататься и дело делать.

— Правда. Давайте будем работать, дядя Сережа.

Тракторист стал нажимать какие-то рычаги, педали. Стальная: рука с ковшом сзади трактора поднялась высоко вверх. Зато впереди опустился к земле широкий стальной нож. Мотор загудел еще сильнее. Трактор понатужился и пошел вперед. Нож скреб по земле и собирал кучки глины, камни, щепки. Они ползли впереди, переворачивались, крутились. Их становилось все больше и больше. Тракторист дал задний ход.

— Ну, теперь смотри, сколько мы за один заход сгребли.

— Вот это да-а-а! — удивилась Рената. — Дядя Сережа, мы руками за все время и полстолька и даже четверть столька не насобирали!

— Машина! У нее же силища! — гордо ответил тракторист. — Постой. Что же это мы молча работаем? Ты хорошие песни знаешь?

— Знаю. Давайте споем мамину и папину любимую песню?

— Давай!

Трактор веселее застрекотал мотором и еще быстрее погнал впереди себя темно-бурую волну земли.

Когда Рената слезала с трактора, Вовка и Женька с завистью смотрели на нее. Подбежала худая девочка с белыми волосами, заплетенными в длинные тощие косички, та самая, которой вчера какой-то Пугач натянул беретку на глаза.

— Хорошо кататься на тракторе? — спросила она. — А на машине лучше в сто раз! А вы на пятом этаже живете? Этот дядька знакомый? А как тебя зовут?

Она задала сразу столько вопросов, что Рената не знала, как же на них отвечать. Но оказалось, что отвечать и не обязательно. Как только Рената назвала свое имя, девчонка замахала руками и затрещала:

— Ре-на-та?! Ха! Ну и чудо-чудище! Ренка. А меня зовут Соня. Наша Каблуковы фамилия. Мой папа знаешь кто? Полковник! Он скоро генералом будет. А это моя сестра. — Она показала пальцем на толстую девочку, которая стояла рядом и за все время не сказала ни одного слова. — Только она еще нигде не учится. А я уже во втором классе. Я — отличница! Давай с тобой будем дружить?! А у вас есть телевизор-комбайн?

— И никакого чуда-чудища нет! — обиделась Рената.

— А давай с тобой меняться? Хочешь, я тебе стеклышко дам? Солнечное! А ты мне что дашь?

Рената не умела долго сердиться. Она протянула Соне цветной мелок. Розовый. Взяла у Сони круглое стеклышко и посмотрела. Вот это да! Все вокруг стало солнечно-желтым. И прошлогодняя серая трава, и дом. И облака над крышей. И Соня, и сестра ее… А она не похожа на Соню ни капельки. Вся пухленькая, как пончик. И волосы темные. И все молчит, молчит. Только глядит широко раскрытыми серыми глазами и пухлыми губами шевелит. Будто шепчет что-то. Рената рассмотрела через стеклышко даже родинку на щеке девочки… И вдруг — раз! Все исчезло. Это Сонина сестра схватила Ренату за руку:

— Отдай! Это мое!

— Что ли, тебе жалко? — удивилась Рената.

— Не отдавай! — крикнула Соня. — Это я тебе подарила. — Она выхватила стекло из рук сестры и вернула Ренате: — Ты на нее не смотри. Она у нас дурочка.

— А как тебя зовут? — спросила Рената.

Девочка сердито посмотрела. Пухлые тубы ее дрогнули:

— Ква-ва.

— Как?

— Ква-ва! — повторила девочка и отвернулась.

— А я такого имени и не знаю, — удивилась Рената.

— Да чего ты ее слушаешь, Ренка! Она и говорить-то не умеет. Вместо «Клава» говорит «Ква-ва», вместо «класс» — «квас». А вместо… — тут Соня глянула на пустырь и взвизгнула: — Пугач! Спасайся! Пу-га-а-а-ач! — и побежала. За ней припустили близнецы.

Рената оглянулась. От дальнего конца пустыря приближалась стайка ребят. Но рассмотреть их не дала Клава. Она схватила Ренату за руку и потащила к четвертому подъезду.

Они влетели туда все разом. Соня высунулась и закричала тонким пронзительным голосом:

— Пу-гач мох-нач! Пу-гач бородач! Арестант! Арестант! — и спряталась снова.

— А чего вы все убежали? — спросила Рената. — Что ли, вы его боитесь?

— Ага! Как надает тебе, так забоишься! — сказал кто-то из близнецов.

— Я же ему ничего не сделала.

— Все равно надает! У него знаешь какой нож есть! Сапожный! Во! Какой здоровенный, — сделав страшные глаза, сказала Соня.

— А зачем ты дразнишь?

— А он все равно меня не поймает! Я — раз! И дома. Он хулиган. Его в милицию посадить надо.

Рената выглянула, чтобы посмотреть на страшного хулигана Пугача. Но ребят на пустыре уже не было.

…Дома Рената рассказывала маме о своих новых знакомых:

— Соня хорошая! И добрая. А сестра у нее какая-то чудная. Даже имени своего не знает. А Пугач ходит с ножом здоровенным. Его в милицию надо. А где Женька и где Вовка, ни за что никогда не угадаешь…

— Ой, Ренка! Что-то ты скоро всех определила, — засомневалась мама. — А вот от хулигана этого держись подальше, это верно.

А папа сказал:

— Ну-ну! Посмотрим, что ты завтра скажешь.

Ренка удивилась:

— А что, пап? Что ли, я завтра не это же скажу?…

Но и завтра, и послезавтра Рената ничего нового дома не сказала. У папы и мамы начались экзамены. Они целыми днями сидят и сидят над книгами. Листают исписанные толстые тетрадки. Маме еще ничего: она только читает да пишет. А папа еще и чертежи делает на громадных белых листах. И на линейке считает. Только линейка эта не простая. Называется ло-га-риф-мическая! В середине большой линейки другая, тоненькая, линеечка скользит. И на них — черточки, цифры всякие. А еще есть рамка со стеклышком. Двигай рамку, и линейка сама все посчитает.

Ложится Рената спать, а папа с мамой сидят, занимаются. Проснется — они снова уже за столами. Папа — в комнате, а мама — на кухне. Или мама — тут, а папа — там. Кому вслух читать нужно, тот на кухню уходит. И по очереди они ездят в областной город, экзамены сдавать. Утром поедут, а вечером снова дома. Рената им не мешает. Возьмет в карман кусок булки да пару конфет и бегом во двор.

Сегодня папа с утра поехал сдавать экзамен. Мама ушла в магазин. А Рената совсем сбилась с ног. Пропал рояль… Она искала его везде: в комнате и в прихожей, в кухне и в ванной. Нигде нет. «Дождалась, растерешка», — подумала она папиными словами. И тяжело вздохнула.

А внизу, у подъезда, ждут подружки. Рената обещала им вынести рояль поиграть немножко. Что теперь она скажет им? А спрашивать у мамы все равно бесполезно…

Когда-то давно, Ренате тогда еще и пяти лет не было, у них в коридоре стоял большущий фанерный ящик из-под папирос. От ящика вкусно пахло сосновой смолой. И в нем лежали все ее игрушки. Много-много. Одних только кукол и куклят больше, чем пальцев на обеих руках. А еще сколько было всякого!

Игрушки свои Рената очень любила, а вот убирать их — не очень. И ночевали они, кто где хотел. Резиновый слон с медведем — в коробе печки. Самолет с красными звездами — за зеркалом на стене. А новенький сервиз еле держался на краю подоконника. Мама часто сердилась:

— Вот горе мое! Да когда же это кончится?! Научишься ты наконец убирать свои вещи?…

— А я их и так все убирала, убирала… Даже устала убирать.

— Ну, значит, у тебя слишком много игрушек. Давай отдадим половину соседской Ане.

— Ага! А чем я буду играть?

И все продолжалось по-прежнему.

Но вот однажды Рената второпях отдернула занавеску на окне, и весь ее новенький сервиз грохнулся на пол и разлетелся на мелкие кусочки. И хотя мама ничего не сказала, а только так посмотрела, Рената расплакалась.

В тот же день соседи затопили печку на общей кухне, и в коробе сгорели резиновый слон с медведем и целлулоидные рыбки. Дым от горящей резины заполнил кухню, комнаты. Пришлось открыть все двери и окна. Рената сидела в углу, одетая в пальто, и хлюпала носом… Заснула она вся в слезах. А утром не узнала своего ящика. Игрушки лежали только на донышке.

— Куда же они подевались? Я же все-все в ящик положила?

— Не знаю, — сердито ответила мама. — Спроси у папы.

Папа сказал:

— Сбежали игрушки, Ренка. Помнишь книжку «Федорино горе»? Ты думаешь, твоим игрушкам было лучше у тебя, чем разным там кастрюлькам-сковородкам у Федоры-грязнули?… Совсем не лучше. Дождалась, растерешка…

Маленькой Ренке стало жаль игрушек. Она усиленно засопела, собираясь заплакать:

— Куда они… сбежали? На улице же холодно. И дождик. И грязь.

— Дождик и холод им нипочем. Игрушки ведь в доме отдыха… — Папа вытер Ренке нос. — И ты сможешь даже встретиться с ними. Только давай договоримся так. Когда ты соскучишься по ним, то, ложась спать, тихонько позовешь. Тогда утром эти из ящика с удовольствием уйдут в дом отдыха, а те — появятся.

— Ой, пап! — обрадовалась Рената. — Так я уже соскучилась? Пусть появятся.

— Э-э-э, нет, Ренка! Так быстро они тебе не поверят. Если ты целый месяц не будешь разбрасывать игрушки да будешь обращаться с ними по-хорошему, вот тогда они и появятся.

Стала Рената обращаться с игрушками по-хорошему. Укладывала на ночь спать в ящик, проверяла, не заблудился ли кто. И даже купала перед сном. Пластмассовых кукол и куклят — в ванночке. А тряпочных — просто так одежной щеткой чистила. И каждый вечер спрашивала:

— Мамусь! А месяц уже прошел?

Но месяц все не проходил. Это очень долго — месяц, когда так ждешь. Наконец вечером мама сказала:

— Рена, завтра ровно месяц…

А наутро в Ренкином ящике оказались те игрушки, которые она звала шепотом перед сном. Ренка, пританцовывая, шлепала босыми ногами по полу, смеялась, разглядывала прибывших из дома отдыха:

— Вам весело было, да? Вы очень хорошо поправились и загорели.

В доме отдыха перебывали все игрушки. Только чем старше становилась Рената, тем дольше они отдыхали. И еще взяли такую моду. Стоило только какому-нибудь кукленку несколько раз попасться под ноги папе или маме, как он исчезал так надолго, что Рената даже забывала, что он у нее был. Зато когда этот кукленок вдруг опять появлялся в ящике, получалось, будто ей снова подарили.

С тех пор прошло два года. Рената выросла. Теперь она знает, что «дом отдыха» игрушек где-то там, высоко под потолком, на антресолях. И рояль, наверное, тоже сейчас там «отдыхает». «Сама виновата, — думает Рената. — Сколько раз его посреди комнаты бросала. Теперь до осени не появится… Как же сказать ребятам? Ведь они могут не поверить?…»

Но они поверили.

— Подумаешь, рояль! — сказал кто-то из близнецов. — Вот у нас один раз так целая бабушкина кушетка пропала.

— И где же вы ее нашли? — удивилась Рената.

— Где, где!.. В магазине забыли! Сервант и кресла привезли, а кушетку забыли… Давайте в другое поиграем.

— Тогда лучше будем играть в магазин! — предложила Соня.

— В магазин! В магазин! — повторила Клава.

Вообще, Клава какая-то странная. Что Соня сделает, то и она. Соня засмеется, и она тоже. Соня скажет, она повторяет. Как попугай.

Все согласились играть в магазин. Ребята принесли что у кого было. Рената — десяток крупных янтарных черешен, коржик и огурец. Вовка с Женькой — большое наливное яблоко и несколько редисок с белыми хвостиками.

— Ну, теперь вы пойдите погуляйте. А я все, как нужно, приготовлю с Клавой. Вот вам деньги. — Соня дала каждому по три трамвайных билета.

Походила Рената с близнецами по пустырю туда-сюда и направилась в магазин. Вовка с Женькой за ней.

— Смотрите, как я все хорошо приготовила, — хвалилась Соня. — Как в буфете настоящем. Покупайте, пожалуйста.

И правда, хорошо. Соня порезала все на кусочки и разложила по маленьким тарелкам. Даже бинтиком от мух накрыла. Вовка купил две Ренатиных черешни, хлеба и кусочек огурца. Рената купила кусочек Вовкиного яблока и редиску с хвостиком. И другие купили понемножку. Много Соня не давала.

— Больше кусочка в одни руки не отпускаю, — заявила она.

Поели то, что купили. Пришли еще раз в магазин. Вовка спрашивает:

— Ля! А где моя редиска делась?

— И черешен нету, — удивилась Рената, — а я еще ни одной не попробовала.

— Каблучиха! Давай мой яблок! — потребовал Женька. — Он вон какой здоровый был!

— А вы лук покупайте, сухарики. Хлеба еще вон сколько! — заюлила Соня и, как взрослая, сказала: — Дефицитные продукты кончились. Может, вам еще ананасов?

— Не надо мне ананасов! Ты яблок гони! — подступал к ней Женька. — Наверно, опять, как в тот раз, с Клавкой слопали?

— Я не сво… не свопава! — поспешно глотая что-то, пролепетала Клава.

— Подавись своим яблоком! — крикнула Соня. — На вот тебе мой, целый.

Женька взял маленькое кривобокое яблочко. Надкусил и сморщился:

— Кислятина! Сама ешь! Мой куда дела? Я вот тебе как дам!

— Вам покупать можно, да? А продавщицам нельзя? — оправдывалась Соня. — Ну и не надо! Мы с вами никогда больше играть не будем! Собирай, Клавка, посуду!.. Идем к нам, Ренка.

— Не пойду, — тихо сказала Рената, — нехорошо так обманывать.

Соня зло глянула на нее:

— А ты… А тебя буду дразнить: Ренка-коленка!

— Зачем? Что ли, я тебя обидела?

— Сейчас не буду, а когда поссоримся.

— А у меня на старой квартире подружка была Нина. И Саша из девятнадцатого номера. И если мы поссоримся, так никогда не дразнимся, а только не разговариваем немножко.

— Ты не задавайся своей Нинкой! И своим номером! А если не хочешь дружить, так мы тебе что-нибудь как подделаем! Так будешь знать! — Соня умолкает на миг, рассматривает Ренату. Будто ищет, к чему бы придраться. — А чего ты такая черная? Ты цыганка?… Цыганка! Давай погадаем! — и смеется тонким противным голосом.

Рената смотрит на эту худую бледную девочку и удивляется. Зеленые глаза Соньки то делаются какими-то тусклыми, то вдруг загораются и блестят, как у кота Мурзика, когда он охотится за воробьями. Кажется, вот-вот Сонька цапнет ее по лицу рукой с длинными грязными ногтями. Губы у Сони такие тонкие, что когда она замолкает на секунду, рот становится узкой длинной щелкой, как у гипсовой копилки. «Так и подраться можно», — думает Рената и, ничего не сказав Соне, идет за близнецами.

На другой день Соня как ни в чем не бывало подошла к ней:

— Ой, Реночка! У тебя фильмоскоп! А какая лента?… «Дядя Степа»? Дай посмотреть.

Рената дала. Лента о дяде Степе очень понравилась и Соне и Клаве.

— Давай поменяемся? — пристала Соня. — Я тебе дам… Знаешь, что я тебе дам? Хочешь, коробку от духов «Красный мак»?… Не хочешь. Ну, тогда я тебе дам очки! Настоящие! Только без стекол.

— Что ли, я бабушка? — рассмеялась Рената. — Я тебе и так подарю. У меня две ленты.

— Ой, Реночка! Какая ты добренькая! — обрадовалась Соня.

— Добренькая, — как попугай, повторила Клава.

— Пошли на пустырь играть, — позвал не то Женька, не то Вовка.

— И-дё-о-м! — отозвалась Рената.

На пустыре хорошо играть в охотников и антилоп. Ренате игра очень понравилась. А Соня начала капризничать. И жарко ей. И Женька с Вовкой жульничают, неправильно ее поймали.

— Давайте лучше в школу играть! — предложила Соня.

— В шкову играть, — как эхо, повторила Клава.

— Чур, я буду учительницей! — крикнула Соня.

— И я учитевницей, — обрадовалась Клава.

— Какая ты учительница! — шикнула на нее Соня. — Ты картавая. Ты будешь уборщицей.

— Опять уборщицей, — обиделась Клава, и губы у нее задрожали.

Рената подумала: «И правда. Ведь Соня уже во втором классе. Конечно, она учительница. Только Клаву жалко». И предложила:

— Пусть Клава лучше будет ученицей.

— Ученицей! Ученицей, — поддержали близнецы.

Принесли бумагу, карандаши. Стала Соня учить:

— Дети! Напишите букву «д». Все знают, как пишется буква «д»?

— Знаем! Знаем!

Все старательно стали писать на листочках.

— Не подглядывай! — кричит учительница. — А то из класса выгоню!

— Я не подглядываю, — сказал Вовка, — я только посмотрел, как Ренка красиво написала.

— Ренка, сдай тетрадку! — потребовала учительница.

— А учителя так грубо не говорят! — сказала Рената.

Соня хотела что-то сказать, но промолчала. Сердито посмотрела на листок и красным карандашом вывела двойку.

— За что мне двойку? — удивилась Рената.

— За что ей двойку? — спросили близнецы.

— Она вучше всех написава, — робко сказала Клава.

— Молчи, картавая! Уходи из класса! — рассердилась Сонька. Взяла и поставила красным карандашом всем по единице.

— Тогда и я не буду играть! — сказала Рената. — Раз ты Клаву выгнала. А ты сама покажи, как нужно букву «д» писать.

— А думаешь, не покажу?! — Сонька вывела на своем листке корявую букву с кривым хвостиком.

— Ля! — сказал Женька. — А у Ренки лучше!

— В сто раз! — подтвердил Вовка. — Пусть Ренка учительницей!

— Ну и катитесь со своей Ренкой! Я лучше вас знаю.

— Ну и не надо! Мы сами играть будем. Клава, ты будешь с нами? — спросила Рената.

— Буду!

— Клавка! Иди домой! — закричала Сонька.

Клава зашевелила губами и медленно пошла за сестрой.

— Ренка-коленка! Ренка-коленка! — дразнила Сонька.

Но ей никто не ответил. Сонька еще покричала и ушла.

— Сейчас у нас будет урок рисования, — объявила Рената. — Рисуйте, кому что нравится.

Вовка нарисовал дом с балконом, а Женька — паровоз с машинистом.

— Красиво как! А я так ни за что не сумею нарисовать! — И Рената поставила им по пятерке.

Близнецы обрадовались.

— А почему Клава ушла? — вслух подумала Рената.

— Ля! — удивился Женька. — Она все делает, что Сонька скажет. Если не послушает, так такую бубну получит.

— Какую бубну? Соня бьет свою сестру?

— Ого! Еще как. Сам видел.

На самом первом этаже нового дома никто не жил.

«Чего же здесь будет?» — думала Рената, разглядывая громадные, от самого пола до потолка, окна. И двери какие широкие, с красивыми золотыми ручками! Так и горят на солнце. А что внутри — неизвестно. Стекла замазаны чем-то белым. И двери заперты наглухо.

Зато сегодня с самого утра к дверям все подъезжают и подъезжают машины. Рабочие в черных халатах выгружают какие-то коробки, мешки, ящики. Хотела Рената протиснуться между машиной и дверями, но дяденька с мешком на плечах шикнул на нее:

— Брысь! Раздавлю. Шныряют тут под ногами!

— Дядя, а что тут будет?

— Ты еще здесь?! — рассердился грузчик. — Сказано тебе — уходи. Видишь, баня какая! Настоящая парная, — и рукавом вытер пот с лица.

Рената обиделась и отошла от машины. Видит: идет старушка.

— Бабушка, а что тут будет?

— Э-э-э, детка, кто ж его знает. Может, какая парикмахерская или прачечная. А может, еще что.

Так ни с чем и ушла Рената.

Вечером отец смеялся:

— Пошутили они, дочка! На что нам баня?! Во всех квартирах ванные есть и душ. А вот магазин далеко. Наверняка магазин будет. Вот только какой, не знаю.

На другой день Рената раньше всех выбежала во двор. Завернула за угол — да так и ахнула. Глаза разбежались. Громадные стекла чистые-чистые. Как будто и нет их. А наверху красивая вывеска «Гастроном». Папа правильно угадал.

Подошли близнецы. Тоже витринами залюбовались. А там рисунки всякие. И консервы, и колбасы, и конфеты, и даже золотая рыбка на громадной вилке наколота.

— Во здорово! — обрадовались братья.

— Хорошо, — согласилась Рената, — только зачем рыбку накололи?

— А что? — спросил не то Женька, не то Вовка. — Правильно. На вилку ее и в рот.

— Ну и пусть в рот. Только лучше не надо. Разве ее вилкой ловят? Мне рыбку жалко.

— А ты пожалуйся! Видела, толстый дядька пошел? Это, наверно, директор. Пожалуйся ему.

— Да-а-а. А двери закрытые.

— У них черный ход есть. Около нашего подъезда. Что, струсила? — Братья смеялись. Показывали на нее пальцами и кричали: — Струсила! Струсила!

Рената поджала губы и решительно шагнула к близнецам:

— А вы только смеетесь, а самим слабо́! Идем вместе.

— Нам слабо́? — закричали близнецы хором. — Идем!..

Рената постояла возле низкой двери черного хода и первая шагнула через порог. Она тихо шла по узкому коридору. А кругом были ящики, бочки, мешки. Чуть не до потолка. За ней, толкая локтями друг друга и сопя, как два паровоза, на цыпочках пробирались Вовка и Женька.

Рената завернула за угол и попала в другую комнату. Ящиков и мешков тут было меньше, зато в центре стояли большие весы. Через открытую дверь Рената увидела громадный зал с квадратными колоннами. Она оглянулась. Сзади из-за бочек выглядывали головы близнецов с белобрысыми чубчиками и круглыми от напряжения глазами. Отступать было некуда, и она вошла в зал.

Ох, как здорово! Все тут было не такое, как в других магазинах. Все такое новое и светлое, как квартиры в их новом доме. И пол весь в блестящих красных и белых шашечках. И высокие, красиво расписанные стены. И лампы дневного света на потолке сплетались в чудесный узор. И светлые-светлые окна витрин. Да это и не окна вовсе! Вся стена — окно. Если чуть-чуть зазеваешься, то и побежишь прямо на улицу, пока не стукнешься лбом о стекло.

Направо — кондитерский отдел. Сколько тут конфет, шоколада, печенья! Налево, за выпуклым стеклом прилавка, — сыры, то с ярко-красной, то с лимонно-желтой корочкой, колбасы, консервы с разноцветными наклейками… Длинные черные стрелки белоснежных весов неподвижны. Никто еще не взвешивал на них ни одной конфеты, ни кусочка колбасы. Да и вообще еще никто-никто из покупателей не заходил в этот чудесный зал… И Ренате так захотелось первой, самой первой, пройти от прилавка к прилавку. Все потрогать. И всего понемногу купить.

Она забыла обо всем и пошла путешествовать по магазину. Все рассматривала, любовалась. До всего тихонько дотрагивалась руками. Подошла к кассе посреди зала и присела на краешек табуретки с мягким кожаным верхом. Кончиками пальцев провела по клавишам.

— А-а! Первый покупатель уже тут как тут! — раздался громкий басовитый голос. — Только зачем тебе касса? Может, ты будешь у нас кассиром работать?

Рената вздрогнула и обернулась. За ее спиной стояли двое мужчин. Один — толстый, с круглым улыбающимся лицом. Наверное, директор. Другой — высокий, худой, с большими очками на носу. А за ними — в белых халатах молоденькие улыбающиеся продавщицы.

— Что ж ты молчишь? Испугалась?

— Нет. Это наш магазин.

Девушки весело рассмеялись.

— Ну и прекрасно, — улыбнулся директор. — Понравился тебе магазин, детка?

— Я не детка, дядя. Я — Рената. А почему они смеются? Что ли, я смешное сказала? Это правда наш магазин! Я живу здесь. На пятом этаже. А вы директор?

— Директор, Ре… Ре… Рената. Магазин ваш! Не спорю, — весело согласился толстый дяденька. — Тебе здесь нравится?

— Очень даже нравится! Все! Тут лучше, чем на Пушкинской. Лучше даже, чем на улице Ленина!

— Ну, вот видите! — живо откликнулся худой человек в очках. — А вы еще чем-то недовольны. Дети — они все видят. У них глаз — ого!

— Только рыбку жалко, — тихо сказала Рената.

— Какую рыбку? — удивился худой.

— А там, — и Рената показала на витрину.

— Ага! — воскликнул директор. — Вот вам и критика, товарищ декоратор. А чем же тебе не нравится рыбка, девочка?

— А зачем ее на вилку? Пусть бы плавала. И кругом волны, волны, как на море.

— Ну вот. Правильно же человек говорит! Уберите с витрины эту устрашающую оглоблю. И волны пустите… Хорошо! — и от удовольствия директор даже причмокнул губами. Он обернулся и сказал: — Спасибо, Рената. Что ты хочешь за свое ценное предложение? Выбирай! — И обвел рукой вокруг. — Конфетку? Шоколадку? Не стесняйся.

— Бери! Бери, девочка! — подбадривали ее девушки-продавщицы.

Рената нерешительно переминалась с ноги на ногу. Потом посмотрела на директора и спросила:

— А когда он откроется?

— Что? Магазин?

Рената молча кивнула.

— Завтра. В десять часов утра. А что? Боишься опоздать?

— Дядя директор, можно я завтра первая… самая первая что-нибудь куплю?

Взрослые вокруг заулыбались.

Рената вприпрыжку выбежала на улицу. Из-за ящиков у входа выглядывали Женька с Вовкой. Они спрятались сюда, как только увидели, что Ренату возле кассы окружили продавцы.

— Ну что? Надавали по шее?

Рената презрительно скривила губы:

— А вы дрянь мальчишки! Папа говорит: кто товарища одного бросает — тот дрянь!

Близнецы даже рты раскрыли от неожиданности. А Рената отвернулась и, подскакивая на одной ножке, побежала к своему подъезду.

Утром, еще до открытия нового магазина, собралась большая толпа. Рената дежурила у дверей с семи часов. Она видела, как пришли директор и веселые девушки-продавщицы. Перед самым открытием приехал на «Волге» важный дяденька. «Товарищ Иванов» — называл его директор. Увидев Ренату, директор стал что-то говорить ему. Товарищ Иванов засмеялся и тоже посмотрел на Ренату. Потом сказал:

— Товарищи! Жители нового дома и всего близлежащего района. Поздравляю вас. Сегодня мы открываем еще один прекрасный магазин… Пусть перережет ленточку и станет ПЕРВЫМ покупателем магазина представитель самого молодого поколения. Рената Бикбаева! Иди сюда.

Все захлопали. Рената под завистливыми взорами сестер Каблуковых и близнецов перерезала длинными блестящими ножницами красную ленточку, натянутую поперек двери, и первой вошла в магазин. В кондитерском отделе она купила лимонные вафли, а в гастрономическом — двести граммов тоненькой охотничьей колбасы. И только потом, после нее, стали покупать все остальные.

После завтрака Рената забралась с ногами на диван и оттуда наблюдала, как папа готовится к экзаменам. Он считал на логарифмической линейке, записывал. Потом сердито зачеркивал все и снова начинал считать.

— Что, пап, у тебя задачка не получается? — не выдержала Рената.

— Какая задачка? — Папа поднял от стола голову, посмотрел на Ренату. И улыбнулся: — Верно, дочка! Заработался я. Устал. Айда проветримся!

— Айда! — с радостью поддержала Рената.

Они наперегонки с грохотом скатились по лестнице и побежали вокруг дома. Впереди стрелой летела Ренка, за ней папа. И никак не мог догнать.

— Хватит, дочка! Все равно тебя не догонишь. Ты здорово бегаешь!

— Папа, а тут Колька Пугач живет! — сообщила Рената, когда они проходили под балконами. — Вон там. Видишь железные ворота на той стороне улицы? У Пугача есть нож большущий…

— Ну-у-у! — папа сделал испуганное лицо. — Тогда бежим во двор?

Ходили-ходили они возле дома, и вдруг папа спрашивает:

— Ренка, а на чем ты сидеть будешь, если в куклы играть?

Рената огляделась вокруг. Сидеть и правда было не на чем.

— А на ступеньках можно!

— Нет. На ступеньках нельзя. Они цементные. Давай-ка сделаем с тобой деревянную скамейку.

Доску они нашли в подвале. А кусочков бревен во дворе хватило бы еще на двадцать скамеек. Папа вырыл три ямки. Поставил в них три столбика и стал закапывать. Рената помогала: сыпала землю, носила кирпичи.

— Папа, а зачем столбик посередине? Что ли, я тяжелая?

— А разве ты одна сидеть будешь? А если тетя Валя из четырнадцатой квартиры? Да еще две-три женщины сядут — она и сломается.

Ренка сморщила нос:

— А они в другом подъезде живут… что ли, мы для них делаем?

Папа бросил закапывать ямку. Внимательно посмотрел на дочку. Покачал головой:

— Ой-ёй! Что ли, для тебя только? — передразнил он. — Стыдно, товарищ!

Ренка насупилась и отвернулась. Она сосредоточенно ковыряла носком туфли кусок кирпича.

— Нет, ты камень оставь! Он ни при чем. Да не отворачивайся. Правильную критику признавать, брат, надо!.. Серьезно тебе говорю. Ты эту манеру — «твое», «мое» — брось! Тут все наше!.. Подай-ка рубанок.

Папа острогал доску с обеих сторон, и стала она гладкая-прегладкая. Рената поддерживала доску, подавала инструменты, гвозди. Обида постепенно проходила. Потом папа предложил ей:

— А ну-ка забей и ты свой гвоздь в общее дело!

Рената долго забивала большущий гвоздь. То молоток бил мимо шляпки по доске, то гвоздь согнулся. Аж вспотела вся. Но все-таки забила. Она чисто убрала все вокруг скамейки. Села рядом с папой — удобно. Провела ладошкой по доске — гладкая. Нагнулась и понюхала. Доска вкусно пахла смолистой сосной. Папа смотрел на нее и улыбался:

— Ну что, нравится? То-то, брат.

Ренка в знак примирения ткнулась мягким носом в папину шею. К ним подошел пожилой мужчина из второго подъезда.

— Товарищ Бикбаев, можно у вас ножовку попросить? Мы с женой по вашему образцу тоже такую скамейку сделаем.

Когда он, помахивая ножовкой, скрылся в подъезде, папа ткнул Ренку в бок пальцем и подмигнул хитрым темно-карим глазом:

— Видала?… Вот только не знаю, на их скамейку нам можно будет садиться или нельзя?

— Ну, пап! — сморщилась Рената.

— Ладно, ладно. Я шучу…

К вечеру следующего дня против каждого подъезда стояли новенькие скамейки. А Рената с близнецами, с Клавой и Соней бегали от одной к другой: пробовали — чья скамейка лучше. Рената все же думала, что лучше всех та, которую они сделали с папой самыми первыми.

Последнее воскресенье апреля. День выдался ясный, солнечный. Десятка два мальчишек и девчонок с лопатами и совками в руках собрались во дворе у третьего подъезда. Вовка с Женькой то и дело бегали за угол дома и смотрели на дорогу. Наконец они закричали: «Едет! Едет!» Головы всех собравшихся, как по команде, поднялись кверху.

— Те-тя Ли-да! Едет! Едет! Можно начинать? — хором закричали они.

На балкон второго этажа выбежала круглолицая веселая тетя Лида — председатель домового комитета. Ребята закричали еще громче. Она замахала маленькими, как у девочки, ручками:

— Слышу! Хватит! Слышу! Можно начинать!

Все ринулись к четырем подъездам дома.

— Откуда начнем? — спросил Вовка.

— Давайте сверху, — предложила Рената, — а то пока сгустятся.

И они наперегонки побежали по лестнице. Рената подпрыгнула и коснулась белой кнопки звонка у своей квартиры:

— Мамочка, приехали!

— Идем, донька, идем! Папа уже переоделся.

И тут Рената вдруг вспомнила: а как же кино? Еще позавчера папа поручил ей купить билеты на двухсерийный взрослый фильм. Рената выстояла длинную очередь и купила два билета на 11 часов.

— Мама, вы же в кино опоздаете!

Мама улыбнулась:

— Ничего, донька. Мы просто пойдем в другой раз.

— А билеты? Я целый рубль заплатила! Они же пропадут. И ты так хотела с папой посмотреть это кино. Что ли, не жалко?

— А что поделаешь. Мы же не знали тогда, что воскресник будет. Кино мы в другой раз посмотрим. А воскресник ведь из-за нас не перенесут. Не расстраивайся. Это же очень весело — воскресник.

До кнопки звонка соседней квартиры Рената не допрыгнула. До черного кружочка доставала, а до кнопки — никак!

— Вова и Женя, станьте вот так, коленка к коленке. А я позвоню.

Рената сняла тапки, встала на коленки близнецов и дотянулась до звонка. Дверь открыла соседка тетя Таня.

— Тетя Таня! Там уже деревья привезли. Скорее. А то не достанется!

— Идем, Рена… Коля, пошли! Ребята зовут, — крикнула она в глубь квартиры.

У следующей двери Рената и Вовка подставляли коленки, а Женька звонил. Потом звонил Вовка. После него — сестры Каблуковы.

Через десять минут во дворе уже было полно народу. Ренатин папа и высокий мужчина в очках мигом открыли борта грузовика. Осторожно, чтобы не повредить корни, брали с машины тоненькие топольки, раскидистые, с темно-красной корой вишенки, крепкие, будто отлитые из металла, трехлетние деревца ореха. Мама и соседка тетя Таня принимали у них саженцы и передавали дальше. Деревья-малютки, как по волнам, плыли из рук в руки к уже приготовленным для них ямкам. Папа говорил, наверное, что-то веселое, потому что мама и тетя Таня громко смеялись.

Рената тоже смеялась. И думала, что воскресник — это очень здорово. И ей уже совсем не было жалко тех билетов в кино, которые пропали.

Из магазина вышли две молоденькие продавщицы.

— Ох ты! Красота какая. Мы тоже сейчас! — и убежали. Вскоре все свободные продавцы и сам директор принялись за дело. Приехала большая машина-поливалка. Пожилой шофер дядя Вася поливал из шланга только что посаженные деревья. Рената услышала, как рядом заспорили два дяденьки.

— Дайте мне! Дайте посадить этот тополек, — просил директор магазина у высокого мужчины в очках. — Шустрый вы. За третье деревцо ухватились.

— А что, завидно? — улыбнулся высокий.

— Видите ли, дорогой товарищ, один какой-то ученый сказал: если человек за всю свою жизнь не посадил ни одного дерева… и еще что-то там не сделал… В общем, дрянь он, а не человек… А мне, знаете, как-то до сих пор не приходилось. Уступите мне этот тополечек! Ямку-то я выкопал…

— Ну, что ж, действуйте! Искупайте свой грех перед природой, — согласился мужчина в очках. — Тем более что я их посадил не одну тысячу. До войны в лесопитомнике работал.

Ребята сновали во всех направлениях. Собирались кучками. Обсуждали что-то. И снова бросались врассыпную. Они поддерживали деревца, пока корни засыпали землей, собирали камни, носили колья.

Рената обернула мягким байковым лоскутом тоненький ствол вишенки. Шпагатом привязала ствол к крепкому колу, вбитому папой.

— Пап! Теперь ветер не сломит ее, правда?

— Правда, Ренка… Вишенку не сломит. А вот тем деревцам тоже колья нужны. Беги и организуй еще штук двадцать.

— Ага, пап! Мы быстро. Мы хоть сто штук принесем! — И Рената побежала к товарищам…

* * *

Вечером друзья сидели на скамейке возле первого подъезда и любовались своим садом.

— Клава, а почему ваша мама не пришла деревья сажать? — спросила Рената. — Она же сказала: «Приду».

— Не знаю, — ответила Клава. — А папа в Москву уехав.

— А тебе что? Тебе больше всех надо? — накинулась на Ренату Сонька.

— Что ли, спрашивать нельзя? — удивилась Рената.

— Они и двор убирать не выходили, — сказал не то Женька, не то Вовка. — Все выходили, а они со своей мамочкой попрятались.

— Сам ты, дурак, прятался! Нас дома не было.

— И были! Твоя мать на балкон выходила. Я видел. А за дурака я тебе как дам палкой!

Сонька взвизгнула и отбежала от скамейки.

— Женя, не дерись, — Рената перехватила палку.

— А чего ж она. И я не Женька, а Вовка.

— Обманываешь! Я заметила. У тебя на штанах вон дырка зашита.

— Нет, Вовка! Давай поспорим?! — Он пощупал штаны и обернулся к брату: — Женька! Ты опять мои штаны стащил! Свои порвал, а теперь…

— А ты сам первый их схватил, когда одевался!

— Хитренький! Значит, опять на мой стул подсунул.

— А знаете что-о-о?! — перебила их спор Сонька. Она сделала такое таинственное лицо, что все разом спросили:

— Что-о-о?

— А у нас сберкнижка есть!

— Поду-у-маешь! — разочарованно сказали близнецы. — У нас тоже есть. Мы с мамой ходили деньги по ней получать.

— А у вас, Ренка, есть? — ехидно спросила Сонька.

— А зачем? У нас деньги в туалетный столик кладут, когда получка.

— Тю-у-у! — презрительно протянула Сонька. — У каждого должна быть сберкнижка. У нас аж три! У мамы. У меня. И у Клавки. Мама говорит, что у каждой порядочной семьи должна быть на книжке хоть тысяча.

— А что ли, мы не порядочные?! — спросила Рената.

— А, думаешь, порядочные? У вас и телевизора нет. И холодильника нет. И серванта тоже нет!

— А зато… зато у нас есть это… аж два шкафа с книгами! Большущих! — защищалась Рената.

— Тю-у-у, — присвистнула Сонька, — разве книжки много стоят! — Сонька торжествовала победу. Наконец-то она поддела Ренку. Пусть не задается.

Глаза Ренаты метались с одного лица на другое, ища поддержки. Но близнецы молчали. У них дома были и сберкнижка, и холодильник с телевизором. Клава что-то жевала губами и смотрела в сторону. На щеках Ренки выступили красные пятна. Что сказать? Как доказать, что они, Бикбаевы, порядочные?! И вдруг вспомнила:

— А папа говорит: не в деньгах счастье! Вот! И еще директор магазина сказал: кто ни одного дерева не посадил, значит, он дрянь, а не человек!

— А ты, а ты… — задохнулась от злобы Сонька, — и директор твой дурак! И отец — дурак! И мать — дура! — и ударила Ренку по лицу.

Этого Рената выдержать уже не могла. Еще никогда в жизни никто не посмел так обзывать папу и маму! Ренка вскочила и крепким кулачком ткнула в Сонькину физиономию. Сонька взвизгнула, закрыла лицо руками и кинулась в сторону. Споткнулась о лежавшую на земле лопату. Растянулась на асфальте и тонким пронзительным голосом заорала на весь двор:

— Ма-ма-а-а! Ой, ой, ма-мо-о-о-чка-а! Ой, глаз, глаз! Выбила-а!

Клава перепугалась и побежала поднимать сестру.

— Беги! Ренка, беги! — закричали близнецы.

Ренка во весь дух пустилась по пустырю и спряталась за трубами. Сердце у нее бешено колотилось. А вдруг правда глаз Соньке выбила? Что будет? Она долго сидела за трубами. Прислушивалась. Вот зашелестела прошлогодняя сухая трава. Идет кто-то! Ренка сжалась в комочек.

— А здорово ты ей трахнула!

Рената подняла голову:

— Ой, Женя! Я ей правда глаз выбила? Правда?!

— Ну-у-у-у! Какой глаз! Только нос расквасила. И чего ты меня все Женькой зовешь? Вовка я!

— Так у тебя же штаны целые!

— Подумаешь, штаны! Я свои у Женьки отобрал. Правильно ты Каблучихе дала! Я бы ей еще не так дал. Там что было! Народу собралось. Каблучиха ревет как резаная. Мать ее орет: «Пусть попадется, я ей голову оторву!.. В милицию оттащу!..» А я своей маме рассказал всю правду. А мама приказала громко рассказать. И я рассказал. И про сберкнижки… И как Сонька обзывала. И тебя стукнула первая… Тут все как стали ругать Каблучиху. А домкомша сказала: «Вот видите. Ваша Соня сама во всем виновата». Мать как схватит Соньку за шиворот. Домой побежала, отлупила Соньку. Клавку зачем-то… Стоят они на балконе и ревут на всю улицу…

Близнецы Вовка и Женька, присев на корточки, выглядывали из прошлогоднего бурьяна, что рос на пустыре. Там, где обычно проходят футбольные баталии, собрались большие мальчишки. Руками размахивают, спорят.

— Чего они придумали? — прошептал Вовка. — Глянь. У Пугача шлем летчицкий! Может, опять ракету пускать будут? Давай узнаем?

— Давай. Только сперва ты пойдешь, а потом я.

— Почему опять я?

— А ведь ты ему тогда почти полкоробки пистонов подарил.

— И ты бы подарил! Жадина ты, Женька! И всегда за меня прячешься.

— Вы что тут делаете? — подбегая к ним, спросила Рената.

— Хочешь, посмотрим, что Пугач придумал?

Рената, которая столько слышала о Пугаче, но ни разу его в глаза не видела, с готовностью ответила:

— А то нет?!

Втроем они направились к футбольному полю. В кругу ребят стоял широкоплечий, крепкий мальчишка в закатанных до колен черных штанах, в синем распахнутом кителе, из-под которого виднелась матросская тельняшка. На макушку черной, стриженной под машинку головы лихо сдвинут кожаный летный шлем. Лицо, руки, ноги мальчишки были коричневыми.

«И где он успел так загореть?» — подумала Рената.

Мальчишка в шлеме обернулся и увидел их. Сунул руки в карманы. И, виртуозно сплюнув под самые ноли близнецов, спросил:

— Ну, чего притопали?

— А мы, Коля, посмотреть… Во что вы играете, — расхрабрился Вовка.

Пугач поддернул штаны, подмигнул дружкам и ответил:

— А мы это… в космонавтов.

— А нам можно? — спросила Рената.

— А чего ж, валяй! Терешкова тоже женщина… Только сначала нужно испытание пройти.

— Какое? Какое? — подались вперед близнецы.

— А вот полезете через эту трубу…

Ренка посмотрела. Труба широкая. Пролезть в нее — ерунда. Но увидела, как ухмыляются приятели Пугача, и подумала: «Что-то они очень веселые».

— А зачем? — спросила Рената.

— Зачем-зачем! — передразнил Пугач. — Это же не простая труба, а аэрофи… аэроти… аэро-ди-нами-чес-кая труба, — насилу выговорил он длинное заковыристое название. — Все космонавты в таксой трубе испытываются.

— А тогда что? — спросила Рената.

— Тогда играть с нами будешь. Полезешь?

— Нет. Играть хочу. А в трубу не могу, — Рената посмотрела ша свою светло-серую шерстяную кофточку и только что выглаженные мамой шорты, — запачкаюсь.

— Испугалась, чис-тю-ля! Слабо?! Ну и отваливай, — процедил сквозь зубы Пугач.

— Пугач! Я полезу! Я не боюсь, — выскочил Вовка. — Только тогда, раз я первый, я буду Гагариным!

— Валяй! — весело согласился Пугач.

Как только Вовка сунул голову в трубу, Женька, не желая отстать от брата, закричал:

— И я! И я хочу Гагариным! Я еще лучше пролезу! — и тоже исчез в другой трубе.

— Быстрей! Быстрей! — кричали дружки Пугача. — Кто первый — тот Гагарин! Давай! Жми!

— Начать вращение! — скомандовал Пугач. — Дайте им состояние невесомости.

Мальчишки ухватились за трубы и стали их перекатывать.

— Право — два оборота! — кричал Пугач.

Трубы покатились вправо.

— Стоп! Лево — три оборота!

Женька с Вовкой заскользили внутри труб, пытаясь сохранить нормальное положение. Но трубы вращались все быстрее. Близнецов швырнуло на бок, перевернуло на спину, снова бросило на живот. Потом трубы покатились в обратном направлении. Стукаясь коленями, локтями, окончательно потеряв представление, где низ и где верх, близнецы призвали на помощь маму:

— Ма-а-а-а… О-о-о-о… те-е-е-е, — неслось из труб.

Тогда Пугач махнул рукой:

— Прекратить испытание!

Ошалев от страха, братья вывалились из труб, на четвереньках поползли в разные стороны и уселись на земле, тараща глаза.

— Гля!.. Два Гагарина!.. Космонавты!.. Вот дурачки! — кричали, хохотали, хватаясь за живот, мальчишки, тыча в близнецов пальцами.

Пугач глянул на Ренку. Она не смеялась. Черные широкие брови ее сошлись в одну линию. Пальцы сжались в кулаки. Кольке сразу почему-то стало невесело.

— Цыть, вы! Чего ржете?! — крикнул Пугач дружкам и подошел к близнецам, которые наконец поднялись на ноги: грязные, с растрепанными волосами. Белые чубы, руки коленки и курточки были перемазаны ржавчиной и сажей. Пугач сказал им примирительно: — У вас еще слабый вести-бю-лярный аппарат. Потренироваться надо.

— Ага! Мы будем… тренироваться, — сказал Вовка. — У нас в подвале пустая бочка есть. Правда, Женька?!

Женька не успел ответить. От большого дома донесся крик мамы:

— Во-ва-а-а!.. Же-ня-а-а-а!

И растрепанные близнецы, спешно приводя себя в порядок, поплелись к дому, навстречу неминуемой расплате…

И все-таки Ренке понравился Колька Пугач. Смелый, видно, да еще и выдумщик. Она целую неделю после этого надевала свой черный лыжный костюм. Но у труб никого не было. Пугач испытанием космонавтов больше не занимался.

В свои одиннадцать неполных лет Колька Пугач был признанным вожаком всех дворовых ребят. Крепкий, коренастый, он при случае мог постоять за себя, да так, что даже мальчишки старше его на два-три года предпочитали с Пугачом не связываться. И жаловаться на него было некому. Отец Кольки умер еще семь лет назад. Мать целыми днями на работе. А на дверях квартиры постоянно висел здоровенный замок.

Прежде, когда Колька был поменьше, весь мир для него был заключен внутри их огромного двора на улице Красной, сплошь застроенного одинаковыми четырехквартирными домами. Еще до войны построил их кооператив трамвайщиков, поэтому уличная ребятня называла всех жителей двора трамвайщиками.

Всех мальчишек Колька с раннего детства привык делить на «своих», что жили в их дворе, и «чужих». Он очень гордился своим двором. Да и как не гордиться, если в нем одних только пацанов и девчонок было с полсотни. Попробуй, затронь кого!..

Ребята росли. Двор становился тесен. А через дорогу раскинулся огромный пустырь с развалинами каких-то не то складов, не то сараев. С незапамятных времен он был огорожен двумя рядами колючей проволоки и считался запретным.

Посовещавшись, пацаны из Колькиного двора решили: на запрет наплевать. Чего место даром пропадает!.. В проволоке сделали проходы. И на пустыре, чуть расчистив его от камней, устроили футбольное поле. Теперь владения трамвайщиков вплотную придвинулись к Трубной улице, которая примыкала к противоположной стороне пустыря.

С ранней весны и до поздней осени не затихали на пустыре футбольные бои между трамвайщиками и трубниками. Иногда вошедшие в азарт болельщики вступали в рукопашную друг с другом. Или с позором выгоняли судью, если он подсуживал одной из команд. Но эти мелкие недоразумения быстро забывались, и уже через день-два проводилась «контровая» игра, которую судили справедливые судьи с улицы Гайдара.

Крупные неприятности начались прошлым летом, когда поспели яблоки в хозяйских садах на Трубной улице. Кто-то ночью обнес чуть ли не половину деревьев. Пострадавшие подняли шум на весь город:

— Это Пугач со своими архаровцами! Больше тут некому!

Несколько раз приходил участковый. Излазил все сады. Опросил мальчишек с Красной, а Пугача и Рыжего даже водил с собой в отделение милиции. И, хотя все поиски оказались безрезультатными, рассерженные хозяева с Трубной улицы стали звать Пугача и его компанию арестантами. Пугачевцы в долгу не остались: окрестили пацанов с Трубной собачатниками и куркулями, а при случае не прочь были надавать им по шее. Отношения накалились.

Неизвестно, чем бы это кончилось. Но осенью на пустыре вдруг началась стройка, и у ребят появились новые заботы. Могучие МАЗы навезли горы кирпичей и железобетонных плит. Экскаваторы вырыли огромные ямы. И против Колькиного двора, через дорогу, стали, как в сказке, расти два громадных пятиэтажных дома…

Хотя от пустыря осталась только половина, хотя Колькин двор от него отгородили новые дома, трамвайщики по-прежнему считали пустырь своей собственностью. Тут они играли в футбол и в чилики, производили рискованные опыты по изобретению и испытанию пороха, занимались самыми важными мальчишескими делами, требующими простора и тайны… По вечерам ребята все так же собирались тут в полуразрушенной хатке, которую почему-то забыли сломать строители, рассказывали страшные истории или намечали маршруты дальних походов за город. Заводилой всех игр был Колька Пугач, главный выдумщик и мастер на все руки. Колька все любил делать сам. Своими руками. Делает, делает — не получается. Бросит с досады. Посердится. Подумает. И опять за свое. Глядь — и вышло! Он и мастерскую сделал сам. В прошлом году выпросил у мамы правую половину сарая, соорудил перегородку из кусков фанеры, досок от ящиков, громадных кусков ржавого железа. Покрасил желтой краской.

Получилась приличная стенка. Разыскал в сундуке старую портретную раму. Вырезал в стенке квадратную дыру. Приколотил раму и стекло вставил. Хорошо! И светло, и ветер не дует, и дождь нипочем! Под окном на двух козлах установил широкую доску — получился верстак. Над верстаком прибил петельки из ремня. В них разместились инструменты, оставшиеся от отца, который работал слесарем в трамвайном парке: кусачки, напильники, буравчики. Около верстака — два больших фанерных ящика, доверху наполненных всякими нужными вещами. Тут и бруски сухого дерева, и куски резины. Проволока в мотках и гвозди в коробочках. Автомобильная фара и спицы от велосипеда. И еще что-то чему и название не сразу-то подберешь.

О мастерской Кольки Пугачева скоро узнали не только все мальчишки, но и все домашние хозяйки их огромного двора. Газа у них еще не было, и все пользовались примусами и керосинками. Поломалась примусная иголка, а запасной нет. Хоть плач! Бежать в хозяйственный магазин далеко, да и времени нет. И идет тогда тетя Дуся или бабушка Маша к Кольке.

— Коленька, голубчик! Нет ли у тебя иголочки?

— Сейчас, бабушка, сделаю, — солидно отвечает Колька.

Раз, раз! Отрезал полоску жести, кусочек тонкой балалаечной струны. Загнул. Пристукнул молотком.

— Получайте, бабушка!

Оказалось, что больше всего пользовались спросом у хозяек эти иголки и еще резиновые кружочки под пробку примуса. Тогда Колька организовал субботник. Ребята натащили в его мастерскую целую гору рваных галош, кусков автомобильных камер, консервных банок. И пошла работа! Заостренным концом стальной трубы вырубали резиновые кружочки. Резали жесть. Стучали молотками.

В полдень Колька в сопровождении помощников обошел все сорок две квартиры своего двора и каждой хозяйке вручил по три запасных кружка и по шесть примусных иголок. Соседи не нарадуются:

— И что за сын у Натальи! Золотые руки.

Такая популярность хоть и нравилась Кольке, но отнимала очень много времени. А время ему нужно для более серьезного.

Была у Кольки Пугачева одна страсть. Море и корабли.

Еще когда он не ходил в школу, к ним в гости приезжал дядя Сережа — мамин брат. Высокий, в красивой морской форме, с кортиком на черных ремнях и с золотыми погонами. Дядя Сережа пробыл в гостях две недели. Каждый день они отправлялись на речку рыбачить. За эти дни Коля столько наслушался от дяди о море, что решил стать моряком. Уезжая к себе на Тихоокеанский флот, дядя Сережа подарил ему матросскую тельняшку и маленький толстый атлас морских карт СССР. Сделал белоснежный бот со всеми положенными парусами и резиновым моторчиком. Этот бот Коля пускал плавать в большом мамином корыте. Крутя винтом, он медленно плыл, от его форштевня бежали крохотные волны. А Коля мечтал о настоящих больших кораблях, о путешествиях в дальние страны. Через год дядя Сережа прислал ему из Владивостока большую книгу в голубом переплете «Модели судов». И Колька стал строить корабли…

На длинной, во всю стену мастерской, полке расположился знаменитый на всю округу Колькин «морской музей». Каких только судов здесь нет! Рыбачьи, лодки-плоскодонки. Морские ребристые шлюпки с крохотными веслами. Белоснежный стремительный глиссер. Красавец бот с резиновым мотором. Легкая парусная яхта. А посредине полки — море. По темно-синим бумажным волнам навстречу друг другу под всеми парусами идут два больших корабля. Если долго смотреть, то кажется, что они все ближе и ближе… Трехмачтовый корвет бесстрашно мчится вперед. На его палубе у тридцати медных пушек застыли канониры, готовые вот-вот поднести зажженные фитили к орудиям. Раз! И весь корабль опояшется клубами порохового дыма. Из жерл пушек вылетят вместе с огнем раскаленные чугунные ядра, помчатся, сметая все на своем пути.

Наперерез корвету на крыльях черных пиратских парусов летит двухмачтовая бригантина. Она будто присела на волнах, готовая к решающему броску. Вдоль борта бригантины с оружием, крючьями, мотками веревок в руках застыли яркие фигурки морских разбойников — корсаров… Корабли вот-вот сойдутся. Почти в упор грянет залп с корвета. И оставшиеся в живых корсары кинутся на абордаж…

Эта затея родилась неожиданно. Пугач со своими друзьями собрались как-то вечером на пустыре у разваленного сарая.

Весна. Между высокими стеблями серого прошлогоднего бурьяна буйно зеленела молодая трава. Кое-где виднелись золотые головки одуванчиков… Хорошо! Пугач лежал на спине, закинув руки за голову, и глядел на стремительный полет стрижей, совершавших вечернюю разминку перед заходом солнца.

— Вот бы полететь, как они, — мечтательно протянул он.

— Скажешь тоже! Без самолета не полетишь, — откликнулся Жорка — Рыжий.

— А барон Мюнхгаузен на утках летал, — вспомнил кто-то. — А что, если и нам попробовать?…

И тут в разговор вступили остальные:

— Ля! А где ж ты уток возьмешь?

— Уток, ясно, не возьмешь… А вот воробьев — прорва.

— Только надо сперва на собаках попробовать. В космос тоже сперва Белку и Стрелку посылали.

— Так давайте пусть сначала наш Тузик полетит!

Черно-белый щенок Тузик лежал рядом с Колькой и, услышав свое имя, подал голос:

— Гав! Гав-гав!

Ребята засмеялись:

— Он согласен!.. Видишь, хвостом вертит, как пропеллером!

— Так это ж сколько воробьев нужно, чтоб Тузика поднять? Штук тридцать!

— Тю-у-у, тридцать! Мало.

— Тогда пятьдесят!

— И пятьдесят не поднимут, — настаивал Пугач. — Надо сто!

— Ого-го! Сто! Сто, конечно, поднимут, — решили остальные.

— А как ты к ним Тузика прицепишь? — ехидно спросил Рыжий. Но Пугач не растерялся:

— Сперва наловить надо! А потом уже прицепим как-нибудь…

— Правильно! Сперва ловить давайте! Сто штук! — бурно приветствовали мальчишки пугачевскую затею.

На следующее утро Рыжий притащил два ящика, которые лежали возле черного хода в магазин. Подставили к ним с одного края по колышку. К колышкам привязали шпагат. Под ящики насыпали хлебных крошек, пшена. Птицеловы спрятались за штабелем кирпичей, и охота началась… Вот к ящикам подлетел отчаянный воробей. Поклевал крошек. Почирикал и упорхнул.

— Дергать надо было! — шипит Пугачу на ухо Рыжий. — Прозевали.

— Молчи, тютя! Много ты понимаешь. Пусть он побольше приведет с собой.

И правда. Вскоре под ящиком собралась целая куча воробьев. Они подняли ужасный гвалт. В самый разгар драки Пугач дернул за шпагат.

— Ура-а-а! — закричали охотники. — Штук пятьдесят сразу! — и всей ватагой кинулись смотреть добычу.

— Тю-у-у! — разочарованно протянул Рыжий. — Раз, два, три… всего семь воробьев. А я думал — пятьдесят!

— Тащи клетку! — распоряжался Пугач и сам осторожно, чтоб ее выпустить остальных, вынимал воробьев по одному.

Под вечер в большой клетке, где когда-то жил попугай, уже сидело тридцать семь пленников. Им кидали крошки. Но воробьи, обессилев от попыток вырваться, забились по углам, ничего не ели и молча ожидали своей участи.

Рената и близнецы издали наблюдали за охотой. Никого близко Пугач не подпускал. «Зачем, ему столько воробьев? — думала Рената. — Они же не чижики. Петь не умеют…»

— А что они с воробьями сделают? — спросила она близнецов.

— Обыкновенно, — сказал Вовка, — головы поотрывают.

— И пожарят. Или суп сварят, — уверенно заявил Женька.

Рената поглядела на близнецов грустными глазами и пошла в самый дальний конец пустыря. Села за трубами на белый камень. И стала думать, как выручить из беды воробьев. Думала-думала и решила: надо сперва поближе к охотникам подобраться. А там видно будет. И на четвереньках, прячась за высоким прошлогодним бурьяном полезла к ловцам. Лезла-лезла. Руку колючкой наколола. Коленку о камень ободрала. Больно. Выглянула: а лезть еще больше половины осталось. Отдохнула немножко и опять двинулась. Только добралась до кирпичей, за которыми мальчишки сидели, а они как вскочили, как побежали. Чуть ей на руку не наступили. Кричат у ловушек: «Есть! Еще дуралей поймался!»

Огляделась Рената. А рядом клетка стоит! И никого нет. Все к ловушкам убежали. «Выпущу!» — решила Рената. Бросилась к клетке и раскрыла дверцу. А воробьи сидят. И никто не улетает. Перепутались очень. Похлопала она ладошкой по клетке. Выскочил один в дверцу. «Чивик!» — закричал радостно. Да как взлетел свечкой вверх. А за ним — остальные. Один за другим. Вмиг опустела клетка. Вскочила Рената, пригнулась и побежала прочь. И никто бы не узнал. Но попалась на пути Сонька. Она где-то недалеко пряталась. Закричала Сонька:

— Пугач! Пугач! А Ренка всех твоих воробьев покрала!

Добежала Ренка до своего подъезда. Обернулась. А ее Пугач догоняет. Налетел на нее. Глаза злющие. В руках палка здоровенная.

— Ты что!.. Ты что сделала?! Зачем моих воробьев покрала?

Ренка смотрит ему в глаза и никак отдышаться не может:

— Не крала!.. Я не крала! Я их только выпустила.

И тут как раз вышла на крыльцо мама. Увидела Пугача с палкой:

— Что тут у вас?… Иди, Рена, домой ужинать.

— Я приду! Я сейчас! Ты не думай! — крикнула Рената Пугачу и побежала к маме.

— Хитрая цыганка! Это она нарочно так подстроила! — сказала Сонька Пугачу. — Думаешь, она придет? Ого!

— А ты бы пришла, ябеда? — спросил ее Вовка.

— Ля! Что я — дурочка!

Пугач не уходил. Он переминался с ноги на ногу и искоса поглядывал на четвертый подъезд. Сонька у двери что-то тихонько говорила близнецам и показывала пальцем на Пугача. Рената все не появлялась. Пугач зло сплюнул и пошел за угол.

— Ко-ля! Коля! Подожди!

Пугач обернулся. К нему со всех ног мчалась Рената. Такого еще никогда не было. Бежала, чтобы он ее поколотил?…

— Ну, чего тебе? — спросил он растерянно.

— Коля! Я же не назло! Я по-справедливому! Что ли, тебе их не жалко? Ну, зачем они тебе?

— Мало ли зачем?

Колька злился на себя. Чего тут разговаривать? Дать пару затрещин. И все. Чтоб знала… Но Рената встревоженными глазами доверчиво смотрела прямо в его глаза. И рука не поднималась.

— Коля! Тебе кушать нечего, да? Так возьми вот… И купи мяса… Это мои. Ты не думай. Это мне папа и мама давно подарили…

Колька глянул. На ладошках протянутых Ренкой рук лежало по большому серебряному рублю.

Что-то нехорошо так перевернулось в душе у Кольки. Ему вдруг стало стыдно, как перед мамой… когда сильно огорчит ее. Колька отвернулся, хрипло выдохнул:

— А иди ты!.. — повернулся и побежал во двор.

Сонька говорила всем во дворе, что раз Пугач не поколотил Ренку в тот раз, то обязательно подделает что-нибудь еще хуже. А Рената была твердо уверена, что Пугач ее бить не будет. Правда, встречая Ренату на улице, Колька Пугач отворачивался или сам; переходил на другую сторону. И она с огорчением думала: «Ну за что он сердится?… Я же хорошо хотела…»

А еще через несколько дней произошло вот что.

Зажав в руке авоську и кошелек с деньгами, Рената стояла у овощного ларька в очереди за редиской. Чтобы время шло побыстрее, она начала считать. Сколько человек осталось до окошка. Сколько раз ласточки прилетят вон в то гнездо под крышей. Наконец до прилавка осталось пять человек. Она глянула через дорогу. Из калитки выскочил загорелый крепкий мальчишка в черных штанах и полосатой матросской тельняшке с закатанными до локтей рукавами. «Пугач!» — узнала Рената.

Он перебежал дорогу и стал протискиваться к прилавку.

— Мне немножко. А то мама на работу сейчас уходит, — объяснил он.

— Ишь ты! Умный какой! — закричала толстая женщина в бордовом халате с громадными черными цветами.

— Да я только пучок редиски…

— Становись в очередь!.. Молодой, да ранний!.. Не приучайся…

— Тетя! — перекрыл на секунду шум Колькин голос. — Маме же на работу надо, во вторую смену…

Но толстая женщина в бордовом халате оттянула его за руку. Загородила дорогу и, выпятив губу с черными усиками, кричала:

— Не пущу! Хулиган! Мне тоже на работу.

Колька посмотрел в ее злые вытаращенные глаза. Отвернулся и, бормоча что-то под нос, пошел от прилавка.

Рената решилась мгновенно и потянула Кольку за рукав:

— Становись на мое место.

Колька ожесточенно дернул рукой и отшатнулся.

— Ну, чего ты? Становись, — повторила Рената.

— Ишь какая! Командовать вздумала! — налетела на нее дама с усиками. — Без очереди пропускать! Так я тебя саму вышвырну?

Ренка побледнела. Губы задрожали от возмущения:

— Неправда! Я свою очередь отдаю!.. Я… Я снова займу. А ты, Коля, становись, — и крепкими шагами пошла к хвосту очереди.

— Ну что вы пристали к девочке? Она же правильно делает? Эх вы!.. Стыдно, — заступились за Ренату соседи.

— Тебе что брать-то? — спросил старик, стоявший впереди Ренаты.

— Редиски пучок… У меня и денег-то всего, — и Колька разжал руку.

— Двадцать копеек!.. Ну и пусть купил бы пацан… Убудет тебя от этого?! Работница!.. Да я же ее знаю. Всю жизнь торгует на базаре. Спекулянтка! Накупит и нам же на базаре втридорога продавать будет!..

Под напором рассерженных людей дама с усиками отступала все дальше и дальше к хвосту очереди, волоча за собой огромные кошелки.

— Давай-ка, молодой человек, твой двугривенный. Я сам возьму тебе, — потребовал старик. — А девочку, граждане, верните в очередь.

Люди вокруг одобрительно зашумели:

— Иди, девочка! Иди на свое место.

Но обиженная Рената закусила губу и упрямо не хотела идти.

— Рена! — позвала ее круглолицая беленькая девушка, выходя из глубины ларька. — Иди сюда. Я тебе сама отпущу, — и, улыбаясь, пояснила женщинам: — Это же наша самая первая покупательница! Она на открытии магазина ленточку перерезала.

Рената получила свои два пучка редиски. Завернула за угол дома и увидела Кольку. Он подошел к ней:

— А ты, знаешь, ты… Тебя как зовут?

— Рената.

— Ты в этом доме живешь?

— Да. Вон наш балкон с цветочками. Видишь?

— Угу. Приходи к нам. На качелях покатаю!.. Не забоишься?

— Вот еще! Я на «колесе обозрения» не боялась.

— Ну, давай, приходи. Я побегу. А то маме на работу.

Хорошо жить на пятом этаже! Выше всех. Ласточки и то летают ниже балкона. Рената даже сразу и не узнала их.

— Мама, а кто это? Сами как ласточки, а спинка черненькая.

— Да ласточки и есть. Только с земли ты их спинки не видела, вот и думала, что они беленькие.

Хоть и май еще, а утром на балконе загорать уже можно. Постелит Рената коврик. Солнце спину припекает. А над балконом все время порхают ветерки, ласково гладят кожу. Приятно! И еще с балкона можно увидеть, когда привезут большие бидоны с молоком. Можно покричать и узнать у ребят, свежие батоны в магазине или вчерашние. А ниже, на третьем этаже, — балкон Каблуковых. Когда хочешь, можешь поговорить с Клавой. Крикнешь посильнее: «Кла-ва!», и она выскочит на балкон, задерет голову и сейчас же ответит: «Че-го, Ре-на?» Только Клава не любит долго разговаривать с балкона. Она говорит, что если долго говорить, то шея совсем вывихнется. И голова не соображает: где верх и где низ.

Утром Сонька в школу уходит. А потом ей уроки делать надо. А Рената с Клавой играют. За все время ни разу не поссорились.

Вчера Рената почему-то целый день не видела Клаву. И сегодня с утра ее во дворе не оказалось. Рената просунула голову между прутьями балкона и закричала вниз:

— Кла-ва!

Молчит Клава, не отвечает.

— Кла-а-а-ва! — еще сильнее кричит Рената.

На балконе третьего этажа показалась Клавина голова. На шее намотано что-то белое. Или бинт. Или полотенце. Клава шевелит губами, но Рената ничего не слышит:

— Громче! Ничего не понима-а-ю!

Клава пальцем потыкала в повязку на шее. Потом сделала такое лицо, будто вот-вот собирается заплакать. Тогда Рената поняла: Клава заболела. У нее болит горло.

— Ты одна? Тебе скучно?

Клава утвердительно закивала головой.

Рената задумалась. Как развлечь Клаву? Ведь она одна. Тетя Катя, домработница Каблуковых, которая осталась с девочками, пока их мать, Олимпиада Трифоновна, лечится в Кисловодске, наверное, ушла на базар. «Что же придумать? — Рената оглядела комнату. — Ага! Вот что. Ей нравится Лыжница. Я ей дам поиграть». Лыжница — это такая кукла маленькая. В голубом лыжном костюмчике и в шапочке с помпоном. На ноги ей надеваются крохотные лыжи, в руках — палочки. У нее румяные щеки, веселые серые глаза и задорно вздернутый нос.

Рената схватила куклу и побежала на третий этаж. Позвонила. За дверью послышались шаги. Кто-то постучал изнутри.

— Клава, это ты? — Рената прижалась ухом к двери.

— Я-а-а-а, — послышался хриплый шепот.

— Ты говори в дырочку, куда ключ вставляют.

— Вадно, — уже яснее донеслось из замочной скважины. — Меня тетя Катя заперва, чтобы я не выскакивава.

— А что с тобой?

— Думали, ангина. А утром доктор приходива и говорит, никакая это не ангина. Надо мороженого не есть по три порции.

— А ты сразу три съела?

— Нет, четыре.

— Ого! А какое мороженое?

— Два фруктовых и сливочное. Пвомбир и шоковадное.

— Ой! Так это уже пять! — закричала Рената, посчитав по пальцам.

— Очень вкусные. А жарко быво — ужас! Я же не знава, что когда жарко, тоже простуживаются.

— Хочешь, я тебе Лыжницу дам поиграть?

— Хочу. А как же, если дверь закрыта? Тетя Катя ключ с собой унесва.

— Ладно. Ты подожди. А я что-нибудь придумаю.

Рената вернулась домой и стала, как говорит папа, «шевелить мозгами». Как передать куклу? Подбросить с земли? Высоко! Если Клава не поймает, разобьется Лыжница об асфальт. А что, если… «Ура-а-а-а!» — забегала Ренка по комнате. Нашла кусок шпагата. Обвязала куклу. Опустила за балкон. Мало! Только до четвертого этажа хватает. Попался пояс от маминого халата. Повыдергивала шнурки из ботинок. Связала все вместе. Пое-е-хали! Спускается Лыжница все ниже.

— Клава, отвязывай!

И тут кто-то ка-а-к свистнул! Аж в ушах зазвенело. На той стороне улицы, широко расставив ноги, стоял Пугач в матросской тельняшке и махал ей рукой:

— Эгей! Вы чего делаете?

— Лифт! А ты чего так засвистел? Я чуть веревку не уронила.

— Иди на качелях кататься.

Ренате очень хотелось покататься. Но как же Клава?

— Сейчас не могу-у! У нас никого дома нету. Иди к нам! Ладно?

— Ладно, — крикнул Пугач и побежал через дорогу.

Через минуту Колька был уже на Ренатином балконе. И сразу предложил:

— Хочешь, мы настоящий лифт сделаем? Я уже придумал как. У тебя катушки от ниток есть? И шпагат?

— Катушки есть. А шпагата мало. Вот всего сколько.

— Ну ладно. Я свой шпагат достану. Английский.

— Это крученый такой, как шнурочек? Морской?

— Точно, морской. А ты откуда знаешь?

— У меня папа моряком был.

— Врешь!

— Чего я буду врать?! — обиделась Рената. — Папа на эсминце служил «Отважном». Его даже медалью наградили.

— Вот здорово!

— А хочешь, я тебе покажу папины инструменты? — Она открыла большой нижний ящик письменного стола.

— Вот это да-а! — Колькины глаза заблестели.

Молотки, кусачки, пассатижи, штангенциркули. Сверла и буравчики. И даже маленькая электрическая дрель. Каждый инструмент он брал в руки, рассматривал и осторожно клал на место.

Рената была очень довольна. Она называла инструменты один за другим. И Кольке казалось, что с этой темноглазой, крепкой, как морской кремешок, девчонкой они знакомы давным-давно. Нет. Девчонки из его двора об инструментах не имели никакого понятия. А эта…

— Ну, ладно, — сказал Колька, с сожалением отрываясь от инструментов. — Давай лифт делать. — И они пошли вниз, на третий этаж.

Тетя Катя была уже дома. Делать лифт она разрешила, только закутала Клаве горло потеплее.

Вошел Пугач в квартиру и вытаращил глаза:

— Так это ты, Каблучиха, здесь живешь?! А я думал… — и сунул руки в карманы, как всегда, когда встречался со своими врагами.

— Коля, она хорошая. И она тебя не дразнит. У нее, видишь, горло болит. Ей же скучно одной, — защищала Рената.

— Я… Я уже давно тебя никогда не дразнива, — подтвердила Клава.

Пугач ухмыльнулся и вынул руки из карманов:

— Ну, ладно. Только Соньке скажи. Если она дразнить арестантом будет — в луже искупаю! — Он осмотрелся вокруг и присвистнул: — А это что у вас, как в магазине? Денег девать некуда?

Рената тоже огляделась. И правда. Вещи во всех трех комнатах каблуковской квартиры стояли впритык друг к другу. Оставались только узкие проходы между ними. «И для чего людям нужно столько вещей? Чтобы спотыкаться на каждом шагу?…»

С молотком и плоскогубцами в руках, Колька летал по лестнице то с пятого этажа на третий, в квартиру Клавы, то с третьего — на, пятый, на балкон Ренаты. Он надел катушки на большие гвозди и заколотил их в перила балконов — получилось два барабана на осях. Натянул на катушки крученый английский шпагат. Вбил в краешки катушек по маленькому гвоздику — получились ручки на барабанах. Крутишь катушку за ручку, а шпагат ползет вверх или вниз. К шпагату Колька приладил два крючка из проволоки. И — поехали! Сперва он привязал к крючку плоскогубцы и быстро завертел ручку. Плоскогубцы медленно поползли вверх, к Ренатиному балкону. Она отвязала плоскогубцы и прицепила своего клоуна Петьку. Закрутила ручку. И Петька, болтая в воздухе ногами в разноцветных штанишках, стал медленно опускаться к балкону Клавы.

Они перекатали на лифте всех кукол. Красота! Ренка все время смеялась. А Клаве больно было смеяться. Зато она улыбалась так, что рот растягивался чуть не до ушей. А ноги сами выстукивали на балконе какой-то веселый танец…

Когда Рената была еще совсем маленькой, она изводила маму и папу вопросами. Почему самолет летает, а машина только ездит? Почему папа бреется, а мама нет? Почему мороженое не дают без денег? И каждый день — сто «почему?».

Но это еще ничего. Рената про все, что ходило, летало, ползало или даже было нарисовано, спрашивала: «А он хороший?» И требовала немедленного ответа.

Или еще лучше. Придут незнакомые люди в гости, а Ренка тут как тут со своими вопросами: «Она хорошая?», «А он хороший?»

Это было давно. С годами Рената подросла и поумнела. Но все равно осталась «почемучкой». Правда, теперь она не спрашивала у людей вслух, какие они, но тайно, для себя, делила всех на «хороших» и «плохих».

Своих новых знакомых на Красной улице она тоже сразу определила, кто какой. Но вот прошло всего лишь два месяца, как живет Рената на новой квартире, а ее представления изменились. Соня, оказывается, не такая уж хорошая, как она думала сначала. А Клава, наоборот, все больше и больше нравится. А Колька Пугач? Все говорят, что он хулиган. И лупит всех. И Ренке чуть не влетело от него за воробьев. А он все равно хороший. Только о близнецах Рената по-прежнему ничего не могла сказать. Да и как можно сказать, кто лучше, если она до сих пор не могла различить, кто из них Вовка и кто Женька.

Рената сказала маме о своих сомнениях.

— А помнишь, что папа тебе говорил? — усмехнулась мама. — О человеке нельзя сразу сказать: этот — весь хороший, а тот — весь плохой. В каждом есть и что-то хорошее и что-то плохое.

— И у меня?

— А что же, ты лучше всех? И у тебя есть плохое, А зачем нам тогда «дом отдыха» нужен? И еще ты…

— Ну, ма-ма! Я же все знаю. — И хитрая Ренка, чтобы не продолжать неприятного разговора, сказала: — А я думаю, что Клава хорошая!

Мама улыбнулась.

— Нет, мамочка, ты не смейся. Я знаю. Но все равно, хоть Клава и делает все, что Сонька ей скажет, она хорошая. Я с ней буду дружить!

— Рено́к, ты напрасно петушишься. Я же не возражаю. Если тебе Клава нравится, дружите. Только знаешь что? Нужно, чтобы от вашей дружбы толк был. Поняла?

Рената наморщила лоб. Подумала и тряхнула головой:

— Поняла, мамочка. Это чтобы Клава ничего плохого не делала, да?

Дружба Ренаты и Клавы крепла с каждым днем. Если Клава почему-то долго не появлялась в маленькой квартире на пятом этаже, Рената беспокоилась. Она пристраивалась у батареи парового отопления и карандашом тихонько стучала три раза. Постучит и слушает. Это они сами сигналы придумали. Если Клава стукнет в ответ два раза подряд, значит, скоро выйдет гулять. Если — раз, значит, Клавина мама, Олимпиада Трифоновна, дома, и выйти нельзя. Если четыре раза — выйдет гулять с Сонькой. Мать Клаву одну гулять не отпускала. Зато если она уходила «по магазинам потолкаться» или «к знакомым проветриться», Рената с Клавой были целых полдня вместе, пока Сонька из школы не приходила.

Нет. Клава совсем не чудна́я. Теперь Рената это твердо знает. Только говорить много не любит. Из-за того, что неправильно говорит. И стесняется. Потому что ребята дразнятся. Но с Ренатой она не стесняется говорить. Рената никогда не смеется и не дразнится. И еще с Ренатой Клаве очень интересно играть.

Как-то, когда Клава рассказывала, как Сонька обижает ее да еще и бьет, Рената рассердилась:

— А потому, что ты беспринципная!

Клава опешила. Пожевала губами и спросила:

— А как это прин-цип-ной быть?

Рената нахмурила короткие черные брови, подумала и ответила:

— Принципной… это знаешь как? Ну, вот ты, например, позвала меня из автомата воду пить и говоришь мне: «Ренка, возьми копейку». Я говорю: «Давай». А ты говоришь: «Не дам! Обманули дурака!» А сама воду пьешь. Я на тебя за это обиделась бы. А ты захотела со мной помириться и опять говоришь: «Реночка, возьми копейку. Я правда отдаю тебе. Без обмана». А я из принципа говорю: «Не нужна мне твоя копейка! Я и без тебя обойдусь». Поворачиваюсь и ухожу. Хоть бы мне вот как хотелось попить газировки! Аж бы до самого дома терпела. Поняла?

Клава долго молчала. Потом, вздохнув, сказала виновато:

— Я б не вытерпева до дома… Я бы взява копейку.

— Вот Сонька и обижает потому. Ты за ней, как собачка все равно, бегаешь.

Клава за «собачку» сильно обиделась. И стала надевать пальто.

— Клава, что ты на меня не смотришь? Куда ты?

— А я принципно ухожу. Раз я собачка става.

— Клавочка! — затормошила ее Рената и стала заглядывать в большущие серые глаза подружки, в которых уже видны были слезы. — Что ли, ты не понимаешь? Я же необидно тебе сказала! Я хотела, чтоб ты Соньке не поддавалась!! Папа знаешь как говорит? «Человек уважать себя должен». А он знаешь какой умный! Он в этом году совсем на инженера выучится.

— Тогда хорошо, — сказала Клава, — а я думава, ты обидно… А Сонька когда мне пуватье спичкой прожгва, я с ней принципно до самого утра не разговаривава. Так она става подвизываться, чтоб я маме не сказава.

— Ну, вот и молодец! Правильно, не разговаривала. Давай лучше про школу говорить будем! Как мы с тобой учиться пойдем. И сидеть будем рядышком. Правда?

У Клавы лицо вдруг стало грустным. Она отвернулась и затихла.

— Клавочка! — встревожилась Ренка. — Что ли, я опять обидела?

— Не-ет… не обидева.

— А почему ж ты отвернулась?

— Потому… я в шкову совсем не пойду-у-у.

— Почему?… — изумилась Ренка. Сама она мечтала о школе каждый день.

— Дразнить будут. И еще двойки учительница ставить будет.

— А ты научись правильно говорить.

— Не умею я научиться… Сонька говорит: неспособная я, как пробка.

— Врет твоя Сонька! Сама пробка! А ты способная. Получше ее будешь учиться. В сто раз!

Рената утешала Клаву. Повторяла, что она способная и научится говорить правильно. Но Клава не очень-то ей верила. Они еще немножко поиграли, и Клава раньше времени ушла домой.

Рената еле дождалась, пока мама с работы пришла.

— Мамочка! Мама же! Клава учиться в школе не будет!

Мама успокоила ее. Заставила рассказать все по порядку. Подумала.

— Не так это страшно, Рена. Я могу с ней немного позаниматься. Правда, я не специалист… А почему бы Клавиной маме не показать дочку врачу — логопеду? Неужели ее не тревожит?…

— Не тревожит, мамочка! Не тревожит, — перебила ее Рената. — И мама ее, и Сонька над Клавой только смеются… А я назло Соньке, из принципа, хочу, чтобы Клава правильно говорила.

— Из принципа?! — мама взъерошила Ренке волосы и весело рассмеялась. — Ну, раз из принципа — давай!

Рената еле уговорила Клаву прийти к маме заниматься.

Мама билась с ней часа полтора. Но ничего у них не получалось. Клава молчала. Потом робко, нехотя произносила слог или слово. Получалось опять неправильно. И Клава надолго замолкала. Уходя, она заплакала:

— Вот!.. Ничего не повучается. Я тупая. У меня одни двойки будут.

Целый день Рената ходила грустная. А утром, когда за окном было еще темно, она прошлепала босыми ногами по паркету, разбудила маму:

— Мамуленька-а-а! Придумала. Я буду заниматься! Я!

— Будешь, будешь, доченька, — спросонья, ничего не понимая, шептала мама. — Ложись, папу разбудишь. Он знаешь, когда лег? В два часа.

— Я тихонько. На ушко. Клава, думаешь, неспособная? Нет же! Она только всех стесняется. Она меня одну не стесняется. Я ее учить буду!

— Постой, постой. Как же ты? Ты же не умеешь.

— Ой, мамочка, что ли, ты не понимаешь? Ты же меня сначала научишь, как учить. А я Клаву буду, и будет очень замечательно!

— Ой, Ренка, ты и выдумщица…

— А что? Мне ее идея очень даже нравится, — вдруг сказал папа. — Ты вот что. Не мерзни там на холодном полу. Лезь к нам в середину, и давай обсудим этот проект. Я все равно уже давно выспался.

Ренка нырнула под теплое одеяло и стала развивать свой план:

— Только чур! Пусть никто не знает. Это сюрприз Клавиному папе.

— А почему сюрприз только папе? А маме?

Ренка вскинула темные глаза на папу, потом зажмурилась и решилась:

— Я, пап, знаю, что так говорить нельзя… про взрослых. Но, ведь правда же, папка, она какая вредная… Олимпиада. Как Сонька. А Клава знаешь как папу любит! А маму и Соньку боится. Вот!..

Дело пошло на лад. Мама через Ренку выяснила, какие слоги у Клавы не получаются. Учила ее, как ставить вопросы, как держать язык. А потом уже Рената учила Клаву. Тайно ото всех.

— Клава, повторяй за мной.

— Всвух? Или про себя? — спрашивает Клава.

— Вслух. Скажи — лук!

— У-у-вук.

— Скажи — люк.

— Люк.

— Вот видишь! Вышло «лю», значит, и «лу» сумеешь. Скажи — ла.

— Ува.

— Ла! Ла!

— Ува. Ува, — повторяет Клава.

— Ля!

— Ля! — удивленно-радостно выкрикнула подружка.

— Вот! И это сумела. Ты способная! Следи за языком: ля — дальше, ла — ближе, ближе язык к зубам. Давай нараспев: ля, ля, ля, ля!

— Ля, ля, ля, ля!

— Теперь пой: ла-ла-ла-ла-ла! Ла-ла-ла!

Клава поет. Ренка хлопает в ладоши:

— Получилось! Получилось! В третий раз уже не «ва», а «ла» — чисто получилось. Ну, хватит заниматься. Давай играть будем.

Клава была мягкой и смышленой девочкой. Она стала Ренате как сестра. А Сонька завидовала их дружбе и тотчас докладывала Олимпиаде, что Клава была у Ренаты. Мать наказывала Клаву, даже несколько раз била. Но как только мать уходила из дому, Клава бежала на пятый этаж… И вдруг все оборвалось. Прошел день, два, три. А Клавы не было. Ренка часами поджидала ее у выхода. Терпеливо выстукивала карандашом по батарее. Клава на улице показывалась только с Сонькой. И на вопросы не отвечала. Рената ничего не могла понять.

— Я же ее ничем не обидела! — жаловалась Рената маме.

Мама видела, как Ренка осунулась. Но ничем помочь не могла.

На четвертый день Рената растерянно сообщила маме:

— Я хотела подарить Клаве Лыжницу. Она ей так нравилась! Но Лыжницы нет нигде. И папа сказал, что в «дом отдыха» он не убирал.

Клава принесла Ренатину Лыжницу домой. И сразу стала шить ей новый костюм. Розовый, из мягкой фланели. Сонька в зале нараспев таблицу умножения повторяет. Орет во все горло: «Шестью пять — тридцать пять!» А еще воображает! Клава уже давно запомнила, что шестью пять — тридцать. Пусть орет. А костюмчик хорошенький получается. И солнце в окошко светит. Вот только рукава что-то не так. Ну, ничего — получатся. Клава чуть слышно напевает: «Ля-ля-ля… Ла-ла-ла!» Только «ля-ля» — хорошо получается, а «ла-ла» — не всегда. Вот еще с Реной позаниматься — и тогда совсем будет хорошо. И рукавчики уже стали получаться.

— Клавка! Ты что делаешь?

— Костюмчик. Это мои воскутики. Мама дава.

— А куклу где взяла? Ой, да это ведь Ренкина! Ты стащила у нее?

— Я не стащива… Я поиграю и отдам, — растерянно сказала Клава. Она только сейчас вспомнила, что взяла Лыжницу без спроса. А вдруг Рената искать будет?

— Ишь ты, тихоня! Украла и прячется!

— Я не крава! Не крава! — закричала Клава.

— Нет, украла! Вот подожди. Мама придет — я ей все расскажу!

— Тогда! Тогда я сейчас! Рената ничего не скажет. — Клава схватила Лыжницу. Метнулась в прихожую.

Сонька оттащила ее от двери и зашептала:

— Дура! Чтоб нас все жуликами считали! Придет ихний отец и скажет: «Ваша Клавка у Ренки куклу украла!..» Думаешь, он поверит тебе? У него ж глаза, как у цыгана. Страшные! Молчи. Никто ничего не знает. А у Ренки вон сколько этих кукол! Может, сама где потеряла. Маме мы ничего не скажем… А куколка какая классная! Вместе играть будем…

Клава растерялась от Сонькиных слов. Ей стало страшно. А если правда — не поверят?…

Для Клавы наступили трудные дни. Сонька совсем обнаглела. Только и знает командует: «Посуду помой! Пол подмети!» А сама ходит, как барыня. Все самые лучшие фантики себе забрала. И полтинник тот, что папа подарил, выманила. А если Клава возражать начнет, так сейчас же грозится: «А я маме скажу! Жуличка!..» Теперь еще и Лыжницу себе требует. Только пусть не думает. Лыжницу ей Клава не отдаст ни за что! Вот украсит хорошенько и отнесет Ренате. Скажет: «Видишь, как я ее хорошо одела! Как царевна!» И Рената обрадуется. И опять они будут дружить. Пусть тогда Сонька!..

Но дни проходили за днями, а Клава все не могла решиться.

И снова Клава сидит в уголке и наряжает Лыжницу. Обернула серебряной бумагой лыжи. Стали они не простые, а самокатные. Скажи: лыжи, несите! И помчат они в тридесятое царство. А из золотой — сделала ей кокошник и туфельки. Теперь она — настоящая Снегурочка или добрая фея из сказки. Только у феи ведь волшебная палочка. Махнет она — и все сделается. Что хочешь! Взяла Клава спичку и обернула синей фольгой, а головку — красной. Аж горит вся. Настоящая волшебная. В руку Лыжнице палочка пришлась в самый раз.

Клава щурит глаза. И… что это?! Лыжница-Волшебница будто шевельнулась! Еще прижмурилась — опять?! Качнулась волшебная палочка — красные искры метнулись от нее. Клава совсем закрыла глаза. Вот если правда — волшебная. Тогда бы она попросила, чтоб мама на нее не сердилась. Чтоб Сонька вдруг стала добрая-добрая. Чтоб папа скорей приезжал из Москвы. И еще, самое главное, чтобы эти дни вернулись назад. Назад!

— Тук. Тук. Тук, — слышится от батареи.

Клава вздрагивает и прижимает к себе Лыжницу-Волшебницу. Мечется по комнате, ища, куда бы ее спрятать. И сразу вспоминает, что никого в квартире нет. Она одна.

Опять стучит Рената. А Клава не может прийти к ней. И не придет никогда-никогда! Из глаз ее катятся слезы. На куклу. И у нее лицо становится мокрым. Плачет кукла Лыжница Клавиными слезами.

Сонька, уходя в школу, пригрозила: «Если ты не отдашь мне Лыжницу и все костюмы, я сегодня скажу маме. Понятно?» И тогда Клава решилась…

— Клавочка! — запрыгала от радости Рената и мигом втянула ее в прихожую.

— Вот! — сказала Клава и положила на стол большую коробку из-под парфюмерного набора.

— Что это?

Клава молча подняла крышку. На атласной подушке лежала Лыжница. Но она совсем не была похожа на ту замухрышку в припачканном лыжном костюмчике, какой помнила ее Рената. Золотой кокошник, золотые туфельки. Голубая шубка с белым пушком на рукавах. В руке — синяя волшебная палочка с красным наконечником. Серебряные лыжи. А рядом, в углублении, — целый ворох нарядов. Кофточки и юбочки, туфельки…

— Ты не думай, Рена, — тихо сказала Клава. — Я не насовсем взява. А только поиграться.

— Клавочка! И ты сама все это шила?

— Сама шива! — гордо ответила Клава. — Никто не помогав.

— А меня научишь? Я буду тебя учить, а ты — меня. Ладно?

— Вадно.

— А ты ее назад забери. Насовсем.

Клава оторопело глянула на подружку. Что она говорит?! Ей даже стало обидно. Да разве может кому-нибудь не нравиться Волшебница? И она снова совала коробку с куклой Ренате в руки.

— Что ты так смотришь, Клава? Я подарила Лыжницу тебе. Она твоя! Я давно хотела подарить.

Теперь, услышав слово «подарила», Клава поняла. Обрадовалась. И испугалась:

— А тебя мама не заругает?

— Что ты! Мне знаешь как влетело за то, что я тебе ее давно не подарила!

Клава верила и не верила своему счастью. Волшебница — ее! Рената говорит: уже давно подарила. Значит, все хорошо. Значит, нечего бояться! Пусть теперь Сонька попробует!

— Клава, давай заниматься. Я тут такую песенку сочинила. Маме понравилась. Вот слушай:

Повторяй за мной:

— Всвух?

— Ага. Вслух.

Клава очень любила своего папу. И очень скучала по нему. Она могла подолгу рассказывать Ренате, какой он хороший, сильный и справедливый. Как они с папой хорошо гуляли. Какие чудесные подарки привозил он из Москвы.

Папа у Клавы вот уже три года учится в Москве, «в самой гвавной академии, откуда генеравы выходят». За последние два года Клава видела его только четыре раза. Но не забывала о нем ни на минуту. А теперь вот уже месяц в доме только и разговоров, что он скоро кончит учиться и приедет к ним насовсем.

Полковник Каблуков, Иван Николаевич, был настоящим военным. Начал службу рядовым красноармейцем в 1940 году, да так и остался в армии на всю жизнь. Войну он встретил уже бывалым сержантом… Три раза был ранен и лежал в госпиталях. За смелость и мужество получал боевые награды и новые воинские звания. Тут же, на фронте, встретился Иван Николаевич со своей будущей женой…

Кончался 1944 год. Три с половиной года страшной войны остались позади. В новогоднюю ночь собрались офицеры в землянке командира дивизиона гвардейских минометов капитана Каблукова. Только капитан хотел провозгласить тост, как вдруг дверь распахнулась, и в клубах пара появился человек.

— Кто такой? — строго спросил командир.

— Разрешите доложить?! — раздался звонкий девичий голос. — Товарищ гвардии капитан, санинструктор младший сержант Сбитнева прибыла в ваше распоряжение!

— Вольно, младший сержант. Пожалуйста, ваши документы.

Небольшого росточка, в белом полушубке, перетянутом ремнем, она смахивала на Колобок, что «от дедушки ушел и от бабушки ушел». Круглое девчоночье лицо. Испуганные большущие серые глаза. На лоб выбилась светлая прядка волос. Носик пуговкой.

«Сколько же этой малявке лет? — подумал капитан. — Восемнадцать? Не поверю! И как таких на фронт берут? У нее, небось, кукла в вещмешке. И больше всего на свете хочет конфет».

Она никак не могла вынуть документы: пальцы застыли. Ожесточенно дернула и вывернула карман. На снарядный ящик, служивший столом, вывалилась солдатская книжка, пакет из сануправления, крохотный флакончик одеколона, и покатились зеленые горошины леденцов… Девушка смутилась до слез:

— Ох, господи! И надо же…

Гости капитана засмеялись и принялись собирать леденцы.

— Как вас зовут? — спросил капитан, глянув в документы.

— Сбитнева! Олимпиада Трифоновна! — громко отчеканила девушка. Снова засмеялись офицеры. Не выдержал и капитан — фыркнул. Глянул на часы:

— Садитесь, Сбитнева. А ну, потеснись, кавалеры. Э-э-э! Да так мы и Новый год прозеваем! Три минуты осталось. Ну, за наступающий, за наступательный Новый год! Чтоб аж до самого Берлина! Гвардейцы, ура!..

Веселиться пришлось недолго. Зазвонил телефон. Капитан выслушал. Сказал короткое «Есть!» и приказал:

— Проверить боекомплект. В два ноль-ноль выступаем. Брать, все. Назад не вернемся.

Землянка опустела.

— Вы, санинструктор, едете с машиной лейтенанта Жихарева. Ординарец вас проводит.

Олимпиаду солдаты приняли сразу всерьез. Нескладное имя скоро переделали в короткое — Оля. Старшие просто называли ее «дочка». А про отчество ее никто никогда не вспоминал. Зато она никогда не забывала той первой новогодней ночи в землянке и рассыпанные леденцы, из-за которых она долго не могла смотреть в глаза, командиру.

Капитана Каблукова уважали и любили все в дивизионе. Полюбила его и санинструктор Оля. А знаете вы, что значит уважение и любовь фронтовика? Это значит, когда нависла смерть, заслонить, собой от нее командира. Ведь у них и дела, и мысли — все общее. До последнего смертного часа. А дела-то какие — война. А мысли какие — победа.

Много столбиков с красной пятиконечной звездой оставил за собой дивизион капитана Каблукова. Где-то плакали вдовы и напрасно ждали отцов мальчишки и девчонки. На смену погибшим приходили другие и клялись нерушимой солдатской клятвой отомстить врагу и не дрогнуть в бою, дойти до победы.

И вот наконец Берлин. Всего несколько дней осталось до окончания войны. Но для скольких тысяч бойцов стали они последними днями жизни. Сколько из них не увидело Красного знамени над разбитым фашистским рейхстагом.

Шли последние дни штурма. Над головой и рядом все ревело, грохотало, рушилось, горело от взрывов мин, снарядов, бомб. Капитан Каблуков, в поисках более удобных огневых позиций для своих «катюш», вбежал во двор, заваленный обломками разрушенного дома. Следом — ординарцы. Обследовали нижний этаж. Срезали из автомата притаившегося у окна фашиста с фаустпатроном. Капитану двор понравился. Широкий. И одна стена низкая. Мешать не будет.

— Свиридов! — приказал он. — Аллюр три креста! Живо, чтоб все хозяйство здесь было.

Ординарец скрылся в проломе стены. Второй побежал подыскивать удобный наблюдательный пункт в разбитом доме. Капитан прошелся по двору. За грудой кирпича, у открытого водопроводного люка, уткнувшись головой в розовый от крови кусок штукатурки, лежал маленький солдат в немецкой форме. Рядом валялась пилотка. «Совсем мальчишка, — подумал капитан, глядя на тоненькую птичью шею, худые ноги в грубых, не по росту, сапогах с широкими голенищами. — Совсем птенец. Ему бы учиться. А Гитлер воевать заставил, приказал убивать. Но убили его…»

Капитан задумался. Большие потери понес дивизион в последние дни.

Маленький солдат за его спиной, чуть приподняв голову, осмотрелся. Бесшумно, как ящерица, переполз к обломкам стены, выдернул припрятанный автомат.

— Schmutziges russischen Schwein![1] — задыхаясь от ненависти и упиваясь своей безнаказанностью, выкрикнул гитлеровский выкормыш, и автомат затрясся, выплевывая свинец в спину человеку.

…Очнувшись на двенадцатые сутки во фронтовом госпитале, Каблуков первой увидел Олю. Ее лицо на фоне глубокого майского неба. И, услышал самую чудесную музыку на земле — тишину мирного послевоенного дня.

А потом он стал поправляться. И они поженились.

Шли годы. Давно уже Ивана Николаевича Каблукова называют «товарищ полковник». Его часто переводят из одной воинской части в другую. И Оля, бывший санинструктор, а теперь просто Олимпиада Трифоновна, всегда едет вместе с ним.

И растут у них две дочки — Соня и Клава.

Рано утром к Ренате влетела восторженная Клава:

— Папа приехав! Насовсем! Подарков привез всем…

Ренате хотелось подробнее расспросить подругу про ее папу. Но Клаве не сиделось.

— Я побегу… Я потом еще приду. А то папа все самое интересное пораскажет. — И убежала.

В тот же день, за ужином, Рената спросила:

— Папа, а есть правда?

— Странно, — сказал папа, — а разве ты сомневаешься, что она есть? Разве я или мама тебя обманывали?

— Нет, пап. Я про другое говорю. Вот Клаву обижает Сонька. Сама что-нибудь наделает, а на нее свалит. И мама ее накажет, а Сонька смеется. Говорит: «Если ты меня слушаться не будешь, то хоть разорвись, а тебе никто не поверит». А это не по правде. Ведь Сонька врунья. А Клава хорошая. И Клаву мама наказывает за Соньку. Что ли, так делают?

— Может быть, она слишком верит своей старшей дочери. Или…

— А что сделать, чтоб она поверила, что Клава хорошая? И чтоб Соньке не верила?

— Ну, Ренка. Это дело сложное. Нужно доказать… Ты думаешь, что все видят, кто хороший и кто плохой? В жизни все было бы в сто раз проще, если бы люди знали, кто какой. Плохой сам любому глаза выцарапает, чтобы доказать, что он хороший. Соврет, подлость любую сделает. А хороший ведь подлость не сделает, не соврет, да и вообще стесняется хорошее о себе говорить… Значит, друзья должны защитить…

— Ладно, папа, я защитю!

— Не «защитю», а «защищу», — поправила мама.

— Ну, все равно, пусть все по правде будет! — сказала Рената.

Поговорить по правде с Клавиной мамой не удалось. Ренату попросту выставили за дверь. А Ренкиной маме Олимпиада сказала:

— И слушать не хочу. Своей занимайтесь! А то она у вас просто уличная девчонка…

Тогда Рената решила поговорить с Клавиным папой и рассказать ему всю правду. Вечером она поджидала полковника у своего подъезда. И только повернулась на минутку, чтобы отогнать серую кошку, которая охотилась за воробьями, как увидела, что Клавин папа уже поднимается по ступенькам крыльца.

— Дя-дя-а! — крикнула Рената.

Он оглянулся, помахал ей рукой и скрылся за дверью.

Рената чуть не заревела от досады. А потом стала думать: «А почему он не подождал? — Еще немного подумала и решила: — Он же военный! А разве полковникам говорят «дядя»! Надо у папки разузнать». И, перешагивая через две ступеньки, заторопилась домой.

Папа помогал маме на кухне чистить картошку. Рената примостилась рядом на корточках:

— Папа, а ты генерала видел?

— Видел, — не поднимая головы, ответил лапа.

— А полковника?

— И полковника.

— И он говорил с тобой?

— Вот чудная. Конечно. Если по делу. И обращаться по форме.

— А как это — по форме?

Отец улыбнулся. Велел принести его фуражку и, став по стойке «смирно», отрапортовал:

— Товарищ каперанг! Глав-старшина Бикбаев по вашему приказанию прибыл!

— Здо́рово, папка! А если не по приказанию?

— Товарищ каперанг. Разрешите обратиться с личной просьбой?! — браво повторил отец.

— Папка! — удивилась Рената. — Ты же говорил, к полковнику. А сам говоришь «пират»?!

— Не пират! А ка-пе-ранг. Это так сокращенно на флоте говорят: капитан первого ранга. А это все равно что полковник. Ну, поняла?

— Еще как поняла, папка! — засмеялась довольная Рената и выскочила из кухни.

— Стоп! А зачем тебе это надо?

Но Рената не слышала папу. Она уже была в комнате и примеряла черные тренировочные штаны, кофточку-матроску. На синий берет прицепила красную пластмассовую звездочку. Покрутилась перед зеркалом и нашла форму в полном порядке…

Полковник Каблуков, не торопясь, шел по бульвару, отдыхая после трудного дня. Разглядывал акации и тополя, одетые в молодую листву, причудливые облака. Он щурился и прикрывал глаза рукой от солнца. Вдруг кто-то загородил ему дорогу.

— Товарищ полковник, здравствуйте! Разрешите обратиться?!

Перед ним по всем правилам строевого устава стояла черноволосая смуглая девчонка в матроске, держа руку у берета со звездой. Темные глаза смело смотрели на него.

— Пожалуйста, товарищ матрос, — улыбнулся полковник.

— Можно с вами поговорить о Клаве… И как Сонька на нее наговаривает, а мама ей верит. А она не виновата.

— Вольно! — скомандовал полковник. — Давайте-ка лучше присядем на эту скамеечку да поговорим в неофициальной обстановке.

— А матросам можно с полковниками сидеть? — недоверчиво спросила Рената.

— Можно, можно. А потом — я же сам тебя прошу. Я ведь не на службе. А тебя зовут, если не ошибаюсь…

— Рената!

— Точно! Так это о тебе у нас столько разговоров? А скажи мне, Рената, кто тебя научил так вот, по уставу, обращаться?

— Папка. Он был самым главным старшиной на эсминце «Отважном». Только вы не подумайте, это я сама решила. Нужно очень.

— Ну и молодец! Раз нужно — решила сделать. А раз решила — взяла и сделала. Так, что ли?

— Ага. Только я не сразу решила. Я сначала думала долго.

— Так. А знаешь, называй меня просто: дядя Ваня. Ведь так удобней?

— Ага. Дядя Ваня, Клаве совсем плохо жить стало. Плачет она чуть не каждый день… — и Рената рассказала все.

Говорила она долго. Солнце уже зашло. Стало темнеть. Полковник Каблуков сидел молча, прикрыв глаза. Рената даже подумала, что он заснул. Но он, будто подслушав ее мысли, вдруг сказал:

— Нет-нет, Рената. Я не сплю. Я все слышал и теперь думаю, как быть… Вижу, что ты любишь мою Клаву. Ты настоящий товарищ…

Полковник еще немного посидел на скамеечке и резко поднялся:

— Так, морячка, решено! Нечего в долгий ящик откладывать. Идем к нам домой, там все и решится.

Сонька пришла из школы веселая:

— Красота! Нас отпустили на все лето!..

Бросила портфель и отправилась путешествовать по комнатам. Заглянула в холодильник, в кухонный шкаф, в ниши.

— Компотику хочется. Я открою банку.

— А мама не велева. Компот в ховодильнике есть.

— Фу, кислятина! Я хочу из баллончика. Мы возьмем немного. А потом опять закроем. Она и не заметит, — не слушая возражений Клавы, она поддела открывалкой крышку двухлитрового баллона.

— Во! Классно! На, попробуй… Ну и дурочка! Все равно, если узнает, я скажу, что это ты… Пей!

Клава знает, что Соньке ничего не стоит наговорить маме. И мама ей почему-то верит, а Клаве — нет. Может, потому, что пока Клава скажет пять слов, Сонька натараторит сто? Или потому, что маленькая?…

Сонька уже не первый раз делает такое с компотом. Отопьет и опять крышкой прихлопнет. Правда, в двух баллонах компот прокис. Мама очень удивилась: почему? А попробуй скажи! Самой же еще и ремня дадут…

Сонька все дразнит Клаву. И пьет, и пьет. Спохватилась, когда в баллоне осталось меньше половины. Что делать? Забегали Сонькины зеленые глаза: испугалась. Кинулась к чайнику — пустой. В графине — кипяченой воды на донышке. Тогда она схватила баллон и побежала к крану.

— Что ты деваешь?! — закричала Клава. — Опять же прокиснет! Мама варива, варива.

Сонька тянется к крану. А Клава оттаскивает ее за хвост платья.

— Отстань, дурочка! — кричит Сонька. — Скоро мама придет…

Выпустила Клава Сонькин хвост. А она — цок! Баллоном по крану. Смотрят обе, а из трещины розовый компот льется в раковину. Завизжала Сонька:

— Видишь! Видишь, что наделала, гундосая!..

В прихожей раздался звонок. Сонька показала кулак и прошипела:

— Молчи! Я сама что-нибудь придумаю.

Клава слышала, как еще в прихожей Сонька начала сочинять на ходу:

— Ой, мамочка! Какая ты румяная!.. А нас на каникулы отпустили! Знаешь, мамочка, у нас что случилось? Просто ужас. Этот Пугач…

— Что? Опять этот хулиган?

— Ага. Он это… разбил баллон с компотом.

— Как? — изумилась мама. — Он был здесь?!

— Да. Нет. Он это… как даст по баллону… из рогатки…

— Постой. Я ничего не пойму. Ведь баллоны стоят в нише!

— Конечно. В нише. Я же и говорю. Я взяла баллон…

— А кто тебе разрешал?

— Ой, мамочка! Я же хотела тебе приятное сделать, — лисой крутилась Сонька, — и стала вытирать пыль на полке… А их на окно поставила. А Пугач как даст из рогатки. И разбил. А я схватила их и давай назад скорей ставить… А то бы он все побил! А он как стрельнет еще. Чуть мне в глаз не попал! — Сонька уже не могла остановиться. — А эта… ну Ренка, еще стоит рядом и смеется…

— Ах он бандит! Ну, теперь я до него доберусь! — завопила Олимпиада Трифоновна. — Самый мой любимый компот. А ты, Клавка, опять к этой Ренке бегаешь! Чтоб ноги твоей там не было! Нашла подружку!

— Неправда! — сама неожиданно для себя закричала Клава. — Пугач не бив! А Ренки близко не быво! Это Сонька сама все!

Недаром девочки в классе называли Соньку артисткой. Лгать, наговаривать и притворяться она умела, как никто другой. Сонькины глаза стали круглыми от удивления и обиды. Она повернулась к маме, и та увидела: Соня вот-вот заплачет. Тонкие губы ее дрожали. Она закрыла лицо руками.

— Клавка! Ты опять?! — закричала мама. — Да как ты смеешь! Из-за каких-то хулиганов на сестру родную наговаривать!

— Она врет, врет, — безнадежно оправдывалась Клава. Все убедительные, нужные слова куда-то подевались. Она понимала, что мама поверит не ей, а Соньке. Она и сама бы поверила, если бы не видела всего своими глазами. И все-таки Клава твердила: — Она врет… врет…

Но мама уже не слушала ее. Быстрая на расправу, она больно отшлепала Клаву и поставила на колени в угол:

— Стой тут, дрянь! Пока не признаешься, что наврала…

Уже час стоит Клава на коленях в углу. Больно коленкам. Очень больно. И еще больно где-то в середине, в груди. Слез нет — все выплакала. Потом ноги занемели, и уже стало не больно. А та боль, что внутри, бьет ее мелкой дрожью, дергает за плечи, вырывается наружу тяжелыми всхлипами, стучит молоточками в висках: тук-тук-тук. Голова стала тяжелой, и все сделалось безразличным. Все равно никто не верит. Никто не любит ее. Губы шепчут:

— Вот… Вот заболею и… и умру… тогда… тогда узнаетею…

— Хватит тебе ныть-то! — кричит из кухни мать. — Ишь, моду взяла: свое устанавливать! Я из тебя эту дурь выбью. Признавайся, что наврала. А-а-а, молчишь?! Ну и стой, дрянь, хоть до утра.

— Это ее Ренка учит! — просунула в кухню голову Сонька. — Сама хулиганка. А Клавка, дурочка, ее слушает. Ренка ее и красть научит…

Дверь в квартиру оказалась не запертой. Полковник вошел в комнату. Рената остановилась в темной прихожей. Сонька кинулась к отцу с новостью:

— Папа! У нас каникулы на все лето!.. А Клавка на коленях целый час стоит и не признается.

— А в чем ей признаваться? — тревожно спросил он.

— Вот полюбуйся на свое чадо, — закричала, выходя из кухни, мать. — Как осел, упрямая! Но я из нее эту дурь выбью!

— Постой, Олимпиада! Вы что? С ума посходили? Столько стоять. Да у нее же ножки… — неестественно тихим, пугающим голосом; сказал отец и, не раздеваясь, прошел в комнату.

Сонька трусливо шмыгнула в кухню. Она знала: раз отец назвал маму не Олей, как всегда, а полным именем, Олимпиадой, значит, дело плохо.

— Клава. Доченька. Вставай.

Клава вскинула на папу глаза. Хотела встать и застонала тоненько:

— У-у-у-у-у, не могу. Не поднимаются.

Отец подхватил ее на руки. Снял чулки и стал растирать белые-белые, занемевшие ноги. Теплые папины руки погнали по жилам кровь. Боль сотнями иголок вонзилась в колени, в икры, в стопы. Из больших светло-серых Клавиных глаз сами катились слезы.

— Папа, я правду… Я правду, а мама не верит… А Соньке верит, — шептала она.

— Ты что там бормочешь?! Жалуешься? — рассердилась мать. — Да я тебе!..

Полковник опустил Клаву на диван. Лицо его стало страшным. Покрылось багровыми пятнами. Щека и губы вдруг перекосились, потянулись куда-то вверх и задрожали от напряжения. Он шагнул вперед и незнакомым, властным голосом, от которого у Ренаты по спине побежали мурашки, хрипло сказал:

— Сержант Сбитнева! Кругом марш!.. И чтоб не видел!.. Пока не позову… Сплет-ни-цы!

И тут произошло чудо. Олимпиада, полная, крикливая, не терпящая возражений, вдруг как-то съежилась. Стала маленькой и жалкой. Глаза ее испуганно забегали. Губы побелели. И она залепетала чужим, испуганным голосом:

— Что вы, товарищ гвардии полковник… Ваня… Ванечка… успокойся… ради бога. Я сейчас… Я… — и бочком, вслед за Сонькой шмыгнула в дверь, скрылась на кухне.

Полковник сбросил китель с четырьмя рядами разноцветных орденских ленточек и сел на диван, закрыв руками лицо. Успокоился немного и потребовал:

— Рассказывай, Клава, правду…

Рената, ставшая невольной свидетельницей этой удивительной сцены, повернулась и, не замеченная никем, на цыпочках вышла из темной прихожей.

А утром к ней прибежала перепуганная Клава.

— Ой, Рена… Папа сказав маме: «Так больше жить нельзя!» И еще что-то говорив. А мама пвакава и кричава. И он уезжает и меня берет в свои военные вагеря на все лето. А Соньку велев отправить к маминой маме в деревню. Говорит: «Там ей веревки вить из людей да сплетничать не дадут. Твоя мать из нее чевовека одевает…» Что же теперь будет?… — губы у Клавы прыгали, и она ошибалась больше, чем всегда.

— Что ли, ты совсем разучилась, чему мы с тобой научились? — огорчилась Рената.

— Реночка. Я не могу сейчас правильно. Ты же понимаешь? Я все лето учиться буду и стишок этот повторять буду. Хочешь, наизусть скажу?

Ренка замахала руками, и Клава умолкла.

— Когда же ты едешь?

— Скоро совсем. Сейчас… через час.

Не успели подружки и поговорить хорошенько, как подъехала военная машина с брезентовым верхом. Полковник Каблуков приказал шоферу пересесть на заднее сиденье. Приподнял Ренку сильными руками, поцеловал в лоб и сказал: «Спасибо, морячка!» Сам сел за руль. Рядом посадил Клаву, и машина рванулась со двора…

Через два дня приехала бабушка и увезла Соньку к себе в деревню на все лето… По двору поползли тревожные слухи. А когда приехала машина и рабочие стали выносить из квартиры Каблуковых разную старинную мебель, громадные ковры, пианино и еще много всякого добра, женщины решили: дело-то у Каблуковых совсем плохо… Дворовые кумушки пытались было поговорить с Каблучихой. Но всегда словоохотливая, Олимпиада Трифоновна резко оборвала болтушек:

— Не ваше дело! Сами разберемся.

Вообще она стала какая-то другая. Похудела. Глаза красные и веки припухли. Это она плачет, наверное.

Олимпиада Трифоновна теперь каждый день рано утром уходит на работу. В госпиталь. Сняла свои огромные серьги. На руках осталось только тоненькое колечко — подарок дяди Вани.

А после работы, когда стемнеет, она выходит на балкон. Стоит долго-долго и смотрит на дорогу.

Речка Татарка, прихотливо извиваясь, разлеглась за крайними домами города. Откуда она течет и куда впадает, никто не знал. Далеко на восток через нее перекинулся большой железный мост. И по мосту то и дело бегут электровозы, волоча за собой то зеленые, пассажирские, то красные, товарные, вагоны. Прямо за речкой, по» косогору, — луг, где пасется скот ближайшего совхоза. Потом, до самого горизонта, идут полоски огородов.

Против автобазы испокон веков купаются девчонки и мальчишки. По эту сторону трех верб расположена «мальчачка». Тут глубже. Это место прочно закрепили за собой пацаны. По ту сторону верб — «девчачка». Там, правда, ила много. Когда вылазишь на берег, ноги до самых икр в черной грязи. Но зато утонуть тут никак невозможно.

Близнецы — Вовка и Женька иногда убегали тайком от матери на речку. Здесь и родилась эта прекрасная мысль.

— Хочу быть капитаном! Буду плавать по морям, — сказал Вовка. Женька хотел поддеть брата и придумать что-либо получше. Уже чуть не крикнул: «Ха! Подумаешь. А я буду Гагариным!» Но вовремя остановился. Вспомнил, как он не выдержал испытания в аэродинамической трубе Кольки Пугачева. Поэтому Женьке ничего больше не оставалось, как заявить:

— Подумаешь! Я еще давней тебя хочу капитаном. И поплыву. Вот увидишь!

Так они оба в один день и час произвели себя в капитаны. Хорошо! Есть два капитана. Но нет ни одного корабля. Как быть? И близнецы решили для начала построить один корабль. Пока Вовка будет капитаном, Женька будет матросом, боцманом, коком, начальником пристани, паровой машиной и свистком. Не может же капитан быть свистком! А потом поменяются ролями.

— Только чтоб не разболтал! — сказал Вовка.

— Ага. А когда я болтал? Железно! И чтоб никаких девчонок! Это не девчонское дело, — откликнулся Женька.

И близнецы стали собирать строительный материал для корабля. Тянули к разломанному сараю на пустыре все деревянное, что попадалось под руку. Через три дня собралась большая куча.

— Наверно, хватит, — сказал Женька, вытирая потный лоб.

— А если не хватит, потом дособираем, — согласился Вовка. — Давай будем материал к реке перетаскивать.

— Да мы вмиг все перетаскаем! — обрадовался Женька.

Пригибаясь, они бегом пересекли пустырь и направились вниз, к реке, волоча за собой старые доски с торчащими ржавыми гвоздями. Сначала все шло хорошо. Но на полпути доски стали вести себя довольно странно. То выбивали такую дробь по булыжникам мостовой, что зубы лязгали. То за что-то цеплялись и норовили свалить братьев на землю. То вырывались из рук, царапались колючими краями. И с каждым шагом становились все тяжелее. Когда наконец близнецы доволокли их до кустов на берегу Татарки, Женька буркнул:

— А ну их! Я лучше купаться буду, — стянул майку и полез в воду…

Вернувшись на пустырь, близнецы молча опустились на траву и уныло глядели на строительный материал. Такую кучу разве перетаскаешь!

— Давай что-нибудь придумаем! — предложил Вовка.

— Ага. Давай… Вон заноза какая! — показал Женька руку.

— Бабушка вытащит иголкой. Ты давай про дело думай!

И они опять замолкли надолго.

— Придумал! — подскочил Вовка. — Надо машину.

— Ля. Я сам давно это придумал. А где взять?

— Давай соберем все свои деньги и заплатим шоферу.

— Умный какой выискался. А мне на пистолет только еще двадцати копеек не хватает. Жалко.

— Жи́ла, ты, Женька! Тогда я сам уплачу и один капитаном буду.

— Умный какой!

— Тогда гони денежки!..

Близнецы дождались, когда мама ушла из дому, и приступили к делу. Им повезло. Шофер грузовика, стоявшего возле магазина, внимательно выслушал их и согласился. Он подогнал по Трубной улице машину к разбитому сараю. Глянул и засмеялся:

— А что же вы будете делать с этим барахлом?!

Братья обиделись:

— Хороший строительный материал!.. И на корабль как раз хватит.

Шофер хмыкнул. Сдвинул кепку на затылок и открыл задний борт.

— Ну что ж, валяй! Грузи.

Братья засуетились, стали кидать в кузов палки, штакетник, разбитые ящики и обрезки бревен…

До речки доехали так быстро, что не хотелось вылазить из кабины. Вовка пересчитал деньги. Ровно три рубля. Шофер взял их, подбросил на своей широкой, измазанной маслом ладони. Белые и желтые монеты жалобно звякнули.

— Давай руки. Ну, давай, говорю! — приказал шофер и высыпал весь капитал Вовке на ладошки. — Не нужны мне ваши деньги. У самого такой шкет дома…

Машина рванулась и побежала в гору.

Еще уйма времени ушла на поиски гвоздей. На квартал вокруг дома не осталось ни одного свободного гвоздя. Их выдергивали из столбов, заборов, скамеек. Лишь бы можно было зацепиться за шляпку кусачками. Когда дело дошло до постройки, то оказалось, что материала не хватит даже на одну палубу.

Женька сразу так прибил себе ноготь молотком, что строить отказался, а только подавал советы. Вовка еще немного постучал молотком, а потом ему пришла в голову счастливая мысль:

— А сегодня что, Женька? Суббота?

— Ага. Ну так что?

— Балда! А папа обещал в субботу пойти в тир!

Они замаскировали доски травой, отложив стройку до понедельника.

А в среду у своего тайника в кустах они вдруг наткнулись на Ренку. Она уже разложила на земле бревнышки и приколачивала к ним доску.

— А ну, катись отсюда! — напустился на нее Женька.

— Так я же помогать буду вам плот делать.

— А это и не плот вовсе, а корабль.

— Чудной ты, Вовка. Какой же корабль из бревен? На корабль знаешь сколько железа надо?!

Озадаченные братья притихли. Они тоже вспомнили, что ведь корабли теперь все железные. Первым опомнился Женька:

— И все равно! Проваливай! Без сопливых обойдемся. Мы девчонок не берем. Я сам капитаном буду.

— Ты, что ли, совсем глупый? — удивилась Рената. — Мы на море с папой знаешь какой плот делали! Я и гвоздей принесла во сколько.

Женька хотел еще сказать что-то ехидное. Но Вовка спросил примирительно:

— А ты правда умеешь плот?

— Что ли, я врать буду?

— Пускай помогает нам, — решил Вовка. — Ведь у нее отец моряк. И гвозди тоже. Пускай мы будем капитанами, а она главным инженером. У нее и молоток, гляди, какой!

Женька посмотрел на Ренкин молоток, на гвозди и согласился…

Хороший получился плот. Посередине мачта. Поспорили немного и решили назвать плот «Буря».

Втроем они еле сволокли его в реку. Сначала на плот залез Женька. Ничего! Не тонет. Потом залез Вовка. Тоже ничего. Вода только по щиколотку закрыла ноги. Подумаешь! Еще лучше — прохладнее будет. Но когда забралась Рената, вода дошла до колен. И сколько они ни упирались в дно палками, «Буря» не хотела никуда двигаться. Вовка соскочил в воду, походил вокруг плота и объявил:

— На мель сели!

А потом, когда старые прогнившие доски намокли, «Буря» еще больше осела. И хотя на ней уже никто не стоял, она чуть выглядывала из воды. Рената вспомнила папины слова и заключила:

— Надо добавить ему плавучести.

Легко сказать: добавить! Материала-то больше нет.

— А знаете, мальчики! Нужны понтоны. Чтобы в середине воздух был. Давайте я принесу. У нас есть две камеры от волейбола…

Но надутые камеры помогли мало. Тогда Вовка и придумал…

Тетя Маруся, из первого подъезда, собиралась уже идти к Надежде Ивановне, из второго подъезда, попросить перцу. И тут раздался звонок. У двери стоял мальчишка с белобрысым чубчиком, в синих трусах и голубой майке:

— Тетя Маруся, у вас грелка есть? А то у брата живот заболел.

— Возьми, пожалуйста, Вова. А что — сильно болит?

— Еще как! У него это… знаете… поворот кишок!

— Ох ты, господи! — всплеснула руками тетя Маруся. — Так надо же «скорую помощь», Вова!

— Ага! Мама уже вызвала. Только я не Вовка, а Женька.

Мальчишка помчался вверх по лестнице, а тетя Маруся спустилась вниз. Подошла к соседнему подъезду и остолбенела. Навстречу ей бежал мальчишка с белобрысым чубчиком, в синих трусах, в голубой майке и с двумя грелками в руках.

— Как! Это ты? — брови тети Маруси взлетели вверх. — Но ведь ты же там! — она ткнула пальцем в направлении двери, из которой только что вышла. — Ты Женя?

— Нет, тетя Маруся, я здесь, — неуверенно заявил пацан, пряча на всякий случай грелки за спину. — Только я не Женька, а Вовка.

— Вовка?! — глаза у тети Маруси округлились. — Но у тебя же заворот кишок!

— Это, наоборот, у Женьки заворот!

— Боже мой, но ведь Женька только что взял у меня грелку для тебя…

Вовка сообразил, что попался, и зачастил:

— Так это я Женька и есть! Я ошибся. Вовка заболел. Я и взял… у вас грелку.

— Ох, я, кажется, схожу с ума, — прошептала тетя Маруся. — А кто же там?! — она обернулась к своему подъезду.

Вовка не стал ждать, когда она снова повернется, и шмыгнул в подвал.

«Неужели мне почудилось? — подумала тетя Маруся, не увидев, перед собой никого. — С кем же я разговаривала? И еще у него в руках были грелки. Две. Почему две? Я же давала одну?» Забыв о перце, она повернула домой. И тут из дверей ее подъезда выбежал третий белобрысый мальчишка в голубой майке, синих трусах, с тремя грелками под мышкой. Тетя Маруся дико глянула на него, прикрыла глаза рукой. А когда она отняла руку от лица, снова перед ней никого не было.

— Заболела. Заболела я. Сперва двоилось, теперь троится. Пойду лягу. Доктора надо… — шептала тетя Маруся.

— Михаил Никитич! Дайте грелочку. Брат заболел.

— Но ведь только что я его видел. С балкона. Да где же мои очки?

— Так это был не он, а я! Вы без очков не заметили.

— Что ты морочишь голову! Я ведь вас вместе видел. Обоих.

— Да нет же, Михаил Никитич! Вот чтоб мне провалиться! Это вы меня видели. Я так быстро туда-сюда мотался, что вам показалось, будто нас двое, — выворачивался Женька.

— Ну, бери. Странно… Странно, — бормотал старик. — Может, я и правда без очков был?…

За час близнецы обежали весь дом: «Тетя Зина!..», «Клавдия Михайловна!..», «Дядя Сережа! Дайте, пожалуйста, грелку! Брат заболел!..» Успех был полный. Восемнадцать грелок, четыре волейбольные камеры и шесть мячей разного калибра, упрятанных в авоськи, отлично, держали «Бурю» на плаву.

— Ура-а-а-а! — закричали строители.

— Теперь давайте поплывем по течению. Вот туда, — предложила Рената.

— По течению не туда. А влево, значит, надо! — не согласился с ней Вовка.

— А вот и не влево, а навскосяк! — вступил в спор Женька.

— А раз так, давайте определим точно, — сказала Рената. — Куда щепка поплывет — туда и течение.

Вовка вошел подальше в воду и бросил щепку. Она повела себя очень легкомысленно. Сначала поплыла за Вовкой. Потом чуть двинулась вправо. Потом — влево. И замерла на одном месте.

— Ля! А куда ж тут течение идет? — удивился Вовка.

Налетел легкий порыв ветра. Щепка по ряби поплыла к тому берегу.

— Вот это река! — заорал Женька. — Красота! У нее течение поперек! А нам же еще и лучше. «Буря» сама поплывет на ту сторону. Теперь… — Женька так и недосказал, что теперь. Остался с открытым ртом. И круглыми глазами уставился на берег. Вовка обернулся и съежился. К ним приближалась запыхавшаяся мама в сопровождении соседок…

Ренка вздохнула и стала вытаскивать из-под плота авоськи с грелками и мячами. «Буря», теряя плавучесть, на глазах уходила под воду.

После истории с грелками близнецов никуда не отпускали со двора. Как только они скрывались из поля зрения, мама или бабушка кричала с балкона: «Во-ва! Же-ня!» — и поневоле приходилось возвращаться.

Тогда Ренка придумала:

— А знаете что? Давайте попросим Колю Пугачева. Он поможет…

— Кто? Пугач? Будет он тебе с нами играть? Как же! — усомнился Вовка.

— Ага! Он тогда сам капитаном захочет быть. Нужно очень! — надулся Женька.

— А сейчас ты чего капитан? Разбитого корыта?! Корабль-то не плавает. Так и лето совсем пройдет.

«Разбитое корыто» братьям не понравилось. Но делать нечего. «Буря»-то и правда не плавает.

Колька Пугач делать плот согласился. И сразу принялся за дело. Строительную площадку перенесли подальше от посторонних глаз, к самому лесопитомнику, где молодые деревца для города выращивают. Перво-наперво Колька притащил якорь и цепь. Потом они с Ренкой выпросили у плотников на стройке несколько новеньких: оструганных реек и небольших досок. А веревок, проволоки и гвоздей в Колькиной мастерской хватило бы на три плота. Но самое главное, Пугачу удалось раздобыть понтоны — восемь больших прямоугольных банок из-под технического вазелина.

К тому времени, когда с близнецов сняли домашний арест, весь материал был уже заготовлен.

Из легких крепких реек сделали две рамы. Закрепили между ними понтоны, закупорив их пробками, смазанными краской. Ни за что вода внутрь не пройдет! Сверху сделали настил из мелких дощечек. Укрепили проволочными растяжками мачту с перекладиной для паруса. По бортам повесили два спасательных шара из волейбольных камер. Ждали ветра, чтобы поплыть под парусом. А ветра все не было. Тогда Колька решил:

— Парусники — это при царе Горохе были. Давайте — чтоб с машиной!

И еще дня три шла работа. Прилаживали машину. Снял Колька со старого велосипеда шестерни с цепью. На большое колесо, укрепленное сзади плота, приладил восемь железных лопаточек. Крути педали — колесо загребает лопатками, как настоящий колесный пароход. Здорово! Написали на доске название «Кон-Тики» и к мачте прибили. Это Колька придумал. Говорит, что был такой плот знаменитый, он аж океан переплыл. Обязанности распределили так. Капитан — Пугач. Вовка и Женька — механики. Рената — вахтенный матрос, впередсмотрящий. Первое плавание решили сделать на Необитаемый остров.

Заросший дикими травами и редкими деревьями, остров возвышался над водой в том месте, где Татарка разделялась на два рукава. Рената предложила назвать остров Необитаемым. Потому что они никогда на нем не были. Про остров ходили плохие слухи. Говорили, что на нем полно змей. И мало ли еще чего. Поэтому, собираясь в путешествие, ребята запаслись провизией и вооружились. Близнецы взяли автоматические пистолеты с запасными лентами пистонов и луки со стрелами, в которые воткнули цыганские иглы. Ренка взяла маленький папин топорик. А Пугач захватил самопал, заряженный порохом и картечью из кусков проволоки, острый кухонный нож с пластмассовой ручкой в железных ножнах.

Рано утром поодиночке собрались на пустыре у разбитого сарая и вчетвером спустились к реке. Красавец «Кон-Тики» ждал их, надежно укрытый кустами лозняка.

— Поднять флаг! — скомандовал Пугач.

Ренка потянула за шпагат, и на мачту вполз красный треугольный вымпел с золотой звездой.

— Поднять якоря!

И близнецы загремели цепью.

— Малый вперед!

Вовка с Женькой закрутили велосипедные педали. Колесо сзади зашлепало железными лопатками по воде. «Кон-Тики» плыл! Механики стали вертеть педали еще быстрее. За плотом пошли, расходясь все шире и шире, маленькие волны… А навстречу приближался хмурый, таинственный Необитаемый остров.

Колька рулил прямо на кривую вербу, что стоит по колено в воде.

— Приготовиться, — тихо скомандовал капитан. — Малый вперед. Стоп.

«Кон-Тики» мягко ткнулся в берег. Колька, приподнимая ветви, осторожно ввел судно под зеленый шатер вербы. Замотал цепь вокруг ствола.

— Ну что, пошли? — спросил капитан.

— А может, лучше сперва обстреляем? — предложил Женька, сжимая в руке пистолет.

— Кого?

— Ну… кого. Может, в кустах кто сидит.

— Только попробуй! Сразу спишу с корабля. Без приказа не стрелять.

Экспедиция впервые ступила на землю острова. Прислушались. Кругом было тихо. И они осторожно вошли в заросли. Кустарник сразу скрыл их с головой. Пробирались гуськом. Впереди с ножом за поясом и с самопалом в кармане — Пугач. За ним — Рената. Сзади — Вовка и Женька.

— Пугач! Пугач! — свистящим шепотом позвал Женька. — За нами кто-то идет. И дышит.

У приятелей по спине побежали мурашки. Замерли. Пугач с ножом в руке вернулся до самого плота. Никого нет. «Кон-Тики» спокойно стоит под вербой. Только пошли дальше, опять Женька шепчет:

— Да идет же! Крадется и сопит.

Опять постояли. Ничего не слышно.

— Ренка, стань замыкающей! — приказал капитан. — У тебя слух хороший.

Ренка неохотно пропустила вперед Вовку и Женьку и пошла последней. Не успели пройти и десяти шагов, как Ренка фыркнула.

— Ты чего смеешься?

— Да, Коля, же! Это ведь Женька сам, и сопит! Как паровоз.

— Па-ни-кер! — презрительно бросил Колька, после чего пристыженный Женька засопел вдвое сильнее. От страха и от обиды.

Наконец кусты кончились, и перед ними открылась большая поляна с ярко-зеленой невысокой травой. Посреди — треугольником, как озера, — сверкали чистой, отстоявшейся водой три огромные круглые ямы.

— И зачем их тут вырыли? — удивился Вовка.

— Кто там их рыл?! Это от бомб, наверно. Когда война была, — разъяснил Колька. — Как назовем поляну?

— Озерная! — раньше всех выкрикнула Рената.

За поляной Озерной оказались мощные заросли крапивы. Женька выскочил впереди капитана, чтобы самому, первому что-то открыть, и с ходу влетел в нее. Ожег ноги и потом всю дорогу скулил.

За крапивными джунглями наткнулись на вросшую в землю раму от автомашины. Только вот от какой, никто не знал.

Пройдя еще немного, экипаж «Кон-Тики» миновал редкие кусты и оказался на противоположном берегу острова. Вовка открыл маленькую бухточку, окруженную большущими кустами лозняка. Ее назвали бухтой Владимира.

— Тут и будет стоянка «Кон-Тики», — решил капитан.

Ренка кинулась к полянке, сплошь заросшей крупными ромашками. Только протянула руку и вдруг вскрикнула в ужасе:

— Змея!

Женька, стоявший рядом, шарахнулся в кусты. Вовка попятился, но мужественно вскинул пистолет и сделал по змее несколько выстрелов. Змея испугалась, стремительно скользнула к воде и поплыла. А Колька вскочил по колено в воду и схватил змею за голову.

— Брось! Укусит! — закричала Рената.

— Не укусит, — ухмыльнулся Пугач, выходя из воды. — Это уж. Видишь, венчик на головке желтенький.

Все окружили Кольку и даже потрогали пальцами холодное тело ужа. Ужа отпустили. Но полянку с ромашками все же решили назвать Змеиной. А может, здесь и змеи есть!

Прошли еще чуть влево от бухты Владимира. И тут обнаружился пологий спуск к воде, покрытый ярко-желтым песком. Пляж! Самый настоящий! Его назвали Золотой пляж. Дно тут ровное, твердое. Не то что на «девчачке». В высоких кустах у Золотого пляжа решили построить хижину. Если сюда забраться, то уж никто не найдет.

Купались до тех пор, пока не замерзли. Быстро расправились со своими припасами и грелись на песке, пока солнце не стало клониться к западу.

Назад, к стоянке «Кон-Тики» под кривой вербой, возвращались другим путем. Ведь нужно изучить весь остров. Дорогу преградили колючие заросли шиповника. Зато красота какая! Все ветки усыпаны розоватыми пахучими цветами. А над ними гудят пчелы. Когда обходили кусты справа, Рената обо что-то больно ударила ногу.

— Коля! Скорей! — позвала она. — Что это?

Пугач раздвинул траву. Из земли выглядывало что-то большое, круглое и зеленое. Близнецы ринулись к находке, но Пугач охладил их:

— Не трогать! Я сам. А вдруг взорвется?

Братья попятились. Колька ножом выкосил траву вокруг. Рассматривал находку и морщил лоб.

— Точно! — закричал он. — Ты знаешь, Ренка, что нашла?! Это же катушка с телефонным проводом. Военный!

Он поковырял ножом землю вокруг и вытащил большую катушку. Железные боковинки и прутья съела ржавчина. Но зато сам провод в зеленой, под цвет травы, оболочке сохранился прекрасно. Колька полосанул ножом. Где там! Стальной!

— Заберем с собой! — обрадовался Вовка. — Телефон проведем.

Колька потянул катушку к себе. Она не поддавалась. Тонкий стальной провод в зеленой оболочке уходил в землю. Колька дернул. Провод вспорол землю на метр, выворачивая траву с корнем. Потянул еще. Снова провод поднялся, прорезав неглубокую канавку.

— А он куда-то идет! — прошептал Женька. — Может, там и телефон есть?

— Посмотрим, — буркнул Колька и, не выпуская из рук провода, осторожно пошел за ним.

Остальные члены экспедиции, притихнув, крались сзади. Провод вел через крайние кусты шиповника, вскарабкался на бугорок, миновал молодую березку и нырнул в заросли бурьяна.

— Стой! — приказал Колька. — Осторожно. Здесь что-то есть. В бурьяне виднелась большая прямоугольная яма. Из нее торчали почерневшие тонкие бревна, доски. Зеленый провод уходил вниз.

— Землянка, — почему-то вдруг осипшим голосом тихо сказал Колька.

Да. Перед ними была землянка. Время, дожди, снега разрушили; ее. Тонкие бревна наката прогнили, и земляная крыша провалилась, заросла травой. Земляные ступени входа сгладились потоками воды.

Кто был там, внизу, за черной от времени распахнутой дверью, которая теперь никуда не ведет? Что осталось под обломками наката, под страшной тяжестью обвалившейся земли?… Может, во время боя выбежал оттуда, разматывая тонкий провод, солдат-связист. Да так и не дотянул. Выпустил тяжелую катушку, ужаленный горячим осколком вражеской бомбы или автоматной очередью?! А может, жив?…

Вопросы, вопросы, вопросы… И ни одного ответа. Узнают ли они когда-нибудь об этом? А может, не узнают никогда…

К августу Татарка совсем обмелела. На «девчачке» до самой середины реки протянулась полоса жирной, потрескавшейся от жары; грязи. Попробуй, дошагай до воды! Чуть отойдешь от берега, ноги проваливаются по колено. А уж дома от матери достанется.

Все меньше и меньше ребят появляется по утрам на крутом спуске к реке. Посидят на солнцепеке, посмотрят на пожираемую илом» умирающую реку и поплетутся по домам.

И есть же счастливые люди! Живут в городах и селах на берегах большой реки. И течет она. Никогда не пересохнет. А вода прохладная. И на берегу песок горячий. Искупался — и загорай себе. А напечет голову — под куст залез. Или еще лучше — круглые грибки над головой. Одним словом — счастливые. А тут… Вот если бы вдруг!.. Но вдруг бывает только в сказках.

Неделю назад «Кон-Тики», на что уже легкий, а и то еле дополз до Необитаемого острова. Так по дну и царапает понтонами. Колька сказал, что плавать опасно. Пока не польет дождь, «Кон-Тики» будет стоять на приколе. А команду списал на берег.

Целую неделю скучала Рената. Утром сегодня тоже с балкона, тучки высматривала. Нет ни одной. В магазин уже сходила. С куклами поиграла. Что бы еще поделать?

— Мама, дай ключик. Я газеты принесу из ящика.

В почтовом ящике газет не оказалось. Зато было письмо. Мама прочитала адрес и сказала:

— Ренок! А письмо-то тебе.

— От кого, мамочка? — удивилась Рената.

— Смотри: «Бикбаевой Ренате». А от кого — сама мне расскажешь.

Писем Рената еще никогда не получала. Она осторожно распечатала конверт. По большому листу плотной глянцевой бумаги бежали отпечатанные на машинке строки:

Рената уже давно читала заголовки в газетах и печатные буквы разбирала хорошо.

— Мамочка! Посмотри! Ты только посмотри. Клава на машинке по-печатному как написала. Сама! И стишок выучила. Так это она меня догнала совсем. А Сонька говорила, что она неспособная…

Рената уже хотела бежать к близнецам, чтобы рассказать новость, как вдруг в дверь кто-то так затарабанил кулаками, что Ренка опрометью кинулась открывать. Ввалился Вовка:

— Ренка! Ренка! Там… там, — вытаращив глаза, задыхаясь от быстрого бега, кричал он.

— Пароход! — взвизгнул вбежавший вслед за ним Женька.

— Что — пароход?! Какой пароход?… «Кон-Тики» поломали? — испугалась Рената.

— Нет. Там, к «мальчачке», пароход плывет!

Вовка выплясывал на желтом паркете дикий танец черными, до колен облепленными грязью ногами…

Когда вся компания ворвалась в мастерскую к Пугачу, он вытаращил глаза:

— Врешь! Там воробью по колено!

— Вот чтоб мои глаза лопнули! Чтоб мне провалиться на месте! — клялся Вовка, даже забыв обидеться.

— Ну смо-три-и-и! Если наврали, будете у меня землю грызть! — прищурившись, пообещал Колька, вскакивая с чурбака.

С горы к «мальчачке» они скатились так стремительно, что чуть не влетели в прибрежную грязь.

— Вон! Смотри! — кричали братья.

Но Пугач уже и сам видел. Далеко за автобазой, за лесопитомником, там, у самого дальнего конца Необитаемого острова, на реке виднелось что-то высокое, большое, и над ним плавало облачко не то пара, не то дыма. А на самом верху виднелось красное пятнышко флага.

— Ну, Пугач! Я говорил, а ты не верил! Пароход! — бесновался Вовка.

Когда по берегу подошли совсем близко, Колька хлопнул себя по лбу:

— Вот дурак! Как же я не догадался сразу! — и, обернувшись к близнецам, передразнил: — Па-ро-ход! Салака несчастная! Да это же земснаряд!

Женька сразу спрятался за куст. А Вовка затоптался на месте. Беспомощно глянул на Ренату. И унылым голосом спросил:

— Так, значит, не пароход, Коля? А я думал, раз плавает, значит, пароход.

Пугач не отвечал. Он рассматривал громадную машину.

— Коля, так мне тогда землю грызть, да?

Колька подскочил. Взбрыкнул ногами, как жеребенок, и рассмеялся:

— Вовка! Вот умора! Ты же мировой парень! Так земснаряд — это же в сто раз лучше! Теперь он сам землю во как грызть будет! И Татарка будет глубо-о-о-кая! Ура-а-а!

Ренка с Вовкой тоже засмеялись и закричали «ура». Женька, поняв, что грызть землю не надо, покинул свое убежище. А откуда-то изнутри на палубу земснаряда поднялся усатый здоровенный дядька в майке и штанах, измазанных маслом.

— Эй, на снаряде! — во все горло заорал Пугач, хотя до дядьки было не больше десяти шагов. — Вы механик, да-а?!

— Механик, — согласился дядька, — только чего ты орешь? Надорвешься. А вы кто?

— А мы местные жители! — отрекомендовался Колька. — Может, что нужно, так мы мигом!

— Нужно, хлопчик. Воды бы хорошей, хоть с полведра. Да еще перекусить чего-нибудь купить бы. А у нас машина захандрила. Некогда.

Колбаса, хлеб и два трехлитровых бидона ледяного кваса сразу подняли настроение у экипажа земснаряда. Перекусив и попив кваску, механик дядя Боря и двое его помощников снова нырнули в горячее нутро машинного отсека. В полдень машина заработала.

Длинная стальная труба, змеей выползшая из земснаряда далеко на берег, напряглась, задрожала, и по ней пошла мощная струя пульпы. Пульпа — это вода, в которой растворена земля. Земснаряд стальным буром вгрызается в дно реки. Земля перемешивается с водой. Мощные насосы подхватывают ее, втягивают в один конец трубы и: далеко на берегу выбрасывают из другого конца пульпу. Вода ручейками стекает снова в реку, а земля остается на берегу. Растет и растет земляная насыпь. Земснаряд не пароход. Движется он очень медленно. Но зато там, где он прошел, дно реки становится все глубже и глубже.

Механик дядя Боря сказал, что до зимы они, наверное, пройдут до самого моста. Так что будет на Татарке в будущую весну и настоящая глубина, и настоящее песчаное дно. Будет у ребят свой пляж, как и в других порядочных городах, где текут большие реки.

Необитаемый остров все больше поднимался из воды. Чем глубже становилось дно, тем больше поднимались его берега. Подмытый берег обваливался громадными глыбами. Но едва глыба исчезала под водой, как насосы подхватывали землю и пульпой по трубам перебрасывали ее на правый берег.

Ренка смотрела-смотрела и говорит:

— Ну, вот, мальчики. Теперь и на нашей стороне будет кусочек Необитаемого острова. Правда ведь?!

Женька, как всегда, хотел сказать что-то ехидное. Но Вовка так наступил ему на ногу, что Женька зашипел:

— Медведь косолапый!..

А Вовка будто и не слышит, смотрит себе на растущую насыпь, а сам думает: «А здорово у этой Ренки голова устроена. Умная! А Женька, дурак, еще не хотел ее в игру принимать…»

В эту ночь Рената почти не спала. Поздно вечером к ним пришла встревоженная мама Кольки Пугачева. Оказывается, он до сих пор не приходил домой. Ренкин папа позвонил по телефону в милицию. Там Кольки не было. Звонили в «скорую помощь», во все больницы города. Подняли с постелей приятелей Кольки. Никто ничего не знал.

Как медленно идет время. Рената ждет и ждет. А утро все не наступает. Что случилось с Колей?… Наконец чуть поголубело окно. Разом потухли фонари на улице. Где-то прокричал горластый петух. Рената на цыпочках подошла к будильнику. Половина пятого. Она сгребла со стула свою одежду и тихонько вышла в кухню. Сунула в карман шорт кусок хлеба, сосиску, большой перочинный нож. Заперла дверь своим ключом. «Пока папе нужно будет на работу вставать, я успею», — решила она.

Во дворе было холодно. Ренка побежала. Над Татаркой плыли клочки тумана. На востоке, далеко за железнодорожным мостом, чуть розовели облака. Земснаряд стоял тихий, сонный. Она обошла все вокруг. Никого. Поглядела на высокий берег Необитаемого острова. Тоже никого. Ренке стало страшно. Значит, пропал? Совсем пропал Коля?! Она так надеялась найти его тут.

— Ко-о-о-ля-а-а! — резанул тишину ее крик.

— Здесь я-а, Ре-на! — донесся с острова хриплый голос.

— Ты че-го си-дишь та-а-м?

— Сей-час при-плы-ву!

От острова земснаряд отделяла полоска воды, метров двадцать.

— Мо-жет, я по-плы-ву са-ма!

— Нель-зя-а! Су-мас-шед-шая-а! — испуганно закричал Колька. — Ж-ж-ж-ди ме-е-е-ня-а.

Когда Колька, лязгая зубами, вылез по трапу на палубу земснаряда, Ренка молча сунула ему сосиску с хлебом. Колька вцепился в сосиску зубами и мигом прикончил ее.

— Что там, Коля?

— Смотри! Да не туда. На наш Необитаемый…

Рената всмотрелась. Прямо против земснаряда, в двадцати метрах, нависла глыба земли. Трещины темными змейками прорезали ее в разных направлениях. Казалось, дунь ветерок — и она свалится в воду. В желто-сером срезе глыбы торчало что-то странное.

— Что это? — шепотом спросила она.

— Бом-ба! Здоро-венная! Фашистская! — тоже шепотом ответил он. — Если ахнет, так от земснаряда одни щепки полетят.

— А зачем же ты, Коля… туда?…

И Колька рассказал, что произошло накануне.

Он обещал механику дяде Боре принести асбестовый шнур. Клубок шнура всегда лежал в ящике в его мастерской, но почему-то его там не оказалось. Когда Колька наконец нашел шнур и прибежал к земснаряду, рабочие уже ушли. Раздосадованный Колька сидел на палубе и смотрел на Необитаемый остров. Вдруг он увидел, как часть глыбы, нависшей над водой, рухнула в реку. А из среза показалось что-то похожее на трубу. «Пушка! — замирая от восторга, подумал Колька. — От войны осталась… Вот ребята ахнут, когда я во двор пушку приволоку!» Он мигом разделся и поплыл к обрыву. Прямо над его головой из земли торчала половина здоровенной бомбы. Стальные перья стабилизатора съела ржавчина. Но внутри была смерть. Как только земснаряд начнет работать, еще немного подмоет берег, и тогда… Мысли Кольки заметались. Нужно дождаться здесь и предупредить дядю Борю!.. Нет! Надо бежать в город и сказать кому-то… Он поплыл от страшного берега. И тут за спиной заржала лошадь. Колька пересилил страх и вернулся на остров. Царапаясь о кусты, он отгонял лошадей подальше от обрыва. Ведь стоит чуть колыхнуть кусты — и глыба сорвется… Он снова переплыл к земснаряду. А кони, будто нарочно, опять подобрались к тому берегу. Пришлось дежурить в кустах всю ночь…

— Рррен-ка, дд-дуй дом-мой и по-звони в мил-лицию.

У Кольки от холода зубы выбивали дробь. Ренате так стало жаль его. Она чуть поколебалась и решилась:

— Что ли, ты не замерз?! Ты заболеешь совсем… и умрешь. Беги сам. Ты же быстрей бегаешь. И согреешься…

— А ты н-не уб-бе-жишь? Не бо-ишься?

— Боюсь, Коля, — побледнев, тихо сказала Рената, — но ты не бойся — я не убегу…

Как медленно идет время. Кажется, Колька убежал уже давно-давно. Наконец выглянуло солнце. Стало теплее. Но Ренку бил озноб. Бомба теперь была видна еще лучше. Темно-бурая от ржавчины, она, как чудовищная капля, сочилась из земли… Застыла. А надолго ли?… Как медленно идет время…

* * *

Первым прибежал папа. Он сгреб Ренку в охапку и утащил на берег за земляную насыпь. Ренка уткнулась папе в шею холодным, носом.

— Страшно было, донька?

— Ага, пап… Но я бы все равно не ушла… Ведь Коля же не ушел. А ему ночью еще страшней было. Это ведь все равно как солдат на посту. Правда, пап?

— Правда, Ренок. Правда.

Потом примчались на мотоциклах три милиционера. Вслед за ними приехали два военных грузовика с солдатами. Они оцепили всю местность вокруг и никого не подпускали.

Потом Рената издалека видела, как солдаты с механиком дядей Борей осторожно отводили земснаряд подальше от страшного места.

И уже перед самым заходом солнца на краю Необитаемого острова блеснула вспышка. Взметнулся к небу черный столб земли и воды. А потом в уши ударил грохот, пронесся над Татаркой к железному мосту и там затерялся. Его заглушила сирена голубого электровоза, тянувшего вереницу зеленых пассажирских вагонов.

Кончается лето. Жалко! Но зато через три дня Рената пойдет в школу! Сядет за парту. Начнет писать в настоящей тетрадке.

Рената то и дело раскрывает красивый букварь с цветными картинками и с удовольствием нюхает страницы. Вкусно пахнет свежей типографской краской. Пахнет школой. И Рената ходит по комнате веселая, радостная, как именинница. Вообще последние дни в Ренкиной жизни происходят одни только радостные события.

Приехала наконец с папой Клава. На дяде Ване форма такая красивая. Генеральская! А Клава как выросла! И такая сильная стала. Взяла и подняла Ренку, да как закружит.

— Ничего себе! — смеется Рената. — И писать на машинке научилась. А мои уроки сделала? Скажи: платье.

— Платье, — чисто говорит Клава.

— Скажи: лошадь, ложка, лодка.

— Лошадь. Ложка. Лодка, — чеканит Клава, и большущие серые глаза ее смеются, глядят прямо, как у папы.

— Совсем выучилась, — обрадовалась Рената. — А помнишь, как ты говорила: вошадь, вошка, водка? — И подружки долго хохочут.

Прибежали близнецы, и они вчетвером стали играть в классики. И тут появилась Сонька, которую бабушка привезла еще вчера.

— А тебе чего надо? — напустился на нее Женька.

— Я играть с вами хочу.

Вовка глянул на крепко сжатые губы Ренаты и сказал:

— А мы не хотим с тобой.

Сонька передернула плечами, но не задразнилась, а только сказала:

— Ну, я посмотрю, как вы играете.

— И смотреть нечего. Проваливай, — наступал на нее Вовка.

— А пусть посмотрит. Что нам, жалко?! — вмешалась Рената.

Они играли, а Сонька стояла и смотрела. Стоять без дела ей, видно, надоело. Она порывалась что-то сказать, приоткрывала рот, но натыкалась на недоверчивые взгляды то близнецов, то Ренаты и молчала. «Ишь ты какая стала, и не дразнится», — думала Рената, искоса поглядывая на Соньку.

А в это время Колька Пугачев с мамой сидели дома за столом в своей комнате и завтракали. Вдруг во дворе раздался отчаянный крик Рыжего:

— Пу-тач! Мент идет!

Колька рванулся к двери. На пороге стоял участковый:

— А я к вам! Можно?

Мать растерянно смотрела то на участкового, то на сына.

— Заходите, товарищ участковый. Чего уж там спрашивать, раз нужно, — вздохнула мать.

— Да дело-то у меня из ряда вон выходящее, — смущенно сказал участковый. — Вот надо вручить повестку. И расписаться.

— Давайте распишусь.

— Да не вам, гражданка Пугачева, а ему. Вы не пугайтесь. Я же сказал, что дело необычное.

Колька расписался на листке.

— Будьте здоровы! — козырнул участковый. — Так что можете гордиться…

— Какая уж тут гордость, коль с милицией знаться приходится, — снова вздохнула мать, провожая милиционера до двери.

— Ну, что там? Не томи! Что ты там еще натворил?

— Ничего, мама. Я и сам не знаю за что! Смотри сама…

Весть о том, что милиционер приходил к Кольке Пугачеву, с молниеносной быстротой разнеслась по улице Красной.

Рената вбежала в комнату Пугачевых. И ничего не могла понять. У стола с листком бумаги в руке стоял Коля и как-то странно, растерянно улыбался. А его мама смеялась, хотя в глазах ее блестели еще не высохшие слезы.

— Прочитай, сынок, еще, — попросила мама. — Пусть Рена порадуется.

Колька деревянным голосом, еще не осознавая того, что случилось, прочел:

— «Гр. Пугачеву Николаю, проживающему по ул. Красной, в доме № 71, квартире № 8. Отдел охраны общественного порядка при исполкоме горсовета предлагает вам явиться 30 августа сего года, к 10 часам утра, в УВД по адресу: ул. Станиславского, № 39, комната № 1, для получения грамоты и ценного подарка за оказание помощи в обезвреживании взрывоопасного предмета в районе реки Татарки. Начальник УВД м-р Стукалов»

Вечером Рената рассказала об этом известии дома. Папа очень обрадовался:

— Правильно! Таких пацанов награждать надо. Настоящий мужчина растет! — Потом прищурился и спросил: — Постой, Ренка, а кто мне говорил, что Пугач хулиган и его в милицию посадить надо?

— Ну, пап! Какой ты! — смутилась Рената. — Это когда еще было. Я тогда, ну это… маленькая была. Что ли, я понимала?

— Ладно, Ренка! Все правильно. Только это событие надо как-то отметить. Что бы ему подарить? Ага, вот что! — Папа вытащил из ящика маленькую электрическую дрель и протянул Ренате: — Отнесешь утром Коле. Сама же говорила, что он от нее глаз отвести не мог…

Коля так обрадовался подарку, что позабыл обо всем на свете. Тотчас включил дрель и начал сверлить дырки. И в деревянной табуретке, и в пластмассовой коробке. Хотел просверлить еще толстую стальную задвижку на двери, но тут вмешалась мама:

— А в милицию кто пойдет? Опоздаем…

Когда они втроем вышли из кабинета начальника милиции, Колька попросил:

— Мама, подержи грамоту, а я велосипед попробую. Ладно?

— Пробуй, неугомонный, — весело согласилась мама. — Я ведь вижу, что тебе не терпится.

Колька посадил Ренату на раму новенького велосипеда и лихо помчался по главной улице. Попробуй останови! Велосипед сама милиция подарила.

И вот наступил последний день лета. Тридцать первое августа. Рената уже и листок календаря сорвала — чтобы скорее день прошел. А он все тянется и тянется. Смотрит с календаря громадная цифра «1». А ниже нарисованы мальчик и девочка в белом переднике с портфелями и большими букетами цветов.

Рената в десятый раз расстегивает свой портфель, проверяет книги и тетради. Нет, все в порядке. Походит по комнате. Потрогает рукой выглаженную форму и белый передник на стуле. И опять нечего делать. Хоть бы папа скорее приходил с работы.

Рената набегалась, наволновалась за день и в девять часов незаметно заснула на своей софе.

Проснется Рената рано-рано. Но все равно это уже будет ЗАВТРА. Выбежит на балкон. Глянет вдаль и за крышами домов, за ажурными башнями электролиний увидит синее-синее море. Море, которое видят лишь те, кто навсегда подружился с мечтой, в ком бьется горячее, смелое сердце…

И встретит она солнце, встающее над землей.

Пойдет Рената в окружении друзей в свое ЗАВТРА, которое всегда дальше, труднее, чем вчера и сегодня, но именно поэтому так заманчиво и прекрасно.

Счастливого тебе пути, Рената!

Они упорно ползли по-пластунски. Старались, чтобы не хрустнули ни ветка, ни стебель пересохшей травы. Пот струился по лицам. Рубахи прилипли к спине. Наконец, когда, казалось, сил не оставалось совсем, И́вас подал знак остановиться.

Отставшие подползали, занимали свое место в цепи у колючих кустов, за которыми начиналась полоска желто-серой земли. Сунься вперед — и сразу окажешься как на ладони. Но никто не совался. Хватали ртами воздух, никак не могли надышаться.

— Приготовить оружие! — прошелестела по цепи новая команда Иваса.

Бойцы чуть слышно зашевелились. Вынимали и вновь вкладывали в ножны кинжалы, очищали автоматы, пистолеты от приставших стеблей и земли, проверяли боеприпасы. И снова затихли, вглядываясь сквозь ветви туда, где в зарослях высоких кустов и деревьев затаилось серое приземистое строение.

— Алекс, возьми трех ребят и сними часовых, — приказал начальнику разведки Ивас.

Разведчики отползли в сторону и, броском преодолев открытое место, скрылись за деревьями.

Мучительно долго тянулось время. Но вот где-то слева зашелестели ветви. Из-за кустов появились разведчики, которые тянули упирающихся пленных. На шее Алекса болтались два трофейных автомата.

— И не пикнули, — похвастался он, опускаясь рядом с командиром. — Мы от каземата зашли. Смотрим: сидят к нам спиной. Автоматы на сучок повесили, а сами конфеты лопают. Ну, мы их…

— А ты это… шурупишь маленько, — похвалил командир.

Пленные за спиной завозились.

— Что они там бормочут? — недовольно спросил Ивас.

— Будто не слышишь, — проворчал Алекс.

— Мало ли что. Сказано тебе: переведи. На то ты и переводчик. Я по-ихнему не понимаю, — ухмыльнулся командир.

— Просят развязать руки. Говорят, без оружия никуда не убегут, — «перевел» Алекс. — Может, развяжем?

— Перебьются, — хмуро бросил Ивас. — Жалкий какой! Врагу верить нельзя. А чтоб не скулили, оттащите их подальше в тыл.

Теперь, когда часовые сняты, нужно было сделать главное: освободить узников, заточенных в Каменном мешке.

Ивас с Алексом и шестью бойцами осторожно приблизились к каземату. Изнутри не доносилось ни звука. Крадучись обошли вокруг. Серые цементные стены, покрытые у земли зеленым мохом, казались неприступными. На массивной дубовой двери, окованной железными полосами, — огромный висячий замок.

— Взломаем? — спросил Алекс.

— Ясное дело, — ответил командир.

Ивас просунул под пробой замка толстый железный прут. Налегли вдвоем — не поддается. Тогда схватились за конец вшестером. Рванули изо всех сил, и прут изогнулся дугой.

— Вот черти, — выругался командир. — Крепко заколотили. Придется пилить. Давайте ножовку.

Стараясь не шуметь, они по очереди шоркали полотном слесарной ножовки. Но стальная дужка замка не поддавалась.

— Ничего не выйдет, — опускаясь на землю, сказал Алекс. — Видишь, все руки ободрал, а ему хоть бы что.

— Не хнычь! — оборвал Ивас. — Должно получиться! Вы что, забыли?! К утру всех узников казнят! — Он внимательно осмотрел замок. Ковырнул пальцем в отверстии для ключа и вдруг заявил: — Тогда мы его взорвем! Алекс, тащи порох!

— Ты же сам говорил, чтоб тихо, — удивился Алекс. — А то охранники набегут, и узникам крышка!

— Ничего! Рванем — и мигом освободим. А там нас в джунглях сам черт не поймает. Тащи.

— Так ведь последняя, неначатая пачка осталась. За нее мне… — испуганно пробормотал начальник разведки.

— Выполняй! — злым шепотом приказал командир.

Ничего больше не сказав, Алекс вскочил и исчез в кустах. Потом появился запыхавшийся, с большой пачкой пороха в руках.

— Держи замок горизонтально, — командовал Ивас.

Из надорванного уголка пачки порох тонкой струйкой тек и тек в ненасытную утробу амбарного замка. Наконец наполнился. Ивас сунул в отверстие для ключа конец смоченного керосином шпагата, плотно обмотал замок изоляционной лентой и скомандовал:

— Все в укрытие!

Бойцы кинулись назад и залегли за деревьями. Они видели, как вспыхнул конец фитиля. Подбежал командир и лег рядом.

Дымок полз по фитилю. Все ближе, ближе. И вдруг у самого отверстия замка исчез. Неужели потух?!

Они зашевелились. Кое-кто хотел уже подняться. Но тут у двери каземата полыхнуло багровое пламя. И тотчас ахнуло так, что заложило уши. Все ткнулись носом в землю. Над головами с визгом пролетели осколки. Посыпались срубленные ветки, листья.

Минуту никто не мог поднять головы. Потом увидели черный проем распахнутой взрывом двери каземата.

Время еще было. Они успели бы незаметно скрыться. Но подвели пленные…

Через час все участники операции под конвоем старшеклассников были доставлены в кабинет директора школы.

— Все собрались? — спросил директор, когда, жалобно пискнув, дверь закрылась за вошедшей после всех учительницей второго «Б» Зинаидой Ивановной. — Так вот я вас спрашиваю: кто атаман этого налета?

Мальчишки опустили глаза и молчали.

— А что скажешь ты, Кислицын?

— Ивас обманул нас с Колькой… Говорил, что часовые мы только так… А потом вместе наступать будем. А сам в плен нас взял… Еще и руки выкручивают! — И, глянув на ободранные ремнем руки, Женька заплакал.

— Царапины тебе медсестра йодом смазала?… Так. Значит, заживет. Успокойся и будь мужчиной, — сказал директор и стал молча рассматривать мальчишек, сбившихся кучкой в противоположном углу кабинета.

Чуть впереди стоял смуглый скуластый мальчишка. Штаны серо-бурого цвета вздулись пузырями на коленях. Зато старенькая застиранная рубашка была лихо перехвачена в талии широким офицерским ремнем. Мальчишка то и дело шмыгал коротким облупившимся носом и проводил рукой по черным непослушным волосам. Взгляд темно-карих глаз перескакивал с предмета на предмет, упорно не желая встречаться с директорским.

За его плечом виднелась аккуратно подстриженная светловолосая голова другого мальчишки с нежным, похожим на девчоночье лицом. Он непроизвольно втягивал голову в плечи, чтобы стать меньше, незаметнее. Длинные светлые ресницы на мгновенье вскидывались, и в серо-голубых глазах мелькали то откровенный страх, то робкая надежда.

— Ивасечко, это ты командир Ивас? — спросил директор.

— Ну я. — Скуластый взъерошенный мальчишка поправил свой офицерский ремень и метнул злой взгляд на хнычущего Женьку Кислицына: — Еще и нюни распустил… предатель.

— Я не предатель! Я пленный! — возмущенно выкрикнул Женька. — А пленный на допросе только фашистам не должен признаваться. Сам ты… обманщик!

— Так, — невольно улыбнулся директор. — А кто начальник разведки Алекс? Наверно, ты Жуков?

Белоголовый мальчишка шатнулся за спиной Тольки Ивасечко и, не поднимая глаз, молча покивал головой. Он боялся раскрыть рот и хотел только одного: не дознались бы, кто принес порох.

Но директор будто прочел его тайную мысль и спросил:

— И порох, Алексей, конечно, принес ты.

Глаза Алешки испуганно метнулись, голова склонилась еще ниже.

— Так. С этим тоже ясно. А теперь скажите мне, зачем понадобилось взрывать двери кладовой?

— Кладовой? — удивленно повторил Толька. — А-а… Так это ж каземат был. Каменный мешок называется.

— Понятно, — помедлив, сказал директор. — А чем эта кладовая… извините, этот Каменный мешок вам помешал?

— Там… там были узники, — дрожащим голосом проговорил Алекс.

— Какие еще узники?

— Те… в тигровых клетках. С железными прутьями. А утром их должны были казнить. — И Алешка всхлипнул. То ли ему стало жалко узников, которых они так и не успели освободить, то ли — себя. Ведь дома за порох влетит обязательно.

От его громкого всхлипа сразу пошла цепная реакция: все одиннадцать участников штурма Каменного мешка отвернулись в разные стороны и стали тереть кулаками глаза.

— Вот тебе на! Что это вы в кабинете сырость разводите? Гляди, и я насморк схвачу, — усмехнулся директор. И уже другим тоном сказал: — Поздно хныкать. Теперь уже радоваться надо, что вам руки-ноги не поотрывало. А чтоб этого не случилось, я твой партизанский отряд, Ивасечко, распускаю. Точка!

Едва мальчишки вышли из кабинета, пожилая учительница, молчавшая до сих пор, всплеснула руками:

— Какой позор! Опять ЧП! И это после всех моих бесед о дисциплине!.. Обещаю вам, Михаил Иванович, что я приму самые строгие меры. Все родители…

— Зинаида Ивановна! — остановил ее директор. — Обождите со своими мерами. Злого умысла-то у них не было. Нам самим нужно хорошенько разобраться и…

— Помилуйте, чего тут ждать?! — воскликнула учительница. — Нахулиганили — пусть расплачиваются.

— И все-таки подождите, — настойчиво повторил директор.

Проводив учительницу, Михаил Иванович решил сам пойти посмотреть место, где все произошло. Он шел по огромному школьному двору между деревьями и разросшимися кустами, ронявшими на землю прихваченные ночными заморозками разноцветные листья.

Каким-то особым чутьем, приобретенным во время службы на границе, он почувствовал, что на него смотрят. И обернулся. Из-за куста выглядывали головы Ивасечко и Жукова.

— Ну, что вы там прячетесь? Идите сюда, — сказал он.

Мальчишки нерешительно приблизились.

— Здравствуйте, Михаил Иванович, — растерянно произнес Алекс.

— Да мы сегодня уже как будто виделись, — ответил директор. — Ну, покажите, что вы там штурмовали. Пути подхода. Пункт сосредоточения. Рубеж атаки.

Ребята оживились и, видя его интерес и серьезность, все больше входя в свою роль, толково рассказали обо всей операции, начиная с данных разведки о патриотах, приговоренных к расстрелу и брошенных в тигровые клетки каземата, и кончая планом освобождения узников.

Остановились в кустах, на рубеже атаки, где два часа назад, ожидая сигнала, лежал отряд Иваса.

Директор глянул вперед и усмехнулся:

— Что-то я не вижу вашего каземата.

— Конечно. Вы же взрослый, — с сожалением сказал Алекс.

— Так разве ж так смотреть нужно! — сердито выпалил Ивас. — Михаил Иванович, вы лягте!

— Ты что?! — Алекс испуганно дернул своего зарвавшегося командира и тут же открыл рот от удивления: миг — и директор уже лежал на усыпанной листьями земле…

Как давно он не лежал на земле, не видел ее так близко! Теперь действительно все переменилось, выглядело совсем иначе, незнакомо и таинственно. Еще немного воображения, и можно поверить, что замшелая серая стена за дальними кустами и в самом деле стена каземата. Михаил Иванович поймал себя на том, что прислушивается, не донесутся ли оттуда крики людей…

И тотчас вспомнилась служба на границе. Сколько раз, сжимая автомат, вот так лежал он на земле, вглядываясь в темноту, вслушиваясь в шум леса. Не мелькнет ли легкая, едва различимая тень, не зашелестит ли трава под осторожными, крадущимися шагами.

Еще в первые месяцы службы от одной мысли, что он может оплошать и где-то рядом проскользнет через границу шпион, диверсант, становилось жарко даже в промозглую осеннюю стынь, а сердце сильно и часто толкалось в ребра.

Нет, он не оплошал. Ни сидя в секрете, ни в схватке с нарушителем, пробравшимся через кордон…

Мальчишки поднялись с земли и удивленно смотрели на директора: почему он лежит так долго? Что он еще там увидел?

Михаил Иванович ловко, неуловимо быстрым движением вскочил на ноги и, отряхнув приставшие листья, сказал:

— Пошли, ребята. Все ясно. Узников, конечно, освобождать надо. Это вы решили правильно. А вот взрывов при этом быть не должно. Запрещаю! — и, увидев вновь погрустневшие лица мальчишек, добавил: — Потерпите. С четвертого класса станете участниками «Зарницы». Там уж все будет: и штурмы, и взрывы, и выстрелы, как в настоящем бою.

Ивас с Алексом вслед за директором шагнули в вестибюль и… попятились. Рядом с Зинаидой Ивановной стояла мама Алекса, хмурый отец Женьки Кислицына и другие встревоженные родители.

— Извините, Михаил Иванович, — сказала учительница, — но я послала за родителями еще до нашего разговора. И вот…

Мальчишки пулей вылетели на улицу.

На следующий день девочки накинулись на мальчишек с расспросами. Но те хмурились, отвечали неохотно. Только Ивас был таким, как всегда.

— Ты чего скис? — хлопнув Алекса по плечу, сказал он. — Влетело дома? Ну и что? Зато как бабахнуло! Прямо бомба!

— Да нет. Меня почти и не ругали, — вздохнул Алекс. — Но папа сказал: «Теперь об «Орленке» и не заикайся».

— Ого! — присвистнул Толька. — Вот дает твой папулька! Ну, отлупил бы — и дело с концом. А то гляди-ка — велосипед!.. Может, передумает? А? Или мать упросит?

Алешка безнадежно покачал головой, и расстроенный Ивас, который так рассчитывал на Алешкиного «Орленка», плюхнулся на свою парту, толкнув в бок соседку Лиду Сарычеву:

— Чего расселась, как барыня!

Едва прозвенел звонок, в класс вошла Зинаида Ивановна, а за ней — две незнакомые девочки.

Все встали и молча рассматривали новеньких. Первая, с короткими, остриженными под мальчика темно-русыми волосами, высокая, широкоплечая, с округлым румяным лицом, оглядела класс и вдруг улыбнулась, будто приглашая всех сразу стать ее друзьями. Другая — почти на голову ниже, платьице болтается на худеньких плечиках. Волосы белые-белые и заплетены в две тоненькие косички с большими голубыми бантами. А лицо какое-то треугольное, бледное и испуганное. Губы девочки подрагивали, а длинные ресницы безостановочно хлопали, будто в глаз ей попала соринка.

— Это Оля Березко, — сказала Зинаида Ивановна. — А это Анечка Глушкова, — улыбнулась она, указав на беленькую. — Думаю, что вы их хорошо встретите и подружитесь.

Олю учительница посадила за одну парту с Тамарой Васильченко, а Аню — с Алешкой Жуковым.

Алешка сразу, чтобы показать, кто настоящий хозяин парты, прочно уселся на середине. Но Аня и сама не решилась бы сдвинуться хоть на сантиметр от края скамейки и сидела напряженная, глядя прямо перед собой на доску, где под датой «13 ноября» учительница писала условие задачи.

Тамара сама отодвинулась от новенькой и за весь урок не сказала ни слова. А Оле она сразу понравилась. «Какая красивая! Волосы черные, аж блестят. И в локоны завиваются. А глаза синие-синие. Вот бы мне такие волосы… и глаза тоже, — вздохнув, подумала Оля. — Только почему она все косится, будто сердится? Ну, ничего. Вот познакомимся, и все ладно будет…»

На перемене новеньких окружили девочки. Стали расспрашивать: Откуда приехали? Почему? Где учились?

Оля рассказывала охотно. Приехала из рабочего поселка на Урале, потому что папу пригласили работать сюда, на станкостроительный завод. Мама сразу согласилась и обрадовалась: ведь она родилась здесь, в их городе. А приехали поздно, в ноябре, потому, что ждали, пока освободится квартира в заводском коттедже. У них был очень дружный класс. Ее ни дома, ни в школе Олей не называли. «Зовите меня Аленка. Я уже так привыкла», — попросила Березко.

Аня отвечала на вопросы сбивчиво, изредка поднимая на девочек тревожные зеленоватые, как льдинки, глаза. Оказывается, раньше она жила на другом конце города, а недавно переехала с мамой на Барочную улицу.

Когда кто-то спросил ее о папе, Аня опустила голову, отошла к своей парте и проплакала всю перемену.

Войдя в класс, Зинаида Ивановна спросила, кто ее обидел.

— Никто. Это я так… Зуб заболел.

— Тогда пойди к врачу, — посоветовала учительница.

— Нет. Он уже совсем перестал, — улыбаясь, ответила Аня.

— Ты что, чокнутая? — тихо сказал ей Алешка. — Только ревела, а теперь смеешься.

— Не-е, — шепнула Аня, — это я… в общем, мама говорит, что я ужасно не-уравно-вешенная… Это после… — и смолкла. Глаза ее снова начали наливаться слезами.

— Точно. Псишка! — решил Алешка. — Надавать тебе как следует, так сразу реветь отучишься.

Третьим уроком было чтение. Учительница вызвала Жукова.

— Прошлый раз ты стихотворение не выучил. А теперь?

Алешка нехотя поднялся, вяло проговорил:

— Стихотворение Александра Сергеевича Пушкина «Осень», — и замолк. Будто пытаясь вспомнить, он хмурил лоб, чесал затылок и наконец сказал: — Я учил. Только вот первая строчка…

В классе засмеялись. Поднялось множество рук. Подняла руку и Аня. Учительница обвела глазами класс.

— Хорошо. Пусть поможет новенькая. Вы учили?

— Нет, но я знаю. Я всю «Родную речь» еще летом прочла, — ответила Аня и подсказала: — «Уж небо осенью дышало…»

Но и после подсказки Алеша не вспомнил. И Аня по просьбе учительницы прочла все стихотворение. В классе послышался одобрительный шепот, а Зинаида Ивановна сказала:

— Молодец. Вот тебе и первая пятерка.

— Ну, подожди, выскочка! — пригрозил Ане Алешка и, когда Аня уронила тетрадь и хотела поднять, опередил ее, топнул ногой.

Подошедшая учительница взяла из рук Ани тетрадь, увидела на белой страничке грязный оттиск Алешкиного кеда и вздохнула:

— И откуда, Жуков, в тебе эта злость?

На последнем уроке учительница задала нарисовать по памяти какое-нибудь животное.

— Ты кого нарисуешь? — спросила Тамара Алену.

— Конечно, собаку! Знаешь, я…

— Фу! — перебила Тамара. — А я нарисую кошечку. Ангорскую!

Алене стало обидно за собак, но она промолчала. А Тамара быстро набросала контуры и стала раскрашивать свою кошечку, больше похожую на клубок голубой шерсти, из которого торчали усы да выделялись огромные желтые глаза.

Алена тоже могла бы нарисовать просто собаку. Ведь никто тут не видел ее Журку. Но она напрягала память, ей хотелось, чтобы на рисунке Журка получилась такой же смешной, какой они с палой и мамой увидели ее этой весной, когда после долгой прогулки по тайге она выскочила на полянку.

Алена увлеклась и не заметила, как подошла учительница.

— Отлично. Прекрасная у тебя получилась кошечка, — похвалила она Тамару и взяла рисунок Алены. Брови ее удивленно взметнулись: — Ну и фантазерка! Разве такие собаки бывают?!

— Бывают, — сказала Алена. — Это наша Журка из поселка.

— Что за порода у нее такая невиданная?

— Порода у нее хорошая. Лайка называется, — ответила Алена.

С ближних парт повскакивали ребята. Послышался смех.

— И все лайки с зелеными ногами и животом? — улыбнулась учительница.

— И с красным маникюром?… С оранжевым носом?!. Павлин, а не собака! — кричали развеселившиеся ребята.

— Почему вы мне не верите? — оглядывая смеющихся одноклассников, удивленно спросила Алена. — Я ведь хотела, чтоб весело было. Потому и вспомнила, какая Журка тогда была. Мы с мамой и папой даже частушки про нее сочинили:

Журка лазила в овраг Кручами опасными, В красной глине замаралась — Когти стали красными.      Журка мчалась по траве      Тропками знакомыми —      На ногах и на пузце      Стала шерсть зеленая. Журке нравится искать, Нюхать первоцветы. От пыльцы стал нос ее Солнечного цвета.

Ребята, слушая частушки, еще больше развеселились. А учительница сказала:

— Ну, ты нас, Березко, удивила! Никогда бы не поверила, что собака может стать такой.

Когда учительница отошла, Тамара сказала насмешливо:

— Ты, Алена, совсем как дурочка! У меня папа художник. Поняла? Я-то знаю, что таких разноцветных собак не бывает! Трава же не красится!.. Еще и Зинаиду Ивановну обманываешь.

— Ты же не видела, — хотела объяснить Алена. Но прозвенел звонок. Все начали собирать портфели. Тамара вскочила и, презрительно глянув на Алену, пошла к двери.

Пока строились, а потом одевались, мальчишки насмехались над Аленой, просили нарисовать разноцветного верблюда или обезьяну, толкали, наступали на ноги. Но она не разозлилась, не обиделась, только повторяла:

— Ну что вы, мальчики!.. Осторожней, пожалуйста!..

Во дворе мальчишки затеяли драку портфелями. Девочки с криком кинулись врассыпную. Алена не побежала. И когда Ивасечко больно стукнул ее по плечу, спросила удивленно:

— Ты что налетел, как кочет? Я-то тебя не трогала!

Он снова замахнулся. Но Алена подставила свой портфель. Бум! — Толик не удержал ручку, портфель вырвался и отлетел в сторону. Он подхватил его и ударил опять. Но портфель сшибся с Алениным и снова покатился по земле… Ивас налетал и справа, и слева, но ничего сделать не мог. Алена ни разу портфель не выпустила, а он то и дело поднимал свой, ставший уже мокрым и грязным.

— Гляди! Лапы у новенькой, как железные! — восхищенно сказал кто-то из мальчишек.

— Беги, Алена! Беги! — кричали издали девочки.

Ивас уже выдохся. Черные прядки волос прилипли ко лбу. Но он все налетал, хотел, чтобы новенькая сдалась, побежала.

И Алена побежала. Но не на улицу, к девочкам, а опять к школе. Там, загнав маленькую Аню в угол у высокого крыльца, Алешка Жуков колотил ее портфелем, приговаривая:

— Вот тебе!.. Вот тебе, выскочка!

— Перестань! Разве можно слабых обижать! — подбегая, крикнула Алена. — Стыдно!

Алешка замахнулся на нее. Но портфель вдруг вырвался у него из рук и, описав дугу, скрылся в колючих кустах.

Алена схватила Аню за руку и потащила к воротам.

Алекс вошел в подъезд и замер: опять! Около их двери на стене было выцарапано: АЛЕШКА + ТОМК…

— Ну, Кислицын! Я тебе, — зло шепнул Алекс и стал на цыпочках подниматься по лестнице. Но противник был начеку. Затопали по ступенькам ноги, хлопнула дверь, и все стихло.

Алешка вернулся на первый этаж и, ругая Женьку Кислицына на все лады, принялся скоблить стену линейкой.

— Папочка! Ой, что у нас сегодня было! — со смехом сказала Тамара, вбежав в комнату, и принялась описывать урок рисования.

Чем дальше она рассказывала, тем больше серьезнело лицо папы. Наконец он положил кисти на столик, отошел от мольберта и, посмотрев рисунок Тамары, сказал:

— Ты огорчила меня, дочка.

— Почему? — удивилась Тамара. — Зинаида Ивановна поставила мне пятерку.

— Да я не только о твоем рисунке. Ну, пусть сначала о нем. Ты ведь рисовала Пушка́ тети Зины? Так? А разве он похож? Значит, ты ничего в нем не увидела или не запомнила. У тебя вышла кошка вообще. Понимаешь? Как тысячи других: голова, хвост, глаза. Кстати, это не глаза, а желтые пуговицы.

Папа сделал несколько штрихов карандашом. Глаза Пушка ожили, насторожились и смотрели уже куда-то вверх, будто следили за полетом мухи. Тамара восхищенно вздохнула:

— Ну, папа! Ты же художник!

— А ты моя дочка. И сама хочешь быть художником. Значит, учись видеть, запоминать. Но меня огорчило не это. Зачем вы осмеяли девочку, которая видит лучше вас и, как я понял, сумела показать свою Журку именно такой — смешной, необычной?… И еще: трава-то действительно красится. Ты обязательно познакомь меня с этой девочкой.

— Вот еще! — вспылила Тамара и выбежала из комнаты.

Алена открыла дверь своим ключом, сняла с гвоздика под календарем записку. Мама писала, где что лежит. Но есть не хотелось. Алена потянулась к приемнику, но передумала: слушать музыку тоже не хотелось. Может, сразу сделать уроки? Она разложила учебники, села к столу и задумалась.

Не таким представлялся ей первый день в новой школе… И вспомнился, теперь уже такой далекий, поселок в тайге. Прикрыв глаза, она ясно увидела родную маленькую школу, где ей был знаком каждый уголок. Перед ней, как в кино, проплывали лица ребят их класса, с которыми подружилась еще в детсаду.

Вспомнился кедрик, который папа выкопал в тайге и посадил под окном в тот год, когда Алена только родилась.

Росла Аленка, и кедрик рос. Аленка научилась ходить, говорить. А кедрик научился шуметь под ветром ветвями, стойко переносить удары пурги. Когда кедрик уже дотянулся до Аленкиного окна на втором этаже, он каждое утро здоровался с ней — тихонько стучал в стекло длинными зелеными иголками.

Однажды Аленка сказала маме:

— Почему деревьям не дают имена? Это неправильно!

— Их много. Разве всем придумаешь? — возразила мама.

— Ну и пусть! — не унималась Аленка. — А людей разве не много? Мы же только знакомым.

Мама согласилась. И они всем знакомым деревьям вокруг дали имена. Грустную осинку назвали Золушкой. Стройную елочку у входа в детсад — Балеринкой. Старый дуб у Дома культуры — Дедушкой. А кедрик под окном Аленка сама назвала Братиком… Ох как не хотелось с ним расставаться! Взять бы его с собой. Да разве увезешь?… Он уже вон какой вымахал…

А класс какой у них был дружный! Везде вместе. Зимой — на лыжах, на санях с высоченной Лысой горы катались. А летом — в тайгу за цветами, по грибы, по ягоды. Растянутся цепью на целый километр, идут, аукаются. А если кто вдруг не откликнется, сразу все бросают и ищут, пока не найдут. Мало ли что с человеком в тайге приключиться может!.. Назад возвращаются с полными лукошками, песни поют. Мальчишки дудок, свистулек наделают — целый оркестр. Аж лес гудит…

Вспомнила Алена и гордость поселковой школы — Федю из четвертого «А». Говорили, что он ста́тью в деда пошел. Тот в молодые годы мог вместо лошади впрячься в телегу с поклажей и катить ее хоть версту. Был Федя ростом с семиклассника, а в плечах — пошире. Он очень любил возиться с малышами. Повиснут на нем столько, что уже и цепляться некуда, повалить хотят. А он ничего, держит. Пыхтит и улыбается. А вот драчунов Федя терпеть не мог. Только начнут где мальчишки, как петухи, налетать друг на друга, он уже тут как тут. Возьмет за шиворот и растащит в разные стороны. Ну а если и после этого какой не уймется, поднимет Федя задиру за ремень, как собачонку, даст ладошкой раз по попе, так тот до вечера почесывается и в драку лезть в другой раз не очень-то торопится…

Вот бы такого Федю да в ее новый второй «Б»! Небось, угомонились бы драчуны. И Аленка подумала: «А что, если я… Нет, меня, конечно, с Федей и сравнивать смешно… Но и мальчишки тут помельче. Только очень уж задиристые. Да и папа ведь недаром говорит: «Ты у меня, дочка, сильная!» Так что же, я с ними драться буду?… Ясное дело, не буду. А тогда как же?… А вот как: не дам я им драться! Вот и все. Пусть хоть как на меня злятся, все равно — не дам!» — решила она и повеселела.

Барочная, одна из самых окраинных улиц города, протянулась по склону горы. И получилось так, что четная сторона улицы, где выстроились заводские дома, намного выше нечетной. Прямо от тротуара, на котором стояла Аленка, начинался крутой откос. Ниже откоса шла дорога. За дорогой — та, противоположная сторона улицы, застроенная маленькими частными домиками. Присев на корточки, Алена увидела, что тротуар как раз на уровне их крыш.

Если пойти по улице влево, то через три квартала увидишь школу. А если направо и потом чуть вверх по горе, то выйдешь к громадным белым корпусам станкостроительного завода, где работает папа.

Аленка прошлась по улице. Смотрит: из двора на противоположной стороне показалась Аня.

— Пошли со мной за хлебом! — крикнула ей Аленка.

— Хоро-шо-о! Идем. Только я тут на гору не влезу.

Так и шли: Аленка вверху по своей стороне, Аня внизу — по своей. Только на углу Аня поднялась по дороге, и они встретились.

— Погуляем вместе, и ты покажешь, где тут магазин. Ладно? — сказала, Алена.

— А я не знаю где, — пожала плечами Аня.

— Не знаешь? Ну вы же раньше нас сюда переехали.

— Все равно не знаю. Мама сама покупает.

— Чудно́! — удивилась Алена. — Это же самая наша работа — в магазин сбегать. Я еще в садике была, когда мама мне доверять стала. Ну ладно, язык до Киева доведет.

Булочную нашли быстро. Укладывая в прозрачный кулек покупки, Алена объясняла Ане:

— Кругленький, за четырнадцать копеек, папа очень любит. А батон и булочки к чаю.

— Смотри, кто пришел! — испуганно прошептала Аня.

Алена обернулась. У прилавка кондитерского отдела стоял Ивасечко. Крикливая продавщица недовольно говорила ему:

— Того пятьдесят грамм, этого! Брал бы, как все люди!

— А мне не надо больше! Понятно? — сердился Толька.

Он взял два крохотных кулечка с леденцами и ирисками, сунул одну конфету в рот хныкавшему малышу лет трех:

— На. Получай свою «фету». Да гляди не подавись!

Увидев девочек, Ивас подхватил малыша и выскочил из магазина.

— Вот бы мне такого братика, — вздохнула Алена.

Изогнувшись от тяжести, Ивас торопливо шагал впереди. Алена передала хлеб Ане и крикнула:

— Ивасечко! Давай помогу!

Ивас приостановился. Но лишь взял братишку на другую руку. Не оборачиваясь, хрипло прокричал:

— Еще чего?! Без сопливых обойдется! — и прибавил шагу.

— Видишь, какой? Ни за что обидит, — тихо сказала Аня.

— Это он от гордости, — вздохнула Алена. — Не хочет признаться, что тяжело… У нас тоже такие были.

Когда на Барочной Ивас нырнул во двор рядом с Аниным, она схватила Алену за руку:

— Как же я в школу ходить буду, если он рядом живет?

— Ну и что? Вместе ходить будем, — спокойно ответила Алена.

— Вот хорошо! — обрадовалась Аня. — Пошли ко мне, поиграем?

Но тут из калитки рядом в голубом красивом пальтишке, в голубых резиновых сапожках выпорхнула, как бабочка, Тамара:

— Девочки, вы Алекса не видели?

— А почему он тут должен быть? — удивилась Алена.

— Вы что, с луны свалились? — усмехнулась Тамара. — Он же вон в том пятиэтажном доме живет. Странно. Обещал выйти… Вы сегодня мультик смотрели? — и принялась рассказывать, то и дело повторяя: — Вы поняли?… Нет, вы поняли?

«Что она, совсем нас за дурочек считает?» — с досадой подумала Алена.

Мимо прошла пожилая женщина. Алена поздоровалась с ней. Тамара смолкла на миг и недовольно глянула на Алену.

За ворота вышел старик. Борода большущая и вся седая.

— Здравствуйте! — поклонилась ему Алена.

— Здравствуй, маленькая! Здравствуй! — приветливо отозвался старик, кланяясь в ответ.

Едва отошли на несколько шагов, Тамара сердито спросила:

— Что ты с ними здороваешься? Ты же их совсем не знаешь!

— Ну и что? — удивилась Алена. — В поселке у нас со всеми; здороваются. Папа говорит: «Сказать человеку «здравствуйте» — значит пожелать ему здоровья». Разве это плохо?

Тамара смутилась, но стояла на своем:

— В городе тысячи. Всем кланяться — голова оторвется!

— Ничего, не оторвется! — засмеялась Алена. — Зато, видела, как: дедушка обрадовался! Аж заулыбался.

— Все равно! Ты какая-то странная! Гордости в тебе нет!.. Не буду я больше рассказывать. Поняли? — И, сердито хлопнув калиткой, Тамара исчезла во дворе.

«Почему Алеша не вышел?» — с обидой думала Тамара, наблюдая в щель калитки, как удаляются Алена с Аней.

С четырех лет Тамара привыкла всегда видеть рядом Алешу… В детский сад их водили то Тамарин, то Алешин папа по очереди. Как хорошо там было! Каждое лето ездили на Черное море. Играли и дома, и в саду. И читать научились, когда еще никто в группе не умел, — все вместе… А когда пошли в школу, что-то случилось. Алеша все больше с мальчишками. А ее будто и не замечает. Обидно…

— Томочка! Ты в музыкальную школу опоздаешь! — прервал ее, мысли голос мамы.

Тамара взяла папку с нотами и выскочила на улицу.

Расставшись с Аленой, Аня вошла во двор. И тотчас из будки с лаем выскочил большой хозяйский пес Джек.

— Не узнал, Джеканька? На тебе слоечку. Ешь. Она вкусная.

Аня посмотрела, как Джек разделывается с половинкой слойки, побрела по дорожке сада мимо голых мокрых деревьев в глубину двора, где у самого забора прилепился маленький деревянный флигель, в котором они теперь живут с мамой.

Не раздеваясь, Аня присела на стул. В обеих комнатах прохладно, потому что печка уже прогорела, а разжигать ее самой: мама не разрешала. Много мама ей не разрешает. А больше всего боится выпускать одну на улицу: ведь там машины! И эту квартиру на Барочной мама сняла потому, что улица тихая и путь в школу не пересекает ни одна автомагистраль.

Утром мама собирает Аню в школу, будто провожает за три-девять земель. А вечером не придет, а прибежит с работы. Лицо бледное, испуганное. Увидит Аню и без сил опустится на стул:

— Доченька моя дорогая! Ты здорова? У тебя все в порядке?… Нет, правда, все хорошо?… И ничего не случилось?… Ну, иди сюда. — Прижмет к себе и затихнет надолго.

Аня слышит, как часто и гулко бьется сердце мамы у ее виска. На голову упадет тяжелая горячая капля. И Аня, не выдержит, тоже заплачет…

Нет, не помогла им перемена квартиры. И горе, которое обрушилось на них, не осталось там, на другом конце города, а пришло вместе с ними и сюда, на Барочную…

Аня обязательно станет доктором. Как папа. Он был очень хорошим доктором. Когда Аня с мамой приходили к папе в больницу, она видела, как его любят больные. Так и светятся. А потом, когда выздоровеют, все шлют и шлют ему письма и открытки. Папины друзья говорили, что он станет большим ученым. Он и учился. По ночам. Весь день в больнице, а ночью сидит и все пишет свою ученую работу — диссертацию.

Пойдут они в воскресенье в парк гулять. Катаются на лодочках, на колесе обозрения. А папа вдруг задумается и скажет:

— Девочки, догуляйте без меня, а? Мне тут такая интересная мыслишка в голову стукнула! Побегу проверю. Ладно? — и умчится опять к своей диссертации.

Когда папа закончил работу, они устроили настоящий праздник. И решили: как только он защитит диссертацию — ну, вроде как сдаст экзамен, — они втроем поедут на море и целый месяц будут лазить по горам, греться на солнышке и купаться.

В конце мая, в день, когда первоклассников отпустили на летние каникулы, из Москвы пришла долгожданная телеграмма: «Дорогие мои девочки. У меня все в порядке. Защитился. Приеду двадцать восьмого. Спешу. Люблю. Целую. Ваш папа».

— Это же завтра! А у меня ничего не готово! — всплеснула руками мама. Засуетилась. Погладила себе и Ане любимые платья, принялась готовить праздничный обед.

Аня обе́гала подружек с радостной вестью и уснула счастливая, положив под подушку свой табель успеваемости за первый класс, где красовались одни пятерки. Вот папа обрадуется!..

А на следующий день пришло самое большое горе в ее жизни. Весь день и ночь напролет около маминой кровати хлопотали врачи, папины сослуживцы. Мама то приходила в себя и кричала, та опять теряла сознание…

Так и не дождалась Аня своего папы. Когда он ехал из аэропорта домой, в его машину врезался громадный самосвал.

Из-за, книг в шкафу Аня достала папин портрет в траурной рамке, который прятала от нее мама. Папа сфотографировался, когда только что закончил свою диссертацию, и лицо у него было такое счастливое, веселое. Аня посмотрела и заплакала. Но тотчас спохватилась. Спрятала портрет, сняла пальто, умылась и села за уроки. Скоро мама придет с работы. Нужно, чтобы она не заметила ее слез.

Алеша Жуков очень завидовал своим родителям. В студенческие годы папа был чемпионом института по боксу, а мама — гимнасткой-перворазрядницей. Алеша часто рассматривал их фотографии, призы и грамоты, полученные на разных соревнованиях. Вот бы ему таким стать! А как стать?!

Папа и мама в один голос твердят, что нужно заниматься физкультурой. Так разве ж он не пробовал? Сколько раз! Зарядку сделает, побегает вокруг дома, выжмет несколько раз маленькие гантели, которые специально для него купил папа. Запыхается. Подбежит к зеркалу: может, уже прибавилась мускулатура? Глянет и едва не разревется с досады — хоть бы чуть прибавилась!.. Конечно, разве его с такими мускулами станет кто-нибудь бояться! Потому и норовит каждый толкнуть, а то и щелкнуть. Знают, что сдачи не даст.

Доставалось ему весь год в первом классе. И хотя в их семье ненавидели лесть и подхалимство, Алешка потихоньку приноровился угождать большим мальчишкам. То жевательной резинки даст, то детали от «конструктора». А они стали за Алешку заступаться. И еще он подружился с Ивасом.

Летом самой модной у мальчишек была игра в пробки от пузырьков. И Алешка играл. Только все время проигрывал. А как проиграет, бежит к Ивасу пробки покупать. По копейке за штуку. У Иваса глаз точный, в проигрыше он никогда не оставался. И пробок этих у него целый мешок от сменной обуви.

Алеша стал приглашать его к себе домой поиграть, пострелять в мишень из лучевого пистолета. Давал то свой автомат, то заводную автомашину. А когда подарил ему папин офицерский ремень, Ивас так обрадовался, что предложил:

— Хочешь всегда быть моим помощником?

Еще бы он не хотел! Ведь рядом с Ивасом Алешку и пальцем никто не тронет.

— Только надо тебе кличку придумать, — сказал Ивас и передразнил: — «Лешенька, Алешенька»… Не звучит!

Алешка подумал несколько минут и предложил:

— Тогда я буду… Алекс.

Ивас даже рот раскрыл:

— Ну, ты го-ло-ва! Сразу взял и придумал! Вот это звучит! Алекс… Правильно, что я назначил тебя своим помощником. Я буду командовать, а ты придумывать разные штуки.

На улице Алекс во всем подражал Ивасу. Так же хмурил лоб, сплевывал сквозь зубы, ходил вразвалочку, не вынимая рук из карманов. В трамвае или автобусе старался проехать без билета.

В летние вечера он вместе с Ивасом приходил к пятому подъезду, где собирались большие мальчишки. Они рассказывали страшные истории про шпионов, жуликов и мертвецов.

Сердце Алешки замирало от страха, но он сидел и слушал. А потом дома, когда мама, поцеловав его и пожелав спокойной ночи, тушила свет и, плотно прикрыв дверь, выходила, ему становилось зябко даже под толстым одеялом из верблюжьей шерсти. Из углов слышались шорохи. Перед глазами начинали мелькать страшные лица убийц и бандитов. Алешка вскакивал и включал свет. И сколько бы раз за ночь мама ни гасила, Алешка тотчас просыпался и включал свет вновь.

Утром Алешка вставал поздно, невыспавшийся и раздраженный. Есть ему не хотелось. Он капризничал и грубил. А, попав на улицу, злость за свои ночные страхи старался выместить на тех, кто послабее.

Едва в сентябре начались занятия, как на Алешку посыпались жалобы: одного толкнул, другого ударил. А свою соседку по парте Зину Лагунову он так допек, что родители потребовали пересадить ее от Жукова.

Учительница вызвала маму. Дома Алешка получил хороший нагоняй. Притих на неделю. А потом опять взялся за свое. Чуть не каждый день кого-нибудь да обидит.

Когда в классе появились новенькие и с Алешкой посадили Аню Глушкову, он похвастался Ивасу:

— Она от меня завтра же убежит!

— Во дает! — удивился Ивас. — А может, она ничего? Вон моя Лидка ничего. И списывать дает, и не фискалка.

— Вот еще! — не унимался Алекс. — Хочу сидеть один. И буду!

Он стал всячески досаждать Ане: то под руку толкнет, то тетради на пол свалит.

Как-то на уроке физкультуры, увидев, что у Ани развязался шнурок на кедах, Алекс наступил на него, и Аня со всего маху шлепнулась на пол.

Адена Березко подняла Аню и подскочила к Алексу:

— Ты думаешь, я не видела?! — и добавила удивленно, глядя ему прямо в глаза: — Ну почему так? Лицо у тебя красивое, а сам злой. Почему?

Алешка хотел стукнуть ее как следует, но неожиданно для себя покраснел, отвернулся и пробормотал:

— Подожди. Тебе тоже будет. Думаешь, я про портфель забыл?

— Какой портфель?

— Такой! Что ты в кусты забросила. Я, пока его доставал, весь исцарапался. И карман оторвал. А мама ругала.

— Так ты же портфелем Аню бил!

— А тебе какое дело? Я тебя не трогал, и не лезь!

— Бить Аню я не дам! Она моя подружка.

— Ты у меня сама заплачешь! — пригрозил Алекс.

На другой день на большой перемене, когда Алена пробегала мимо, он подставил ножку. Алена споткнулась, с разбегу врезалась в толпу девочек и остановилась. А Алешка сам потерял равновесие, ткнулся лицом в подоконник и разбил нос.

Тотчас его окружили мальчишки.

— Чего ж вы стоите! — крикнула Алена, протискиваясь в круг. Схватила Алешку за руку, втащила в класс, усадила за парту и, подняв ему лицо вверх, приказала: — Сиди так! Я сейчас.

Через минуту она появилась снова и приложила свой носовой платок, смоченный холодной водой. Алешка хотел сбросить платок, но Алена не дала:

— Ты потерпи. Не брыкайся. Сейчас все пройдет…

На следующей перемене Ивас сказал ехидно:

— Вот дает новенькая! Я думал, за подножку она затрещину влепит. А она тебе платочек приложила. Ты ей понравился!

— А иди ты! — огрызнулся Алекс. — Просто она дура!

В субботу, когда класс уже спустился в раздевалку, Зинаиду Ивановну позвали к телефону.

— Вы потихоньку одевайтесь. Я быстро, — сказала она, уходя.

Мальчики кинулись без очереди. Образовалась пробка.

Добыв пальто, Алекс вырвался из-за барьера и увидел Аню, которая стояла в сторонке, ожидая, когда все оденутся.

— Глушкова! Смотри, у тебя пуговица оторвалась!

— Где? — нагнув голову, Аня глянула на платье.

Алешке только это и было нужно. Он двумя пальцами крепко схватил Аню за тоненький бледный нос и потребовал:

— Ну, признавайся теперь, что ты тетеря!

— А-а-ай! Бо-о-оль-но! — закричала Аня, пытаясь освободиться.

— Скажи, что тетеря! Скажи! — смеялся Алешка.

— Ты зачем ее мучаешь? Она слабенькая! — подбежав, выкрикнула Алена и так сжала ему кисть, что Алешка сразу отпустил Аню.

— А ты сильная! Да?! Тогда я тебя! — Алекс изо всех сил вцепился в нос Алены.

— Ах, ты так! — Пальцы Алены, будто клещами, сжали его нос.

— Бв-вось! Бв-вось, гововю! — гундося, закричал Алекс.

Он дергался, мотал головой, но Алена держала крепко.

— Сначала ты брось, — требовала она.

— Жми, Алекс! — кричали мальчишки.

— Молодец, Аленка! Пусть знает! — подбадривали девочки.

Алекс чувствовал, что больше не выдержит. Отпустил нос Алены и, расталкивая смеющихся одноклассников, рванулся из раздевалки.

— Ну, как твои дела? — открыв дверь, спросила мама.

Алешка пробурчал что-то, прошмыгнул под маминой рукой, бросил портфель в угол прихожей и скрылся в своей комнате.

Войдя к нему, мама увидела, что Алешка, не раздевшись, лежит на кушетке лицом к стене.

— Что случилось? Получил двойку?… Да говори же! — мама нагнулась над ним, увидела красный нос и мокрую от слез щеку. — Тебя опять побили?

— Никто меня не бил! — тонким голосом закричал он и уткнулся лицом в подушку.

Сколько мама ни пыталась узнать, в чем дело, Алешка только дергался и кричал, чтобы его оставили в покое. Потом затих.

Возвратись из магазина, мама увидела грязную посуду в мойке: Алешка поел и куда-то улизнул.

Вечером, когда папа вернулся после лекций из института, он таки допытался о том, что произошло. Выслушав сбивчивый рассказ, из которого получалось, что Алешка ни в чем не виноват, и задав множество наводящих вопросов, Юрий Павлович переглянулся с женой и сказал:

— Так чего ж ты ревел?… Выходит, тебе поделом влетело!

— Да-а! Она здоровая! Схватила так, что терпеть нельзя! — выкрикнул Алешка.

— Во-первых, прекрати истерику, — строго потребовал папа. — А во-вторых, ты что же думал? Все обязаны терпеть от тебя пакости да еще и благодарить за это? И в-третьих…

В передней раздался звонок. Алешка напрягся и побледнел.

— Там тебя девочки спрашивают, — возвратясь, сказала мама.

— Не пой-ду-у, — плаксиво протянул Алешка и отвернулся.

— Ну, тогда пойду я, — вставая, сказал папа.

— Нет, папа, нет! Я сам! — испугался Алешка и, обогнав отца, кинулся к выходу.

— Убирайтесь! Я ничего не знаю! — послышалось за дверью.

Юрий Павлович вышел на площадку и в тусклом свете лампочки увидел, что Алешка пытается вытеснить на лестницу четырех девочек.

— Что тут происходит?

Впереди всех, на голову выше Алешки, стояла крепкая круглолицая девочка в коротком пальтишке. Она вскинула на Юрия Павловича большие серые глаза и, смущенно улыбаясь, спросила:

— Можно я скажу?… Мы ведь не жаловаться. Мы только хотели, чтобы Алеша сказал, куда он спрятал портфель Ани Глушковой. Ей уроки делать надо. Вот. Она сидит дома и плачет.

— Не брал я никакого портфеля! — тонко выкрикнул Алешка.

— Ты вот что, — повернулся к нему отец. — Марш в комнату и чтоб через минуту был тут одетым. — А девочку спросил: — Вас, наверно, зовут Алена?… И вы знаете, что портфель взял он?

Сероглазая кивнула.

— Он!.. Больше некому!.. Он в продленку прокрался, когда мы во дворе гуляли… Еще светло было. Мы видели! — наперебой заговорили девочки.

Всю дорогу Алешка отказывался. Но по требованию отца все же привел их в угол школьного двора. Юрий Павлович посветил фонариком, и Алешка из-под кучи мокрых листьев вытащил портфель.

Девочки обрадовались и сказали, что отнесут его Ане.

— Нет уж! — решил Юрий Павлович. — Кто брал, тот пусть и относит! Спасибо вам за помощь.

Они попрощались и убежали.

— Не знал я, что ты способен на подлость, — тихо сказал отец. — Ну что ж. Бери портфель. Отнеси девочке и извинись.

— Не пой-ду-у… Ни за что не по-ой-ду, — закрыв лицо руками, ныл Алешка.

— Ладно, — помолчав, сказал отец — пойду извиняться я… за то, что такого сына вырастил… И ты со мной. Пошли…

Аня с бледным заплаканным лицом и распухшим носом открыла дверь и удивленно отступила.

— Анечка, — сказал Юрий Павлович, снимая шляпу, — я отец Алексея Жукова. Вот возьми, пожалуйста, свой портфель. Я очень прошу у тебя извинения за тот дрянной поступок, который совершил мой сын. Уверяю тебя, что и я, и мама сделаем все, чтобы Алексей никогда не повторил ничего подобного. Поверь мне, пожалуйста, и извини.

Аня растерялась. Такое было в ее жизни впервые: большой, взрослый человек просил у нее прощения!

— Я… я, пожалуйста… я не сержусь, — запинаясь, проговорила Аня. — Алеша… он… он не злой. Он думает… Нет, он не думает иногда просто, что… — И, окончательно запутавшись, она смолкла.

Юрий Павлович незаметно подтолкнул сына. Алешка взметнул на миг испуганные глаза и выдавил хриплым, дрожащим голосом:

— Я… я не буду, Глушкова. Никогда… Честно… — Горло у него перехватило. Алешка закрыл лицо руками и выскочил из комнаты.

«Ну и погода на этом юге! — не переставала удивляться Алена. — Какая будет завтра, и угадать невозможно».

Когда они уезжали из своего уральского поселка, туда уже пришла зима. Тонкоствольные березки и осинки давно лишились листвы и, голенькие, казалось, дрожали от холода на пронизывающем ветру, который хозяйничал над тайгой, без разбору хлестал: колючими крупинками снега по всему, что есть на земле.

Вьюга два дня гналась за поездом. Потом отстала. Зеленых, хвойных лесов становилось все меньше. За окнами потянулись бесснежные поля с раскисшей от дождей землей. Потом… — что за чудо! — стали попадаться сначала отдельные лиственные деревья, за ними целые рощицы, похожие издали на громадную цепь костров с разноцветными языками пламени: красными, лимонно-желтыми, бордовыми, синими. Тут еще хозяйничала осень.

А когда приехали сюда, в этот город, вовсю светило солнце, мальчишки бегали в школу в одних рубашках. Мама принесла с базара кисти крупного продолговатого винограда, сквозь кожицу которого просвечивали зернышки, и громадный полосатый арбуз. Куда же она попала? Уехала из зимы. Промчалась в поезде мимо осени. А тут, выходит, еще самое настоящее лето?!

Но лето продержалось недолго. Через неделю лужицы сковало льдом. Всю землю, тротуары, крыши домов устелили опавшие в одну ночь листья кленов, каштанов, акаций. Повалил снег, и к вечеру ребята катались по улице на санках.

Пришла зима? Ан нет! Через два дня от снега и следа не осталось. Полили нескончаемые дожди. Вот уже и Новый год на носу, а зимы все нет. Ну а какой же это Новый год без снега?…

Двадцать восьмого декабря ребята пришли в школу нарядные, праздничные, с просветленными, радостными лицами — ведь сегодня последний день занятий, а впереди — Новый год, подарки и зимние каникулы.

Обычно растрепанный и небрежно одетый, Толик Ивасечко был: неузнаваем. Сегодня все на нем новое: и рубашка, аккуратно заправленная под ремень, и брюки с острыми, как ножи, стрелками, и ботинки. Да и сам Толик похож на новенький сверкающий гривенник. Непослушные темные вихры он смазал каким-то маминым кремом, отчего они блестели и плотно облегали голову. И ходил он сегодня, на удивление, тихо, осторожно. Садясь, смотрел, не запачкана ли скамейка, и, чтоб не измялись, аккуратно поддергивал штанины.

Алекс после недавних событий сидел притихший и делал вид, что, кроме урока, его ничто не интересует. Но когда у Ани вдруг соскользнула на пол промокашка, он стремительно нагнулся и водворил ее на место.

— Спасибо, — сказала Аня и улыбнулась.

Алешка смутился и, пододвинув к ней сложенный вдвое лист, шепнул:

— Это тебе… А рисовал папа… Спрячь, а то увидят…

Едва прозвенел звонок, Алешка сорвался с парты и убежал. Аня: оглянулась вокруг и, подняв крышку парты, раскрыла плотный лист бумаги. По крутым волнам бежал красивый парусник. А в самом уголке над морем виднелась крохотная чайка.

— Ну-ка покажи, что ты там прячешь!

Аня сунула рисунок в тетрадь и испуганно захлопала ресницами. У парты стояла Тамара Васильченко.

— Это ничего… Это нельзя, — растерянно проговорила Аня.

— Я и так знаю! Он у Алешки дома над кроватью висел. Поду-у-маешь! — Тамара крутнулась на каблуках и убежала.

После второго урока Зинаида Ивановна объявила:

— Сейчас я принесу дневники с четвертными отметками. Мы проведем небольшое собрание, и я отпущу вас домой, — и вышла.

Все закричали. Поднялась возня. Мальчишки носились по классу, скакали по партам. Кто-то толкнул Алешку на учительский стол. Чернильница, которой всегда пользовалась Зинаида Ивановна, не признававшая никаких авторучек, опрокинулась. Полетели брызги. Взвизгнули девочки. И вдруг наступила тишина…

Толик Ивасечко с ужасом смотрел на свою новую рубашку, по которой расползалось фиолетовое пятно. Он хотел исправить дело промокашкой, но пятно от этого стало еще больше.

«Ой, что сейчас будет!» — испугалась за Алешку Тамара.

Ивас огляделся вокруг и кинулся к Алексу.

— Он не виноват! — крикнула Тамара и тоже огляделась вокруг. Но защитить Алешку было некому. Никто из мальчишек не хотел связываться с Ивасом.

— Что ты!.. Что ты наделал, козел! — яростно закричал Ивас, тряся Алекса за ворот, и наотмашь ударил его по лицу.

Второй раз ударить ему не дали: обхватили сзади и прижали руки к туловищу.

Алешка зайцем скакнул в сторону и исчез за дверью.

Ивас рвался, пытался выдернуть руки. Но его держали крепко. Мальчишки и девочки, обступив его, кричали:

— Алекс не виноват!.. Его толкнули!.. Он же не хотел!..

Толька перестал вырываться, попросил:

— Отпусти… Ну, говорю же: больше не буду.

Руки, державшие его, разжались. Толька обернулся и увидел перед собой раскрасневшуюся Алену Березко.

Ребята притихли: что будет?… Но ничего не было.

— Что я теперь?… — снова глянув на пятно, сказал Ивас. — Мама сказала, до Нового года форму не трогать. И вот… — Он сел за парту и отвернулся к стене.

В класс вошла учительница с пачкой дневников под мышкой. Другую такую же пачку нес за ней Алекс…

После собрания Алена с Аней подошли к Ивасу.

— Я могу вывести. Мама и не заметит! Надо только валерьянки достать, — взяв его за рукав, сказала Алена.

— Правда?! — обрадовался Толик. — И незаметно будет?!

— Валерьянку в аптеке можно купить. У меня деньги есть, — подсказал стоявший поодаль Алекс.

— Зачем в аптеку? Пойдемте ко мне, — предложила Тамара. — У нас есть. А дома сейчас никого… Может, и у меня выведется? — и показала маленькое пятнышко на подоле платья.

— Чего ж ты молчала? Конечно, выведем, — пообещала Алена.

И они впятером пошли к Тамаре.

Алена хорошенько потерла ваткой, смоченной в валерьяне, пятна на Толькиной рубашке и Тамарином платье. Потом почистила мокрой щеткой. А когда просушили их над электроплиткой, то пятен совсем не стало видно.

— Какая ты мастерица! — захлопала в ладоши Аня.

— Ну, ты даешь!.. Ну, голова!.. Да я тебе за это что хочешь сделаю, — восторженно говорил Ивас.

Тамара была так довольна, что села за пианино и заиграла веселую мелодию.

подхватили девочки.

Когда Алекс с Аленой поднялись на свою, высокую, сторону улицы, он оглянулся вокруг и сказал:

— Я тебе китайку подарю. Фарфоровую. Она качает головой и закрывает глаза. Мне дедушка подарил, когда я болел сильно.

— Как же можно дедушкин подарок отдавать? — удивилась Алена. — Да не нужно мне ничего! — и побежала к своему дому.

Как вчера договорились, утром Алена пришла к Ане. И они сразу занялись уборкой. Пусть это будет Аниной маме, Галине Петровне, сюрприз. Придет она с работы усталая, а все уже чисто и убирать к Новому году не надо.

Алена быстренько расшуровала потухающую печку, согрела выварку воды. Они вытерли везде пыль, обмели паутину. Разрыхлили землю и полили цветы. Хорошенько вымыли теплой водой полы. Все расставили по местам и присели отдохнуть.

От работы щеки у Ани порозовели. Она накинулась на завтрак, оставленный мамой, к которому утром еле притронулась. Потом вместе пили чай с джемом и говорили о том, как удивится мама, когда придет с работы.

Во дворе послышались лай Джека и чей-то крик. Чуть погодя в комнату вошла женщина в засаленном ватнике, в грязных мужских галошах, надетых на босу ногу, в черном шерстяном платке, из-под которого выбивались черные, с сединой, волосы.

— Иди! Пришли к тебе! — сердито сказала она Ане и, даже не прикрыв за собой дверь, вышла, бормоча: — Шляются всякие!..

— Чего она сердится? — одеваясь, спросила Алена.

— Кто? Тетя Даша?… Не знаю. Она почему-то всегда сердитая.

На улице их поджидали Тамара с Алешей и Толик Ивасечко.

— Ох, и злюка ваша Дарья! Во двор не пускает. Чуть метлой не огрела. Ну, я ей тоже когда-нибудь сделаю! — пригрозил Ивас.

— Ну ее, — перебила Тамара. — Пошли смотреть, как елку строят!

— Как строят?! — не поняла Алена. — Елка растет из земли.

— Сама ты из земли! — усмехнулась Тамара. — Это у вас растет, а в городе строится! Все-таки ты, Алена, как деревенская!

— Ну и ладно! — обиделась Алена. — Елки все равно не строят. Мне мама купила. Срубленную. А у нас в поселке в школьном дворе елка: глянешь на макушку — аж шапка валится! Только ее никто не рубил. Давным-давно, когда еще школу строили, привезли из тайги самую красивую и посадили посередке. И живет себе. К Новому году мы ее украшали. А потом хоровод водили. Дед-Мороз из тайги приезжал на розвальнях и подарки нам давал.

— И снег на ветках настоящий! — обрадовалась Аня.

— Конечно! Мы в снежки рядом с елкой играли. А тут, в городе, у вас и снегу-то нет! Зачем же тогда елка?

— Ну, ты скажешь! — не согласился Алекс. — Новый год ведь все равно есть! Значит, и елка должна быть.

— Да она же никогда не видела нашу елку! — вмешался Ивас. — Такой здоровенной ни в каком поселке не найдешь!

Когда они пришли на площадь, Алена увидела, что елка в самом деле громадная. Даже выше четырехэтажной гостиницы «Южная», которая стоит на углу. И что самое удивительное — елка действительно строилась! Со стороны гостиницы она была уже готова. А когда обошли вокруг, увидели: две большие красные машины выбросили вверх длинные тонкие лестницы. На них стоят пожарники и к деревянному каркасу гвоздями елки приколачивают. Каждая ветка — целая большая елка. А кран длинной железной рукой подает с земли новые и новые елки.

Потом стали игрушки развешивать. Ну и игрушечки! Шары с Аленкину голову. А в хлопушку можно Аню упрятать.

Тамара позвала их рассматривать, деревянные избушки, которые полукругом выстроились на площади. Такие Алена только в книжках видела. Сказочные. Вот избушка на курьих ножках. А вот терем-теремок. У входа в ледяную избушку лиса хвостом нос прикрывает, притворяется, будто плачет. Рядом заяц в лубяную избушку гостей зазывает.

— Это мой папа домики разрисовал! — гордо объявила Тамара.

— Красиво! — восхитилась Алена.

— Конечно! — рассудительно сказал Алекс. — Он же дизайнер!

Спрашивать, что такое дизайнер, Алена не стала, потому что Тамара опять скажет, что она как деревенская. Ведь и так понятно, что дизайнер — что-то вроде художника по домикам.

Но Ивасу такое внимание к домикам Тамариного папы не понравилось. Он глянул на Тамару и, прищурясь, сказал:

— А все равно самую главную работу делал Клим. Мой дядя! Он весь каркас для елки со своей бригадой строил.

— По-ду-маешь! — фыркнула Тамара. — Тяп-ляп молотком, и готово. Никто и не увидит твой каркас под елками. А папину работу сразу видно! Смотри, все идут и радуются. Всем нравится. Значит, его работа самая главная.

— Нет, Климова работа главная, — настаивал Толик.

— Нет, папина! — не уступала Тамара. — Скажи ему, Алекс!

Алекс и Аня растерянно смотрели на них: чью сторону принять? Ивас обозвал Томку дурой. А Алена, подумав, сказала честно:

— Домики, Тамара, красиво. Но и без каркаса тоже нельзя. Елка сразу завалится. И папа говорит: «Всякая работа главная».

— Ну и пусть завалится! — зло выкрикнула Тамара. — А ты с Анькой к мальчишкам подлизываешься!

Ивас хотел стукнуть Тамару по затылку, но глянул на огромного Деда-Мороза, которого успели уже поставить под елкой, и вдруг засмеялся. Алена обернулась. У ног Деда-Мороза, который опирался посохом о мокрый черный асфальт, какой-то шутник поставил огромные оранжевые галоши, какие надевают старики на валенки. Студенты, украшавшие елку, кричали:

— Дед-Мороз, надень калоши! А то насморк схватишь!

— Пусть горсовет даст в Новосибирск телеграмму: «Срочно высылайте эшелон снегу!» — пошутил какой-то мужчина.

Но Алене смеяться не хотелось. И Деда-Мороза жалко. Зачем над ним смеются?… И первый раз в жизни она будет встречать Новый год без снега. Ну и город. Даже снега зимой нет!..

Но напрасно Аленка так сердилась на изменчивую южную зиму. В первом часу ночи, когда она, закончив украшать свою елочку, заснула, с дальнего Севера подули богатырские ветры. Они оттеснили теплый воздух далеко-далеко, к самому Черному морю, и погнали над городом стада тяжелых темных туч. Снег повалил хлопьями и не переставал до восхода солнца.

Барочная преобразилась. Чисто, бело кругом. Морозец небольшой, поэтому снег липкий, податливый. Ребята с самого утра на улице. В снежки играют, строят крепости, лепят снежных баб.

На новогоднем утреннике Зинаида Ивановна объявила:

— По плану зимних каникул у нас восьмого января прогулка в парк пионеров. Берите лыжи, санки. Покатаемся, устроим соревнования. Будет весело. Приходите ровно к десяти.

Алена все время помнила об этом. Но накануне легла поздно и проснулась в половине десятого. Она заторопилась, надела голубой шерстяной костюмчик, лыжные ботинки и белую, с голубыми полосками, шапочку. Схватила лыжи и выскочила на улицу.

«Опоздала! — с горечью подумала она, увидев, что в школьном дворе никого нет. — Все уже в парке… Спрошу-ка у нянечки».

Но дверь оказалась запертой. Зато висело объявление:

«Какое же резкое? — удивилась Алена. — Чуть щеки пощипывает… Тогда побегу на Манькин спуск. Там уж кого-нибудь увижу».

Манькин спуск зимой был самым любимым местом всей ребятни, живущей в округе. Имелось у него, конечно, и другое название, утвержденное горсоветом. Но ребята по-прежнему, как когда-то их дедушки и бабушки, называли его Манькиным.

От Барочной спуск начинается полого. Тут катаются те, кто боится скорости. Дальше, от Кирпичной улицы до самых «дотов», гора стремительно уходит вниз. Здесь уж санки летят так, что дух захватывает. Дотами мальчишки называли поставленные стоймя пять громадных бетонных колец с растрескавшимися боками и торчащими прутьями арматуры. Их оставили на склоне строители, когда прокладывали городской коллектор.

Только самые отчаянные взрослые парни иногда отваживались не свернуть перед дотами, а, вильнув на сумасшедшей скорости между ними, вырывались на длинный пологий спуск, идущий до самого полотна железной дороги.

Когда Алена в первый раз пришла на Манькин спуск, у нее глаза разбежались: народу-то сколько! Были тут и совсем маленькие под присмотром мам и бабушек. Сопя и покряхтывая, они, как муравьи, тащили свои санки с высокими спинками к самым ступенькам магазина, усаживались, выставив вперед растопыренные ноги, и с визгом скатывались в крохотный овражек.

Ребята постарше с криком «Берегись!» съезжали по Манькиному спуску уже до Кирпичной. Тормозили в глубоком снегу и по пробитым сбоку тропкам снова поднимались наверх.

Большие мальчишки, низко пригнувшись к саням, плотно сжав губы и напружинив тело, летели посреди спуска, все набирая и набирая скорость, мимо магазина, мимо Кирпичной, туда, вниз, к дотам. Перед ними ловко сворачивали в сторону и, вздернув сани на дыбы, поднимая вихри снежной пыли, тормозили, осаживали их, как разгоряченных, храпящих коней.

Остальные с завистью смотрели на смельчаков.

Прибежав к Манькиному спуску, Алена увидела, что народу тут полным-полно. Не было только малышей у магазина. Среди мальчишек она заметила Иваса и Алекса и подъехала к ним.

— Что ж вы в школу не пришли? Вы же обещали.

— Охота была! — растирая посиневший нос, ответил Ивас.

— Нашла дурачков! Сегодня двадцать два мороза! — постукивая ногой о ногу, поддержал его Алекс.

— Эх вы, зяблики! — засмеялась Алена. — У нас в поселке знаете какие морозищи были?! Про такие говорят: «Мороз железо рвет и на лету птицу бьет» — вот какие.

— Чего привязалась?! — разозлился Ивас. — Еще и лыбится! Вот дам раз по шее, так сразу заскучаешь!..

Ивас готов был на ком угодно сорвать свою злость. Полчаса назад он снова ходил к началу спуска, решив, что сегодня обязательно преодолеет страх и промчится до самых дотов. Он стоял, переминаясь, среди больших мальчишек, но в последний момент, когда подошла очередь, испугался. Ребята обозвали его трусом, вытолкали в шею и сказали, чтобы он больше тут не появлялся. Ничего этого Алена не знала, поэтому, улыбаясь, сказала:

— Что ты сердишься? Давай лучше договоримся: как только ты съедешь на санках до дотов, я сразу за тобой на лыжах. Идет?

Ивас так и задохнулся от злости. Кинулся к ней и стал отнимать лыжную палку.

— Я т-те-бе пок-кажу! — кричал он, пытаясь сдернуть ремешок палки с руки Алены. — Я тебе щ-щас!.. А ты чего смотришь?! Девчонки испугался?! — крикнул он Алексу.

Алекс бросил санки и стал вырывать другую палку. Ивас изо всех сил дернул, ремешок лопнул. Ивас, не выпуская палки, повалился в снег. Аленку резко качнуло в сторону. И вдруг лыжи заскользили под уклон. Она еще смогла бы остановиться, но Алекс продолжал тянуть ее за другую палку.

— Бро-о-сь! — испуганно крикнула Алена.

Алекс бросил. Но было уже поздно. Лыжи все быстрее скользили под уклон… Кажется, прошел только миг, а рядом уже Кирпичная и начало крутизны. Алена хотела притормозить палками и отвернуть вправо, к сугробу. Но ее стало вдруг разворачивать в противоположную сторону, к середине спуска.

«Палка! У меня же одна палка! Потому и заносит», — подумала она и выпустила ее из руки. Это заняло, наверное, всего мгновение, но за это мгновение уже промелькнула мимо спасительная Кирпичная, и Аленка, успев лишь присесть, сжаться в комок, будто подхваченная ветром, полетела по крутому спуску к дотам. «Только бы успеть повернуть!.. Только бы успеть!» — бешено выстукивало сердце. Цементные, чуть припорошенные снегом бока дотов с торчащими, как пики, прутьями арматуры вдруг выросли до облаков, заслонили все пространство.

«Отвернуть!.. Надо отвернуть!» Алена наклонила корпус вправо, ставя лыжи почти на ребро… Теперь время будто остановилось. Казалось, это не она, а доты еле заметно, неохотно уползали с ее пути влево… Но и это было еще не все. Теперь с невероятной быстротой на нее надвигался, ощерясь гнилыми зубьями досок, полуразрушенный забор над оврагом. Алена тормозила, как могла. Но забор уже рядом. И тогда она сделала последнее, что могла, — упала на бок. Ее перевернуло несколько раз. Что-то хрустнуло. И наступила тишина…

Алена лежала и ждала чего-то еще более страшного. Но ничего не происходило. Она медленно отерла лицо от снега и открыла глаза. Над ней склонилось низкое зимнее небо. А совсем рядом, сбоку, навис серый запорошенный снегом забор. Попробовала встать. Ничего. Ноги держат. А где же лыжи?… Она нашла их тут же, у забора. Одна была срезана наискось, будто ножом. Передняя часть другой разбита в щепы. Алена собрала осколки и, проваливаясь в снег по колено, стала взбираться в гору. Навстречу ей уже бежали трое старшеклассников.

Когда поднялись наверх, к магазину, ее окружила толпа мальчишек. Одни ахали, глядя на разбитые лыжи, другие восторженно кричали, что она молодец.

Алена осмотрелась. Иваса и Алекса среди мальчишек не было.

— Возьми свои палки, — сказал один из старшеклассников. — Как же ты их потеряла?

— Да ничего она не теряла! — ответил другой. — Тут на нее пацаны какие-то налетели. Где они?… Ты их знаешь?

Алена ничего не ответила. Выбралась из круга и, прихрамывая, медленно побрела к Барочной.

* * *

Первым домой пришел папа. Пока Алена собиралась с духом, папа сам спросил:

— Так что у тебя стряслось?

— Лыжи разбила. Показать?

Но папа прежде всего осторожно ощупал ей руки, ноги, голову, спросил, не болит ли где, не тошнит ли. Потом глянул на то, что осталось от лыж, и покачал головой:

— Могло быть и хуже. Как же тебя угораздило?

Алена рассказала все, как было. Умолчала лишь о том, что палку у нее вырвали мальчишки.

— Да, видно, на этих, с позволения сказать, дотах можно и шею свернуть. Надо посмотреть… А кататься там хорошо?

— Так хорошо, папа! Почти как на Лысой горе. Только эти противные доты. Их все боятся…

На следующий день, в пятницу, мама ушла на вечернее дежурство в поликлинику, и Алена с папой ужинали одни. Когда она прибрала со стола и помыла посуду, папа предложил:

— А не махнуть ли нам, дочка, на Манькин спуск?…

Людей на Манькином спуске оказалось не меньше, чем днем. Продержавшись всего два дня, мороз сник. Теплынь. Ветра никакого. И над головой, как огромная лампа, повисла полная луна. С горы одни за другими, а то и по нескольку в ряд, мчались санки. Правда, съезжали только до Кирпичной, дальше не решался никто.

Алену с папой сразу заметили:

— А-а, лыжница пришла!.. Ну как, еще до дотов поедешь?…

— Что пристал? Не видишь — девчонка с отцом…

— А что, хлопцы, не тряхнуть ли мне стариной? — весело сказал папа. — Одолжите-ка саночки покрепче.

— Возьмите мои!.. Мои больше!.. Зато мои кованые! — наперебой предлагали свои санки мальчишки.

Перед Аленой мелькнули на миг испуганные лица Тольки и Алешки и тотчас исчезли за спинами.

Папа кинул на плечи Алене свое короткое полупальто, надвинул на лоб шапку-кубанку и вскочил ногами на санки. Сначала будто нехотя, потом все быстрее и быстрее санки понеслись под гору. Папа, стоя, держась за веревку, стремительно мчался вниз.

— Упал! Упал! — закричали маленькие мальчишки.

— А попробуй стоя! — осадили их старшие. — Думаешь, легко?!

Но они ошиблись. Перед Кирпичной папа сам по всем правилам упал на санки и еще быстрее понесся к дотам.

— Куда?!.. Поворачивай!.. Убьется! — испуганно закричали мальчишки. Замахали руками. Да разве услышит!

На сумасшедшей скорости санки влетели в проход между двумя правыми дотами, мелькнули, огибая средний, и вдруг исчезли… Но еще через миг все снова увидели темное пятнышко саней, мчавшихся уже по пологому спуску к железной дороге.

— Ура-а-а! — раздался воинственный пацанячий крик.

Чтобы взрослый человек да еще ночью преодолел страшные доты, мальчишки видели впервые.

Когда Аленкин папа поднялся наверх, он сказал ребятам:

— Ну, давайте знакомиться. Зовут меня Николай Степанович. Я хочу сказать вам пару слов. Хотите кататься по спуску до самой железной дороги?

— Ого! Конечно!.. Хотим!.. Хотим!

— Тогда вот что. Завтра с утра выходите с санками и лопатами. Выровняйте спуск и насыпьте снежный барьер вдоль забора над оврагом. Сможете?

— Чего ж тут? Сможем! Мы всех позовем! — загремело вокруг.

— А доты?! Как же с ними? — выкрикнуло несколько голосов.

— А эти ваши доты я беру на себя, — ответил папа. — Ну, хлопцы, дружной вам работы!

* * *

В субботу по всему Манькиному спуску шли работы. Одни насыпали и разравнивали санную дорогу. Другие вырубали лопатами большие снежные кирпичи и возили их к забору над оврагом, где с каждым часом рос снежный барьер.

— Гляди, ребята! А где же доты?! — удивлялись только что пришедшие.

Только немногие, кто пришел на спуск самым первым, уверяли, что видели собственными глазами, как снизу, от железной дороги, подошел гусеничный трактор с ковшом. Он поддел тяжеленное кольцо первого дота, поставил его на бок и дал ему хорошего пинка. Дот дрогнул и медленно покатился наискосок по склону, пока не исчез в проломе забора, которым огорожен овраг. Туда же, один за другим, кувыркнулись и остальные…

Одни верили рассказам очевидцев, другие сомневались. Но одно было совершенно бесспорно: бывшие «доты» с дороги на Манькином спуске исчезли навсегда.

Толик Ивасечко отца своего почти не помнил. Иногда всплывало на миг в памяти худое носатое лицо с рыжеватыми баками на щеках. Больше запомнились руки, тяжелые, с короткими обломанными ногтями. Чаще всего руки стискивали горлышко бутылки или граненый стакан, от которых пахло резко и неприятно. Иногда они протягивали Толику кусок колбасы, бублик или конфету.

Толик часто просыпался среди ночи от шума в соседней комнате. Там что-то падало, звенело разбиваемое стекло, слышались крики. Потом хлопала входная дверь, так что дребезжали стекла, и в наступившей тишине слышался тихий плач мамы.

Потом отец исчез совсем, и мама приказала, чтобы Толька о нем никогда не спрашивал.

А в ноябре у Тольки появился маленький брат Шурка. До года Шурка рос здоровеньким. Мама носила его в ясли, и Толик исправно ходил в детский сад. А потом началось: чуть ли не каждый месяц Шурка чем-нибудь да заболеет. Особенно летом. И настали для Толика трудные времена. Пока мама на работе, он с Шуркой сидит: лекарство дает, манной кашей кормит, спать укладывает и забавляет, чтобы не ревел и не нажил себе грыжу. Зато, едва мама придет с завода, Толик и минуты не потеряет: шмыг в двери — и был таков. Гоняет по улице дотемна, пока голод домой не загонит. Дома влетит, конечно. Зато — воля. Иди куда глаза глядят. Делай, что хочешь.

К семи годам Толик изучил город, как свои карманы. Знал, где находится любой завод, магазин или школа, и вообще постоянно был в курсе всего, что происходит в окру́ге. На улице законы свои: нянчиться с тобой никто не будет. И Толик привык не хныкать, не показывать страха, держать язык за зубами. Привык надеяться лишь на себя и поверил, что сила, ловкость и решительность — самое важное на свете. Обидели — дал сдачи. Попался противник посильнее — хватался за палку или камень. Поэтому мальчишки на улице предпочитали его не задирать.

Толик был знаком, наверное, со всеми парикмахерами города ж регулярно навещал своих знакомых. Едва его вихрастая голова появлялась в дверях, кто-нибудь из мастеров спрашивал:

— Что так долго не появлялся, Толик? Бишь, жара какая.

— Вам газировки или квасу? — спрашивал догадливый Толик.

Не успевал мастер побрить клиента, как Толик ставил уже на стол запотевший графин, полный янтарно-желтого кваса.

— Ну, парень! Огонь! — хвалили довольные парикмахеры. — Может, подстричь твои вихры?

— Не-е, они у меня неподдающиеся, — отказывался Толик.

Из парикмахерской он уходил с карманами, набитыми разноцветными пробками от пузырьков, а то и с двугривенным на мороженое.

Толик один из лучших игроков на улице. А у кого много пробок — тот король. Все свои пистолеты, автомашины, мячики, хоккейные клюшки и еще кучу всякого добра он выменял на пробки. У матери денег не очень-то выпросишь. Да он и не просит. Сам не маленький.

Когда Толик перешел во второй класс, сильно заболела мама. Отвезти себя в больницу она не позволила. Лежала дома. Две недели Толику пришлось заботиться о ней и о маленьком Шурке. Он делал все, даже стирал Шурке штаны и под руководством мамы готовил обед. Когда маме стало чуть лучше, у них произошел короткий, но очень серьезный разговор.

— Что бы мы без тебя делали! — обняв его за шею, сказала мама и заплакала.

— Ну чего ты, мам?… Скоро поправишься. И все будет хорошо, — утешал ее Толик, сам готовый расплакаться.

Хотя мама тогда больше ничего не сказала, Толик понял, что она на него очень надеется. Он и раньше всегда старался помогать маме: носил воду из колонки, бегал по магазинам, забирал Шурку из яслей. А теперь Толик придумал такое, что аж дух захватило. Он достанет для мамы… алмаз! Вот это будет подарок!

У многих мальчишек мамы работали на заводе. Но что это за работа — бухгалтер, табельщица, нормировщица. А у мамы Толика настоящая мужская профессия. Она токарь-универсал. Да такой токарь, что ее портрет второй год висит у заводской проходной на доске Почета.

Когда Толик вырастет, он тоже станет токарем. Потому что интереснее профессии, наверное, и не придумаешь. Толик знает, что эта работа трудная. Мама возвращается после смены такая усталая. Особенно последнее время, когда приходится точить большие детали из очень твердой стали.

— И ничего такого придумать нельзя, чтоб полегче было? — как-то спросил Толик.

— Как нельзя?! Можно, — ответила мама. — Уже придумали люди резцы с алмазной головкой. Любую сталь режет за милую душу.

— Так чего ж ты?… — изумился Толик.

— А того, что нет еще на заводе таких резцов. Это же не хала-бала, а алмаз. Камень драгоценный.

— И много этого алмаза на резец нужно? — допытывался Толик.

— Да нет. Люди говорят, что всего крупинка. Зернышко…

И Толик решил, что в лепешку разобьется, а крупинку алмаза маме на резец достанет.

В универмаге, в отделе инструментов, тетенька сказала:

— Вот, возьми стеклорез. У него аж три ролика из победита. Стекло режет прилично. И стоит всего полтинник.

— Нет, мне алмаз нужен, — настаивал Толик.

— Алмазы, мальчик, на моей памяти только раз были. И стоят дорого. Кажется, пятнадцать рублей. Так и скажи отцу. Пусть наведывается.

Говорить Толику было некому. Да он и не собирался. Это же его тайна. И цена его не испугала. Ну что ж, продаст все свои пробки и еще что-нибудь впридачу. Как-нибудь насобирает. Но сколько он ни заходил в универмаг — алмазов все не было.

Совсем недавно Толик увидел, как пожилой стекольщик лихо, одним махом, резал для магазинной витрины толстенное стекло.

— Дедушка, вы не продадите свой алмаз? — спросил он.

— Ты что, малец, с ума спятил?! — удивился стекольщик. — Этот алмаз мне от отца, а ему от деда достался. В нашем роду все стекольщики были. И всех он кормил. Сто сот предлагать будут — не отдам.

И все-таки Толик не терял надежды. Потихоньку собирал деньги. В жестяной коробке из-под леденцов у него уже есть семь рублей восемьдесят шесть копеек.

Руки у Толика, как говорила мама, постоянно чесались. Руки все время хотели что-нибудь делать: то метали би́ту в пробки или в айданы, то хватались за пилу, отвертку, ножик или молоток. Появлялись новые пистолеты, кинжалы, стрелы.

Но ему всегда хотелось сделать что-нибудь совсем необычное, и безудержно тянуло к военной технике. Он замирал, когда дома у Алекса на большом экране цветного телевизора видел, как руки артиллеристов дергают шнур, и из ствола орудия вырывается сноп огня, как руки партизана поворачивают рукоятку взрывной машинки — и грохочет взрыв, взметая в воздух стальные рельсы, мосты, танки врага. Толик каждый раз представлял себя на их месте и в игре так увлекался, что забывал обо всем на свете.

Первый раз маму вызвали в школу после игры в партизан. Ивас с товарищами бесстрашно подполз под огнем к вражескому бункеру и бросил в амбразуру противотанковую гранату. Он совсем не думал, что дустовая шашка, влетев в окно туалета на втором этаже, наделает в школе такого переполоху. Вонючий ядовитый дым поплыл по коридору. Захлопали двери. Забегали учителя. Чуть было не вызвали пожарную машину. Хорошо еще, что близко оказался военрук. Он надел противогаз и вышвырнул горящую дустовую шашку на улицу…

Тогда мама всыпала Тольке здорово. Рука-то у нее тяжелая.

Второй раз маму вызвали уже недавно, в ноябре, после операции по спасению узников. Ивас и не предполагал, что она закончится взрывом. Разве он виноват, что замок не поддался ни ломику, ни ножовке?

Еще в детсаду Толик сторонился девчонок. Всего боятся, техникой не интересуются, в войну не играют. Возятся со своими куклами. А чуть задел — сразу в рев и бегут жаловаться. И Толик с девчонками не; связывался. Изредка отпустит какой-нибудь шалобан или подзатыльник, чтоб не очень-то задавалась, и все.

Когда во втором «Б» появилась Алена Березко, Ивас подумал: «Здоровая! Такая если залепит в ухо, не обрадуешься!» И верно. В первой же драке портфелями он убедился, что Алена — девчонка цепкая и сильная. Но шел день за днем, и она все больше удивляла Иваса: силу свою Алена стала использовать совершенно необычным образом. Только начнут мальчишки кулаками махать, а она уже тут. Влезет между ними и отталкивает в разные стороны: «Что вы, мальчики?… Ну, скажи, чем он тебя обидел?»

Чудна́я! Пацан разве скажет? Да он, может, уже и сам не помнит, с чего началось… И перепадало Алене здорово. Ведь не сразу же остановишься. «И как она терпит?» — удивлялся Ивас.

Глядя на Алену, и другие девчонки осмелели. Чуть что — вцепятся по трое в каждую руку. Какая уж тут драка…

А когда Алена дежурит, на перемене в класс не суйся. Хотел как-то Ивас забежать, а в дверях она. Так и этак уговаривал — не действует. Звонок, говорит, будет — тогда пожалуйста. А сейчас класс проветривается. Хотел прошмыгнуть — не вышло. Стоит, как вратарь на воротах.

«Ну я тебе сейчас!» — обозлился Ивас. Разбежался по коридору. А тут кто-то хвать за руку. Обернулся — директор!

— Девочку из двери плечом вышибать?! Ну и мужчина…

Хоть директор и распустил его партизанский отряд, Ивас все равно считал себя командиром. А раз так, значит, должен он подавать пример своим бойцам.

В первом классе никто из сверстников не отваживался пролететь по Манькиному спуску до Кирпичной. Один Ивас мог. И все ему завидовали. Но сейчас, с началом зимних каникул, Ивас вдруг обнаружил, что до Кирпичной слетает на санках уже чуть не половина его бойцов. Значит, если он теперь не съедет до дотов, какой же он командир? Но как только он становился с санками у начала спуска, сердце замирало, а ноги сами уносили в сторону. Доты гипнотизировали. Он видел только доты. Он боялся их и ничего не мог с собой поделать…

А тут подвернулась эта Алена. Примчалась на лыжах. Фу-ты ну-ты! Костюм голубой. Шапка белая. Езжай, говорит, до дотов, а я на лыжах за тобой следом… Кто же такое выдержит?!

Увидев, что Алена не смогла свернуть на Кирпичной и лыжи понесли ее по крутому спуску на доты, Ивас испугался, кинулся вслед за Алексом прочь. И, подтверждая самое страшное, сзади по ушам хлестнули крики мальчишек:

— Разбилась!.. Не поднимается!..

Он не помнил, как очутился в своем дворе. Что же теперь будет? Что будет?!.. Вскочил в комнату. Снова выбежал во двор. Нужно спрятаться! Заскочил в угольный сарай. Нет! Тут сразу найдут… Открыл тяжелую ляду погреба, слетел вниз по ступенькам. Нащупал пустую бочку. Вот! Тут не найдут. Сжался в комок, втиснулся и задвинул крышку над головой.

Он сидел в абсолютной темноте и ждал, ждал… И вдруг вспомнилось это… Большая толпа школьников и маленький красный гроб. А в нем Сережка. Сережка, который утонул в канале… Но он же не сам утонул! Его сбросили мальчишки с мостика, потому что он боялся нырнуть. А он упал в воду и стукнулся об какую-то железяку… А теперь?…

Толик не мог больше сидеть. Он задыхался. Выбрался из погреба, побежал к калитке. Рванул ее и застыл на месте… По той, высокой, стороне улицы с обломками лыж в руках, прихрамывая, шла Алена Березко… Живая!

Зимние каникулы промелькнули, как короткий сон.

После событий на Манькином спуске девочки смотрели на Алену, как на героиню. Даже Тамара сказала с завистью:

— Ты, Алена, какая-то железная. Когда вырастешь, наверно, космонавтом станешь. Ой, я на той горе умерла бы от страха!

Мальчишки были сдержаннее, но и они зауважали Алену. Особенно за то, что у нее такой батя. Сказал: доты я беру на себя, и точно — наутро их будто корова языком слизнула. Катись теперь хоть до железной дороги.

А сама Алена, несмотря на то что прошло уже много времени, еще сердилась на Иваса и Алекса: «Бессовестные все-таки. Ведь я могла и правда убиться. Хоть бы сказали что-нибудь. Еще и отворачиваются…»

И в самом деле, Ивас с Алексом старались в школе Алену не замечать. Да и на улице их в последнее время почти не видно. Покатаются на санках и исчезнут куда-то.

У Иваса снова «зачесались руки».

— Алекс! Ну давай сделаем что-нибудь! — приставал он к своему помощнику. — Такое, чтоб все аж рты раскрыли! Думай. У тебя башка вон кака лобастая. Да и папа опять же…

И Алекс придумал: сделать реактивный автомобиль. Гоночный.

— Реактивный?! — загорелся Ивас. — Конечно, сделаем! Пацаны так и попа́дают от зависти.

— Но горючее такое нужно, чтоб много газа было, — подумав, добавил Алекс. — А пороху у нас больше нет. После того папа и ружье, и все припасы дяде Жене отдал.

— Так чего ж ты голову морочишь?

— Я не морочу. Я вслух думаю… Вот бы такую ленту достать, как от кино. Она горит знаешь как здорово!

— Точно! — подскочил Ивас. — Достанем!

Они обе́гали мальчишек, но ленты достали всего с полметра.

— Мало, — вздохнул Алекс. — Знаешь, что я придумал? Ведь бывают вещи из пластмассы, которые горят. Когда я мамину мыльницу раздавил нечаянно, так она здорово горела…

Несколько дней они вдвоем ходили по знакомым. Едва переступив порог, Ивас вежливо спрашивал:

— Можно я у вас руки помою? — и шасть к умывальнику.

Пока Алекс разговаривал с хозяином, Ивас незаметно отрезал перочинным ножом кусочек мыльницы. Но ни один при испытании не загорелся. Тогда они стали пробовать все пластмассовое подряд. И в конце недели — ура! — в один день произошло сразу два открытия. Оказалось, что прекрасно горит Шуркин пупс и подставка настольного календаря. Про безрукого пупса Шурка уже давно забыл. А вот исчезновение подставки Алешкин папа сразу заметит.

Вечером, не поднимая виноватых глаз, Алешка сказал:

— Папа. Вот я тебе… для календаря купил… железную.

— А та где? — удивленно приподнял брови папа. — Разгрохал?

Алешка, не глядя ему в лицо молча покивал головой. Этой премудрости научил его Ивас: нужно сделать так, что бы и говорить не пришлось. Тогда выходит, что ты будто и не соврал.

— А деньги откуда? — спросил папа и, узнав, что Алешка потратил свои деньги, которые собирал на заводную машину, сказал: — Ну что ж. Разбить каждый может. Возмести ему, мама, с лихвой.

На эти деньги они купили чудесную пластмассовую автомашину-фургончик веселого канареечного цвета.

— Что надо! — радовался Ивас. — Полетит, как пуля!

Кузов автомашины набили кусочками Шуркиного пупса и папиной подставки. Потом затолкнули ленту. Когда все было готово, Алекс засомневался: где испытывать?

— Не боись! Откроем форточку, дым и выйдет, — успокоил Ивас.

Запирая дверь, Алекс думал, как проговорить считалку, чтобы поджигать досталось ему. Пока думал, Ивас опередил:

— Чур, я испытатель! — и отобрал у него спички.

Ярко вспыхнул конец ленты. Огонь скользнул в приоткрытую дверь фургончика… Вот сейчас как рванется!

Их беспокоило одно: хватит ли длины двух комнат? А вдруг тяга будет такой, что, пробежав дом насквозь, автомобиль врежется в противоположную стену и расшибется в лепешку?!

Повалил густой черный дым. Вот сейчас… И тут стало происходить что-то странное. Вместо того чтобы рвануться вперед, машина утробно пискнула, задрожала и стала распухать. Дым окутал ее, и уже нельзя было рассмотреть, что там делается.

Как хорошо, что они успели отскочить в угол. Тотчас из дыма вырвалось желто-зеленое пламя. Машина, как лягушка, подскочила вверх и шлепнулась на коврик у стола. Запахло паленой шерстью. Алекс закашлялся, кинулся из угла и, обливаясь слезами, стал изо всех сил дергать ручки оконных запоров. А когда наконец рамы открылись и дым повалил в окно, Алекс услышал громкий прерывистый звонок. Он заметался по комнате и, поняв, что звонят в дверь, кинулся в прихожую.

В комнату ворвалась испуганная мама:

— Ты живой, Алешенька?!.. Что случилось?… Откуда дым?!

Мама действовала решительно, как заправский пожарник. Выбросила горящий коврик в ванну и принялась мокрой тряпкой гасить тлеющую обивку кресла-кровати.

На сквозняке по комнате летали черные хлопья сажи. Они липли к новеньким лимонно-желтым обоям, тюлевым занавескам.

Алекс обежал все комнаты. Иваса нигде не было. Он с ужасом посмотрел на пол, где все еще шевелился и чадил черно-бурый ком расплавленной пластмассы. Неужели сгорел?!.. Потом глянул на вешалку и облегченно вздохнул: куртка Иваса исчезла. Под прикрытием дымовой завесы, не дожидаясь встречи с Алешкиной мамой, командир выскочил в окно.

«Хорошо, что мы живем на первом этаже, — подумал Алекс, — а то бы он разбился насмерть».

После подробного разбирательства папа принял суровое решение: Алешку в Ленинград летом не возьмут, а оставят у бабушки.

Две недели он находился под домашним арестом. Из школы сразу шел домой, делал уроки и с тоской глядел в окно на мальчишек, «бегущих к Манькиному спуску. Сердился на Иваса: «Хорошо ему! Выпрыгнул в окно — вот и вся расплата».

Но Ивас вины за собой не чувствовал. Сначала успокаивал Алешку, потом перешел в наступление:

— Сам виноват! Реактивный автомобиль кто придумал? Ты, и горючее — ты. А с машиной маху дал. Надо было купить железную.

К тому времени, когда с Алекса сняли арест, у Иваса уже созрел новый план:

— Плюнь ты на эту машину. Подумаешь! Сделаем реактивный самолет! А? Железный. Все так и ахнут!

Сначала Алекс отказывался. Потом задумался. А еще дня через три ему в голову пришла блестящая идея:

— Правильно говоришь — железный самолет. Только от пластмассы он не полетит. Нужна сильная тяга. Сделаем порох сами!

— Порох? Сами?! — вытаращил глаза Ивас.

— Понимаешь, у папы есть справочник… Толстенный, — от волнения проглатывая слова, стал объяснять Алекс, — так я там вычитал. Чтоб сделать порох, нужно… Вот я записал. Семьдесят пять процентов калиевой селитры, пятнадцать процентов древесного угля и десять процентов серы. Вот и все!

Ивас с восторгом глядел на своего ученого помощника. В карих глазах засветились золотистые точечки.

Они подробно обсудили все: сначала добудут серы. Потом — селитры. А древесный уголь сделают сами.

— Теперь заживем! — радовался Ивас. — Через недельку наделаем пороху, сколько захотим…

Где они только не побывали в поисках серы! Поехали в аптеку. Но им сказали, что серная мазь отпускается по рецептам.

— Это мазь по рецепту. А нам нужна просто сера. Немного, дяденька. Всего грамм триста, — просил Ивас.

Аптекарь от удивления даже очки на лоб поднял:

— Мы столько за полгода расходуем! Зачем вам столько серы?!

Мальчишки переглянулись и молча отошли от окошка.

Когда уже сели в трамвай, Алешка вдруг вскрикнул:

— Вот дурачки! Под носом лежит, а мы не видим!

— Где лежит? — вскочил со скамейки Ивас.

— В школе. В химическом кабинете. Сера — это же химия! Вот только как оттуда достать? — вновь погрустнел Алекс.

— А я на что? — гордо сказал Ивас. Подумал немного. — Есть такой человек. Кыш. Он что хочешь достанет.

Кыш оказался длинным восьмиклассником с сонными глазами и прямо-таки голубым от угрей лицом.

— Замётано. Это мы запросто, — сказал он и вдруг спохватился: — Только это же не картошка. Элемент редкий!

— Мы, сколько надо, заплатим! — неосторожно пообещал Алекс.

— Это разговор, камарады! — обрадовался Кыш. — Гуд бай!

За маленький кусочек серы Кыш заломил такую цену, будто это золото. Ивас торговался жестоко. Обозвал продавца жмотом. Но Кыш не обратил на это никакого внимания. Глянул сонными глазами и, пряча серу в карман, сказал равнодушно:

— Я думал, вам надо. А раз не нужно, камарады, гуд бай!

Пришлось согласиться.

Кыш появлялся регулярно по средам и пятницам. И каждый раз после его ухода мальчишки чувствовали себя ограбленными. Алекс расстался с десятком игрушек, выудил сбережения из копилки. Ивас отдал и обменял на деньги все, что было у него ценного. Три недели они не завтракали в школе. Все съедала сера. Наконец Ивас не выдержал. Узнав, что серы скопилось на двести граммов пороха, он махнул рукой:

— Хватит пока. А то у меня уже кишки к спине присохли. Давай делать древесный уголь.

* * *

Вечером Алешка ушел гулять, а мама убирала его комнату.

— Ну и поросенок! — ворчала она. — Ничего на место не кладет.

Из книжки выпал листок. Она глянула и удивилась:

— Юра! Посмотри, чему второклассников уже учат! Чудеса.

Юрий Павлович отодвинул свои бумаги в сторону. На тетрадном листке в клеточку торопливой Алешкиной рукой было написано: «Древесного угля — 15 %, KNO₃ — 75 %, серы — 10 %».

— Успокойся, Ниночка, этому их еще не учат. Что такое процент, он меня сам выспрашивал. А вот к чему тут селитра? — И вдруг вскрикнул: — Нина! Так ведь это же порох!..

На пустыре за пятиэтажным домом Ивас и Алекс топтались у костра. Он нещадно чадил, потому что дрова сверху прикрыли железной крышкой от выварки и старой промасленной телогрейкой. Дым щипал глаза, но мальчишки терпели и как завороженные смотрели на костер, где «без доступа воздуха» совершалось чудесное превращение обыкновенных палок в древесный уголь.

Когда появился Алешкин отец, они и не заметили.

— Та-ак! Добыча древесного угля идет полным ходом.

Мальчишки вздрогнули и попятились. Догадался?!

— А что у тебя в кармане? Покажи, пожалуйста.

— Ничего… это так, — дрожащим голосом ответил Алекс.

Взгляд отца стал твердым, и Алекс протянул ему кулек. Юрий Павлович вынул желтый кусочек. Понюхал.

— Братцы, так это же сера!.. А селитра где?

— Нету, папа! Честное слово, нету! Селитры мы еще не нашли, — впервые подняв на отца глаза, ответил Алекс.

— Ну и хорошо, — облегченно вздохнул Юрий Павлович…

Вечер и еще полдня прошли в унынии. А после четвертого урока Ивас догнал Алекса на улице, хлопнул по плечу и сказал:

— Держи хвост морковкой, кореш! Подумаешь — порох! Давай лучше заведем себе овчарку! Выдрессируем и подарим пограничникам. Вот ребята ахнут!.. Сразу, как поешь, выходи. Пойдем искать материал для будки.

Зима в городе не загостилась. Едва промелькнул короткий февраль, как она собралась восвояси. Снег сразу осел и растаял. Вода скатилась шумными потоками в низину.

Манькин спуск блаженствовал — грел на мартовском солнышке свою натруженную, истертую до глины спину.

Два дня стояло тепло. Но вдруг подул резкий холодный ветер, колючим шершавым языком досуха вылизал тротуары, заставил легко одетых горожан поторапливаться.

— Аленка, я сегодня привезу ящиков на растопку, — уходя на работу, сказал папа. — Вы с мамой сложите их. А я вернусь и разобью.

Возвращаясь из школы, Алена на обочине дороги против своего дома увидела гору ящиков. Она быстренько переоделась и пошла перетаскивать их наверх, к забору.

Прибежала Аня и тоже стала носить.

Алена видела, как из своей калитки выскочил Ивас. Постоял и побежал к пятиэтажному дому. Вскоре Ивас вместе с Алексом прошли мимо и остановились у соседнего дома. Приплясывают на ветру, а сами то и дело на нее с Аней поглядывают.

Вышла Тамара в красивом голубом пальтишке. Прогулялась по своей стороне и тоже стоит, смотрит, как они работают.

Носить ящики от дороги по крутому откосу трудно. Аня запыхалась и присела отдохнуть.

— Глянь! Анька уже выдохлась! — засмеялся Ивас.

— Не обращай внимания, — посоветовала подружке Алена и ответила пословицей: — «Двое пашут, а семеро руками машут!»

Мальчишки притихли. Потом Ивас снова крикнул:

— А ты что стоишь, чистюля художникова?! Тамара дернула плечом и отвернулась.

— Хочешь, Аня, я про двух лентяев расскажу? — громко, чтоб услышали мальчишки, сказала Алена. — Спрашивают одного: «Ты что делаешь?» — «Ничего!» — отвечает лентяй. «А ты что?» — спрашивают второго. «А я ему помогаю!»

Аня рассмеялась. Тамара крутнулась на месте и пошла к своему двору. Ветер, как крылья, разметал полы ее пальтишка.

— Вот Алена трахнула! Не выдержала, улетела Тамарка на крылышках! — хохотал Ивас, показывая пальцем.

Алекс что-то сказал ему. Ивас смолк. Ответил с вызовом:

— Ну и что? Ну и пойду! — однако не пошел, а крикнул: — Хочешь, я тебе помогать буду?

— Хочу! — просто ответила Алена. — Давно пора.

— А чего ж ты сразу не позвала? — подходя, спросил Ивас.

— Откуда я знаю: может, ты тоже боишься запачкаться!

— Я-а-а?! — возмутился Ивас. Схватил большой ящик, поволок наверх, крича Алексу: — А ты чего стоишь?

— Думаю, — ответил Алекс.

— Чего тут думать? Берись. Сами они наверх не вскочат.

— А я хочу, чтоб сами! — упрямо сказал Алекс и повернулся к Алене: — У тебя веревка есть?…

Алена принесла. Алекс размотал веревку и кинул конец вниз. Ивас обвязал ящик. Алекс потянул, и ящик пополз по склону наверх. За ним поползли к тротуару второй и третий.

— Хорошо придумал, — похвалила Алена. И только похвалила, как ящик выскользнул из петли и с середины откоса кувырком полетел вниз.

— Эх ты! Профессор кислых щей! — отскочив в сторону, крикнул Ивас. — На кукан его надо! Понял?… Алена, тащи клещи и молоток.

Толик выдернул большой гвоздь, согнул его, привязал к веревке. Просунул крючок в щель ящика и скомандовал:

— Тяни, Алекс! Теперь не сорвется.

И тут Алена увидела стоящую рядом Тамару. Она была уже в стареньком пальтишке и в больших кожаных перчатках.

— Томочка! — обрадовалась Алена. — Вот молодец!

Теперь Аня с Тамарой цепляли ящики на крючок, мальчишки мигом втаскивали наверх, и Алена складывала их у забора. Работа пошла так быстро, что через полчаса все ящики уже лежали аккуратным штабелем на тротуаре.

— Слушай, Алена. А что вы с ними дальше?… — спросил Ивас.

— Придет папа, разобьет на дощечки. А потом топить будем.

— Прямо с гвоздями в печку?

— Что ты! Гвозди надо повыдергивать.

— Так и я говорю: давай сами разобьем и повыдергиваем! Такими гвоздями — ого! — что хочешь сделать можно! — Ивас поколебался, до все же спросил: — Дашь немножко?

— Чего? Гвоздей? — удивилась Алена. — Да забирай хоть все!..

Так же дул мартовский ветер. Но никому холодно не было. Мастерская во дворе Алены работала полным ходом. Толик и Алена молотками разбивали ящики. Аня с Алексом клещами вытаскивали гвозди, а Тамара уносила и складывала дощечки в сарае ровными стопками.

— Гляди, Аленка, как красиво! Сучочек насквозь, как янтарь, светится… Да погляди же! — настаивала Тамара.

Алена глянула. Молоток, оставшись без присмотра, вильнул и вместо доски ударил по руке.

Ивас зажмурился: «Сейчас как заревет!» Но рева не было. Ивас открыл глаза. Тамара с Алексом испуганно смотрели на Алену. У Ани лицо стало такое, будто не Алену, а ее стукнул тяжелый молоток. Она сорвалась с места и побежала к калитке. Алена отвернулась и, приплясывая от боли, махала рукой.

Прибежала запыхавшаяся Аня с белой сумочкой, на которой был нарисован красный крест. Она осторожно промокнула кровь ваткой, смазала йодом и залила медицинским клеем.

— Спасибо, Анечка, — все еще морщась от боли, Алена повернулась к Тамаре. Взяла у нее дощечку с янтарным сучком. Сказала: — Красиво… Но когда человек работает… Папа говорит: таким надо по шее давать! Поняла?

— Я нечаянно! — вскрикнула Тамара, прячась за Алекса.

— А за нечайно бьют отчайно! — жестко сказал Ивас.

— Она же и правда нечаянно. Ведь ей самой нехорошо, — вздохнув, сказала Алена.

— Гля! Чего это ей нехорошо? — изумился Ивас.

— А тебе разве не бывает… ну это… стыдно, если кому-нибудь плохо сделаешь?

Большие серые глаза Алены в упор смотрели в Толькины. Он пожевал губами, будто хотел возразить, но так ничего и не сказал, отвел глаза.

— Ну ладно, — сказала Алена, снова берясь за молоток.

Ивасу захотелось показать всем класс работы. Он заторопился и — ой! — под ноготь большого пальца воткнулась заноза.

Тотчас около него оказалась Аня:

— Ты не бойся, Толик. Я быстро. Я умею.

— Ничего я не боюсь! — огрызнулся Ивас. — Я сам!

Но выдернуть занозу не удалось. Пришлось уступить Ане.

Ивас тайком поглядывал на Анино лицо. Оно опять побледнело, «будто ей самой сделали больно. «Ишь ты! Меня ей тоже жалко, — с удивлением подумал он. — И крови не боится… А ее все трусихой дразнят…»

Пока он размышлял, Аня остригла ноготь и вытащила пинцетом занозу так, что Ивас и не поморщился.

— Ты… как сестра милосердия, — похвалил он.

Аня покраснела и сказала тихо:

— Спасибо. Меня так папа называл…

Очередь дошла до двух больших ящиков из струганных досок.

— Красота! — сказал Ивас. — Из них можно халабуду сделать.

— А что такое «халабуда»? — спросила Алена.

— Это он так шалаш неправильно называет, — объяснила Тамара.

— Много ты понимаешь! — возмутился Ивас. — Шалаш — это шалаш. Вигвам по-индейски называется. А то халабуда! Построить во дворе или в поле. Там и жить можно. Играть во что хочешь.

— Тогда давай разберем их и спрячем, — предложила Алена.

— Аленка, смотри. Твоя мама пришла! — крикнула Аня.

— Ого, сколько народу, — сказала мама. — Здравствуйте! Вот молодцы! Небось, проголодались? И замерзли. Пошли в дом.

— На работе одни лентяи мерзнут! — крикнул Ивас и смутился. Но этого никто не заметил. А вот идти в дом не захотели.

Вскоре мама сама вышла к ним. Постелила на ящик бумажную скатерть и объявила:

— Все! Перерыв! Кто работает, тот должен есть!

Отказаться от горячего какао с ватрушками ни у кого сил не хватило. А когда покончили с едой, мама спросила:

— Ребятки, вы про уроки не забыли?

— Какие уроки, тетя Вера? — радостно ответили ей. — Завтра — санитарный день. Послезавтра — воскресенье.

— Скоро папа придет. Вот обрадуется! — сказала Алена.

Мальчишки переглянулись. Алекс помрачнел, глаза его беспокойно забегали. А Ивас предложил:

— Давайте этот ящик расколотим, а остальные — завтра.

— Конечно. Рабочий день давно закончен! И куда только профсоюз смотрит? — раздался за спиной громкий голос.

Ивас обернулся. От калитки шел широкоплечий мужчина в коротком полупальто и серой кубанке.

— Привет! Решили меня без работы оставить? — улыбнулся он. — Ну, давайте знакомиться. Аню и Тому я уже знаю. А вас…

— Алеша… Жуков, — опустив глаза, представился Алекс.

— Юрия Павловича сын?… Похож. — И Николай Степанович, как взрослому, пожал Алексу руку. — А ты чей будешь? — повернулся он к Ивасу. — Постой. Да я тебя уже у проходной видел.

— Ивасечко. Толик, — ответил Ивас. — Мама у меня токарем.

— Антонина Васильевна? — улыбнулся Николай Степанович. — Хорошая у тебя мать, Толик. Если хваткой в нее пойдешь, знатный из тебя мастеровой получится!

Толик заулыбался, что-то хотел ответить, но так и не нашел подходящих слов.

— Ну, ребятки, первая смена кончилась. Отдыхайте. Спасибо за помощь. Сейчас я во вторую заступлю.

— И мы с вами хотим! — выпалил Толик.

— Мы не устали, — поддержали его Алекс и девочки.

— Ну что с вами делать, — развел руками Николай Степанович. — Тогда так: я начинаю, а вы заканчиваете. Принеси-ка, Аленка, мой большой молоток.

Николай Степанович не торопился. С интересом, как живого оглядел ящик со всех сторон. Положил набок. Tax! Tax! — дважды стукнул молоток — и стенка ящика отскочила. Еще два точных удара — и легко отвалилась вторая. Дно ящика отлетело будто само собой. А потом пошел стучать молоток играючи: тик-так-тук-ток-тэк! Будто музыкант пробежал молоточками по ксилофону, — отлетая, зазвучали дощечки нотами гаммы: соль-фа-ми-ре-до!

Ребята заворожено глядели на работу Аленкиного отца.

— Вот это да-а-а! — вскрикнули мальчишки, когда, издав басовый звук, отлетела последняя дощечка.

— Как красиво! Пять нот. Квинтет, — тихо сказала Тамара.

— Ну вот, братцы, — улыбнулся Николай Степанович. — Теперь вооружайтесь клещами и выдергивайте гвозди. Только не спешить: торопливость — плохой помощник.

Впятером накинулись с клещами и молотком на дощечки. Хотелось сделать это немудреное дело так же красиво и быстро. Да где там! Пока разделались с одним ящиком, Аленкин отец успел разбить еще три. А когда закончил последний, принялся за ту же работу, что и они. Теперь гвозди, как прежде доски, слушались его беспрекословно. Их будто магнитом тянуло под клещи. А оттуда, описав сверкающую дугу, гвозди один за другим падали точно в фанерный ящичек на земле. Мальчишки даже поспорили: пролетит или не пролетит?

Нет, до конца работы ни один гвоздь не пролетел мимо.

— Вот мастер! — шепнул Ивас Алексу. — Недаром его наш директор завода аж с самого Урала выписал!..

Сопровождаемый Алексом, Ивас осторожно нес перед собой тяжелый фанерный ящичек. Каких только гвоздей там не было! И совсем маленькие, и побольше, и огромные, как зубья граблей. Да разве только гвозди! А сколько разных шурупов, винтиков от ящиков, в которых присылали на завод приборы, болтиков с гайками, стальных пластинчатых и спиральных пружинок, вертушек и еще каких-то замысловатых металлических штучек. Вот повезло! С этими железками да с теми прекрасными досками, которые они с Аленой спрятали за сараем, не только халабуду, а что угодно сделать можно!

— Я знаешь как перепугался, — признался Алекс.

— А то! — усмехнулся Ивас. — Я как увидел его — ну, думаю, сейчас ка-а-ак схватит за шкирку!

— А он ничего, — сдержанно похвалил Алекс.

— Кто? Дядя Коля? — переспросил Ивас. — Сам ты «ничего»! Он мастер! Понял? Мама говорит, что настоящий мастер — это как народный артист!.. А смелый, как черт! Видал, как тогда он на Манькином спуске через доты?! А-а-а! То-то!

Алекс не возражал. Ему самому Аленкин отец понравился.

— Так, выходит, что Алена ему ничего про то… ну на Манькином спуске, не сказала?! И про Аню? И про то, что в школе?

— Гля, он только понял! — насмешливо сказал Ивас. — Алена — девчонка мировая! Язык проглотит, а не пожалуется!..

Когда Толик вошел в дом, там уже зажгли свет. Шурка в своем уголке строил из кубиков крепость. Мама жарила на плите пирожки; с капустой и разговаривала с дядей Климом, своим младшим братом, о работе.

— Такая твердая сталь пошла, ужас! — говорила она. — Резцы так: и садятся. Даже моего запаса не хватает. За день несколько раз приходится затачивать. А время идет. Хорошо токарям на Московском станкостроительном — давно алмазными резцами работают.

— Известное дело — столица! — откликнулся дядя Клим. — Самый лучший инструмент прежде им попадает.

Толик, хотя уже в который раз слышал от мамы об этих удивительных резцах, не удержался:

— Мам, а ты их сама видела?

— На картинке только, — вздохнула мама. — И ничего в нем особенного. Резец как резец. Только на конце крошечка алмаза вкраплена.

— И здорово режет? — надеясь услышать новые подробности спросил Толик.

— А то! Из-под такого резца деталь выходит зеркальная! Девятый класс чистоты. Если после шлифовать станешь — только испортишь!..

Они поужинали. Дядя Клим ушел домой. Мама потушила свет. Шурка уже давно сладко посапывал. А Толик долго еще ворочался, думал о чудесном резце, после которого сталь становится, как зеркало, строил планы, как добыть для мамы такой.

Ивас с Алексом пришли к Алене и на следующий день, и в воскресенье. Надо было обсудить вопрос, где строить халабуду. Излазили закоулки дворов, но подходящего места не нашли. А пока решили собрать материал в одном месте. Только вот где?

— Давайте я у папы спрошу, — вдруг предложила Тамара.

Побежала домой и вскоре вернулась.

— Идите, папа вас ждет.

К удивлению Иваса, дядя Сережа, Тамарин папа, оказался сговорчивым и веселым дядькой. Узнав, в чем дело, он огладил свою черную бороду, подмигнул Ивасу и повел в глубину двора.

— Вот, сложите в сарай, — сказал он. — Я уже сам подумывал: а не переселиться ли мне сюда на лето из моего дворца?

Ребята посмотрели на маленький, покосившийся от времени деревянный домик Васильченко, который дядя Сережа назвал дворцом, потом на массивный высокий сарай с толстыми стенами, сложенными: из белого камня-ракушечника, и засмеялись.

Они перенесли в сарай отобранные доски, а потом каждый день пополняли запасы строительных материалов то куском фанеры или: толя, то рейкой, найденной на стройке. Все пригодится.

Тамарин сарай стал для них чем-то вроде клуба или штаба. Здесь тихо и так хорошо думается. Родители сюда не заглядывают. Лишь иногда через широкую дверь сарая видно, как выйдет в сад с: этюдником дядя Сережа, сядет в отдалении, порисует и уйдет, помахав на прощание рукой.

Тамара с удовольствием исполняла роль хозяйки: то угостит невкусным пирогом, то чаем с чудесным хрустящим хворостом, который любила делать ее мама.

После той, первой, встречи Ивас с восхищением смотрел на отца Алены и старался как можно чаще попадаться ему на глаза. Однажды, после ожесточенного боя на улице, они с Алексом заскочили во двор Алены.

— А-а, вояки прибыли! — приветствовал их Николай Степанович. — Ну, кто кого?

— Конечно, мы, дядя Коля! — доложил Ивас. — Всех разогнали!

— Значит, победа? А покажите-ка свое прославленное оружие.

В прошлом году Ивас выменял у Женьки Кислицына на десяток пробок обломок пластмассового меча. Без ручки он никуда не годился. А Толик надел на лезвие медную трубку, расплющил ее молотком — получился большой кинжал с медной рукояткой.

— Сам рукоятку делал?… Молодец, прочно, — похвалил дядя Коля. — Только что ж она у тебя такая?… Надо бы украсить.

— А как? — заинтересовался Ивас.

— В музее был? Видел, как там рукоятки оружия разукрашены?

— Ясно, видел. Так то в музее!

— Ну и что? Все равно люди же делали. И ты сделай!

— У-у-у-у, дядя Коля. Я так не сумею.

— Пусть не так. Но чтоб красиво было. — И, видя, что Ивас сомневается, дядя Коля добавил: — Короче, договоримся так. Я сделаю одну сторону рукоятки, а ты — другую. Идет?

— Конечно, идет! — обрадовался Ивас. — А когда?

— Да хоть сейчас. Вот только Алешин пистолет посмотрю.

— Он поломанный, — уныло предупредил Алекс. — Папе в мастерской сказали: починить нельзя. У них нет такой пружины.

— Красиво сделано, — сказал дядя Коля, любуясь лучевым пистолетом. — Ну а насчет пружины… сейчас мы… по-смот-рим. — Пока он говорил это, отвертка крутнула винт, щечка рукоятки отскочила, и на ладонь упала пружинка с отломанным колечком. — Не мастера попались твоему папе, а пенкосниматели безрукие! — рассердился он. — А ну-ка, ребята, разожгите примус.

Когда примус загудел, дядя Коля взял поломанную пружинку плоскогубцами и сунул в пламя. Конец быстро накалился и стал вишневым. Не выпуская ее, дядя Коля взял другой рукой круглогубцы, крутнул размягченный конец — получилось колечко. А через минуту он вынул из банки с водой уже охлажденную синюю пружинку. Она была точно такой, как до поломки, только чуть короче. Дядя Коля вставил ее на место, щелкнул курком — из ствола вырвался тонкий луч света.

— Работает!.. Как новый! — закричали мальчишки.

— А вы дадите из него пострелять? — подходя, спросила Алена.

— Хоть каждый день! — пригласил счастливый Алекс.

— Ну а теперь возьмемся за твой кинжал, — сказал дядя Коля. — Вот смотри. Я набросал рисунок. Подойдет?

Все склонились над листком.

— Вот такая будет?! — поднял недоверчивые глаза Ивас.

— Если постараемся, — улыбнулся дядя Коля. — Да ты не робей. Знаешь, как мастера говорят? «Глаза боятся, а руки делают!»

Он зажал в тиски с мягкими алюминиевыми нагубниками рукоятку кинжала. Опилил ее личным напильником с мелкой насечкой. Прочертил стальной чертилкой тонкие косые линии так, что, перекрещиваясь, они образовали маленькие ромбики. Провел по линиям граверным резцом, который резал медь, как масло, и ромбики вдруг сразу стали выпуклыми. Наметил кернером точки, где будут просверлены отверстия и вставлены вороненые заклепки с красивыми восьмигранными головками. А в центре рукоятки, в оставшемся незаштрихованным кружке, другим резцом вырезал две красивые переплетающиеся буквы «А» и «И» — Анатолий Ивасечко.

— Ну вот, — сказал дядя Коля, — моя сторона вчерне готова. А когда закончишь свою, мы все окончательно отделаем.

Целую неделю Ивас после уроков ходил к дяде Коле. Становился у слесарных тисков и осторожно проводил на меди линии, намеченные мастером. Работал он не граверным резцом: у него для этого не хватило бы и силы в руках, и умения. Дядя Коля дал ему другой инструмент — надфиль, крохотный напильничек, похожий на ножик. И вот этим самым надфилем Толик пропиливал треугольные канавки. Работа шла медленно: чуть дрогнет рука — и все испортишь. Получилось не так чисто, как у дяди Коли, но он похвалил:

— Ничего. Рука у тебя твердая. И глаз точный. Ну а терпению со временем научишься.

Когда рукоятку отделали начисто, закрасили канавки черным лаком; вставили фигурные заклепки и начистили до блеска, получилась такая красота, что Ивас не мог отвести глаз и боялся браться за рукоятку кинжала.

При торжественной сдаче изделия присутствовали все девочки и даже Аленина мама.

— Прямо как в музее! — выразила общее одобрение Тамара.

А когда Ивас тайком принес кинжал в школу, за ним ребята табуном ходили. Женька Кислицын, у которого он когда-то выменял этот жалкий обломок меча, теперь предлагал ему за кинжал новый пистолет «маузер», пять коробок пистонов и совсем еще хорошую игру «Хоккей». Но Ивас только смеялся:

— Нашел дурака! Непродажный кинжальчик! Понял? Сам сделай такой, а тогда и хвастайся!

После первого апреля учебный год покатился к концу, как детский мячик с горки. Замелькали дни все быстрее и быстрее. Прошла лишь неделя, как отзвучали оркестры Первомая, а город уже превратился в цветник. Медовый запах акаций вливался в распахнутые окна классов. Черные, белые, русые головы то и дело поворачивались к окнам: уже скоро… всего несколько дней, и начнутся каникулы.

Никогда Алена не ждала их с таким нетерпением. Это юг, что ли, на нее так подействовал? Там, где среди громадных гор затерялся их маленький поселок, тайга еще только проснулась. А в падях и сейчас лежат серые сугробы. Будут, конечно, и цветы, и запайки, но это потом, постепенно. А здесь — все сразу: теплынь, и небо, и солнце. И цветы. Да еще такие, каких она в жизни не видела: огромные деревья-цветы, деревья-букеты, над которыми с восхода до заката гудит пчелиный хор. От всего этого поневоле голову потеряешь.

Постройку халабуды решили начать сразу после Первомая. Осталось только найти место. Ивас с Алексом излазили все окрестности и такое место нашли.

Дворы Иваса, Дарьи, Тамары и других соседей, огороженные глухими заборами, задами выходили к пятиметровому обрыву. За ним шел крутой косогор, который через полсотни метров тоже заканчивался обрывом. У его подножия начинался второй, длинный косогор, сбегавший волнами до самого полотна железной дороги. Вот тут-то, в начале длинного косогора, у единственного на всем склоне деревца, и решили они строить. Красота! Ни с улицы, ни со дворов халабуду не сможет увидеть никто. Сюда, через такие препятствия, никто не ходил. Тут никогда не пасся скот. По косогору росли никем не потревоженные травы и десятка два невысоких кустов.

Все было отлично. Вот только как добираться сюда, да еще со стройматериалами? С крутого обрыва из дворов Иваса или Тамары не соскочишь. Был только один путь. Земляные валы, которые спускались от дворов к железной дороге, пересекал еще один вал, поперечный. Будто вздыбилась когда-то земляная волна и пошла наискось, наперекор своим братьям, да так и застыла островерхим гребнем навечно. И гребень этот, единственная дорога через обрыв, начинался как раз за Дарьиным двором.

В пятницу после уроков собрались в Тамарином сарае.

Наконец прибежал запыхавшийся Алекс:

— Можно! Дарья с бутылкой за постным маслом пошла!

Ребята приласкали Джека. А чтобы он не скучал, оставили ему в подарок две хороших косточки. Быстро пробежали двор, залезли на крышу Аниного сарая, втянули туда лестницу, опустили по другую сторону забора, слезли по ней на землю и оказались перед узким гребнем, пересекавшим обрыв.

Тамара и Аня попятились.

— Ну что вы, девочки, — сказала Алена. — Вон как Толик с Алешей перешли спокойно. А мы что, хуже?… Ну ладно, я страховать вас буду.

Она опоясалась прыгалкой, велела Тамаре и Ане взяться за длинный конец и идти за ней следом. Так, в одной связке, девочки и перешли на первый косогор. Второй обрыв был уже не таким крутым, к тому же по нему наискосок шли выступающие из земли глыбы желтого ноздреватого ракушечника, которые образовали ступенчатую дорожку, где можно было даже разминуться.

Когда спустились вниз, к началу второго косогора, Алена обвела глазами открывшийся вокруг простор и захлопала от восторга в ладоши:

— Ой, мальчики, какие же вы молодцы!

— И деревце есть! — обрадовалась Тамара. — Давайте назовем его Ракита? Красиво! Как в стихах: «В чистом поле под ракитой богатырь лежит убитый».

— И тут будет наш дом с окошечком! Правда? — сказала Аня.

Мальчишки провели их по склону до самой железной дороги, показали прошлогодние птичьи гнезда в кустах, изъеденный ветрами громадный камень, чугунные крышки над колодцами трассы ТЭЦ. Уходить никому не хотелось. А когда все же вернулись в сарай и уселись на досках, Тамара потребовала:

— Алекс, придумай что-нибудь! Что ж ты молчишь?

— Конечно. Не будем же мы ждать каждый раз, пока Дарья уйдет. Я-то тут живу, а вам как? — сказала Аня.

Польщенный вниманием девочек, Алекс сказал солидно:

— Чтоб никто не узнал про нашу тайну, можно подземный ход…

— Ты что, экскаватор?! — сердито перебил его Ивас. — От Тамарки до середины Дарьиного двора рыть? Пуп надорвешь!

— Мальчики, а давайте просто потайной? — предложила Алена. — У нас в поселке, чтоб мне вокруг квартала к подружке не бегать, папа взял и проделал проход в Лидином заборе. О нем только мы знали и ходили в гости, когда захотим.

— Во! Понял?! А ты говоришь — подзе-емный! — передразнил Ивас.

В ближайшие два дня потайной ход был сделан. Из широкой доски за Аниным сараем они вырвали все гвозди, кроме одного верхнего. Хорошо получилось. Потянул доску вправо — в заборе появится узенькая калитка. Шагнул в нее — и ты уже на дорожке через обрыв. Отпустил доску — и она сама станет на место. Потом такие же потайные ходы сделали в заборах Иваса и Тамары.

В воскресенье утром, когда Дарья и ее муж Костя отправились на базар продавать лук и редиску, ребята, оставив Аню дежурить на улице, перетаскали из Тамариного сарая весь материал на Длинный косогор. А после обеда сразу приступили к делу.

Начальником стройки выбрали Иваса, потому что в прошлом году в их дворе плотники ставили два сарая, и Толик видел, как они работают.

— А какие размеры? — спросил Толик.

— Ясно, какие, — ответила Алена. — Чтоб все поместились.

Толик велел всем сесть рядышком и кольями отметил длину халабуды. Ширину решили делать по величине досок от больших ящиков, а высоту — по росту Иваса.

— Сперва надо сделать основу, — сказал Толик.

Они вкопали в землю четыре толстые рейки — это угловые столбы. Потом прибили к ним горизонтальные рейки потоньше — это, как сказал Толик, у плотников называется «обвязка». Пока делали обвязку, стемнело, и тогда поняли, как наработались: ноги гудели, руки дрожали от усталости.

Использовали для дела каждый свободный час. И вот двадцать пятого мая закончили последнее — покрыли крышу толем.

Ане больше всего понравилось окошко из багетной рамы.

— Сюда бы еще стеклышко, — вздохнула она.

— Стекло будет! — весело сказал Ивас.

Они спустились по склону и оттуда полюбовались своей постройкой. Хорошо получилось. Как настоящий дом.

— И все равно никакая это не халабуда! — заявила Тамара.

— Ну и не шалаш! — возразил Ивас.

— Правильно, — сказала Алена. — Это и не халабуда, и не шалаш а знаете что? Замечательная получилась хижина!

— Как в книжке! — воскликнула Аня. — «Хижина дяди Тома»!

— Ну и пусть хижина, — согласился Ивас.

При строительстве хижины все увидели, какой Толик мастер. Если бы не он и не Алена, так ничего бы не получилось. Остальные только помогали: носили, подавали, поддерживали. Теперь, когда работа была закончена, Ане показалось несправедливым, что об этом, молчат. И она сказала, волнуясь:

— А самые большие молодцы Толик и Алена! Давайте всегда так: Толик будет главный строитель, а Алена — его помощник.

У Иваса покраснели уши. Алена улыбнулась. Тамара сделала вид, будто не слышит, глянула на часики, которые мама подарила ей в день рождения (а папа запретил носить в школу), и сказала:

— Без двадцати семь! Дома уже, наверно, ищут.

Проводив девочек и Алекса до потайного хода, Аня перебежала к забору Иваса, чтобы проверить, хорошо ли он закрыл проход. Но доска вдруг сдвинулась, появилось улыбающееся лицо Толика.

— Насчет стекла не сомневайся, — подмигнув, сказал он. Помолчал немного и спросил: — Анют, а почему я твоего отца ни разу не видал? Он что, по командировкам ездит?

— Он умер… — опустив голову, тихо ответила Аня.

— Да? — растерянно заморгал Толик. — Я же не знал. У меня… тоже…

— У тебя тоже папа умер? — участливо спросила Аня.

Толик отвернулся и пробормотал:

— Ну, я побежал. А то мать с работы пришла, — и исчез.

Дома Аню встретила встревоженная мама:

— Ты где пропадала, Анечка? Я уже везде тебя искала!

— Гуляла. Ты же говоришь, что мне нужно больше быть на воздухе.

— Но всему есть мера. Я так боюсь за тебя.

— А ты не бойся, мамочка!.. Ой, как есть хочется!

Мама хотела подогреть ужин, но Аня воспротивилась:

— Не надо, мамочка! Я так, — и принялась уписывать холодную котлету с вермишелью. — Ой, как вку-у-у-сно!

Мама задумчиво смотрела на нее. Как изменилась дочка за эти полгода! Раньше никакого аппетита не было. Чуть поковыряет вилкой и говорит: наелась. А теперь съедает все, что оставит ей, уходя на работу. И щеки у дочки порозовели, и спать стала лучше, не вскакивает по ночам, не плачет. Это маму радовало. Но беспокоило другое: теперь Аня почти не бывала дома. Уроки сделает — и в дверь. А возвращается такая возбужденная и все говорит, говорит.

Мама боялась, не научат ли Аню ее новые друзья чему плохому. Аниных подружек она знает. Алена хорошая девочка, только очень уж самостоятельная. Тамара тоже неплохая. Но ведь с ними еще и мальчишки. А от них всего ожидать можно.

— С кем ты гуляла? — спросила мама.

— С Аленой, Тамарой… Ивасом… и Алексом, — не переставая жевать, ответила Аня.

— Постой. Алекс — это ведь тот мальчик, который тебя обижал?!

— Ой, мама, это когда было! Он знаешь какой умный!

— А другой, как его… Ивасечко. Ведь это, кажется, он в школе взрыв устроил?

— Ну да, мама! Он знаешь какой выдумщик! — Лицо Ани вдруг изменилось. — У него, бедненького, тоже папы нет…

Вскоре после ужина Аня начала зевать и заснула, едва успев раздеться. Мама присела на стуле около кровати, рассматривала такое родное и знакомое, но чем-то уже и новое лицо дочки. Как она спокойно дышит. И когда успела так загореть? На руках царапины со следами йода. Откуда?… А вот это совсем неожиданно: между светлыми шелковистыми бровями пролегла поперечная упрямая складка. Пока тоненькая, похожая на паутинку. Но упрямая! Ее не разгладил даже сон…

Цветы заполняли все пространство у доски. Под ними скрылся учительский стол. Они лежали на подоконнике, на передних партах, стояли в банках с водой, в кувшине, даже в эмалированном ведре. Из-за цветов виднелась только голова Зинаиды Ивановны. Последнее собрание года подходило к концу. Девочки еще кое-как крепились, а у мальчишек сидеть спокойно уже не хватало терпения. Они переговаривались громким шепотом, вскакивали, пересаживались с парты на парту и готовы были по первому сигналу сорваться с места.

— Желаю вам хорошо отдохнуть. Набраться сил. До свидания в новом учебном году! — наконец сказала учительница.

Все закричали: «Спасибо!» — и вскочили на ноги.

Второклассники, нет, уже третьеклассники с грохотом скатились по лестнице. Прощаясь, закружились у выхода веселым громкоголосым хороводом и стали растекаться во все стороны. По Барочной шли уже впятером: Алена с Ивасом, Тамара, Алекс, и Аня.

— Ух, как надоели! — вскрикнул Ивас, сбрасывая сандалии. Нацепил на палку и, размахивая ими, загорланил на всю улицу: — Канни-ку-лы! Ка-ни-ку-лы!

Ребята засмеялись и подхватили победный клич Иваса.

* * *

С большим куском стекла под мышкой последним в штаб, как теперь стали называть Тамарин сарай, вошел улыбающийся Ивас.

— Вот. Достал. Сейчас отрежем. Алекс, давай стеклорез.

— А у меня его… Я посмотрел, а его нет. Наверно, папа…

— А чем же резать? — возмутился Ивас. — Пальцем?

— Можно еще алмазом, — виновато опустив глаза, посоветовал Алекс. — У нас, когда стекло вставляли, так дядька р-р-раз!..

— Алмаз?! — удивился Ивас. — Ну давай алмаз!

— Так не мой он. Я говорю: у стекольщика был.

— А чего ж ты болтаешь?!

— У меня есть алмаз, — вдруг сказала Тамара.

— Ну-у?! — обрадовался Ивас. — Так тащи сюда!

— Только он не мой, а мамин, — смутилась Тамара. — На кольце золотом. Называется бриллиант.

— Томочка, покажи! Хоть одним глазком! — попросила Аня…

В маленькой коробочке на черном бархате лежало кольцо с граненым прозрачным камушком. Тамара повернула его, и во все, стороны брызнули лучи: голубые, зеленые, синие, красные!

— Красота-то какая! — вскрикнула Алена.

— Вот бы маме такой подарить! — вздохнула Аня.

Ивас тоже не мог оторвать глаз от сверкающего камня. Везет же людям! Будь у него такой, он бы не прятал его в коробку. Приделали бы маме к резцу, и пошла бы она точить. Только б детали и «отскакивали! Блестящие, как зеркало. Такие, что и шлифовать не надо.

— Томка, а можно я попробую? Раз только, — попросил Ивас.

— Что ты! А если испортится? — испугалась Тамара.

— Алмаз испортится?! — хмыкнул Алекс. — Да он любую сталь режет! А то, подумаешь, стекло… Если поддельный, тогда — конечно.

— Мамин бриллиант поддельный?! — Тамара от возмущения побледнела и решительно протянула кольцо Ивасу: — Пробуй!

Ивас приложил к стеклу линейку и провел алмазом. Послышался тихий треск, вернее, шелест: ш-ш-ш-ш! Ивас чуть нажал на стекло, и треугольный обрезок остался у него в руке.

— Вот это алмазик! — восхитился Ивас, и не успела Тамара ахнуть, как — ш-ш-ш-ш! — и второй лишний кусок стекла отвалился.

— Поддельный?! — торжествуя победу, сказала Тамара Алексу.

Сияющий камень на кольце Тамариной мамы изумил всех. Безучастным остался один Алекс. Недавно он видел в витрине ювелирторга такое колечко с бриллиантом. Папа тогда еще сказал маме шутливо: «Подумать только, Ниночка! Чистый углерод, как какой-нибудь графит или уголь, а на него и месячной зарплаты не хватит. Сердитый камушек». Поэтому сейчас Алекс сказал небрежно:

— Алмаз — это просто углерод. Вроде угля или карандаша.

— Как же так, Алеша? — изумилась Алена. — Ты, наверно, что-то напутал. Алмаз это… алмаз. Ты же сам видел, какой он.

— Да не слушай ты его! — возмутилась Тамара. — Придумает же! Алмаз — драгоценный камень! А не уголь.

— Заврался ты, Жуков! — презрительно сказал Ивас. — На, отрежь мне карандашом хоть такусенький кусочек стекла!.. А-а, слабо! Тогда не трепись, что алмаз и уголь все равно. Если б было все равно — все бы лазили в окно! Понял? На заводе угля видал, какие кучи навалены? А резца с алмазом нет ни одного!

Алексу трудно было спорить: об алмазе он ничего толком не знал. И когда по крыше сарая забарабанили капли дождя, он обрадовался, вскочил и первым побежал к калитке.

Дождь лил два дня без передышки. На третий день с промытого до голубизны неба солнце ударило такими жаркими лучами, что тротуары сохли на глазах.

Тамару мама повела покупать платье. А Ивас, Алена и Аня ждали в штабе Алекса. Наконец Ивас не выдержал:

— Подумаешь, какой граф Монте-Кристо! Хватит! Пошли.

— Может, он заболел, — обеспокоенно сказала Аня.

— Заболел, — усмехнулся Ивас, задвигая за собой доску потайного хода. — Да я сам видел, как он на подоконнике сидел и черешни лопал. Еще и отвернулся, жмот!

Едва они подошли к хижине, как услышали сзади топот. К ним бежала Тамара. Волосы растрепаны, синие глаза сияют.

— Платье купили?! — радостно крикнула Аня.

— Ничего не купили… Я такое по радио слышала!.. Алмаз и правда делается!.. Из этого… всякого там углерода, угля.

Ивас приоткрыл рот. Алена просияла. Аня крикнула:

— Вот видишь, Толик! А ты не верил! Раз Алекс говорит…

— Да иди ты! — прикрикнул на нее Ивас и схватил Тамару за руку: — Ну, говори же, Томка, говори! Как делаются? Где делаются?!

— Ну что ты меня дергаешь! Ничего я больше не знаю. Я тяну маму радио послушать. А она сердится и тянет меня в косметику. Там парижскую губную помаду выбросили.

— Какая помада?! — выходил из себя Ивас. — Самое интересное пропустила! Все вы, девчонки, такие!

И тут появился запыхавшийся Алекс:

— Я говорил! Я говорил! В Киеве искусственные алмазы делают!.. Из графита. Угля! Поняли?!

— Ну давай, давай! — теребил его Ивас. — Как делают?!

Все уселись в тени под Ракитой вокруг Алекса. Оказывается, алмаз родится только тогда, когда графит или уголь, ну, в общем, углерод получит алмазную кристаллическую решетку. В природе алмаз образуется в земле при большой температуре и высоком давлении. А ученые сумели получить такое давление, ну и еще что-то, и теперь могут в лаборатории делать алмазы сами.

— Слу-у-шай! Так это же… — Ивас вскочил, обвел всех сумасшедшими глазами, — это и мы можем… попробовать.

— Ну, у них ведь машины давление делают… — неуверенно начал Алекс.

— Подумаешь, машины! — закричал Ивас. — Да мы такую кучу камней навалим, что какое хочешь давление сделаем!

— И еще температура высокая, — добавил Алекс.

— А какая? — спросила Тамара. — Я когда зимой болела, доктор говорила маме: «У вашей девочки высокая температура».

— У человека больше сорока двух не может быть, — сказала Алена. — Мама говорит, что тогда он гибнет.

— Ну, так это же уголь, а не человек, — возразил Алекс. — Он ведь не живой. Может, ему этого мало.

— Я точно не знаю. Сказали: высокая. Я у папы спрошу.

— Я тебе спрошу! — вскочил Ивас. — Забыл про порох? Хочешь, чтобы он нам опять все испортил? Молчать нужно! Поняли?

— Поняли, — тихо ответили девочки.

— А кто проговорится, — Ивас угрожающе сжал кулак, — тот… ну, поняли? Что мы, сами не можем?… У Алекса знаете как башка варит! Да он, может, сам профессором будет! Правда, Алекс?

Девочки с удивлением и надеждой смотрели на будущего профессора. Алекс покраснел от удовольствия и низко наклонил голову.

— Ну, если сорок два для угля мало, то, может, нагреть, чтоб загорелся? — вслух высказала свои мысли Тамара.

— И слишком большую нельзя, — задумчиво проговорила Алена. — Вот уголь в печке. От большой температуры он сгорит, и никакого алмаза не получится. А только пепел да жужелица.

— Конечно, — поддержал Ивас. — Вот мы сами и дотумкали, что сорок два — мало, а чтоб уголь загорелся — нельзя. Зачем нам жужелица! Теперь ты, Алекс, думай. Сколько нужно?

— А если, как кипяток? Может, тогда хватит? — спросила Аня.

— Давайте попробуем температуру, чтоб, как кипяток. В трубах, что от ТЭЦ идут, очень горячая, — согласился Алекс.

— Точно! А если чуточку не хватит — добавим давление. Еще камней навалим. Слу-у-ушайте! Айда за мной! — Ивас схватил лопату и побежал вниз по склону.

Остальные, еще не зная зачем, побежали следом.

— Вот! — сказал Ивас. — Попробуйте! — и чуть приподнял лопатой крышку на колодце линии ТЭЦ.

Пахнуло таким нестерпимым жаром, что все отшатнулись.

— Видите! — торжествовал Ивас. — Там температуры хватит!

— Может, и хватит, но туда нельзя, — возразил Алекс. — Ну закидаем мы колодец камнями, а рабочие придут и увидят.

Ивас почесал затылок.

— И потом еще нужно придумать, как добиться герметичности, — обеспокоенно сказал Алекс.

— Это у космонавтов такое есть, да? — спросил Ивас.

— Герметичный — это чтоб воздух не проходил, — объяснил Алекс.

— Так давай скорей придумывай! — поторопил Ивас. — А то…

Его перебила Тамара. Она сунула Ивасу под нос часы:

— Видишь? А мама велела к часу! А то опять искать будет.

— Стойте! — загородил дорогу Ивас. — Сначала дадим клятву, что будем молчать. Говорят, самая верная клятва на оружии. — Он вытащил из-за пояса свой кинжал с блестевшей черным и золотым рукояткой и потребовал: — Кладите руки.

Все прикоснулись к кинжалу.

— А теперь говорите: я никому не скажу про нашу тайну…

Все повторили.

— И если проговорюсь кому, то согласен… съесть дохлую крысу!

— Фу, какая гадость! — вскрикнула Тамара. — Я не хочу крысу!

— А ты не проговорись, тогда и не надо будет! — сказал Ивас.

И Тамара, зажмурив глаза, вслед за всеми произнесла последние слова клятвы.

Третий день они работали, не жалея сил. Земля была трудная, пополам с ракушечником и кремнями. В первый же день набили мозоли. Потом догадались надеть перчатки.

Пришлось каждому тайком унести из дому старенькие трусы и майку, потому что, появись они дома после работы не переодевшись, все было бы кончено.

На руках и коленях появлялись все новые ссадины. Аня то и дело открывала свою аптечку. А от синяков избавляла Алена своей чудесной мазью, сделанной по таежному рецепту. Она брала щепотку бодяги, капала туда постного масла и втирала в кожу, где уже наливался очередной синяк. А когда приходило время идти домой, бояться было нечего — мама этого бывшего синяка и не заметит.

Между двумя колодцами линии ТЭЦ все углублялась яма, похожая на воронку. И чем глубже — тем горячее становилась земля. Пришлось надевать ботинки: в тапочках не устоишь.

— Ну и жарища! Как будто под нами вулкан! — отбрасывая прилипшие ко лбу волосы, говорила Алена.

— А ты боялся, что температуры не хватит! — посмеивался Ивас над мокрым с головы до ног Алексом.

Ох и удивил их Алекс, когда стал объяснять свой принцип создания высокого давления. Примчался утром в Тамарин сарай взъерошенный. Еще с порога крикнул:

— А вы знаете, почему комар жалит? Если пальцем давить на ладошку, проколется она?

— Конечно, не проколется! — ответили ему хором.

— А почему комар протыкает кожу?

— Ясное дело, почему, — ответил Ивас. — У него жало острое!

— Так у комара же и сила не твоя, а комариная! И весит он всего ничего. Фу — и нет его. А протыкает. — Алекс улыбался.

— Что ты привязался со своим комаром? Ты дело говори.

— Так и я о деле. Не потому, что острое. А потому, что малюсенькая комариная сила давит на такую крохотулечную площадочку, как жало. И от этого комариная сила увеличивается, может, в… ну, я точно не знаю, может, в миллион раз!

Глаза у девочек округлились от удивления.

— Врешь ты все, — сказал на всякий случай Ивас.

— Ничего не вру. Мы с папой про это еще в прошлом году говорили, — ответил Алекс и вдруг спросил: — Вы пирамиды египетские видели? Почему они в землю не провалились?

— Ты что? — возмутился Ивас. — Они же из камня!

— Нет, не потому, — тихо ответил Алекс. — А потому, что вся каменная сила давит на большую площадку — основание пирамиды. Это получается так, как будто мы положили комара на спину. Ведь не проткнет он кожу, если будет лежать на спине… А вот если перевернуть пирамиду вверх ногами, вся страшная тяжесть будет давить в одну точку, на тонкую вершину. Вот тогда и получилось бы такое сильное давление, что пирамида влезла бы в землю, как жало комара в кожу. — Алекс помолчал и добавил: — Это уже я сам, без папы придумал… Так мы и сделаем большое давление. По принципу комара и перевернутой пирамиды…

Тридцать первого мая к трем часам дня глубокая воронка с гладкими стенками была готова. Ух! Наконец-то! Они уселись под Ракитой. Ели черешни, стреляли друг в друга косточками.

— Ну что, братцы, потопаем? — поднялся первым Ивас.

Все рассыпались по склону. Искали и несли к яме камни: большие и маленькие, кто сколько сможет донести. Натаскали прорву.

— Хорошая будет пирамида! — радовался Алекс. — Теперь проверим готовность. Механик! Колесо с осью, «комариное жало», есть?

— Есть, товарищ главный конструктор! — весело доложил Ивас.

— Баночка-уплотнитель есть?

— Есть! — откликнулась Аня. — И еще одна запасная.

— Термос-герметизатор есть?

— Готов, — ответила Тамара. — Отдала Ивасу.

— Резинки-изоляторы есть?

— В кармане, — улыбнулась Алена. — Вчера тебе отдала.

— Тогда все в порядке, — сказал главный конструктор. — Сейчас уже пора ужинать. А утром начнем.

Утром, когда собрались в штабе, Алекс спросил:

— Из чего будем делать алмазы? Из графита или из угля?

— Конечно, из угля! — решил Ивас. — Что у алмаза главное? Твердость! Ну что карандаш? Раз — и сломался. А уголь сломай попробуй! Значит, половина дела уже сделана. Еще потвердеет чуть под давлением — и будет алмаз!

— Из угля! — поддержала его Тамара. — Что в графите алмазного? Ничего! А гляньте на уголь, как блестит. Почти как алмаз! Мы вот сейчас сравним.

Тамара убежала в дом и снова принесла мамино колечко. Сравнили. Да тут и слепой увидит! Уголь блестит на солнце, почти как алмаз. И красным, и синим, и зеленым. Только голубого луча не видно. Так будет, когда доделается!

— В Киеве из графита. И я буду тоже, — упрямо сказал Алекс.

— В огороде бузина, а в Киеве дядька! — засмеялся Ивас. — Ну и кроши свои карандаши! А когда у тебя ни фига не получится, сам прибежишь просить: «Дай алмазик, хоть маленький!»

Алекс пригладил волосы и вдруг сразу осипшим голосом сказал:

— Пошли… производить закладку…

Чуть не столкнувшись с Дарьей, они проскользнули на косогор. Огляделись, нет ли посторонних, и приступили к главному.

Когда девочки протягивали Алексу свои крохотные кусочки угля, руки у них дрожали. Алекс опустил уголь в термос, осторожно прикрыл сверху диском баночки из-под вазелина.

Ивас не мог удержаться и комментировал каждое его движение:

— Диск передает давление равномерно на все кусочки угля…

Алекс завинтил термос и опустил в него через специальное отверстие в пробке ось колеса от детского велосипеда так, что снаружи осталась часть оси с надетым на нее колесом.

— Это самое главное, — шептал Ивас, — «комариное жало»! Через него все давление пирамиды будет передаваться на алмазы.

Алекс опустил термос на дно воронки и стал накладывать на торчащее сверху колесо камни. Когда капсула с будущими алмазами скрылась под слоем камней, он вылез из ямы и скомандовал:

— Теперь давайте потихоньку вы.

Скоро заполнили яму до краев, и над землей стала расти вторая, уже неперевернутая пирамида.

Когда на верхушку был уложен последний камень, Алекс вытер со лба пот и сказал устало:

— Все. Теперь надо ждать.

— Неужели три месяца?! — спросила Аня.

— Как договорились: до конца каникул.

— Ой, как долго! — вздохнули девочки.

— Нормально! — успокоил Ивас. — Мы себе все лето гулять будем. А алмазы пускай делаются.

Никогда они не чувствовали себя так привольно. Сверху, из-за глухих заборов, едва доносился шум города. А тут до самой железной дороги простиралась новая, никому не ведомая страна. И вся она принадлежала им. Пой, кричи, кувыркайся. Играй во что хочешь. И никто из взрослых сюда не заглянет. Никто не скажет строго: «Нельзя!»

Хижина все больше благоустраивалась. Внутри настелили полы, сделали прочную скамейку, на которой умещались все пятеро. По стенам развесили оружие, схемы сражений, индейские головные уборы и Анину санитарную сумку.

— Знаете, чего еще не хватает? — сказала Тамара. — Книжек.

Над входом Ивас сделал полочку, и каждый поставил на нее любимую книжку: «Малахитовую шкатулку», «Хижину дяди Тома», «Последний из могикан», «Первый шаг к звездам» о Юрии Гагарине и большую книгу «Художники эпохи Возрождения».

Ивас принес краску, и они по очереди любовно выкрасили фанерные стены своего жилища в веселый изумрудно-зеленый цвет. Ивас радовался:

— Теперь ее и от железной дороги ни одна собака не заметит!

Набегавшись, ребята садились в хижине или под Ракитой, рассматривали картинки, читали вслух.

Но эта благодать продолжалась недолго. Дарьин муж Костя поранил на работе руку и взял бюллетень. Утром, возвратясь с перевязки и обязательно заглянув в пивную, он бродит по саду, подбирает опавшие, подточенные червем яблоки, абрикосы и кричит:

— Ишь фулиганы! Всю фрукту обтрусили! Вот только попадитесь мне. Все ноги повыдергиваю!..

А потом целыми днями на раскладушке под деревом валяется. Ну как мимо него проскочишь. А вечно хмурая Дарья теперь совсем ходит тучей. Однажды, увидев во дворе Алену с Ивасом, заявила:

— Чтоб я вас тут больше не видела!

И через несколько дней, когда Алена снова попалась ей на глаза, Дарья пожаловалась отцу:

— Пускай ваша дочка ко мне свою компанию не водит! Абрикосы трусят. Яйца воруют. А теперь вот курица пропала!

— Странно, — сказал папа. — Алена, вы что-нибудь брали?

— Нет же, папа! Абрикосы у нас свои есть. А зачем нам яйца и эта курица?! Просто смешно…

Друзья собрались в саду возле штаба. Где же играть? До хижины теперь не добраться. И капсула с алмазами там. А за ней ведь присмотр нужен. Вдруг кто разроет!

— Ну, куркули, подождите! — грозил Ивас Дарьиному двору.

— Что ты им сделаешь? Они же взрослые, — вздохнул Алекс.

— Да что угодно! Давайте вот… цветы порвем!

— Жалко!.. Красивые, — вздохнули девочки.

— А они нас жалеют?! — еще больше разъярился Толик. — Ну, тогда давайте… давайте…

На глаза ему попался Дарьин кот Юшка, вечно шлявшийся по соседям. Он и сейчас лежал в Тамарином дворе, спрятав под куст крыжовника голову и выставив на солнце розовато-рыжее брюхо.

— Тогда давайте… убьем кота ихнего! — выпалил Толик.

— Юшку?! — вскинула испуганные глаза Аня.

— Не ихнего, а их! — по привычке поправила Тамара.

— Ну пусть хоть их! Не твоего же! — огрызнулся Толик. Дарьин кот Юшка не был похож ни на одного из соседских котов.

Будто все уличные кошки отдали ему ко кусочку шкурки. Он пестрый, как лоскутное одеяло. Здоровенная круглая морда — светло-серая. Вокруг глаза, как повязка у пирата, — черное пятно. Задние ноги белые. А на спине и на боках — черные, белые и рыжие пятна. Ну а жулик он такой, каких свет не видывал! Стоит только кому из соседей неплотно закрыть кладовку, как Юшка уже тут.

Когда соседи жаловались на Юшку, Дарья говорила:

— Сами виноваты. Зачем без присмотра оставили? А на то он и кот! Животная ласковая, есть-пить сладко любит…

Юшка будто почувствовал, что разговор идет о нем. Зевнул, потянулся. Поднял свой черно-бело-рыжий хвост свечкой и не спеша направился к ребятам. Потерся боком о ноги Алены. Она не шелохнулась. Кот, описывая восьмерки, стал тереться о ноги Тамары и Толика. Они сделали вид, что не замечают кота, даже глаза отвели в сторону. Толик попятился и сел на пенек.

Удивленный их равнодушием, Юшка недовольно фыркнул и вдруг вскочил Толику на колени. Тот поспешно убрал руки за спину. В горле у него что-то булькнуло.

— Что у тебя? — удивленно спросила Алена.

— Да ничего, вот… кроме корочки, — краснея, ответил Толик.

— Это он есть не будет, — сказала Тамара и побежала к дому. — Я сейчас! Мама вчера рыбу жарила!..

Пока Юшка, урча, уписывал рыбьи головки, все пятеро смотрели на него и прутиками подсовывали под нос новые порции…

День выдался очень жаркий. Толик вытер лоб и вдруг сказал:

— Гля! А чего мы тут паримся? Айда на речку!

— Что ты! — испугалась Тамара. — Там уже утонул кто-то.

— Где? — возмутился Ивас. — Это не на речке было. Ты видела?

— Не видела. Но когда мы с мамой приехали из Краснодара, кто-то рассказывал, что из шестой школы утонул.

— А не знаешь, так не возникай! Там матрос на вышке стоит. И шлюпка спасательная плавает. Как же ты утонешь?

— А я… еще никогда не плавала, — призналась Аня.

— Ерунда! — успокоил Толик. — Научим. Будем около берега.

Через полчаса они уже шагали по Зеленому спуску к речке.

Народу на пляже было много. Крик, визги, плеск воды. Ребята пристроились около двух солидных тетенек с малышами. Оставили свои тапки с майками и тоже кинулись в воду.

Тамара купалась там, где могла, достать дно руками. Алекс показал класс — проплыл кролем чуть не до середины речки. Потом Алена с Ивасом саженками переплыли на ту сторону и вернулись назад, И все стали учить Аню плавать так настойчиво, что часа через два она уже могла немного держаться на воде.

На речку зачастили. Но когда пришли в очередной раз, их встретила необычная тишина. На пляже никого.

— Опять, как в прошлом году! — сердито сказал Ивас.

Перед входом на листе фанеры написано большое объявление:

Унылые, вернулись домой. В городе теперь, казалось, нечем дышать. А куда пойдешь? Речка-то одна. Особенно переживала Аня. Ведь она уже научилась немного плавать.

— Неужели ничего нельзя придумать? — жалобно говорила она.

Мальчишки пожимали плечами и отворачивались.

В воскресенье утром девочки все разъехались. Тамара с папой — на этюды в Персиановку. Аня и Алена с экскурсией — на Недвиговское городище, посмотреть раскопки древнего города Танаиса. Ивас послонялся по улице и пошел к Алексу.

Дверь оказалась незапертой. В прихожей никого. Ивас позвал. Из ванной выскочил Алешка и захлопнул за собой дверь.

— Не ходи туда!

— А что ты там делаешь? Секрет?

— Да я там… стираю, — неохотно признался Алекс.

— Ну и что? — к радости Алекса, ответил Ивас. — Когда маме некогда, я и себе, и Шурке стираю… А если я тоже стирну? Можно?

И они вдвоем принялись за дело…

Эта новая обязанность появилась у Алекса после одного из визитов Алены.

— Вот посмотри, Аленка, на этого неряху, — сердито сказала мама. — Два часа назад надел третьи за день шорты. А на что они похожи? Я уже не могу! Весь день мотаешься, то в институте, то дома, а ночью берись за стирку.

— А почему он сам не стирает? — спросила Алена. — Мне мама разрешила стирать свое, когда я в первый класс пошла.

— Да не хочет он! Сто раз уже разговаривали.

— Он стесняется, тетя Нина. Алеша, хочешь, я тебя научу?

— Вот еще, буду я! — капризно фыркнул Алешка.

— А почему бы и нет? — входя, сказал папа. — Я же стираю свои вещи. Мужская работа та, которая труднее. А чем ты еще поможешь маме? Может, приготовишь нам обед?…

Так и пришлось Алешке учиться стирать…

— Хорошо! — радовался Ивас, полоская в чистой воде шорты. — Вода у вас вольная. Я бы каждый день стирал и купался.

Они развесили белье сушиться, а сами полезли под душ. Пока купались и дурачились, глядь — а все уже высохло.

— Так я что хотел тебе сказать, — уже натягивая высохшие шорты, вспомнил Ивас. — Пойдем на канал?

— Ты что?! — испугался Алекс. — Забыл, как там Сережка?…

— Его же мальчишки столкнули. Мы ведь не будем так. И отойдем от трубы подальше, — уговаривал Ивас.

— А девочки испугаются, когда узнают, что…

— Тю! Так мы же про то, что Сережа там… не скажем…

Девочки вернулись почти одновременно, под вечер, такие усталые, что мечтали об одном: поскорее добраться до подушки. Но пойти завтра на канал сразу же согласились.

Путь до канала оказался гораздо длиннее, чем обещал Ивас. Пока шли по пыльной дороге, а потом еще полем по кочкам, устали. Аня с Тамарой два раза садились отдыхать.

Увидев канал, Алена подумала: «И чего нас понесло в такую даль?» Но упрекать мальчишек не стала.

Купаться было неудобно и страшно. Течение сильное. Ногами дна не достать. Уцепиться за щели в крутых бетонных боках канала трудно. И вокруг ни души.

Аня с Тамарой купаться отказались наотрез. Ивас, Алекс и Алена поплавали немного и вылезли.

— Вы же совсем изжарились! — пожалела подруг Алена. — Давайте я хоть оболью вас.

После обливания Аня и Тамара повеселели. Все накинулись на бутерброды, взятые из дому. Потом пошли вдоль канала: интересно же, куда он впадает.

Между заросших травой кочек мелькнуло что-то рыжее.

— Неужели лиса? — удивилась Алена. — Вот бы посмотреть!

— Ага! Их тут полно! Догоним! — крикнул Ивас и побежал.

Алена кинулась за ним. Аня с Тамарой не побежали, они и так еле тянули ноги от усталости.

Довольный, что купание прошло благополучно и все страхи позади, Алекс, хвастаясь перед девочками своим удальством, шел по самой кромке канала.

— Отойди, Алекс! Я боюсь, — сказала Тамара.

— Подумаешь! Чего бояться?! — смеялся он. — Важно только знать, как… Ой! — Алекс оступился, замахал руками и исчез.

Девочки бросились к каналу. Внизу в мутной воде барахтался Алешка. Тамара испуганно взвизгнула и побежала прочь к видневшимся вдалеке Ивасу и Алене, крича:

— Скоре-е-ей! Сю-да-а! Алекс тонет…

Алекс изо всех сил сопротивлялся течению. Он хватался за бетонные плиты, покрытые зеленоватым налетом водорослей. Но руки скользили, и ни за что нельзя было зацепиться. Хоть бы какой-нибудь бугорок, какая-нибудь щелочка!.. Вот!.. Не успел. Его несло мимо, мимо. А наверху никого. Он один!

Но вот мелькнула тень. Краем глаза он увидел высоко над головой узкий деревянный мостик и ужаснулся. Наверное, это тот, откуда Сережку… Глянул вперед и чуть не захлебнулся. Там виднелась огромная черная пасть цементной трубы. Она тянула в себя воду, неумолимо и безостановочно. Она хрипела и хрюкала. Алекс слышал, как приближается, делается громче, становится невыносимым этот звериный рев… «Вот так и Сережку… Но ведь я живой… Живой!..» А руки все скользили, скользили. Ревущая пасть трубы уже совсем близко. И Алекс закричал, задыхаясь от ужаса:

— А-а-а-а-а-а!.. Не хо-чу-у-у-у!

Аня кинулась за Тамарой, но тотчас повернула назад: «А как же Алешка?… Вдруг они не успеют?!»

Она побежала вдоль канала. Кричала, чтобы Алешка схватился за выступ на той стороне, где вывалилась плита. Но он не слышал. Он ничего не слышал. А вода все несла его к трубе.

Тогда Аня по самой кромке канала изо всех сил побежала вперед, ощупывая глазами каждую плиту: может, еще где вывалилась?… Нет. Все целые и скользкие.

«Ну, пожалуйста! Ну попадись хоть какой-нибудь выступчик!» — не понимая, что кричит, молила она. И вдруг увидела: впереди, шагах в двадцати от места, где канал уходит под землю, из стены торчат три толстенных железных прута. Один выше и два других ниже его на полметра, рядом.

«Он не достанет! Не достанет!» — мелькнуло в голове.

Дальше в памяти был провал, потому что она уже оказалась стоящей на нижних прутьях. Но и этого было мало!

И опять провал… Она, держась рукой за верхний прут, уже лежит животом на двух нижних. Теперь хорошо: свободная рука почти касается воды.

— Алеша! Хватайся. Але-о-о-ша-а! — закричала она.

Но Алекс не видел ее, не слышал крика.

Аня перегнулась так, что боль резанула бок, схватила Алешку за волосы и изо всех сил сжала пальцы. В тот же миг ее дернуло вниз, потянуло в сторону трубы. Алекс обеими руками вцепился в ее руку. Вот-вот рука не выдержит, и тогда… У Ани закружилась голова. Чтобы не видеть несущейся страшной воды, искаженного лица Алекса, Аня зажмурилась, до боли закусила губу. «Держать! Держать!! Держать!!!» — бешено выстукивало сердце…

И вдруг ей стало легче. Открыв глаза, она увидела, что Алекс уже одной рукой держится за петлю ремня Иваса, который стоит рядом с ней на прутьях. Потом Алекс совсем отпустил руку Ани, и Алена мигом втянула ее наверх.

Вот теперь Ане стало так страшно, что залязгали зубы.

Алешке было очень плохо. Он ничком упал на траву. Судороги сотрясали тело, а изо рта толчками вырывалась вода.

— Он умирает! — закричала Тамара.

— Заткнись ты! — замахнулся на нее Ивас.

— Ничего, Тома… Это пройдет, — уговаривала ее Алена.

И правда, когда вода вылилась, Алеше стало лучше. И они поспешили уйти от этого проклятого места.

На углу Барочной подождали, пока Тамара сбегала на разведку. Вернулась она с хорошей вестью: дома у Алекса никого.

— Ну и хорошо, — облегченно вздохнула Алена. — Томочка, проводи его, а Аня пока пойдет ко мне. Ладно?

Аня благодарно закивала: остаться одной ей было бы страшно.

Алешка с Тамарой скрылись за домом. Захлопнулась калитка Алены. А Ивас все топтался на месте.

— Алена! — наконец решившись, тихо позвал он.

И Алена тотчас вышла. Не глядя на нее, Ивас спросил:

— Ты… ты знаешь, ну… почему так получилось?

— Знаю. Надо было всем вместе быть. А я побежала, как дурочка.

— Нет. Это я… Там уже утонул один, — темные глаза Иваса метались. Впервые в жизни вот так открыто и беспощадно он говорил о своей вине другому человеку.

— Почему ж ты?… Мы бы не пошли. И вас отговорили бы!

— Не сказал вот… — пожал плечами Ивас.

— Эх ты! А еще товарищ называется, — еле слышно сказала Алена. — Папа знаешь как про такое говорит? «Смолчать, не сказать — все равно что предать!»

Она уже ушла, а Ивас все стоял. В труди темной волной поднималась злость. Сначала он подумал, что на Алену, но тотчас понял: нет, он злится на себя.

После случая на канале, Аня все время проводила у Алены. Они вместе убирали в квартире, ходили на рынок и в магазин. Аню очень удивляло, что Алена делает все уверенно, как взрослая. Когда в магазине она, кроме хлеба, купила еще пачку чаю, сахара, крахмала и баночку кофе, Аня спросила:

— Тебе мама велела?

— Нет.

— А она не заругает, что без спросу?

— Что ты, — улыбнулась Алена. — Понимаешь, у мамы же времени свободного почти нет. Вот мы и договорились: я слежу, чтобы все было. Увидела, что чай кончается, — купила. Ну и соль, и сахар, и другое.

— Хорошо тебе, — вздохнула Аня. — Мне мама совсем ничего не поручает. А что ты еще взрослое делаешь?

— Ну, что. Вещи свои стираю. Могу кашу сварить, картошку пожарить, яичницу. Вот сегодня папа просил, чтобы борщ украинский сварили. Мама меня научила. Хочешь, вместе будем?

— Конечно, хочу! И картошку жарить тоже хочу. И яичницу.

Пока варился мясной бульон, девочки очистили и мелко нарезали лук, свеклу, морковь, белый корень.

— А картошку нужно большими кубиками. И капусту тоже резать крупно, — учила Алена.

Аня впервые узнала, что овощи, чтоб было вкуснее, надо поджаривать. А капусту и картошку класть в последнюю очередь.

Наконец Алена деревянной ложкой растолкла сало с чесноком и вместе с дольками свежих помидоров бросила в готовый борщ. Дала ему закипеть и сняла с огня.

— Вот и все. Пока настоится, и папа придет.

Аленины папа и мама пришли с работы вместе.

— Ой, Коля, мы, кажется, с голоду не умрем. Чем-то вкусным пахнет! — весело сказала мама. — Получилось?

— И ты, Вера, еще спрашиваешь! Пахнет стопроцентным украинским борщом! Чтоб у таких хозяек, да не получилось! А ну пошли мыть руки!

Аня хотела уйти, но дядя Коля не пустил:

— А ты куда?… Ведь мама с работы еще не пришла? Вот и садись за стол. Нам веселей будет.

Уже допивая компот, он спросил:

— Что-то я мальчишек наших не вижу? Вы не поссорились?

Алена поперхнулась компотом. Выручила Аня:

— Нет, дядя Коля. Алекс же заболел. А Ивас…

— Толик не хочет оставлять товарища. Так? — договорил за нее дядя Коля.

— Так, — поспешно согласилась Аня.

На самом деле все было совсем не так. Играть и читать книжки к больному Алексу каждый день ходил не Ивас, а Тамара. А Ивас вообще старался не встречаться ни с Аленой, ни с Алексом, потому что теперь он точно знал: в том, что случилось, больше всего виноват он сам.

С утра Ивас отправлялся играть с мальчишками в пробки или в айданы на соседнюю улицу. И хотя в эти дни ему очень везло, выигрыш мало радовал. Он злился, ссорился с мальчишками и, когда дело чуть не доходило до драки, уходил домой. Но и дома не находил себе места. Мать на работе. Шурка со своим детсадом на Азовском море. И поговорить не с кем. За что ни возьмется, все валится из рук.

Так прошла целая неделя. И когда утром в понедельник прибежала Аня и сказал, что Алена зовет всех в штаб, он обрадовался:

— Ага, Анют! Я щас! Хату закрою — и бегом!..

«Что там такое случилось? — думал Толик, выскакивая со двора. — Ну, раз Алена зовет, наверное, что-то хорошее…»

А случилось вот что. Утром Алена пошла на почту. Мама просила отправить книгу, которую купила своей подруге, оставшейся в поселке. Получив квитанцию, Алена оглянулась и увидела Дарью, которая отходила от соседнего окошка. Встречаться с ней не хотелось, и Алена, подождав, вышла следом.

Дарья шла, будто слепая: наткнулась на урну для мусора, еле разминулась со встречной женщиной. Остановилась на углу и, достав из-за пазухи какую-то бумагу, стала читать. Прочла, покрутила головой, будто у нее болели зубы, и, спотыкаясь, пошла дальше.

«Что-то у нее случилось», — подумала Алена. А когда оказалась у того места, где Дарья останавливалась, вдруг увидела на земле бумажку. Подняла. Ого! Свернутые вчетверо двадцать пять рублей. Догнала Дарью уже около Барочной.

— Тетя Даша! Вы обронили деньги. Вот.

— Как же это я так оплошала? — растерянно проговорила Дарья. — Спасибо, детка… Ну я тебе… я тебе вот этот рублик.

— Что вы, тетя Даша! — Алена отступила назад. — Не надо мне никакого рубля… У вас что-то случилось?

— Да вот. Радоваться надо. Операция прошла благополучно. На поправку идет Митенька… А я… голова кругом идет.

— Это сын ваш?

— А чей же! — удивилась Дарья. — Мой. Митенька. Один он у меня. В сентябре одиннадцать годков будет…

За разговором Алена не заметила, как дошли до двора Дарьи.

— Ну, я пойду, тетя Даша.

— Ни в коем разе, детка! Зайди. Чайку попьем, а? Посиди со мной. Муторно мне одной…

Войдя в дом, она захлопотала. Включила электрический самовар. Поставила на стол хлебницу со свежими булочками и — будто угадала — любимые Аленины клубничное и алычевое варенье. Они пили чай и разговаривали. Дарья принесла альбом. Алена увидела Митю и совсем крошечным, лежащим на коврике с погремушкой в руке, и бойким детсадовцем верхом на деревянном коне, и круглолицым первоклассником в форме. А потом пошли другие фотографии, глядя на которые Дарья то и дело утирала слезы. На Алену смотрели большие печальные глаза мальчика. И везде он сидел: то на стульчике с укрытыми одеялом ногами, то на кровати, то в кресле на колесах в больничной пижамке — маленький старичок, который три года не прыгал, не бегал, не сделал ни одного шага своими ногами.

— Вымучилась я. Вся душа изболелась, — всхлипывала Дарья.

Алена тоже чуть не разревелась — так жалко было Митю и Дарью. Хотелось помочь, сделать им что-то приятное.

— Тетя Даша, снимите платок. Жарко же, — посоветовала она.

— От людей стыдно, детка, — посуровев, сказал Дарья. — Намедни Костя мой что учудил. Нахлестался водки да еще и драться полез. Пока его угомонила, вот себе синяк и заработала.

— Так мы его выведем! — обрадовалась Алена. — Я сейчас!

Вскоре она вернулась с коробочкой бодяги. Развела постным маслом и стала осторожно втирать Дарье в скулу.

— Пальчики у тебя, Алена, какие, — жмурясь от удовольствия, сказала Дарья, — бархатные. Точь-в-точь, как у Мити…

Во дворе заквохтала курица. Дарья глянула в окно. Вздохнула.

— Сердце у тебя доброе, отходчивое, — сказала она. — Повинюсь перед тобой. Напраслину тогда отцу наговорила. Нашлись ведь они, и яйца, и курочка нашлась. Спряталась от меня в старой Джековой конуре. А как высидела, так и объявилась.

Алена обернулась к окну. Под деревьями, озабоченно поквохтывая, шла большая пестрая курица-мама, а вокруг нее желтенькими пуховыми комочками катились десятка два цыплят.

— Ой, какие хорошенькие! Можно, я их подержу?

— А чего ж… Митя вот так же их любил, — улыбнувшись, ответила Дарья. — На вот, покорми их яичком рубленым…

— Мир, ребята! Ми-и-ир! — выкрикнула Алена, вбегая в Тамарин сарай. — Мы уже не жулики! Тетя Даша, разрешила всем ходить… И Костя уже опять на работу пошел.

Все обрадовались, а Ивас крикнул:

— Так чего ж мы сидим? Айда к хижине!

— Погоди, — остановила его Алена. — Ты знаешь, Толик, сына тети Даши, Митю?

— Ну. Был тут какой-то, — неуверенно ответил Ивас. — А что?

— А ты, Тамара? Ведь вы тоже соседи.

— Так он заболел, когда я еще в детсад ходила…

— Вот. Выходит, что мы бессовестные и бессердечные, — тихо произнесла Алена и рассказала все, что узнала от тети Даши о Мите.

Тут же решили написать письмо в Ленинград, где сейчас лежал после операции Митя. Письмо получилось короткое, но бодрое:

Все подписались, а Тамара, кроме того, нарисовала желтым фломастером смешного цыпленка с растопыренными крылышками, из клюва которого вылетало слово: «Поправляйся!»

Письмо дали прочитать Дарье. Она всплакнула. Потом приободрилась и стала варить к приезду Мити его любимые варенья.

Они наперегонки мчались по Длинному косогору. Еле переводя дух, остановились у хижины. Все в ней так, как будто они ушли отсюда только вчера. А ниже по склону возвышается каменная пирамида, там делаются алмазы.

— Алеша, уже месяц прошел, — намекнула Аня.

— Давай посмотрим?! — поддержал ее Ивас. — Мы тут ходим, мучимся, а алмазы, может, уже давно лежат готовенькие!

— Давай! — решился Алекс. — Месяц — это тоже большой срок.

Полетели в стороны камни. Быстро разбросали верхнюю пирамиду, принялись за перевернутую. И тут у Алекса задрожали руки. Что-то было не так! А что — понять не мог. Но тревога росла. Ивас тоже занервничал. Их настроение передалось остальным.

Наконец показалось колесо велосипеда. Алекс осторожно извлек из термоса «комариное жало», открутил пробку и медленно перевернул термос над расстеленным платком.

На белую ткань высыпались маленькие кусочки угля, Алешкин пакетик с графитом. Жалобно звякнув, выпал уплотнитель — баночка из-под вазелина. И все… Ивас далее заглянул внутрь термоса. Но и там алмазов не было…

Ошеломленные, сидели они среди разбросанных камней. Как же так?! Ведь все, казалось, сделали правильно — и давление, и температуру…

— Ой, дураки! — вдруг схватился за голову Алекс. — Все же холодное! Никакой высокой температуры не получилось!

Они бросились щупать термос, кусочки угля, камни, даже саму трубу ТЭЦ, видневшуюся в воронке, — все было холодное!..

— Точно. У вас в подъезде объявление висело, что ТЭЦ отключается для ремонта, — уныло проговорил Ивас. — Как же мы не подумали?

Алекс так расстроился, что чуть не заплакал. Отвернулся и, спотыкаясь, побрел наверх.

Еле волоча ноги, возвратились они к хижине. Молча уселись на скамейку.

Но Ивас не хотел, не мог так просто сдаться. Он стал искать выход. Если бы не подвела ТЭЦ, все наверняка получилось бы. Давление сделали ой-ей-ей какое… А что, если… если все повторить снова? Только не сейчас, а перед ноябрьскими праздниками. Уж тогда ТЭЦ до самой весны не выключат!

Ивас хотел уже высказать все это вслух, но его опередила Тамара:

— Смотрите! Алекс вернулся.

Немного не добежав до Ракиты, Алекс затоптался на месте.

— Ты чего там? Прилип? — удивился Ивас. — Иди сюда.

— Да я… понимаешь, — замялся Алекс, — я у папы спросил…

— Про хижину выболтал?! — подался вперед Ивас.

— Что ты! Я только про алмаз. Даже не сказал, где это.

— А-а-а, — облегченно вздохнули девочки.

А Ивас добавил:

— Тогда другое дело. Ну, чего тянешь? Говори.

— Папа сказал, что ТЭЦ ни при чем. Температура нужна, чтобы алмаз получился, такая, как в жерле вулкана!

— Ну-у-у! — удивились друзья. — Откуда же нам взять такую?!

— И давление знаете какое?… Сто, тысяч атмосфер!.. И пирамида наша, хоть и с «комариным жалом», недостаточная. Потому что… я не понял точно, но папа сказал: ее давление уходит как-то на стенки воронки, на землю… Это я неправильно рассчитал, — виновато сказал Алекс и отвернулся.

— Ну что ты! Сто тысяч это о-ё-ёй сколько! Тут как ни рассчитывай, все равно не получится, — посочувствовала Алена.

Тамара с Аней тоже принялись утешать Алекса, а Ивас зло глянул на своего помощника, процедил сквозь зубы:

— Профессор… кислых щей! — и, не оглядываясь, пошел прочь.

Алекс пришел домой расстроенный. Походил по комнате, потрогал игрушки в шкафу, книги на полках. Нет, ни играть, ни читать не хотелось. Вынул коробку с маленьким микроскопом, подаренным папой к дню рождения. Но рассматривать живых крохотных существ, копошащихся в капельке воды, сегодня тоже не хотелось. Он чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Все, что он задумывал в последнее время, кончалось крахом. Сначала этот несчастный гоночный автомобиль, потом история с порохом. А вот теперь опозорился с алмазом…

Вечером, когда папа пришел из института, в прихожей его встретила встревоженная мама:

— Слушай, Юра, с Алешкой что-то творится. Не ест. Я ему телевизор включила, чтобы мультики посмотрел, так он и дверь закрыл. Уставился в стенку и молчит. Лоб не горячий, температура нормальная. А какой-то странный…

После ужина папа подсел к Алешке на кушетку и сказал:

— Ты что, дружок, из-за алмазов переживаешь?… Так напрасно. Для успеха этой затеи у вас ровным счетом ничего не было: ни знаний, ни умения, ни аппаратуры. Напрасно со мной не посоветовался… Нельзя быть в наш век алхимиком. Надо, Алька, ставить перед собой пусть очень трудные, но осуществимые задачи…

Долго говорили они в этот вечер. Уже уходя, папа сказал:

— Я понимаю, ты думаешь: хорошо вам, взрослым, рассуждать. Вам все можно: и алмазы, и роботы, и звезды. — Он засмеялся.

— Ты чего? — удивился Алешка.

— Да так. Вспомнил, как я, дурень, задумал летать.

— И полетел? — подался вперед Алешка.

— Полетел… Поспорил с пацанами. Хоть и боязно, а деваться некуда. Взял бабушкин зонт да и спрыгнул с крыши амбара.

— Ну и что?!

— А то. Вывихнул ногу. И два зуба долой… Вот, видишь? — Он показал на свои металлические зубы. — Так что не горюй. Все мальчишки торопятся. И без шишек и неудач тут уж не обойтись. У тебя такие друзья! Один Ивас чего стоит! Посоветуйтесь да найдите интересное дело. По себе. А если что нужно будет, говори. Помогу…

Утром Алекс вернулся к друзьям уже с готовой идеей:

— Давайте все запишемся в детскую техническую станцию. Папа, когда был мальчишкой, тоже туда ходил.

— А что мы там будем делать? — поинтересовалась Аня.

— Как — что? Всякие… ну, роботы, электровозы маленькие.

— Правильно! — поддержал Ивас. — Только будем делать не роботы, а знаете что? Ракеты! Как рванет! Как полетит!

— На ракеты нас не возьмут, — сказала Алена.

— Нет, возьмут! — настаивал Ивас.

Они поспорили немножко и отправились в парк пионеров, где помещалась детская техническая станция.

Девочки остались у входа, а мальчишки вошли внутрь.

— Вы что хотели? — спросил их скуластый мужчина в очках.

— К вам записаться, — сказал Алекс.

— И что же вы у нас хотите делать?

— Как — что? Ракеты строить! Космические, — выпалил Ивас.

Мужчина вышел из-за стола, велел им сесть на диван и сам уселся напротив.

— Ракеты строить, ребята, это хорошо. Только дело это серьезное. Вы уже учили физику?… Законы термодинамики?… А химию?… Тоже нет. Вот видите. А без этого никак нельзя. Так что подождите. Подучитесь. А потом приходите. Я вас обязательно приму.

Ошарашенные мальчишки сами не заметили, как оказались на аллее парка.

— Ну как? — кинулись им навстречу девочки.

— Подумаешь! Динамику какую-то придумал, — бормотал Ивас. — Не показались мы ему, вот и все!.. А может, сами сделаем?

— Такое, что взрывается, я делать не буду! — заявила Алена.

Тамара и Аня поддержали ее.

— Толик, я же папе обещал. И ты маме — тоже, — напомнил Алекс.

— Обещал-обещал, — передразнил Ивас. — А что делать будем? Мух ловить?!

— Может, на косогоре поиграем? — предложила Тамара.

— Да ну его! — отмахнулся Ивас. — Сто раз уже играли. Надоело!.. Ну, что ты на меня вытаращился? — накинулся он на Алекса. — Придумай что-нибудь.

И Алекс придумал. Вернее, придумал не он, а его папа.

Алекс прибежал к Ивасу с большой коробкой под мышкой.

— «Сборная модель вертолета Ми-8», — прочел Ивас. — Ух ты!

Два дня занимались моделью. Ножом и напильником удаляли с деталей заусеницы, приклеивали полистироловым клеем стекла кабины, фигурки пилотов, лопасти винтов. Наконец во дворе Алены покрасили вертолет в нежно-голубой цвет, при помощи переводных картинок сделали надписи: «АЭРОФЛОТ СССР» и номер «10727».

— Хорошо получилось! Красиво! — радовались девочки.

Но мальчишки только хмурились и молчали. А еще через полчаса Ивас подошел к стоявшему на верстаке красавцу и щелкнул его так, что он отпрыгнул в сторону и чуть не свалился на землю.

— Ты чего?! — удивленно спросила Аня. — Он же разобьется!

— Ну и пусть! — выкрикнул Ивас. — Все равно же он не летает! Клеили, клеили! А зачем? — Он отошел, сел на скамейку и отвернулся.

— И все ему не нравится! К тебе и на серой козе не подъедешь! — бросила вслед ему Тамара.

— Не надо, Тома. Так и поссориться можно, — укоризненно глянув на подружку, сказала Аня.

Девочки заспорили. Алекс, смутно чувствуя за собой какую-то вину, подошел и сел рядом с Ивасом. Помолчали. Ивас с досады плюнул. Алекс тоже.

— Эх ты, и плюнуть-то не умеешь, — усмехнулся Ивас. — Давай, кто дальше?

И они принялись плевать на дальность.

— Э-э, дело-то совсем плохо! — раздался за спиной насмешливый голос дяди Коли. — Раз уж, кроме как плеваться, заняться нечем, значит, дошли до точки. Давайте-ка сядем рядком да поговорим ладком. — Он пододвинул еще одну скамейку и, подождав, пока все уселись, спросил: — Так что у вас стряслось?

— Скучно, дядя Коля, — прямо ответил Ивас. — Ну, склеили этот-вертолет. А зачем? Какой же это вертолет, если он летать не умеет?

Тут заговорили все сразу. Николай Степанович послушал и покачал головой:

— А знаете почему? Дела по себе настоящего не нашли. Хоть бы: и с вертолетом этим. Тут же все готовенькое. Вам осталось только склеить. Мне бы тоже было неинтересно. Вот если бы вы сами задумали, что и как, да потом сами каждую детальку сделали…

— А что сделать, дядя Коля? Что? — воспользовавшись паузой, выкрикнула Аня.

— Если хотите, могу посоветовать. По-моему, любому пацану интересно будет заняться авиамоделями. Знаете, как это здорово, когда сделаешь все до крошечки своими руками и она по-ле-тела!

— Вот! Вот, дядя Коля! Правильно! — вскочил Ивас. — Авиамодели — это здорово!

— А девочкам интересно будет? — спросила Тамара.

— А это смотря каким. Если лентяйка или неряха, так ей и начинать не стоит. А тебе, я думаю… Да вот пусть она вам скажет. Вера, ты слышала, о чем речь?

— Слышала, — подходя, сказала Аленина мама. — Я до семнадцати лет авиамоделизмом увлекалась, пока школу не окончила. — Улыбнулась и, кивнув на Николая Степановича, добавила: — Я ведь с ним, с Колей, как раз на соревнованиях и познакомилась.

Утром Алекс сбегал в библиотеку и принес кучу книг по авиамоделизму. Первой открыли книгу в красивом светло-сером переплете «Лети, модель!» Рисунки и фотографии цветные. Красиво! Полистали ее и погрустнели. Какие-то мудреные графики, значки.

— Да ну ее! Я и букв таких не знаю! — рассердился Ивас.

Самой лучшей признали небольшую книжечку в потрепанном переплете «Летающие модели». По ней и решили работать.

С первых же страниц узнали о материалах, из которых строят модели. Почему летает птица, самолет, змей. Стали понятными слова «фюзеляж», «шасси», «стабилизатор», «киль». Оказывается, это так просто: фюзеляж — сам корпус самолета, где размещаются люди, приборы, грузы. На шасси крепятся колеса или лыжи. А стабилизатор и киль вместе с рулями высоты и направления — это хвостовое оперение, без которого самолет не может устойчиво летать, поворачиваться, снижаться и подниматься вверх.

Они будто сели в кабину самолета рядом с пилотом. И тотчас затеяли новую игру. Ивас, держась за хоккейную клюшку, которая стала ручкой управления, спрашивал:

— Даю ручку вперед! Алена, что будет?

— Руль высоты опускается вниз. Самолет тоже идет вниз!

— Жму ногой правую педаль! Томка, что будет?

— Руль направления… Ну да, правильно, — сама себя подбадривая, отвечала Тамара, — идет вправо. И самолет тоже вправо…

— Ну и книжечка! — радовался Ивас. — Так мы и самолетом управлять научимся.

Николай Степанович, улыбаясь, посмотрел книжку и похвалил:

— Старый друг! По ней еще я учился.

И полетели по двору бумажные модели «Летающее крыло», «Стрела», «Парабола». За ними пошли более сложные — учебные планеры «Голубь», модели прославленных самолетов «Як» и «МиГ-15». И родились новые игры. Соревновались, чья модель пролетит дальше. А научившись изменять по своему желанию «угол атаки» крыла и стабилизатора, соревновались уже в фигурных полетах.

Красные, зеленые, белые самолетики, пущенные натренированной рукой, распластав бумажные крылья, делали петлю Нестерова и, плавно спланировав, садились на площадку, а то и прямо на подставленную, взмокшую от азарта ладошку конструктора.

Первые серьезные затруднения встретили друзья, когда взялись делать «Муху» — летающий винт. Выстрогать из дерева воздушный винт оказалось очень трудно. Особенно девочкам. И мальчишки им помогали. Зато, когда винты были вчерне готовы, девочки так аккуратно обрабатывали их напильниками, стеклом и наждачной шкуркой, что они становились тонкими, гладкими, будто полированными.

Эти же винты пригодились, когда стали строить модели «простого вертолета». Это он только так называется — простой, а сделать его ой как не просто! Но когда после многих неудач, поломок и починок пять вертолетиков, сверкая разноцветными закрылками, завертели: винтами и взлетели высоко вверх — это было зрелище!

Теперь у друзей появилось столько дел, что скучать было просто некогда. Наскоро пообедав, они снова бежали во двор Алены, если нужно было сделать какую-нибудь деталь из проволоки, жести, выстрогать рейку на удобном верстаке дяди Коли, или собирались в просторном сарае Тамары, где даже в полуденный зной было прохладно, потому что толстые стены из ракушечника не пропускали жары.

Июль пролетел незаметно. А в начале августа они приступили к постройке «Альбатроса» — своей первой, уже не бумажной модели планера. Вот тут и пошли настоящие трудности.

«Альбатрос» решили делать один, общий. И так дела хватало всем. Одну только обтяжку крыла пришлось делать три раза. Наклеят папиросную бумагу, а она где-то легла складкой. Все! Не годится. Обрывай бумагу, счищай наждачной шкуркой клей с тонюсеньких нервюр и кромок, и делай заново.

А думаете, просто выстрогать прямую, как стрела, фюзеляжную рейку? Да так, чтобы она нигде ни на один миллиметр не была ни толще, ни тоньше! А точно по шаблону изогнуть нервюры? А соединить намертво кромки крыла или стабилизатора?

Если бы не дядя Коля, который учил их делать все это, так они, может, модель бы и не закончили. Зато получился «Альбатрос» такой аккуратный, красивый — прямо огромная белоснежная птица.

Но самое большое терпение потребовалось друзьям, когда начали учить «Альбатроса» летать. Три дня ждали, когда утихнет ветер. И вот наконец-то: ветерок чуть шевелит листья деревьев. Значит, то, что надо: два-три метра в секунду.

Испытывать решили на Длинном косогоре, у хижины. Ивас стал, против ветра, поднял планер над головой и слегка толкнул его. «Альбатрос», едва вырвавшись из рук, задрал нос кверху и стал валиться на хвост. Но Алекс успел его подхватить.

Посоветовались, немного отодвинули крыло назад. Снова запустили. Теперь — новое дело: «Альбатрос», чуть пролетев по прямой, стал, резко разворачиваться вправо.

Поправили руль направления и — снова в воздух. На этот раз, модель планировала полого. Ивас решился:

— Можно. Алекс, давай леер.

Алекс зацепил колечко за крюк на рейке «Альбатроса», размотал: метров двадцать нитки и по команде Иваса «Пошел!» побежал против ветра. Модель стала набирать высоту.

— Летит! Летит! — закричали девочки.

Но тут произошло что-то странное. «Альбатрос» затрясся, как в лихорадке, и резко пошел вниз. Мальчишки бросились к нему, но не успели. Спасибо еще, что он ударился о ветку Ракиты, а уже потом свалился на землю. «Альбатрос» распорол о ветку обшивку правого крыла и стабилизатора.

— На сегодня отлетался, — грустно сказал Алекс.

— Ничего, — утешала мальчишек Алена, — завтра обклеим. И полетит как миленький!

Когда уже стали расходиться, Аня напомнила:

— Ребята, вы не забыли? У меня же завтра день рождения. Я вас жду. Ладно?

Солнечный луч просверлил дыру в низком облачке, пронзил оконное стекло, ажурную занавеску и упал на подушку ослепительным круглым пятнышком. Оно не спеша заскользило по белому, заиграло золотом в легких волосах, коснулось и сделало прозрачно-розовым ухо и наконец уютно устроилось на тугой загорелой щеке.

Аня проснулась с ощущением тепла и счастья. И, еще не открыв глаза, подумала: как интересно! Весь год ей было все восемь и восемь… и даже вчера было только восемь, а сегодня вот проснулась — и ей уже сразу девять лет. Хорошо!

Она открыла глаза. Какое утро за окном! И солнышко. А что это такое на стуле? Ой! Спортивный костюм! Голубой, как у Алены. Со змейкой. И полосочки тоже беленькие… Смотри-ка, и шорты! С поясом, с большими карманами. Купила все-таки мама, хоть и говорила, что это мальчишеская одежда. Красота! Теперь можно во что хочешь играть! Хоть бегай, хоть прыгай, хоть лезь через забор.

— Анечка, что ты так рано? Поспи еще, — заглянув в комнату, сказала мама.

— Спасибо, мамочка-а! — закричала Аня. Подпрыгнув, чмокнула, маму в щеку и, обняв за талию, закружила по комнате.

— Ой, Аня! Я так и упасть могу, — смеясь говорила мама.

— Ну что, я сильная? Сильная? — допытывалась Аня.

— Сильная, сильная, — согласилась мама. — Только отпусти, пожалуйста. Там у меня дел столько. И тесто ждет.

— А ты говоришь — спать. Вот умоюсь и приду тебе помогать!

Через пять минут она была уже на кухне.

— Что нужно делать, мамочка?

— Ну что ты можешь? — по привычке отмахнулась мама.

— Все, что скажешь! Мы с Аленой и борщ украинский, и второе готовили. Дядя Коля знаешь как хвалил!

Мама с недоверием покачала головой. Но когда через некоторое время возвратилась на кухню, увидела: вымытые фрукты красиво уложены в вазах, картошка и лук почищены и Аня большим кухонным ножом сноровисто режет морковь тонкими кружочками. Мама испугалась, но не отняла нож, а сказала:

— Анечка, у нас мелкая соль кончилась. Сходи купи.

— Так я купила уже. В шкафчике стоит, — ответила Аня.

— Ну тогда чаю…

— Мамочка, разве ты не видела? Я большую пачку купила. Ты меня, наверно, просто хочешь выпроводить? — продолжая ловко орудовать ножом, спросила Аня.

Мама постояла минуту, не зная, сердиться ей или радоваться. Рассмеялась и, отложив нож в сторону, обняла Аню:

— Ах ты, моя хозяечка! И все-то она помнит, все понимает.

Когда все было готово и остался только торт, мама все-таки выпроводила Аню из кухни:

— Скоро гости придут, а ты не готова.

Едва Аня переоделась, как залаял Джек. Она побежала к калитке. Никого. Зато в почтовом ящике лежало письмо. «От Мити!» — обрадовалась она. Присела на крылечке и вскрыла конверт.

Снова залаял Джек. Послышались голоса, и на дорожке сада появились гости. Руки Ани сразу оказались полны цветов и подарков.

Митиному письму обрадовались и решили завтра же пойти вместе фотографироваться.

Пока мама накрывала стол под раскидистым тутовым деревом, ребята устроились на длинной скамейке под орехом, лакомились фруктами и разговаривали.

— Знаете, что я вычитал в журнале «Здоровье»? — сказал Алекс. — Первый период человеческой жизни делится на три отрезка: до семи лет — детство, от семи до пятнадцати — отрочество, а с пятнадцати уже начинается юность.

— Вот это да-а! — удивился Ивас. — А нам все: дети, дети!

— И правда, выходит, что мы уже давно не дети, а это… отроки, — подхватила Алена.

— А мама меня все маленькой считает, — отозвалась Аня. — Я скажу, что я уже отрок… ша! Да? — Обернулась она к Тамаре.

— Я не знаю этого слова, — честно призналась Тамара.

— …вица, — сказал Алекс, — отроковица. Я в словаре прочитал. Только там написано, что это устаревшее слово.

— Ну, хитрые! — возмутился Ивас. — Какое же оно устаревшее? Тогда и мы, выходит, поустарели все? Это они нарочно, чтоб нас детками звать! Законное слово. Пусть так и напишут… Да! Ребята! Я же вам не сказал! Вчера мама пришла с работы такая веселая. Говорит, полторы нормы дала и совсем не устала. Она алмазным резцом работала! Ей аж два таких резца дали!

— Дорогие гости, прошу к столу, — пригласила Галина Петровна.

Аня в два приема погасила девять витых свечек на именинном торте, и пир начался.

— Ну, ребятки, вы тут гуляйте, а я схожу к соседке за выкройкой, — вскоре сказала мама, поднимаясь из-за стола.

А когда часа через полтора она вернулась, стол был убран, посуда помыта. Под тарелкой с оставленным для нее куском именинного торта лежала записка:

На Длинном косогоре все действовало на них успокаивающе. Все надежно, знакомо и мило. Ракита укроет от палящих лучей. Хижина — от ненастья. Над головой чистое голубое небо с неторопливо плывущими белыми парусниками облаков. И тишина, в которой лишь голоса птиц, стрекотание кузнечиков да чуть слышный шелест Ракиты.

Но тишина Длинного косогора не только успокаивала. Она и будоражила, возбуждала интерес ко всему, что вокруг. Ведь куда-то мимо них летят поезда. В окнах вагонов мелькают лица незнакомых людей. Кто они?… А что там, за синей дымкой горизонта?… Да и само голубое небо — не край. Они знают уже, что где-то там, над головой, в невообразимой дали — никем не открытые загадочные миры, которые рождаются, живут и угасают…

А сколько интересного и непонятного тут, совсем рядом. Сколько тайн вокруг.

— Тихо как! — сказал Алекс. — И печет. Сейчас такие сильные восходящие потоки воздуха…

— Да-а, — вздохнул Ивас. — Сейчас бы запустить нашего «Альбатросика»…

Алена переглянулась с девочками и засмеялась.

— Ты чего? — удивился Ивас.

— Так берите и запускайте, — спокойно ответила Алена.

— А крыло? Забыли?

— Крыло и стабилизатор мы вчера заново обклеили. А папа центровку поправил.

— Ну-у-у?! — Ивас уже был на ногах. — Где он? Я побежал!

— Зачем бежать? — засмеялась Тамара. — Я его утром в хижину принесла.

— Леер! Алекс, давай скорей леер! Мы его сейчас!..

Пролетев метров пятнадцать на уровне роста Иваса, «Альбатрос» стал медленно набирать высоту.

Задрав головы, друзья следили за его полетом.

— Как летит!.. Как здорово летит!

— Теперь начнет снижаться, — тихо проговорил Алекс.

— Зато он уже пролетел сколько! — откликнулась Аня.

Но тут началось такое, чего не ожидал никто. Оказавшись над каменистой площадкой, в центре которой виднелись развалины пирамиды, «Альбатрос», чуть накренясь влево, сделал большой пологий круг. Поднялся еще немного, сделал второй круг, третий и, будто кто тянул его за невидимую ниточку, спиралью пошел вверх прямо к белому облачку, плывущему над косогором.

— Улетит! Как же мы его найдем?! — забеспокоилась Тамара.

— «Альбатросик», лети!.. Пусть летит до седьмого неба! — закричала, захлопала в ладоши Аня.

«Альбатрос» стал совсем маленьким. Вот уже превратился в крохотный флажок, почти точку, и вместе с облачком поплыл над Манькиным спуском, над корпусами станкостроительного завода и растаял вдали над громадными трубами ГРЭС.

— Улетел, — прошептал Алекс.

Друзья переглянулись, не зная, смеяться им или горевать. И вдруг, вслед за Аленой, радостно закричали: «Ура-а-а!»

— Жаль, пацаны не видели. Скажут, что вру, — пожалел Толик.

— Так построим другой! Еще лучше этого, — предложила Алена.

— Ясно, построим! Правда, Алекс? — обернулся Ивас к своему помощнику.

— Ага. Только побольше этого, — согласился Алекс. — И не просто планер, а с резиновым мотором. А потом… мне папа сказал: когда научишься хорошо, привезу тебе из Москвы бензиновый моторчик.

— Ребята. Скоро наш поезд, — напомнила Алена.

— Так чего ж мы сидим? — вскочил Ивас.

И они побежали по заросшему травой волнистому спуску. Остановились на гребне каменной волны. Из-за поворота показался синий поезд с длинным, во весь состав, красным лампасом.

Друзья приветливо замахали руками.

— Ребя-та! — перекрикивая шум поезда, сказала Алена. — Хотите, я у него что-то спрошу?

— Так он те-бе и отве-тит! — усмехнулся Ивас.

— А вот по-смот-ришь! — И Алена крикнула: — Ска-жи, ку-да ты е-е-е-де-е-ешь?

Поезд стремительно летел, а ответа все не было. Лишь когда, грохоча на стыках, мимо пронесся последний вагон, из-за поворота невидимый уже электровоз ответил:

— У-у-у-у-у-у-у-у!

— Вот и ответил: «В Мос-кву-у-у!» — перевела Алена.