Кто-то снова сверлил взглядом затылок, прячась в веселой пьяной толпе. От грохота музыки, несущейся из баров, и пульсирующих в темноте огней гудела голова, по спине стекали струйки пота. Тошнотворно чадили жаровни. Удобные спортивные сандалии, идеально приспособленные для долгой ходьбы, давно превратились в орудие пытки.

Иван Алексеевич едва соображал от жары и усталости: главная туристическая улица Бангкока оказалась не по зубам пожилому преподавателю из Москвы. Только ослиное упрямство не позволяло ему сдаться и откликнуться на призывные крики тук-тукеров. Мозг отказывался работать: учитель не мог даже понять, в какую сторону идет. Похоже, автор путеводителя, советовавший прогуляться вечером по Каосан-роуд, либо был полным идиотом, либо ненавидел туристов и изощренно мстил им за что-то.

Под ухом отчаянно зазвенел бубенчик; больно толкнуло в поясницу, локоть въехал в горячее и влажное. Чертыхнувшись, Иван Алексеевич шарахнулся от тележки с жареной лапшой, брезгливо сбросил с руки несколько налипших вермишелин. Машинально схватился за карман – на месте ли кошелек, – потер затылок: давление чужого недоброго взгляда не ослабевало, пробиваясь даже в затуманенное, перегруженное сознание. Из толпы выдвинулось грязноватое лицо: то ли совсем юная девушка, то ли почти старуха, то ли азиатка, то ли смуглая европейка… Волосы сбиты в объемистый колтун, рваная футболка, блаженная улыбка сумасшедшей. Иван Алексеевич испуганно моргнул, оглянулся – женщина уходила прочь, легко раздвигая толпу и глядя в ночное небо, едва видимое за заревом огней.

Самое подходящее место, чтобы сходить с ума, решил Иван Алексеевич. Странно, что он сам еще вменяем… хотя паранойя уже появилась: иначе с чего бы чудилась слежка? Кому нужен такой человек, как он? Впрочем, он не совсем человек… Спохватившись, Иван Алексеевич напрягся, пытаясь рассмотреть ауру уходящей женщины. Перед глазами заплясали темные точки, басовито загудело в ушах, и он, плюнув, махнул рукой: нашел время. Надо выбираться из этого туристического ада. Вернуться в отель, к Олюшке, к кондиционеру и прохладным простыням, на которых так приятно будет вытянуться после душа…

Такси сюда не пробьется, но не ехать же через пол-Бангкока на тук-туке. Иван Алексеевич снова почесал затылок: до чего же мерзкое ощущение. Слегка похоже на легкое давление, которое он изредка чувствовал на улице, когда кто-то сканировал его ауру: Иной, Светлый, едва тянет на седьмой уровень, ни в каком Дозоре, конечно, не состоит. Но в отличие от мимолетного касания прохожего это ощущение никак не проходило: Иван Алексеевич стал объектом чьего-то пристального внимания. Это было крайне странно. Никакого интереса для сородичей скромный учитель математики не представлял, и это его полностью устраивало.

Иван Алексеевич был доволен своей жизнью и точно знал, что на своем месте, практически не пользуясь магическими способностями, приносит людям намного больше пользы, чем в качестве недоволшебника. Он так и не привык к образу мысли Иных, предпочитая обходиться здравым смыслом и знанием людей, не подводившим его ни до поздней инициации, ни после. Большую часть времени, прожитой в шкуре мага, его не покидало ощущение игры. Каждый раз, сталкиваясь с более опытными сородичами, он хотел воскликнуть: «Вы что, серьезно?!» В мире хватало и добра, и зла без всякого вмешательства волшебников, к которым невероятным образом принадлежал и он сам. Иван Алексеевич знал об этом больше многих: работа в лицее давала достаточно пищи для размышлений.

Впрочем, кое-чему его научили, и он подавил в зародыше желание проклясть тот момент, когда твердо решил быть добросовестным туристом. Умница Олюшка сдалась ранним вечером и осталась отдыхать в отеле. Она умела не врать себе и меняла грандиозные планы сразу, как только понимала, что они невыполнимы. Но Иван Алексеевич всегда был упрямым человеком. В списке достопримечательностей значилась Каосан-роуд – значит, он должен туда попасть. «Из антропологического интереса», как говорила его коллега-биолог. Отдохнуть можно и завтра: всего в часе лета их ждет маленькое бунгало на пляже. И пусть ученики думают, что их преподаватель только и способен, что сидеть со старушкой женой у телевизора, – они с Олюшкой еще помнят, как развлечь себя на тропическом острове. При мысли о жене Иван Алексеевич улыбнулся. Она с таким азартом собиралась в долгожданный отпуск, так тщательно выбирала яркие парео и легкие брюки для прогулок. И вынула из шкатулки коралловый браслет, который не надевала уже лет десять. Иван Алексеевич купил его на ялтинской набережной, когда они оба еще были студентами…

Да ради одной Олюшки стоило оставаться человеком. Иван Алексеевич и на инициацию-то согласился, чтобы порадовать бывшего ученика, обнаружившего у своего преподавателя слабые способности Иного. Впрочем, роли поменялись ненадолго: вскоре парень погиб, странно и страшно. Иван Алексеевич подозревал, что виной тому были магические способности и подготовка к новой работе, которой бедняга так гордился. Учился он там вовсе не математике… Возможно, для него это ощущение слежки успело стать привычным, и бедный мальчик, сгинувший в борьбе со злом, знал бы, что с ним делать.

Выйти к улице с нормальным движением, не отданной на растерзание туристам, все не получалось. Иван Алексеевич едва не споткнулся о девушку, сидящую прямо на мостовой. Перед ней на куске холстины были разложены сережки, и учитель приостановился: раз уж застрял здесь, стоит присмотреть приятную мелочь для жены. Олюшка и так расстроится из-за того, что он не привезет ни единой фотографии. Но доставать камеру сил не было. Сил не было ни на что. Уже давно Иван Алексеевич не чувствовал себя таким слабым и разбитым. Ничего не скажешь, хорошо начинается отпуск…

Как добросовестные туристы, они с Олюшкой не стали брать в аэропорту такси, а сразу отправились на станцию скайтрэйна: прокатиться по эстакадам, проложенным высоко над улицами Бангкока, было первым пунктом их программы. Но поезд ушел из-под носа, оставив их дожидаться следующего на футуристичного вида скамье посреди опустевшей станции. Олюшка, конечно, задержки снести не могла, тут же вытащила взятую на выходе из аэропорта карту. Они обговаривали маршрут много раз, тщательно изучили путеводитель, но ей не терпелось уточнить детали. С большей частью достопримечательностей все было просто, и только Каосан никак не вписывалась в маршрут: не на автобусе же ехать… Тратиться на такси, чтобы стоять в кошмарных бангкокских пробках, не хотелось, а других способов добраться до этой улочки ни Иван Алексеевич, ни Олюшка не видели.

Станция постепенно заполнялась новой порцией пассажиров. Прошагал мимо высокий парень со спортивной сумкой через плечо. Иван Алексеевич припомнил, что они летели одним рейсом. На соседней скамье расположились два тайца в безупречных костюмах. Прошли, щебеча, несколько стюардесс с чемоданчиками на колесах…

Иван Алексеевич с Олюшкой обстоятельно спорили над картой, когда в разговор вмешалась светловолосая девушка с обгорелым носом и тощими руками, увешанными фенечками. Под ногами у нее стоял небольшой рюкзак, до того пыльный, что изначальные цвета рассмотреть уже было невозможно. Девчонка оказалась русской. Говорила она слишком бурно, с нехорошим подъемом и истерическим блеском в глазах, и поначалу Иван Алексеевич слушал просто из вежливости, чтобы не огорчать и без того чем-то растревоженную девочку. Однако вскоре он заинтересовался: оказалось, способ избежать пробок все-таки был. Лодки-автобусы, курсирующие по каналам, в путеводителе не упоминались, но девчонка говорила уверенно, да и выглядела как опытная путешественница. «Заодно посмотрите на Бангкок изнутри», – добавила она под конец.

Лучше бы девочка промолчала, тоскливо подумал Иван Алексеевич, – тогда бы он наверняка поддался лени и остался с женой. Не было бы ни чудовищной усталости, ни дурного предчувствия надвигающейся беды. Но возможность прокатиться по каналу его заворожила. Правда, посмотреть на Бангкок изнутри не вышло: как только лодка отчалила, кондуктор поднял пластиковые шторы вдоль бортов. Они полностью загородили обзор, но не защитили от брызг грязной воды. Однако в остальном девушка оказалась права, и вскоре Иван Алексеевич уже выбрался на Каосан – «очень шумно и очень вульгарно, но вы должны это увидеть».

Что ж, увидел, хватит. Его вдруг охватило паническое желание бежать – прочь отсюда, от грохота, от толпы, от лиц, похожих в свете мертвенно-яркого электричества на злобно оскаленные маски. От раскаленного мангала пахнуло жареной рыбой; Иван Алексеевич остановился, давя спазмы в желудке, и парень в ярко-розовой футболке тут же схватил его за плечо. «Заходите, попробуйте наши коктейли, очень крепкие, очень дешевые». Иван Алексеевич испуганно застонал и шарахнулся, выдираясь, толкнул бирманку с лотком, набитым сувенирами. Бисерные браслеты и деревянные лягушки разлетелись по мостовой. Пробормотав извинения, Иван Алексеевич почти бегом бросился прочь, и ему не нужна была магия, чтобы понять: вслед несутся проклятия.

Вскоре стало ясно, что он окончательно заблудился. Это была уже не Каосан, а одна из соседних улочек, поглощенных туристическим спрутом. Иван Алексеевич стоял посреди толпы, сжимая в потной ладони пакетик с коралловыми сережками – как раз под браслет Олюшке. Он не помнил, когда и где купил их. Он был мокрый от пота, сердце неровно колотилось в груди. Давление в затылке так и не прошло и даже усилилось. Ивана Алексеевича охватило ощущение зла, скрытого за спиной, – не черноты, исходящей от Темных Иных, а ослепительного, сияющего зла, от которого, как от холода, съеживалась кожа на спине и вставали дыбом мельчайшие волоски. Это уже не лезло ни в какие ворота, и Иван Алексеевич велел себе не валять дурака. Вспомни, когда ты почувствовал этот взгляд, сказал он себе: днем, после того как отмахал с Олюшкой несколько километров по Бангкоку и подробно осмотрел два храма. И это после перелета, не привыкнув толком к разнице во времени. Сам себя довел до безобразной паники… Жара и усталость – вот причина дурацких ощущений. Жара и усталость, а не внезапный интерес со стороны Иных.

Оглядевшись, Иван Алексеевич неуверенно свернул в узкий безлюдный переулок – судя по указателю, он должен был вывести на Каосан. Стоило пройти несколько шагов, и его охватили блаженные тишина и прохлада. В голове прояснилось, адреналиновая волна наконец схлынула. Только теперь Иван Алексеевич понял, насколько устал. Он едва волок ноги; шарканье сандалий эхом отражалось от гладких стен. Впереди широкие окна кофейни заливали золотистым светом брусчатку; за ними виднелись небольшие столики, плетеные кресла, грифельная доска с меню над стойкой. Милое местечко – и почему-то совершенно пустое. За прилавком чернела голова бариста; похоже, тот спал в ожидании посетителей. Едва заметный ветерок принес запах свежих булочек и корицы. Чем ближе подходил Иван Алексеевич к кафе, тем прохладнее становилось; похоже, переулок был крытый, и в нем работали мощные кондиционеры. Он поднял голову, но увидел лишь мутновато светящуюся темноту – то ли полупрозрачную крышу, то ли вечно скрытое тучами и смогом небо Бангкока. Взглянул на часы. Выпить кофе в уютном и прохладном помещении было очень соблазнительно. Он так устал. Присесть бы, вытянуть гудящие ноги. Может, даже незаметно снять сандалии и прижать горящие ступни к прохладному, почти холодному плиточному полу. Это было бы хорошо… но Олюшка, наверное, уже заждалась.

Переулок уходил влево, и оттуда доносилось журчание воды. Иван Алексеевич еще раз взглянул на часы. Времени на кофе не было, и он, вздохнув, побрел дальше.

Стену, преградившую путь, сплошь покрывала курчавая лиана с мелкими листочками, изумрудно-зеленая в лучах скрытой подсветки. Сверху стекали тонкие струйки воды, образуя тихий водопадик. Слева от стены виднелся проход, и Иван Алексеевич двинулся туда, с наслаждением вдыхая влажный и прохладный, пахнущий зеленью воздух. Не удержавшись, протянул руку, подставил ладонь под восхитительно холодную струйку, огладил упругие, плотные листочки лианы. Оазис в туристическом аду. Невозможно поверить, что всего в двадцати метрах отсюда орут динамики, а улицы запружены радостной, но бестолково-взвинченной толпой. Здесь было так тихо, что давление, к которому Иван Алексеевич почти привык, которое так ловко себе объяснил, вдруг стало невыносимо тревожным. Он оглянулся, поддавшись нервам, и, вспомнив уроки, взглянул сквозь Сумрак. Конечно, пусто. А странно все-таки, что здесь никого нет: вряд ли его одного выматывает толпа…

– Здесь никогда никого не бывает, – ласково прошелестело за спиной. – Удачное место, чтобы отдохнуть. Прилечь…

Иван Алексеевич громко втянул в себя воздух от неожиданности, дернулся – к свету, к людям, в толпу, прочь от этого пугающе блаженного места, от этого ужасающе доброго голоса. Остатки здравого смысла тоненько вопили, что человечья жизнь не удалась, что он зря согласился на инициацию, что он открылся силам, которых не понимает и с которыми не может справиться… Иван Алексеевич хотел бежать, но усталое, измученное тело не соглашалось с ним. Тело считало, что призрачный голос прав, тело хотело лежать на прохладном, влажном от брызг цементе.

Вода в фонтане была сладкой на вкус и пахла мокрой травой. Иван Алексеевич улыбнулся и с довольным вздохом опустился, подложил руку под щеку. Он только чуть-чуть отдохнет и пойдет дальше. Только чуть-чуть…

Журчание воды заполняло все вокруг, становилось громче – и в то же время мягче, нежнее. Так тихо и прохладно. Так хорошо. Что-то кольнуло руку; Иван Алексеевич разжал кулак и увидел пакетик с сережками. Сквозь захватанный мутный пластик кораллы походили на капли крови, упавшие в пасмурное море. Олюшка ждет, подумал Иван Алексеевич, но впервые при мысли о жене его сердцу не стало теплее. Потерпит, подумал он. Он только немного отдохнет и пойдет искать такси. Пусть подождет. Она не станет беспокоиться – ведь Иван Алексеевич совсем не волновался. Его сердце билось все спокойнее, все медленнее.

Пока не остановилось совсем.

Отражение Тави плавало в зеркале, как в горячем аквариуме. По стеклу прошла тень, и за спиной беззвучно возник продавец с охапкой ярких тряпок в руках.

– Вам идет.

Тави прижала ярко-голубую футболку к груди. Впервые за долгое время перед ней было зеркало в полный рост, а не пристроенный над умывальником мутный огрызок, в котором едва помещалось ее лицо. Нос облез и покрылся веснушками. Выгоревшие волосы похожи на солому: на второй день работы она собрала их в конский хвост и отрезала одолженными у Сильвии портновскими ножницами. Медный браслет на костлявой лодыжке. Облупленный ярко-розовый лак на ногтях, на ключице – незамеченный мазок краски. Пестрые шаровары-афгани, нелепые, но невероятно удобные, задубели от акрила. И майка вся в пятнах. Акрил – такая штука: отстирать его от ткани можно только в том случае, если ты нарисовала что-нибудь стоящее. То, что жалко было бы потерять. Тогда его возьмет любая стиральная машинка. А вот если испачкалась случайно…

Тави вздохнула и отложила футболку в сторону. Продавец смотрел на нее с сочувствием – хрупкий большеглазый индиец ростом немногим выше девушки. Он был хитрец и мелкий жулик, сидящий в своем полутемном магазинчике, забитом сшитыми на коленке тряпками, как гладкий, тонконогий паучок в ожидании мелкой добычи. Он привык надувать туристов и впаривать им копеечную чепуху подороже, но ему было жаль эту белую девушку, слишком тощую, чтобы быть красивой. Он таких навидался: юных дураков и дурочек с пыльными рюкзаками, приехавших за покоем и мудростью, не имеющих в кармане ни гроша и ужинающих чашкой риса. Он их жалел – чуть-чуть, самую малость. Не настолько, чтобы предложить помощь.

Но Тави могла его подтолкнуть. Сделать так, чтобы сочувствие усилилось и превратилось в действие. Она получит новую футболку, немножко упростит себе жизнь. А продавец потеряет – сколько? Центов пятьдесят? Это несерьезно… Кроме того, он будет уверен, что улучшил свою карму. А Тави, наверное, все забудет – как всегда, когда она подправляла реальность. И только потом, обнаружив у себя новенькую футболку, сможет догадаться о том, что сделала. Но все равно – нечестно. Нечестно заставлять людей помогать. Несмотря на провалы в памяти, у Тави не было возможности юлить и обманывать себя. На любое совершенное ею зло мир откликался, и откликался немедленно.

Смешиваешь белое с черным, придумываешь оправдание для нечестного поступка, подталкиваешь кого-нибудь – и получается серое. Мир выцветает. Становится как вода под пасмурным небом – тусклым, вязким, беззвучным. Нельзя мешать черное и белое. Нельзя оправдывать саму себя: расплата следует немедленно. Никакие блага не стоят красок…

Тави мрачно отвернулась от зеркала, взглянула в дверной проем. Пыльная улица была пуста: полдень, слишком жарко. Рыжая корова с влажными глазами оперной примадонны с достоинством чесала бок о колючий ствол пальмы, не обращая внимания на падающий сверху мелкий растительный мусор. И почему островок, где бродячих коров больше, чем бездомных собак, назвали Слоновым? Слонов здесь Тави не встречала…

Солнце проглянуло на секунду, запрыгало по туго обтянутым шкурой коровьим ребрам, и небо снова затянула белесая пелена. Тави криво улыбнулась продавцу и отложила футболку. Одна не уляпанная краской майка еще осталась; ну и хватит с нее, вполне достаточно. Времена, когда Тави и пары недель не могла прожить без новой вещицы, остались в прошлом.

Корова вздохнула и вразвалку побрела по улице, оставляя за собой зеленые лепешки. Тави поморщилась и смахнула со лба прилипшую прядь.

Все не так уж плохо, думала она, бодро шагая по узкому проулку, ведущему к пляжу. Пусть она похожа на пьяного маляра – зато ей есть где жить, а главное – есть чем занять руки и голову. Работа, о какой она даже не смела мечтать. Случись такое год назад, Тави была бы абсолютно счастлива. Сейчас же… «Не вспоминать!» – мысленно прикрикнула она на себя и ускорила шаг. Серый песок. Серое море и серая пена, вскипающая на стальных гребнях волн. Серое, пасмурное небо, набухающее мелким дождем… Стоит впустить в себя воспоминания – и захочется упасть и завыть, сжимаясь в комок, вцепиться ногтями в лицо. От ужаса и горя. От ненависти, от которой некуда деться и с которой невозможно жить.

А перестать жить было невозможно: за этой гранью Тави поджидало серое. Оно тянулось холодными щупальцами, трогало за руки, но пока Тави жила – не могло поглотить ее. Она сбежала от серого на Шри-Ланку, но уже понимала, что, несмотря на нечеловеческое везение, спастись не сумела. Что она станет делать, когда раскрасит последнюю хижину на берегу океана?

«Прекрати, – зарычала на себя Тави. – Перестань немедленно. Подумай лучше, какая это удивительная, невероятная удача – знакомство с Сильвией. Может быть, это шанс – не исправить, нет, исправить твой поступок невозможно, – но как-то уравновесить то, что натворила…»

Тави сбросила вьетнамки и побежала, оставляя глубокие следы на потемневшем от воды песке. Впереди уже маячил «Сансамай» – полтора десятка дощатых хижин и большая веранда, крытая пальмовыми листьями. У второго с краю бунгало Тави поджидали ведра с красками. Она схватит кисть, опустит в банку с охрой – яркой, радостной охрой – и перестанет думать. Какая все-таки удача, что она познакомилась с Сильвией. А мама еще говорила, что пить много кофе – вредно…

По какому-то недоразумению прибрежный поселок, в котором обосновалась Тави, был разбит на две части. Асфальтовая дорога, протиснувшись между лавочками и мелкими гостиницами, вдруг превращалась в пустынную трассу – чтобы через сотню метров опять стать респектабельной улицей. С одной стороны тянулся пустырь, поросший лиловым вьюнком и колючкой, среди которой одиноко торчали два чахлых банановых деревца. С другой – белел глухой бетонный забор единственного на Слоновом острове приличного отеля.

Днем воздух над дорогой звенел от зноя и воплей цикад; но солнце катилось к закату, асфальт синел, окутывался сизым паром, а потом подступала бархатная тьма, и в ней зажигались, дыша жаром, багровые глаза мангалов. Жарили кукурузу и креветок, варили огненный, жгучий суп из чечевицы. Рядом раскладывали звонкие связки стеклянных браслетов и кольца с поддельной бирюзой. И, наконец, громыхая и фыркая выхлопной трубой, подъезжал карий фургончик с надписью «Чандра кафе» на борту.

Из фургончика выскакивали два ловких парня, выдвигали боковую стенку, расставляли по обочине столики размером чуть больше табуретки и совсем уж миниатюрные стульчики. На них водружали банки с корицей и влажным, темным тростниковым сахаром. Мягко разгорались керосиновые лампы; в недрах фургончика что-то фыркало и плевалось паром, и вскоре, глуша запахи перца и чеснока, над дорогой расползался упоительный аромат кофе.

Тави шла на запах, как жертва гипноза. Плечи оттягивал рюкзак с единственной ее по-настоящему ценной вещью – мощным ноутбуком. Помахав парням рукой, она усаживалась за один и тот же столик, чуть в сторонке, почти прижавшись спиной к забору. Лодыжки царапала сухая трава, а любое движение ноги могло спугнуть сонного кузнечика или мелкую ночную ящерку. Пока ноутбук загружался, поскрипывая винчестером, Тави бездумно смотрела на возню в фургоне.

В «Чандра кафе» к делу подходили основательно. Один из парней от души сыпал зерна в ручную кофемолку, неторопливо вертел ручку. Свежемолотый кофе ссыпали в медную турку – а потом начиналось действо над подрагивающей синей хризантемой огня. Здесь никто никуда не торопился. Тави запускала графический редактор – ноутбук негромко взвывал, шуршание диска становилось громче. Она погружалась в работу, а потом приносили кофе, так тихо, что Тави сначала замечала усилившийся аромат и только потом – толстенькую керамическую чашку, возникшую на столике как по волшебству.

Она мерно двигала «мышкой», и на экране проступали очертания новой иллюстрации. Главное было – не думать, когда будет следующий заказ; от этих мыслей Тави начинала душить паника. Фрилансерских заработков вполне хватало студентке, живущей под теплым родительским крылом. Однако беглянке, рванувшей на Шри-Ланку с полупустым рюкзаком и без обратного билета, приходилось туго. Надо бы перестать ходить к «Чандре»; надо бы переехать в гостиницу подальше от моря и подешевле, но Тави все тянула в надежде, что как-нибудь обойдется, придумывала новые планы, как выкрутиться и сэкономить. И только одно никогда не приходило ей в голову: вернуться домой. От дома отделяла стена, которую Тави даже не пыталась одолеть.

Она, хмурясь, встряхивала челкой и снова погружалась в работу. Иногда рядом возникала тонкая подвижная тень. «Еще кофе?» – слышала Тави и кивала, благодарно улыбаясь и не отрывая глаз от монитора. В какой-то момент тень переставала появляться; Тави, в третий или четвертый раз попытавшись отхлебнуть из пустой чашки, поднимала глаза и видела, что горячие глаза жаровен погасли, столики вокруг пусты, и поток туристов, желающих недорого поужинать, а заодно и прикупить сувениров, иссяк. Это означало, что наступила ночь. Пора засунуть ноутбук в рюкзак и вдоль отливной полосы добрести до хижины, чтобы там, на веранде, морщась от дыма антимоскитной спирали и почесывая искусанные лодыжки, поработать еще часа два-три – пока кофе не выветрится.

Так было каждый вечер, пока однажды в отлаженной, почти ритуальной схеме не возник сбой. Тави в очередной раз очнулась, не глядя пошарила по столику в поисках горячей чашки со свежей порцией кофе, в которую надо было насыпать сахар и корицу, – что еще могло ее отвлечь? Чашки не нашлось; все было неправильно, непривычно, все было плохо. В знакомые звуки вплелось что-то новое. Милые и обыденные запахи кофе, травы и нагретого асфальта изменились. Тави окончательно пришла в себя и поняла, что слышит чье-то сухое дыхание, чует слабый запашок шампуня и дезодоранта.

Кто-то, черт возьми, стоял у нее за плечом и бесцеремонно пялился в экран. От бешенства потемнело в глазах. Тави шумно втянула носом воздух и поправила пару штрихов, надеясь, что у наглого зеваки проснется совесть, – но ничего не изменилось. Непрошеный зритель не только не исчез, но и наклонился поближе, так что Тави почувствовала ветерок чужого дыхания на своей шее.

– Я бы оставила как есть. – Голос был как у гитары с треснувшей декой.

Не выдержав, Тави яростно обернулась, готовая разразиться желчной тирадой, и осеклась. Над ней нависала пожилая женщина, смуглая, как орех. Полупрозрачный венчик седых кудрей, ящеричьи складки на тощей шее кирпичного цвета, тяжелое ожерелье из тех, что продаются в туристических лавочках. Запал Тави тут же иссяк: рычать на старую даму было неловко. Однако и раздражение никуда не делось. Тави выразительно задрала брови и пробурчала:

– Могу я чем-то помочь?

Дама приветливо улыбнулась.

– А красками ты так можешь? – спросила она.

– Могу, – помедлив, настороженно ответила Тави.

– Можно я… – проговорила дама и, не дожидаясь ответа, присела за столик. Ее движения были такими осторожными и угловатыми, что Тави вспомнила складную металлическую линейку из папиного ящика с инструментами. Дама снова улыбнулась, показав безупречно белые зубы.

– Меня зовут Сильвия, – сказала она. – У меня небольшой гэстхаус чуть восточнее мыса, прямо на пляже. Пятнадцать бунгало и ресторанчик. И мне хотелось бы их украсить.

Тави широко раскрыла глаза, не веря своей удаче. Скрестила под столом пальцы.

– Вы имеете в виду картины?

– Картины – это скучно, – качнула головой дама. – Не любите кондиционеры? – внезапно спросила она.

– Да так… – растерялась Тави. – При чем здесь…

– В ста метрах отсюда есть прекрасное кафе с кондиционерами, нормальных размеров столами, хорошим освещением и неплохим кофе, ничуть не хуже, чем у милых братьев Чандра. Но вы предпочитаете работать здесь. Глаза у вас красные, а ноги и спина сильно затекли – я заметила, как вы все время меняете позу, чтобы устроиться поудобней. Значит, вам не нравятся кондиционеры. Или…

Тави мрачно усмехнулась.

– Или то, что кофе там в два раза дороже, да? – И, не дожидаясь реакции, сама же ответила: – Да. Но кондиционеры…

– А может, ты почему-то считаешь, что тебе должно быть плохо, – небрежно перебила Сильвия.

– …кондиционеры я не люблю, – закончила Тави с нажимом.

– Ну и прекрасно, – обрадовалась Сильвия. – В моих бунгало их нет.

Тави ошарашенно посмотрела в спину уходящей Сильвии, перевела глаза на монитор, машинально отменила пару последних действий. Снова подняла глаза, высматривая пушистую шевелюру и белоснежную блузу старушки, пытаясь переварить тот факт, что только что согласилась расписать пятнадцать бунгало и открытое кафе за жилье на самом берегу моря и ежедневные завтраки. Вообще-то в ее ситуации – отличная сделка. Наверное, можно было потребовать больше, но Тави никогда не была сильна в переговорах. Случившееся – и без того чудо; путешествующим художницам не каждый день предлагают работу. Да какую! Тави тихо рассмеялась. Мечта любого ребенка: вволю рисовать на стенах с полного одобрения окружающих…

Тави чуть вздрогнула, заметив, что над ней стоит один из Чандра, выполняющий сегодня роль официанта. Он неодобрительно косился в сторону уходящей Сильвии.

– Чего она хотела?

– Чтобы я у нее поработала, – радостно ответила Тави. – Расписала бунгало. Здорово, правда?

Парень с сомнением покачал головой.

– Лучше не ходи к ней, – посоветовал он.

– С чего вдруг? – рассердилась Тави. Да что ж за день такой, сплошные советчики кругом!

– Так она ведьма, – небрежно ответил парень, – ты не знала? Все знают.

Тави выпучила глаза и неуверенно усмехнулась. Покачала головой: ведьма так ведьма. Тави была сейчас слишком счастлива, чтобы сомневаться в своем решении, слишком счастлива, чтобы спорить. Она так давно не чувствовала себя счастливой…

– Хочешь еще кофе?

Она кивнула и прикусила губу, пытаясь снова сосредоточиться на рисунке.

Взмокнув и запыхавшись, Тави перешла с бега на быстрый шаг, хватая ртом мокрый, слишком густой, пересоленный воздух. Пляж был малолюден: до начала сезона оставался почти месяц, Слоновый остров еще не заполонили серферы, и Тави знала в лицо почти всех, кто обитал между мысом и поселком. Она махнула рукой идущему навстречу рыжему парню – тот жил в «Слонах», второй из разрисованных ею хижин. Слоны ему страшно нравились – Тави не раз замечала, как Бобби веселится, едва наткнувшись взглядом на дурацких улыбчивых зверей в разноцветных шкурах. Это было хорошо, это было ровно то, чего она добивалась, кладя мазок за мазком. Бобби просиял, увидев ее, махнул в ответ, и от его расплывшейся в улыбке обгорелой физиономии желание рисовать стало еще острее.

А вот с людьми, которые неторопливо брели следом за Бобби, что-то явно было не так. Тави бросила на них быстрый взгляд – незнакомцы, наверное, только что приехали, – отвернулась и замедлила шаги, слегка хмурясь и пытаясь сообразить, что так зацепило ее в этом мимолетном обмене взглядами. Какая-то неправильность. Пугающая напряженность, будто эти двое смотрели не на ее облупленный нос и перепачканную футболку, а намного глубже. И лица такие, будто отпускная расслабленность – всего лишь маска, под которой прячется нечто очень и очень серьезное. Не выдержав, Тави взглянула снова. Туристы как туристы: цветастые шорты, запотевшие бутылки пива в руках и непременные для всех новичков красные, будто обваренные плечи. Первый, повыше и помоложе, в очках в тонкой оправе, пожалуй, даже симпатичный. Второй на его фоне почти незаметен – кряжистый мужичок с простецким, сереньким лицом…

К горлу подкатил ком. Серое снова было рядом, снова пыталось добраться до Тави – скрытно, исподтишка. Оно прислало своих гонцов. Лицо у кряжистого было скорее багровое: такой предпочтет обуглиться под тропическим солнцем, чем намазаться защитным кремом. На губах высокого теплилась рассеянная улыбка интеллигента. Но в глазах туристов Тави чудился ледяной туман. Такие же глаза были у Андрея… о котором нельзя вспоминать, если не хочешь провалиться в этот тусклый холод навсегда.

Трусливо втянув голову в плечи, Тави снова побежала – на этот раз изо всех сил, оскальзываясь на мокром песке и нелепо размахивая руками.

После бега страшно хотелось пить, но остановиться хотя бы на секунду Тави боялась. Вырисовывать стену между собой и серым. Эти двое ей просто почудились; обычные отдыхающие, не успевшие расслабиться и прийти в себя после… откуда они там приехали. Цветы. Волны. Странные и глупые разноцветные звери в узорчатых шкурах. Спирали и круги. «Сансамай» станет самой радостной гостиницей на острове – прибежищем беспечных бэкпекеров, путешествующих по всей Азии с пыльными рюкзаками на плечах. Сильвия в незапятнанной белой рубашке и бирюзовых бусах будет дремать в гамаке с книгой, оживляясь только с появлением новых туристов. Ведьма? Да ну вас, братья Чандра, вы, похоже, не видели, кто порой разгуливает по вашему острову… К черту их, как приехали, так и уедут. Две смешливые близняшки с нежными оленьими глазами станут каждый день готовить благоухающий карри, а инструктор по серфингу – с шуточками убирать по утрам листья, нападавшие на пляж за ночь. И все они будут жить в окружении рисунков Тави. В стенах, расписанных волшебной защитой от серого.

Тави открутила крышку бутылки с водой левой рукой – правой она уже пыталась, не глядя, макнуть кисть в краску. Ей уже жгло, и пока она пила, глаза жадно шарили по нарисованным и еще только воображаемым линиям и пятнам. Доски покрывали старые, выгоревшие наслоения краски: похоже, Сильвия не впервые привечала незадачливых художников. Акрил шелушился, завиваясь мелкими чешуйками, под ними проступали совсем старые слои масла. Ничего не поделаешь – море. Никакая краска не держится дольше пары лет, любой рисунок облезает до неузнаваемости. Сначала Тави хотела загрунтовать доски, но потом передумала: в этих выцветших пятнах была необъяснимая прелесть, и она старалась обыгрывать их, оставляла просвечивать сквозь свежий слой и только совсем уж облезлые участки обдирала древним железным совком, за который приходилось конкурировать с ехидным уборщиком. Ей нравилось думать, что предыдущие художники поступали так же и она не первая в этой цепочке.

Жирная охряная капля упала с кисти на босую ступню. Не отрывая взгляда от стены, Тави размазала ее рукой, машинально обтерла ладонь о штаны. «I see a red door and I want it painted black»[1], – замычала она под нос и нанесла первый штрих.

– Тави, детка, сделай перерыв.

Она остановилась. Длинная синяя тень лежала на стене хижины, не давая рассмотреть нарисованное за день. По волнам прыгали медные закатные блики. Сильвия покачала головой, глядя на все еще отрешенное лицо девушки, и протянула бутылку кока-колы.

– Хватит на сегодня, – сказала она. – Умойся, поешь. Прогуляйся. Незачем так торопиться. Ты как будто себя наказываешь.

Тави упрямо мотнула головой, но все-таки отложила кисть. Присев на порог, прижала к горящей щеке запотевший от холода пластик. Из горлышка вырвался дымок, когда она отвернула пробку. Сильвия, откинувшись назад и слегка подняв брови, рассматривала свежую роспись. Тави вдруг поняла, что со времени знакомства у нее впервые появилась возможность поговорить с хозяйкой: даже необходимые для работы детали они толком не обсуждали. «Я тебе доверяю, детка, рисуй что хочешь, – бросила та на ходу, – мои ребята тебе все покажут». Не то чтобы у Сильвии не хватало времени – но вид у нее вечно был неприступный, и Тави не решалась надоедать ей с вопросами. Однако сейчас хозяйка явно была настроена поговорить, и Тави решилась.

– Сколько раз вам расписывали стены? – спросила она.

– Много, – рассеянно отозвалась Сильвия. – Видишь ли, у меня хобби – выручать художников в депрессии.

– У меня нет депрессии, – буркнула Тави, мгновенно ощетинившись. Она уже жалела, что затеяла разговор.

– Детка, я слышу, что ты все время напеваешь.

– Мне нравятся «Роллинги». И Боб Дилан, – добавила Тави на всякий случай. Раз уж начали цепляться к тому, что она мычит под нос… Мало ли какая песня привяжется – объясняй потом.

– Хорошая группа и песня отличная, но не стоит лукавить, – хмыкнула Сильвия. – Ты рисуешь цветок и поешь о том, как черен мир и черно твое сердце. О том, что хочешь раскрасить все черным… И делаешь вид, что это случайность? – Сильвия тихо рассмеялась. – А дверь-то красная. – Она кивнула на свежий психоделический орнамент всех оттенков алого. – Ты идешь за песней. Но только тогда, когда разрешаешь себе.

– Подсознание, – пожала плечами Тави.

– Да-да. Хорошее объяснение, универсальное. Только вот что: я дала тебе полную волю. Ты могла рисовать демонов, если бы захотела. Вернее – если бы позволила себе… Хотела-то наверняка. Кстати, многие так и делали.

– Слушайте, ну здесь же люди живут! – возмутилась Тави. – Они-то в чем виноваты, чтоб смотреть на моих демонов?!

– Ни в чем. Но обычно об этом никто не думает. Ты – светлая…

Тави обхватила руками коленки и покачала головой. Ну да, ну да. «Ты – славная девочка, я тебя хорошо воспитала, и ничего плохого ты сделать не могла. Не знаю и знать не хочу, что ты учудила». Это мы проходили, подумала Тави. Ее охватила холодная злость.

– Знаете, Сильвия, я не такая, как вы думаете, – сердито сказала она. – На самом деле я очень плохой человек. Ужасный.

Сейчас начнется: «Не мели чепухи, на самом деле…» Сильвия склонила голову набок – тихо звякнуло ожерелье на морщинистой груди.

– И что же ты такого натворила? – спросила она спокойно.

Выставит к чертовой матери, подумала Тави с ледяным отчаянием, даже дорисовать не даст. А не выставит – сама уйду. Надо уезжать отсюда, все равно не помогло… В голове Тави все смешалось: и мамино снисходительное равнодушие, и спокойное сочувствие Сильвии, и унизительная жалость продавца футболок, и эти туристы с глазами, в которых билось серое. Нельзя оставаться на одном месте так долго, нельзя цепляться за людей, надо бежать, бежать… Тави набрала воздуху, как перед нырком в холодную воду, и проговорила:

– Я человека убила.

Сильвия не ответила, и Тави, чувствуя, как немеет лицо, добавила:

– Убила своего друга.

Сильвия все молчала, задрав брови, будто ожидая подробностей, и Тави захотелось ее ударить.

– Я завтра распишу последнее бунгало и уеду, – пробормотала она, пряча глаза. – Или не уеду, если вы скажете полиции.

– Какое дело полиции Шри-Ланки до убийства в… откуда ты там? Не важно. Закончи работу. Как считаешь нужным. Черный…

– Там не черный, – перебила Тави. – Серый.

– Ты художница, не мне тебе объяснять разницу между серым и черным, – пожала плечами Сильвия.

Зайдя в воду по колено, Тави смыла с рук пятна краски, поплескала в лицо. После разговора с Сильвией ее мелко трясло, как в ознобе. Надо уезжать. С острова – точно; лучше бы – вообще из страны, но ее жалких финансов не хватит на билеты. Придется выбраться на большую землю, а там сесть на поезд и выйти на любой станции. И надеяться, что там найдется хоть какая-нибудь гостиница, Интернет и кофе. И не будет странных туристов с цепкими, всезнающими взглядами. Надеяться, что невесть откуда взявшееся ощущение зверя, внезапно почуявшего, что его обкладывают охотники, пройдет. Снова бежать… «How does it feel? – пропела она, засунув руки в карманы почти по локти и глядя в пустоту. – How does it feel to be on your own? No direction home… Like complete unknown… Like a rolling stone!»[2]

Тави не знала, как она себя чувствовала. Все еще напевая, она присела на песок, подобрала обкатанный волной камешек. Сейчас планировать бесполезно, сначала надо успокоиться. Прекратить панику, разобраться, что реально, а что – плод воображения. И так наломала дров, заговорив с Сильвией. На что она надеялась – что старушка донесет в полицию, и все решится само собой? Или хотя бы возненавидит Тави так, как она заслуживает, как ненавидит себя сама? Это, может, и произошло – только кому от этого легче?

Руки по-прежнему тряслись. Камешек выскользнул из пальцев, и взамен Тави подобрала обломок раковины, сосредоточилась на узоре, запоминая его, мысленно прикладывая к последнему нерасписанному бунгало. Она рассматривала тонкие линии всех оттенков коричневого, от ярко-кирпичного до нежного, цвета кофе с молоком, стараясь не обращать внимания на навязчивый зуд в кармане. Если игнорировать что-то достаточно долго, оно пройдет само…

Не выдержав, Тави со вздохом отбросила ракушку и вытащила вибрирующий мобильник.

– Настя…

– Привет, мам, – ответила Тави, рассеянно следя глазами за далеким серфером, ловящим волну.

Промозглые сумерки, мокрый Заельцовский парк, одуряющий запах дождя и палой листвы. Любимое Настино место; уже больше года она приходила сюда, чтобы встретиться с такими же сумасшедшими. Да, всего лишь игра, и мечи у них деревянные, а платья – из синтетики. Но так приятно побыть рядом с людьми, ненадолго вообразившими, что магия существует. Иногда Насте казалось, что магия и правда существует, но, конечно, такими мыслями она не делилась даже с ближайшими друзьями. Зато эльфийке Тави, в которую ничем не примечательная студентка Настя превращалась каждую пятницу, скрывать было нечего: она знала, что волшебство – не сказка, она сама была великой волшебницей, и ей не мешал ни скепсис однокурсников, ни мамина ирония. И велосипедисты, что пялились на девушек в эльфийских платьях и вооруженных мечами парней перед тем, как ухнуть по головоломной трассе в овраг, ее не смущали. Тави знала о магии все, и ей не надо было прятать свои знания. Поэтому Настя никогда не пропускала игр.

У Андрея были добрые грустные глаза, пряди светлых волос липли к мокрым щекам. Он совсем недавно приехал в Новосибирск, но уже стал в тусовке своим. В нем чувствовалась сила. Непонятно было, сколько ему лет, – вроде бы ровесник Насти, иногда он казался глубоким стариком. Настя не представляла, как получилось, что все разошлись, а они остались у оврага вдвоем. Его интерес был очевиден и радовал девушку, но она не ожидала, что все сложится так быстро и само собой. Плащ промок, и Настя жалела, что не сделала его непромокаемым: могли же эльфы пользоваться какой-нибудь водоотталкивающий пропиткой, почему бы и нет?

Быстро темнело. Налетел ветер, сердито затряс березу; в разрыве облаков проглянула луна, и мокрая глинистая тропинка, уводящая в овраг, превратилась на мгновение в призрачный поток. «В такой вечер хорошо бродить рука об руку по странным местам», – подумала Настя. Мысль была диковинная, будто чужая. Слишком романтичная. Настя так подумать не могла, поэтому на всякий случай превратилась в великолепную эльфийку Тави.

– Андриэль…

– Давай я побуду просто Андреем, хорошо? – улыбнулся парень и достал из котомки банальную сидушку, купленную в туристическом магазине. А потом еще одну. Следом появился термос. Порыв ветра стряхнул с нависшей над оврагом березы капли воды и желтые липкие листья.

– Хочешь кофе? – спросил Андрей и, не дожидаясь ответа, отвернул крышку.

– Я его не очень люблю, больше по чаю… Горячий?

Она глотнула ароматную жидкость, оставляющую горечь во рту, слегка поморщилась. Глядя на нее, Андрей улыбнулся одними губами. Неприятная, непонятная улыбка…

– Знаешь, магия и правда существует, – сказал он. Настя одним глотком допила кофе, отдала ему чашку и встала.

– Мне пора, – разочарованно пробормотала она, отводя глаза.

– Да подожди ты!

Он со смехом схватил ее за руку, но глаза остались серьезными. Как будто он решал страшно сложную и важную задачу. Как будто шел по минному полю…

– Тебе самой не надоели эти глупости? Ты же умная девушка, а машешь деревянным мечом вместо того, чтобы… Я могу тебе показать. Понимаешь, кроме нашего мира, существует еще и другой… иной.

Настю охватили жалость и презрение. Еще один заигравшийся – а казался таким славным. Ну почему нельзя просто поговорить, увидеть друг друга? Зачем эти дурацкие уловки, обман, заманивание? Неужели не понятно, что он и так ей нравится, иначе с чего бы она сидела здесь, под дождем? Обязательно ж надо было схитрить… Сейчас скажет, что на самом деле эльф, разведет романтическую пургу, а потом попытается ткнуться мокрым ртом в ее губы, начнет хватать руками…

Настя отступила, сжимая кулаки, глаза опасно сузились в щелки, но Андрей и не попытался двинуться с места.

– На самом деле я должен, обязан тебе показать, – сказал он. – Ты – Иная, Настя. Тебе надо понять, надо научиться… Постой!

Дождь из жемчужного превратился в серый, уплотнился, стал пугающе неторопливым. Настя видела такое во сне, видела и наяву – когда подталкивала кого-то или что-то… когда поступала плохо. Она знала, что будет дальше, и не хотела этого. Отвратительно повеяло нашатырем – это запах магии. Настоящей магии, которая приходит без спросу. Но мы же играем? Ведь волшебства не бывает! Конечно, мы играем, это всего лишь игра, светлая эльфийская дева… смотри. Лист березы потерял цвет, мучительно замедлил падение, и завеса дождя расползлась на глазах, открывая нечто… то, что, возможно, было по плечу эльфийке Тави, но простая человеческая девушка Настя выдержать не могла. Серое наползало на нее, вбирало в себя, лишая тепла, красок, звуков. Она хотела бежать, вырваться, но Андрей не отпускал ее. Он был в сговоре с серым, и на его лице Настя видела отвратительное, отрешенное торжество: задача решена! Сделано! Добился!

Вне себя от ужаса и ярости она толкнула это серое – и оно, как цунами, обрушилось Андрею на голову, сминая, скручивая, растворяя в себе.

Раньше, читая об убийцах, которые всегда возвращаются на место преступления, Настя считала их идиотами. Неужели не ясно, что, если не хочешь попасться, приходить туда нельзя? Теперь Настя понимала: они хотели быть пойманными. Они на самом деле искали наказания.

Иногда Настя думала пойти в милицию и сказать: я убила человека. Но что она могла добавить? Настя часами представляла себе допрос и свои ответы. Нет, я не знаю его фамилии, где он жил и где работал. Он был светлым эльфом Андриэлем, и этого в тусовке хватало. Да, глупо, но так уж вышло. Нет, я не помню как. Сначала я очень испугалась и разозлилась, а потом он стал холодный и неподвижный. Изломанный. Нет, я не знаю, куда делось тело. Вернее, знаю, но вы мне не поверите. Он остался в сером… И я не знаю, как это получилось, но точно знаю, что убила его. Сделайте что-нибудь со мной за это, иначе я сама…

Настя пыталась поговорить с мамой – но та, напуганная выражением ее глаз, отказывалась слушать и упрямо твердила, что ее дочь, умница и отличница, не могла сделать ничего плохого. Пыталась рассказать о случившемся друзьям, удивленным исчезновением новичка, – но не могла найти слов. Да и не поверили бы ей, решили бы, что Тави слишком вошла в роль, вот и выдумала страшноватую, но красивую байку. Настя как будто повисла в пустоте, где ее поступкам не было ни оправдания, ни осуждения, где ее действия ничего не значили – будто ее не существовало вовсе в этом мире, как не существовало больше славного парня Андрея.

Настя приходила к оврагу каждый день – за исключением пятниц, когда там собирались на игру ее бывшие друзья. Снова и снова часами сидела под старой березой. Той осенью шли затяжные дожди, мелкая тусклая морось сыпала с неба непрерывно, оседала на волосах и лишь потом проникала дальше, леденя кожу. Реальность плыла и теряла цвет, запах, звук – ни вскрикнуть, ни пошевелиться, как в дурном, медленном сне. Настя понимала, что сходит с ума, но приходила к оврагу снова и снова.

Серое было рядом. Она, наверное, могла шагнуть в него вслед за Андреем и разделить его участь. Но ужас перед этим выморочным пространством не позволял Насте сдаться под грузом вины. Она могла только заглядывать краем глаза – и вновь и вновь отшатываться в страхе и отвращении. Дождь мутнел и пах нашатырем. Совсем рядом…

– Рядом! – рявкнул кто-то поблизости, и Настя неохотно обернулась.

По дорожке по-над оврагом шла самая странная компания из всех, какие Настя встречала за всю жизнь.

Девушка в огненно-красной куртке, с отливающей медью косой до пояса, обмотанная винно-красным слингом, из которого едва выглядывало личико спящего ребенка. Настя моргнула, потрясла головой: нет, не показалось. В одной руке девушка держала поводья белой круглобокой лошади; с другой стороны у ноги шагала огромная белая собака. На фоне посеревшего парка красно-белая компания полыхала, как фейерверк, так что спутников этой безумной четверки Тави заметила не сразу, хотя именно поднятый ими шум вывел ее из ступора. Высокий мужчина с размашистыми движениями строго одергивал крупного, неестественно длинноногого щенка, заставляя его идти рядом, а потом жизнерадостно и громогласно заговаривал с девушкой. Та отвечала с улыбкой, совсем тихо, и даже непонятно было, к кому она обращается – то ли к мужу, то ли к ребенку. В ее голосе слышалась мягкая ирония. Говорили о чае. Господи, подумала Настя, внезапно очнувшись, живут же люди! Идут по парку с ребенком, двумя собаками и лошадью – лошадью, черт возьми! – и выбирают, какой чай заварят дома. Зеленый, или белый, или улун…

Она вдруг поняла, что страшно замерзла и дико хочет чаю. Простого, без затей, крепкого черного чаю… цейлонского. Чтоб отливал красным в керамической кружке, белоснежной внутри, разноцветной снаружи. Чтоб никаких тонких оттенков, никаких полутонов. Только яркие, чистые, почти детские краски.

Тем же вечером, едва добравшись до компьютера, она купила билет в Коломбо.

Отличная была идея, думала Тави, обводя тонкой кистью контур рыбы с веселыми человечьими глазами. Мама, конечно, слегка опешила, обнаружив, что дочь рванула в тропики не на пару недель в каникулы, как обычно, а посреди семестра и на неизвестный срок, но довольно быстро переварила эту новость. Настиной маме лишь чуть перевалило за сорок, она была красива, умна и вечно увлечена чем-то или кем-то страшно интересным. Настя никогда не была для мамы единственным светом в окошке: они не были особо близки. Поэтому, убедившись, что с дочерью все в порядке, мама оставила ее в покое, вполне довольная нечастыми разговорами по скайпу. Настя подозревала, что она даже рада была остаться в квартире одна.

Однако в последнее время что-то изменилось. Настя чувствовала невнятное давление, которое все усиливалось. Мама явно хотела, чтоб она вернулась, но никак не могла объяснить зачем.

Вчерашний разговор окончательно выбил Настю из колеи. Заново повторялась беседа, случившаяся сразу после ее отъезда, – но теперь в каком-то истерическом варианте. Мама не хотела слушать, не хотела слышать, не хотела ничего объяснять. Настя снова и снова пыталась выяснить, что же плохого в том, что она уехала из города. Учеба? Она взяла академический отпуск. Работа? Для этого ей нужен только Интернет и ноутбук, с работой все в порядке, да и с деньгами тоже. Тут Настя по детской привычке зажмурилась, чтоб мама не увидела по глазам, что она врет. Ну, почти врет. Не голодает же она… Опасности? Даже не смешно сравнивать маленький курортный поселок на тропическом острове с Новосибирском; возвращаться ранним зимним вечером из института было куда опаснее, чем шататься за полночь по ведущим к гостинице закоулкам.

Может, мама просто соскучилась? Да нет же: пару дней назад они созванивались по скайпу, и мама отключилась через десять минут, потому что накануне купила новый роман Кинга и отложила его на самом интересном месте… То есть все было как обычно. Она не заболела, не поссорилась с подругой или поклонником, никаких неприятностей на работе – Настя спрашивала уже наугад, пытаясь понять, что же случилось. Нет, помощь не нужна – все у нее хорошо, просто Настя должна вернуться домой. Должна, и все. Пытаясь понять, в чем же дело, Настя как будто билась головой об обитую ватой стену, а в трубке все чаще звучало – «все», «ненормально», «положено». Настя попыталась зайти с другого конца и снова объяснить, что от ее возвращения лучше никому не станет, а вот хуже – да, ей будет плохо, если она сейчас вернется домой, она не хочет, в этом нет никакого смысла. Простая логика. Иногда это срабатывало – а иногда нет, и тогда Настя чувствовала себя так, будто завязла в сюрреалистичном сне и никак не может проснуться.

На этот раз не сработало. От длинной тирады пересохло во рту. Настя, уже успевшая дойти от пляжа до кафешки и попросить жестами бутылку воды, едва не захлебнулась, услышав, что она просто малолетняя дрянь, возомнившая о себе черт знает что. Едва сумела сдержать горький смешок: ну конечно, теперь желание рвануть в дом, милый дом, должно проснуться как по волшебству. Ведь именно об этом мечтает каждый нормальный человек – чтоб его называли дрянью и указывали, где его место.

И когда Настя, растерянная и рассерженная, уже собиралась нажать на отбой, мама выдала последнюю новость, после которой оставалось только тихо сползти на ступеньки веранды и схватиться за голову.

С маминой сестрой Еленой нельзя было договориться, ее нельзя было упросить, объяснить, убедить в чем-то. В детстве Настя боялась ее до одури, да и сейчас общение с теткой вызывало у нее паралич. Это было стихийное бедствие, неумолимая сила, от которой невозможно укрыться. Елену интересовали лишь правила и приличия. Она могла говорить лишь о том, насколько хорошо ведут себя люди вокруг, и порицать тех, кто вел себя плохо. Она ругала Настю – постоянно, без перерыва. Ее любимым словом было «нельзя». Нельзя не доесть то, что лежит на тарелке, проваляться лишние пять минут в кровати, встать из-за стола, не доделав уроки, нельзя горбиться или размахивать руками. Маму Елена тоже все время ругала, но та почему-то снова и снова звала ее в гости. Настя спрашивала зачем, и мама отвечала – так положено, нехорошо поступать иначе… Кажется, именно тогда Настя возненавидела слово «положено». И как же она злилась на маму и как жалела о том, что ей почему-то приходится разговаривать с тетей Еленой. Ведь она уже взрослая. Могла бы просто спрятаться под столом.

Настя прекрасно помнила ночь, когда ее посетило озарение. Она вдруг поняла про тетю Елену все-все – и ужаснулась и обрадовалось одновременно. Стоит маме узнать, кто ее сестра на самом деле, и она поможет, встанет на Настину сторону. Вместе они смогут избавиться от страшной тетки. Но Настя уже знала: есть вещи, в которые мама просто так не поверит. Нужны были доказательства.

Не теряя времени, она выбралась из кровати и прокралась на кухню. Здесь еще пахло жареной рыбой, которую ели на ужин. Ящик со столовыми приборами звякнул, когда Настя вытащила из него нож – единственный в доме по-настоящему острый нож, который ей строго-настрого запрещено было трогать. Из комнаты, где спала мама, донесся тихий стон и скрип матрасных пружин – потревоженная звуком, она повернулась на другой бок. Желтый линолеум холодил пятки, когда Настя неслышно ступала по коридору. Свет фонаря из-за окна падал на лицо Елены, гладкое и неподвижное, с грубыми синими тенями. Рука свесилась с кровати – такая бесцветная, будто ее сделали из пластмассы, с идеально ровными ногтями. В темноте красный лак казался черным. Последние сомнения исчезли. Абсолютно уверенная, что разгадала загадку тети Елены, предвкушающая долгожданное освобождение, Настя подкралась к кровати и, умирая от ужаса и любопытства, воткнула лезвие в эту страшную неживую руку.

И какой же потом был крик, как все бегали с бинтами и флакончиками и какое у мамы было бледное, испуганное лицо. А потом Настю назвали малолетней преступницей, пообещали отдать в милицию и заперли в ванной, и никто не хотел ее слушать. И как она рыдала – до тошноты, до рвоты… Она не хотела плохого. Она чуть не умерла от страха, когда из руки тети Елены полилась настоящая человеческая кровь. Ведь Настя была абсолютно уверена, что под ножом кожа разойдется, как пластиковый пакет, и из разреза выглянет переплетение проводов и трубок. Ведь тетя Елена не могла быть никем, кроме робота…

Когда тетка, охая и морщась от боли в порезанной руке, все-таки уехала, Настя наконец-то смогла объяснить все маме – до того ее просто отказывались слушать. И мама все поняла и даже смеялась… но смеялась как-то испуганно, словно тайком.

А теперь Елена купила путевку на Шри-Ланку и бог знает сколько раз разговаривала об этом с мамой. Настя хорошо представляла себе эти беседы: Елена напирала, требуя подробностей и деталей, ведь сестра обязана знать все до мелочей, раз уж позволила своей невоспитанной дочери уехать. Как она, кстати, могла? Ведь это просто неприлично. Как это – не знает, в каком именно отеле живет? Даже сколько звезд, не знает? Прости, но ты плохая мать, если допускаешь такое…

Н-да, вздохнула Настя, понятно, почему мама так взвинчена и почему вдруг потеряла всякий здравый смысл. Под таким бульдозером уже не до логики.

Итак, Елена едет на Шри-Ланку и желает повидаться с племянницей. Отказаться от свидания невозможно: до самой Насти тетка, может, и не дотянется, но маму сожрет. Тави не могла этого позволить. Согласиться на встречу тоже нельзя: Настя знала, что под холодным взглядом тетки она превратится в безвольного, послушного кролика. Дальнейшие события предсказуемы. Покорное согласие вернуться домой – нет, не тогда, когда удобно, а вместе с Еленой. Унизительное удивление и презрение, когда обнаружится, что денег на билет у Насти нет. Покупка этого несчастного билета. Позорная сдача маме с рук на руки – как будто Настя не живой совершеннолетний человек, а вещь, которую мама посеяла из-за распущенности и дурного характера. Обвинения в педагогической бездарности и пренебрежении родительским долгом…

Все это пронеслось в голове за секунды – а потом Настя услышала собственный голос, который говорил: надо же, как жаль, мама. Что ж ты раньше не предупредила. Я же улетаю в Бангкок – вот прям послезавтра, и билет уже никак не поменять. Как же не повезло! Но что поделаешь…

Все-таки Тави была очень удачливым человеком. Обрадуй ее мама неделей раньше – и пришлось бы выбирать между бегством и росписью. А теперь Тави как раз успевала закончить последнее бунгало и уехать с чистой совестью. Не в Бангкок, конечно, просто в другую часть Шри-Ланки. Потом как-нибудь объяснится… когда отпуск Елены закончится и опасность минует. В конце концов, Тави и так собиралась уезжать из поселка.

Работы оставалось буквально на полчаса, и Тави уже предвкушала момент, когда отойдет к самой кромке воды и полюбуется наконец полностью раскрашенной шеренгой бунгало.

– А что, мне нравится, – проговорили за спиной по-русски, и Тави, вздрогнув всем телом, выронила кисть. Толстый слой акрила на ворсинках тут же облепил мелкий песок; она, зашипев от досады, сунула кисть в банку с водой и только потом обернулась.

Перед Тави стояли вчерашние туристы – коренастый и высокий – и с беспечным любопытством разглядывали роспись.

– Да, нравится, – повторил высокий. – Эдакий примитивизм, очень выразительно.

– А по-моему, детская мазня, – возразил коренастый. – Напридумывали всяких умных слов, всяких «измов». А все для того, чтобы прикрыть банальное неумение рисовать.

Тави сжала зубы и закатила глаза. Ну вот что с ними делать? Притвориться, что не понимает? Ядовито пройтись по доморощенным критикам? Незатейливо послать к черту? Удивительное дело: сегодня они не пугали ее. То ли раздражение оказалось сильнее страха, то ли ужас перед теткой отбил способность бояться чего-то еще. И почему она вчера всполошилась? Такие обыденные физиономии нарочно будешь искать – не найдешь.

– Вы, Настя, не обижайтесь, – улыбнулся высокий. – Семен у нас неотесанный, но душа у него добрая.

– Откуда вы знаете, что я Настя? – насторожилась она.

– Слышали на пляже, как вы с мамой разговаривали. Меня зовут Илья, а это – Семен. Он хороший, светлый… человек.

– Очень приятно, – мрачно вздохнула Тави и покосилась на отмокающую кисть. Вот же прицепились. И отвернуться, чтобы продолжить работу, как-то неловко. Она вопросительно посмотрела на туристов и, ухватившись за стандартную формулу, пробормотала с кривой улыбкой: – Могу я вам чем-нибудь помочь?

Произнесенная таким тоном фраза предполагала лишь один ответ: «Нет, спасибо», – и быстрое исчезновение собеседника с глаз долой. Однако на русском волшебные слова не сработали.

– Можете, – бодро ответил Илья. – Давайте прогуляемся? Посидим где-нибудь, выпьем…

– Во-первых, я не пью… – проговорила Тави, медленно закипая.

– И правильно! – одобрил Семен. – Ты же девушка, будущая мать!

Тави замолчала, прикрыла глаза, с шумом втянула ноздрями воздух. Здравствуй, девочка, мы привезли тебе из дома подарок – классический набор отборных банальностей. И никакой тети Елены не нужно, и без нее найдутся милые люди… Спокойно. Еще пара фраз – и они отправятся искать компанию повеселее и пообщительнее. Кого-нибудь понятнее и приятнее.

– Во-вторых, я занята, – продолжила она, обращаясь теперь только к Илье.

– Бросьте, вам же положен обед. Я слышал, как вас отправляли передохнуть, и вы ответили: «Да, сейчас». Примерно полчаса назад.

«Вот же упорный, – мрачно подумала Тави. – Ладно, вежливо отделаться не вышло, придется быть честной».

– В-третьих, я просто не хочу. Ну правда – зачем мне? О чем мы будем говорить? О тонкостях примитивизма?

– Просто пообщаемся, – объяснил Семен. – Что значит «не хочу»? Нельзя так, проще надо быть с людьми…

– Вы притворяетесь? – опешила Тави. – Или правда такой дурак?

– А вот грубить не надо!

– Семен, Семен… – укоризненно окликнул Илья. – Не перегибай палку. Почему бы и не поговорить о примитивизме? – повернулся он к Тави. – Мне действительно очень нравится ваша работа. К тому же вы здесь все знаете, а мы приехали только позавчера, еще не разобрались толком. Могли бы поговорить об острове…

– Или о том, как ты дошла до жизни такой, – влез Семен.

Тави молча посмотрела на него, вяло размышляя: а что, если залепить пощечину? Непредсказуемо. Может, вой поднимет, а может, сдачи даст. И уж точно не поймет, за что огреб. Со своей точки зрения он ведет себя как нормальный мужик, а она, сопля мелкая, выпендривается и хамит. Колени стали ватными от бессильной, не находящей выхода ярости. Перед глазами заклубилась серая пелена.

– Институт бросила, – тем временем загибал пальцы Семен, – студию бросила, друзьям-приятелям даже не сказалась…

– Пожалуйста, – тихо попросила она Илью, – уведите своего друга.

– Простите, но он дело говорит, – пожал плечами тот, – вы бы послушали, он умный человек.

Семен все не унимался:

– Мать с ума сходит – хорош подарочек, дочка заделалась бомжем, малярничает за еду…

Она бы могла толкнуть это серое, как тогда, в парке. Могла бы заткнуть нашатырным туманом этот самодовольный, изрыгающий стандартные злобные фразы рот. Эти двое были такие же, как Андрей. Одной с ним породы. Они хотели затащить ее куда-то… запереть там, где она не хотела быть. Сделать из нее кого-то другого. Исправить.

В глазах темнело от ненависти. Тусклые щупальца вновь тянулись к Тави, но теперь она готова была взять их в союзники.

– Семен, Семен…

– А ты меня не одергивай! Кто ей еще правду скажет? Мать над ней всю жизнь кудахтала, вместо того чтобы хорошего ремня дать, теперь вот разгребает… К тебе же по-хорошему, тебя же на студенческую конференцию отправляли, а ты всех подвела! Тебе людям в глаза смотреть не стыдно? Как тебе еще совести хватает с матерью разговаривать после этого!

– Стоп, – сказала вдруг Тави, широко открыв глаза. Семен нависал над ней, и его и без того красное лицо побагровело от искреннего гнева… искреннего ли? – Стоп, – повторила Тави, и незримые щупальца тумана бессильно опали, не дотянувшись. – А кто вы, собственно, такие?

– Да какая разница, ты посмотри на себя…

– Бросьте строить из себя кретина! – крикнула Тави. Семен отступил – и внезапно ухмыльнулся.

– Неплохо, – небрежно бросил Илья, но Тави не обратила на него внимания.

– Так кто вы такие? – Она шагнула вперед, неосознанно приподнялась на цыпочки. – Про конференцию я даже маме не успела сказать… Какого черта! – свирепо прорычала она, заметив, что Семен опять открыл рот. – Прекратите нести банальную чушь! Будто скверных сериалов насмотрелись… или вы и правда дурак? – Она внимательно вгляделась в лицо Семена и качнула головой: – Вряд ли. Так кто вы такие и чего вам надо?

– Нам надо, чтобы ты вернулась домой, – вздохнул Илья. – И поговорить.

– Ну как же отказать таким приятным собеседникам! – любезно оскалилась Тави. – Простите, я в сортир.

Из туалета она выбралась только через два часа, когда уже близились сумерки. Через дверь выходить не решилась – вылезла в окошко, выходящее на задний двор, где сушились на веревках многочисленные простыни. Осторожно выглянула из-за угла. К счастью, пляж был пуст. Видно, гнусной парочке надоело торчать на солнцепеке, а дождаться в кафе или в тени индийского миндаля, на удобных шезлонгах, не вышло. Злорадствуя, Тави представила, как Сильвия величественно преграждает им путь. «Простите, только для гостей «Сансамая», – говорит она с непреклонной вежливостью. – Мне очень жаль, но эти шезлонги и гамак тоже только для постояльцев». И темные пугающие фигуры оплывают под ее взглядом, становятся маленькими и жалкими. Наверняка Сильвия так и сделала: из ее гамака все прекрасно видно, а скандалов она очень, очень не любит.

Самозваные доброхоты… Какие-нибудь мамины коллеги или дальние знакомые – а может, и не мамины, может, это приятели Елены. Семен, судя по манере вести разговор, и вовсе ее потерянный брат-близнец. По собственному почину решили помочь милой женщине, которой так не повезло с дочкой…

Тави понимала, что врет себе, что безобразный спектакль разыгран с какими-то странными и мутными целями. Что это как-то связано с Андреем. С тем, что случилось в парке. Эти двое знали, что она натворила. Возможно, знали лучше, чем сама Тави. Может, это и есть расплата? Может, они явились, чтобы наказать ее? Мысль мелькнула и исчезла, торопливо отброшенная. Считать этих двоих услужливыми дураками было спокойнее.

Одно хорошо: пересчитывая в туалете гекконов и разглядывая ржавые потеки вокруг раковины, чтобы отвлечься от размышлений о странных туристах, Тави внезапно решила проблему одежды. Она сумела использовать пятна старой краски, расписывая хижины. Так почему бы не поступить так же с футболками?

На веранде, к удаче, никого не было – время обеда уже прошло, время ужина еще не наступило.

– Разложила девка тряпки на полу-у, – дудела Тави, ползая среди расправленных на кафеле футболок с остатками акрила. – Приносили женихи коньячок, объясняли женихи, что почем… Тьфу ты!

Она помотала головой, отгоняя прилипшую мелодию, и переползла к шортам.

– Кто под форточкой сидит – отгоняй. Ночью холод подобрался с Оби… Да что ж такое!

Тави выпрямилась и оглядела пол. Вместо безобразно испачканных тряпок перед ней лежала одежда, расписанная чудным абстрактным орнаментом.

– Отлично придумано, – заметила Сильвия, неслышно поднявшись на веранду. – Выглядит словно так и задумано.

– Пока нет. Но в стиральной машинке свежая краска слегка затрется, слои сольются и будут выглядеть как единая роспись, – объяснила Тави. – Можно сегодня? Я хочу успеть завтра на первый паром.

– И куда ты теперь? В Бангкок?

Тави машинально кивнула и тут же с ужасом уставилась на Сильвию. Только сейчас она осознала свое решение, поняла, в какой страх привели ее Илья и Семен – страх настолько сильный, что она прятала его сама от себя. Настолько сильный, что готова была снова увидеть, как выцветает мир, как кипит за гранью реальности пахнущий нашатырем сумрак, – лишь бы подтолкнуть людей и события так, чтобы суметь пробраться в самолет, только бы не разговаривать больше с этими пугающими людьми. От Елены можно спрятаться в какой-нибудь непопулярной у туристов деревеньке, как под столом. От этих же двоих, возможно, даже в другой стране не скрыться. Но Тави должна была хотя бы попытаться.

– Как вы узнали про Бангкок? – хрипло спросила она. Сильвия успокаивающе махнула рукой:

– Ну а куда еще? Отсюда все едут либо в Таиланд, либо на Гоа… либо домой.

Тави, прикусив губу, замотала головой. Похоже, все вокруг хотят, чтобы она вернулась домой. Не ради них, не для себя самой, не ради какого-то дела. Просто потому, что это считается правильным. Хорошее слово – «считается». И еще – «положено». Ляпнул такое – и стал неуязвимым. Никаких тебе «зачем» и «почему». Ничего не надо объяснять, ни о чем не надо думать. Считается, что старших надо слушать. Тебе положено вернуться домой. Не приставай. Не хочу тебя слушать…

Впрочем, одернула себя Тави, на Сильвию-то зачем коситься? Она ничего такого не говорила, это не мама, не робот Елена и не этот отвратительный, невесть откуда свалившийся на голову Семен. Всего лишь сообщила факты. Просто день такой, что везде видится подвох. Так недолго и параноиком стать.

Тави встала, потянулась, разминая затекшую спину.

– Сходишь попрощаться с Чандра? – спросила Сильвия.

Тави неуверенно пожала плечами. Наверное, выпить чашку кофе можно. Только ноутбук с собой не брать, чтобы не засмотреться в монитор. Если что – она издали заметит Семена и Илью и сможет слинять через неосвещенный пустырь. Лучше уж вляпаться в коровью лепешку, чем в милых земляков.

Тави сунула в карман тощий кошелек и вдруг дико расхохоталась.

– Что такое? – встревожилась Сильвия.

– А чаю-то! – всхлипнула Тави. – Цейлонского чаю… так и не выпила! – Тави утерла слезящиеся глаза и снова согнулась от приступа истерического смеха.

Тави уселась на край бетонной кадки, прислонила рядом рюкзак и принялась за жареную лапшу. Поблизости бурлила, гремела, заходилась в чадном угаре Каосан-роуд – грязная, безобразно многолюдная… любимая. Воздух там был густой, как горячий суп, и оставлял в глубине горла неуловимый сладковатый привкус корицы и бадьяна. Но здесь, на территории монастыря, было тихо и почти прохладно. Неверная тень тамаринда скользила по лицу. Перед Тави тянулась шеренга деревянных зданий с завитыми крышами – она всегда думала, что именно в них живут монахи. В кружевной кроне над головой мелодично посвистывала птица. Людей здесь почти не было – лишь у дальней стены под тентом варили что-то вкусное да скучал продавец у стенда, на котором трепетали на легком ветерке неизменные футболки. Там же темнел в стене узкий проход. Тави знала, что стоит пройти в эту щель, протиснуться между пластиковыми столиками с другой стороны, и она окажется в переулке Рамбутри, прямо напротив гостинички, не такой дешевой, как та, что она искала, но все-таки рассчитанной на самых экономных туристов.

У Каосан был скверный характер – вот и теперь она не позволила Тави попасть в гэстхаус, где комнату размером с гроб можно было снять за сущие копейки. Там нашлась бы кровать и стены из соломенных циновок, отделяющие комнатушку от таких же микроскопических вместилищ для одуревших туристов. Большего пока Тави не требовалось. Но, полчаса потыкавшись по переулкам, где шныряли короткохвостые кошки со злыми янтарными глазами и пожилые тайки массировали друг другу отекшие от жары и стоячей работы ноги, Тави сдалась. Сил после перелета почти не осталось – сейчас бы поспать. Или хотя бы просто перекусить в тишине и запить лапшу сладким холодным чаем.

Тави не знала и не хотела знать, что произошло, когда она нахально шлепнула свой помятый паспорт на стойку регистрации в аэропорту Коломбо. Важно было следить за лицом, принять безмятежный вид, как будто распечатка электронного билета лежит в кармане и может быть показана по первому требованию. Все внимание уходило на то, чтобы толкать мир в нужную сторону. Как всегда в такие моменты, Тави плохо помнила, что именно делала, и могла лишь догадываться по результату. Реальность плыла, становилась вязкой и бесцветной. Ее можно было направлять. Из нее можно было лепить. И Тави лепила – посадочный талон, свободное кресло, стюардессу, весь полет снабжавшую ее кока-колой: организм вопил дурным голосом, требуя и требуя сахара.

Она улыбалась и благодарила, изо всех сил стараясь не показать рвущего на куски ужаса. Вокруг было серо. Холодно. Ледяная кола была цвета жидкого чая и припахивала аптекой. Мир сопротивлялся, мир не хотел, чтобы Тави его толкала. Что, если она переступила черту, и в реальность никогда больше не вернутся краски? Заяц в самолете – это не математичка, которая повела весь класс в кино вместо контрольной… Именно тогда Настя впервые подумала, что делает что-то плохое, – иначе с чего бы становилось так тускло и страшно? Тогда же пообещала себе никогда больше так не поступать, никогда не использовать свои странные способности. И вот нарушила зарок – в очередной раз…

Тави была настолько рада, когда реальность встала на место, испытывала такое сильное, почти истерическое облегчение, что готова была с радостным криком броситься на шею первому встречному. Пограничник был ослеплен ее сияющей улыбкой. Девушка, которую Тави случайно толкнула рюкзаком, кажется, и вовсе заподозрила неладное: так долго и искренне перед ней извинялись. Тави подсказала, как добраться до Каосан, пожилой паре, вместе с ней поджидающей электричку, перекинулась парой слов со стайкой подростков на автобусной остановке… Но поиски гостиницы подкосили ее. Тави иссякла и теперь могла только жевать лапшу, пялиться на редких прохожих – большей частью туристов, постигших секреты каосанских подворотен, – и перебирать смутные, подернутые как дымкой чувством вины мысли.

А ведь удивительное дело, думала Тави, машинально бросая в рот лапшу. Ну, прямо скажем, случай с математичкой был сомнительный. И когда она отпихнула мерзкого дядьку, повадившегося в гости вскоре после развода родителей, тоже, наверное, вышло нехорошо. Мама тогда очень расстроилась – хотя Тави старалась не для себя, на нее мамин жених просто не обращал внимания. Ей не нравилось, как он разговаривает с мамой. Какая она становится с ним… послушная. Как с тетей Еленой. Надо было, наверное, сначала спросить…

Но вот когда Тави оттолкнула – мысленно оттолкнула – малыша, бегущего прямо под взлетающие железные качели, это совершенно точно был хороший поступок. И когда она, маясь от необъяснимой тревоги, заставила компанию попивающих пиво студентов выйти из-под козырька подъезда, который рухнул буквально через пару секунд. Или когда она направила волну… это было самое яркое, самое сильное ощущение – она впивается взглядом в гребень, видит, чувствует всем нутром потоки, движение воды и движение незримого тумана… И девушка, совсем недавно вставшая на доску и не рассчитавшая силы, выпрямляется и плавно скользит к берегу, вместо того чтобы быть перемолотой прибоем. Это ведь было хорошо, правильно. Почему же мир серел? За что Тави чувствовала этот страшный, мертвенный холод?

Наверное, вмешательство в реальность, необъяснимое воздействие на непонятные слои, туманные массивы, незримые потоки, то, что Тави не могла описать, но могла сделать, само по себе было злом, и мотивы не играли никакой роли. Может, она влезала в какой-то сложнейший план, как ребенок-трехлетка, искренне желая помочь, влезает кисточкой в грандиозную недописанную картину… и в наказание ему запрещают смотреть на полотно. Лишают красок.

Тави огляделась, ища, куда выбросить опустевший пенопластовый лоток из-под лапши. Бангкок не менялся: урн здесь по-прежнему не водилось. Метрах в пяти уже зародилась небольшая кучка мусора, наросшая на оставленной кем-то бутылке. Тави со смущенным вздохом пристроила туда же свой лоток. Плохо, но… Вот вечно так: понимаешь, что поступаешь нехорошо, и тут же пожимаешь плечами – а какие у меня варианты?

Мимо неторопливо прошла монахиня. Морщинистая, наголо бритая, она отличалась от своих братьев только цветом рясы – не оранжевой, а незапятнанно белой. Монахиня свернула в проход между деревянными домами, и Тави задумчиво проводила ее взглядом. Ей нравились буддистские монахи, спокойные и в то же время веселые. Они явно знали об этом полном страданий мире что-то очень радостное и обнадеживающее. Тави вдруг страшно захотелось оказаться среди людей, которым нечего бояться, которым нет нужды суетиться и тревожиться. Она никогда не пыталась вписаться на ночевку в храм, хотя часто читала об этом на форумах путешественников. Как-то само собой казалось, что этот вариант – только для парней. Однако если на свете есть женщины-монахи – почему бы не быть и путешественницам, которые у них ночуют?

Тави встала, прикидывая, куда именно ушла старушка, и со стоном нацепила рюкзак. Деревья, посаженные во времена, когда Таиланд назывался Королевством Сиам и знать не знал европейцев, манили густой, свежей тенью. Но стоило углубиться в проход между зданиями, и тишина стала почти давящей. Здесь пахло благовониями и цветами. Оглядевшись, Тави заметила кустики орхидей, привязанные проволокой к древесным стволам. Не удержавшись, провела пальцем по пятнисто-багровому, толстому, будто сургучному лепестку. Людей здесь не было – только прыгали под ногами, деловито переговариваясь, нахальные черные майны с желтыми хохолками.

– Привет! Есть здесь кто-нибудь? – окликнула Тави.

Скрипнула дверь, и на высоком крыльце мелькнула оранжевая ряса. Тави смущенно отступила.

– Вам сюда нельзя, – произнес монах.

Он говорил на английском почти без акцента. По загорелому, выскобленному до блеска скальпу бегали солнечные зайчики. Худое лицо с морщинистым лбом могло принадлежать и сорокалетнему, и глубокому старику. Глаза под старомодными очками смотрели доброжелательно, но твердо. Монах явно был настроен мягко выставить зарвавшуюся туристку, и Тави стало до того неловко, что она покраснела. В самом деле, влезла на чужую территорию, шумит…

– Извините, – пробормотала она, попятившись. – Я ошиблась.

Монах сочувственно кивнул, пристально вглядываясь в ее лицо. Тави уже собралась ретироваться, когда он вдруг спросил:

– Вы искали убежища?

Внезапно больно сдавило горло. Простой вопрос и мягкое сочувствие, мелькнувшее в темных глазах, разрушили защитную стену, отгораживающую усталость и страх. Тави нелепо дернула головой, изображая кивок, и почувствовала, как из глаз сами собой катятся слезы.

Они шли минут десять. Плакать Тави перестала, но нос забило, а достать платок она стеснялась и все задирала голову, как затянутая лошадь. Не разбирая дороги – по Рамбутри, через улицу, где монах, которого, как оказалось, звали Дэнг, придержал ее за рукав, не дав шагнуть под розовое, словно леденец, такси. Мимо маленького воинственного форта, через парк, где на каждой скамейке сидели молодые люди, погруженные в свои гаджеты. Впереди тяжело билась о набережную желтая Чао Прайя, пахло рыбой и гниющими фруктами. Густое месиво рваных пакетов, водяного гиацинта и пластиковых бутылок стучало о маленький ржавый шлюз, отделяющий от реки устье узкого канала. Брезент, натянутый поверху, треснул и подтекал.

Горбатый мостик через канал упирался прямо в дверь дощатой хибары, нависающей над водой. Потертая вывеска обещала кровать и завтрак. Узкая веранда была уставлена горшками с бугенвиллеей. На мостике стояли дешевые пластиковые кресла – в одном из них, задрав ноги на парапет, сидел над толстой книгой обросший пегой бородой татуированный дядька в драной майке. Заметив монаха, он привстал.

– Ну вот, – сказал Дэнг, входя на веранду, – здесь дешево, а главное, очень тихо.

Тави со вздохом облегчения сняла рюкзак и сбивчиво забормотала благодарности, стараясь не смотреть в печальные глаза за толстыми стеклами. Ей было стыдно за свои слезы, за то, что этот добрый человек тратит время, чтобы помочь ей, хнычущей, бесцеремонной бездари… за само свое существование.

– Знаешь, люди, которые заходят к нам вот так, – внезапно сказал монах, – либо настолько глупы, что видят лишь себя, либо отчаянно нуждаются в помощи. Правда, это одно и то же, – бросил он в сторону.

– Простите, – пробормотала Тави, – я не хотела мешать…

– Ты из вторых, – остановил ее жестом монах. – Твой разум замутнен страхом и желаниями, и ты сбилась с пути.

Тави мрачно шмыгнула носом и приготовилась к обороне.

– Хочешь поговорить? – спросил Дэнг.

Она пожала плечами. Татуированный бородач протиснулся мимо них ко входу, буркнул через плечо: «Да вы б зашли, хозяин где-то там», – и скрылся в глубинах гостиницы.

– А вам разве не надо читать мантры или медитировать? – смущенно спросила Тави, проводив бородача взглядом.

– Надо, – весело улыбнулся Дэнг и вдруг ловко извлек из складок рясы пачку сигарет и зажигалку. – А еще мне надо творить добро. Ты измучена мыслями, которыми тебе не с кем поделиться. Я могу тебя послушать. Разве не за этим ты шла, когда мы встретились?

Монах закурил и уселся прямо на пол, приглашающе похлопал ладонью перед собой.

– Не бойся, я не собираюсь тебя осуждать и обвинять в обмане. Ну так что? – Тави мрачно пожала плечами. – Расскажи же, как впервые столкнулась с Сумраком.

Колени Тави подкосились, и она почти рухнула на доски веранды, в последний момент удержав равновесие. Дэнг терпеливо смотрел на нее сквозь очки, и глаза у него были добрые и спокойные. Он готов был слушать. Как будто река вдруг встала дыбом и всем своим сильным змеиным телом ударила о держащийся на честном слове шлюз.

– У нас была контрольная по математике, и полкласса не приготовилось, – медленно проговорила Тави. Дэнг с улыбкой кивнул. – И тогда я…

Поначалу слова выходили с трудом, но, начав, Тави уже не могла остановиться. Она говорила все сбивчивее и торопливее, путаясь в грамматике, размахивая руками, чтобы помочь себе найти слова. Говорила о математичке и задержанных гонорарах, об Андрее и брошенном институте, о маме и ее противном поклоннике, о роботе Елене, странной Сильвии и разрисованных бунгало, о необъяснимо страшных Семене с Ильей и глупой бедности и, главное, – о сером, снова и снова – о сером, о провалах в памяти, и снова и снова – о том, что произошло в парке. Говорила о чае, и кофе, и веселых братьях Чандра. И опять – о сером, которое всегда было рядом и которое монах назвал Сумраком… так точно и так понятно. Ей не хватало слов – даже на русском объяснить, что случилось в парке, было безумно трудно. Английские слова проскальзывали сквозь пальцы, прятались в закоулках памяти, но она все-таки пыталась – и видела, что Дэнг понимает. Понимает настолько хорошо, будто воспринимает не слова, а картинку, ощущения, которые она так мучительно пыталась передать.

С реки донесся залихватский свист рейсовой лодки, подходящей к причалу, и Тави вздрогнула, сбитая с мысли. Дэнг склонился над каналом, макнул в воду коротко зашипевший бычок и аккуратно спрятал его в целлофан от сигаретной пачки. Тави тут же вспомнила лоток из-под лапши и покраснела.

– Вот что со мной не так?! – воскликнула она. – Что ж я за человек такой…

– Так ты же не человек, – ответил монах и удивленно шевельнул бровями, увидев ее округлившиеся глаза. – Неужели ты до сих пор не знаешь, что ты – асур?

– Что?! – переспросила Тави тонким голосом. – Жадный демон-психопат?!

Монах осекся и вдруг расхохотался так, что был вынужден снять очки.

– Почему же психопат? – спросил он, протирая стекла и все еще посмеиваясь. Тави растерянно пожала плечами. – Асуры – это существа, чьи желания настолько сильны и необузданны, что они не отдают жизненную энергию, как все живые существа, а только получают.

– По-моему, у меня сейчас вообще нет энергии, – уныло заметила Тави.

– Это временно, – небрежно махнул рукой монах. – Асуры яростны и сильны, они ищут и не могут обрести спокойствие. Они живут среди людей, но их истинный дом – воды моря вокруг великой горы Сумеру… Сумрак. Их постоянно мучит жажда деятельности. Их желания так неодолимы, что вызванные ими страдания невыносимы. Но в этом же – сила асуров, и потому они способны к магии.

– К магии, – тупо повторила Тави.

– Хочешь найти какое-нибудь другое слово?

– Нет, все в порядке, – пробормотала Тави и тряхнула головой. Все-таки одно дело – воображать себя волшебницей, и совсем другое – слышать о магии от постороннего человека, на вид совершенно разумного. Здравый смысл подсказывал, что Дэнг – просто сумасшедший, свихнувшийся на том, что было под рукой, – на буддистской мифологии. Не спорить, и все дела. В конце концов, монах здорово помог ей, позволив выговориться. Теперь Тави просто обязана сделать для старичка то же самое. Сейчас Дэнг казался невообразимо старым.

Однако что-то не сходилось. Тави всматривалась в лицо монаха и все больше проникалась уверенностью, что Дэнг – самый нормальный из всех людей, которых она когда-либо знала. Противоречие было настолько сильным, что от него чесался мозг.

– Это какая-то метафора? – ухватилась она за соломинку.

– Да нет же, – качнул головой Дэнг. – Асуров много. Те из них, кто не знаком с учением Будды, называют себя Иными…

«Ты – Иная, – прозвучал в голове голос Андрея. – Магия существует…»

– Асуры, которые полностью приняли свою природу, называют себя Темными. Есть и другие – не смирившиеся со своим перерождением и стремящиеся нести добро людям. Они зовут себя Светлыми. Темные и Светлые – враги друг другу, но на деле между ними нет разницы: яростное желание блага – себе ли, другим – несет лишь зло и страдание. Есть и третьи. Те, кто следит за равновесием, чтобы Темные и Светлые асуры не пошли войной друг на друга: ведь их гнев так велик, что может низвергнуть мир в Сумрак. И каждый асур, не отвергший свою природу, не отказавшийся от волшебства, в глубине души жаждет лишь силы. Его гложет зависть к тем, у кого ее больше. Ему всегда требуется сила, все больше и больше энергии, чтобы исполнить свои неутолимые желания…

– Но, Дэнг, – слабым голосом проговорила Тави, – я же…

«Не такая», – хотела она сказать и задумалась. Видимо, все ее мысли отчетливо отражались на лице, потому что Дэнг печально кивнул.

– Но почему? – с отчаянием спросила Тави. – Что я такого сделала, что превратилась в это?

– Ты уже родилась такой. А почему… Кто знает, кем ты была в прошлой жизни? Может, человеком, который совершил много зла. А может, животным, невинным и буйным, и это – ступень не вниз, а вверх…

Тави схватилась за голову. Больше всего ей хотелось отвергнуть слова монаха, объяснить их бредом или счесть замысловатой буддистской метафорой: только пойми, что к чему, и тут же настигнет просветление. Однако серое стояло за плечами. Тави чувствовала дыхание Сумрака. Она была в нем. Она умела толкать мир в нужную сторону.

– Асуры ищут друг друга, объединяются. Владеющим магией слишком одиноко жить среди людей, ведь им приходится скрывать свое существование. Но их власть огромна, ведь единственная настоящая радость Иного – менять судьбы людей так, как он считает нужным. Они находят юных асуров, еще не осознавших свою природу, и берут под свою опеку. Эти двое, которых ты встретила на острове…

– Да, я поняла, – пробормотала Тави. Стоило представить Семена в качестве опекуна и наставника, и ее охватило желание драться. «Полезут опять – дам в морду и убегу, – мелькнула мысль, – не станут же они меня силой отлавливать…» А голос монаха все шелестел – видно, ему самому давно хотелось поговорить о том, что скрыто от обычных людей.

– Теперь ты понимаешь, что происходит? – тихо спросил монах. – Ты даешь волю своим желаниям, позволяешь себе быть асуром – и тут же погружаешься в пучины моря вокруг горы Сумеру, куда мы были низвергнуты богами…

– Мы?!

– Конечно. Откуда ж мне все это знать, по-твоему?

– Ну, вы же монах, – растерянно пожала плечами Тави. – Простите, но вы не похожи на чело… асура, измученного завистью и желаниями.

– Потому что милосердие Будды бесконечно, – улыбнулся Дэнг. – И для асура есть путь к освобождению. Ты можешь перестать страдать. Ведь эти мучения существуют только в твоем уме.

– Вы же не будете запирать меня и бить палкой по голове, чтобы я быстрее достигла просветления? – подозрительно спросила Тави.

– А ты считаешь, что по-другому никак? – хмыкнул Дэнг. – Думаешь, я беру в ученики всех напуганных туристок, которых удастся поймать?

– Да я уже не знаю, – буркнула Тави. – Что же делать? Стать монахиней, как вы?

Она представила себя замотанной в белую рясу, беззвучно скользящей по предрассветным улицам с плошкой для подаяния в руке. Бледная моль, жалкая тень бывшей Тави. Тишина и медитации, спокойствие… Она же хотела спокойствия? Такая жизнь не лишена радости – во время путешествий по Азии Тави повидала достаточно монахов, чтобы понять это. Но это точно не та жизнь, которой она хотела. Надо совсем устать и вымотаться, чтобы допустить саму мысль о таком существовании.

– Зачем же сразу в монахини? – покачал головой Дэнг. – Просто тебе придется выбрать. Это не правда, что у асуров нет свободы воли. Есть. Но им много труднее, чем людям: судьбы асуров жестче, определенней, чем судьбы людей, и их почти невозможно поменять. Но все-таки, если много трудиться и избегать соблазнов, которых у тебя намного больше, чем у людей… Но ты все-таки можешь выбрать, пойти ли по пути асура или встать на срединный путь, прожить человеческую жизнь, очистить карму.

Тави тихонько вздохнула, и монах понимающе улыбнулся.

– Не думаю, что тебе будет трудно выполнять заповеди Учителя, – успокаивающе произнес он. – Они просты и естественны, и скорее всего ты уже, не зная сама, соблюдаешь их. Намного труднее будет отказаться от возможностей, данных тебе с рождения, тех, что дарит тебе Изначальная Сила. Но если сумеешь – в следующей жизни переродишься в человека. В единственное существо, для которого возможно освобождение от колеса сансары, от вечных страданий и зла. Но тебе придется выбирать. Иначе это произойдет само собой, без твоей воли.

– Это как? – насторожилась Тави.

– Иные не оставят тебя в покое. Они захотят, чтобы ты стала одной из них, и будут заманивать тебя обещанием магии, обещанием силы и власти, обещанием возможности творить добро… ведь ты из Светлых, ты стремишься к этому. Не сделаешь осознанный выбор, поддашься течению – и сама не заметишь, как отвергнешь человеческую жизнь и растворишься в своих соплеменниках. И все они будут убеждать тебя, что ты решила правильно. Ты забудешь даже, что ничего не решала, так асуры умны и лукавы. Самый сильный и необузданный из них – Джору, его хитрость не знает границ, остерегайся его…

Монах вдруг поморщился, будто вспомнил о чем-то очень досадном, и Тави показалось, что он сейчас просто и незамысловато выругается. Но Дэнг уже взял себя в руки.

– Но и другие асуры для тебя опасны, – немного торопливо добавил он. – Ведь устоять будет почти невозможно.

Тави мрачно следила за оранжевой рясой Дэнга, все еще мелькающей на краю парка.

– Вот что это было, а? – печально спросила она в пространство. Перегруженная голова гудела, мозг буксовал, отказываясь обрабатывать новую информацию. Хоть монетку бросай: верю – не верю… Впрочем, не верить в существование Сумрака она не могла. А вот объяснения…

– Но логично же! – произнесла Тави совсем уже жалобно.

В канале громко плеснуло, мелькнула плоская скользкая голова с толстыми усами. Наверняка съедобная, подумала Тави и тут же поняла, что снова проголодалась. Хорошо рыбам: ни мозгов, ни чувств, можно лопать их с чистой совестью. И Дэнгу хорошо – у него есть вера, он с этой верой вырос, для него существование асуров так же естественно, как чашка жареного риса с утра. А главное, совершенно понятно, что с этим делать. Для него единственная разумная цель – спрыгнуть с колеса сансары и уйти в нирвану. А если Тави пока не хочет спрыгивать? Ей пока, между прочим, и здесь нравится… Ну и что, что этот мир – иллюзия. Зато красивая.

Она вдруг поняла, что монах так ничего и не сказал о самом важном: о том, что случилось с Андреем. Не подсказал, как ей с этим жить. Ведь именно для этого она сунулась в монастырь – чтобы кто-то рассказал ей, как жить с этим ужасом внутри. Или такие случаи – нормальное дело для асуров? С точки зрения Дэнга, обижать людей и зверей нехорошо, а убивать – вообще немыслимо. А как насчет Иных? Не люди же, в самом деле, и не животные…

Тави замотала головой. Если так – она совершенно точно хочет остаться человеком, тут и выбирать нечего. И вообще к черту асуров. Ей сейчас надо совершить подвиг и найти в недрах загадочной гостиницы хозяина, или дежурного, или хотя бы того парня в татуировках. Любого, кто сумеет выделить ей кровать. Остальное – потом. Может, ближе к вечеру у нее даже найдутся силы пройтись. Может, она даже разорится на кофе в прохладной, всегда малолюдной кофейне неподалеку. Помнится, там еще потрясающе вкусные булочки… Но сначала надо хоть немного подремать.

А гостиная здесь, кажется, прямо на мосту, подумала Тави. Пока она маялась на веранде и тупо пялилась в мутную воду канала, сгинувшего бородача сменили двое в дрэдах, один в наушниках, другой – с путеводителем. На мосту – не под мостом, уже хлеб, решила Тави и волоком потащила рюкзак через низкий порожек.

Магия существовала, и ее было много. Тави, прикрыв глаза, лавировала в толпе, запрудившей вечернюю Каосан. Ей не надо было смотреть. Разноцветные огни вывесок, бьющие сквозь веки; запахи горячего масла, ананасов, тлеющих благовоний, подгнившего мусора; капли пота, выступившие над губой, толчки прохожих, задевающих ее плечами; шкварчание сковородок, обрывки музыки, несущейся из баров, крики зазывал и звон бубенчиков, отчаянно сигналящие тук-туки и тележки с едой… Все это только отвлекало от главного. Тави чувствовала волшебство – всплески, течения, волны, напряжения сил. Как вода. Как серое море вокруг горы Сумеру. Смутно, непонятно, но Тави могла чуять эту энергию – и теперь позволяла себе делать это. Она родилась такой и теперь наконец могла это признать.

Жизнь явно налаживалась. Тави отлично выспалась – гостиница на канале оказалась неожиданно уютной. Съела огромную тарелку вкуснейшего утиного супа и даже сделала маникюр, избавившись наконец от кошмарных остатков лака: один из журналов перевел долгожданный гонорар за иллюстрации. Но это было так, приятные бонусы. Страх, мучивший Тави много месяцев, наконец затих. Его можно было увидеть, с ним можно было бороться. Назвать что-то – все равно что облить краской невидимку. Стоит дать чему-то имя, и оно становится не таким пугающим. Сумрак. Асуры. Не серое, не потеря – обретение еще одного способа видеть мир. Еще одного слоя, пусть и монохромного. Тави было немного неловко перед монахом, но не могла же она принять решение, не поняв, что именно выбирает и от чего отказывается? «Я только смотрю, – шептала она неведомому художнику, – ничего не трогаю, только смотрю». Она не собиралась выпускать на волю разрушительную натуру асура. Ей просто было интересно.

Тави попыталась взглянуть чуть по-другому – и обнаружила, что, кроме серого Сумрака, существует кое-что еще. Люди не были бесцветными. Людей окружали яркие, узорчатые коконы удивительной красоты и сложности. И эти коконы взаимодействовали с тайным движением тумана…

– Ох, – восторженно выдохнула Тави. Кокон человека впереди полыхал и трепетал, как языки пламени, и Сумрак вокруг него завивался тонкими, но отчетливыми спиралями. Вокруг посверкивали, искрили радостью коконы попроще. Все это переплеталось, влияло одно на другое, за всем этим виделась целенаправленная воля. Тави застыла, пытаясь разгадать тайну происходящего, и лишь через несколько минут догадалась посмотреть на странное действо в обычном мире.

Плотный человечек с высоким желтым лбом и огромными залысинами, в черной жилетке с кучей карманов, колдовал над картой в окружении восхищенных туристов. Он поводил ладонью – и карта, висящая в воздухе, закручивалась, плавно плыла туда, куда указывала рука – вокруг человека, за спину, над головой… Это было волшебство. Это была самая настоящая магия, пусть замаскированная под фокус, зато очевидная и понятная.

Внезапно Тави стало обидно за этого Иного, вынужденного пробавляться уличными выступлениями. Зрители смотрели с интересом, но как-то снисходительно, сверху вниз. Они показались Тави неприятно жалкими. Стоят и хихикают, как любопытные обезьяны, над тем, кто много сильнее их. Половина на ногах не держится, налакались дешевых коктейлей, глаза пустые. Один и вовсе вылез в круг и попытался схватить карту – фокусник чуть отступил, легким жестом отвел потную красную лапу, не прерывая полета. Пьяный, кривляясь, начал копировать его движения, и в толпе заржали. Ничего им не нужно, кроме хлеба и зрелищ, да и зрелища – чем тупее, тем лучше…

Тави вдруг сообразила, что может не меньше фокусника, наверняка может и больше, много больше. Если эти зеваки не дорожат тем, что родились людьми, зачем церемониться? Если они не ценят чуда – может, стоит заставить? Слегка толкнуть кружок зрителей – и они проникнутся почтительностью и изумлением. Этому асуру больше не придется притворяться уличным шарлатаном, чтобы развлечь их. Почему он… ладно – почему она должна прятаться?!

Тави с легким презрением оглядела толпу, примериваясь. Какого черта Светлые асуры до сих пор не привели человечество в разум, не очистили от зла? Зачем скрывать силу? Они же ничего не понимают. Хорошо Дэнгу рассуждать, сидя за стенами монастыря, что асуры несут лишь зло… Вылез бы как-нибудь вечером и посмотрел сам. Интересно, как он поступил бы на ее месте?

Тави испуганно попятилась, сообразив наконец, что именно собиралась сделать. Ну надо же – еще и суток не прошло, как она узнала о своей природе, а уже смотрит свысока на людей только потому, что родилась Иной. Так можно далеко зайти, Дэнг, пожалуй, прав. Вот же мутный тип, с раздражением подумала Тави, совсем запутал. Что ей делать прямо сейчас? Вроде бы фокусник не творил ничего плохого. Люди вокруг улыбались, счастливые от причастности к мелкому чуду. Наивные и глупые, не знающие, что чудо – настоящее, а у мира существует изнанка. И кто знает, что принесет им будущее, отравленное соприкосновением с магией… Попытался бы монах остановить фокусника? Должна ли Тави останавливать всех встречных асуров?

Фокусник отправил карту в очередной полет вокруг своего залысого лба, на секунду поднял глаза и вдруг по-свойски подмигнул Тави. Она смущенно спряталась за спинами зрителей. Отвернулась, бездумно шаря глазами по толпе, – и светловолосый парень с добрыми глазами, шедший прямо на нее, вдруг остановился, будто споткнувшись.

Наверное, так чувствует себя человек, которому на голову уронили мешок с песком. Звуки глохнут, будто уши заложили толстой оконной ватой. Кости превращаются в дрянную резину, а поле зрения сужается до размеров самолетного иллюминатора – будто кто-то выключил свет и тут же врубил прожектор, четко направленный на одно-единственное лицо.

Он выглядел усталым, почти изможденным, как после долгой болезни. Капли влаги поблескивали в неопрятной белобрысой щетине на щеках – капли пота, а не нудного сибирского дождя. В руках фотоаппарат-«мыльница», на запястье – браслет из рыбьих позвонков, купленный на соседнем лотке. Нормальный беспечный турист, а что вид измученный – так, может, из-за диареи, нечего было налегать на экзотические фрукты. Может, человек, может, асур. Но совершенно точно – не призрак невинно убитого.

– Привет, – решительно сказала Тави и, поднявшись на цыпочки, изо всех сил залепила пятерней по этому мокрому лицу.

Андрей покачнулся и схватился за щеку.

– Ты… – выдавила Тави. – Ты… живой! Я чуть из-за тебя с ума не сошла, я почти в бомжа превратилась, а ты…

– Не сдох, да, – подсказал Андрей сквозь зубы и выпрямился. – Ну извини.

– Ты… – Тави всхлипнула, сердито вытерла глаза кулаком. – Я искала, хотела пойти в милицию и сознаться. Звонила в больницы – все без толку, я знала, что все неисправимо, но надеялась… но была уверена, что убила тебя, с этим же невозможно жить, понимаешь, ты, сволочь?! Я хотела покончить с собой, – ровно проговорила она. – Какого ж ты… почему ты не дал мне знать?! Какого черта? Ненавижу тебя! – Голос дал петуха, и она осеклась.

– Истеричка! – процедил Андрей.

– Я не в истерике! – заорала Тави. – Я, блин, злюсь!

– То есть сначала чуть на тот свет не отправила, а теперь злишься на меня же? Мило.

– Я испугалась! А ты, если такой крутой асур, мог бы…

– Кто? – опешил Андрей, и Тави сбавила обороты.

– Не важно, – пробормотала она. – Я испугалась, понимаешь? Пыталась это как-то прекратить. Я не знала, что так получится! Не собиралась нападать. Я не хотела!

– Давай называть вещи своими именами: ты пыталась меня убить, – спокойно ответил Андрей. – И чего теперь хочешь? Откуда эти претензии? Я что, утешать тебя должен? Может, еще и на свидание пригласить?

– Я тебя убивать не хотела! – заорала Тави, срываясь на визг. – А вот врезать еще раз хочу, – добавила она почти спокойно и снова замахнулась.

Андрей, уже оправившийся от неожиданности, ловко перехватил руку. Они застыли лицом к лицу, громко сопя и сверля друг друга взглядами. Вцепиться бы в него зубами, с ненавистью думала Тави. Она понимала, что не права, – радоваться надо, что все обошлось, и извиняться, а не наезжать. Но ярость была слишком сильна. Ведь мог же дать знать! Мог попытаться отомстить, наказать, что угодно, лишь бы она узнала, что не совершила неисправимого… Но вместо этого Андрей просто исчез. Тави в бешенстве дернулась, пытаясь вырвать руку. Заехать по этой благородно негодующей физиономии. И когтями…

Мягкая, чуть грязноватая рука легла на плечо Андрея, и тот недовольно покосился на непрошеного свидетеля. Перед ним стояла женщина в рваной футболке, с пышной прической, сбившейся в колтуны. Она улыбалась как самый счастливый человек на свете, но ее темные глаза были абсолютно пусты. Андрей машинально взглянул на ауру и заморгал от удивления: неинициированная, неопределившаяся Иная, довольно сильная – второй-третий уровень… и абсолютно, безнадежно безумная.

– Не делай этого, – проговорила женщина на английском, и Андрей невольно разжал руки. Женщина пошла прочь, по-прежнему блаженно улыбаясь и шаркая драными вьетнамками.

– Это кто? – испуганно спросила Тави. Андрей пожал плечами. Девушка растеряла запал и теперь снова походила на скромную, чуть замкнутую, но милую студентку Настю, инициировать которую казалось такой простой и приятной задачей. Даже почетной задачей: ведь Андрей не так давно сам был учеником. К сожалению, под симпатичной шкуркой пряталась крайне неприятная натура. Странно, что она вообще оказалась Светлой – с таким-то характером. Тави оторвала взгляд от сумасшедшей, заглянула Андрею в лицо, и он, не дожидаясь новых обвинений, выставил перед собой ладонь.

– Хватит, – проговорил он. – Иди остынь. Червяков вон пожуй.

Проводив взглядом девушку, деревянно шагающую прочь, Андрей поспешно достал мобильник.

– Антон, ты не поверишь, – заговорил он с плохо сдерживаемым возбуждением. – Здесь моя подопечная. Да-да, бешеная эльфийка… Да, засекла, не повезло. А что я мог сделать?! Сказать, что обозналась? Она сразу морду мне бить полезла… да нет, какой там, обычная бабская драка… – Он поморщился и притронулся к щеке. – Отправил поесть жареных личинок… Почему сразу извращенец?! Нет, память не трогал – а какой смысл, если ее надо брать? Да я практически уверен, думаешь, совпадение? Только приехала – и сразу труп. Да потому что психопатка! Семен с Ильей уже?.. Отлично, сейчас встречу. И вот еще, Антон, – здесь в монастыре живет один… Светлый, вне категорий. Но он странный какой-то и вообще монах. На него можно рассчитывать, если что? Спроси у шефа, они наверняка знакомы… Что?! Великий Красный Червяк?! – Андрей неуверенно заржал. – Не хочет о нем говорить? Ладно, у Великих свои разборки…

Нажав на отбой, он быстро зашагал к стоянке такси – и успел как раз вовремя.

– Ну что, дозорный, нет тебе покоя? – бодро воскликнул Семен, вылезая из блестящей оранжевой машины. За его спиной маячил длинный Илья.

– Съездил в отпуск, называется, – сердито откликнулся Андрей.

– Привыкай, – посоветовал Семен, – с твоим уровнем штаны просиживать не придется.

– Да уж привыкаю, – криво ухмыльнулся Андрей. – Вы, главное, пока никого больше инициировать не просите. Нервное оказалось занятие, не успел подлечиться с прошлого раза. – И он снова машинально прикоснулся к щеке.

Следуя за Андреем, они нырнули во двор длинного, как поезд, деревянного здания, больше похожего на сарай. Расположились в открытом кафе, рядом с гигантскими горшками, в которых плавали лотосы и бодро поквакивали пестрые жабы с надутыми желтыми горлышками.

– Ну, докладывай, – велел Семен. – А то шум, бедлам, шеф велит срочно рвать в Бангкок, вам ближе, говорит, и дешевле. А мы, между прочим, на пляже лежали… Но не только. Проведали заодно твою подопечную – хороша, ничего не скажешь. Да, Антон перезвонил, знаем, что здесь объявилась. Ты прав – вряд ли совпадение.

– Да я практически уверен, – ответил Андрей.

– Рассказывай по порядку.

– Вчера во время прогулки я был остановлен сотрудниками местного Ночного Дозора, – сосредоточенно хмурясь, заговорил Андрей. – Меня попросили оказать помощь в расследовании убийства. Жертва – Светлый Иной седьмого уровня, гражданин России. Причина смерти – полная потеря жизненной энергии. Следов банального вампиризма нет…

На веранду поднялись двое, и Андрей прервался.

– Роти и Чанг, – представил он. – Ночной Дозор Бангкока.

Чанг действительно походил на слона – крупный, с покатыми плечами и маленькими умными глазками. Боевой маг четвертого уровня, он держался чуть позади, будто был простым телохранителем Роти – хрупкой и изящной, как миниатюрная статуэтка, с по-детски круглым улыбчивым лицом. Волшебница второго уровня, потенциально готовая шагнуть на первый, конечно, в охране не нуждалась, но с явным удовольствием отыгрывала роль беззащитной девушки. Впрочем, стоило ей заговорить, и стало ясно: Роти привыкла руководить. Голос у нее был уверенный и низкий, как у виолончели.

– Спасибо, что так быстро пришли на помощь, – сказала она. – Конечно, есть вероятность, что это наш Иной, не знакомый с договором. Наши ребята обшаривают рынок амулетов, но пока никаких зацепок…

– Рынок амулетов? – заинтересовался Илья.

– Многие люди в Таиланде верят в магию, – улыбнулась Роти. – Поэтому у нас так много диких Иных. Им проще принять и осознать свои способности. В общем-то это главная специализация бангкокских Дозоров – отлавливать и вразумлять тех, кто слишком уж увлекся. С убийствами мы сталкиваемся крайне редко. Тем более – с убийствами туристов. Мы почти уверены, что ваш соотечественник погиб не случайно. Он работал в вашем Дозоре? Был важной персоной?

– Нет, – покачал головой Семен. – Слабый Иной, выбравший человеческую жизнь. Грустная история: инициировали одного парня, и он, едва начав курс, обнаружил, что любимый учитель, с которым он привык гонять чаек, тоже Светлый Иной. Успел рассказать нам, а потом… Да ты его знал, – повернулся он к Андрею. – Ты же засек тогда старшего Саушкина.

– Математик? – напряженно спросил Андрей, отводя взгляд. Он не был виноват тогда и поступил абсолютно правильно. Но вспоминать об этом правильном поступке было мучительно стыдно. Прошло много лет, Андрей из любопытного нахального подростка превратился в довольного опытного оперативника и прекрасно понимал, что разумные поступки куда полезнее для Света, чем бездумный героизм, – но ему до сих пор было стыдно. А еще – очень страшно, несмотря на то, что психическую травму, полученную в стычке со взбесившимся Высшим вампиром, лечили лучшие Светлые целители.

– Он самый, – кивнул Илья. – А теперь и его учитель.

– Связь?

– Вряд ли, – покачал головой Семен. – Просто несчастливая цепочка. Так бывает.

– Бывает, – согласилась Роти. – И все-таки – может, у вас есть предположения? Информация?

Илья вздохнул и покосился на Андрея. Тот замялся, вертя в руках бутылочку колы и глядя на особенно толстую жабу. Посмотрел на Семена – тот пожал плечами и кивнул.

– Несколько месяцев назад я получил задание инициировать Светлую волшебницу, – неохотно заговорил Андрей. – Как минимум – ввести в Сумрак и передать под опеку местного отделения. Как максимум – убедить переехать в Москву, пройти обучение и начать работу в Дозоре. – Андрей помолчал и неохотно выдавил: – Задание я провалил.

– Ты не мог… – вступился Илья.

– Да конечно, не мог! – огрызнулся Андрей. – И тогда, с Саушкиным, не мог, и сейчас… – Заметив, что бангкокские коллеги неприятно удивлены, он взял себя в руки и сбавил тон. – У моей подопечной произошел… У человека это назвали бы психотическим срывом. Оказалось, что она не только умеет входить в Сумрак, но и владеет какими-то боевыми заклинаниями, видимо, собственного изобретения: моя защита против них не сработала. В общем, отделала меня так, что еле восстановился.

– Так-так, – кивнула Роти. – И как это, по-вашему, связано с убийством?

– А так, что, во-первых, она находится здесь. Во-вторых, явно воспринимает все связанное с Сумраком и Иными как однозначное зло. И, в-третьих, крайне агрессивна и склонна к спонтанным, неконтролируемым выплескам Силы.

– Подтверждаю, – кивнул Илья, – девчонка очень сильна. И в принципе могла напортачить. Она на Семена чуть не напала…

До сих пор молчавший Чанг удивленно хохотнул, но Семен качнул головой:

– Кстати, не смешно бы было. Помять могла изрядно…

– Тебя?! – опешил Андрей.

– Меня, меня… Нервы у нее, кстати, ни к черту, с одной фразы завелась.

– Ты извини, Семен, но с такой фразы кто угодно бы завелся, – фыркнул Илья. – Девочка хочет рисовать и путешествовать. Парни ее не особо пока интересуют: в гендерные игры играть скучно, а по-другому вокруг не умеют. Семью заводить тем более в ближайшее время не собирается. И тут какой-то неприятный дядька говорит: все, что ты делаешь, – не важно, почему делаешь – не важно, это только подготовка к рождению детей, старайся, девочка. Кто бы не взбесился? После таких высказываний подростки идут и голой жопой на бетон садятся, исключительно из чувства противоречия. Я тебе еще тогда говорил: переигрываешь.

– Да, увлекся, – легко согласился Семен. – Так что…

– Она в шесть лет нож в родную тетку воткнула, – напомнил Андрей.

– Да, но она думала, что ее тетенька – робот, – возразил Семен. – Я с этой дамой работал – и тоже, знаешь ли, засомневался…

– И где сейчас эта милая девушка? – спросила внимательно слушающая русских коллег Роти.

– Ест червяков, – ухмыльнулся Андрей.

Бирманка в лоскутной шапке-воронке, какую мог бы носить Железный Дровосек, подавшийся в хиппи, подошла к Тави. Искательно заглянула в отрешенное лицо, заскребла палочкой по ребристой спине деревянной лягушки, извлекая громкий, ни на что не похожий звук. Он вывел девушку из ступора. Вежливо улыбнувшись, Тави покачала головой, и разочарованная бирманка, по-утиному переваливаясь, пошла дальше, придерживая лоток с сувенирами, висящий на круглом животе.

Сильно кружилась голова, и асфальт под ногами казался хрупким и неустойчивым, как тонкая корка, застывшая на поверхности бездонного болота. Органы чувств по-прежнему отказывались работать: все казалось приглушенным, смазанным, тусклым. Несколько месяцев Настя строила жизнь исходя из того, что ее поступок невозможно простить. Что она достойна лишь одного – наказания. Что, поддаваясь слабости и позволяя себе хоть какую-то радость, она делает убийство еще более чудовищным. Каждая минута, прожитая без чувства вины, – новое преступление, совершенное по трусости и слабости. Каждый час, проведенный в забытьи вместо раскаяния, нуждается в оправдании и компенсации.

Так считала хорошая девочка Настя. Но, на ее счастье, существовала еще и забывчивая эльфийка Тави, у которой жажда жизни оказалась сильнее совести. И Настя, которая тоже очень хотела жить, но считала, что не имеет на это права, построила вокруг себя свинцовый бункер и выбросила ключи.

И вот в один миг выяснилось, что сам исходный посыл был неверен. Шок оказался слишком велик, и Настя совершенно потеряла почву под ногами. Очень хотелось позвонить маме – просто услышать ее голос, спросить, как дела, послушать о выходках кота Мухтара и гнусной сибирской погоде. Настя даже вытащила телефон, но сообразила, что место для звонка неподходящее: маму она не расслышит, а самой придется орать, и выйдет не разговор, а чепуха какая-то.

Она с недоумением выплюнула что-то гладкое и жесткое, присела на бордюр между стойкой с холщовыми торбами и щитом, зазывающим обзавестись тысячей разноцветных косичек. Огляделась, пытаясь сообразить, куда ее занесло и что она здесь делает. Во рту было мучнисто-жирное, на зубах похрустывало. В руках у себя Настя обнаружила прозрачный пакетик с какой-то жареной мелочью. Уже подозревая неладное, она встала и подошла к хорошо освещенному входу в турагентство.

Ну отлично! Жареные личинки. И, похоже, большую часть она уже успела слопать. Что на нее нашло? Жареных насекомых Тави попробовала еще во время первой поездки в Таиланд и решила больше эксперимент не повторять: не настолько вкусно, чтобы отплевываться от несъедобных хитиновых оболочек, да и выглядит все-таки не очень. Так за каким чертом в ее в руке оказался этот кулек?

«Червяков пожуй» – всплыло в памяти. Тави сердито отбросила пакетик. Так вот как чувствует себя человек, которого толкают сквозь Сумрак, которого магией заставляют делать то, чего он и не собирался. Довольно мерзко. Правильно она сдерживала себя. Но какая же сволочь Андрей! А если бы она боялась насекомых? Он ведь не мог знать. Большинство девушек, обнаружив, что именно они ели, с ума бы сошли от отвращения. Может, на это и был расчет? Какое же свинство… подленькая, мелкая месть.

Тави больше не трясло от адреналиновой ярости, мысли текли почти спокойно, но гнев и обида притаились внутри, как скользкие ледяные черви. Впрочем, сама хороша – не стоило закатывать такой безобразный скандал. Андрей теперь, наверное, не захочет разговаривать. Да и нечестно вышло… В конце концов, она первая напала на него, хоть и не хотела причинить вреда. Наверное, надо извиниться. Если Тави сумеет быть убедительной, возможно, Андрей объяснит, что же произошло в парке и почему вся ее жизнь пошла наперекосяк. Он же порывался рассказать ей об Иных? Вот пусть и расскажет.

Тави брезгливо выплюнула прилипший к зубам кусочек хитина, бодро шагнула с крыльца и тут же приуныла. Перед ней текла бесконечная человеческая река. С краев улицу сжимали лабиринты стоек с курортным шмотьем. Магазинчики, гостиницы, бары… Окрестные переулки и улицы, за ними – огромный, как муравейник, Бангкок, а вокруг него – весь мир. И как здесь искать человека, который скорее всего не хочет, чтобы его нашли? Ну ладно – не человека, а Иного, асура. Один черт. Бродить наугад в море людей?

В голове вдруг щелкнуло – будто сошелся пазл. Если Сумрак – море, в котором живут асуры, то они должны оставлять круги на воде. Мысль была дурацкая: нельзя действовать исходя из поэтической метафоры. Но, как Тави ни напрягала мозги, ничего умнее ей в голову не пришло. Прикрыв глаза, она вгляделась в потоки и водовороты серого. Вновь поразилась красоте и сложности структуры – и это только поверхность. Под ней Тави чуяла другие, еще более замысловатые слои. В движении Сумрака была закономерность – Тави еще не понимала ее, но отчетливо чуяла. А еще чуяла, где эта закономерность, эта четкая структура нарушалась. Круги на воде. След, оставленный асуром.

Всплеск справа! И снова всплеск – как будто билась в воде огромная рыбина. Тави с торжествующей улыбкой рванула сквозь толпу, поперек потока, едва уворачиваясь от прохожих. Все-таки сработало! Она заставит Андрея все объяснить. Не слезет, пока не добьется своего, и так просто, как в первый раз, он от нее не отделается. Тави плохо сознавала, что делает. Течение Сумрака несло ее, подчиняло своему движению. Она кружила в спиралях и завитках энергии. Она включилась в поток, стала частью структуры. Одной из закономерностей.

Тави нырнула в переулок, и ее охватила неожиданная прохлада, вызвав смутно знакомое ощущение. Кажется, она уже успела побывать здесь сегодня. Впереди журчала вода. «Затащу его в кофейню», – решила Тави, сообразив, где именно оказалась. Там кондиционер, вкусные запахи свежей выпечки, тишина. Орать друг на друга будет неловко. Самое подходящее место для разговора.

Она пошла быстрее; шаги гулко отдавались от брусчатки, по переулку металось эхо. Прятаться было бесполезно и глупо. «Андрей? – тихо окликнула Тави. – Андрей!» Она повернула за оплетенную лианами стену, по которой стекал водопад, и едва не споткнулась о лежащее на влажном бетоне тело.

На мгновение ее охватило дежа-вю: тот же холод, и морось, и лежащий под ногами человек; Тави вязнет в сером, серое поедает ее силы… Она еще не поняла, что сделала, но ужасная догадка уже заставила встать дыбом каждый волосок на теле. С неба сеется холодная вода и оседает на волосах серой вуалью.

Сдавленно застонав, Тави упала на колени и, срывая мышцы, перевернула лежащего перед ней человека. Отшатнулась, увидев высокие желтые залысины и пухлые губы цвета заветрившегося мяса, сложенные в ужасающе усталую улыбку. Из кармана нелепой жилетки торчала карточная колода.

Уже понимая, что фокусник мертв, Тави сдавила его пухлое запястье – вдруг всего лишь обморок, вдруг еще жив, просто прихватило сердце… Кожа мертвеца была холодной и влажной, неприятно скользкой, и Тави поспешно убрала руку. Поднялась, дико оглядываясь: то ли бежать на улицу искать полицейского, то ли в кафе – просить, чтобы вызвали по телефону…

Серый туман вскипел, выплевывая смутные фигуры. Тави шарахнулась было, но ее словно опутали щупальца гигантской медузы – ни дернуться, ни пошевелиться. Время стало вязким, как кисель; оно заливало лицо, и Тави, ослепшая и оглохшая, задыхалась в этой густой жиже.

– Ночной Дозор! – как сквозь толстый слой воды услышала она. – Всем выйти из Сумрака!

Тави снова беспомощно дернулась и замерла. На нее шла хрупкая, совсем не страшная на вид девушка. Тави испытала мгновенный укол облегчения и тут же, вглядевшись в круглое лицо, поняла, что обрадовалась зря. Выражение, застывшее в глазах девушки, было хорошо знакомо Тави по кино. С такими лицами доблестные полицейские арестовывали опасных злоумышленников, пойманных на месте преступления. В стороне виднелись еще четверо; в одной из фигур Тави с отчаянием узнала Андрея. Пришел посмотреть, как берут психопатку-убийцу. Доволен, наверное…

– Так-так, Анастасия, – произнес по-русски печальный, отвратительно знакомый голос. – И не стыдно вам?

– Лучше бы ее сразу вырубить, – деловито произнес другой, тоже знакомый. Девушка, прикусив губу, кивнула и подняла ладонь, в которой наливался синим мертвенный огонь.

Тави тихо застонала, попыталась попятиться и снова завязла в ледяном киселе. «Подождите, – хотела выговорить она, но язык не слушался, будто превратился в кусок холодного желе. – Не надо! Я не…»

– Руку! – прошипел кто-то рядом. Мелькнуло, разгоняя холод, оранжевое полотно, и жесткие смуглые пальцы впились в запястье Тави. – Держись крепко, – шепнул монах, и мир растворился в белой вспышке.

Где-то назойливо бубнили голоса; звук вызывал смутное чувство опасности, как гудение слетевшихся к лопнувшему арбузу ос. Тави приподнялась на локте, огляделась, спросонья не понимая толком, где находится. Под ней была чистая циновка, вокруг – выбеленные стены. Высокий потолок с толстыми деревянными балками терялся в полумраке. В узкое окно, прикрытое резными ставнями темного дерева, пробивался бледный утренний свет.

Тави потерла щеку, на которой отпечатался плетеный узор. Голоса не смолкали, даже, кажется, стали громче, но она все еще не могла даже разобрать, на каком языке говорят: звук едва пробивался сквозь небольшую, но солидную дверь кельи. Дэнг привел ее сюда после того, как волшебным образом мгновенно перенес из подворотни во двор храма, вырвав из-под носа целой компании асуров. Еще одно умение Иных, недоступное людям…

Вспомнив вчерашнее, Тави взглянула на толстые стены сквозь Сумрак. Древние камни пронизывал незримый узор защиты, сложнейший орнамент удивительной красоты. Дэнг показал его вчера, когда Тави, трясясь и всхлипывая, позорно цеплялась за его оранжевую рясу и умоляла не оставлять ее одну. Ей казалось, что стоит монаху выйти, и на пороге появится тонкая девушка с сосредоточенным лицом, потребует выйти из Сумрака и развернет наливающуюся синим огнем ладонь…

Тави подскочила как ужаленная: один из голосов в коридоре совершенно точно принадлежал той самой девице. Да и остальные казались знакомыми. Тави на цыпочках подобралась к двери и, не дыша, потянула за позеленевшее бронзовое кольцо, украшенное рогатой головой то ли дракона, то ли демона. На ее счастье, тяжелая дверь подалась плавно и почти беззвучно. Тави прижалась ухом к щели. Точно, она. И Дэнг. И Андрей – возмущенный, напирающий… разочарованный.

«Передавайте привет Пресветлому Джору», – проговорил Дэнг. В голосе монаха почудилась едва уловимая насмешка. Андрей промолчал; уважительно проговорила что-то девушка, и голоса смолкли. Зашаркали по плитам, приближаясь, босые ноги, и Тави тихо скользнула прочь от двери.

Дэнг появился минут через десять. В его руках исходила паром небольшая плошка.

– Дозорные ищут тебя, – сказал он спокойно и протянул бутылку воды. Тави благодарно кивнула, сделала несколько глотков.

– Что такое Дозоры? – спросила она.

– Что-то вроде полиции асуров, – неохотно ответил монах. – Ночной Дозор следит за Темными. Дневной – за Светлыми. Помнишь, я говорил тебе о равновесии?

– Они знают, что я здесь?

– Практически уверены, – усмехнулся Дэнг, – но ни доказать, ни даже вслух сказать о своих подозрениях не могут.

– А Джору, о котором вы предостерегали меня… Он Светлый?!

Дэнг поморщился и качнул головой, давая понять, что не хочет об этом говорить. Поставил перед Тави чашку с лапшой, присел напротив, скрестив ноги, и долго молчал, глядя, как девушка вяло ковыряет еду палочками.

– Я чувствую ответственность за то, что произошло, – заговорил наконец он. – Мне не следовало оставлять тебя наедине с новыми знаниями. Я не подумал, насколько глубоко затронут твою душу слова о злой природе асуров и как трудно будет с этим справиться. К сожалению, я слишком поздно узнал о происшествии. Тут же отправился искать тебя – и опоздал.

– Вы же успели… – начала было Тави и вдруг поняла. Сглотнув, она опустила глаза и медленно положила палочки.

– Я в сложном положении, – задумчиво сказал Дэнг. – Недостойно оскорблять тебя подозрением, но…

– Но вы подозреваете, – хрипло договорила Тави. – Я понимаю.

– Расскажи, что произошло, – попросил монах после паузы. – Может, я сумею помочь.

– Достойна ли я помощи? – с горечью спросила Тави.

– Все живые существа…

– Да, да… – Она бессмысленно ковырнула ногтем циновку, уколола палец о соломинку, сунула его в рот. – Я искала Андрея… а нашла труп, – выдавила она. – Это все.

– Помнишь, что случилось перед этим? Как именно ты искала? Что делала?

– Нет, – произнесла Тави, едва шевеля губами.

– Постарайся…

– Я чувствовала, как движется Сумрак. Подчинялась потоку. Это… все.

Тави бессильно сгорбилась и уставилась в ополовиненную чашку. Дэнг ей не верил. Тем более не поверят Андрей и остальные дозорные. Она сама не может верить себе. Разве что – доверять.

– Дэнг, я не убийца, – прошептала она. – Я злой, нехороший человек, но я не убийца. Я не смогла бы так… хладнокровно.

«Однако однажды смогла», – подсказал внутренний голос. Темная кровь стекает по восковой руке Елены, и осуждающе шевелятся тени в синюшном свете фонаря. Девочка, которая сделала это, была вполне хладнокровна, правда?

– Я верю тебе, – сказал вдруг Дэнг с раскаянием. – Мои подозрения были плодом моей самоуверенности. Прости меня.

– Это как? – опешила Тави. Дэнг снял очки и со смущенной улыбкой начал протирать стекла.

– Я очень старый человек, – сказал он. – И мне трудно привыкнуть к тому, насколько рациональны современные люди. Мне до сих пор кажется, что одной беседы достаточно, чтобы пробудить веру. Ты способна хладнокровно воткнуть нож в человека – да, я знаю эту историю, русские дозорные особо на нее напирали. Но только если веришь – глубоко и без сомнений.

«А как же быть с Андреем, – хотела спросить Тави. – Может, фокусник тоже напугал меня, или разозлил, и я…» Но вместо этого она пробормотала:

– Кто же убил фокусника?

– Фокусника и до него – еще одного слабого Иного, русского учителя, – поправил Дэнг. – Я не знаю. Может, в этих смертях нет ни смысла, ни мотива.

– А может, кто-то, как и вы, считает, что асуры несут только зло, – ляпнула Тави и тут же испуганно прикрыла рот ладонью. Дэнг недовольно поджал губы.

– Может, и так, – неохотно согласился он. – Но вряд ли. Тот, кто познал учение Будды, никогда не пойдет на убийство.

«Но ведь асуры – не люди и не звери, – подумала Тави. – Говорил ли Будда что-нибудь об убийстве демонов?»

– Значит, кто-то просто убивает Иных?

– Похоже, что так, – печально кивнул Дэнг. – Слабых Иных, предпочитающих вести почти человеческую жизнь, не способных защититься. Нам известно о двоих – но кто знает… Может, он нападал на неинициированных. И среди асуров встречаются маньяки. Они тоже сходят с ума. Даже, пожалуй, чаще, чем люди.

– Как же мне быть? – спросила Тави. – Я не могу прятаться здесь вечно…

Монах водрузил очки на нос и задумчиво охватил подбородок.

– Пока в Дозоре считают, что ты либо прячешься здесь, либо сбежала из района Каосан, а то и вовсе из Бангкока. Можешь так и сделать, я подскажу, где укрыться. Этот вариант плох тем, что рано или поздно тебя все равно найдут. Другой вариант… Я могу сам связаться с Дозором. – Тави шумно вдохнула, и монах остановил ее жестом. – Я не дам арестовать тебя, если понадобится – даже силой. Буду кем-то вроде твоего адвоката.

Тави отчаянно замотала головой. Отвращение на лице Андрея… Ужас мамы – или ей ничего не скажут? Наверное, не скажут, она же человек и, значит, не должна ничего знать. Попытки оправдаться, тем более жалкие, что Тави сама не твердо уверена в своей невиновности. Никакой адвокат здесь не поможет. Тем более Дэнг, которого дозорные, кажется, сильно недолюбливают – легко можно понять за что. Нельзя же хорошо относиться к тому, кто считает тебя исчадием. Или можно? Ей же Дэнг нравится… Тави тряхнула головой, запутавшись.

– Скорее всего ты сумеешь объясниться, в Дозорах работают умные люди, – настаивал тем временем монах.

– А если нет? – тихо спросила Тави. – Что тогда?

– Учитывая твой возраст и обстоятельства… В худшем случае тебе пожизненно запретят пользоваться магией. Но…

– Но вы считаете, что это как раз то, что надо.

– Да. Подумай, не спеши. В этих стенах тебя никто не найдет, у тебя есть время. – Он поднялся с циновки и уже на пороге добавил: – Помнишь, я предупреждал: выбирай или выберут за тебя.

– Да. Это я помню, – медленно проговорила Тави.

Рынок амулетов был огромен. Он занимал несколько тенистых улиц и тянулся от границы Банглампу до храма Изумрудного Будды. С одной стороны – магазинчики; с другой, занимая почти весь тротуар, торговали со столов, лотков, а то и вовсе с земли. Портреты Будды, вырезанные в камне и отчеканенные в металле; статуэтки Будды, рисунки Будды… Россыпь ярких открыток – фотографии смеющихся старичков в оранжевых рясах. Миниатюры с Буддой и цепочки с коробочками из прозрачного пластика, чтобы тут же спрятать в них купленный амулет и надеть на шею, – совсем простые, чуть позатейливее и самые вычурные, в пышных золоченых окладах, на любой вкус и кошелек. Звонкие связки сияющих поддельным золотом перстней. Лотки с бусами и четками. И снова – миниатюрные барельефы, вырезанные из камня, полустертые то ли от старости, то ли из-за дрянного материала, наваленные как попало или аккуратно разложенные. Над ними стояли серьезные тайцы средних лет, все как один в очках, в костюмах, и сосредоточенно рассматривали кусочки резного камня в карманные лупы.

Здесь же что-то жарили, парили, варили. Илья, сломленный ароматами, в конце концов застрял у одного из мангалов, а Андрей с Семеном потащились дальше за бангкокскими дозорными. Далеко они, впрочем, не ушли: Роти вдруг страшно заинтересовалась миниатюрными фигурками из тусклой латуни. Поделки были насыпаны на стол горой: копайся – не хочу. Кроме изображений Будды там были слоны, обезьяны, обнимающие гигантские фаллосы, драконы, жуки с крыльями, покрытыми надписями на санскрите, ящерицы, волы и черт знает кто еще. Старушка торговка в скользкой и блестящей, как крылья мухи, изумрудной блузе и строгих черных брюках, присев на детский пластиковый стульчик, хлебала суп.

Андрей, не желая мешать, принялся рассматривать соседний стол. Горка миниатюрных барельефов, вырезанных из мягкого красного известняка. Рядом какие-то гильзы с прозрачными окошками, в которых виднелись исписанные вязью свинцовые листы, скрученные в трубочку. Здесь же – кучки сухих стеблей и корней, среди которых Андрей смог опознать только имбирь. Из бесцельного любопытства он взглянул на стол сквозь Сумрак и обомлел: большая часть предметов была пронизана слабой, но совершенно явной магией.

Андрей представил себе такой лоток в Москве, и ему стало дурно. Он вопросительно посмотрел на Чанга, но тот равнодушно пялился на противоположную сторону улицы, где по пустому тротуару вдоль храмовой стены неторопливо трусила облезлая трехцветная кошка. Похоже, артефакты в руках уличного торговца его совершенно не смущали. Недоуменно пожав плечами, Андрей принялся рассматривать амулеты – самые настоящие, без всяких кавычек. Ситуация казалась дикой.

Защита… еще одна защита – от болезней. А эта – от сглаза. А эта гильза с мантрой – вообще серьезная, боевая вещь. Правда, узко нацеленная на один вид оборотней. Андрей даже взял ее в руки, пытаясь сообразить, против кого такая могла бы понадобиться. Продавец, оживившись, бурно заговорил, жестикулируя и закатывая глаза. Андрей мог разобрать только одно слово, повторявшееся чаще всего: «тав». «Тав?» – переспросил он; продавец истово закивал и сделал зверское лицо. «Оборотень-тав, – подумал Андрей. – Тави… Да нет, так вообще черт знает до чего можно додуматься». «Хау мач?» – машинально спросил он; продавец шустро вытащил калькулятор и набрал на нем: пятьсот. На его лице читалась явная готовность торговаться. Окончательно обалдев, Андрей полез за кошельком.

Роти тем временем, перестав перебирать фигурки, уже расспрашивала продавщицу. Девушка деликатно напирала; старушка упорно качала головой и многословно объясняла что-то ноющим голосом – то ли и правда переживала, то ли это были особенности произношения. Девчонка неопределенно европейского вида, с унизанными фенечками руками, сидела прямо на асфальте, увлеченно роясь в связках тусклых керамических бус. Глаза у нее горели. Тав… Тави.

Андрей раздраженно отвернулся.

– Что мы здесь делаем? – с досадой спросил он Семена. – Тайцы уперлись в версию дикаря. Несчастная случайность! Не верю я в такие случайности. Это монах им мозги запудрил. Кто он вообще такой, чтобы приказывать дозорным?

– Он не приказывал, – лениво откликнулся Семен. – Он советовал. Тайцы очень уважают монахов.

– Ага, просто советовал. А они благодарили и кланялись. Он нагло морочит нам головы, местные делают, что велит. А он очевидно замешан! Кто еще мог проложить портал во время ареста?!

Сквозь толпу протиснулся Илья, держа перед собой, как нелепый букет, деревянные шпажки. Нанизанные на них коричневые кусочки поблескивали от масла. Услышав последнюю фразу, он кивнул:

– Видели, как прокладывает порталы Гесер? Та же школа… Вроде бы это куриная печенка, – с сомнением прокомментировал Илья, раздавая шашлычки.

– Вроде бы? – подозрительно переспросил Семен, но шашлычок взял. – Съедобно, – одобрил он, жуя.

– На безопасность я проверил, не волнуйся, – невинно заметил Илья. Семен на мгновение прекратил жевать, потом все-таки проглотил. Пожал плечами и откусил следующий кусок.

– Вы тут развлекаетесь, – мрачно сказал Андрей, – а она там… Что, если будет новая жертва?

– Молодой еще, – с сожалением сказал Илья Семену. – Горячий.

– Да просто нравится она ему. Нравится, а, дозорный?

– Ну да, люблю психопаток. – Андрей побагровел и сердито буркнул Илье, все еще протягивающему шашлычок: – Да не голодный я!

– Зря, тебе есть надо, силы восстанавливать после травмы, – покачал головой Семен. – Я же понимаю, обидно, что прокатила… Обидно, что из-под носа ушла. Успокойся уже. Сам подумай, куда она денется? Если ты прав – Дэнг ее из монастыря не выпустит, ему грех на душу брать нельзя. А если не прав, то тем более зря кипятишься. А спорить с местными не надо, некрасиво спорить с хозяевами. Радуйся лучше, что Дневной Дозор пока не встревает – мог бы уже. Тогда бы мы вообще целыми днями переговоры вели, вместо того чтобы работать. А версию дикаря, между прочим, исключать нельзя, ты посмотри вокруг: половина прохожих здесь считает, что может колдовать, и некоторые из них не так уж ошибаются. А уж на местных монахов наезжать и вовсе глупо. Потерпи, разберемся. Хватит бить копытами, Чанг уже смотрит.

Андрей раздраженно пожал плечами. Выдавил любезную улыбку, больше похожую на оскал, встретившись глазами с тайским дозорным. Чанг так же делано улыбнулся в ответ и снова принялся бесстрастно обозревать улицу.

– А если так? – задумчиво проговорил Андрей. – Я ведь действительно сюда долечиваться приехал, а не в операциях местного Дозора участвовать. Переутомился, приступ слабости, вынужден вернуться в отель. – В животе булькнуло, и он радостно ухватился за новый повод: – Желудок прихватило!

– Диарею тормознуть – дело на две минуты, – недовольно буркнул Семен, – чему тебя в школе учили… Ладно, – сдался он, заметив, что Андрей вдруг побледнел. – Переутомился – это нормально, имеешь право. Езжай отдыхай, дозорный.

– Только имей в виду, что на свой страх и риск отдыхаешь, – напомнил Илья. – Никаких арестов именем Дозора, мы на чужой территории.

– Знаю, – буркнул Андрей.

– А вот на свидание позвать право имеешь, – добавил Семен.

Андрей сердито дернулся, махнул рукой и размашисто зашагал вдоль столов с амулетами, не глядя больше по сторонам.

Тави расхаживала по маленькой келье, пока не закружилась голова, и все думала, думала, думала. Четыре шага вдоль, три поперек, четыре – вдоль… Она не сможет убедить дозорных в своей невиновности, пока не уверится в ней сама, не вспомнит, что происходило вчерашним… и позавчерашним, кстати, вечером. Пока не сопоставит свои эксперименты с Сумраком и то, как они отражаются на реальности. Она закрывала глаза и заново просматривала чудесную структуру иного мира, пытаясь расшифровать ее. И не стоит еще забывать про нижние, пока недоступные слои… Лицо горело от напряжения, и снова страшно хотелось сладкого. Лапшу она давно доела, жадно, не разбирая вкуса: перенапряженный мозг требовал хоть каких-нибудь углеводов. Сейчас бы шоколадку. Интересно, получится ли пробраться в ближайший супермаркет, не попавшись на глаза Дозору? Что выбрать – рискнуть или потерпеть? Как сделать, чтобы не выбрали за нее? Как вообще, черт возьми, тут выбрать?

А ведь сдаться в руки Дозора, полностью сознавая, что волшебницей ей после этого не быть, – тоже выбор. Именно поэтому Дэнг предложил такой выход и не стал скрывать последствия. Но тогда получится, что выбрал Дэнг…

Тави снова заметалась по келье. Несмотря на ужас перед водоворотом неуправляемых событий, в который она попала, несмотря на сомнения в собственной вменяемости, она испытывала острое, почти невыносимое любопытство. Всего два дня, как она разрешила себе заглянуть на изнанку мира. Она еще ничего не знает – но ей дико интересно, что же там дальше. Это серьезный довод. Что может быть интереснее магии, увлекательнее возможности познавать иной мир? Да, это пугает, но страх не советчик: страшно стать магом, впустить в свою жизнь неведомые силы, обрести могущественных врагов. Но человеком быть тоже страшно: его жизнь хрупка, полна нелепых случайностей и опасностей, от которых нет защиты. Лучше отбросить страх, пусть себе остается фоном, не заслоняет главное. Комфорт? Тем более не критерий. Еще пару дней назад Тави убежденно сказала бы, что жизнь волшебника проще, но сейчас уже сильно сомневалась в этом. Да и нельзя принимать решение, исходя только из соображений собственного удобства. Ведь выбор Тави наверняка затронет не только ее…

Значит, остается только собственная совесть. Представления о добре и зле. Хорошо Дэнгу с его верой. Но Тави, при всех своих симпатиях, все-таки не буддистка, ей придется думать самой.

Она застонала и рухнула на циновку. Уставилась в потолок, где между балками гуляли коричневые тени. Верит ли она монаху? Ведь она Светлая, она хочет нести в этот мир добро, и сколько перед ней откроется возможностей! А с другой стороны – только слова Дэнга, умного, славного, но все-таки в первую очередь – монаха.

Что-то неуютно шевельнулось в груди, и Тави, прикусив губу, подскочила. Да, только слова Дэнга… но еще и ярость, с которой она обрушилась на Андрея. И, главное, отвратительное, постыдное чувство превосходства над людьми, которые всего лишь развлекались зрелищем фокусов. Человек с таким образом мыслей и характером не вызвал бы у Тави ни симпатии, ни уважения – только желание держаться от него подальше. Держаться подальше от самой себя не выйдет.

Но – возможности! Но – неуемное, рвущее на части любопытство, которое останется с ней на всю жизнь, которое будет не утолить, не успокоить…

Да, так она просидит здесь до тех пор, пока гора Сумеру не обрушится в море. Если прежде не помрет, как буриданов осел. Тави со смешком потрогала уши – не выросли ли, не покрылись ли серой шерсткой? Черт, как же сложно быть Иной…

Тави остановилась так резко, будто толстая монастырская стена вдруг перенеслась на середину комнаты и ударила ее прямо в лоб. Если не получается решить задачу с точки зрения асура – может, стоит побыть человеком? Стараясь не потерять мысль, Тави сунулась к рюкзаку, который вчера вечером притащил из гостиницы один из парней в дрэдах. Достала старенький фотоаппарат-«мыльницу». Снимки с него были – обнять и плакать, зато машинка надежная и привычная рукам. И с режимом видеосъемки. Горсть аккумуляторных батареек – к счастью, все заряжены, хватит надолго.

А кстати, вот и цифровой плеер – облезлый и страшненький, но вполне рабочий. Тави воткнула в уши горошины наушников, ткнула наугад. То что надо. Ритм, отчаянный напор и полная безбашенность. Хрипловатый, ни на чей не похожий голос Дженис.

Сегодня Тави снова выйдет на Каосан – и пока она будет кружить по водоворотам Сумрака, камера зафиксирует все, что происходит в это время в реальности. Она по крайней мере сможет убедиться, что не делает ничего плохого. А может, даже сумеет найти убийцу – ведь в Сумраке он выглядит как поднятая мощным катером волна. Странно, что дозорные не ищут его по этому следу, а пробавляются допросами, как обычные человеческие полицейские. Или не рассчитывают, что преступник до сих пор шатается поблизости? Тави почему-то была уверена, что он по-прежнему рядом.

– «I don’t care! how long it’s gonna take you now, – взвыла Тави и прибавила звук, чтобы заглушить саму себя. – But if it’s a dream I don’t want…»[3]

В горле запершило. Не вытянуть ей Джоплин, ну и ладно, пытается как может.

Но что, если убивает все-таки она? Тави с сомнением посмотрела на камеру. Представила, как просматривает съемку и обнаруживает… что? Как в реальности выглядит сумеречная волна, обрушивающаяся на жертву? Тави не знала – и не хотела узнавать. Прикусив губу, она повертела «мыльницу». Психопат, охотящийся на Иных… Слабых или неинициированных Иных. Интересно, сколько их вообще на Каосан и в окрестностях. Турист, фокусник, она… Тави вдруг тихо рассмеялась.

– А не надо притворяться не тем, кто ты есть, – проговорила она.

Она – Иная. Слабая, наверное, Иная: она же еще ничего не умеет. Неинициированная… Тави не очень понимала, что это означает, но предполагала, что свою инициацию, чем бы та ни была, заметила бы. Этим вечером Тави будет вести почти человеческую жизнь. И если психопату так хочется убивать, она станет подходящей жертвой. Жертвой с маленькой дешевой камерой в руках, ведь это так по-человечьи: туристка с фотоаппаратом…

Тави мелко затрясло от возбуждения. Она была почти уверена, что если план сработает, сумеет отбиться или убежать от убийцы, но это проклятое «почти» все портило. В том, что она сама никого не убивала, она тоже уверена почти – но из-за одного лишь призрака сомнения готова стать приманкой для маньяка. Тави снова закружила по комнате, взвешивая все «за» и «против». Вариант раз: остаться здесь, спрятаться или сдаться. Взамен она получит жалкую жизнь, полную страха и стыда. Отвращение в глазах Андрея. Гадкие нотации Семена. Отсутствие выбора, в конце концов. Быть ей Иной или человеком – решит Дозор…

Вариант два: выйти на охоту. Возможно, она погибнет, но какова вероятность? Наверное, невелика, ведь она готова к нападению. А если все получится – она полностью освободится от преследования Ночного Дозора и тогда уже сможет свободно и спокойно подумать, как быть дальше. И Андрей не будет смотреть на нее с таким отвращением и злостью. Настя вдруг поняла, что ей очень нужно, чтобы он смотрел на нее по-другому. Чтобы улыбнулся, как в парке, когда наливал ей горький кофе из термоса.

Тави распихала батарейки по карманам, повесила камеру за петельку на запястье. Готово. Она бодро потянула на себя дверную ручку и почти не удивилась, когда створка не поддалась. «Не, серьезно, что ли?» – хмыкнула Тави вполголоса и, подойдя к окну, легла животом на широкий подоконник. Высоковато, конечно, но вокруг столько архитектурных излишеств, что даже не смешно. При таком количестве карнизов и карнизиков, каких-то ниш, барельефов, резьбы запирать двери – только время терять. Тави развернулась и заболтала ногами в воздухе, нащупывая опору. Если Дэнг и правда хотел удержать ее в келье, надо было запереть ставни. А так даже обидно: обозначил запрет и считает, что этого достаточно и Тави тут же послушается. Что он себе думал – что она останется сидеть в четырех стенах и медитировать?

«Try, – хрипло вопила в наушниках Дженис. – Try…»

Только сначала зайти купить шоколадку.

Тави вышла из холодного нутра супермаркета. Разломила плитку шоколада, мгновенно подернувшуюся сизой пленкой конденсата, сунула в рот кусочек и, жуя, растерянно оглядела улицу. Она так привыкла прятаться за работой, экономить на всем, не позволять себе ни на минуту расслабиться. А потом – встреча с Дэнгом, Сумрак, Дозоры… вся эта круговерть. Тави просто забыла, как ведут себя нормальные туристы. Осматривают достопримечательности? Но на Каосан нет достопримечательностей, она – вещь в себе. Покупают сувениры? Поедают экзотическую пищу? Пьют коктейли из пластиковых ведерок, слушая хиты в исполнении местной группы – и заодно хиты в исполнении местной группы из соседнего бара, пытающейся перекричать первую? Идут на массаж? Отправляются в тату-салон, допив третий коктейль или пятую бутылку пива, и набивают на задницу пару иероглифов? Бродят туда и обратно, снимая сотни размытых кадров без всякой композиции, не говоря уже о смысле? Пробуют жареных насекомых? Тави передернуло. Этого она точно делать больше не будет. А вот прогуляться, щелкая фотоаппаратом, – мысль дельная.

Сначала она жала на спуск ради маскировки, но вскоре увлеклась и даже сделала несколько осмысленных кадров. Три парня с рюкзаками, растерянные и взмокшие, спорящие над картой. Продавец блинчиков в залихватски сдвинутом набекрень поварском колпаке, комок теста летает и вертится в руках, прямо в воздухе превращаясь в тончайшую лепешку. Тави даже посмотрела на всякий случай сквозь Сумрак – не волшебство ли? Нет, только ловкость и опыт. Бездомная, сидящая на ступеньках полицейского участка и глядящая в невидимое за огнями небо с такой улыбкой, будто на свете нет человека счастливей… та самая, что разняла их с Андреем. Странная. Абсолютно сумасшедшая. Заметив, что ее снимают, бездомная кивнула Тави, как старой знакомой, как близкому другу, с которым уже не нужны слова, чтобы понять друг друга. Тави замялась, разрываясь между желанием держаться подальше и – подойти, поговорить, узнать, что произошло с этой женщиной. Но бродяжка уже отвернулась и снова уставилась в мутное небо с отрешенным блаженством.

Тави так и не решилась потревожить ее. Смущенная, она прошла несколько метров и нацелила фотоаппарат на усача в растаманском берете. Тот разложил свой нехитрый товар на куске покрывала, расстеленном прямо на асфальте. Вязаные береты в красную, зеленую и желтую полоску, кулоны с портретом Боба Марли и пятилистником… Усач так старательно позировал, что в приступе благодарности Тави купила у него бандану – красную, с узором из все тех же неизбежных конопляных листочков – и тут же повязала ее на голову. У нее осталось ощущение, что спроси она, и у растамана нашлась бы конопля и во вполне натуральном виде, но этот пункт туристической программы точно был не для нее.

Однако встреча с веселым усачом вызвала в Тави желание совершить что-нибудь хотя бы немного хулиганское. В конце концов, она туристка, она отдыхает… пусть убийца видит, как она расслабляется. Слабенькая Иная, которая не пользуется своими способностями. Может, даже не знает о них. Она подошла к стенду, обещавшему плетение косичек и дредов, потрогала выставленные для примера синтетические пряди, блестящие и гладкие, переливающиеся всеми цветами радуги. Начала было подбирать оттенки, но, узнав, сколько времени займет сооружение прически, поспешно ретировалась. Сидеть два часа на табуретке?! Нет уж, даже если бы у Тави было время, она потратила бы его по-другому.

Однако вид косичек и дрэдов напомнил ей о баре, спрятанном в одном из переулков. Ничего выдающегося, даже перекусить, кажется, нечем: только два вида местного пива и энергетики пополам с водкой. Зато крутили там исключительно регги – по кругу, альбомами, без разбору.

Уже на подходе Тави начала приплясывать. Некоторые вещи не менялись, и как же это было славно! Бар никуда не делся, на месте были три тяжелых деревянных стола, пыльное, выгоревшее растаманское знамя на стене за стойкой и басы в характерном ритме из колонок.

– «Propaganda spreading over my name, say you wanna bring another life to shame, – запела Тави. – Oh, man, you just a-playing a game…»[4]

Она запнулась, сообразив, что только что произнесла что-то важное. Впереди в тесной темноте переулка мелькнуло оранжевое: то ли велосипедные катафоты, то ли луч подсаженного фонарика… А может, кусок оранжевой ткани, в которою заворачиваются здешние монахи. Монахи, которые выходят из монастыря только в первой половине дня – если у них, конечно, нет каких-то важных дел. Очень важных дел.

– «And then you draw bad card…»[5] – машинально проговорила Тави.

Он считает, что асуры способны только на зло. Он оказался рядом вчера, когда Тави стояла над только что убитым фокусником. Он поверил ей и спрятал от Ночного Дозора. Не потому ли, что точно знал: Тави не виновна, и не мог подставить вместо себя? Из религиозных соображений. Он много чего делает из религиозных соображений, добрый мудрый Дэнг…

Похоже, Тави нашла того, кто убивал Иных, забредших на свою беду в туристический центр Бангкока. Но была ли она этому рада?

Кажется, она только что вытянула очень хреновую карту.

Чем дальше Тави углублялась в похожую на ущелье подворотню, где исчезло оранжевое пятно, тем слабее становилась ее решимость. В оставшемся позади баре колонки, из которых все еще доносились жизнерадостные ритмы регги, вдруг, хрюкнув, выдали протяжный, полный смутной жути пинкфлойдовский запил. Тави охватила неясная тревога. Порыв найти Дэнга и объясниться с ним иссякал, ярость потускнела. Что она скажет монаху? Что станет делать потом? У нее нет сил даже на разговор, не то что на активные действия. Тави шла все медленнее; подошвы сандалий по-старушечьи шаркали по грязному неровному асфальту. В животе тяжелым холодным комом заворочался страх и затих, выжидая чего-то.

В переулке быстро холодало, будто где-то рядом работал мощный кондиционер. Пот высох, оставив липкую пленку, и тонкие волоски на руках встали дыбом. Неприятный сухой холод… Ладони вдруг стали влажными. Здесь отроду не водилось прохлады, наоборот – вечно несло чадным жаром из гостиничных кухонь, выходивших на зады. Неужели за год успели накрыть переулок крышей и поставить кондиционеры? Тави взглянула наверх – в расщелине между крышами пульсировало мутно светящееся небо Бангкока. На затылок давило, будто кто-то сверлил его взглядом. Следят, равнодушно подумала она, глаз не сводят, все никак не угомонятся. Ей захотелось разозлиться на преследователей, но эмоции были бледные, как вялый карандашный штрих, стертый ластиком. Слишком много всего произошло за последнее время. Способность Тави чувствовать просто истощилась. Ей хотелось хотя бы испугаться: что-то было не так. Но страх тоже не шел; лишь где-то под солнечным сплетением мелко дрожала от напряжения какая-то жилка.

Воздух становился все холоднее, желтоватый свет фонарей сменился синюшно-серым. Она так устала. Ноги налились бетонной тяжестью, в глаза будто песка насыпали. Так устала… Тави, горбясь, сделала последний шаркающий шажок и замерла. Навалилось свинцовое оцепенение. Так хорошо было бы сейчас отдохнуть. Прилечь прямо на асфальт – здесь, под стеной дома, в непроглядной тени между задним крыльцом и мусорным баком. Такое уютное, скрытое местечко. Свернуться в клубок, чтобы не замерзнуть, и подложить руки под щеку. Она только поспит, а потом пойдет дальше. У нее больше нет сил прятаться, догонять, говорить. У нее не осталось сил жить. Кто-то за спиной подсказывал: ей необходимо отдохнуть. Немножко поспать…

Вдруг стало горячо между лопатками, как будто к позвоночнику приложили камень, весь день пролежавший на пляже. За спиной раздался невнятный возглас, шум падения. Не рассуждая, Тави оглянулась, одновременно проваливаясь в Сумрак, как в ледяное желе. Увидела, как с поросшего какой-то синей дрянью раскрошившегося асфальта плавно поднимается длинная фигура, которую не разглядеть толком за туманом. Человек – нет, Иной – медленно, будто сомневаясь, протянул руку, и структура Сумрака нарушилась. От груди Тави мучительно медленно потянулись бледные, извилистые струйки. Мгновение она смотрела, как они утолщаются, становятся все быстрее. Отвратительное тянущее чувство внутри, будто этот туман – ее собственные жилы.

– Дэнг? – хриплым шепотом окликнула Тави.

Асур расправил плечи и шагнул на нее, продолжая вытягивать – что? Неинтересно… надо поспать, а подумать можно и потом. Убийца надвигался уверенно и спокойно, и Тави не могла, никак не могла поверить, что монах мог так поступить с ней.

– Дэнг… – снова прошептала она. – Не надо, зачем, не надо, Дэнг…

Она искала в себе хоть какую-то энергию, какие-то чувства. Обманута, предана; тот, кому она доверяла, шел убивать ее. Где ярость? Где горе? Только апатия, только тупое, равнодушное удивление: не может быть… Тави ухватилась за эту вялую тень эмоции, как за спасательный круг. Не может ведь быть…

– Ты не Дэнг! – выкрикнула она, и убийца чуть качнулся, будто его пошатнула звуковая волна. – Ты не он!

Тави прижала руку к груди, пытаясь удержать эти струйки, прекратить их неумолимое истечение, и дернулась, ошпаренная: краска, которой была расписана футболка, раскалилась, как под утюгом. Боль от ожога мгновенно прояснила голову. Тави взглянула на неотвратимо приближающуюся смутную фигуру, хрипло вскрикнула и бросилась бежать.

Отчаянно завопил сигнал, ногу обожгло горячим выхлопом, и Тави шарахнулась, едва разминувшись с тук-туком. Нагнулась, машинально потерла голень, опустила глаза – как раз чтобы успеть увидеть, как из-под ног метнулась жирная хвостатая тень. Взвизгнув, Тави отпрыгнула, нелепо замахала руками, пытаясь одновременно сохранить равновесие и не дать рухнуть стопке пластмассовых табуреток, подвернувшихся под ноги. Пот заливал лицо, мокрые пряди волос противно липли к щекам, футболка потемнела от влаги. Сердце тошнотворным комом билось в горле. Ныли ссадины, оставленные ремешками сандалий, все тело болело, будто от тумаков: черт знает с чем и сколько раз она сталкивалась, пока неслась не разбирая дороги, обезумевшая от страха…

Паническое бегство привело Тави на границу туристического района и нормального Бангкока, живущего собственной странной, жаркой, суетливой жизнью. Здесь вовсю кипел ночной рынок, воздух дрожал от вкусного пара и выкриков поваров. Столы стояли прямо на проезжей части; мопеды, тук-туки и передвижные макашницы мучительно протискивались между ними, рискуя задеть ужинающих людей. Цены здесь были ниже, чем на Каосан, но выше, чем на таком же рынке в паре кварталов, тайских вывесок – столько же, сколько английских, а за тесными столиками мостились, стараясь не перевернуться вместе с детскими пластиковыми табуретками, и туристы, и местные жители. Здесь ели, смеялись, ругались на тесноту, нерасторопных помощников, неуклюжих байкеров – и никто не шептал за спиной, не предлагал прилечь… отдохнуть… навсегда, навсегда. Здесь царила суета, здесь властвовало лишь сиюминутное. Здесь кипела жизнь. Здесь было безопасно…

Тави пробрала ледяная дрожь, колени подогнулись, и она опустилась на ближайший стул. Содрала с головы влажную бандану, вытерла мокрое лицо. Тут же кто-то шлепнул перед ней меню, поставил стакан, набитый льдом, и кувшин. Плохо соображая, что делает, Тави налила воды, выпила в несколько длинных глотков, плеснула еще. От бьющихся у края стакана кубиков льда ныли зубы, рука, сжимающая мокрое стекло, начала неметь, но это был живой, нестрашный холод, нечто, противоположное мертвящей стылости, что обрушилась на Тави в переулке. Он бодрил, привязывал к реальности, прояснял голову. Тави втянула кусочек льда, погоняла во рту. Такой гладкий. Такой настоящий. Она жива.

Рука затряслась, и Тави поставила стакан. Ну как, нравится быть приманкой? И где твое видео с лицом убийцы крупным планом? Хотя один плюс в случившемся есть: она не сама на себя напала и теперь точно знает, что вины за ней нет. И – чудом, но спасена при этом. Но как, ведь она ничего не делала? Она, как овца, обреченно ждала смерти, и не думая сопротивляться. И все-таки – жива.

Повезло. Как же повезло! Какая же она была дура, что полезла в это дело… Тави обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Очень хотелось найти защиту. Поискать дозорных или вернуться в монастырь, к Дэнгу? Она не могла выбрать. В момент смертельной опасности, ничего не соображая от страха, она поверила монаху – но что, если ошиблась? Измученный мозг раз за разом прокручивал сцену: Дэнг аккуратно прикрывает тяжелую дверь с ручкой, украшенной головой неведомого демона, поднимает руку, и в келье начинает стремительно холодать. И Тави, вдруг сраженная невыносимой усталостью, покорно опускается на циновку и смотрит, как жизнь вытекает из нее неторопливыми тонкими струйками.

Прохожие задевали стол, под ухом пронзительно вопил тук-тукер, зазывая клиентов.

– Нет же, – бормотала Тави, придерживая стакан и выдергивая ноги из-под чьих-то кроссовок, – нет, не он…

Но сама себе не верила. Не верила достаточно, чтобы перейти дорогу, вдоль которой тянулась беленая монастырская стена, и нырнуть в узкий проход, ведущий на территорию храма.

Тави будто приклеили к стулу – даже приподняться невозможно, не то что встать. Ноги превратились в два бетонных столба, вкопанных в землю. Она вдруг сообразила, что рано или поздно рынок закроется, и ее охватила паника. От одной только мысли о менее людном месте начинало тошнить от ужаса. Если она еще раз ощутит этот мертвенный холод – не сможет этого вынести. Будет кричать от страха, пока разум не отключится… навсегда.

К бордюру с грохотом подлетел мощный мотоцикл, с него спрыгнули двое и заспешили, снимая на ходу шлемы. Мелькнуло кукольное личико и густая черная грива тайской дозорной, и Тави, чье внимание привлек рев мотора, подобралась на своей табуреточке. Два мопеда, управляемых мототаксистами в оранжевых форменных жилетах, подъехали следом, и с них слезли Илья и Семен. Навстречу уже бежал Андрей, встрепанный, взъерошенный, возбужденно размахивающий руками. Тави всхлипнула от облегчения и вскочила. Ей захотелось вцепиться в рукав Семена, прижаться спиной к длинному задумчивому Илье. Умолять о защите серьезную девушку с детским лицом. Лишь бы не оставили одну, не подпустили убийцу, не дали погрузиться в стылый кошмар.

Лавируя между столиками, она бросилась к дозорным. Те бурно обсуждали что-то, не замечая Тави, которую отделял от них только поток прохожих. До нее уже долетали обрывки фраз Андрея:

– …зафиксировал нападение. Ее след, совершенно отчетливый! Трупа нет… Откуда знаю, может, у бедолаги был защитный амулет, энергетическая картина напоминает… Что-то помешало ей на этот раз, но…

Тави, готовая уже прыгнуть на шею ближайшего дозорного, резко притормозила. Защитный амулет? Она вдруг вспомнила раскаленный орнамент и боль от ожога, давшую ей силы бежать. Чувствуя себя крайне глупо, оттянула футболку на груди. Ткань, изрядно пропитанная акрилом, беззвучно затрещала. Ну, рисунок. Абстрактный. Тави сама сделала его еще на Шри-Ланке и даже могла еще вспомнить, какие пятна и линии нарисовала сама, а какие появились из-за ее полной неспособности аккуратно работать с краской. На всякий случай она взглянула на футболку сквозь Сумрак – и чуть не вскрикнула от удивления. Узор, который должен был выцвести до полной невидимости, не только не исчез, но и стал контрастнее. Монохромный орнамент, на первый взгляд хаотичный, но воспринимающийся как часть общей закономерности. Похожий на переплетение защитных линий, что пронизывали стены монастыря…

– Ну, молодец же, что, – сказала себе Тави вполголоса.

Она вывернула шею, бессмысленно привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть спину. Да, сзади футболка тоже раскрашена, она помнила, как злилась: ладно изгваздать подол, грудь, но спину? Что она делала, чесала лопатку, не выпуская из руки кисти? Тави всегда огорчалась, что уродилась неряхой. Похоже, пора было начинать радоваться.

Она попыталась вспомнить, о чем думала, когда расписывала испачканную одежду. Да не было у нее тогда ни единой мысли, никакого плана! Одни эмоции, захлестывающие с головой. Паника загнанного зверя, желание скрыться от подступающих асуров, спрятаться, не дать кругу сомкнуться. Защититься. А мыслей – не было, она рисовала не задумываясь, лишь бы выглядело гармонично, лишь бы старые и новые пятна могли сойти за цельный рисунок. Вот и нарисовала себе защиту – не приходя в сознание, на голой интуиции. Похоже, она намного сильнее, чем думает…

Тави снова взглянула на группу дозорных и неуверенно ухмыльнулась, размышляя над новыми перспективами. Так ли она нуждается в защите дозорных? Может, стоит вернуться к плану с фотоаппаратом, а потом уже сдаваться – с портретом маньяка в руках вместо жалких оправданий. Выйдет совсем другой разговор, не снизу вверх – на равных. С другой стороны, рисковать жизнью исключительно из гордости и упрямства глупо. С собственными эмоциями она как-нибудь справится, а вот убийцу может и не одолеть…

Двигаясь больше по инерции, чем по сознательному решению, Тави принялась протискиваться сквозь компанию бодрых немецких пенсионеров. Андрей уже почти кричал, нависая над невысокими тайцами.

– …в монастыре нет. А кто?! Мозги промыл…

Тави поморщилась. Похоже, ее держат за безвольную дуру, не способную думать самостоятельно: кто первый сказал, куда идти, того и послушала. Ну что ж, будет сюрприз. Еще пара шагов – и она похлопает Андрея по плечу. Тави хихикнула, представив его физиономию.

– …работают вместе. Монаха мы сами не сможем, но шеф…

Неуверенные интонации девушки. Семен увещевает. Девушка возражает, но сомнения в голосе все больше.

– …уверены в его святости? Нельзя никому доверять!

Тави остановилась, будто налетев на стену. Перед ней лежало ее будущее: разумное, безопасное, может быть, даже интересное – и абсолютно мертвое. Будущее, в котором нет места доверию. Они узнают, что Тави не убивала, что на нее саму напали, – наверняка у них есть методы проверить. Снимут обвинения. И переключатся на следующего подозреваемого – Дэнга. И они убедят ее. Вон, местную дозорную уже почти убедили… Тави ведь сама пришла к тем же выводам, верно? Просто не захотела поверить, что Дэнг мог попытаться убить ее. А с чего, собственно? Несколько разговоров… теплых, насыщенных разговоров. И – добрые глаза, одновременно и веселые, и грустные. И он не дал арестовать ее. Это – поводы доверять? Тави не знала.

Но совсем недавно в стылой подворотне вера в монаха спасла ее, дала силы не лечь и не сдохнуть покорно. Вера в Дэнга и дурацкие картинки на футболке.

Тави попятилась, развернулась и, так никем и не замеченная, быстрым шагом двинулась прочь.

Тави бессмысленно кружила по улице, безотчетно стараясь держаться там, где толпа была гуще. На какое-то время она поверила в свои способности, но по мере того как накапливалась усталость, страх возвращался. С чего она вообразила, что бессмысленные рисунки на футболке обеспечат безопасность? Может, она и вложила в них какую-то энергию, но что, если это одноразовый заряд, как в батарейке? Она переоценила свою силу, ей не справиться одной…

Верю – не верю… Если она верит в себя, в собственную интуицию, в мир, где люди в большинстве своем заслуживают доверия, – надо пойти к Дэнгу и убедить его вместе отправиться на поиски убийцы. И, возможно, погибнуть от руки монаха. А если не верит ни себе, ни другим, смиряется с тем, что предательство обыденно, как промозглый дождик, – надо идти к суровым, всего навидавшимся дядькам из Дозора, которые точно знают, что доверять никому нельзя. И гарантированно выжить в мире, где жить не хочется. Верю – не верю…

– Тави! – крикнул вдруг кто-то, и она едва не завизжала. Оглянулась, пригибаясь, готовая отбиваться, – и тут же поняла, что паниковала зря. На нее радостно смотрел парень с красным и блестящим, как масляный блин, лицом. Рыжие кудри потемнели от пота. Тави нахмурилась, примеряя к этому полузнакомому лицу фон: институт… парк… пляж… О, горячо! Серовато-рыжий пляж Слонового острова. Вокруг сами собой нарисовались психоделической расцветки бунгало, и до Тави наконец дошло.

– Бобби, да? Ты жил в «Слонах».

– Насколько я помню, там был только один слон, – улыбнулся тот.

– Вроде два, – возразила Тави и тут же махнула рукой: – Не важно.

Оба смущенно замолчали, глядя друг на друга чуть исподлобья. Тави вдруг испугалась, что сейчас Бобби пробормочет: «Рад был тебя увидеть» – и растворится в толпе. Она не хотела оставаться одна. Может, разговор с другим человеком даст подсказку и разорвет круг, по которому мчался ее зациклившийся ум. Кажется, Бобби послал ей счастливый случай.

– Ты один в Бангкоке? – спросила Тави.

На ее счастье, Бобби был один и явно жаждал общения. Он тут же предложил отправиться в бар на крыше, где можно послушать хорошую музыку. Тави заколебалась. Однажды, отозвавшись на точно такое же приглашение, она два часа просидела на концерте какого-то барда и с тех пор таких предложений опасалась. Но, окинув взглядом Каосан и прислушавшись к звукам из ближайшего кафе, где трое юношей нещадно терзали призрак Джима Моррисона, решила рискнуть. К тому же теперь, найдя компанию, она сообразила, что с улицы давно пора уйти, иначе игра в прятки с дозорными скоро закончится. Странно даже, что ее до сих пор не нашли.

Бар, видимо, был рассчитан на знающих: чтобы попасть в него, пришлось обогнуть здание, и Тави едва удержалась, чтобы не вцепиться Бобби в рукав, когда они свернули в пустынную подворотню. К счастью, вход был недалеко, и у нее хватило сил контролировать страх. Но чтобы попасть на крышу, пришлось так долго пробираться через лабиринт лестниц и полутемных душных коридоров, что Тави уже успела пожалеть, что согласилась.

К счастью, музыка оказалась хороша. Здесь играли блюз и рок-н-ролл, и играли отлично. Двое с акустическими гитарами прятались в тени, свет падал лишь на вокалистку с мощным хрипловатым контральто. Стоя на краю крошечной сцены с бубном в опущенной руке, она отбивала ритм, постукивая по обтянутому потертыми джинсами бедру. Темная мешковатая футболка, седоватые волосы собраны в простой хвост – видно было, что эту женщину интересует только музыка. Открытая бутылка пива грелась на ближайшем пустом столике; иногда певица подходила к ней в паузах, делала глоток и возвращалась на пятачок-сцену, чтобы вступить с абсолютной точностью.

Они уселись у парапета. Внизу пульсировала и бурлила Каосан. Бобби помахал официанту, и тот, не спрашивая, принес две бутылки пива. Оглядевшись, Тави заподозрила, что больше здесь ничего и не держат и даже стаканами не заморачиваются. Смирившись, она отхлебнула из горлышка. Нервно улыбнулась Бобби, не зная, о чем говорить: ее способность к легкому трепу, и без того невеликая, окончательно стухла под грузом последних событий. Бобби неловко заерзал, и Тави с изумлением поняла, что парень тоже сильно смущен.

– А хорошо было у Сильвии, – натужно выговорила она, и Бобби с готовностью закивал.

– Все-таки нашел, – довольно сказал взмокший Илья. Андрей кивнул, махнул рукой на крышу, где у невысокой оградки виднелся угловатый девичий силуэт. Парень рядом с ней казался огромным и неуклюжим, как орангутанг.

– Теперь она дружески попивает пивко с Темным, – мрачно прокомментировал Андрей. – Интересный поворот, правда?

– Опаньки… А говорила, не пьет, – огорчился Семен. – Что за тип, откуда взялся? Ауру снял?

– Мистер Бобби Мак-Ги, Темный, пятый уровень, – ответил Андрей. – Девяносто четыре года, большой любитель путешествий и коротких романов с творческими девушками. Я нашим ребятам отзвонился, – объяснил он, заметив недоуменные взгляды. – Они добыли досье.

– Крепко же тебя забрало…

– В Дозорах не состоит, но иногда сотрудничает, – не слушая, договорил Андрей.

– Они что, на свет лезут? – удивился Илья. – Каосан – новая Мекка для ленивых Иных?

– А имя какое-то знакомое, – нахмурился Семен.

– Вот и у меня что-то в голове вертится… Но по нашим базам не проходил. Тихий, законопослушный Иной.

– Темный…

– Если девчонку перехватят Темные, Гесер с нас всех головы снимет, имейте в виду, – предупредил Семен.

– Надо брать уже, – нетерпеливо сказал Андрей. – Сколько можно тянуть? Где тайцы?

– Сейчас подойдут, там один мелкий гаденыш магией карманы чистил, – ответил Илья. – Только вот брать, пока она сидит с Темным, да еще американцем… Не дай бог, начнет сопротивляться, заденем…

– Да что с вами?! – возмутился Андрей.

– Нам международные осложнения ни к чему. Пойми уже наконец: ты сейчас полчаса не можешь выждать, а нашему Дозору потом сколько по разбирательствам таскаться? Хочешь следующие полгода писать объяснительные Инквизиции?

Андрей тихо застонал.

– Ну хорошо, мы можем хотя бы дежурить у входа? – спросил он. – Там, знаете, достаточно тихо, чтобы угробить еще одного Иного. Ей Светлые не нравятся – думаете, Темного не тронет? Не то чтобы мне его жалко, но…

– Иди, – немного поразмыслив, кивнул Семен. – Мы здесь местных ребят дождемся и подтянемся.

Разговор все не клеился, и Тави, вздохнув, пошла напролом:

– Мне немного неловко. Знаешь, мое последнее почти-свидание закончилось настолько скверно, что с тех пор… – Она безнадежно махнула рукой. – Я просто отвыкла.

– Не спрашивать? – с сочувствием взглянул на нее Бобби.

– Не надо.

– У меня тоже в последнее время все как-то неудачно складывалось, – кивнул Бобби. – Нам вообще иногда трудно приходится, – туманно добавил он. Выразительно взглянул на Тави, явно дожидаясь какой-то реакции, и стушевался, увидев лишь легкое недоумение.

– Chocolate on my fingers… – запела женщина на сцене, и Тави подпрыгнула, услышав знакомый блюз.

– О, «Печеньки»! – бурно обрадовалась она.

– Лучший блюз на свете, как считаешь? – с облегчением подхватил Бобби.

– Ага. – Тави прикрыла глаза и начала тихо подпевать, с удовольствием слушая, как негромкий голос Бобби переплетается с ее. Бобби с наслаждением отбил пальцами переход, и Тави вдруг встрепенулась: – А кстати, у меня шоколадка есть, хочешь?

– С пивом? – засмеялся Бобби.

– Почему бы и нет. Какие у нас варианты? – С непривычки пиво стремительно затуманивало мозг, и Тави хотелось хоть чем-нибудь его зажевать. Она вытащила из кармана изуродованные остатки шоколада, превратившиеся на жаре в бесформенное полужидкое месиво. – Скоро начнет шевелиться и разговаривать, но пока вполне съедобно.

– А ты изменилась, – сказал Бобби. Тави промолчала, надеясь, что он сменит тему, но парень продолжал: – Ты была такая закрытая, замкнутая. Я тебя на чашку кофе пригласить боялся, знал, что откажешь, еще и разозлишься. У тебя был такой вид, будто ты нарочно людей отпугиваешь.

Тави покаянно кивнула и спросила:

– А сейчас?

– А сейчас ты взвинчена, напугана и чем-то очень расстроена, я же вижу. И, кажется, очень напряженно о чем-то думаешь. Жаль, что не обо мне. – Бобби тут же смущенно улыбнулся, заглянул в глаза, будто искал прощения за неловкую шутку. – Но той стены нет. Ты никого не прогоняешь.

– Кое-что изменилось, ты прав, – кивнула Тави.

Ей вдруг захотелось рассказать Бобби обо всем. Но к чему бы это привело? В лучшем случае парень сочтет ее сумасшедшей, в худшем – поверит и попытается помочь. Совершенно безнадежно. И хорошо, если отделается легким испугом. Тави мрачно посмотрела на ополовиненную бутылку. Хорошие идеи приходят после пива, ничего не скажешь… Она тряхнула головой, отгоняя мысли. Нашла время уходить в себя. Так радовалась компании, а теперь даже не слышит, о чем ей говорят. Усилием воли Тави натянула на лицо милую улыбку и сосредоточилась на том, что бубнил Бобби.

– …даже думал, что ты работаешь на свой Ночной Дозор, Светлые ведь всегда такие… озабоченные. Боялся бутылку колы предложить, вдруг ты принципиальная. А ты нормальная, оказывается, не то что большинство Светлых.

– Что? – тонким голосом переспросила Тави. Бобби пожал плечами.

– Ну да, я – Темный, ты – Светлая, но какая нам разница? Пусть Дозоры разбираются друг с другом, встревать в их дела – себе дороже. Борьба Тьмы и Света – дело сильных магов, им больше развлекаться нечем. А я предпочитаю просто жить в свое удовольствие. Наслаждаться, а не биться за власть или, наоборот, ограничивать себя. Я не исчадие ада, просто предпочитаю заботиться о себе, а не судьбах человечества. Ты мне нравишься, так почему нам нельзя просто весело провести время вместе?

Тави слушала и молча хлопала глазами. Записать в блокнотик: впредь проверять всех новых знакомых на принадлежность к человеческому роду. Интересно как? Не спрашивать же в лоб, не поймут. Наверняка способ существует: Бобби ведь как-то узнал, кто она такая… Тави опустила ресницы, взглянула сквозь тень на Бобби, потом просканировала наугад несколько прохожих. У прохожих коконы были гладкие. А этого парня окружал мохнатый, темно шевелящийся клубок…

Бобби, видимо, заметил ее манипуляции. А может, выражение лица у нее стало слишком сложное. Парень отпрянул:

– Ты что, не знала?! Я думал… Я был уверен, что ты знаешь, кто я такой.

– Да уж, – проскрежетала Тави, чувствуя, как глаза заливает багровой пеленой ярости.

Бобби покраснел так сильно, что казалось, вот-вот вспыхнет жарким огнем и рассыплется пеплом.

– Извини, – пробормотал он, – мне надо…

Натыкаясь на столы, как слепой, Бобби промаршировал через бар и скрылся в двери, ведущей, похоже, к туалетам. Тави тихо зарычала и отхлебнула пива, борясь с желанием ринуться следом и закатить скандал прямо в сортире. Они что, никогда не оставят ее в покое? Так и будут приставать, поучать, тащить каждый в свою сторону? Мало ей Светлых, теперь и Темные подтянулись. Сейчас вернется, и она все ему выскажет…

Музыканты объявили перерыв, а Бобби все не шел. Тави, нервно барабаня пальцами, бессмысленно наблюдала за кипением улицы внизу. Медленно ехал конный полицейский. Пегий мерин раздувал ноздри, осторожно ступая сквозь толпу. Его встречали радостными воплями и вспышками фотокамер; полицейский, маленький и ладный, слегка улыбался в ответ, едва заметно кивал, но глаза его оставались отрешенными и сосредоточенными. Бардак вокруг был полный: время шло к полуночи, и трезвых на Каосан практически не осталось.

– «А ежли поймешь, что сансара – нирвана…» – промычала под нос Тави. Дурацкая строчка запустила мысли, обретшие от пива невиданную свободу и гибкость, в новом направлении. Бобби вот понял, и всякая печаль у него прошла. И чего она взбесилась? Сама же хотела найти подсказку, а теперь рычит. Кроме того, им было весело вместе, когда они пели блюз. Впервые за долгое время Тави было просто весело. Так, может, стоит отбросить паранойю и послушать этого Темного? Кажется, он славный парень… Никакой враждебности, по идее существующей между Светлыми и Темными, Тави не чувствовала. Только симпатию и любопытство.

Дверь, в которую вышел Бобби, распахнулась, и она радостно вскинулась, заранее улыбаясь. Но в бар ввалилась незнакомая хихикающая парочка; в проеме мелькнула пустая, слабо освещенная лестница. Только теперь до Тави дошло, что Бобби попросту сбежал. Может, в приступе благородства: он же считал, что девушка знает, с кем идет. А скорее всего – предчувствуя скандал и разборки, желание которых наверняка отчетливо читалось на ее лице.

Меланхолично улыбаясь, Тави расплатилась за пиво – свое и Бобби. Глупая неприятная мелочь. Интересно, это потому что он Темный или просто человек такой? Или слишком торопился сбежать? Музыку слушать больше не хотелось, да и сидеть у всех на виду, в перекрестье сочувственных взглядов, было неуютно. Слинял. Сделал ноги. Она снова осталась одна, и идти ей совершенно некуда. Разве что присоединиться к той бродяжке. Все живой человек рядом. Посидят вместе на ступеньках полиции, поболтают о жизни бомжей. Поделятся опытом…

Тави поняла, что сходит с ума. Ночевать на улице в районе, где каждый дом превращен в дешевую гостиницу? Паспорт и карточка у нее с собой. Денег на ней, правда, не так уж много, но на ближайшее время хватит. Боится оставаться одна? Так в половине окрестных хостелов можно снять койку в комнате, уже набитой храпящими бэкпекерами. Еще и сэкономит…

Может, с той бездомной произошло что-то похожее: в какой-то момент ее груз стал так велик, что она не смогла удержать связь с реальностью и не сумела найти выход. Надо бежать, пока с Тави не случилось того же. Она уже на грани; еще немного, и на Каосан станет одной сумасшедшей бездомной больше. Если, конечно, ее не убьют.

Уехать из Бангкока на какой-нибудь популярный остров, где она потеряется в массе туристов и не будет бросаться в глаза. Ноутбук остался в келье… и черт с ним, выкрутится, найдет, как заработать. Да хотя бы переводами: в Таиланде полно русских туристов, и половина из них не говорит на английском. Дозоры ее, конечно, рано или поздно найдут. Но, может, к тому времени они уже поймают убийцу: вряд ли маньяк остановится после ее отъезда, и вряд ли дозорные так глупы, чтобы работать с единственной версией. Они убедятся, что это не Тави и не Дэнг, и все станет немного проще. У нее будет время подумать и, главное, прийти в себя. Какие, к черту, решения и выборы, когда она едва сообразила снять комнату, чтобы отоспаться…

В коридоре царила промозглая прохлада, и Тави охватило смутное чувство, что она совершила страшную, неисправимую ошибку. Разумные планы, которые она только что строила, враз показались абсолютно бессмысленными. Еще не зная, что произошло, она уже догадывалась, что случилась беда. Захотелось вернуться в бар и остаться там навсегда. Поселиться прямо под столом у самой сцены и никогда оттуда больше не выходить, чтобы не осталось ни единого шанса оказаться в безлюдном месте, наедине с этим невыносимым ужасом.

Выпитое пиво подкатило к горлу; невероятным усилием Тави сумела подавить приступ тошноты. Во рту остался гнусный привкус. Хоть бы заорать. Вопль эхом замечется по пустому зданию; прибегут люди, начнется суета, и не придется больше смотреть на лестничную площадку. Там лежало что-то большое, округлое, невыносимо страшное. Тави напрягла голосовые связки, но из горла вырвался лишь нелепый скрип. Она не могла двинуться с места, не могла даже вдохнуть. Ее разум все еще отказывался понимать, что лежало на лестнице, но она уже знала. Знала.

– Эй? – хрипло шепнула она. Замершие было легкие наконец расправились, и она со всхлипыванием втянула в себя воздух. – Эй! Просто кивни, если слышишь…

Пошатываясь, Тави сделала шаг. Еще один. Облизнула пересохшие губы шершавым, как наждак, языком.

– Ну давай же!

Бобби свернулся в клубочек, подложив руку под щеку, как ребенок, который заигрался и заснул, не сумев добраться до кровати. Заснул так крепко, что уже не разбудить. Не спасти.

И когда дозорные найдут Тави, неподвижную, парализованную, над телом новой жертвы и обвинят в убийстве, она не сможет им возразить. Они будут правы. Она не хотела допросов и подозрений, не хотела, чтобы учили жить. Страдала, бедняжка, что симпатичный парень не так на нее смотрит. Боялась подставить друга. И чего добилась своим чистоплюйством? Подойди она к дозорным два часа назад – и, возможно, убийцу уже взяли бы. Не хотела жить в мире без доверия… А в мире, где из-за тебя погиб хороший парень, жить нравится?

Где-то тихонько шлепали босые ноги. Захныкал и тут же умолк младенец. Глухо хлопнула дверь. Может, это слонялись по унылым коридорам жильцы здания. А может, Иные из Ночного Дозора наконец обнаружили Тави и теперь поднимались по лестнице, чтобы арестовать. Все это больше не касалось ее. Голова стала легкой, как наполненный гелием шарик. Она ничего не чувствовала, и это было почти приятно.

Тави больше нечего было терять. Она была абсолютно свободна. Достигла состояния, о котором так заботился добрый монах, без всякой тягомотины с перерождениями. И палкой по голове для просветления бить не пришлось: предательство оказалось намного эффективнее. Действеннее.

Влажное шлепанье босых ног приближалось. Тави оскалила зубы в ледяной улыбке и плавно двинулась навстречу, краем сознания наслаждаясь свободой и легкостью движения. Нечего больше терять. Нет больше груза сомнений, страхов, привязанностей…

– Дэнг? – мягко позвала она.

– Я же говорил, что ты должна выбрать, – раздался печальный голос. – Говорил, что путь асура принесет только зло.

– Я выбрала, – выговорила Тави, с трудом шевеля губами.

Сумрак тревожно шевелился; старые закономерности ломались, и линии, которых Тави не видела, но могла чувствовать, сплетались в новый узор. Она потянула за узел – и серое послушно вспучилось, нависая над монахом. Его край жадно подрагивал, готовый завернуться, замкнуть противника в себя.

– Ты больше никого не убьешь, – прошептала Тави.

Дэнг повел рукой, и созданная ею структура бессильно опала.

– Я Великий маг, девочка, – проговорил монах. – Мне надо уйти, я не стану разбираться с Дозором и выслушивать глупые обвинения. Ты не сможешь меня остановить.

– Я попытаюсь.

Ей неоткуда было ждать помощи. Иные из Ночного Дозора, так долго искавшие убийцу, задержались в пути, Бобби покинул ее, а сила, которую наивная испуганная девочка вложила в рисунки, сделанные на берегу доброго теплого океана, иссякла. Та девочка хотела лишь одного – прощения; она погибла в попытках заслужить его, так и не посмев просто попросить. Она отказывалась от всех шансов прикоснуться к тайне; она сама построила себе клетку, сама стала себе тюремщицей.

Та, которая наступала сейчас на Дэнга, не испытывала к милой дурочке никакой привязанности, но должна было довести ее усилия до конца. Потому что тому, кто достиг просветления, остается лишь сострадание. К бывшей себе, растворившейся где-то в каосанских подворотнях. К убитым Иным, погибшим так нелепо и бессмысленно. К Бобби, который всего лишь хотел, чтобы ему было весело. К дозорным, опутанным нелепыми опасениями и условностями. К убийце, ослепленному иллюзорными играми своего ума.

Абсолютная, кристально холодная ясность. Это именно то, к чему мы должны стремиться, – правильно, мой мудрый друг? Тави закрыла глаза, ощущая, как вскипает вокруг нее Сумрак. Свобода и сострадание. Из невообразимой дали доносились возгласы и суетливый топот бегущих по лестнице дозорных. Тави слышала их как сквозь толстый слой воды. Они не играли больше роли. Они пришли слишком поздно.

Собрав все силы, она обрушила на лысую голову монаха клокочущую серую волну.

И мир растворился в белой вспышке.

Внутри еще дрожал далекий отголосок прозрачной ясности и полной, ничем не стесненной свободы. Как будто под ребрами звенел обернутый во много слоев ваты хрустальный колокольчик, но с каждым мгновением его звон становился все тише, все неразличимее. Тело казалось невесомым, податливо-слабым, размякшим, и было очень хорошо лежать так, ощущая затихающий бубенчик внутри. Настя слегка потянулась, почувствовала гладкость свежих простыней. Откуда-то доносились слабые запахи кофе и талой воды, и что-то упорно постукивало по стеклу.

Настя с усилием открыла глаза. Пространство вокруг заливал мягкий, словно процеженный через марлю свет. Она слабо пошевелилась, оглядываясь. Небольшая комната, ничего лишнего, но на больничную палату все-таки не похоже. Симпатичная девушка чуть старше Насти, забравшись с ногами в кресло, листала журнал. Яркая глянцевая обложка не предполагала особых умственных усилий, но лицо у девушки было сосредоточенно-деловитое, а между бровями пролегла крохотная морщинка. За широким окном было белым-бело, к стеклу жался небольшой сугробик. Едва различимое за снежной пеленой, размахивало мокрыми черными ветвями голое дерево.

– Снег идет? – хрипло спросила Настя, с усилием разлепляя пересохшие губы. Ей вдруг очень захотелось почистить зубы.

Девушка, чуть вздрогнув, вскочила.

– Ой, ты очнулась! Да вроде бы уже таять начинало, но опять замело… Привет, я Юля.

– Настя, – проговорила она.

– Я знаю… Держи. – Она подала стакан с водой. Взгляд у нее был слегка настороженный, как у человека, который не знает, чего ожидать от подобранной на улице кошки.

– Где я? – спросила Настя, напившись.

– В Ночном Дозоре, – ответила Юля и чуть напряглась, будто ожидая, что Настя сейчас разорется.

– В России?

– Да. В Москве.

Настя замолчала, не зная, что сказать. Спросить, как сюда попала? И так понятно: если уж она сумела пролезть в самолет зайцем, то группе Иных, понимающих, что делают, и вовсе не проблема перетащить ее бессознательное тело. На интерес же к техническим подробностям сил пока не было. Узнать, что случилось? То же самое… Но Юля сама пришла на выручку.

– Меня просили сказать, когда ты очнешься, – извиняющимся тоном сказала она.

Настя вяло кивнула, чувствуя облегчение от того, что говорить пока не надо.

Она совсем не удивилась, когда на пороге появился Семен. Только тихонько вздохнула и закрыла глаза. Вдруг поверит, что она спит, и уйдет. И едва не усмехнулась, оценив иронию ситуации: симпатичная девушка Юля боялась, что она будет орать на нее, а Настя боится, что на нее будет орать Семен. Она зажмурилась, словно шансы отвертеться от выволочки зависели от того, насколько плотно закрыты глаза.

Не помогло.

– Слабоумие и отвага! – проскрежетал Семен. В его голосе было столько желчи, что казалось, она капала на пол, прожигая в ковролине дымящиеся дыры. – Только в этом сезоне: обезьяна с гранатой на улицах Бангкока!

Настя судорожно вздохнула. Возразить ей было нечего.

– Бегаем от Ночного Дозора, деремся с Высшими Иными? Ты понимаешь, что если бы Илья щит не поставил, нам бы тебя веником собирать пришлось? В совочек.

– Спасибо, что спасли меня, – прошептала Настя, чувствуя, как краснеет. – Спасибо…

Семен раздраженно махнул рукой.

– И о чем ты только думала? – риторически вопросил он.

– О Бобби, – пробормотала Настя. Не признаваться же, в самом деле, в воображаемом просветлении?

– Об этом не жалей, – внезапно смягчился Семен. – Понимаю, на вид он был славный парень. Но Темный есть Темный.

Настя распахнула глаза и уставилась на Семена.

– Позже поймешь, – буркнул тот.

– Думаете? – с сомнением спросила она.

– Уверен. Ты девушка сообразительная…

Настя приподнялась и аккуратно спустила ноги с кровати. Тело было словно чужое, но все-таки слушалось.

– А в качестве кого я здесь нахожусь? – поинтересовалась она. – Обвиняемая? Свидетель? Экспонат зоопарка?

– Какого зоопарка? – слегка опешил Семен.

– Ну, вдруг у вас тут крупнейшая в мире коллекция обезьян с гранатами…

Семен внезапно ухмыльнулся.

– Не, крупнейшая – у Дневного Дозора, у нас так, по мелочи, – весело ответил он. – А ты здесь пока в качестве пациентки. И если захочешь – ученицы.

– Если захочу? – уточнила Настя, и Семен неохотно кивнул.

– Заставлять никто не станет, у тебя есть право выбора. Выслушаешь… хм… установочную лекцию и поедешь домой. Никаких мутных вод вокруг горы Сумеру.

Настя нервно хихикнула.

– Никаких мутных вод – это хорошо, – пробормотала она.

– Но ты же понимаешь, что если не пройдешь инициацию и обучение, тебе будет запрещено пользоваться Силой? Ты уже наворотила со своей дикой вольницей не представляешь сколько. Еще одно самодеятельное магическое вмешательство – и последствия будут очень неприятными.

– А как вы узнаете? – внезапно оживилась Настя. – Заклинание надзора?

Семен поморщился:

– Это тебе не Хогвартс, не путай.

– Я пошутила, – смутилась Настя. – Я же понимаю… Семен, я ведь действительно не знала, что делаю. Только когда встретилась с Дэнгом… – У нее перехватило горло, и она замолчала. – А потом все так закрутилось, – выдавила она после паузы. – Но до приезда в Бангкок я даже не представляла, что происходит.

– Если бы представляла, не со мной сейчас бы беседовала и не здесь, – проворчал Семен.

– А если я соглашусь учиться?

– Ограничения все равно будут, не обольщайся. И даже пожестче. Но возможности… Ты сильная Иная с хорошими задатками, у тебя отличные перспективы. В голове, правда, каша, но это мы исправим. Разберешься рано или поздно.

– В том числе – разберусь, почему не стоит жалеть о Бобби? – тихо спросила Настя.

– Обязательно.

– Знаете, Семен… – Она покачала головой. – Вы, наверное, правы. Наверняка правы. Я ничего не понимаю, тычусь в темноте, как слепой щенок. Но… Светлый Дэнг, которого я считала другом, предал меня. Ради какой-то важной цели. Он наверняка все понимает, да? Он же Высший. – Она охватила руками голову, ставшую вдруг очень тяжелой.

– Твой Дэнг – обыкновенный религиозный… – начал было Семен, но Настя замотала головой.

– Подождите, не сбивайте меня. Пожалуйста. Темный Бобби просто хотел выпить со мной пива и послушать музыку… – Она замялась, мучительно формируя ускользающую мысль. – А теперь… вы говорите, что мне не надо его жалеть. Как Дэнг не пожалел ни меня, ни других Иных.

– Ты поймешь, – с напором сказал Семен.

– Я не уверена, что хочу понимать, – медленно проговорила Настя. – Нет, точно – не хочу.

Самолет прилетал в неудобное время, слишком ранним утром, и рейс Москва – Новосибирск был заполнен лишь наполовину. Соседние кресла оказались пусты, и Настя, все еще муторно слабая, подняла подлокотники и свернулась калачиком, глядя в серую обивку, на которой угадывались какие-то линии и разводы. Может быть, их можно было расшифровать, прочесть, как книгу, но Настя не хотела этого делать. Гудение мотора плыло, обретало тональность, превращалось в тяжелые, тягучие аккорды. Нарочито грязный, неприглаженный звук. Иногда Настя задремывала, и тогда сквозь эти мучительно знакомые аккорды прорывался надорванный женский голос, поющий о чем-то очень понятном.

Самолет уносил Настю прочь от сверкающих знаний, звенящей пустоты внутри, пылающего серым пламенем Сумрака. Прочь от смертей и перерождений.

Она возвращалась домой.

The Doors «UNHAPPY GIRL»

Bob Dylan «LIKE A ROLLING STONE»

Rolling Stones «PAINTED BLACK»

Янка Дягилева «НЮРКИНА ПЕСНЯ»

Pink Floyd «ANOTHER BRICK IN THE WALL»

The Doors «MOONLIGHT DRIVE»

Nirvana «SOMETHING IN THE WAY»

Pink Floyd «WAITING FOR THE WORMS»

Janis Joplin «TRY (JUST A LITTLE BIT HARDER)»

Bob Marley «BAD CARD»

Pink Floyd «SHINE OF YOU CRAZY DIAMOND»

Janis Joplin «ME AND BOBBY MCGEE»

Lonnie Mack «OREO COOKIE BLUES»

Аквариум «НЕ ПЕЙ ВИНА, ГЕРТРУДА»

Pink Floyd «COMFORTABLE NUMB»

Янка Дягилева «ДОМОЙ»

Утро началось с запахов кофе и соленой воды, легкого ветра, шевелящего москитную сетку над кроватью, бледно-желтого света, мягкого, как масло. Анна потянулась всем своим длинным телом, и ноющая боль в мышцах показалась ей сладкой, томительно-приятной. Снизу доносился дружеский рокот прибоя, шипение набегающей на песок воды. «Сссерррффф…» – отчетливо слышалось в этом шелесте. Волна звала; она ждала, и Анна готова была откликнуться.

Спасибо Богу за Индийский океан и человеческому разуму – за самолеты. Еще позавчера Анна, закованная в белый халат, сидела в лаборатории фармацевтического завода, проклиная все на свете. Она любила свою работу, но очередная командировка выводила из себя. Сколько можно метаться между Франкфуртом и Мумбаи? За стенами лаборатории поджидали пыльные раскаленные улицы, странные, резкие запахи, паршивенький отель, единственным достоинством которого был мощный кондиционер. Анна уже готова была поднять бунт, но очередная поездка удачно состыковалась с отпуском, таким недолгим и таким драгоценным. Короткий прямой перелет из Мумбаи в Коломбо вместо многих часов в самолете и тягомотных пересадок. Сутками больше на Слоновом острове. Лишний день на доске – Анна год не вылезала из спортзала, тренируя мышцы и баланс, лишь бы скорее втянуться, не тратить время на неуклюжие пробы, пока тело заново привыкает к необычной нагрузке. Лишний день, чтобы снова и снова чувствовать волну. Ради этого стоило потерпеть хоть Мумбаи, хоть Гренландию.

Новый день на острове, новый день безоблачной радости. Поглощая яичницу, Анна косилась на свою доску: самая простая, уже слегка побитая. Когда-то яркий пластик успел выгореть до цвета слишком круто сваренного желтка – чего еще ждать от доски, взятой напрокат. Но Анне она нравилась; за два дня девушка успела привыкнуть к ней, и уже казалось, что ей досталось лучшее из того, что мог предложить отель.

Анна проглотила завтрак почти до неприличия торопливо. Впрочем, стесняться было некого: кафе пустовало, лишь в дальнем углу сидели двое – на вид такие же, как Анна, серферы, спешившие встать на доски, пока солнце не поднялось слишком высоко и пляж не превратился в гигантский гриль. Тут Анне не повезло: второй раз на Слоновом острове – и второй раз в низкий сезон. Надо будет поговорить с шефом: раз уж круглый год гоняет ее в Мумбаи, пусть перенесет отпуск, чтобы она наконец увидела настоящую волну. Впрочем, тут Анна обманывала себя: больших волн она пока опасалась. Для серьезного серфинга ей не хватало ни сил, ни опыта. Она представила себе трубу – настоящую трубу из тех, какие бывают в Австралии и на Гавайях и которые она пока знала только по видео. Слегка поежилась. Так заманчиво… и так пугающе.

Анна слишком хорошо помнила день, когда впервые решилась выйти на волну одна, без инструктора. Казалось, у нее уже неплохо получается, да и волна выглядела маленькой, безобидной. Простой. Она поняла, что ошиблась, слишком поздно. Доска под ногами вдруг пошла в сторону, и Анна успела подумать о том, какая она большая и тяжелая. Какая твердая. И как больно будет, когда тонны и тонны воды подомнут ее под себя, с одинаковым равнодушием перемалывая пластик и живую плоть. Время раздвоилось, разделилось на сверкающие радужной каймой полосы. Внутренний поток мучительно тянулся, позволяя Анне снова и снова предчувствовать, как жесткое ребро доски обрушится на висок. Внешний – несся с невообразимой скоростью, и в нем Анна ничего, абсолютно ничего не успевала. Каждое движение было тягучим, словно она превратилась в муху, заключенную в янтарную каплю смолы, и тело, потерявшее контроль, неуклонно двигалось вниз и в сторону от доски.

А потом произошло нечто такое, чего Анна так и не смогла себе объяснить. Она выдумывала множество толкований, приплетала подсознание и инстинкт самосохранения, рассказывала себе, что в последний момент все-таки сумела сориентироваться и невероятным напряжением мышц, отчаянным усилием сделать единственно верное движение, которое позволило ей выправиться и вернуть равновесие. Но в самой глубине души она считала случившееся чудом. От этого было неуютно, даже страшновато, и Анна в конце концов почти убедила себя в том, что спаслась сама. Она не любила вспоминать, как внезапно потускнела полоса пляжа, как вода стала стеклянно-серой, а воздух – холодным. Больше всего это походило на полное солнечное затмение. Затмение, наступившее сразу, без предупреждения, словно тень не наползала на солнечный диск, а закрыла его одним яростным рывком. Да, это выглядело как солнечное затмение… а потом волна, презирая законы физики, игнорируя силы тяжести и инерции, вдруг изменила направление и форму, проскользнула под доску, выравнивая, выправляя падающего человека.

Через считаные секунды Анна уже стояла в шипящей полосе пены, прижимая к себе доску, и слушала бешеные удары сердца. Она с каким-то новым, отстраненным любопытством рассматривала мир вокруг себя, замечая детали, до которых ей обычно не было дела. Красно-белая вышка торчит над шапкой джунглей; по-над берегом летят три цапли. Художница из «Сансамая» бредет, сутулясь, по пляжу, вид у нее какой-то виноватый. Ослепительно яркая прозелень воды светится между узорными клочьями пены, оставшейся от разрушенной, потерявшей силу волны… Все было свежо, ярко, выпукло, и Анне на мгновение почудилось, что в случившемся есть смысл; что это – послание, некий толчок к новой, еще неизвестной, но намного более правильной жизни.

Эйфория длилась недолго. Анна тихо рассмеялась, сообразив, сколько адреналина хлынуло в ее кровь за последнюю пару минут. Послание? Несомненно. Она рано отказалась от услуг инструктора – это раз; поездку в Австралию, на серьезную волну, запланированную на следующий год, лучше пока отложить – это два. Вот и все послание. Биохимик, перепутавший адреналиновое опьянение с мистическим откровением… коллеги бы ее засмеяли.

Анна запрятала воспоминание о чуде в самый дальний уголок памяти, но с одним не смогла справиться: волна теперь казалась ей живым существом, капризным, иногда даже опасным, но по большому счету настроенным дружелюбно. Она чувствовала волну, ловила оттенки настроения и предугадывала по ним движение. Больше того – иногда ей казалось, что они чувствовали друг друга. В тот день между ними возникла связь, и, вернувшись на Слоновый остров, Анна убедилась, что это сродство никуда не исчезло. Ее первый в сезоне серфинг походил на встречу со старым другом, с которым не виделись сто лет. Настороженное напряжение быстро сменилось чистой радостью. Минутная неловкость развеялась словно дым, и на ее месте как ни в чем не бывало возникло старое взаимопонимание. А впереди еще целая неделя ежедневных встреч и разговоров, чтобы насытиться перед новой разлукой…

Однако сегодня что-то пошло не так. Анна никак не могла найти контакт, вернуть удивительное чувство волны, состояние, когда тело само угадывает нужные движения. Видимо, вчера она от жадности перетренировалась и не успела восстановиться. Анна пыталась сосредоточиться, ухватить нужный настрой, но раз за разом срывалась с доски. Снова ловила волну – и вроде бы делала все правильно, не отвлекаясь ни на долю секунды, но привычные действия не давали результата.

С каждым падением Анна все больше убеждалась: дело не в ней. С самим океаном происходит нечто неуловимо странное. Непонятные, тягостные ощущения: словно вода утратила свои свойства и обрела новые, стала густой и в то же время рыхлой. Неправильной. Как будто кто-то тянул волну назад, мешая ей катиться к берегу. Чуть медленнее. Чуть неохотнее. Помимо воли на ум Анне все чаще приходили съемки, сделанные перед цунами. Невыносимо неправильное зрелище стремительно уходящей от берега воды. Обнаженное дно, дышащее необъяснимым ужасом. И – вспухающий на горизонте вал…

Легкое беспокойство сменилось зудящей тревогой, но Анна все-таки попыталась поймать волну еще раз. Она потеряла равновесие, не успев даже выпрямиться на доске; соскользнула, больно ударившись плечом. Рот заполнился соленой горечью, и на мгновение девушку охватила паника. Схватившись за доску, она забилась, не в силах нащупать ногами дно, ощущая, как ее медленно, но неумолимо оттаскивает от берега. От ужаса она снова хлебнула воды, но тут очередная волна схлынула; Анна наконец уперлась ногами в песок и торопливо побрела к берегу.

Выбравшись на пляж, она испуганно обернулась. Но океан был на месте, вода не уходила от берега, и прибой ни видом, ни звуком не отличался от привычного. Однако снова лезть в воду не хотелось. Океан больше не вызывал доверия – по крайней мере сегодня. Старый друг отводил глаза и мямлил, и было страшно узнавать, что за этим кроется.

От расстройства Анна не сразу заметила, что на острове тоже происходит нечто необычное. С пляжа виднелась часть поселка – поперечные улочки, уходящие вверх и в глубь острова, кусочки перекрестков. Обычно пустынные и белесые в это время, сейчас они походили на канавки, неторопливо наполняющиеся красным. Багровые ручейки стекали с холма, за которым скрывался пирс, где останавливался паром с большой земли. Из-за едкой соли перед глазами плыло, и Анне пришлось долго тереть веки, чтобы понять: в поселок идут толпы одетых в красное людей. Спортсмены? Ребята из какого-нибудь студенческого лагеря? А может, опасения насчет цунами не так уж глупы, уже объявлена тревога, и эти фигурки в красном – заранее прибывшие спасатели?

Вне себя от беспокойства, она подхватила доску и заторопилась в отель.

Несмотря на опасения Анны, никто не спешил объявлять эвакуацию. Территория отеля, как обычно в это время года, была пустынна и тиха, а звуки, доносящиеся из поселка, – привычны и обыденны. Шум проезжающей мимо машины. Протяжный крик скучающей на пустыре коровы. Смех и визг стайки школьников, возвращающихся с занятий… После душа Анна окончательно успокоилась. Но все-таки глухие удары и раздраженные возгласы, донесшиеся от соседнего коттеджа, заставили ее нервно вздрогнуть.

Торопливо натянув платье, она выглянула в широкое окно. Шумели серферы, которых Анна приметила сегодняшним утром. С руганью и проклятиями они спускали по крутой лестнице рюкзак. Второй баул уже валялся на газоне рядом с двумя короткими досками. Лица у парней были красные от злости и по-детски обиженные, словно у них только что отобрали мешок конфет.

– Уже уезжаете? – спросила Анна с легким разочарованием. Ребята появились только вчера, и она надеялась с ними подружиться. Ее разъедал восторг неофита, ей хотелось бесконечно говорить о досках и волнах. Соседи казались подходящими собеседниками: эти двое явно катались не первый и не второй сезон.

Один из серферов сердито пожал плечами.

– Управляющий попросил нас освободить коттедж, – сказал он с досадой. – Говорит, произошла ошибка, и все номера забронированы начиная с завтрашнего дня.

– Все? – испуганно воскликнула Анна. – Как же так…

– Врет, – отрезал второй. – Не знаю, чем мы ему не угодили. Мы весь остров обегали – везде твердят, что мест нет. В низкий сезон! На пляже три человека! А у них нет мест…

– Да ну их к черту! – раздраженно воскликнул первый, остервенело дергая зацепившийся стяжкой рюкзак. – Все равно на западном побережье волна лучше.

– Давай уже, на паром опоздаем, – прорычал второй и замахал тарахтящему по гравийной дорожке тук-туку.

Встревоженная и растерянная Анна проводила их взглядом. Наверное, все гостиницы забронированы для людей в красных футболках, которых она заметила с пляжа. Неужели их так много? Что происходит – праздник, соревнования, съезд какой-то крупной организации? Странно, о таких событиях всегда известно заранее. Может, эти двое просто начудили, отмечая начало каникул, и деликатные шриланкийцы, не желая обвинять туристов напрямую, просто аккуратно выдавили их с острова? Вроде бы вчера не шумели… Грубо обошлись с коровой? Или демонстративно выпили пива вечером – в полнолуние это запрещено, а вчера ночью сквозь рваные облака как раз проглядывала круглая, как апельсин, луна. Однако шриланкийцы не только деликатны, но и практичны. Вряд ли управляющий отелем отказался бы от прибыли только потому, что туристы по незнанию нарушили пару обычаев.

Все еще недоумевая, Анна вышла на веранду. Здесь было пусто; только в глубине, полускрытый стойкой, маленький пухлый управляющий тихо и нервно переговаривался с пожилой дамой в белой блузе и фантастическом колье. Заметив Анну, он двинулся навстречу, жестикулируя и улыбаясь заранее виновато, – и девушка подобралась. Еще не зная, что ей скажут, она решила держаться до последнего. Ее отпуск был слишком коротким, чтобы тратить время на переезд. Она хотела кататься на доске, а не на поезде; серфить в океане, а не в Интернете в поисках нового подходящего места.

Горестную повесть о том, что все, абсолютно все постройки отеля внезапно признаны аварийными, Анна выслушала невнимательно. Управляющий беззастенчиво врал, и это приводило ее в ярость. В школе Анну дразнили кобылой за высокий рост и крупную, тяжелую кость, и сейчас она как никогда соответствовала этой кличке – глядящая сверху вниз на толстячка-управляющего, гневно раздувающая ноздри и едва не топающая ногой.

– В какой отель вы посоветуете переселиться? – все-таки спросила она на всякий случай, гордясь своей сдержанностью. Глаза управляющего забегали.

– Я бы не стал… понимаете, наш отель – лучший на острове, больше вы нигде не найдете таких удобств, такого уровня… Не могу посоветовать ничего аналогичного. Остальные – просто пристанища для бедных студентов, а не приличные гостиницы. Это не для вас. Скопища жалких грязных лачуг…

Пожилая дама в глубине веранды отчетливо фыркнула, и управляющий окончательно смешался.

– Я могу порекомендовать прекрасный отель на большой земле, его содержит мой друг, он даст вам огромную скидку, – забормотал он. – И, конечно, вы ничего не должны платить здесь, мне очень, очень жаль, я обязан компенсировать…

Он принялся совать Анне пачку смятых влажных рупий, и девушка упрямо спрятала руки за спину.

– Не знаю, что здесь происходит, – сердито проговорила она, – и не хочу знать. Я никуда не поеду. Я забронировала номер на неделю, и вы не имеете права меня выкинуть, как тех мальчишек…

Анна вскинула подбородок, презрительно глядя на толстяка. Тот едва не плакал, но его расстроенная физиономия вызывала только раздражение. Мелкий жулик. Если бы объяснил, в чем дело, признал ошибку, она, может, и вошла бы в его положение. Но раз предпочитает решать проблемы враньем – пусть выкручивается как хочет, Анна ему помогать не станет.

– И еще. Я хотела бы заменить доску, – припечатала она. – Эта никуда не годится.

Управляющий в отчаянии всплеснул руками и, ища поддержки, оглянулся на пожилую даму, которая с любопытством прислушивалась к их разговору.

– Послушайте, упрямая леди, – решительно вмешалась та. – Вы же стояли на волне сегодня? Вам понравилось?

Управляющий дернулся, будто желая остановить ее, но, нарвавшись на жесткий взгляд, беспомощно заскулил. Повернулся к Анне, прижимая к груди пухлые лапки, готовый плести новые байки, предлагать любую компенсацию, лишь бы заставить старуху замолчать. И без того смущенный, теперь он выглядел так, будто вот-вот провалится под землю.

– Я сейчас же созвонюсь со своим другом, – зачастил он, вытаскивая телефон, – его отель намного, намного лучше моего, он выделит вам люкс…

– Хватит юлить, – оборвала его старуха. – Видишь ведь – не поможет. Так как вам понравился сегодняшний серфинг, леди?

– Это не относится к делу, – проговорила Анна, внезапно ощутив, что едва способна шевелить губами. Она все еще сохраняла величественную осанку, но уже понимала, что потерпела поражение. Чувство такое же мучительно-тягостное, как то, что она испытала с утра. Опора медленно, но верно ускользала из-под ног, и этому не было никакого объяснения.

– Еще как относится, – возразила дама почти весело. – Если останетесь – понравится еще меньше…

Анна заглянула в выцветшие глаза, которые не делало ярче обилие бирюзы в ушах и на шее, – и отшатнулась. Она поняла: старуха прекрасно знает, что Анна испытала сегодня утром. Знает намного лучше, чем она сама. И говорит правду: если Анна останется, омерзительное ощущение уходящей из-под доски волны, ускользающей от сознания реальности не только не исчезнет, но и станет совершенно невыносимым. Превратится в нечто такое, что просто невозможно пережить и сохранить рассудок…

– Вот и умница, – удовлетворенно кивнула старуха. – Сейчас вам вызовут тук-тук.

О людях в красных футболках Анна вспомнила только на палубе парома, набитого рассерженными, растерянными туристами. Но к тому времени разглядеть, что творится в поселке, стало невозможно. Хотелось понять, что произошло, придумать гипотезу, связывающую нашествие и выдворение с острова всех посторонних, но Анной вдруг овладела странная лень. Впервые в жизни ей не хотелось думать. Она сосредоточивалась не больше чем на пару секунд – и тут же отвлекалась. Узор облупившейся краски на поручне, выпрыгнувшая из воды рыба, долетевший обрывок разговора… Любая мелочь тут же занимала ее мысли, вытесняя размышления о людях в красных футболках и глупом вранье управляющего. В конце концов сиюминутные пустяки полностью заняли ее голову, а от них тонкие ниточки потянулись в будущее. Слоновый остров больше не интересовал Анну. Он растворился во влажной дымке, превратился в висящее над горизонтом сине-зеленое облако, бледное и тревожное, как глаза пожилой леди в белоснежной блузе и бирюзовом колье. Анна смотрела на него совершенно равнодушно. Ее ждали новые места, новые знакомства, новые дни, наполненные не только серфингом. Или не серфингом вовсе – нельзя зацикливаться на хобби настолько, чтобы игнорировать другие возможности. Все обернулось к лучшему: признаться, она уже превращалась в маньяка, не способного думать ни о чем, кроме своего увлечения. Все к лучшему. Никаких потерь.

Встречный ветер нахально лохматил волосы, выбивал из глаз слезы. Только ветер. Паром деловито взламывал стеклянно-гладкую поверхность океана, и хотелось, чтобы он как можно скорее причалил к большой земле.

Анна знала, что никогда больше не сможет довериться воде.

Надо смотреть глубже, еще глубже. Там ждал цвет; Настя не видела его – но чувствовала. Глаза застилала серая пелена, и на ее фоне мельтешили стеклянистые червяки. Настя понимала, что это – всего лишь иллюзия, обычные мушки от перенапряжения, но отказывалась верить. Казалось, стоит сосредоточиться, всмотреться внимательнее, и цвет появится. Она наконец-то увидит его – и сможет перенести на бумагу. Да, ей не дозволено входить в Сумрак, она добровольно отказалась от магии, но смотреть никто не запрещал.

Кисть летала по бумаге как нечто живое, наделенное сознанием и волей. Кисть была волшебной палочкой, способной разогнать ледяной, сковывающий холод. Вернуть Насте дом, частью которого она не захотела стать. Привычный, изученный до последнего куста пейзаж выглядел совсем иначе, когда Настя смотрела на него сквозь Сумрак. Он выцветал – но в то же время наполнялся таинственным, волшебным смыслом и неочевидными связями. Взгляни на старую березу, что нависла над оврагом, сквозь тень, – и она потеряет краски. Исчезнет холодная желтизна листвы, нежные лиловые тени ствола; но и форма изменится. Почти незаметно… но станет ясно: эта береза – не просто береза, глупое старое дерево; ее черно-белый ствол – ось, на которую наматываются нити событий, что тянутся по всей земле и по всему времени…

Просто смотреть. Никогда в жизни Насте не было так холодно и одиноко. Сумрак был ее миром, враждебным, пугающим, равнодушным, но – ее. Ей нужно было справиться с ним самой. Прорваться сквозь серую пелену, понять ее. Никто не придет, не научит, не покажет дорогу через изнанку реальности. Но не заглядывать туда Настя не могла, и теперь ей приходилось искать путь в одиночку. Ждать помощи неоткуда, расспрашивать других Иных – бесполезно. Настоящие маги, точно знающие, как правильно и где их сторона, лишат Сумрак не только красок, но и объема.

Настя отчаянно держала оборону, лишь бы не дать обкорнать свою реальность, не позволить упростить ее. Но ее одолевали сомнения. Может, все-таки стоило остаться в Москве, чтобы узнать больше, не рубить вслепую. Однако – ее могли убедить. Настя знала, что ее можно убедить, зацепить за безнадежность и вынужденную немоту. И тогда она следом за Светлыми Иными разделила бы все и всех на светлое и темное. Заплатила бы цветом за избавление от одиночества. Слишком высокая цена… но вдруг она существует лишь в ее воображении? Что порождает сомнения – слабость или разум? Ведь Настя уже отказывалась от магии, не признавала, что отличается от людей, из-за страха перед серой пеленой, не догадываясь, что Сумрак – приобретение, а не потеря. Может, она снова ошибается. Настя тихо застонала, замотала головой, отгоняя отчаяние.

А краски в Сумраке были: Настя уже отчетливо видела их бледное мерцание. Грязь под ногами превратилась в кварцевый песок, и в каждой песчинке как будто светился цветной огонек. Старая береза выглядела так, будто ее написал Гоген – написал храбрыми мазками всех оттенков радуги, а потом обернул во много-много слоев полиэтилена, чтобы скрыть слишком яркие для этого мира краски. Настя подалась вперед, пытаясь прорваться сквозь эту мутную пленку. В ушах зашумело, как у ныряльщика, заплывшего слишком глубоко и уже не способного выносить чудовищное давление и холод. Серая пелена начала темнеть; Настя поняла, что вот-вот потеряет сознание, и отшатнулась, выдираясь в реальный мир.

Промозглая сырость парка показалась живой и теплой. Руки мелко дрожали от напряжения – как будто последний час Настя не рисовала, а тягала штангу. Светящиеся мушки перед глазами побледнели, но не исчезли; все-таки не цвет, всего лишь зрительные артефакты перегруженного мозга. Настя отложила кисть, вытащила из кармана шоколадку – вторая плитка за сегодня. А ведь она была равнодушна к сладкому… Жуя, осмотрела пришпиленный к этюднику лист акварельной бумаги.

Слабые, дрожащие штрихи, грязная мешанина оттенков серого. Настя на мгновение заколебалась – что-то было в этой акварельке, виделся какой-то проблеск… Но сколько уже набралось таких проблесков, а толку? Снова – не то. Настя сорвала рисунок, безжалостно смяла в ком, пачкая ладонь непросохшей краской. Ей захотелось закричать. Зажмуриться, сжать кулаки и завизжать во весь голос, топая ногами, безнадежно и отчаянно, понимая, что ответить может лишь эхо. Настя уже набрала в легкие воздуха, но ее опередили: с березы раздалось карканье, такое громкое и неожиданное, что девушка вздрогнула всем телом. В этом крике было что-то насмешливое, расхолаживающее, и Настя разом обмякла.

– Смешно, да? – спросила она у вороны, шумно возившейся в березовой кроне. – Тебе бы так…

Она сунула в рот еще один квадратик шоколада и вытянула перед собой ладони. Руки по-прежнему тряслись, да еще и покраснели и задубели от холода. Сейчас бы запить шоколадку горячим чаем – но термос давно опустел. Странно, наверное, она выглядит в глазах редких прохожих: невысокая девушка с короткими бесцветными волосами и неприметным лицом, протягивающая руки над пустым этюдником… Вон парень в оранжевой куртке сейчас шею свернет. Проходя мимо Насти, он близоруко прищурился, замедлил шаги.

– Тави?

Настя мягко качнула головой:

– Вы обознались.

Помявшись, парень зашагал дальше. Настя проводила его глазами, тихо вздохнула, откусила прямо от плитки. Руки по-прежнему никуда не годились, да и ноги уже подкашивались от слабости. Парк постепенно заполнялся тенями, небо набухло влагой, как гигантская грязная подушка. В воздухе висела тонкая водяная взвесь, и пахло снегом – тревожный, ускользающий запах, который скорее предчувствовался, чем ощущался на самом деле. Еще раз вздохнув, Настя принялась складывать этюдник. Опять ничего не вышло. Новые попытки приведут лишь к тому, что ей придется выбираться из парка в темноте. С ящиком, набитым безобразными комьями грязной акварельной бумаги.

К моменту, когда Настя вышла из маршрутки, промозглый дождик перешел в ледяной ливень, мигом превративший окрестности дома в одну большую лужу. От остановки до дома было всего ничего, но тяжелый этюдник мешал бежать и больно бил по бедру, когда Настя перепрыгивала через самые глубокие места. Она успела полностью промокнуть и так замерзла, что едва сумела открыть дверь: пальцы не слушались, и попасть ключом в замочную скважину оказалось довольно сложной задачей. Справившись наконец с замком, Настя сбросила в угол загрохотавший ящик с красками и принялась с омерзением сдирать с себя полные воды ботинки. Мухтар, Сторожевой Кот, ожег ее янтарным взглядом и, пружиня лапы, прошествовал мимо. Настя машинально отметила, что и без того здоровый сибиряк будто раздулся в два раза. Чем-то Мухтар был недоволен. Опять с мамой ноутбук не поделили, неуверенно подумала Настя. Согнали бедного с клавиатуры. Или еще как-то уязвили достоинство.

– Мама, я дома! – крикнула она.

– Наконец-то! – откликнулась та с кухни. – Андрюша тебя уже заждался!

Мамины слова скользнули мимо сознания. Мокрые холодные джинсы противно липли к ногам, носки хлюпали, и Настю бил озноб. Больше всего хотелось залезть в горячую ванну, а потом поужинать под хороший мультик – и для удовольствия, и для дела. Недавно Настя закончила наконец большую работу: макеты афиш, программок и меню хэллоуинской вечеринки для ночного клуба. Заказчик хотел чего-то жуткого, но симпатичного, и Настя измучилась, тычась на ощупь, как слепой котенок, в поисках нужных линий. Теперь она тоннами поглощала мультфильмы, высматривая закономерности в изображении отрицательных персонажей: здравый смысл подсказывал, что таких заказов будет еще немало. «Рапунцель» пересмотреть, там целая коллекция милых уродов… Но сначала – вылезти из мокрой одежды и отогреться в ванне.

– Какой Андрюша… – автоматически проговорила Настя, уже стоя на пороге своей комнаты, и замолчала.

Хороший был план. Простой и понятный. Только, оказывается, невыполнимый.

Андрей развалился в Настином кресле, удобно вытянув ноги на середину комнаты, и небрежно просматривал ее рисунки. Вид у него был самый невинный, как будто ввалиться в чужую комнату в отсутствие хозяйки – обычное дело. Сотруднику Ночного Дозора можно, он же борется за дело Света…

Настя открыла рот, чтобы немедленно выставить наглеца вон, – и ничего не сказала. Вряд ли Андрей покорно удалится, так зачем тратить нервы? Глупо же… Глупо скандалить – вдруг и правда уйдет. Это была не Настина мысль; это была мысль Тави, и Настя поспешно ее отбросила.

– А ты хорошо рисуешь, – сказал Андрей, – только странно как-то. Это что, Сумрак?

– Дай сюда! – Настя выхватила из его рук пачку бумаги и швырнула на стол. – Какого черта ты здесь делаешь?

– Начальство прислало. Надо поговорить.

– Начальство – это Семен? – поморщилась Настя.

Андрей неопределенно повел плечами. Настя вдруг поняла, что, хотя в комнате почти жарко, ее по-прежнему знобит – и даже сильнее, чем раньше.

– Выйди, мне переодеться надо, – сердито сказала она.

– Я лучше отвернусь, – возразил Андрей. – Не хочу лишний раз попадаться на глаза твоей маме, для ее же блага.

Он крутанулся в кресле. Настя, несколько секунд мрачно посверлив его спину взглядом, пожала плечами и запрыгала на одной ноге, стаскивая отвратительно мокрые джинсы.

– Как она вообще тебя пустила… – Настя вдруг застыла, пораженная догадкой. – Ты что, заморочил ее?!

Андрей развел руками.

– Я твой парень, мы встречаемся уже три месяца, и твоя мама меня полностью одобряет, – улыбнулся он.

– Ну ты и сволочь!

– Нет, точно не сволочь. Кажется, аспирант с твоего факультета… кстати, какого?

– Иностранных языков, – машинально буркнула Настя.

– А, вот почему ты так хорошо знаешь английский.

– Наоборот: я учусь там, потому что хорошо знаю английский.

– А! Путь наименьшего сопротивления, как обычно? – насмешливо проговорил Андрей. – Можно было догадаться.

– Не заговаривай мне зубы! – разозлилась Настя. – Приперся, заморочил маму…

– А чего ты хотела?! Чтобы я сказал: «Здрасте, Валентина Викторовна, я – Светлый маг третьего уровня, сотрудник Ночного Дозора Москвы, у меня дело к вашей дочери»?

Настя швырнула мокрую одежду на стул, печально покосилась на теплую уютную пижаму. Сейчас требовалось что-то более официальное, не такое расслабленное и домашнее: не то время и не тот человек рядом. Она уныло прошлепала к шкафу, покосилась на обросшую пылью гладильную доску, стоймя сунутую в угол. Смерила взглядом затылок незваного гостя. Русые волосы там заворачивались глупым вихром, и из-за этого он выглядел удивительно беззащитным.

– Вот только утюгом по голове меня бить не надо, а? – подобрался Андрей.

– Какого черта ты подсматриваешь? – возмутилась Настя, торопливо отводя глаза.

– Я не подсматриваю, а считываю эмоциональный фон. Я тебя, между прочим, боюсь!

Настя скептически фыркнула и выдернула из шкафа сухие джинсы. Поколебавшись, дотянулась до верхней полки, где лежала летняя одежда, вытащила одну из разрисованных футболок. Когда-то в Бангкоке узор, покрывающий ткань, спас ее, сработав как магическая защита. Не то чтобы Настя боялась Андрея – но прикрыться при нем хотелось не только одеждой.

– Какое у тебя ко мне может быть дело? – угрюмо спросила она. – Проверять приехал? Не пользуюсь я вашей магией, не нужна она мне…

– Почему ты так злишься? – мирно откликнулся Андрей. – Нет, я понимаю, почему ты злишься лично на меня, хотя, согласись, это несправедливо. Но что плохого сделали тебе Светлые? Ночной Дозор? Вроде бы не обижали, наоборот, жизнь тебе спасли. Так чем ты недовольна?

Настя прикусила губу, пытаясь сосредоточиться. Сама же всего пару часов назад хотела помощи и едва могла вспомнить, почему от нее отказалась. И вот за ней пришли. Вот сидит в ее кресле настоящий маг, заурядный, как котлета. Глаза озабоченные, у края губ – брюзгливая складка. Менеджер среднего звена, обеспокоенный текущим проектом. Еще, может, волнуется, как бы не получить выволочку от шефа за плохо оформленный отчет…

Всю жизнь Настя мечтала о чуде, ждала его, чувствовала, что оно рядом; но когда чудо пришло, вместе с ним явились страх и вина. Она одолела их – ради чуда; но оказалось, что зря. У Светлых магов – все как у нормальных людей, но еще безнадежнее. Чудо не отменило черно-белую картину мира, сливающуюся в серую хмарь, гнусную холодную морось с запашком пивного перегара и застоялого табачного дыма. Наоборот, на его фоне беспросветное уныние становилось только хуже. И еще страшнее – от того, что они и правда были Светлые. По-настоящему хорошие люди… ладно, Иные. Искренне желающие добра. Что ей оставалось, кроме как злиться на них за убитую мечту?

Но объяснять это Андрею? Нет уж. Не поймет, не захочет понимать. И Настя, поморщившись, пробормотала:

– Не люблю графику.

– Не понял, – приподнял брови Андрей.

– Графику не люблю! – повторила Настя громче. – Черно-белую!

– Погоди-ка, – Андрей растерянно хохотнул, – мы что, не устраиваем тебя… эстетически?

– Да, – неохотно выдавила Настя. По большому счету он был прав. Эта правда выглядела стыдно и глупо, но деться от нее было некуда.

– Ты знаешь, что ты чокнутая? – начал заводиться Андрей. – Некрасиво тебе? А что красиво? Когда религиозные психи творят что хотят, наплевав на Договор? – Он покраснел от злости и почти кричал, сдвинувшись на самый краешек кресла. – Или вампиры на улицах браконьерствуют? Или, может, когда маг-недоучка лихо геройствует, а кто-то гибнет, прикрывая его задницу, пока он отсиживается в птичьем дерьме? – Он вскочил, навис над Настей, лицо исказилось от внутренней боли. Она попятилась: Андрей выглядел так, будто вот-вот начнет размахивать кулаками. – Это тебе красиво? – проорал он.

– Ты о чем вообще? – тихо спросила Настя, и дозорный вдруг сник – будто кто-то выпустил воздух из шарика.

– Некрасиво ей, – пробормотал он, падая в кресло.

– Ты что, за этим приехал? – удивилась Настя. – Рассказать, как я не права? Если и так – стоит ли возиться? Мир от моей неправоты не рухнет. Почему это тебя так задевает? Сами же обещали, что не станете заставлять, если я не хочу. А я не хочу, и точка. Какое тебе дело до причин? А если бы я сказала, что мне мама не разрешает колдовать, тебе бы легче было? Семен сказал: если я выберу человеческую жизнь, меня оставят в покое. Что изменилось-то?

Андрей дернул щекой и выпрямился, приняв официальный вид.

– Кое-что действительно изменилось, – ровно сказал он. – Ночной Дозор просит у тебя содействия.

– Чего просит? – опешила Настя.

– Содействия, – повторил Андрей так, будто в горло ему сунули кусок наждачной бумаги, и Настя не удержалась:

– Что, настоящие маги закончились?

– Нет. Но твои знания могут оказаться нам полезны.

Настя криво усмехнулась и уселась на кровать, поджав ноги.

– Да-а, я же суперэльф восьмидесятого уровня, носитель великих тайных знаний, куда до меня всем вашим Дозорам, вместе взятым… – протянула она.

– Не паясничай, – болезненно поморщился Андрей. – Речь не о магических навыках.

– Ничего не понимаю.

– Я бы давно объяснил, если бы ты не пыталась меня все время поддеть…

Настя подняла ладони, сдаваясь. Андрей вздохнул.

– О Договоре ты знаешь?

– Семен мне его зачитал, – кивнула Настя. – Сказал, я сама не смогу без инициации.

– Для соблюдения Договора созданы Ночной и Дневной Дозоры, а для решения конфликтов между ними – Инквизиция, – скучным голосом принялся объяснять Андрей. – И еще существует масса Иных, которые ведут практически человеческую жизнь.

– Да-да, – нетерпеливо махнула рукой Настя, – Семен рассказал. И про Сумрак тоже. И про тех, кого еще не обнаружили и не инициировали…

Андрей снова скривился как от зубной боли.

– А об… эстетах вроде тебя, которые отказались принимать Договор и игнорируют Дозоры, он говорил?

Настя широко раскрыла глаза.

– А что, можно было, да? – процитировала она.

– Нельзя! – рявкнул Андрей и продолжил относительно спокойно: – Я не говорю о тех группах Иных, которые и не слышали о Договоре. Они не знают про Дозоры, Дозоры не знают про них, мало ли на земле глухих мест. Взять хотя бы твой любимый Таиланд, там черт знает что творится. – Вспомнив о рынке амулетов, Андрей сердито передернул плечами. – Но некоторым Договор встал поперек горла. В основном Темным, конечно, они же не выносят власть, если только эта власть не принадлежит им самим. Обожают петь про свободу… для себя, любимых, конечно. Тех, кто активно сопротивлялся, давно уничтожили Дозоры и Инквизиция. Остались либо одиночки, которые заявляют, что не приемлют Договор, но ведут себя тихо. Либо группы сумасшедших, которые пытаются идти своим, особым путем. Обычно это либо ученики Великих магов, давным-давно развоплотившихся, либо Иные, зациклившиеся на каком-нибудь пророчестве… обычно – опять же древнем и скорее всего ошибочном. Этих не трогают, пока они не начинают буянить. Братья Регина… этих, впрочем, больше нет, именно потому, что однажды они активно зашевелились. Хранители Чимборасо, Дети Великой Ящерицы, Клуб сержанта Пеппера… много их.

– Вот с этими, из Клуба Пеппера, я бы наверняка столковалась, – хмыкнула Настя. – Могу себе представить… Ладно, ладно, поняла, они ужасные, – поспешно проговорила она, заметив, что на лице Андрея выступили желваки. – Бяки нехорошие, поняла. Молчу, слушаю.

– Язык у тебя без костей, самой же сейчас стыдно будет… – Андрей безнадежно махнул рукой. – Одна из таких группировок – Внимающие Сивапу́. Кто такой был этот Сивапу и почему они ему до сих пор внимают, никто уже не помнит. Только сегодня утром они перестали внимать и начали действовать. И весьма активно.

– Вот прямо сегодня? – поразилась Настя. – И как… когда…

– Как я успел? – Андрей демонстративно посмотрел на часы. – Да, пришлось поторопиться. Дело важное: целый поселок в заложниках. Не думал, что придется терять время на пустую перепалку…

– Погоди… – Настя сдавила ладонями виски. – И ты примчался сюда, ко мне? Но почему?! Я не могу… не умею…

– Ночной Дозор Шри-Ланки обратился за помощью к нам, – объяснил Андрей. – А меня тут же отправили к тебе.

– Чепуха какая-то, – помотала головой Настя. – При чем здесь Шри-Ланка?

– Так Внимающие – секта шри-ланкийская.

Андрей вытащил из кармана пачку фотографий, бросил на кровать:

– Смотри.

Рука задрожала, когда Настя взяла первый снимок; еще не успев вглядеться, она уже знала, что увидит. Главная улица единственного на Слоновом острове поселка. Узкий переулок, ведущий на пляж, рыже-пегая корова перегородила мостик через канаву. Пустырь. Площадь перед пирсом, к которому дважды в сутки причаливает паром с большой земли. Пляж и – сердце пропустило удар – раскрашенные во все цвета радуги хижины «Сансамая». Заметив, что краски успели слегка поблекнуть, Настя почувствовала, как на мгновение болезненно сжалось горло. Отложив фотографию, она взяла следующую: снова пляж и вид на соседнюю гостиницу. И всюду – мрачные смуглые люди в красных футболках и камуфляжных штанах. Присмотревшись, Настя поняла, что некоторые из них вооружены автоматами, и застыла, не в силах осознать реальность того, что видела. На Слоновый пришла беда. Невозможно поверить: среди добродушных, погруженных в сиюминутное жителей маленького острова расхаживали готовые стрелять люди. Вернее…

– Это что, все – Иные? – ужаснулась Настя. Андрей покачал головой:

– Большинство – просто люди, которым промыли мозги. Сама понимаешь, Темным это не трудно.

– Светлым тоже…

– Да, и Светлым – тоже! – разозлился Андрей. – Хочешь еще об этом поговорить?

– Нет, – хрипло выдавила Настя, – прости. И чего они хотят, эти Темные?

– Некий артефакт, который мы не можем им отдать, – ответил Андрей. Слишком быстро ответил, будто заученно.

– Не можешь рассказать, так не надо, что ты сразу в оборону уходишь, – расстроенно сказала Настя. – Я понимаю, что у вас там сплошные тайны, а я даже не ученица. Но почему ты приехал, как я могу помочь с этим? – Она тряхнула пачкой фотографий. – Нужно опознать какое-то место? Человека?

Андрей мрачно покачал головой.

– Нужно, чтобы ты поехала с нами.

– С ума сошел?!

– Да я бы близко тебя туда не подпустил! – Андрей хлопнул себя по коленям. – Ты же только и умеешь, что дрова ломать! Но Гесер считает, что…

– Кто такой Гесер?

– Борис Игнатьевич, – поспешно исправился Андрей, отводя глаза. – Борис Игнатьевич, глава Ночного Дозора Москвы, считает, что ты, с твоим знанием местности и связями, можешь серьезно помочь нам. Ночной Дозор просит содействия. Ты – еще не Иная, но все-таки Светлая. Ты не можешь отказать.

– Вообще-то могу, я же не настоящая Иная, – неуверенно ответила Настя. – Или не могу?

– Не можешь.

– Ну какая от меня помощь? – отчаянно воскликнула она. – Маги, террористы… Посмотри на меня! Знание местности? Даже не смешно.

Андрей хмуро пожал плечами.

– Борис Игнатьевич – не просто маг вне категорий, он Великий, – сказал он. – А еще – один из самых опытных из ныне живущих Иных. Если он считает, что ты должна поехать с нами, значит, ты действительно можешь чем-то помочь. Я не понимаю как, но я – всего лишь рядовой оперативник. – Он снова взглянул на часы, на этот раз – довольно нервно. – Собиралась бы ты, у нас самолет через полтора часа.

– А маме я что скажу? – возмутилась Настя.

– Она сама скажет. Что очень за тебя рада. Она уверена, что ты выиграла конкурс и едешь совершенствовать английский в университет Коломбо.

– Я смотрю, правду вы не любите, – мрачно проворчала Настя.

– Хочешь, чтобы я сказал ей правду?

– Нет. Просто мне не нравится, как легко ты врешь. И что на отказ не рассчитывал – иначе не стал бы внушать ей эту чепуху заранее.

Она выдернула из шкафа рюкзак и принялась как попало бросать в него шорты и футболки. В голове гудело. Кажется, за считаные минуты из недоволшебницы она превратилась в хоббита. Правда, Андрей не похож на толпу гномов, даже на одного гнома не похож… Бред какой-то. Героизм, плавно переходящий в идиотизм…

Поразмыслив, Настя приволокла из коридора забрызганный грязью этюдник.

– Это еще зачем? – нахмурился Андрей.

– Понятия не имею, – ответила Настя, выгребая скомканные неудачные рисунки. – Вдруг понадобится? Если ваш Борис Игнатьевич считает, что от меня может быть толк… – Она замолчала, не зная, как рассказать про кисть, оборачивающуюся волшебной палочкой, и рисунки-защиту. Ситуация и без того безумная, не стоило ее усложнять. Передернув плечами, Настя впихнула в рюкзак палитру, пачку бумаги и кисти. Выгребла, рассыпая по полу, из этюдника краски; один из тюбиков отлетел в сторону и закатился под диван. Настя легла на пол и сунула руку в узкую щель, тихо зарычала, пытаясь нащупать неуловимый тюбик.

– Времени нет, тебе того, что есть, мало, не обойдешься? – возмутился Андрей.

– Это красный кадмий, – взвилась Настя, – как я без него обойдусь?! Помог бы лучше, ты вообще волшебник или как?

– Еще на твои пустяки Силу тратить, мне она вся понадобится для дела, – отмахнулся Андрей, но все-таки повел ладонью. Смятый тюбик выскочил из-под дивана, едва не поцарапав Насте щеку.

– Огромное спасибо, – желчно проговорила та и бросила тюбик в пакет к остальным. Замерла, ловя смутно мелькнувшую мысль. – Кстати, красный по-тамильски будет «сивапу».

– Значит – «Внимающие Красному»? – недоверчиво переспросил Андрей. – Ты что, знаешь тамильский? Вот видишь, не зря шеф решил тебя привлечь…

– Да не знаю я тамильского! – с досадой махнула рукой Настя. – Просто легко запоминаю слова. Особенно те слова, которые обозначают цвет. Мне любопытно. Я их как бы… коллекционирую.

– И на скольких языках ты можешь сказать «красный»?

Настя пожала плечами.

– Русский, английский, испанский, французский… – Она принялась загибать пальцы и тут же махнула рукой. – Славянские – но тут могу запутаться где какой, слишком похоже. Тамильский, китайский, тайский… – Что-то царапнуло ее изнутри, какая-то неудобная, но важная мысль, и Настя замолчала.

– И правда коллекция, – усмехнулся Андрей. – Ты собирайся, собирайся… Ну что еще, чего ты застыла?

– Почему они позвали на помощь московский Дозор? – Андрей закатил глаза, но Настя только уперто нагнула голову, глядя исподлобья. – Почему не Коломбо, не Дели, не Пекин какой-нибудь? Где мы – и где Шри-Ланка…

– Думаешь, индийцы или китайцы лучше работают? – саркастически спросил Андрей. – В своем отечестве пророка нет, так, что ли?

Настя слегка покраснела, охваченная нелепым чувством вины. Хотела объяснить, что имела в виду совсем другое, что речь шла о банальной географии. Но все фразы, вертевшиеся в голове, почему-то звучали как жалкие оправдания. Совершенно растерянная и сбитая с толку Настя молча принялась затягивать рюкзак.

Настя с детства любила путешествовать. Ей нравился весь процесс, начиная от неспешной, вдумчивой подготовки. Она неторопливо собирала рюкзак, размышляя над каждой вещью, балансируя между необходимостью взять все нужное и свести груз к минимуму. Рылась в Сети, вылавливая новую информацию и подтверждая старую. Рассматривала карты и фотографии, выбирала места, намечала маршрут, строила разветвленные алгоритмы и запасные планы на случай провала основного… Любила аэропорты, заполненные шумной толпой или, наоборот, безлюдные, залитые синеватым светом, с длинными пустынными переходами, где, сидя на сером ковролине, маялись за ноутбуками бедолаги, попавшие на длинную ночную пересадку.

Ей нравилась даже еда, которую давали в самолетах. Нравилось наполнить легкие, выйдя на улицу, глубоко вдохнуть незнакомые запахи, ощутить новую температуру и влажность. Насладиться контрастом с пропущенным через кондиционеры, унифицированным воздухом аэропортов и самолетов, одинаковым, в какой бы точке планеты они ни находились.

Поезд, автобус, выключение из времени и пространства, иррациональное чувство автономности. Последние сотни метров, пройденные пешком, лямки рюкзака давят на плечи…

В этот раз все вышло по-другому. Сумбурные сборы, серьезный, как гробовщик, попутчик. Стремительный бег от стойки регистрации к контролю и дальше – на уже открытую посадку. Андрей обращался с Настей как с ценной вещью, которую хотят украсть. Даже в туалет не отпустил одну – дежурил под дверью под недоуменными взглядами пассажирок. К моменту, когда они застегнули ремни и самолет, покачивая крыльями, поплыл к взлетной полосе, Настя совершенно озверела. Она уже жалела, что так и не двинула незваного гостя утюгом. Это бы, конечно, ничего не изменило, но хоть какое-то удовольствие.

Однако ссориться было глупо. Настя собиралась расспросить Андрея, вызнать подробности. Понять, что же от нее требуется, чем она может помочь магам. Почему ее, неумеху с сомнительной репутацией, призвали служить делу Света… Но вместо этого почему-то заснула. Ей снились возвращение в давно покинутый дом и красная узорчатая дверь. Настя открыла ее – и увидела темное, как поверхность пруда, зеркало, из которого на нее смотрела бледная незнакомка в испачканной краской одежде.

Пересадка в Москве. Тяжелая сонливость не отпускала, и Настя уже радовалась, что Андрей так старательно пасет ее, – она чувствовала себя зомби, не способным на элементарные действия. Пересадка в Абу-Даби. Настя попыталась выдраться из свинцовой полудремы, но ни кофе, ни холодная вода, которую она горстями плескала в лицо, не помогли. Она едва взглянула на гигантский изразцовый цветок, вырастающий из центра зала. В глубине души зрела обида. Конечно, Андрей вытащил ее не в развлекательную поездку, но до места работы они еще не добрались; она могла бы пока порадоваться дороге – но вместо этого все глубже увязала в апатии. В самолете Настя снова вырубилась на весь перелет, не проснувшись даже от запахов еды. Коломбо, стремительный проход через паспортный контроль. Какая-то невнятная комнатка сразу за пограничниками, где два шриланкийца с любопытством рассматривали Настю. Андрей что-то объяснял. Светлый… Дозор Москвы… Пас темной тонкопалой руки – сгусток синего света растекся по футболке Андрея; другой, точно такой же, вспыхнул на груди Насти. Она слегка дернулась от неожиданности, но испуг был приглушенный, будто стертый, и тут же забылся, вывалился из памяти вместе с печатью света. Настя не смогла вникнуть ни в разговор, ни в действия – слишком хотелось спать.

Выход на улицу. Жара, запахи бензиновой гари, специй, табачного дыма; визгливо сигналят автобусы и такси. Настя приостановилась у входа – скорее машинально, по привычке, чем осознанно. Но Андрей, ухватив ее за плечо, без всяких пауз устремился к парковке. Впихнул в безликий микроавтобус. Настя ввалилась в салон, ударившись коленом о высокую подножку, и рухнула на ближайшее сиденье.

Боль ее слегка отрезвила; Настя, отчаянно зевая и протирая глаза, принялась оглядываться. Машина противоестественно быстро выскочила из лабиринта вокруг аэропорта и с тонким осиным гудением понеслась по трассе. Облик шофера показался знакомым: широкие, чуть сутулые плечи, редковатые, плохо подстриженные волосы, серая футболка из откровенной синтетики. Рядом сидел мужчина повыше и постройнее; даже со спины он выглядел изящно-непринужденно.

– Привет, – мрачно проговорила Настя. – Илья, Семен. Рада снова увидеться.

– Ой ли? – скептически откликнулся Семен и бросил микроавтобус в щель между фурой и пожилым джипом. Настя пискнула. – Не бойся, все под контролем… У меня все под контролем, а вот у Андрюхи…

– Андрюха замаялся уже, – парировал тот. – Она же сопротивляется всю дорогу!

– Я не сопротивляюсь, иду, куда скажешь, – невнятно вставила Настя, подавляя зевок. Ее проигнорировали. – И вообще, теперь-то зачем?

– Сказано было: девочка должна спать, чтобы не расстраивалась и нервы зря не пережигала. Нам еще три часа пилить. – Семен кинул оценивающий взгляд в зеркало. – Да ладно, что теперь, проснулась…

Настя отчаянно затрясла головой, прогоняя остатки дремоты. И зачем понадобилось ее усыплять после того, как она согласилась сотрудничать? Она открыла рот, готовая громко возмутиться, – и плюнула.

Говорят, в Камбодже скотину перед перевозкой подкармливают коноплей. Свинью опаивают отваром марихуаны, а потом привязывают, спокойную и довольно хрюкающую, к мопеду и везут на бойню… Наркотическое опьянение подавляет страх, лишает воли к сопротивлению. Нелепая поза, боль от веревок, горячие выхлопы, бьющие в рыло, воспринимаются как само собой разумеющееся. Гормоны стресса не портят мясо. К тому же это гуманно…

Похоже, в глазах Иных Настя была такой свиньей. Грузом, который надо доставить на место без повреждений. Оставалось надеяться, что везут ее все-таки не на бойню. Что это – такая своеобразная забота, способ избавить подопечную от волнений, а заодно и себя – от лишних хлопот. Похоже, привычка Иных упрощать себе жизнь с помощью магии, не слишком разбирая, человек перед ними или тюбик с краской, неистребима. Интересно, если бы она согласилась учиться, то стала бы вести себя так же? А если бы не боялась Сумрака – еще в прошлой жизни, до встречи с Иными, – заткнула бы рот совести и манипулировала людьми направо и налево, пока тот же Андрей не остановил бы ее?

– Если бы была Темной – то да, – негромко сказал Илья и тут же засмеялся. – Не делай круглые глаза, мысли мы читать не умеем. Но у тебя на лице написано, о чем ты думаешь. Большими буквами. Поработала бы над этим, больно смотреть!

Настя испуганно прикрыла лицо ладонью и тут же уронила руку на колено, сообразив, что ведет себя глупо. Илья не сказал ей ничего нового: то же самое говорила мама каждый раз, когда Настя пыталась схитрить. Не часто: врать она не любила. Какой смысл, если все равно попадешься? Молодец, хорошая девочка, совестливая… Светлая.

– А откуда вы знаете, что я Светлая? – спросила Настя. – Меня же страх держал.

– А мы не знаем, – буркнул Семен.

– Не поняла, – выговорила Настя. – Вы же сами мне объясняли… Есть Иные, инициированные и потенциальные, Светлые и Темные…

– Так то – всего лишь предрасположенность, – пожал плечами Семен. – Любого потенциального Иного можно склонить к Свету, а можно – и к Тьме. Кому на глаза первым попадется – к тем и придет, исключения редко бывают. Но зачем тебе лишние детали? Не стал вдаваться в подробности, ты же меня толком не слушала, мечтала отсидеть нудный инструктаж и побежать домой, картинки рисовать. Смысла не было тебя грузить.

Настя потерянно уставилась в окно, где неслись вдоль обочины светлые стволы каучуковых деревьев. От мельтешения тени и света рябило в глазах, но если верить Илье, сейчас это было кстати: хаос бликов на лице не позволит им снова читать мысли. Вот только можно ли верить… Можно ли вообще верить Иным? Настя нисколько не стремилась в Темные, но умолчать о том, что такое возможно, скрыть настолько важную информацию, решить за нее, какие детали лишние, а какие нет… А потом отмахнуться – мол, не стал усложнять, подумаешь, чепуха какая. Как нарочно: стоит немного расслабиться, начать доверять – и следует новая выходка, вскрывается новое вранье.

Впрочем… почему – «как»? Может, именно нарочно.

Мысли неуклюже ворочались, все еще придавленные магической дремой, путались, лишаясь всякой логики и смысла, и в конце концов Настя отбросила их. Обдумает потом. Здесь явно есть над чем поразмыслить, но на свежую голову. Перелеты, слишком долгий сон, ноющий желудок… В животе заурчало до неприличия громко; Настя смущенно съежилась – и вдруг поняла, что дико хочет есть. Вспомнить, когда она перехватывала хоть что-нибудь, не удалось. Кажется, кофе в Абу-Даби был с молоком, а до этого… Смутно припомнился шоколад, съеденный в парке. Кажется, это было несколько лет назад.

Настя заерзала на сиденье, набираясь наглости. Илья и Андрей спали; Семен сосредоточился на трассе, плавно пошевеливая руль. Отвлекать его не хотелось: манера Семена водить машину Настю откровенно пугала. Да еще, чего доброго, комментировать начнет. Лучше потерпеть.

В животе снова заурчало. До сих пор Настя считала, что такие звуки способен издавать только очень голодный и очень возмущенный кот Мухтар. Желудок скрутила судорога, и Настя осознала, что терпеть больше не может.

– Семен… – тихо окликнула она.

– Вот он я, – кивнул тот, обгоняя стайку подростков на байках.

– Семен, извините, но… у вас, случайно, нет чего-нибудь съедобного? – Тут Настю осенила новая идея. – Или, может, остановимся перекусить? Местные кафешки только на вид страшные, на самом деле там нормально…

– Некогда останавливаться, – отрезал Семен и, не глядя, пошарил в бардачке. – Вот, держи.

Перегнувшись через спинку кресла, Настя вынула из его руки увесистый пакет. Развернула – и обмерла, а потом, не в силах сдержаться, расхохоталась.

– Чего смешного? – с легкой обидой спросил Семен. – Хорошая колбаса, докторская. Не гамбургеры ваши новомодные.

– Абсолютно ничего смешного, – выговорила Настя, невероятным усилием воли подавив новый приступ хохота. – Спасибо. Правда – спасибо. То, что нужно.

Все еще хихикая, она жадно вонзила зубы в бутерброд. Классический бутерброд вроде тех, которые готовила на завтрак мама: нарезной батон, слой подтаявшего масла и толстый шмат вареной колбасы сверху. Каучуковые рощи за окном сменились рисовыми полями; над горизонтом стояли мохнатые горы, и между ними мягко мерцал Индийский океан. Мир был абсурден, но Настя с этим уже почти смирилась.

Нелепо задранная квадратная морда парома торчала в десятке метров от пирса; на ватерлинии зияла рваная дыра. Корма глубоко ушла в воду, изгаженную грязно-бурыми пятнами горючего. Несколько смуглых оборванцев, прячась в тени бетонного парапета, мрачно хлебали суп. Услышав шум мотора, они привстали, замахали руками: переправа закрыта, уезжайте. Семен поцокал языком и свернул на неприметную грунтовку, уходящую вправо от пирса.

– Отваживают приезжих? – негромко спросил Илья.

– Похоже на то… «Извините, у нас авария, в ближайшее время на Слоновый попасть нельзя…» Как-то так.

– А те, кто остался на острове? – напряженно спросил Андрей.

– Там только местные. Туристов всех спровадили, особо любопытным промыли мозги. Огласка им сейчас не нужна, вмешаются человеческие власти – и уже никаких переговоров не будет. Кажется, приехали…

Микроавтобус остановился у замусоренного участка голой земли. Из рыжей глины в колдобинах, оставленных тракторными гусеницами, угрожающе торчали железные прутья и битое стекло; чуть в стороне ржавел на козлах маленький катер. У недостроенного причала покачивалась рыбацкая лодка. Испуганный подросток, как заяц, метнулся по пирсу, перепрыгивая через щели между плитами, сунул голову в надстройку лодки и торопливо заговорил, возбужденно тыча пальцем через плечо.

– Ждут, – отметил Семен с легким неудовольствием. – Часового выставили.

– Настя, держись за мной, рот лишний раз не открывай, – тихо приказал Илья. – Улыбаемся и машем.

«Что, уже?!» – хотела воскликнуть Настя, но во рту пересохло, и она сумела только хрипло откашляться. Всю дорогу беда на Слоновом острове казалась чем-то далеким и малореальным. Она ожидала, что еще будет какая-то пауза, инструкции, время на подготовку… Из будки вышли трое, и Настя едва слышно перевела дух: кем бы они ни были, красных футболок на них не было, и автоматов в руках – тоже. Настя догадывалась, что любой маг может стереть ее в порошок движением руки; но все-таки обычное человеческое оружие пугало ее намного больше.

– Махинда лично притащился, старый хрен, – хмыкнул Семен. – А говорил – завязываю, на пенсию…

Он вразвалку зашагал навстречу, дружелюбно протягивая руку. Настя вопросительно пискнула, и Илья снизошел до объяснений:

– Дела, связанные… – он слегка помялся, – с грубым нарушением Договора и затрагивающие судьбы людей, расследуются Триумвиратом. Так бывает очень редко, но иногда Ночной и Дневной Дозоры и наблюдатели от Инквизиции работают вместе. Наш случай…

Семен похлопал по плечу коренастого шриланкийца; под его расстегнутой рубашкой попугайской расцветки тускло поблескивала золотая цепь. Толстые пальцы украшали массивные перстни.

– Махинда – глава Ночного Дозора Коломбо, – объяснил Илья.

На вид Махинде было лет сорок, и слова Семена о пенсии показались Насте довольно странными. Впрочем, то, что сказал Илья, было еще удивительнее.

– Ночного? – вполголоса уточнила Настя. – То есть этот… цыганский барон – Светлый?

– Ага, – ухмыльнулся Илья, вслед за Семеном и Андреем пожимая руки.

– Сиримаво, Дневной Дозор Коломбо, – представился на гладком английском высокий тип с прозрачными седыми кудрями; он походил на одуванчик, когда-то окончивший Оксфорд и рассчитывающий вскоре получить место в парламенте.

– Дингири, Азиатское бюро Инквизиции, – кивнул самый молодой из троих, с лоснящейся физиономией и хитрыми масленистыми глазками. Торговец сувенирной чепухой, готовый торговаться и выгадывать, но никак не суровый блюститель Договора.

– Темный, – констатировал Семен.

– Да, Темный, – спокойно подтвердил Дингири. – Пишачи.

– Вампир по-нашему…

– Пишачи, – настойчиво поправил Дингири. – Итак, чему мы обязаны честью оказать гостеприимство Ночному Дозору Москвы?

– Ты не обижайся, Семен, – отодвинул Инквизитора Махинда, – но мы ведь это обсуждали, и сколько раз… Повторяю тебе, Семен: Великий Гесер ошибается.

Говоря, он почему-то косился на Настю. Остальные тоже посматривали на нее с любопытством и откровенным неудовольствием. Попав в перекрестье взглядов, Настя смутилась: наверное, думают, что ей нечего здесь делать, будет только мешать и путаться под ногами… И правильно в общем-то думают. Смущенная своей бесполезностью, она не сразу сообразила, что раздражение местных направлено не на нее одну. Троица явно не была рада всем приезжим.

– Вы отказываетесь от сотрудничества? – скрипуче спросил Семен. Махинда слегка подался назад, но выражение упрямства и укора с его лица не исчезло. Настя уже решила, что дело идет к стычке, но тут вмешался Темный.

– Мы не отказываемся от сотрудничества, – проговорил он с достоинством дипломата, попавшего в щекотливую ситуацию на приеме у вождя пигмеев. – Мы рады приветствовать русских Светлых и их прелестную ученицу. Мы с благодарностью принимаем помощь. Наша реакция – следствие не враждебности, а растерянности. Мы не ожидали таких высоких гостей…

Махинда закатил глаза. Конечно, они ждали. Похоже, московские дозорные были злом, от которого шриланкийцы надеялись, но не сумели избавиться. Дингири с досадой пожал плечами и махнул рукой подростку, напряженно ожидавшему на корме. Взвыл лодочный мотор; над грязной водой поплыли сизые клубы выхлопов.

Позвали на помощь? Как бы не так. Андрей снова наврал… И как ловко превратил вопрос географии в политический! Мало того что вывернулся, так еще заставил устыдиться недостатка патриотических чувств… Настя засунула руки в карманы и принялась демонстративно разглядывать Андрея. Тот сразу же заинтересовался чем-то невидимым, висящим над горизонтом. Оказывается, его все-таки можно было смутить. Временно удовлетворившись этим, Настя перестала гипнотизировать парня и следом за Ильей зашагала по неустойчивому причалу.

Махинда, злодейски ухмыляясь полным золотых зубов ртом, подал руку, помогая перебраться через борт, и Настя, чуть качнувшись, ступила на палубу. Слоновый остров ждал ее. Она подозревала, что маленькая победа Ночного Дозора скорее всего выйдет ей боком, но все-таки весело и нахально улыбнулась шриланкийцу в ответ.

– Итак, Тави, ты снова здесь.

Сильвия повела худыми плечами; тихо звякнули массивные звенья ожерелья. Настя скованно кивнула. Прозвище, под которым ее знали в «Сансамае», показалось неудобным, как туфли старшей сестры, красивые, но слишком большие. Оно смущало Настю; словно кто-то мог ткнуть пальцем и засмеяться: куда тебе такое, мелкота, не выпендривайся… Напуганная, беспомощная и бесполезная девушка, стоящая сейчас перед Сильвией, не могла носить это имя. «Сансамай» наполняли следы Тави; на стенах дышали словно живые ее рисунки, но саму ее Настя найти не могла.

Настя ждала улыбки, может быть, даже объятий, ведь Сильвия была так добра к ней. Не только дала работу и крышу над головой, но и не оттолкнула, когда Тави призналась в самой страшной своей тайне. Но морщинистое лицо выражало только холодную, вынужденную любезность. Настя стерла с лица напрасную радость и отступила. «Сансамай» больше не был ее прибежищем. Разноцветные стены не могли разогнать печаль, не давали покоя.

Да и остров теперь был не тот. Шумная площадь у пирса, обычно забитая водителями, пассажирами, турагентами с кричащими буклетами наперевес, превратилась в пустынный квадрат раскаленного асфальта. Вялый бриз гонял обрывки пакетов и смятые пластиковые стаканы. Настя, угнетенная тишиной и безлюдьем, не сразу заметила двух мрачных мужчин, наблюдающих за причалом из-под выгоревшего зонтика с рекламой растворимой лапши. На появление лодки они отреагировали вяло, лишь один вытащил мобильник и коротко произнес что-то в трубку. Чуть в стороне, у запылившихся столиков закрытого кафе, стояли два облезлых тук-тука.

Дозорные, на время сплоченные морским путешествием, вновь разбились на две группы. К удивлению Насти, за руль опять сел Семен. Судя по его недовольному бормотанию, вести мопед с прицепленной к нему жестяной будкой было непросто, но в конце концов они благополучно перевалили через невысокие холмы и въехали в поселок. Здесь тоже царило запустение. Ни одуревших от жары туристов, ни местных, обычно сидящих у входа в свои лавочки и агентства. По разбитым тротуарам фланировали только угрюмцы в красных футболках. Внимающие Сивапу. Они без всякого удивления провожали тук-туки настороженными взглядами – видимо, ждали.

Казалось, стоит сделать неверное движение – и напряженное бездействие взорвется безумной вспышкой ненависти. Путь через крошечный поселок показался Насте вечностью; снедаемая тревогой, она терялась в знакомых улочках и не понимала, куда они едут. Да и привычные ориентиры исчезли. Широкие проемы, ведущие в магазины, гостиницы и ресторанчики, задраили безликими гофрированными ставнями, и Слоновый остров, и без того мало отличимый от любого другого тропически-туристического гетто, потерял всякую индивидуальность. Эта серая улица могла находиться в любом городе любой жаркой страны. Неизвестно где, неизвестно когда. Название точки на карте – всего лишь условность. Географические координаты – бессмысленная абстракция…

От этой неопределенности у Насти закружилась голова. Зажмурившись, она судорожно вцепилась в поручень мгновенно взмокшей ладонью. Стало полегче. Тарахтение тук-тука глушило противоестественную тишину; Настя уловила запах дыма, а вслед за ним – восхитительный аромат карри. Почудилось даже шарканье многих ног и благоухание кофе – как будто на Слоновом острове наступил вечер и братья Чандра пригнали на пустырь свой фургончик…

Поддавшись иллюзии, Настя рискнула оглядеться. Пустырь действительно был рядом: тук-тук огибал его с севера. Но теперь выгоревшая трава и пыльное шоссе скрылись под палаточным городком. Внимающие Сивапу сновали в проходах, как гигантские красные муравьи. Очень злые и очень кусачие муравьи… Стиснув зубы, Настя отвернулась. В следующий раз она открыла глаза, когда тук-тук остановился и шум мотора сменило печальное бормотание прибоя. Ряд разноцветных бунгало не вызвал никаких эмоций: то, что они приехали именно в «Сансамай», казалось чем-то абсолютно естественным, само собой разумеющимся. Наблюдая, как Сильвия плавно движется навстречу гостям, Настя думала о космической оси, вращающей колесо сансары, и о жестких судьбах асуров, в которых нет места случайностям.

Скрипнула, отворяясь, красная дверь, и Настя невольно подобралась, ожидая увидеть за ней зеркало из сна. Зря, конечно: в «Сансамае» мало что изменилось, и единственным средством рассмотреть свое лицо был щербатый и пыльный обрезок зеркального стекла, прикрепленный к стене в душевой – так высоко, что, причесываясь, Насте приходилось вставать на цыпочки.

– А я думал, ты бываешь Тави, только когда играешь в эльфов, – насмешливо сказал за спиной Андрей. – Хотя в Сильвии есть что-то от старого ролевика…

– Какая разница, как зваться, – вяло огрызнулась Настя. – Паспорт здесь не спрашивают.

Андрей встал на пороге, втолкнул Настин рюкзак в угол и с легким испугом оглядел квадратную комнату. Кровать под москитной сеткой, колченогая тумбочка – вот и вся мебель. По углам паутина – старая, в комьях пыли, и свежая, поблескивающая, с толстым мохнатым пауком в центре. Стены не достают до крыши; сквозь щель пророс вьюнок, похожий на зеленый электрошнур с белесыми от недостатка света листьями.

– Ну и бомжатник, – пробормотал Андрей. – И как ты здесь жила… Что, у нее все бунгало такие?

– Все, – со злорадным удовольствием ответила Настя. Ей стало обидно за «Сансамай». Ну бомжатник. Зато дешевый и веселый. А Андрей, похоже, привык путешествовать как белый человек: чтобы не меньше четырех звезд и круглосуточное обслуживание. Пусть для разнообразия помается.

– Н-да… – протянул Андрей. – Ладно, меня определили в соседний курятник. Собираемся на общей веранде через полчаса. – Он помялся и неуклюже добавил: – Зови, если что. Мало ли, помочь надо будет или просто заскучаешь… Тави.

Настя прикрыла за ним дверь и тихонько вздохнула. Прислушалась к удаляющемуся скрипу гравия под кроссовками. Возвращение не удалось; «Сансамай» стал для нее чужим. Все здесь вызывало тревогу. Шорох волн и песка, едва различимый шепот ветра… Слишком много белого шума, за которым теряется важное. Легкий стук – может, упал лист, а может, кто-то неудачно наступил на ветку, подкрадываясь к дому. Тот, кто уже уничтожил беззвучными магическими ударами Семена, Илью, Андрея, смял сопротивление шри-ланкийских дозорных, теперь пришел за Настей. Он уже стоял под дверью; Настя слышала сдерживаемое, напряженное дыхание. Кто-то одетый в красную футболку сжался в пружину, готовый ворваться в хижину.

Коротко вскрикнув, Настя распахнула дверь и вывалилась на веранду. Со всхлипом перевела дыхание. Пустынный пляж, стеклянные волны катят на берег. Две кокосовые пальмы ведут бурную беседу, темпераментно жестикулируя листьями-лапами. Андрей вышел из соседнего бунгало, повесил на веревку полотенце, неуверенно помахал рукой.

Настя криво улыбнулась в ответ и ретировалась в дом. Дыхание оставалось тяжелым, как после долгого бега, тело покрывал липкий холодный пот. Настя скрипнула зубами, сгорая от стыда. Прекрасная помощница. Впадает в истерику от вида собственной тени… Хорошо, никто не видел ее позорища…

Тави бы не боялась. Тави была храбрая. Лихая. Настя смутно надеялась, что здесь, на Слоновом острове, вдали от размеренной обыденной жизни, эта часть ее личности вернется. В глубине души она с нетерпением ждала встречи. Но красный дом, в котором когда-то поселилась Тави, оказался пуст. Узор на двери поблек и забылся; теперь, когда глаз не был замылен, оказалось, что некоторые детали не так уж и хороши, как казалось. Как бы Настя ни скучала по бешеной эльфийке – придется занять ее место. Тави здесь больше не жила.

Настя сполоснула кисть и села на ступеньки веранды, бездумно глядя на катящиеся к берегу волны. Не слишком высокие – кататься интересно разве что совсем новичкам. Гладкие сверху, опушенные пеной на гребне, безвредные. Заряженные магией чудовищной силы. До сих пор Настя могла только помнить разговор министров из «Гарри Поттера» и не выпускать из виду, что Внимающие Сивапу – «тоже волшебники». Теперь она знала, чем именно грозят сектанты, и мирный шум прибоя вызывал у нее тошноту. Фантазия раз за разом рисовала одну и ту же картину: горизонт задирается все выше, заслоненный гладким, безобидным на первый взгляд валом, катящимся на берег. Зона глубин пройдена; нижние слои воды цепляются за кромку шельфа, окружающего остров. Верхние – вспухают кошмарной волной, нависающей над прибрежными поселками и городами…

Дальше воображение Насти не шло. Перехватывало дыхание, ладони становились мокрыми и холодными, и в горле набухал отвратительный ком. Цунами. Всего лишь экзотическое слово для жительницы Новосибирска. Ужасающая реальность – здесь, на берегу океана… Шриланкийцы утверждали, что Внимающие Сивапу не решатся пустить в ход свое единственное оружие. Махинда яростно фыркал в усы и кричал, что кишка у них тонка. Темный Сиримаво утверждал, что Хранитель Голоса Ратна, главарь сектантов, достаточно разумен и протянет до последнего в надежде все-таки заполучить артефакт. Дингири и вовсе сомневался, что заклинание существует, и называл Ратну старым жадным жуликом. Но Настя не могла не замечать тревогу, с которой они посматривали на безмятежную морскую гладь.

Впрочем, долго наблюдать за Иными не пришлось: Настю выставили с совещания мягко, но стремительно и с непререкаемой решимостью. Объяснение дали резонное: у нее нет ни навыков защиты, ни умения работать с информацией, ни обычного человеческого самообладания. Узнай она что-нибудь лишнее – и сведения станут доступны врагу. Препираться и спрашивать, за каким чертом ее вообще сюда притащили, Настя постеснялась: местные Иные вели себя бесконечно вежливо. Их манеры были столь безукоризненны, что вполне заменяли логику и здравый смысл…

Конечно, она попыталась подслушать – но вместо речи различила лишь мерзкий гул, от которого до сих пор чесалось в носу и слезились глаза. Оставалось только уйти в свою хижину и распаковать краски. Старый, проверенный способ не думать о страшном, заглушить боль. Такая у нее судьба – рисовать, когда становится совсем плохо. Настя оказалась непрошеным ребенком, мечтающим помочь взрослым, но способным лишь помешать. Времени на раздумья не было: страх и обида притаились в глубине души, готовые затопить с головой. Необходимо как-то развлечься, чтобы пережечь их, и жить дальше.

К тому же рисунок на двери действительно не давал Насте покоя. Полный идиотизм, возможно, даже симптом душевного нездоровья, но несколько недостаточно четких линий по-настоящему выводили из себя. Неплохо, но – несовершенно. Эту хижину Тави раскрашивала последней, второпях, и огрехи бросались в глаза, зудели под черепной коробкой, как толстые навязчивые мухи. И Настя сдалась: проще было убрать ошибки, чем пытаться их игнорировать. Не зря бросала в рюкзак акрил… Теперь, когда рисунок был исправлен, она наконец могла сосредоточиться на том, что успела узнать.

Цунами. Древнее пророчество об артефакте, который навсегда изменит мир Иных. Как именно, Настя так и не поняла. Навязанная практически силой помощь московского Ночного Дозора. Сильвия… Неудивительно, что Настя, явившаяся в компании представителей Ночного Дозора, не вызвала у хозяйки «Сансамая» теплых чувств. Одно дело – потенциальная Светлая, не подозревающая о существовании Иных и их внутренних раздорах. Совсем другое – Светлая, которой уже объяснили, где друзья, а где – враги. Настя печалилась о том, что их сдержанной дружбе пришел конец, но понимала, что иначе быть не могло.

Чандра вовсе не фантазировал, когда предостерегал счастливую Тави, ошеломленную свалившейся на нее чудесной работой. Сильвия оказалась Иной – и не просто Иной, а древней Темной, перед которой лебезили местные дозорные. Торопливо просвещая Настю перед совещанием, Семен не мог скрыть ни восхищения перед умом ведьмы, ни отвращения к ее темным делишкам. Слабый от природы уровень Силы Сильвия компенсировала хитроумием и неуемным любопытством. Вместо того чтобы конкурировать с европейскими коллегами, она сделала ставку на Азию – и не промахнулась.

Сильвия перебралась на Цейлон еще в конце восемнадцатого века вместе с англичанами, неуклонно вытесняющими голландцев. Самостоятельные попытки изучать магию местных Иных провалились; но как только Цейлон объявили британской колонией и остров начал интересовать не только военных с торговцами, но и ученых, ведьма тут же нашла лазейку. Антропологи и этнографы с удовольствием нанимали толковую, крепкую и, главное, потрясающе обаятельную девицу. Ведьма не претендовала на многое: место секретаря или стенографистки ее вполне устраивало. Одна экспедиция следовала за другой, и, пока наивные ученые описывали обычаи и ритуалы племен, Сильвия собирала по-настоящему ценную информацию. Выжав все, что можно, из цейлонцев, она переключилась на другие страны. Умудрилась поработать с Миклухо-Маклаем и Маргарет Мид. Стала по-настоящему сильным ученым. Действуя исподволь, вдохновила многих создателей знаменитых теорий…

Это была внешняя сторона ее жизни, частично доступная взгляду людей. Была и другая, тайная. В ней Сильвия вела обширную переписку с европейскими ведьмами и магами, делясь строго рассчитанными дозами добытой информации. Ведьмочка, не заслуживающая внимания, вечная девочка на побегушках утерла всем нос, превратившись в бездонный источник знаний. Сведения, хранящиеся в ее памяти, были обильны и отвратительны. Большая часть самых гнусных заклинаний из арсенала Темных проникла на Запад именно через Сильвию…

Сейчас ведьма сидела на веранде вместе с дозорными – бесценный консультант, удерживающий в голове массу мельчайших подробностей о секте Внимающих. Интересно, о чем они говорят? И зачем все-таки москвичи рванули на Слоновый, да еще и прихватили с собой недо-Иную, которую сами же обзывали обезьяной с гранатой? Почему Сильвия обратила на нее внимание в прошлом году – ведь она не могла не увидеть в путешествующей художнице потенциальную Светлую? Нет ответа. Нет…

Настя уныло ковырнула пятно краски на запястье. Кадмий красный, он же червонный, он же рэд, рохо, руж, хонг, сивапу… дэнг. Она медленно поднялась на ноги, преодолевая дрожь в ватных коленях. Спустилась к кромке воды, смыла пятно. Не сознавая, что делает, побрела по отливной полосе, загребая босыми ногами песок и кусая ногти. Красные футболки, Внимающие Красному, раскрашенный красным дом. Дэнг – домашнее имя, официальными тайцы пользуются редко. В переводе – попросту красный…

Да только есть ли связь? Красный – цвет популярный. Куда ни кинь – кругом только красный, или черный, или белый. То ли дело зеленый или лиловый. Вот если бы местные сектанты внимали Фиолетовому, а Дэнг звался Симван, было бы над чем подумать. А все-таки – кругом красное. Может, именно ради таких догадок ее привезли на Слоновый? Может, нашелся кусок головоломки, который разрешит кризис? Пурпурная шапка бугенвиллеи. Огненно-оранжевый панцирь маленького суетливого краба. Индийский миндаль роняет багровые листья. Красная тряпка подрагивает на ветру за переплетением ветвей. Белки выпученных глаз исчерчены красными, налитыми кровью сосудами…

Настя запоздало заорала, и ее крик увяз в липком холоде Сумрака. Время замедлилось; увязая в сером, податливом песке, Настя рванулась к оставшемуся далеко позади «Сансамай», но что-то с ужасающей силой дернуло ее назад. Нападающий уже был здесь – тощий мужчина в одежде, окутанной красноватым сиянием. Его костлявые темные пальцы впились в Настину руку. Под ногами расплескалась лужица тени, бледной и вялой под светом сизого, слабо светящегося неба. Внимающий оскалил слегка заостренные зубы – а потом его тень бросилась Насте в лицо, и она почувствовала, как проваливается в нее… в новый слой Сумрака. Сияние вокруг мужчины здесь стало ярче. Ладонь на Настином плече превратилась в бледную, когтистую птичью лапу, пронизанную красными жилками. Настя с беззвучным воплем рванулась прочь, оставляя на когтях клочья собственной кожи, но мужчина ловко перехватил ее одной рукой – а в другой уже разгоралось темное пламя. Бросок – и в серой ткани Сумрака заполыхал багровый провал. Каким-то шестым чувством Настя поняла, что стоит сектанту затащить ее туда – и все будет кончено. Разум и волю снесет волной, и ни Семен с Ильей, ни Андрей не сумеют ее спасти… «Главное – не думай сейчас, – истерически выкрикнула Тави, – не смей думать!» Настя уперлась, зарываясь пятками в песок; глаза у нее были безумными и бессмысленными, как у котенка, которого топят в ведре. Цунами… Андрей… Настя напрягла разум так, что казалось, в мозгу с тихим звоном лопнули какие-то тонкие жилки. И Сумрак подался под ее мысленными усилиями, закручиваясь в гребень волны. Толкнуть…

Внимающий Сивапу расхохотался ей в лицо. Тихо хрустнула в руке невесть откуда взявшаяся раковина – и вокруг нападающего и его жертвы, дробя сумрачную волну в туманную взвесь, закружилась песчаная пелена.

– Брось свои фокусы! – крикнул мужчина и, отпустив руку, перехватил Настю за горло. В глазах потемнело. Зияющая в ткани реальности дыра заслонила весь мир, и Настя, обезумевшая от ужаса и безнадежности, с отчаянным, задавленным чужой грубой рукой визгом швырнула сумрачную волну в провал.

Портал вспучился, как гигантский хищный цветок, и схлопнулся. Откуда-то из бесконечной дали донеслось рычание Внимающего; Настя почувствовала, как ее тащат за шкирку, как лопается под когтями кожа на шее. Перед глазами замелькали сияющие снежинки; последним, что увидела Настя, было белое лезвие света, рушащееся на голову врага.

Затылок опирался на что-то жесткое и теплое; рваные царапины на руках и шее ныли и зудели под волнами жара – словно кто-то поводил над ними горящей свечой. Под голыми ногами ощущался колючий прохладный песок. Настя задержала дыхание. Хотела заставить себя открыть глаза – и не смогла. Слишком страшно было увидеть, где она оказалась.

– Тихо, тихо, – раздался ворчливый голос Семена. – Все хорошо, все нормально…

Ее голова лежала на коленях Андрея. Семен, присев на корточки, сосредоточенно хмурился. Жар исходил от его широких ладоней, которыми он плавно поводил над ранами Насти. В невообразимой выси расплывчато маячила озабоченная физиономия Ильи.

Настя судорожно перевела дух и приподнялась. Все было хорошо.

– А где… этот… – просипела она. Семен неопределенно пожал плечами.

– Ушел в Сумрак, – кратко бросил он, и Насте не захотелось вызнавать подробности.

– Не надо было мне… – выговорила она. Слова едва проталкивались сквозь больное, опухшее горло. – Зря я…

– Все хорошо. Ты молодец, сумела продержаться…

Настя попыталась сказать еще что-то – но вместо этого разрыдалась, отчаянно вскрикивая и размазывая по лицу слезы и грязь.

– Ну-ну, – ошеломленно проговорил Андрей. – Ну ты чего, все нормально уже…

Он сгреб девушку в охапку, прижал лицом к груди. По футболке тут же расплылось горячее мокрое пятно. Настя всхлипывала, не в силах остановиться. Андрей ласково перебирал ее волосы, обещая покой и защиту, и это будило в ней благодарность, почти не отличимую от любви. Но перестать плакать Настя не могла. Пережитый ужас выливался вместе со слезами, и его было много. Очень много.

– Все хорошо, – в который раз повторил Андрей, и Настя наконец затихла. Вытерла глаза, пряча лицо. Она еще вздрагивала и вздыхала, но приступ неконтролируемых рыданий уже прошел. Захотелось умыться. Объятия Андрея стали тесными и неудобными, и Настя робко шевельнулась, высвобождаясь из кольца рук.

– Ничего не хорошо, – проговорил кто-то на английском, и Настя испуганно вскинула глаза. Над ней, сложив руки на груди, стоял Махинда. Верхняя губа приподнялась от гнева, обнажив золотой зуб. – Тебе велели сидеть в бунгало! Так какого…

– Нет, – гнусаво выговорила Настя и громко шмыгнула носом. Недоуменно поглядела на московских дозорных, ища объяснений.

Брюзгливый голос Махинды звучал глухо, будто доносился издалека:

– Семен, вы должны были сообщить вашей подопечной, что выходить одной из бунгало ей категорически запрещено, – говорил он. – А разгуливать за территорией «Сансамая» – и вовсе…

– Забыл, – безмятежно ответил Семен и неискреннее развел руками. – Запамятовал как-то, отвлекся. Сам знаешь, дел много, то одно, то другое…

– Это саботаж, – процедил Махинда. – Ты продавливаешь линию Гесера…

– Хочешь сейчас об этом поговорить? – со смутной угрозой спросил Семен. Махинда бросил быстрый взгляд на Настю и едва заметно качнул головой.

– Мы в общем-то еще не успели принять общее решение, – миролюбиво заметил Илья, – пришлось отвлечься… Давайте вернемся и закончим. Настя, – повернулся он к девушке, – я приношу тебе извинения от лица Ночного Дозора за нашу рассеянность. Мы не успели предупредить, что тебе действительно не следует выходить из бунгало без сопровождения… Это не твоя вина.

Настя передернула плечами – то ли жест, то ли судорога. Откашлялась. Ссадины больше не болели, но горло ныло как от ангины.

– Можно подумать, бунгало защитит, – безнадежно сказала она. – Там дверь не запирается. Да и не надо, достаточно стену хорошенько пнуть, чтобы она упала. С этим любой человек справится. А уж Иной…

Андрей удивленно засмеялся; Семен и Илья расплылись в снисходительных улыбках.

– Настенька, ты же весь «Сансамай» накрыла надежной магической защитой, – покачал головой Семен. – Ни один Иной не войдет в хижины без приглашения хозяйки. А в ту хижину, где живешь ты, – без твоего личного приглашения. Не зря мы с Илюхой тебя тогда напугали – постаралась.

– Я ничего такого не делала, – ошарашенно проговорила Настя.

– Ага, просто узорчики рисовала, – хихикнул Илья. – Примитивистские. Чистое искусство. Пойдем уже, хватит на мокром сидеть…

Настя поднялась, опираясь на торопливо протянувшего руку Андрея, стряхнула налипший песок.

– А старые рисунки? – спросила она. – Те, которые до меня сделали?

– В основном Сильвия сама баловалась, у нее легкая паранойя, боится, что подруги пакость устроят, – объяснил Семен. – Она же у нас великий теоретик, но с коллегами делится далеко не всем, кому-то может захотеться добавки. Может, и нанимала кого. Но такие наивные, как ты, ей, наверное, ни разу не попадались.

– Эльфийка, – насмешливо бросил Андрей.

– Ты сам-то как? – спросил Илья. Тот выпустил девушку, махнул рукой:

– Не задел. Все нормально.

Настя похолодела. Снова повторялась бангкокская история: она не просчитала последствия, вообразила, что все знает, думала только о себе. Вернее, вообще не думала. Потащилась на прогулку по острову, захваченному террористами. И другим снова пришлось рисковать из-за нее своей шкурой. Карма. Колесо, с которого она никак не может соскочить… Еще повезло, что в этот раз никто не погиб. Девушка обхватила себя руками. Кожа была горячая и сухая, как нос больной собаки; ее тряс озноб. Боль, от которой Настя пряталась за красками, дождалась своего момента – и нахлынула черной волной. Хотела помочь? Размечталась…

Приблизившись к красной хижине, Настя с сомнением осмотрела покрывающий стены орнамент. Несмотря на заверения дозорных, в собственноручно нарисованную защиту не верилось. Семен бросил на девушку оценивающий взгляд и замедлил шаги.

– Посижу-ка я с тобой, – небрежно сказал он. – Нечего тебе сейчас одной куковать. Илюха, держи оборону.

– Поправки? – быстро спросил Илья.

– Никаких, наше дело верное. Иди, совещайся.

Илья кивнул и следом за Андреем и Махиндой двинулся к общей веранде.

– Ну что, пригласишь? – с легкой насмешкой спросил Семен. – Посидим, покалякаем. Или опять гоношиться будешь?

Настя, спохватившись, неловко махнула рукой. Семен поднялся на крыльцо, присел, вытащил пачку сигарет. «Ява». Чего еще ожидать после бутерброда с вареной колбасой в бардачке…

– Ты того, что натворила, не стыдись, – тихо сказал он. – Знаю, что у тебя на душе делается. Только… не всегда мы рулим судьбой.

– Ага, у меня карма такая – всех подставлять, – сквозь зубы ответила Настя.

– Ага, карма, – неожиданно согласился маг и принялся тщательно разминать сигарету. – Думаешь, у тебя все под контролем, стоит постараться – и все сделаешь правильно. А это не так. Даже у Великих – не так.

Настя переминалась с ноги на ногу, изнывая от смущения. Она рада была, что Семен остался. В одиночестве она сейчас корчилась бы от стыда и ужаса; простые слова Иного утешили ее. Но Настя до сих пор не понимала, как вести себя с Семеном. Вдруг он ждет, что она подыграет, изобразит, что принимает манеры простака за чистую монету? Или наоборот… Настя прикусила губу и принялась рассматривать свои облепленные влажным песком сандалии.

– Ну чего нос повесила? – подмигнул Семен. – Испужалась?

– Да что ж такое! – воскликнула Настя. Очередное просторечие вывело ее из себя: невозможно серьезно говорить с человеком, который намеренно прячется за псевдодеревенским говорком. Она умоляюще прижала руки к груди. – Семен, ну зачем вы так?

– Как? Чего-то не пойму тебя.

– Семен… – простонала Настя, закатывая глаза.

Семен добродушно рассмеялся, извлек из кармана дешевую зажигалку из прозрачного пластика. Закурил свою истерзанную «явину».

– На кого я, по-твоему, похож? – неожиданно спросил он. – Чисто внешне?

– На нехорошего сантехника из журнала «Крокодил», – буркнула Настя, пряча глаза. – Извините…

Но Семен только весело ухмыльнулся.

– Не извиняйся, я своей внешностью не озабочен, но в зеркало все-таки иногда смотрю, так что в курсе. Что люди, что Иные судят по обложке, Настенька. Извертись вся – никуда не денешься. Этот – в очках, морда задумчивая, весь из себя изящный. Наверное, умный, можно с ним и поговорить по-человечески. – Семен усмехнулся, заметив, как Настя залилась жаркой краской. – Или наоборот: чего с него взять, гнилого интеллигента. А у того – простецкая рожа и руки как лопаты, ждем от него сермяжной правды и посконной мудрости. Где ему понять трепетную творческую деву, нечего его, дремучего, слушать.

– Простите, – выговорила Настя, краснея до слез. – Я понимаю. Простите… Но, помните же, я и в первый раз не до конца поверила, что вы такой… простой. Я понимаю, что нельзя так, по внешности…

– Да ничего ты не понимаешь, – весело отмахнулся Семен. – Думаешь, меня это огорчает? Да ничего подобного. Я пытаюсь тебе объяснить: что люди, что Иные судят по схемам, и никуда от этого не деться. Я мог бы тратить энергию и время, чтобы эту схему сломать. Только смысл? Зачем переть против волны, если на ней можно кататься? Знаешь ведь, сама на доске стояла…

– А вы тоже? – удивилась Настя и тут же снова смутилась: – Ой, да. Извините. Я опять…

– Да я серфингом занимался еще в те времена, когда о нем только гавайцы знали, – усмехнулся Семен, и его глаза затуманились от воспоминаний. – Случилась однажды заварушка на Кауаи, в форте Елизаветы. Там и без Иных было весело, местный король мутил, никак не мог выбрать, кому выгодней продаться, нашим или американцам. А тут еще жрецы – жрецами-то у них на островах настоящие Иные были, не жулье. Принялись гадить по мелочи: то проказу напустят, то рыбу уведут. Жучка на груз сандала натравили, а за этот сандал наши собирались купить боевой корабль у американцев… О Договоре там слыхом не слыхивали, лезли в человеческую политику как хотели. Поехали мы с ребятами разбираться. Я тогда молодой был, горячий, а у них половина магии на море завязана. В общем, пришлось становиться на доску… Ладно, не важно, – махнул он рукой, обрывая сам себя. – Я к тому, что…

– Ничего себе «не важно»! – невольно вырвалось у Насти. Она слушала открыв рот, не зная, что ее больше потрясает: существование русской крепости на Гавайях или участие затрапезного Семена в таких невероятных событиях. – Обалдеть же!

– Дела давние, двести лет прошло, – пожал плечами Семен. – Я все к тому, что можно, конечно, добиваться, чтобы не судили по одежке. А можно соответствовать ожиданиям и пользоваться этим.

– Да, да, – задумчиво кивнула окончательно растерявшаяся Настя.

– Магическое вмешательство в человеческий разум, даже слабенькое, – штука, знаешь, небезопасная, с побочными эффектами, – наставительно продолжал Семен. – Баловаться им не следует. Зачем лишний раз рисковать, если можно обойтись банальной психологией? Например, нужно нам внушить отвращение одной глупой маленькой художнице, не повредив ей мозги…

– Да, – машинально кивнула Настя и дернулась, когда сказанное наконец дошло до сознания. – Что-о?!

– А больше ничего не могу сказать. Думай.

Семен затушил догоревшую сигарету и встал. Потянулся с деланым зевком, покрутил головой, разминая шею.

– А наши-то все заседают, – с противоестественной бодростью сказал он. – Пойти посмотреть… не прозаседались бы!

Он снова подмигнул Насте и неторопливо двинулся прочь.

Стоило Семену отойти, и Настю снова затрясло. К черту игры в магию. Она не создана для интриг и тонких манипуляций. А главное – совершенно не приспособлена к нападениям свихнувшихся на красном психопатов. Оскаленная рожа Иного, бездонное багровое око пробитого им провала. Блестящие, будто покрытые нефтяной пленкой когти, рвущие кожу… Будто и не было откровенного разговора с Семеном, радостного удивления, шокирующего намека. Все вытеснил неодолимый животный страх. Настя впилась ногтями в ладони, в зародыше давя желание догнать Семена и вцепиться в его руку. Разум подсказывал, что грози ей хоть тень опасности, маг не ушел бы. Но инстинкт требовал бежать, умолять, врать – лишь бы не оставаться одной.

Впрочем, далеко Семен уйти не успел: к хижине уже торжественно двигалась целая делегация. Впереди важно вышагивал Дингири; гримаса сдержанного огорчения то и дело сползала с его масленой физиономии, и тогда она освещалась, будто Инквизитор только что заключил лучшую в мире сделку. За ним шли оба дозорных. На губах Махинды играла нахальная и беспомощная улыбка пойманного с поличным шалопая. Сиримаво хранил спокойствие, чуть приправленное сожалением: «Очень жаль, но мы вынуждены…» Илья, каланчой маячивший за спинами низкорослых шриланкийцев, поймал взгляд Семена, иронически шевельнул бровями. Настя моргнула: показалось, что оба москвича на мгновение исчезли, будто в пленке мелькнул двадцать пятый кадр, запечатлевший пустоту. Иллюзия быстро развеялась, но осталось впечатление, что между дозорными произошел краткий разговор, лаконичный обмен информацией. Семен шагнул в сторону, пропуская Иных к Насте, и та привстала, оробевшая от этого почти ритуального шествия.

– Уважаемая Настья, – с ужасающей чопорностью заговорил Дингири. – Азиатское бюро Инквизиции, Ночной и Дневной Дозоры Коломбо и Ночной Дозор Москвы приносят вам глубочайшие извинения.

От неожиданности Настя щелкнула зубами; всполошенно покосилась на Семена, но маг хранил совершенно непроницаемый вид.

– Э-э… спасибо, – нервно пробормотала она. – Я тоже…

Инквизитор остановил ее плавным жестом.

– Триумвират, созданный для расследования действий секты Внимающих Сивапу и противодействия ей, сожалеет о допущенной ошибке. Мы, – он чуть дернул уголком губ, демонстрируя мнение об этом «мы», – несомненно, не имели никакого права привлекать уважаемую Настью к работе. Недавнее происшествие послужило нам всем уроком. Мы, очевидно, обязаны обеспечить уважаемой Настье максимальную охрану и организовать в кратчайшие сроки ее возвращение домой, где уважаемой Настье гарантируется полная безопасность.

– А… – Настя так и застыла с открытым ртом, не зная, что сказать. За манерными конструкциями Инквизитора скрывалась простая истина: ее выдворяют с острова. Разочарование и облегчение, свалившиеся на Настю, были так сильны, что она едва устояла на ногах. Сквозь гулкие удары крови, отдающиеся в ушах, едва пробивалась речь Инквизитора.

– Триумвират не сомневается в понимании уважаемой Настьей того, что его решение ни в коей мере не призвано умалить ее заслуги и способности и принято исключительно в интересах уважаемой Настьи и для ее блага с целью исправить допущенные ошибки и обеспечить ее безопасность и защиту.

– Прихлопнут тебя здесь, как муху, – встрял грубый Махинда. – Видишь, эти психи уже звереть начали, бросаются на переговорщиков. Скоро такая заварушка начнется – упаси Будда. Самим бы уцелеть.

Настя прикусила губу. Что-то мешало с благодарным визгом броситься на шею Инквизитору и рвануть собирать рюкзак. Она замерла столбом, не зная, что ответить.

– Разумеется, – с заметной неохотой добавил Дингири, – окончательное решение остается за глубокоуважаемой Настьей. Но Триумвират настоятельно рекомендует воспользоваться его предложением.

Едва уловимое движение. Показалось – или Семен действительно незаметно качнул головой? Илья неподвижен, как скульптура бездарного камнереза, да еще и очки отсвечивают. Андрей куда-то исчез, и Сильвии не видать…

– Я могу подумать? – тихо спросила Настя.

– Конечно, – недовольно кивнул Инквизитор. – Но я посоветовал бы уважаемой Настье не затягивать с решением. Мой коллега, – он поморщился, указывая на Махинду, – выбирает неприемлемые в такой ситуации выражения, но, по сути, он прав. Возможно, уже к вечеру нам трудно будет обеспечить уважаемой Настье достойную защиту. Мы надеемся, что уважаемая Настья сделает правильный выбор и не заставит нас скорбеть о ее безвременной кончине.

Боже, отвлеченно подумала Настя, как он не путается в этих конструкциях? Зрелище пугающее: тяжеловесные обороты звучали бы естественно в исполнении дипломатичного Сиримаво; из-за несоответствия внешности и речи создавалось впечатление, что говорит именно Темный, а Инквизитор лишь открывает рот, как кукла чревовещателя. Смысл едва угадывался за нагромождением слов. Впрочем, чего тут угадывать, и так все ясно…

– Я должна подумать, – тупо повторила Настя.

– Триумвират также требует, чтобы никто из его участников не вмешивался в размышления уважаемой Настьи и ни прямо, ни косвенно не пытался влиять на ее выбор, – с плохо скрытым злорадством добавил Дингири, глядя на Семена.

Тот ответил Инквизитору чистой и невинной улыбкой ангела, из милосердия разделившего людские скорби.

Настя затянула так и не распакованный толком рюкзак. К черту! Инквизитор совершенно прав: оставаясь, она рискует и своей жизнью, и жизнями других. Может, для дозорных это нормально. Может, они привыкли к дракам и пикировкам. Пусть разбираются сами. Она не работает в Ночном Дозоре. Формально – даже не Иная. В каком бреду она вообразила, что может остановить цунами?! Скорее спровоцирует по глупости… И тогда на ее совести будут не только пострадавшие Иные, но и тысячи погибших людей.

А главное – слишком страшно. Нервы настолько взвинчены, что самые безобидные звуки заставляют вздрагивать. Еще немного – и она окончательно потеряет голову. Надо валить, пока не понесла, как обезумевшая от страха лошадь… Настя огляделась, проверяя, не забыла ли чего. Может, в ванной… а, не важно. Дверь приоткрыта, и в темной щели чудится шевеление теней. Не хочется туда заглядывать…

Настя выволокла рюкзак на веранду, настороженно огляделась. Никого – ни дозорных, ни сектантов. Никого в поле зрения, поправил перепуганный до паралича ребенок внутри. Может, они прячутся за кустами: смотри, как подозрительно шевелятся ветки…

Она слабо заскулила и попятилась за дверь. Мимо пролетел басовитый жук, и Настя шарахнулась, сипло вскрикнув от ужаса. Из плотно стиснутых губ вырывалось быстрое, поверхностное дыхание, на светлой ткани под мышками проступили темные круги. Запах пота мешался со слабым душком нашатыря и гари. Запах трусости. Невыносимо. Ее раздавили, как лягушку. Тави? Ей пора назваться Чучундрой, жалкой водяной крысой, не смеющей выйти на середину комнаты…

Вдруг с ледяной отчетливостью стало ясно: если она позволит увезти себя сейчас, дождется сопровождающих, забившись в угол комнаты и вздрагивая от каждого шороха, то уже никогда не оправится. Страх сломает ее. В жизни не останется ничего, кроме всепоглощающего ужаса и стыда. Она превратится в тряпичную куклу, способную лишь вяло реагировать на простейшие стимулы…

«Не смей, – приказала себе Настя. – Дыши медленно. Еще медленней», – она сосредоточилась на движениях ребер. Переместила фокус внимания в ледяные ступни. В колени – слабые, но вовсе не резиновые, не парализованные. Кончики влажных пальцев. Снова ступни. Поднять, переставить ближе к двери. Теперь – вторую…

Сконцентрировавшись на дыхании, Настя на негнущихся ногах вышла из хижины. Теперь – не смотреть на море. Цунами не будет. Не сейчас. Внимающих остановят. Верить.

Попрощаться с Сильвией.

Сознавая каждый шаг по песчаной дорожке, Настя добралась до веранды. Поднялась на помост, сложенный из широких темных досок. Направо. Две двери – за одной кухня, за другой – комнаты Сильвии. Слышно, как булькает в кастрюле рис. Нежный, округлый запах, навевающий мысли о шкафчиках с изображениями фруктов на дверцах, светлом зале, полном игрушек, сползающих колготках. Огромная фигура в белом халате, непредсказуемая и могущественная. Звякает посуда. Из туалета пахнет хлоркой. Скоро полдник.

Настя тихо заглянула на кухню. Ни намека на детсадовскую атмосферу – даже аромат вареного риса едва похож на запах каши из далекого детства. Здесь витал дух хозяйки. Разноцветная посуда, пучки сухих трав развешаны по стенам. Бесконечные ряды банок – рис белый и красный, длинный и круглый; чечевица, фасоль, лапша. Разноцветные порошки карри всех известных и забытых видов. Коричневые массивы чая, кофе и шоколада. Сверкающие кастрюли, сковороды, черные как уголь. Солнце играет в узкогорлых бутылках с маслом.

На этой теплой и уютной кухне не могло случиться ничего плохого, и паника, захлестывающая Настю с головой, наконец отступила. Девушка тихо откашлялась, и Сильвия сухо кивнула в ответ, не повернув головы. Она держалась неестественно прямо, скованно, будто движения причиняли ей боль. Незапятнанная блуза синела крахмальными складками. Руки в паутине вен, бурые от многолетнего загара, летали над керамической миской, добавляя ложку того, щепотку другого, будто выплетали письмена, сложенные из секретного алфавита. Серебряный браслет скользил по костлявому запястью.

– Уезжаю, – тихо сказала Настя. – Зашла попрощаться.

– Вот как? – холодно откликнулась Сильвия. – Что ж, прощай.

Она не смотрела на Настю, и ей вдруг захотелось как-то оправдаться. Заслужить хотя бы один теплый взгляд.

– Я здесь только мешаю, – проговорила она, нервно теребя край кармана. – Ничего не умею, ничем не могу помочь. Подставила из-за своей глупости Дозоры…

– Несомненно. Что ж, рада была тебя увидеть.

Надо было уходить. Еще немного – и Сильвия, отбросив ледяную вежливость, просто прогонит ее. Стараясь ступать бесшумно, Настя попятилась к выходу. Она уже почти выбралась с кухни, когда дверь предательски скрипнула. Сильвия вздернула подбородок и чуть повернулась, по-птичьи глядя на Настю одним глазом.

– А скажи-ка мне напоследок, кто ты, собственно, такая? – со сдержанным раздражением спросила она.

Настя обмерла.

– Вы забыли?! – воскликнула она. – Вы не могли забыть, я жила у вас почти два месяца, я разрисовала вам бунгало…

– Не обманывай. Это была не ты, а совсем другая девушка, – твердо качнула головой ведьма. – Как же тебя на самом деле зовут?

– Настя… но как же…

Старость? Альцгеймер? Просто слабая память в сочетании со вздорным характером? В конце концов, Сильвии не меньше двухсот лет. Но она же ведьма! Иные восхищаются ее интеллектом и специфической эрудицией! Она не могла забыть человека… Иную, отрисовавшую ей защиту всей гостиницы на чистой интуиции, не представляя даже приблизительно, что делает. В конце концов, Тави призналась хозяйке в убийстве. Не те сведения, которые легко отбросить и стереть из памяти.

– Ты не похожа на художницу, которую я когда-то наняла, – упрямо повторила Сильвия. – Ты – совсем другой, незнакомый мне человек.

Уголки ведьминых губ дернулись, будто она не сумела сдержать жестокую насмешку, и Настя вспыхнула от гнева, сообразив: старуха притворяется. Дурит ей голову вместе с остальными Иными.

– И этот человек вам не нравится, да? – сердито спросила она.

– Художница, которую я нанимала, не старалась всем нравиться, – равнодушно ответила Сильвия. – Плевать ей было, нравится она кому-то или нет. Хороша она для кого-то или плоха. Единственное мнение, которое ее заботило, – ее собственное…

Настя смущенно сникла. Оказывается, не только она скучала по лихой Тави. Но эльфийка была опасна. Нельзя возвращать ее сейчас, когда ситуация и без того критическая. Если объяснить Сильвии – она поймет. Она ведь тоже не любит шум и скандалы.

– После того как я уехала… – начала было Настя, но ведьма перебила ее:

– Я знаю, что случилось в Бангкоке. Да, ты ошиблась… Значит ли это, что больше нельзя решать самой? И ошиблась снова… Но это бывает со всеми, даже с Великими.

То же самое совсем недавно говорил Семен. Светлый маг и Темная ведьма единодушно оправдывали Настю. И в этом чудился подвох.

– Тави не ждала указаний, не молчала в тряпочку, не старалась не задавать лишних вопросов, – сердито говорила Сильвия. – Не позволила бы обращаться с собой как с овцой на веревочке. Не дала бы себя выкинуть, как приблудную шавку, – хотя бы из любопытства и упрямства. Не задвинула бы в угол собственные интересы.

– А знаете, это очень похоже на то, что Семен говорит о Темных, – вырвалось у Насти.

– Похоже, – кивнула Сильвия, и впервые по ее губам скользнула тень улыбки.

– Можно подумать, что вы меня склоняете… ну, на свою сторону, – осторожно предположила Настя и втянула голову в плечи, ожидая вспышки ярости.

– Да, можно так подумать. – Сильвия вздохнула. – А еще Тави умела доверять людям. И терпеть не могла сочетание черного с белым…

Настя бросила на ведьму загнанный взгляд.

– А что, если я…

Она оборвала себя, прислушалась. С веранды донеслись голоса; гулко загрохотал под ногами дощатый пол.

– Не уедешь сегодня? – тихо и быстро договорила за нее Сильвия. – В таком случае приходи вечером, поговорим. Тогда и решишь.

Настя медленно кивнула.

– А теперь марш отсюда… да не в эту дверь, глупая! – Сильвия пересекла кухню и распахнула низенькую дверцу, ведущую на задний двор. Настя скользнула в узкий проем и вдруг замерла.

– Ну что еще? – шепотом воскликнула Сильвия.

Настя смутилась так, что из глаз едва не брызнули слезы; хотела отмахнуться и бежать, но Сильвия смотрела на нее с ласковым нетерпением, и девушка все-таки решилась.

– А можно, я потом переночую у вас на кухне? – спросила она, и Сильвия беззвучно расхохоталась, хватаясь за грудь и обнажая бледные десны.

– Ночуй, – выдавила она, утирая проступившие слезы. – Если так боишься – ночуй. Но лучше бы тебе научиться забывать о своих страхах. И вообще – забывать.

– Спасибо, – одними губами выговорила Настя и выскользнула за дверь. Она уже почти пересекла задний двор, когда, приглушенный сохнущими на веревках простынями, ее догнал свистящий шепот ведьмы:

– И не забудь привести с собой Тави!

Настя сидела на пороге своей комнаты и, подперев щеку ладонью, терпеливо смотрела, как беснуется у крыльца демон-пишачи. Страха она больше не испытывала: видимо, уже пересекла какой-то таинственный предел, за которым следовало либо безумие, либо спокойствие. От эмоций остались лишь раздражение, усталость и смутное беспокойство по поводу близящегося вечера. Солнце быстро катилось к горизонту; скоро стемнеет, Сильвия будет ждать на кухне, а Настя, похоже, застряла здесь надолго.

Инквизитор Дингири окончательно потерял лицо. Смуглая кожа окрасилась в темно-синий, трупный оттенок; вместо плоского носа на лице извивался какой-то отросток – то ли клюв, то ли хобот. Инквизитор потрясал когтистыми кулаками и брызгал слюной. От изощренных английских оборотов не осталось и следа. Теперь Дингири предпочитал тамильский, и не надо было знать язык, чтобы понять: выражения Инквизитор выбирает самые скверные. Настолько, что бандитского вида Махинда, стоящий чуть поодаль, то и дело хватался за голову, а Темный Сиримаво как сложил брови домиком в самом начале разговора, так и застыл с выражением душевной боли и оскорбленного достоинства на аристократичном лице.

Видимо, Дингири тоже волновали близящиеся сумерки. По синей коже пишачи прошла дрожь – ни дать ни взять лошадь, сгоняющая назойливую муху, – и Инквизитор с видимым усилием вернулся в человеческий облик.

– Триумвират снова настоятельно рекомендует уважаемой Настье немедленно воспользоваться его предложением и покинуть остров, – проскрипел он, с трудом ворочая еще слишком длинным языком.

– Триумвират дал мне время на принятие решения, и я имею право им воспользоваться, – тупо, как попугай, повторила Настя. Этими фразами они обменялись уже пять или шесть раз, и Насте они страшно надоели. Наверное, дозорные уже давно дозрели до того, чтобы попросту отключить ее и переправить домой в виде бессознательного тела – так же, как привезли из Бангкока, практически так же, как доставили сюда. Но выколупать ее из красного бунгало не могли. Защита действительно работала, и теперь Триумвират в полном составе торчал на солнцепеке перед хижиной, пытаясь воздействовать на Настю уговорами.

– Настя, хватит валять дурака, – взмолился Андрей, утирая пот.

– Кто бы говорил! – возмутилась она. – Ты же меня и притащил сюда!

– Обстоятельства изменились, – ровно ответил за парня Илья.

– Надо, надо домой, – скучным голосом подхватил Семен, – пора, погуляла – и хватит…

Настя не ответила. Эти фразы она тоже слышала не в первый раз; старшие дозорные даже не утруждали себя вариациями. Создавалось ощущение, что они просто отрабатывают свои роли с полным равнодушием к возможному результату. Пока шриланкийцы выходили из себя, а Андрей взывал к Настиному разуму, Семен с Ильей нудно твердили одно и то же, как будто происходящее их вовсе не касалось и только соображения приличия заставляли участвовать в сцене у веранды. А если судить по намеку Семена – можно подумать, что он вообще не хотел, чтобы Настя становилась Иной… Что ж за путаница такая!

Смещенный фокус внимания – вот что напрягало Настю. О переговорах никто даже не заикается. Слоновый остров занят сумасшедшими шантажистами, по Слоновому острову бродят вооруженные сектанты, а дозорные, приехавшие их остановить, почему-то заняты препирательством друг с другом и плясками вокруг неинициированной девицы. «Да оставьте же меня в покое и дайте нормально подумать!» – хотелось крикнуть Насте. Осмыслить происходящее, поговорить с Сильвией, а потом уже спасаться бегством. Или… да нет, конечно, она согласится уехать, не полезет в драку, но сначала хотела бы понять, в чем смысл этого нагромождения событий. Потому что нагромождалось почему-то вокруг Насти.

Общее унылое молчание прервалось тяжелым вздохом Сиримаво.

– Жарко, – пожаловался Темный, утирая лицо платком с монограммой. – Умыться бы… Юная леди, вы позволите мне воспользоваться вашей уборной?

Настя машинально кивнула. Почти кивнула – но все-таки успела остановить движение. Широко ухмыльнулась в лицо Темному.

– Простите, не могу вас пригласить, – сказала она. – Но рядом с общей верандой есть прекрасный сортир. Однажды я с комфортом провела там много часов, – и она усмехнулась Семену.

Настя лежала, упрямо выпятив челюсть, и с бесцельным вниманием рассматривала крышу москитной сетки. Тонкую марлю усеивали дохлые москиты, какие-то темные ошметки, кусочки жестких надкрыльев, чьи-то волосатые ноги – объедки, оставшиеся после ужинов гекконов. В маленькое окно туалета тянуло табачным дымом – за хижиной душераздирающе вздыхал и маялся Семен: следил, чтобы Настя не улизнула в форточку размером с альбом. Илья с Сиримаво расположились у подножия лестницы и завели неторопливую, наполненную скрытым сарказмом беседу. Тьма и Свет… препирательства, обвинения, аргументы, старые разборки… Вроде бы спорят – но голоса скучные, как будто все это произносилось сотни раз, и ни один не надеется убедить собеседника. А впрочем, так оно, наверное, и есть.

«Охраняют, – мрачно думала Настя. – Присматривают. Как же выбраться?» Илья все-таки завелся, заговорил раздражающе громко, и Темный в ответ тоже невольно повысил тон. Невнятный бубнеж, в котором различались лишь отдельные слова, стал членораздельным, и Настя невольно прислушалась.

– Вот вы обвиняете нас в эгоизме и жестокости, – говорил Сиримаво, – а сами собирались использовать девочку, едва способную войти в Сумрак.

– Если она не способна войти в Сумрак – зачем вы просматриваете первый слой? – насмешливо парировал Илья.

– Мало ли… это ведь у вашего сотрудника малолетний мальчишка сбежал сквозь Сумрак прямо в лапы вампирше?

– Интересуетесь чужими делами?

– Перенимаем опыт.

– Тогда вы знаете, что мальчишка был искусственно накачан Силой. Да стоит девчонке войти в первый слой – и она тут же рухнет в кому…

Настя тихо фыркнула. Сумрак ее выматывал, это правда, но не настолько, чтобы довести до комы – и даже до обморока. Тут Илья преувеличивал. И почему он так неестественно громко говорит? Да еще слои какие-то… Темный что-то пробурчал, и Илья сбавил обороты:

– Впрочем, вы, конечно, правы, наблюдение первого слоя не помешает.

Настя резко села на кровати. Молодец, с третьего раза дошло. Иные следят за домом в реальности и в первом слое Сумрака. Но есть, например, еще и второй…

Закатный свет жарко бил в спину, на коленях плескалась лиловая тень. Настя впилась в нее взглядом – и тень выцвела, превратилась в темно-серое пятно. Резко похолодало, и руки Насти покрылись мурашками. Москитная сетка исчезла. Орнамент, покрывающий балки, обратился путаницей слабо светящихся линий. В углах хижины повисли бороды синего то ли мха, то ли лишайника; они слабо шевелились – хотя в хижине теперь не было ни намека на сквозняк.

Плоская, некрасивая тень, будто нарисованная старательным, но бездарным учеником изостудии. Настя потянулась к ней – и у мира убрали не только цвет, но и резкость. Матрас с кровати исчез. В щели между рассохшимися трухлявыми досками бил ледяной ветер, и Настя поняла, что замерзает. Словно выскочила расстегнутой и без перчаток в сорокаградусный мороз: вроде бы все нормально, но пальцы почему-то не слушаются, и никак не получается застегнуть пуговицы. Вроде бы ничего страшного не происходит, но сил становится все меньше. И медленно, почти незаметно подступает смертельная апатия…

Надо спешить. Тело одеревенело, едва слушалось, и дальше наверняка будет только хуже. Настя толкнула полукруглую дверь, сколоченную из широченных досок, и тихо шагнула мимо двух смутных, неподвижных силуэтов. К счастью, до главного здания было недалеко. На последнем издыхании Настя пересекла веранду, ввалилась на кухню. Перед глазами уже темнело, знакомо гудела в ушах кровь. Прочь из ледяной глубины, к поверхности, к теплу, к свету… Настя рванулась – и упала на кухонный пол, задыхаясь и давя спазмы в горле. Ее охватило влажное, душноватое тепло, в нос ударил одуряющий запах карри. Настя неуклюже встала на четвереньки, обалдело мотая головой. Упавшие на глаза волосы загораживали обзор. Чудное, наверное, зрелище. Эффектное появление. Почему Сильвия не смеется?

Настя откинула челку со лба, поднялась на одно колено – и замерла. Сильвия не смеялась, потому что ее здесь не было. И, похоже, не по собственной воле. В кухне царил полный погром. Несколько разбитых банок валялись у холодильника. Пучки сухих растений сорваны – будто кто-то со всей силы сдернул один, оборвав заодно весь шнур, на котором висели травы. Перевернутый стул с запоздалой задиристостью целил ножками в потолок. Красные пятна на плите – то ли кетчуп, то ли кровь, не разобрать издали. Пол пересекают полосы оранжевого порошка, словно кто-то горстями разбрасывал карри… зачем?

Трясясь и пошатываясь от слабости и страха, Настя встала на ноги. Под черепной коробкой басовито гудел вакуум. Опрокинутая сахарница на столе, рядом – сдвинутая стойка со столовыми приборами. Настя инстинктивно запихала в рот полную столовую ложку сахара; он тут же прилип к пересохшему нёбу, забил горло, отказываясь проходить в желудок, но Настя уже приметила упаковку питьевой воды. Там еще оставалось четыре бутылки. Она сорвала крышку, глотнула, пропихивая в себя отвратительно приторный песок. Гул в голове поутих, предметы перестали расплываться. Удалось даже вспомнить, что в жестяной коробке с веселыми слониками, стоящей на верхней полке, Сильвия хранит кусковой шоколад.

Полбутылки воды и три куска шоколада спустя Настя наконец сумела включить голову – и первым делом сообразила, что ей ни в коем случае не следует оставаться на кухне. Сильвию явно утащили отсюда силой. Кто бы это ни сделал, он может вернуться. Взгляд Насти упал на небольшой рюкзачок, с которым девушка-повар бегала на рынок за продуктовой мелочью в прежние, нормальные времена, когда «Сансамай» был не штабом Иных, а дешевой гостиницей для бедных студентов. Еще не зная, что будет делать дальше, Настя запихнула в него коробку с шоколадом, две бутылки воды. Оглядевшись, добавила большой коробок спичек и нож в чехле. Пачка мелких соленых крекеров – тоже пригодится. Ручка, потрепанный блокнот – несколько первых страниц занимает меню, остальные пусты.

Может, все-таки придется заняться графикой, подумала Тави с горькой иронией и тихо вышла через заднюю дверь.

Уйти оказалось удивительно легко – судя по доносившимся от красной хижины голосам, сторожа все еще не знали, что охраняют пустой дом. На заднем дворе Тави прихватила пару тряпок – легкое покрывало и нарядный, прошитый люрексом платок, принадлежащий, видимо, одной из работниц «Сансамая». Выбравшись с территории гостиницы, Тави остановилась в темном безлюдном переулке и обмоталась покрывалом. Обернутое вокруг футболки, издалека оно слегка напоминало сари. Платок спрятал светлые волосы. Большая часть местных женщин носила европейскую одежду, но, к счастью, некоторые все еще предпочитали традиционный наряд. Замотанная в тряпки, мелкая и смугловатая Тави в темноте могла сойти за коренную жительницу Слонового острова. Если никто не станет приглядываться.

Тави ссутулилась, опустила голову и засеменила по переулку. Покрывало путалось в ногах, так что имитировать походку скромной старомодной домохозяйки оказалось легко. Если Внимающие Сивапу хоть каплю похожи на миллионы других мужчин – у Тави все получится. Они слишком заняты – пророчеством, борьбой с Дозорами и Инквизицией, поддержкой заклинания, вызывающего цунами, отдыхом перед великой битвой, – чтобы заботиться о такой банальной вещи, как приготовление пищи. Едой занимаются женщины. Если Тави повезло – то местные женщины. Может, их наняли, может, заставили силой, но для террористов они все на одно лицо. Стемнело. Жара спадает. Наступает время ужина и застольных разговоров. Раз законопослушные Иные не хотят делиться информацией и морочат Тави голову – она добудет ее у преступников.

А может, заодно сумеет выручить Сильвию. Тави почти не сомневалась, что старуху похитили сами дозорные, чтобы заткнуть ей рот, но чем черт не шутит. Может, Внимающие преодолели защиту, наложенную на «Сансамай», и сумели скрутить ведьму. Сильвия слишком много знает, а это никому не по нраву…

Впереди замерцали слабые отблески огней, и, свернув из переулка на главную улицу, Тави увидела палаточный городок. На мгновение показалось, что на Слоновый остров вернулась нормальная жизнь: все так же пламенели багровые глаза раскаленных углей в мангалах, все так же тянуло с пустыря дымом, чечевичной похлебкой, кофе… Но теперь огни горели по всему пустырю; палатки походили на белесые грибы-дождевики, по их светлым бокам скользили гигантские тени, а к запахам еды и гари примешивался туалетный душок.

Настя остановилась, глядя на лагерь из темноты. Еще не поздно отступить, явиться к Семену с повинной, уехать домой. Разумный, достойный поступок. Никто не может требовать, чтобы она сражалась с толпой Темных. Даже думать об этом смешно. Поездка на Слоновый станет ярким, странным, но совершенно ничего не значащим эпизодом. Кто-то где-то ошибся. Насти это не касается.

«А вот меня касается», – упрямо прошептала Тави и мелкими шажками двинулась вперед. Все, что нужно, она уже увидела. Внимающие Сивапу и правда не считали нужным уделять внимание быту. Над мангалами и котлами маячили женские силуэты…

Глядя в землю и умирая от ужаса, Тави просеменила мимо крайних палаток. Никто не обращал на нее внимания – лишь один бородач отпустил какое-то замечание, вызвавшее у окружающих бурный хохот. Может, и не про нее вовсе… Главное, чтобы не потребовали чего-нибудь, она же не знает языка, может только кивать и кланяться…

Аромат кофе заглушил все остальные запахи. Тави рискнула поднять глаза и едва сдержала удивленный вскрик: перед ней стоял знакомый коричневый фургончик. За маленькими столиками сидели несколько человек – не в футболках, как рядовые сектанты, а в блестящих шелковых рубашках, отливающих всеми оттенками багрянца. Похоже, здесь расположились руководители секты. Говорили, похоже, на тамильском. Или сингальском – Тави не сумела разобрать: ни того, ни другого языка она не понимала. У прилавка крутил ручку кофемолки старший Чандра. Тави едва узнала его: обычно парень сиял в тридцать два зуба, одаривая лучезарной улыбкой всех прохожих, не говоря уже о клиентах. Теперь же он был мрачен: видимо, работа на Внимающих Сивапу ему не нравилась. А может, просто не оплачивалась…

Сутулясь, Тави обошла фургон. Скрестила пальцы на обеих руках, глядя в проем. Глубоко вдохнула. И еще раз. Одернула себя, понимая, что тянуть время глупо. Судьба дает ей единственный шанс узнать, что происходит. Парень либо сдаст ее, либо нет. Пан или пропал…

– Чандра! – тихо окликнула она.

Парень резко обернулся. Руки дрогнули, выпуская кофемолку, но Чандра, изогнувшись, успел подхватить ее у самого пола. Бросил испуганный взгляд за спину Тави, туда, где метрах в пяти светились задние стенки палаток.

– Что ты здесь делаешь, маленькая ведьма? – прошептал он.

«Маленькая ведьма»? Тави бросила короткий взгляд сквозь Сумрак: нет, не Иной, человек. Видимо, сделал выводы, когда она стала работать на Сильвию. Умный. Поумнее ее самой, она намного позже догадалась…

– Хочу узнать кое-что, – быстро проговорила Тави. – Поможешь?

Чандра повертел пальцем у виска. Снаружи раздался суровый оклик, Чандра торопливо ответил. Интонации у него были неприятные, заискивающие. Захрустела под тяжелыми шагами сухая трава. Чандра схватил поднос, уставленный чашечками с кофе, и сунул в руки Тави.

– Быстро, – прошипел он.

С ужасом чувствуя, как сползает покрывало, Тави торопливо засеменила к столику. Кланяясь и пряча глаза, принялась расставлять кофе. Сейчас заметят, что руки слишком светлые… Но никто не обращал на нее внимания. Подхватив опустевший поднос, Тави вернулась в фургончик. Прислонилась к стене, судорожно переводя дыхание. По лицу струился пот, и она вытерла его сорванным с головы платком. Колючая синтетическая ткань не впитывала влагу, и Тави с досадой бросила платок на стол.

– Надень обратно! – всхлипнул Чандра. – Угробишь нас всех…

– Скажи мне кое-что, и я уйду, – попросила Тави, заново повязывая платок. Чандра испуганно замотал головой. – Скажи хотя бы – Сильвия здесь?

– Что ты! – замахал руками Чандра и с невольной гордостью добавил: – Они ее боятся.

Камень свалился с души Тави. Сильвия у дозорных, связанных правилами, законами и договорами. Что бы там ни происходило – они не посмеют причинить ей вред…

– А эти, – Тави кивнула в сторону столика, – о чем они говорят? О цунами?

– Откуда ты знаешь?

– Я много знаю, – проговорила Тави. – Меня позвали, чтобы помочь… Чтобы остановить их.

Она сумела не покраснеть: правда же. Не вся, но – правда. Чандра с прерывистым вздохом опустился на табуретку, стиснул руки, словно до сих пор держался из последних сил и вот наконец дождался подмоги. В его глазах плескалась отчаянная надежда. Тави прикусила губу: каково же пришлось бедняге, если «маленькая ведьма» кажется ему спасительницей?

– Эти долбаные козлы только о цунами и говорят, – горячечно зашептал Чандра, пересыпая речь многочисленными «факами» и «шитами». – Слоновый снесем нахрен, большую землю снесем нахрен, материку тоже достанется… Смеются. Весело им. Говорят – мы им покажем, они у нас попляшут. Телефоны не работают, Интернет, у моего друга была рация – взорвалась нахрен… Лодки охраняют. Один псих вплавь махнул… да вряд ли доплыл. Говорят про какое-то чертово предсказание – мол, теперь оно сбудется, колдуны и ведьмы будут у них на четвереньках ползать. Я не понимаю, блин, ничего, они же сами колдуны… Говорят так, как будто и здесь цунами устроят, и в ведьмовском мире тоже… То есть – либо здесь, либо у вас, если другие колдуны их не послушают и не отдадут какую-то хрень. У вас есть свой мир?

Тави неуверенно кивнула.

– Это они про Сумрак, наверное, – проговорила она.

– Так называется, да? А, – Чандра махнул рукой, – хрен с ним, с вашим миром. Меня наш волнует. Они сегодня с утра как пьяные, радуются. Говорят, русские эту хрень привезли.

– Опаньки, – выговорила Тави.

– Не понял?

– Упс.

– А-а… А ты что, не знала? Ты же русская.

– Не знала, – призналась Тави и вдруг неожиданно для себя самой обхватила Чандру за плечи и от души чмокнула в щеку. – Спасибо!

– Ты куда? – обалдело спросил Чандра ей в спину, но Тави только пожала плечами. – Платок поправь, волосы видно!

– Спасибо, – шепнула Тави с порога, убирая под ткань светлые пряди. – На́нри.

Выбравшись из палаточного городка через задворки, Тави не стала возвращаться в поселок. Хотелось побыть одной, в тишине и спокойствии, без необходимости прятаться и вздрагивать от каждого шороха. Узкая тропинка, пропетляв между невысокими холмами, вывела на каучуковую плантацию. Среди бесконечных рядов деревьев тускло светилась над входом в крестьянскую хижину лампочка. Рядом темнел навес. Сотни овальных пластов латекса, подвешенных под крышей на просушку, белели в темноте, как чешуя гигантской пещерной ящерицы, никогда не видевшей света. Стараясь ступать беззвучно, Тави обошла дом стороной: не стоило сейчас показываться на глаза ни Иным, ни людям. Луна едва пошла на убыль; в ее свете идти по почти голой земле между рядами каучука было легко и приятно. Белесые стволы обвивали спирали снятой коры; тягучие струйки белого сока тянулись вдоль надрезов и по каплям стекали в подвязанные к деревьям донышки пластиковых бутылок.

Дом скрылся из виду. Тави, почувствовав себя в безопасности, перешла на неторопливый прогулочный шаг и погрузилась в тоскливые размышления о том, что узнала от Чандры. Значит, если сектантам отдадут какую-то вещь, это приведет к катастрофе в Сумраке и испортит жизнь Иным. А если не отдадут – катастрофа произойдет в реальном мире. Погибнут десятки тысяч людей… Тави бессознательно ускорила шаг, сжимая кулаки. Сволочи. Какие же сволочи! И они еще размышляют, торгуются… лишь бы сохранить собственный статус-кво. Ценой многих и многих человеческих жизней. Что, людишки не в счет? Ни для Темных, ни для добреньких Светлых… Гады!

Тави резко остановилась, саданула кулаком по липкому стволу. Шею обдало леденящим ветерком, и прямо под носом в дерево воткнулось, разбрызгивая белые тягучие капли, широкое тусклое лезвие. Несколько мгновений Тави смотрела на него не моргая, широко раскрыв глаза, без единой мысли, а потом, так и не успев понять, что происходит, скользнула в Сумрак. Обернулась, готовая увидеть оскаленного Внимающего и багровую дыру портала. Но увидела лишь тень, невыносимо медленно заносящую руку над тем местом, где только что находилась девушка. Кажется, человек…

Тави отбежала на десяток метров и вышла в реальный мир. Человек. Обычный крестьянин – но почему-то жалобно ругающийся, злобно размахивающий ножом. Видимо, тем самым, которым снимал кору с каучуковых деревьев. Вопя и рубя направо и налево, он закружился волчком и рухнул, запутавшись в собственных ногах. Отбросил нож и разрыдался, потрясая кулаками и выкрикивая угрозы то ли луне, то ли небесам… Света хватало, чтобы увидеть белки его глаз, потемневшие от переполненных кровью сосудов. Да он же укурен в хлам, догадалась Тави. До невменяемости и паранойи… Надо же было так нарваться!

Она побежала, отбросив попытки ступать бесшумно: вопли несчастного наркомана могли заглушить шаги целой роты. Плантация больше не казалась уютным местечком, годным для размышлений. Тави чувствовала, что вот-вот исчерпает запасы везения. Возможно, удача уже закончилась: никогда раньше Тави не сталкивалась с агрессией жителей Слонового острова. Здесь могли обжулить по мелочи, но напасть – никогда. Может, докурился до галлюцинаций и принял ее за демона? Все-таки чужие редко шатаются по ночным плантациям, вряд ли мужик к этому привык. В любом случае она спаслась только чудом. Надо возвращаться. Тави выяснила все, что хотела; теперь разумнее всего сдаться под защиту Дозоров. А что дальше? Уговаривать, убеждать, просить? Она догадывалась, что это бесполезно. Но должна была хотя бы попытаться.

Кратчайший путь в «Сансамай» вел через поселок, но воспользоваться им было бы чистой воды безумием. Тави пошла в обход: она провела на Слоновом достаточно времени, чтобы изучить его дороги и тропинки. Через холмы, через речку… Грунтовка выведет на пляж; там, где в море врезается мыс, придется перелезть через нагромождение скал. Неприятно в темноте, но ничего страшного, она справится.

Дорога заняла больше времени, чем рассчитывала Тави, но все-таки часа через полтора она, взмокшая и ободранная после балансирования на скользких камнях, вышла на отрезок пляжа, где располагался «Сансамай». Тяжелая дорога прочистила мозги, и у Тави появился кривой и ненадежный, но все-таки вполне конкретный план. Взывать к совести старых Иных бесполезно: они давно уже перестали быть людьми. За сотни лет жизни в качестве магов, ведьм, вампиров они перестали идентифицировать себя с человечеством. Они – другие, и собственные шкуры им дороже обычных людей. Но есть еще Андрей. Он по-настоящему молод. Ему двадцать пять не только на вид. Всего десять лет назад он был мальчишкой, не подозревающим о своих фантастических способностях. Андрей еще не отвык от того, что он – один из людей. В нем можно разбудить совесть. Или хотя бы жалость. Да, он недолюбливает Тави – но, может, именно поэтому позовет коллег не сразу, попытается задержать ее сам. У нее будет время, чтобы убедить его. А вместе они придумают, как действовать дальше.

Тави вышла на участок незастроенной земли, где среди редких кокосовых пальм торчали таблички «продается». Еще пара сотен метров, и перед ней появится условная оградка, отделяющая территорию «Сансамая». Тави замедлила шаги, а потом и вовсе присела на влажный рыхлый песок, чтобы хорошенько все обдумать.

В «Сансамай» надо проникнуть незаметно. Пробраться в хижину Андрея. Если он там – хорошо. Нет – она подождет. Проблема возникнет, если он вдруг вернется не один. Пожалуй, стоит спрятаться и, если Андрей приведет гостя, слинять через второй слой Сумрака. Пройдет ли этот номер во второй раз? Пожалуй, пройдет: вряд ли кто-нибудь ожидает, что она добровольно явится в гостиницу.

Тави ощутила зудящую тревогу. Что-то внутри подталкивало ее, шептало, что рассиживаться дальше нельзя. План несовершенен, но достаточно хорош. Выполнить его надо срочно. Немедленно. Сейчас. Тревога была так сильна, что Тави бросило в жар. Она вскочила на ноги, изнывая от нетерпения.

Внезапно онемела рука; что-то глухо и страшно ударило в песок. Тави застыла, тупо глядя на валяющийся под ногами кокосовый орех. Гладкий, яблочно-зеленый, тяжелый и смертельный, как пушечное ядро, кокосовый орех… Посмотрела вверх, на нависающую под небольшим углом пальму, похожую на удочку гиганта. Боком, как краб, отошла в сторонку.

Онемевшая рука постепенно наливалась болью; Тави прикоснулась к ней, горячей, опухающей на глазах, и застонала сквозь стиснутые зубы. Синяк страшно ныл – а ведь кокос всего лишь задел по касательной мышцу предплечья. А должен был упасть на голову. Тави спас только приступ необъяснимого беспокойства. Так же как на плантации – непредсказуемый приступ ярости, бросивший в драку с невинным деревом… Тави осторожно ткнула орех ногой. Килограммов пять-шесть. Это – смерть. Снова. Обкуренный крестьянин, кокос… Свежий, между прочим, чистенький, такие сами по себе не падают. Совпадение? Не бывает таких совпадений.

Тави испуганно огляделась, но пляж был абсолютно пуст. Пространство между редкими пальмами просматривалось далеко в глубь берега, и никто не смог бы укрыться за тонкими стволами. Однако Тави сразу и легко поверила: кто-то пытается убрать ее, замаскировав убийство под несчастный случай. Может, это действуют сектанты. А может, и дозорные. Ради высшего блага. Кому-то она очень мешает… Вспыхнула вдруг веселая, лихая злость: мешает? Значит, способна что-то изменить. Значит – не лишняя мелкая фигура, слабая и беспомощная, бессмысленно болтающаяся по полю…

Наверное, надо было испугаться, но Тави не находила в себе признаков страха. Только чуть чаще, чем обычно, билось сердце.

– Устала я бояться, – сказала Тави вслух, обращаясь в пространство. – Устала. Достало меня бояться, идите к черту.

Захотелось со всей дури пнуть глупый кокос, но в последний момент Тави сдержалась. Самостоятельно сломать пару пальцев на ноге – это уже слишком. У нее и без того много проблем.

У «Сансамая» тихо поскрипывал гравий: кто-то неторопливо прогуливался по дорожкам вокруг хижин. Тави осторожно выглянула из-за угла. Видимо, ее везение еще не иссякло: по тропинке брел Андрей. Голова опущена, руки в карманах – мыслитель, да и только. Тави собиралась уже позвать парня, когда навстречу вдруг вышел Семен. Заметив Андрея, он резко остановился, словно не ожидал увидеть его здесь, и Тави бесшумно отступила обратно в кусты.

– Чего бродишь? – негромко окликнул Семен.

– Да вот не спится, – развел руками Андрей. – Не могу… Не могу сидеть сложа руки! Почему мы ничего не делаем?! Почему не ищем? Вдруг она еще где-то шляется…

Молодцы, усмехнулась Тави, обнаружили пропажу. И недоумение Андрея понятно: ее тоже удивляет, что после всех скандалов и попыток контролировать каждое движение ее не пытаются отловить. Может, заранее знают, что додумается вернуться?

– Все козыри теперь у них, – сказал Семен. – Нам остается только подчиниться руководству и ждать.

– Простите, но воспринимать этого жуликоватого пишачи как руководство я не могу, – рассердился Андрей.

– А придется, – жестко ответил старый маг. Андрей вздохнул.

– Может, я чего-то не понимаю… Но зачем мы так возимся с этой бешеной девицей? Я вообще не понимаю, как она стала Светлой, у нее же агрессия зашкаливает.

– Именно поэтому из нее выйдет отличный оперативник.

– И все?! – возмущенная реплика Андрея заглушила невольный возглас Тави. Да они совсем сдурели, если думают, что уговорят ее на работу в Дозоре…

– А тебе мало? – разозлился Семен. – Ты вспомни Москву – на улицу выйти некому, Темные скоро нам на шею сядут… У девчонки второй уровень, в потенциале – первый, а то и высший, мы обязаны привести ее к Свету. Если не поздно еще, – печально добавил Семен.

– И это – все.

– Все.

В разговоре магов повисла пауза, наполненная тихим рокотом прибоя. Щелкнула зажигалка, во тьме вспыхнул красный огонек сигареты, и табачный дым пополз над дорожкой, перебивая запахи влажной зелени и морской воды. Андрей неуверенно спросил:

– А вы сами верите, что ее уже поймали?

– Не верил бы – не разговоры бы сейчас разговаривал… Не могла она уйти от патрулей, Андрюха. Никак не могла.

Маги замолчали, и в наступившей тишине Тави услышала легкий серебристый звон.

– Ну-ка, что это у тебя? – заинтересовался вдруг Семен.

– Да так, чепуха, – явно смутился Андрей. – В Таиланде купил.

– Дай-ка посмотреть…

Звон стал чуть громче и затих.

– От оборотней, – с уважением произнес Семен. – Крепкая штука. Зачем с собой таскаешь?

– Да понимаете, – едва слышно пролепетал Андрей, – я на созвучии… – Он перешел на шелестящий шепот, и, как Тави ни напрягала слух, разобрать стыдливое бормотание не могла.

– Сдурел совсем, – громко сказал Семен с удивлением и насмешкой. – Смотрю, ты его еще и пристрелял…

– Да, глупо, – покаянно согласился Андрей.

– Извини, я эту штуковину заберу от греха, – решительно произнес Семен и длинно зевнул. Проговорил, сглатывая слова: – Шел бы ты спать. А то уже чудить начинаешь, дозорный. А мне пора посовещаться с шефом. Извини, тебя не зову.

– Великий Гесер проложит портал? – обрадовался Андрей.

– Великий Гесер включит скайп, – буркнул Семен. – И не вешай носа, – добавил он. – Не все еще потеряно.

Узнать бы, о чем будет беседа с шефом! Тави уже собралась прокрасться следом за Семеном, но вспомнила, как пыталась подслушать совещание. Вряд ли старый опытный маг не догадается поставить защиту. Андрей же – вот он, рядом, и не надо устраивать засаду в хижине.

Тави дождалась, пока шаги Семена затихнут вдали, и вышла на дорожку, загородив парню путь. Тот издал невнятный звук, дернулся, намереваясь схватить, но, вспомнив о чем-то, отступил.

– Рад, что тебя еще не прихлопнули, – процедил он.

– Угу, я тоже рада, – небрежно кивнула Тави. – Надо поговорить.

– Естественно, тебе надо поговорить, – тут же завелся Андрей. – Плевать, что все стоят на ушах, плевать, что операция на грани провала, главное – поговорить…

Не спуская с девушки настороженного взгляда, он медленно шагнул на нее. Тави подалась назад, поднимая руки.

– Погоди, – торопливо сказала она. – Я никуда не убегаю, не надо меня хватать. Послушай… тебе их не жалко?

– Кого?

– Людей. Просто людей. – На лице парня проступило сердитое недоумение, и Тави заговорила еще быстрее: – Они же погибнут, Андрей. Пока Иные разбираются друг с другом, пока играют в свои магические игрушки, Дозоры, Договоры… Я не знаю, в чем там проблема с Сумраком. Но мы же оба понимаем, что такое цунами. По телику видели. Это тысячи трупов, Андрей. Десятки тысяч. И ни один из них не виноват, что подвернулся под драку Иных…

– На совесть мне давишь? – агрессивно спросил Андрей.

– Да, давлю, – кивнула Тави. – Потому что верю, что она у тебя есть. Верю, что ты еще не…. расчеловечился. Или тебе тоже уже плевать? Сколько лет ты Иной? Десять?

– Одиннадцать. И мне не плевать. Ты не понимаешь, что творишь, не представляешь, что происходит! Чего ты от меня хочешь? Чтобы я уговорил отдать артефакт? Они не согласятся – и правильно сделают. Человеческие жертвы? А что, если альтернатива – хуже?!

– Что может быть хуже? – поразилась Тави.

Они замолчали, глядя друг на друга со злобной растерянностью.

– Тогда я придумаю что-нибудь еще, – нарушила звенящее молчание Тави. – Я не стану сидеть и смотреть, как вы гробите кучу народа ради своей дурацкой магии.

– На что ты вообще рассчитывала, я не понимаю, – устало произнес Андрей.

– На то, что ты еще человек.

– Я – оперативник Ночного Дозора! – шепотом заорал парень. – Я – маг, понимаешь? Светлый маг! Думаешь, мне легко было? Да мне живьем с себя человечью шкуру пришлось сдирать! Ты сидишь в своей теплой норке и не представляешь, с чем и с кем нам приходится иметь дело! И все это, между прочим, для защиты таких, как ты! Для защиты людей!

– Конечно. Утопим миллион ради миллиарда… или все-таки – несколько тысяч, но – Иных?

– Ты не понимаешь…

– А ты объясни.

Андрей покачал головой, и Тави усмехнулась:

– Не можешь? А почему? Я такая глупая? Или тебе самому стыдно от твоих объяснений? Ты сам-то еще способен понимать?

– А я как раз способен. Если бы я эту ломку не прошел – меня бы здесь не было! Я бы не участвовал в сложнейшей операции, а ловил бы мелких браконьеров по московским подворотням…

– Я поняла. Ты великий, ты герой, – подозрительно ритмично проговорила Тави, глядя ему прямо в глаза. – Ты повсюду, ты везде. Ты толпою, ты горой на каждом шагу и в каждой…

– Хватит! – рявкнул Андрей, и Тави, всхрюкнув, замолчала. – Какая же ты идиотка, – прорычал Андрей. – Самоуверенная, вздорная, эгоистичная идиотка…

– А я думала, я тебе нравлюсь, – желчно усмехнулась Тави.

– Мне Настя нравится. А ты меня бесишь.

Андрей снова двинулся на девушку. Его лицо стало холодным и сосредоточенным, пальцы правой руки зашевелились, выплетая заклинание.

– Тебя в зоопарке надо держать, – прошептал он.

– Обойдешься. – Тави вскинула подбородок, но все-таки попятилась. – Хочешь меня повязать? Забыл Заельцовский парк?

Пораженный ее наглостью, Андрей запнулся, в его глазах мелькнуло замешательство, и, воспользовавшись секундной заминкой, Тави нырнула в Сумрак. Лунные тени… такие четкие в реальности, такие размытые здесь. Второй слой… Боже, как холодно. Знает ли он? Даже если знает – сообразит не сразу… Бежать.

Сидя на скалистой ступеньке мыса, Тави, давясь слезами, жевала шоколад. Болела рука. Каждая жилка тряслась от слабости и усталости. Глаза опухли и чесались, и ныло сердце… Тави смотрела на океан, и ей казалось, что отлив сегодня слишком низкий. Песчаная коса, усыпанная скатившимися с мыса валунами, врезалась в море на сотни метров; мокрый песок блестел в лунном свете, как смятый целлофан. Отлив был слишком сильный – и, кажется, вода продолжала уходить. Тави, отчаянно мигая, перевела взгляд на горизонт. Иллюзия – или линия между морем и небом действительно поднимается? Тави отчаянно протерла глаза, смахивая лишнюю влагу, но так и не смогла разобрать. Если это не галлюцинация – то она опоздала, и уже ничего нельзя исправить. Но если время еще есть… если это всего лишь предвестник…

Она вело себя честно. Пыталась поступать, как Светлая, открыто, через убеждение. Она не считала магов из Ночного Дозора врагами, воспринимала их как соратников в противостоянии злу. Настоящему злу, а не представителям плохих парней в магической мелодраме. Даже после исчезновения Сильвии она надеялась, что с соблюдающими Договор Иными можно договориться. И ошиблась.

– Не хотите по-хорошему – будет вам по-плохому, – сказала Тави, вставая.

Возвращение в «Сансамай», часть… Тави поняла, что сбилась со счета, и нервно рассмеялась.

Лицо на экране ноутбука ну никак не могло принадлежать шефу. Тави могла предположить, что Великий Гесер – женщина, что выглядит она совсем юной и что ее лицо может показаться ей знакомым. Но в глазах, в выражении лица девушки, беседующей с Семеном, не было ничего от руководителя. Кроме того, Тави не покидало ощущение, что имя шефа Ночного Дозора она слышала еще в прошлой, не-Иной жизни, и речь тогда шла о мужчине, причем весьма воинственном. А девушку зовут Юля, вспомнила Тави. Она дежурила у кровати, когда Тави очнулась после бангкокской заварушки в Москве; она – аналитик, ученица Семена. И, судя по виноватому и напряженному лицу, учитель как раз ее за что-то распекает. Видимо, совещание с шефом закончено, и маг переключился на повседневные дела. Жаль.

Впрочем, все равно Тави ничего бы не услышала. Небо над Слоновым островом затянуло тучами, и к тому времени, когда девушка добралась до «Сансамая», начался дождь. Не бурный тропический ливень, а так, унылый мелкий дождик. Но, объединившись с шорохом прибоя, он заглушил все другие звуки. Стоя на веранде и подглядывая в мутноватое окно, Тави различала лишь удары капель и шорохи потревоженной листвы. Зато и Семену трудно заметить ее присутствие. Опасности маг явно не ждет: даже дверь оставил приоткрытой. Неужели Андрей не побежал докладывать? Дождь убаюкивал, и мысли о грозящей всем опасности, о глупом, но единственном плане, о странной беспечности Триумвирата, не выставившего в «Сансамай» охрану, о возможной ловушке походили на рябь на поверхности воды, оставленную каплями. Они не влияли на глубину, не задевали эмоции. Слабенький фон…

Юля на экране покивала, робко рассмеялась в ответ на какую-то шутку и исчезла с монитора. Семен выключил скайп, сильно потер лицо ладонями. Тянуть больше нельзя: сейчас маг выйдет из-за стола, и подкрасться к нему сзади станет невозможно. Да и дотянуться будет труднее, если он поднимется, – Семен не богатырь, но все равно заметно выше Тави. И так почти нет шансов.

Тави потрогала увесистый пестик, украденный на кухне. Достоевщина какая-то… Стоит под дождем, мокрая, усталая, отчаявшаяся, и ждет случая ударить человека по голове. Причем – со спины. С целью ограбления. Гладкая медь нагрелась в кармане и казалась почти живой. Страшно было думать о том, как она опустится на голову живого человека… то есть Иного. «Не жалей, – сказала себе Тави, проскальзывая в приоткрытую дверь. – Они ведь не жалеют…»

Семен не шелохнулся, когда она подошла к нему сзади. Рука, сжимающая темную медь, показалась чужой; Тави равнодушно, будто со стороны, наблюдала, как пестик поднялся, а потом с тихим стуком опустился на голову мага, туда, где сквозь волосы просвечивала розоватая кожа. Невыносимо длинное мгновение казалось, что ничего не произошло: как будто Тави и вовсе не было в комнате, как будто движение руки было иллюзией, видением, навеянным взвинченными нервами. А потом маг чуть привстал; рука заскребла по столу, сминая исчерканный листок бумаги.

– Ой, – выразительно произнес Семен и мешком осел на пол.

Как-то слишком просто, неуверенно подумала Тави. Присела рядом с магом, пощупала пульс – ровный. Застыла от ужаса: ресницы Семена мелко задрожали, будто он подсматривал из-под полузакрытых век. Нет, показалось… Стиснув зубы и трясясь от отвращения к самой себе, Тави принялась обшаривать карманы мага.

В рубашке пусто – это и так видно, но надо было проверить. Шорты… черт, сколько же карманов! На Семене были грубые шорты до колен, сплошь обшитые карманами и карманчиками, какими-то молниями, кнопками, ремешками, тайными вместилищами: прекрасная вещь для путешествий, совершенно кошмарная – для обыска. И, конечно, набито было – от души. Кучка мусора рядом с поверженным магом росла, и Тави все больше нервничала. Гнутый гвоздь. Пачка бумажек, явно побывавших в стиральной машинке. Сигареты, зажигалка, бумажник, внутри – только деньги, кредитка и визитная карточка какого-то Колобова, менеджера ЗАО «Горсвет». Серебряное кольцо – может, оно? Вряд ли, надпись готическим шрифтом, похоже на старонемецкий… Фонарик, горсть монет, складной нож, флэшка, крестовая отвертка в чехольчике – боже, зачем ему отвертка?! Связка ключей, огрызок карандаша. Черт, неужели догадка неверна и артефакт хранит не Семен? Зря заехала по черепу… А казалось так логично: вещь не отдали бы местным дозорным, тлеющий конфликт между местными и приезжими Иными очевиден. Вещь важная – значит, хранить ее будет самый сильный и опытный. И хранить будет при себе: слишком напряжена ситуация, чтобы прятать ее далеко…

Россыпь грязных леденцов, облепленных табачной крошкой, какая-то цилиндрическая железка, рваный ботиночный шнурок… Стоп!

Трясущейся рукой Тави подобрала отброшенную сгоряча железку. Цилиндр размером с мизинец, запаянный с торцов. Узкая застекленная прорезь-окошечко. Внутри – свернутый в трубочку лист свинца, миниатюрный свиток, испещренный письменами. Тави приблизила цилиндр к глазам, вглядываясь в микроскопическую вязь значков. Санскрит. Или что-то очень похожее на санскрит… На каком еще языке мог говорить Сивапу?! Нашла!

Семен тихо вздохнул, и Тави испуганно вскочила на ноги. Нет, ничего. Лежит, дышит, в себя приходить не собирается. Тави подобрала карандашный огрызок, огляделась в поисках бумаги. Ее внимание привлек включенный ноутбук. Тави открыла страничку блокнота, быстро набрала: «Я забрала артефакт и пошла к Внимающим. Простите, но». Тут Тави зависла: оправдания и объяснения выходили слишком длинными. Она стерла «но», поставила точку. Хватит с него. Жаль, из скайпа маг вышел. Просмотреть бы историю сообщений… Ладно, и так везет невероятно.

А вот интересно: Чандра говорил, что связь с внешним миром перекрыта, а Семен спокойно разговаривает с Гесером. Иные… у них всегда дела лучше, чем у людей. И почему же имя шефа кажется таким знакомым? Тави нервно покосилась на Семена, открыла страничку Гугла. Первая же ссылка – на страничку Википедии. Тот еще источник информации, но за неимением лучшего…

Ого! Монгольский эпос, тибетский эпос… Безобразный сопливый ребенок Джору…

Тави икнула и тихо закрыла браузер. «А самый яростный и жадный из асуров – Джору, остерегайся его…» Правда, тот, кто предупреждал ее, сам оказался убийцей-психопатом. По имени Красный… Тави замотала головой, чувствуя, что мозг вот-вот взорвется.

– Потом, – тихо сказала она в пространство.

Будто в ответ жалобно застонал Семен, и Тави резво выскочила из-за стола. Так. Артефакт в кармане, на экране – открытая страничка с запиской. Нормально. Ходу, пока не оказалось, что Семен заработал сотрясение мозга без всякой пользы и смысла.

Снова мелькнула мысль, что все прошло как-то слишком просто, но Тави поспешно отбросила ее.

В отличие от «Сансамая» палаточный городок Внимающих ночью охранялся. Стража прозевала семенящую женщину в сари, но идущую широким шагом светловолосую девушку не заметить не могла. Стоило Тави приблизиться к лагерю, и перед ней соткались из мокрой темноты две сутуловатые фигуры. Не вооружены. Еще недавно это успокоило бы Тави, но теперь она понимала: отсутствие человеческого оружия означает, что перед ней маги. Людей бы она заморочила… Эффектно появиться прямо перед главарем – как там его – Хранителем Голоса Ратной не получится. Ну и ладно, обойдемся без театральных эффектов. Тави вздернула подбородок и сделала еще пару шагов вперед. В ладони одного из охранников засветился нехорошей зеленью какой-то круглый предмет, и она поняла, что лучше бы объясниться прямо сейчас.

– Вы говорите по-английски? – заговорила она.

Вместо ответа в лицо ударил свет, и Тави невольно зажмурилась, загородилась рукой.

– Мне надо поговорить с Хранителем Голоса! – выкрикнула она. Выглянула из-под ладони, отчаянно щурясь. Видимо, освещение было магическим: его источник висел где-то над головами, позволяя разглядеть охранников. В их лицах Тави разглядела дикую, исступленную радость – и невероятную растерянность.

– Мне нужно поговорить с Ратной, – повторила она. – Ратна. Говорить. Ваш босс, ну же?

Маги ошарашенно переглянулись; потом один из них, видимо, старший, махнул рукой:

– Идем.

Путь к центру пустыря сопровождался шепотками и возгласами. Он показался Тави бесконечным. Она не оглядывалась, но чувствовала, как за спиной растет толпа: Внимающие Сивапу шли следом. Сандалии скользили по размокшей глине, влажные травинки застревали между пальцами. Кожа между лопатками съежилась и заледенела, и Тави приходилось следить за собой, чтобы не сорваться на суетливый, трусливенький галоп. Спокойно. Она отдаст несчастную железку, и все закончится. Пусть Иные разбираются друг с другом – но только после того, как она спасет людей. Никто ее не тронет. Отдаст артефакт и уйдет.

Задраенный на ночь фургончик Чандра. Лампы на столиках погашены. Палатки, на окраине лагеря разбросанные как попало, упорядочиваются, выстраиваются кольцами. Шатер в центре. Красный… Сухопарый смуглый мужчина в огненной рубашке, с выбритым до зеркального блеска скальпом, неприятно напоминает Дэнга. Такие же умные, немного грустные глаза. Такой же, наверное, псих…

Тави выдернула из кармана артефакт, подняла перед собой. Металлический цилиндр закрутился на цепочке, отбрасывая тусклые блики, и по лицу Ратны скользнуло легкое удивление.

– Вот вещь, которую вы хотели, – звонко выкрикнула Тави. – Оставьте Слоновый остров в покое!

Она едва не поморщилась – вышло как-то слишком старательно, по-книжному. «Вот ваши люди…» Да и черт с ним. Почему так тихо? Почему главарь не бросается с радостным криком на артефакт, которого так добивался? Парализовало от радости?

Ратна бросил равнодушный взгляд на цилиндрик. Едва заметно кивнул кому-то, шумно дышащему Тави в ухо.

– Я пришла отдать эту вещь, – сказала Тави, уже догадываясь, что что-то пошло не так, но все еще надеясь, что это всего лишь мелкая заминка, веря, что сейчас все разъяснится. И только когда ее руки с ужасающей силой дернулись друг к другу, соединяясь за спиной, поняла, что совершила чудовищную ошибку.

Грязноватая циновка под ногами, брошенная прямо на мокрую, затоптанную до смерти траву, едва прикрывающую землю. Выпотрошенный рюкзак, который швырнули в руки после небрежного осмотра. Ополовиненная бутылка воды. Дурацкий металлический цилиндрик на цепочке. Блокнот, исчерканный лихорадочными, безумными, совершенно бесполезными линиями… Белесая сфера, окружающая участок пространства диаметром в три метра, пульсирует, сжимаясь и расширяясь в нервном, сводящем с ума ритме. Радужная побежалость создает иллюзию вращения. Гигантский мыльный пузырь. Непроницаемый ни в реальности, ни в первом слое Сумрака, ни во втором… Дальше Тави пробиться не смогла. Свет и звуки сквозь пленку проходят, но в ослабленном, искаженном виде. Сколько ни прислушивайся – уловишь лишь неразборчивый гул. Сколько ни всматривайся – увидишь лишь смутную пляску тени и света…

Заперта.

В завораживающем течении радужных разводов была закономерность. Тави видела ее, как видела закономерности в структуре Сумрака. Она могла бы нарисовать ее. Больше того – она почти наверняка могла нарисовать и ключ… Но монохромный рисунок не работал, а в ее распоряжении были только блокнот и шариковая ручка. Или – прутик и раскисшая земля. Графика. Черно-белое, в котором не было выхода.

Ей оставалось только рисовать схемы, пытаясь понять, где и когда она ошиблась. Листы испещряли кружочки и квадраты с именами, стрелочки, указывающие связи, но думать это нисколько не помогало. Ложь, полуправда, неверные догадки… В этой паутине просто невозможно разобраться.

Невнятный гул голосов стал громче, приблизился, и Тави изо всех сил напрягла слух. Показалось – или она действительно различила русскую речь? А этот чуть дребезжащий голос – не Сильвия ли? Тави привстала, исступленно всматриваясь в игру теней на поверхности сферы.

– …утешить, – донесся говорящий на английском голос. Оболочка сферы лопнула с отвратительным чмоканьем, в проем просунулась бурая от солнца морщинистая рука. – Своими руками навесил на меня эту дрянь, старый дурень. Чего теперь суетишься? Я не самоубийца, – холодно договорила ведьма и шагнула в заключающий Тави шар. Дыру за ее спиной тут же затянуло, и радужные узоры продолжили свое гипнотическое движение.

Тави только судорожно вздохнула, не зная, что сказать. Сильвия приветливо и печально улыбнулась.

– Посещение узников – старая традиция, – сказала она. – Они не смогли мне отказать.

– Что там происходит? – спросила Тави хриплым от долгого молчания голосом.

– Ничего хорошего, – туманно ответила Сильвия. – Значит, решила отдать артефакт, чтоб спасти людей от цунами? Благородно, но глупо. Худшая идея, какая могла прийти в твою голову. Вот этот? – Она подобрала цилиндрик, и Тави коротко дернула головой. – Интересно… интересно…

– Не тот, да? – Тави в отчаянии запустила пальцы в волосы. – Я уже поняла. Ратна на него даже не посмотрел.

Сильвия небрежно отложила вещицу и вдруг расстегнула две верхние пуговки на блузе, обнажив сухие морщинистые ключицы. Чуть ниже Тави увидела красное пятно, похожее на след от ожога. Стоило всмотреться в него – и края пятна стали ярче, будто налились пламенем.

– Знаешь, что это? – спросила Сильвия. Тави испуганно покачала головой. – Знак Карающего Огня. И подумать только, я сама распространила рецепт этой гадости! Еще в позапрошлом веке об этой дряни знали только в Новой Гвинее. Знак Карающего Огня, детка, связывает длинные языки. Скажу лишнее – и от меня останется лишь кучка пепла.

Тави судорожно вздохнула, сплела пальцы.

– Тогда лучше вообще уйдите на всякий случай, – попросила она. – Я не хочу… мало ли…

– Не переживай так, я хорошо умею дозировать информацию, – усмехнулась Сильвия. – Семен тебе, наверное, рассказал о моей переписке? Она ему уже двести лет покоя не дает. Вот и прекрасно…

– Тогда я не буду спрашивать, – упрямо наклонила голову Тави.

– И не надо. Спрашивать буду я, – кротко улыбнулась Сильвия. – Вспомни, с чего все началось. Да перестань же нервничать! Это ты мне рассказываешь, не я тебе.

Нервно покосившись на ожог, Тави неохотно проговорила:

– Семен…

– Нет, раньше.

Тави сосредоточенно нахмурилась.

– Ну, я играла с магией по мелочам. Семен сказал, что так бывает почти со всеми Иными. Потом появился Андрей. Попытался меня инициировать, но я испугалась, покалечила его. Впала в депрессию. Приехала сюда. Потом Семен… – Она резко выпрямилась. – Он же мне сказал! Сказал, что нарочно вел себя так, чтобы я его возненавидела!

– Ну, ну, – кивнула Сильвия.

– Я вообще не должна была стать Иной, – медленно проговорила Тави. – И не стала. Они сделали все, чтобы я отказалась. Если бы я не встретила Дэнга, не узнала, что Андрей жив… – Она покусала губу. – Но потом, уже в Москве, Семен сказал… – Она замялась, смущенно взглянула на Сильвию, вспомнив наконец, что та – Темная. – В общем, сделал так, чтобы я выбрала остаться человеком. Думаю, нарочно. Захотел бы – уговорил на инициацию. Мозги они пудрить умеют, – тоскливо усмехнулась она.

– Секте Внимающих Сивапу больше тысячи лет, – невпопад заметила Сильвия. Тави дернулась, и ведьма успокаивающе махнула рукой: – Это открытая информация, не волнуйся. В отличие от большинства Иных Внимающие – люди верующие. И больше тысячи лет их объединяет одна маниакальная идея: изменить Сумрак так, чтобы… ну, скажем, чтобы Иные могли осознать иллюзорность этого мира и обрести свободу. Что? Что-то вспомнила?

– Дэнг, – еле выговорила Тави. – Дэнг и есть Сивапу. Не говорите, я сама поняла, давно уже. По красному. Про иллюзии и свободу – его телега…

– Было предсказано, что изменить Сумрак можно только с помощью некоего артефакта, – продолжила Сильвия, будто и не заметив догадки Тави. – Как думаешь, почему именно сейчас Внимающие Сивапу решились на активные действия?

– Сменился лидер? Какие-нибудь внутренние разборки? Нет, нет, – прервала сама себя Тави, вздрагивая от внутреннего напряжения, – такое я не могу вычислить без прямых подсказок. Что-то изменилось в Сумраке? Зачем вы вообще это делаете?! – в отчаянии вскрикнула она. – Зачем так рискуете?

– Спокойно, спокойно. – Сильвия похлопала девушку по плечу. – Я старая эгоистичная ведьма, детка. Не переживай, уж о себе я как-нибудь позабочусь. Так что произошло? Думай. Ты знаешь.

Тави стиснула зубы и замотала головой. Не собиралась она думать. Невозможно думать, когда под ключицей собеседника наливается красным, пульсирует пятно, вот-вот готовое взорваться испепеляющей вспышкой.

– Упрямая, – с одобрением и досадой бросила Сильвия. – Тави… Тебе наговорили, наверное, Тьма знает что и про Темных вообще, и про меня лично. Как я зарабатывала себе статус, шпионя за азиатскими Иными… Угадала? – Ведьма тихо рассмеялась. – Конечно, именно так все и выглядело. Я очень стара, Тави, и очень, очень любопытна. У меня, кроме любопытства, ничего не осталось, да и не было никогда. Статус? Да плевать я хотела на интриги и уважение старых европейских пердунов. Информация, Тави. Одни сведения в обмен на другие. Я покупала тайны, а не общественное положение. Знаешь, – Сильвия вдруг заговорила с неестественной небрежностью, – никто не изучал толком Карающий Огонь. В истории Иных зафиксировано лишь несколько случаев нарушения клятвы. Известно, что Огонь не дает осечек. И что это очень, очень больно… Больно настолько, что смерть кажется облегчением. Так что дураков экспериментировать нет. Как далеко можно зайти? Считается ли намек нарушением клятвы? Есть ли обходные пути? Никто не знает. Никто не рискнул проверить.

Тави поднялась на трясущиеся ноги.

– Не смейте, – прошептала она, – не смейте этого делать! Это безумие…

– А человеческие ученые, заражавшие себя смертельными болезнями, тоже были сумасшедшими? – насмешливо блеснула глазами Сильвия.

– Нет. Но у них была цель. Они не кончали с собой из глупого любопытства!

– Именно этим они и занимались, – парировала Сильвия, – а всеобщее благо приплетали, чтоб никто не хватал их за руки.

– Вы Темная, поэтому вам так кажется. Не надо… Я не стану слушать!

– Ну, убежать ты не можешь, – заметила Сильвия. – Так что… – Тави, мотая головой, заткнула уши пальцами, но сильный голос ведьмы пробился сквозь импровизированные затычки. Чтобы заглушить его, Тави громко загудела в нос – не помогло. Сумасшедшая, впавшая в маразм старуха! Тави не позволит, чтобы из-за нее погиб кто-то еще. Любой ценой. На ее совести и так слишком много… Девушка дико огляделась по сторонам. Ручка. Но больно же будет, дико больно. И еще – она никогда больше не услышит музыки… Острый, твердый металлический стержень.

– Брось сейчас же, дурочка! – раздался прямо в голове голос Сильвии. Мысль Тави заметалась, пытаясь выплести, вырисовать защиту, и голос стал гневным, раскатистым, как гром: – Прекрати тратить силы, я тебе не мальчик из Дозоров, со мной твои номера не пройдут! Не усложняй мне задачу, и без того… С Темной было бы проще. За счет психологии. Ну?

Тави отбросила ручку, закрыла лицо ладонями. Сильвия молча сидела рядом, склонив голову набок, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи.

– Опять расшумелись, – недовольно проворчала она.

– Что там происходит? – с робкой надеждой спросила Тави, шмыгнув носом. Может, кто-нибудь придет или дозорные сумеют разрушить сферу и прервут самоубийственные речи ведьмы…

– Пат. Дозорные не могут тебя отбить: заклинание цунами активировано, накачано Силой и может быть запущено в любой момент. А Внимающие не могут уйти: один Инквизитор со своими специальными штучками способен стереть их в порошок, да и остальные мощны. Самый слабый там – Андрей, а у него второй уровень.

– А как они вас ко мне пустили? – запоздало удивилась Тави.

Сильвия усмехнулась:

– Ведьмовские хитрости, как иначе. Триумвират надеется на мою помощь. Ратна… тоже надеется. К тому же он мне должен. Я сообщила этому напыщенному болвану кое-какую информацию. Мне было интересно, что из этого выйдет. Тайна в обмен на тайну. Удачная сделка, других не совершаю. Информацию я в итоге получила – не от Ратны, от другого… гм… старого друга. И впервые увидела, что мое любопытство зашло слишком далеко. Узнала нечто, что напугало меня, Тави… Напугало намного сильнее, чем думает Ратна. Иначе бы он меня сюда не пустил. – Сильвия горько усмехнулась и притронулась к печати Огня. – Ответь себе, почему Хранитель Голоса начал шантажировать Иных только сейчас, и ты все поймешь. Оглянись вокруг – все так странно… Ты должна соединить все петельки.

– Наверное, это сезон ведьм, – неуклюже отшутилась Тави.

– Несомненно. Сейчас наш сезон. Нам действовать, старой ведьме и молодой, наш черед… И если нам повезет, – Сильвия подмигнула так неожиданно, что Тави слегка вздрогнула, – заодно мы узнаем, как обойти печать Карающего Огня.

– Не буду я ничего сплетать, – решительно ответила Тави и отвернулась, сложив руки на груди. Почему же сектанты завелись сейчас? Прекрати, одернула себя Тави, не думай. Не думай о белой обезьяне… белая обезьяна – это она. Обезьяна с гранатой. Артефакт привезли из Москвы, может, он найден недавно? Или принадлежал московскому Ночному Дозору давным-давно… Главарь – ученик Дэнга, Дэнг знаком с Гесером и не любит его. Прекрати думать о белой обезьяне! Может, в незапамятные времена артефакт принадлежал Дэнгу, а Гесер его украл? А Ратна узнал об этом только сейчас; может, до сих пор артефакт считался утерянным…

– Темная бы уже сообразила, – грустно бросила Сильвия.

В затылок ударил жар, и Тави с воплем обернулась.

Ослепительно белый столб пламени бил посреди сферы, и сквозь дрожащее марево чернело искаженное дикой, невыносимой болью лицо Сильвии с распяленным в крике ртом. Этот вопль, беззвучный в реальном мире, вонзился Тави прямо в мозг – пронзительный, убийственно страшный вопль умирающей ведьмы. Но еще страшнее были ее глаза – открытые, осмысленные глаза, вокруг которых вскипало бесцветное пламя. Они не давали Тави отвести взгляд, как будто она ухватилась за оголенный провод, и теперь никакая сила не сможет оторвать ее, пока она сама не превратится в кусок дымящегося угля. Белое пламя стало голубым, и когда Тави поняла, что погибнет вместе с Сильвией, вдруг погасло.

Тави бросилась прочь, врезалась в упругую оболочку, упала на колени, хватаясь за грудь и давясь от спазмов. Отползла, всхлипывая, в сторону, подальше от лужи рвоты, подальше от кошмарной кучки жирного светлого пепла, невменяемая от ужаса, действующая инстинктивно, как обезумевший от паники зверь, и свернулась в клубок, содрогаясь от истерических, разрывающих грудную клетку рыданий.

Тави не знала, сколько пролежала так, прижимаясь к теплой, резиновой на ощупь внутренней поверхности сферы. Боль, поначалу казавшаяся невыносимой, слегка притихла; разум постепенно возвращался, а вместе с ним пришло и ощущение реальности. Заперта в мыльном пузыре вместе с кучкой пепла, оставшейся от женщины, которую она любила и которая пожертвовала собой ради того, чтобы Тави узнала правду. Животный ужас сменился глубоким, но вполне человеческим горем. Именно человеческим. Иной велел бы не жалеть Темную. Но они не видели… Они не умирали вместе с ней.

Тави, все еще давясь и всхлипывая, села, подтянула колени к груди. А ведь Сильвии и в голову не пришло, что Карающий Огонь вместе с тем, кто выдал тайну, может спалить и того, кому ее выдали. Погибла в уверенности, что опасность грозит ей одной. Потому что Темная… потому что, несмотря на добродушие и готовность рискнуть своей жизнью, привыкла брать во внимание только себя. Если бы Тави была Темной…

…в первую очередь она подумала бы: я, я изменилась! Я осознала себя как Иную. И знали об этом – московский Ночной Дозор, Дэнг и Сильвия. Сильвия, обменявшая свою тайну на тайну Ратны.

Если бы Тави была Темной, она бы давно выкрикнула: я, я – тот самый артефакт!

Оболочка сферы лопнула с легким треском, и Настя вяло подняла голову. Палаточный городок исчез, и о нем напоминали только черные мусорные мешки, похожие на толстых голотурий, и растоптанная в кашу земля. Красная лента вооруженных людей тянулась по дороге на пирс; на пустыре остались лишь полтора десятка Внимающих. Шестеро дозорных сидели на ящиках у опушки джунглей, неподвижные и молчаливые. Один Махинда, корча страшные рожи, чертил что-то прутиком по мокрой глине.

Двое незнакомых Иных, обдав Настю запахами пота и карри, подхватили ее под локти и заставили встать. Она не стала сопротивляться, не задавала вопросов. Не ощутила возмущения или страха. Она была всего лишь ценной и опасной вещью. Куску взрывчатки не положено иметь мнение, не дано испытывать чувства. Она оказалась не обезьяной с гранатой, а просто гранатой. Ее пытались обезвредить, убрать, изолировать. Не допустить, чтобы она попала в руки врага. Не дать сдетонировать. И под конец Сильвия попыталась затушить запал, который сама же и подожгла. Возможно, ее смерть была запланирована. Или просто не стала неожиданностью. В пузырь, где была заперта Настя, так никто и не вошел, и последние несколько часов она провела, тихо сходя с ума над кучкой пепла.

В памяти остались смутные воспоминания о возгласах, доносящихся снаружи, сначала удивленных, потом – гневных, спорящих. Слезы быстро иссякли; глаза у Насти были сухие и воспаленные, лицо застыло неподвижной маской. Старая ведьма была сапером, погибшим на войне, о которой Настя ничего не знала. Не дело гранаты – знать, кто и зачем ее бросает. Не дело мины – оплакивать того, кто на ней подорвался…

Над невысокими холмами Слонового острова медленно плыли дымные клочья тумана. Наверное, так будут выглядеть остатки уничтоженного Сумрака, жалкие лоскутья когда-то удивительно сложной и красивой структуры. Взрыв, видимо, будет страшен – иначе довольная собой и жизнью старая ведьма не принесла бы себя в жертву. И Дэнг не отказался бы от своих принципов, не нарушил бы запрет на насилие. По большому счету нападение в Бангкоке не было попыткой убийства: Дэнг просто хотел уничтожить орудие, которое сам же и изобрел. Видимо, запоздало, но все-таки понял, что натворил. Иначе не отсиживался бы в тайском монастыре, а продолжал свое дело в окружении преданных учеников.

Кто-то толкнул Настю в спину, и она машинально двинулась вперед. Левой, правой. Хлюпает в сандалиях жидкая красная глина. Ветви кустарника стряхивают за шиворот липкие капли. Левой. Перешагнуть лужу правой. Жалкая марионетка, которую дергают за веревочки все, кому не лень. Левой, правой – по чужой дороге между холмами. Спиной Настя чувствовала взгляды дозорных. Триумвират в полном составе, забыв старые дрязги, двигался следом. Надеялся, наверное, в последний момент отобрать оружие у врагов.

Куда ее ведут? Неизвестно. И уже – не интересно и не важно. Настю привезли сюда как вещь, потому что она была вещью. Козырем, не имеющим собственной воли. Но переговоры зашли в тупик. Оружие, способное взорвать Сумрак, взбесилось и попало в руки врага. Проклятое везение! Если бы Настя не удрала от Дэнга, если бы не увернулась от обкуренного крестьянина, не вскочила на ноги за полсекунды до падения кокоса… Если бы у нее хватило ума дать себя убить – проблема решилась бы сама собой.

Настя запнулась, пораженная простой мыслью. Все еще можно исправить. Наверное, ее охраняют заклинания Внимающих Сивапу, но любую защиту можно пробить. Может, именно для этого дозорные в молчании идут следом за Внимающими, кольцом окружающими Настю. Самый надежный способ отобрать оружие у врага – уничтожить его. Может, кому-нибудь удастся нанести удар. Хорошо бы быстро и не больно. Странно, что они этого до сих пор не сделали. Ради целостности Сумрака Иные рисковали тысячами жертв цунами, но зачем-то сохранили жизнь одной не самой приятной им девушки. Загадочный гуманизм… ладно – Светлые, но Темным-то что мешало? Похоже, Иным, соблюдающим Договор, тоже зачем-то нужна эта бомба. Как же противно быть вещью…

– Голова трещит, – вдруг громко пожаловался за спиной Семен, вызвав косые взгляды Внимающих.

– Сами виноваты, – холодно ответил Инквизитор.

– Кто ж знал, что она такая прыткая, – бесхитростно ответил Семен. – Сидел, никого не трогал, и тут – здрасте…

– Перестаньте паясничать! – нервно прошипел Сиримаво. – Ваши безответственные и непрофессиональные действия еще будут рассмотрены Трибуналом.

– А вы меня не пугайте. Какие действия? Я человек раненый, по голове ударенный, – с идиотским простодушием упорствовал Семен. – Напрыгнула, как дикая тигра… Обезьяна… с пестиком! Ну ошибся, так все ошибаются, даже Великие.

Настя вздрогнула и, не выдержав, обернулась. Один из сектантов тут же дернул ее за руку, кольцо сомкнулось плотнее, но перед этим она успела увидеть, как старый маг на мгновение прикрыл один глаз. Значит, глупое ограбление удалось с его помощью. Значит, все-таки обезьяна. Глупая, ничего не понимающая, но способная действовать. Пусть с пинка, спровоцированная, пусть нуждающаяся в глупейшем подыгрывании – она способна действовать… Настя торопливо опустила голову, до боли прикусила губу и чуть ускорила шаг, смещаясь к переднему краю кольца. Никто не возразил – видимо, все были уверены и в надежности охраны, и в беспомощности девушки. Несколько мгновений она дышала в спину троим Иным из руководства секты, любуясь переливами красного шелка. В голову лезли нелепые вопросы: не жарко ли им в рубашках с длинными рукавами и приличных костюмных брюках? Зачем они вообще так расфуфырились – неудобно же? Штанины забрызганы грязью, а начищенные туфли превратились в черт знает что. Связана ли манера одеваться со статусом даже у Иных – или это особенности секты? Или, может, дело в том, что на них работают и люди? Ни Семен, ни Дингири внешним видом не озабочены, а Махинда одевается как разбогатевший бандит. Что касается Ильи и Сиримаво – выглядеть по-джентльменски их явно заставляет личный вкус, а не соображения престижа. И где сектанты стирают и гладят эти чертовы рубашки, когда живут в палатках? Или у них запас? И что за чушь лезет в голову?

Действовать… Сесть на задницу и отказаться идти? Потащат силой. Сбежать через Сумрак? Пасмурно, солнце едва угадывается за тучами впереди, если тень и можно увидеть – то сзади. Но не оглядываться же у всех на виду? Вряд ли ей сделают что-то плохое, но крик, наверное, поднимут. Наверняка ничего не выйдет – только облажается у всех на глазах…

«Да ты сдурела, – зазвучал в голове голос Тави. – Самое время вести себя хорошо, да? Еще скажи, что стесняешься!»

Она резко развернулась на месте, мгновенно сбив с шагу ровный строй. Бледная тень шевельнулась под ногами. Настя потянула ее на себя… И ничего не произошло. Внимающие Сивапу смотрели на нее со слабым любопытством, как на зверюшку, трогающую лапой замок клетки. Чертовы маги даже не попытались ее остановить. Похоже, ход в Сумрак закрыт намертво…

Настя пожала плечами и, не дожидаясь, пока ее снова начнут хватать и толкать, развернулась на пятках, едва не поскользнувшись. Покорно побрела дальше, волоча ноги, – на подошвы уже налипли килограммы грязи. Может, Семен просто утешал ее? Мол, не падай духом, не все потеряно, мы тебя вытащим… Нет, тогда не стал бы напоминать о дурацком ограблении, не назвал бы ее обезьяной. Семен ничего не говорит просто так. Обезьяна с гранатой – это Тави. Храбрая и самоуверенная – это, конечно, плюс. Только толку сейчас от ее храбрости. Использовать магию против толпы настороженных Иных… Умно придумала, ничего не скажешь.

Ничего она не может, разве что нахамить всем, кто подвернется под руку, ради морального удовлетворения. Все вокруг серьезные – аж зубы сводит, все знают, как правильно и кому как положено себя вести. Внимающие ломятся к цели. Дозорные ловят момент, чтобы их остановить. Ходячее оружие идет, куда ведут, и не задает лишних вопросов, парализованное чувством вины. Роли распределены, выход за их рамки невозможен. Но если конец неизбежен – можно хотя бы оторваться напоследок.

Тави накрыла волна истерического веселья. Нахально оттеснив одного из краснорубашечников, она пристроилась рядом с Хранителем Голоса и зашагала в ногу.

– Знаете, господин Ратна, зря вы тащите меня силой, – сказала она и скрестила пальцы: хоть бы говорил на английском. Главарь слегка вздрогнул и выпучил черные круглые глаза. Да, Тави тоже обалдела бы, если бы с ней заговорила собственная кисточка… – Сила, говорят, дорогая штука, зачем тратиться. Вы бы рассказали, в чем дело. Почему вы уверены, что я стану возражать? Потому что мне положено? Вдруг я проникнусь великим пророчеством? Отдамся делу Охренеть-Какого-Великого Сивапу всей душой? Стану с наслаждением плясать под ваш бубен? Голая, под сенью струй.

Ратна что-то проворчал и отвернулся, но Тави не отставала.

– Полгода назад я разговаривала с вашим Великим Сивапу, – принялась рассказывать она, – интересно было, хоть и занудно до оскомины. Насчет того, чтобы освободить асуров от колеса перерождений. Я вот думаю – чтение мантр нас всех спасет. Он, кстати, тоже. Может, присядем и займемся? А то все бегаем, суетимся, не по-буддистски как-то.

– Великий Сивапу одряхлел умом и телом! – сорвался Ратна. – Он скрылся в монастыре, вместо того чтобы действовать! Он пришел в этот мир, чтобы дать асурам свободу воли, возможность самим выбирать между добром и злом, но отказался от своей миссии…

– Не совсем, – вставила Тави. – Он, знаете, на одну меня несколько часов угробил. Не говоря уже о его напряженных вечерних занятиях… с целью помочь подвернувшимся асурам поскорее достичь следующего перерождения.

– Медитации, – фыркнул Ратна, практически не слушая, что несет девушка. – Безгрешная человеческая жизнь, полный отказ от магии. Проповеди заблудшим Иным. Жалкое существование монаха. Он струсил, отказался продолжать борьбу, предал всех нас, своих учеников!

Хранитель Голоса кипел и плевался. Обида на учителя бурлила в нем, разбуженная парой невинных фраз. Или – не таких уж невинных? Не думай, приказала себе Тави, как только ты начинаешь размышлять и поступать логично – тут же выходит какая-то чепуха.

– Но ведь речь идет о том, чтобы достичь нирваны? – уточнила она. – Насколько я понимаю, тут как с оргазмом: чем меньше волнуешься – тем больше шансов.

– Чушь, пригодная лишь для запутывания людей! – взревел Ратна. – Посмотри вокруг: его пророчество объединило и Темных, и Светлых! Он предсказал, что придет день, и юная Иная избавит асуров от страданий. И пусть Сивапу перестал быть Великим, отказался от своих убеждений, но этот день настал. Мы поднимем волну, которая уничтожит путы судьбы!

– Ого! – невольно вырвалось у Тави.

Дразнить Хранителя Голоса больше не хотелось. Она замедлила шаги, оставив Ратну докипать одного. Тропа пошла вверх. Плантации остались позади, сменившись жидкими низкорослыми джунглями; в глинистой почве стали появляться скальные выходы. Впереди уже проглядывала лысоватая вершина холма, увенчанная россыпью камней. Камни были красно-бурые и фиолетовые там, где их скрывала тень. Чтобы нарисовать джунгли, понадобилась бы вся палитра. Темнеющее облачное небо переливалось всеми оттенками от жемчужно-серого до индиго. Красный в ультрамариновую крапинку паучок сидел у тропы, поджидая мелких желто-зеленых мух.

Все – разноцветное, и только Сумрак сер. С тех пор как Тави впустила его в себя, жизнь перестала быть свободной. Судьба беспощадно гонит ее по натоптанной колее, как покорного мула. Выбор исчез, осталась лишь необходимость, свистящий кнут, что заставляет бежать не разбирая дороги. Так, может, место Тави – среди Внимающих? Что ей, собственно, не нравится? Методы? Способы добиваться своего у сектантов довольно кровожадные. Но у других Иных они не лучше…

Поднимаясь на холм, Тави чувствовала, как раздражающе настойчивый взгляд Семена сверлит ей затылок.

Они стояли на вершине холма вдвоем: ученик, превзошедший в упорстве и вере своего учителя, и его живой ключ, послушное орудие, с помощью которого он намеревался довершить начатое Великим Сивапу тысячи лет назад. Похоже, когда-то здесь стоял храм, но от него сохранились лишь расписанные кляксами лишайников остатки стен, сложенных из обтесанных камней. Под ногами хрустели россыпи обломков. На одном из них Тави углядела полустертое изображение едущего на слоне мужчины, на другом – человека, разводящего в стороны какие-то извилистые нити, одни – темные, обозначенные выбитыми в камне канавками, другие – светлые, выпуклые. Небо над океаном очистилось от туч, и горизонт полыхал всеми оттенками оранжевого и розового. Выше мерцала нежнейшая зелень, переходящая в бирюзу. Солнце превратилось в выведенный циркулем красный круг. Оно казалось плоским, как кусок цветной бумаги.

Снизу, смягченные насыщенным влагой воздухом, неслись раскатистые мантры; ноздри щекотал шершавый запах горящих благовоний. Внимающие Сивапу готовились к главному событию в своей жизни. Не просто ритуал: поглядывая иногда в Сумрак, Тави видела, как изменяется его структура. Вокруг вершины холма заворачивалась спираль энергии. Потоки Силы текли к Ратне, и он мелко подрагивал от напряжения, как гончий пес, готовый с заливистым лаем сорваться с цепи. Еще немного – и пророчество сбудется. Асуры обретут свободу воли. Перестанут быть беспомощными заложниками своих судеб.

И Тави была уверена, что так – лучше. Прав был Дэнг: люди действительно выше асуров по своей природе. Просто потому, что могут решать, как им жить. Ежедневно выбирать между добром и злом, между Светом и Тьмой. Выбирать, руководствуясь разумом и совестью, а не необходимостью сродни биологической… Старый монах, бывший Великий асур, затеял благородное дело. Ратна, Хранитель Голоса, с помощью Тави завершит его.

Так отчего же ей так тоскливо?!

Солнечная дорожка скользнула к берегу, коснувшись пляжа, и на берегу вдруг заиграли оранжевые искорки. Это блестели в последних лучах солнца мокрые крыши оставшегося без хозяйки «Сансамай». Хозяйки, которая любила яркие краски, но погибла ради сохранения серого Сумрака…

Огненный шар коснулся краем поверхности океана.

– Настало ничье время, – сказал Ратна. – Пора.

Длинные тени встали дыбом и обрушились на Тави.

– Ну все, – почти всхлипнул Андрей. На его мокром лбу вздулась жила. Мгновение казалось, что сейчас он опустит руки, разомкнет круг, накачивающий Силой Семена и Дингири. Но парень устоял – только сжал до хруста зубы.

Сумрак сходил с ума. Сумрак встал дыбом; потоки энергии прошивали все слои, перемешивая их друг с другом. Что они вшестером могли сделать против силы, разъедающей реальность? Здесь, у подножия проседающего под ударами магической энергии холма, расчеты аналитиков казались трагически глупыми. Локализовать это? Запереть разрушительный поток на Слоновом, ограничив изменения одной аномальной зоной? Смешно… Что они могли рассчитать, сидя за ноутбуками в тихих кабинетах? А как выцветают джунгли, они видели? Как закат превращается в пепел, как гудит под ногами испуганная земля, как Сумрак прорывается в реальность, и в сером тумане пляшут кошмарные, как безумие, цветные огни…

– Девчонка с ним заодно, – процедил Сиримаво. Его изысканный костюм превратился в мокрую тряпку, седые кудри прилипли к вытянувшемуся черепу. – Я предупреждал…

– Держать! – взревел Илья.

Маханди оскалил золотой зуб, присел, крякнул, и Андрею вдруг почудилось, что перед шефом Ночного Дозора Коломбо выстроились шеренгой призрачные слоны с упрямо склоненными лобастыми головами. Угрожающе выставив бивни, они качнулись к холму – и тут же развеялись в прах, уничтоженные сумрачным ураганом.

Что слоны! Семену с Дингири не справиться. Здесь не справиться самому Гесеру. Эти двое на холме атакуют саму основу мироздания. Безнадежно. Сила обрушится на них и сотрет в порошок – но перед этим им всем придется заглянуть за распадающуюся на части мешанину, в которую превратится Сумрак, и лишиться разума от того, что они там увидят…

Волоски на позвоночнике Андрея поднялись дыбом. Он чувствовал, как за спиной встает волна сумрачного цунами. Джунгли исчезли. С галлюцинаторной ясностью он увидел желтеющие березы и темные сосны Заельцовского парка. Услышал шорох дождя и приглушенные звонки велосипедных звонков. Ощутил нелепый деревянный меч, постукивающий по бедру. Увидел разъяренное, бледное лицо девушки, которой не нравилось серое…

– Держать, – простонал бледный до прозелени Илья. – Андрюха, мать твою, держать!

Мантра Хранителя Голоса плыла над холмом, как гудение тысячи ядовитых шершней. Низкий монотонный звук ввинчивался под череп Тави, вызывая противную слабость в суставах. Гул изредка прерывался, как пунктиром, осмысленными фразами и снова сливался в один вибрирующий звук – басовый, завораживающий. Ратна пел на санскрите, но в Сумраке Тави без труда понимала мертвый язык.

– Расступятся воды вокруг горы Сумеру…

Он взмахнул рукой, растопырил ладонь так, что пальцы выгнулись в обратную сторону, – и тень взметнулась, накрыла Тави гребнем ледяной волны. Воздух стал тягучим; и без того серый мир выцвел еще сильнее, будто кто-то выкрутил резкость. В мертвом небе проступили бледные пятна трех лун. Джунгли исчезли; на лысом холме, сложенном из серого щебня, остались лишь развалины изъеденного временем храма. Морское дно в черных бугристых шрамах камней обнажилось на много километров вокруг. Воды Сумрака отступили, готовясь нанести смертельный удар.

– Асуры вернут отобранное.

Вернуть отобранное. Возвратить право самой выбирать между добром и злом – но сохранить способность к магии. Предать Дозоры. Превратить смерть Сильвии в ненужный фарс. Но так ли велика цена? Взамен она освободится от пут. Тень поднялась со дна души Тави, и она не стала отводить взгляд.

Воздух превратился в ледяное желе, сквозь которое едва пробивался дикий хохот Ратны. Луны исчезли; небо превратилось в сверкающие клубы, в которых угадывалось мучительно медленное движение. Третий слой Сумрака – и Тави вошла в него сама. Добровольно. Тень придавила ее, как мертвое тело великана, не давая пошевелиться. Не выбраться.

Горизонт с утробным ревом полез вверх. Отхлынувшая вода возвращалась. По Сумраку, сметая все на своем пути, шло цунами. Уйти с его пути было невозможно, выжить под его ударом – нереально. Сумрак взбесился, разъяренный покушением на его основы, и шел, чтобы уничтожить наглецов.

Но Тави могла остановить волну. В водах Сумрака не было ни капли серой краски – лишь все оттенки радуги, переплетенные в чудовищно сложный орнамент. Тави видела его. Могла понять, как устроен узор. Могла мысленно потянуть за ниточки – и расплести магическую вязь. Волна опадет, разобьется на два вскипающих потока, огибающих холм. Невообразимая структура Сумрака разрушится, распадутся путы судьбы. Пророчество исполнится, а Тави сохранит себе жизнь. Не ей вступать в схватку с такими силами. Ее разум – всего лишь крючок, которым Ратна подцепит какие-то таинственные петли и распустит основы мироздания. Ей дано только сдаться или погибнуть.

Цунами приближалось с воем таким низким, что он ощущался не слухом, а всем телом. Эта ниточка. Вот та линия. Чуть сдвинуть, слегка перерисовать… Она должна спастись любой ценой. Любой…

– Юная дева исполнит то, что ей предназначено! – торжествующе взревел Ратна.

Это была карма. Расплата за то, что она сотворила в бесконечно далеком сибирском парке. У Андрея не было возможности разрушить цунами; он пошел против жалкой волны, поднятой Тави, и был перемолот. Но она…

– А вот хрен, – прошептала Тави.

Стена из дымчатого стекла, внутри которого угадывалось бешеное движение, загородила небо.

– Останови волну, глупая девчонка! – завизжал Ратна.

Тави мягко улыбнулась ему и покачала головой. Хотел свободы воли для всех асуров? Привыкай.

Ледяной ветер, поднятый цунами, злобно ударил по лицу, когда Тави ринулась навстречу.

Мшистый древний лес, через который осторожно ступал единорог с торчащими от старости тазовыми костями. Море бледных трав и размытая лиловая линия деревьев на горизонте. Плоская как стол пустыня, вспыхивающая разноцветными огоньками под мерцающим розовым небом. Багровое облако, заливающее ржавым светом уродливый голый кустарник. Холодный дождливый мир, пахнущий нашатырем и гарью, освещенный тремя сумасшедшими лунами. Серый мир холода и ледяного ветра, заросший синим мхом… Яркий, как драгоценность, мир, где изумрудные джунгли наступали на развалины старого храма цвета яшмы, где небо на востоке наливалось бледным аметистом, а в зените синело словно зеркальце на крыле селезня. Мир, где одни люди суетились на склоне холма, как красные муравьи, а другие застыли у подножия с вытянутыми перед собой руками, будто пытаясь удержать что-то…

Видения пронеслись перед Тави, пока она рвалась к поверхности воды, и померкли, но прежде она успела зачерпнуть красок от каждого. А потом осталась лишь волна Сумрака, висящая в пустоте, уже подернутая пеной по краю заворачивающегося гребня, и все, что могла сделать Тави, – это перестать воевать с ней. Почувствовать движение и слиться с ним. Не смотреть на доску – что бы ее сейчас ни заменяло, знать об этом Тави было ни к чему. Держать баланс. Между черным и белым. Между Светом и Тьмой. Не дать им разделиться и растаять. Не дать удивительному орнаменту Сумрака слиться с фоном и исчезнуть. Любоваться узором, а не пытаться его разрушить. Оседлать волну и двигаться вместе с ней.

Невиданный серфинг на сумрачном цунами… Сумрак перестал быть холодным и враждебным; в нем больше не было серого. Сумрак скрывал в себе все возможные оттенки. Соленый ветер бешено трепал рыжеватые волосы Тави. Волна дымно переливалась, и в ней угадывалась радуга. Брызги взрывались разноцветными искрами. Далеко внизу Ратна в ослепительном красном сиянии вытянул перед собой руки, пытаясь защититься, и на мгновение Тави ощутила укол печали. Но спасения Хранителю Голоса не было. Судьба навалилась на него и смяла, скрыв из виду. Тави плавно шевельнула бедрами, выправляя невидимую доску, и, не выдержав, завопила в сияющее красками небо.

Двигаясь по инерции, она пробежала несколько шагов, ощущая, как голова безнадежно опережает ноги, споткнулась о невидимый в темноте камень, выпавший из древней стены, и рухнула, обдирая колени и ладони. Взвыла и тут же расхохоталась: боль была такая обыденная и понятная, такая привычная – с первых опытов серфинга, поездок на велосипеде, попыток бегать… с самых первых шагов. Капельки крови, черные в предрассветных сумерках, проступили на стесанной на ладонях коже. Их вид почему-то будил острое ощущение счастья. Тави слизнула их, как в детстве, и расплылась в слегка безумной улыбке.

В теплой и влажной тропической темноте надрывались цикады; из-под стены кто-то робко поквакивал. Приглушенные зарослями, доносились суетливые крики: там отдавали торопливые команды, ругались, спорили, истерически хохотали. По склону холма зашарили лучи фонариков. Тави, поморщившись от боли в разбитых коленках, встала и, дождавшись, когда в нее упрется линия света, помахала рукой.

– Ах ты ж… – послышался восхищенный голос Семена. Затем последовал такой замысловатый матерный монолог, что Тави присела от неожиданности. – Пардон, – после небольшой паузы смущенно произнес маг, появляясь наконец в поле зрения. – Нет, ну вы посмотрите, она еще и рукой машет!

– А что, не надо? – слегка агрессивно спросила Тави. Вместо ответа Семен сгреб ее в медвежьи объятия, отстранил, тряхнул так, что с хрустом мотнулась голова, и снова прижал к широкой груди. Пропахшая табачным дымом синтетическая футболка щелкнула, чувствительно стрельнув разрядом статического электричества, и Тави тихо засмеялась.

В девяносто девятом году сотрудница Ночного Дозора, волшебница начинающая, но с большими способностями к аналитике, обнаружила странную связь между глобальной катастрофой в Сумраке, назревающей у побережья Шри-Ланки, и маленькой потенциальной Иной из Новосибирска. Несмотря на талант, разобраться в запутанных линиях реальности четырнадцатилетняя Юля не могла, но обратить на странный узел внимание наставника, конечно, догадалась. Вскоре после этого верхушка Ночного Дозора зачастила на Шри-Ланку. Длинные пляжи и влажные горы острова были прекрасным местом для отдыха, и Иные с удовольствием проводили там отпуск. А заодно – налаживали связи с местными коллегами и потихоньку разведывали обстановку. Махинда, быстро сдружившийся с Семеном, охотно делился информацией, и вскоре выяснилось, что остров связывают с маленькой Иной Внимающие Сивапу. Пятилетняя девочка из далекой Сибири была их средством достичь великой цели.

Настю тут же взяли под негласное наблюдение. Пришлось поделиться частью информации с Темными: девочку ни в коем случае нельзя было инициировать, и об этом необходимо было оповестить всех сотрудников и Ночного, и Дневного Дозоров. Несколько лет казалось, что все идет хорошо, но постепенно стало ясно: изоляция не помогает. Магические способности Насти прорывались спонтанно, и все шло к тому, что девушка вот-вот превратится в дикую Иную – не понимающую, что творит, не знакомую с Договором, не знающую, какую опасность она несет…

– Воображение у тебя оказалось не по разуму, – проворчал Семен, и Тави с деланым раскаянием развела руками.

Малиновый шар солнца, окутанный морозной дымкой, завис над крышей многоэтажки напротив офиса Ночного Дозора. Там гулял промозглый ветер, нес по московским тротуарам мелкую поземку. Прокуренный кабинет Семена пронизывали холодные лучи, и в них тяжело колыхались синие пласты табачного дыма. Они напоминали слои Сумрака.

На коленях Тави лежала пачка пустых тетрадей и два потрепанных томика: сборник рассказов О. Генри и дамский роман. Все это была сплошная видимость: стоило посмотреть на любую страницу сквозь тень, и книги превращались в учебники. Учебники для Иных. Тави снова шла в школу. С прежней жизнью было покончено. Катастрофу на Слоновом острове сумели предотвратить, но Тави по-прежнему оставалась ходячей бомбой, и любой сильный Иной мог воспользоваться ею как оружием против сородичей. Она больше не имела права на невежество: слишком опасно и для нее, и для других.

– И тогда вы прислали Андрея, чтобы он меня напугал? – спросила Тави.

– И тогда Инквизиция приняла решение о ликвидации, – скучным голосом сообщил Семен, обращаясь к своим кроссовкам. Тави расширила глаза. Провела ладонью по горлу, скорчив вопросительную гримасу, и маг кивнул. – Плохое решение… но, как тогда казалось, лучшее из возможных. Но тут Юля, которая, конечно, следила за твоим делом, подняла шум. Молодчина она у меня, – отвлекся Семен с вполне понятной гордостью. – Сумела высмотреть слабую, очень разветвленную, но все-таки реализуемую линию. Она позволяла избежать катастрофы, но оставить тебя в живых. Риск был огромным, но шеф все-таки сумел настоять на своем…

– Из гуманизма? – с сомнением спросила Тави.

– Зря иронизируешь, – печально покачал головой Семен, – гуманизм для Светлых, между прочим, не пустое слово. Но ты, конечно, права. Были и другие цели. Разобраться в механизме происходящего: если один додумался, как уничтожить основы Сумрака, значит, могут и другие, и хорошо бы знать, как им противостоять. Разработать план действий на будущее: секте Внимающих Сивапу сотни лет, и до сих пор неудачи их не остановили…

– Так это была не первая попытка? – удивилась Тави. – Я не… не уникальна, да? – Она смущенно улыбнулась. – Понимаю, что так говорить о себе глупо, но я думала…

Семен коротко рассмеялся.

– Ты не первая и, увы, не последняя Иная с такими способностями. К счастью, дотянуться до твоих предшественниц Ратне не удавалось. Англичанка в тринадцатом веке. Перуанка – в шестнадцатом… Эту, кстати, Внимающие почти заполучили. Один из приближенных Сивапу с невероятными приключениями сумел добраться до Южной Америки и выкупил девчонку у нищих родителей. А вот до места довезти не сумел: скончалась во время плавания от лихорадки. Целительские навыки у парня были, но слабые, так что…

– А сейчас все решилось бы парой уколов пенициллина, – грустно проговорила Тави, и Семен кивнул.

– В общем, до двадцатого века у секты практически не было шансов. Иная с нужными способностями могла родиться в любой точке Земли. Пойди дотянись со Шри-Ланки до какой-нибудь Аляски. А потом началось: самолеты, хиппующие путешественники, глобализация, так ее растак… Но к тому времени, Свет знает почему, Сивапу пересмотрел свои взгляды. Может, и правда достиг просветления. Цели секты он по-прежнему считал годными, а вот методы ему больше не нравились. Внимающие раскололись и большей частью разбежались по монастырям, но некоторые упрямцы под начальством Ратны остались дожидаться свою Разрушительницу. Только вот беда, – Семен усмехнулся, – старый жулик Сивапу оставил ученикам всю информацию, кроме одной маленькой детали: как находить нужных Иных. Возможно, просто не смог. Может, время и место рождения каждой узнавали из его пророчеств… С его уходом секта превратилась в аморфное, разбросанное по всей Шри-Ланке сборище беззубых фанатиков, ожидающих, пока на горе свистнет рак, под негласным присмотром Инквизиции. Твою предшественницу перехватил уже после переезда в Таиланд сам Сивапу. Что с ней стало, мы так и не сумели выяснить. Ну а следующей оказалась ты. И притащилась же аккурат к месту проведения ритуала! – Семен звонко хлопнул себя по коленям.

– Меня как будто позвало что-то, – растерянно проговорила Тави.

– Узел судьбы, – кивнул Семен. – А потом ты связалась с нашей знакомой старушкой, любящей тыкать палочкой в муравейник и смотреть, что из этого выйдет. Нас с Ильей чуть инфаркт не хватил, когда мы обнаружили, к кому ты нанялась! Наверное, чтобы у ведьмы было время убедиться, что ты и есть та девушка, которую ищет Ратна…

Перед глазами Тави вдруг встал ослепительный живой факел, и она нервно сглотнула.

– А почему вы не заставили ее молчать? – нервно спросила она. – Вы же могли запретить рассказывать обо мне. Наложить Знак…

– А потому что к тому времени узел судьбы уже затянулся и мы едва контролировали ситуацию. Любое резкое движение – и все обратилось бы в хаос. Обрезали бы нить, и узел, может, распался бы. А может, затянулся в новый, который мы уже не успевали распутать… Наши аналитики и так сутками не спали. Так что мы только лишний раз попугали тебя и сделали Сильвии устное внушение, которое ее, конечно, не проняло. Дальше рассказывать или остальное понятно?

– Сейчас, – сосредоточенно нахмурилась Тави. – Я удрала в Бангкок и пришла к Дэнгу… сама или он меня подманил? А, не важно. Он попытался отговорить меня становиться Иной – по тем же причинам в общем-то, что и вы, так? Почти получилось, но тут я наткнулась на Андрея… Это случайность?

– Одна из нитей. В наших планах встречи не было.

– Ага… В общем, я перестала бояться Сумрака, и тогда Дэнг попытался меня убить. У него, кстати, вообще крыша поехала, он же подряд Иных убивал… тех, кого не сумел переубедить, что ли? Вы меня спасли, но окончательно отшибли желание становиться волшебницей. Одним метким ударом, – криво улыбнулась Тави. – И на какое-то время все затихло. Но потом Сильвия все-таки слила информацию, и Ратна захватил Слоновый.

– Так, так, – кивнул Семен.

– А еще она похвасталась Дэнгу. И он в ответ рассказал ей нечто такое, из-за чего она поняла: Ратну нужно остановить. Так? Вы привезли меня на остров…

– Потому что только эта линия могла привести к благополучной развязке.

– И позволили мне творить все, что взбредет в голову. – Тави слегка покраснела. Укоризненно и смущенно пробормотала: – Лежали бревном, пока я вас обыскивала…

Маг улыбнулся:

– Непростое было дело, кстати! От щекотки чуть с ума не сошел.

– А что за железку я у вас стащила?

– Тайский амулет от оборотней-тавов, – неохотно ответил Семен.

– Вон что… – слегка разочарованно протянула Тави. – И вы дали мне спокойно уйти к Внимающим.

– Да. – В голосе мага скользнуло едва заметное облегчение. Будто он ждал совсем другого вопроса и обрадовался, что тот не задан.

– И подтолкнули меня по дороге, когда я уже сдалась. Спровоцировали на разговор с Ратной. Как вы могли так рисковать? – всплеснула она руками. – Вы же знали, что их идея мне понравится! Я ведь думаю почти как они…

– А это и была та тоненькая ниточка, которая нас спасала, – кивнул Семен. – Заставить тебя принять решение, а не следовать за обстоятельствами. Иначе ты просто погибла бы, но перед смертью исполнила все, чего добивался Ратна. Да, был риск, что ты сольешься с этим психом в экстазе, – криво усмехнулся Семен. – Но к тому времени мы уже убедились: люди для тебя важнее идей. Покалеченный Андрей, погибшая Сильвия… Да и ко мне ты уже была неравнодушна, признайся!

– Признаюсь, – смущенно улыбнулась Тави и вдруг рассердилась: – А кто тогда кирпичи мне на голову ронял?

– Какие кирпичи? – опешил Семен. Лицо у него было настолько удивленное, что сразу стало ясно: маг не притворяется. Тави вздохнула и, размахивая руками, принялась рассказывать про свихнувшегося крестьянина, про упавший с пальмы кокос… Семен задумчиво кивал, обхватив ладонью подбородок.

– Неужели случайность? – воскликнула Тави, завершив свой рассказ. Семен покачал головой:

– Здесь я могу только предполагать. Местная Инквизиция или Дозоры, разве что? – Он на мгновение прикрыл глаза, просчитывая варианты. – Нет, вряд ли.

– А по-моему, логично, – неуверенно проговорила Тави.

– Нет, – решительно махнул рукой Семен. – Поверь, они бы не рискнули. Долго объяснять… Есть другая версия, получше. Видишь ли, Сумрак стремится защитить себя. Возможно, эти несчастные случаи были его способом уничтожить опасность.

Тави недоверчиво покусала губу.

– По-моему, если бы моей смерти хотел сам Сумрак, я давно бы уже была трупом, – сказала она.

– Никто не может до конца распутать нити судьбы, – пожал плечами Семен. – Других объяснений у меня нет. Еще вопросы?

Тави слегка покраснела.

– А на Гавайях вы тоже в Сумраке на доске катались? И рассказали мне нарочно?

– До катания в Сумраке, к счастью, тогда дело не дошло. А вот рассказал тебе…. – Маг размашисто почесал в затылке. – Да просто так рассказал, если честно. Люблю байки травить о прошлых делах. Некоторых.

– Я бы, может, и не догадалась, – задумчиво проговорила Тави. – А как вы спаслись? Ратну в лепешку смяло…

– Ну, мы не такие упертые, догадались вовремя выскочить в реальность. Андрея, правда, силой выдергивать пришлось, все порывался стоять до последнего. Даже когда стало ясно, что ничего мы не остановим и вся надежда только на тебя. Кстати, – сказал Семен после паузы, – на Андрюху не дуйся. Обо всех деталях операции знали только я и Гесер, даже Илью ввели в курс дела позднее… – Он снова замолчал, будто подбирая слова, потом вдруг пробормотал: «Нет, так не пойдет». Вытащил мобильник. – Андрей, зайди ко мне. Да, прямо сейчас, – коротко проговорил он в трубку.

– Не надо, – пискнула Тави.

– Надо, – отрезал Семен.

Тави настороженно сдвинулась на краешек стула. После встречи на темной дорожке в «Сансамае» они с Андреем больше не разговаривали, а та беседа была весьма неприятной. Настолько неприятной, что у Тави даже не хватило духу извиниться: казалось, любые слова будут бесполезны.

Она покосилась на Семена. Тот безмятежно просматривал какие-то документы, но в глазах мага ей почудилась скрытая усмешка. Наблюдает, как она отчаянно врет себе, и тихо веселится… Почему ей так нужно сохранить ледяной нейтралитет с Андреем? Не потому ли, что когда-то она почти влюбилась – а потом все разрушила? Проще оставаться равнодушной и свободной, чем безнадежно гнаться за потерянным…

Андрей появился буквально через полминуты. Увидев Тави, он закаменел лицом и демонстративно повернулся к Семену.

– По поводу неудачной инициации и вызванного ею конфликта, – сказал Семен, и парень деревянно кивнул. – У тебя, Андрей, есть застарелая проблема, от которой давно уже пора избавиться. Инициацию ты воспринимаешь как нечто опасное для себя и окружающих. Начинающий Светлый маг для тебя страшней Завулона.

Андрей попытался что-то сказать, но Семен жестом остановил его.

– Твой страх передался бы любому, и инициация провалилась бы. Ну а в случае с Настей добавились ее тараканы по поводу серого… и вуаля.

– Да, я не справился, – холодно проговорил Андрей.

– Ты и не мог справиться. Тебе говорили об этом несколько раз, но ты, со своим комплексом героя, пропустил слова старших мимо ушей.

На скулах Андрея проступили красные пятна.

– У меня нет комплекса героя, – выпалил он, дав петуха. – Я…

– Ты до сих пор винишь себя за один-единственный эпизод, в котором не был виноват ни на йоту. И это мешает тебе жить и работать. Мы пытались тебе помочь, но не смогли, а тут появился шанс. Знаешь ведь, как Борис Игнатьевич любит убивать двух зайцев… Нам не надо было, чтобы ты превратил Настю в Иную. Мы хотели, чтобы ты отбил ей всякую охоту к магии. Так что, Настя, не сердись на Андрея: лично он тебе не врал. И ты, Андрюха, не обижайся: по-другому Настя реагировать не могла, на то и был расчет. Только силенок больше оказалось, чем ожидали. Калечить тебя никто не собирался.

Андрей поджал губы.

– У меня что, вообще не было шанса справиться? – спросил он.

– Не было. Так бывает. Смирись уже. – Семен потянулся и выбрался из кресла. – Можешь идти. Настя, жду тебя на занятиях в понедельник в девять. – Он открыл дверь кабинета и театрально повел рукой. – На выход. Андрей, ты тоже.

– А… – Взгляд Тави растерянно заметался между старым и молодым магами.

– Настя, я устал, – проворчал Семен. – Я хочу поужинать и завалиться спать. Идите уже оба. Выпейте кофе. Заполируйте глинтвейном, чтоб согреться. Поругайте гнусных старых интриганов.

На лице Андрея проступило замешательство, сменившееся сосредоточенной задумчивостью. Он словно пытался решить в уме сложную задачу. Затянувшаяся пауза становилась уже неприличной; Семен, застрявший в дверях, недовольно приподнял брови.

– Тут недалеко симпатичная кофейня, – наконец выдавил Андрей.

– Ты так долго думал, что мне уже пора обидеться, – заметила Тави.

– Ну извини, – безо всякого раскаяния ответил тот. – Идем?

В коридоре Тави оглянулась на Семена. Ее замерзшая ладонь лежала в горячей руке Андрея. На спине висел рюкзачок с учебниками. Все беды остались позади; впереди радужно переливалось будущее. «Похоже на счастливую развязку, верно?» – мысленно спросила она. И старый маг с едва заметной заминкой кивнул.

The Doors «RIDERS ON THE STORM»

Deep Purple «PICTURES OF HOME»

The Beatles «SGT. PEPPER’S LONELY HEARTS CLUB BAND»

Jimi Hendrix «RED HOUSE»

Depeche Mode «DREAM ON»

The Doors «SOUL KITCHEN»

Nina Simone «SINNERMAN»

Гражданская оборона «ИВАН ГОВНОВ»

Sex Pistols «SILLY THING»

Donovan «SEASON OF THE WITCH»

Apocalyptica «PATH VOL.2»

The Doors «WINTERTIME LOVE»

Это был странный мир, мир дождей и поросших дикими джунглями рыжеватых известняковых утесов, на сотни метров вздымающихся посреди равнины. Мир карстовых пещер, пышных мокрых папоротников, макак-крабоедов, гуляющих по серым илистым отмелям. Мир, где мечети соседствовали с буддистскими храмами, и курящиеся благовония во славу Учителя мешались в дымчато-розовом вечернем воздухе с пронзительным голосом муллы.

Маленький монастырь прятался в стороне от шоссе, у подножия скалы, окруженный плантациями масличных пальм. Узорные красные стены скрывали заросли; вечная тень гигантских сталактитов нависала над крышей с загнутыми углами. Проезжающие мимо могли догадаться о существовании храма только по установленной на обочине статуе лежащего Будды, выкрашенной золотой краской. Подперев голову рукой, он сострадательно улыбался путникам.

В один из переменчивых, дождливо-солнечных дней на пустынном шоссе, петляющем между скалами, появился пожилой монах. Он шел, слегка пришаркивая резиновыми вьетнамками; глаза смотрели сквозь старомодные очки сосредоточенно и спокойно. Путь его, видимо, лежал далеко, но монах никуда не торопился, размеренно шагая вдоль замысловатых изгибов дороги. В лужах под его ногами играло солнце; лучи казались робкими, какими-то мокрыми и прожили недолго: снова зарядил дождь. Монах бросил испытующий взгляд на непроницаемо-серое небо и с легким щелчком раскрыл старый зонтик. Красный купол с гнутыми спицами плавно заколыхался над головой.

Вскоре одинокого путника догнало дробное тарахтение мотора. Монах замедлил шаг, оглянулся, вытянув руку. Из-за поворота выскочил, подпрыгивая, мопед с прицепом и остановился, повинуясь жесту. Видимо, ехали с ближайшей плантации: в ржавом кузове горой лежали колючие плоды масличной пальмы, похожие на красно-бурых волосатых ящериц, свернувшихся в клубки размером с ведро. Шаткий полосатый навес, закрепленный на кузове, едва прикрывал водителя от дождя, и струйки воды стекали прямо на острые голые колени. Перекинувшись с водителем несколькими словами, монах примостился на переднем краю прицепа и с рассеянной улыбкой ухватился за бортики, когда невиданная машина снова запрыгала на выбоинах, потряхивая своим мохнатым грузом.

Через десять минут водитель притормозил на главной улице поселка, и монах покинул свой насест. Перед ним был центр деревни: два магазинчика с продуктами и хозтоварами, пустующие в это время дня прилавки рынка. В ресторанчике, состоящем из разделенного на кухню и столовую навеса, за выложенным сине-белой мозаикой столиком чинно обедало мусульманское семейство; полная улыбчивая повариха с закатанными рукавами гремела котлами в глубине. Чуть в стороне на поляне покачивались расписные лошадки и слоны детской карусели; за ними зеленел сад, окружающий крошечную, пребывающую на грани разорения гостиницу. Монах заглянул в магазинчик, купил пачку сигарет. Выкурил одну, о чем-то сосредоточенно размышляя. Предложение продавца присесть он отверг и остался стоять на пороге, глядя на стену дождя, сквозь которую едва проступали серые тени утесов. Докурив, потянул из пачки вторую, но тут же убрал обратно, будто на что-то решившись, и, прикрывая лысую голову от дождя, двинулся к расположенному по соседству интернет-кафе.

Нежно звякнул колокольчик над стеклянной дверью, налетела ненужная, промозглая прохлада. Монах, поеживаясь в своей промокшей рясе, прошлепал по холодным плиткам между двумя рядами натужно гудящих компьютеров. Посетителей было всего трое: девушка, увлеченно колотящая по клавиатуре, и двое мальчишек, которые, толкаясь и хихикая, рассматривали какие-то картинки. От длинных торцов старых мониторов тянуло сухим электрическим теплом. За единственным плоским экраном в конце комнаты сидел молодой администратор в наушниках; судя по сурово сдвинутым мохнатым бровям и бешеным движениям «мышкой», он был занят каким-то виртуальным боем. Игра захватила парня настолько, что он даже не поднял головы, заметив движение; монаху пришлось помахать рукой, чтобы на него обратили внимание.

При виде оранжевой рясы игрок подскочил как ошпаренный, сорвал наушники и склонился в поклоне. Из бусин наушников донесся тихий грохот металла и взрыв; парень слегка скосил глаза на экран, и на его физиономии мелькнуло сожаление. Впрочем, он тут же взял себя в руки.

– Мне нужен доступ в Интернет, – сочувственно улыбаясь, сказал монах. – Ненадолго.

Администратор закивал, стоя согнулся над столом, пощелкал «мышкой», закрывая лишние окна. Жестом указал на свое место.

– Не хочу вас отрывать, – качнул головой монах, – я могу за любым свободным… мне только написать паре человек.

– Нет-нет, этот лучше, – торопливо возразил тот.

Бросив ястребиный взгляд на притихших мальчишек, он вышел, разминая на ходу сигарету. С козырька над крыльцом лило. Струйки воды с тихим звоном разбивались о цемент, взбивая грязноватые фонтанчики. Сын местного бизнесмена, Иной шестого уровня, сотрудник Дневного Дозора провинции Краби, приехавший навестить семью, неторопливо закурил и спрятал сигарету в кулаке, прикрывая огонек от брызг. Аура монаха была хорошо знакома ему по ориентировкам, разлетевшимся по всему Таиланду, но бросаться выполнять свои обязанности парень, отличающийся редким здравомыслием, не спешил. Некоторое время он праздно размышлял о том, зачем Светлому магу вне категорий, по совместительству – убийце и нарушителю Договора, мог понадобиться Интернет, но в конце концов резонно решил, что это не его дело. С этим пусть разбирается начальство, а с него хватит и доклада.

За компьютером монах просидел недолго. Ровно столько, сколько понадобилось, чтобы завести новый почтовый адрес и отправить два коротких письма.

Высокие ступени, врезанные в известняковое тело утеса, оплыли от старости и покрылись скользким налетом. Заросшая, невидимая снизу лестница шла крутым зигзагом – хотя этот склон утеса и считался пологим, он все равно оставался практически вертикальным. Подъем на триста метров – это много; для пожилого, регулярно курящего человека – почти неодолимо. Но все-таки монах упорно карабкался наверх, хватаясь за мокрые корни и лианы. Несколько раз ему приходилось садиться прямо в пропитанную влагой палую листву, чтобы отдышаться. Оранжевая ряса превратилась в грязную мокрую тряпку; вьетнамки пришлось бросить – измазанная глиной резина стала опасно скользкой, а сорваться со скалы, не добравшись до вершины, в планы монаха не входило.

Последние ступени он одолел ползком, подтягиваясь на руках и коленях. Несколько метров по тропинке, полого поднимающейся через узкую макушку скалы к ее высшей точке, показались пыткой. Под ногами хрустел щебень. Легкие горели огнем, и все мышцы дрожали от напряжения и усталости. Монах остановился, уперся руками в колени, переводя дух.

Мало-помалу дыхание восстановилось. Улыбнувшись чему-то, монах подобрал камешек, поднял над головой, глядя на просвет. Даже в такой пасмурный день видно было, что, намокнув, белесый обломок кальцита стал полупрозрачным. Казалось, камешек излучает мягкий бледно-оранжевый свет. Монах снова улыбнулся, печально и в то же время с какой-то тайной надеждой. Отбросил камешек, вытащил сигареты. Сейчас ему нужно было сосредоточение; измученные легкие могли потерпеть. Он долго щелкал мгновенно намокшей зажигалкой, пряча ее в ладонях; наконец слабый огонек позволил ему закурить. Клуб дыма тут же слился с туманом; резкий запах табака заглушил ароматы мокрой зелени и соли.

Дождь зарядил сильнее, но монах не стал открывать зонтик. Наоборот, словно дождавшись сигнала, он вышел из-под деревьев на каменистую проплешину, венчающую утес. С этой площадки можно было рассмотреть всю провинцию – но не сегодня. Монах повернулся лицом к невидимому морю. Заглянул в свой разум – и удовлетворенно кивнул, не найдя там ни капли страха.

Трехметровый лист масличной пальмы шумно обвалился на землю, увлекая за собой плети вьюнков и сорванные со ствола кустики папоротника-паразита. Молодой мужчина отступил, убрал нож за пояс и вытер лицо, залитое потом и дождем. Отвратительный день для работы. Но пальмы по краю плантации, тянущемуся вдоль дороги, разрослись совершенно безобразно, а конца дождям не предвиделось. Он перешел к следующему дереву, ловко вскарабкался к верхушке, плотно облепленной дозревающими плодами. Из кроны выскочила серая белка и с истерическим цоканьем бросилась на соседнюю пальму. Надо поставить несколько ловушек, пока прожорливые твари не расплодились и не уничтожили урожай…

Мужчина замахнулся ножом, метя по мясистому основанию листа, но какой-то внутренний толчок заставил его поднять голову и посмотреть вперед, на утес, нависающий с противоположной стороны дороги. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как склон режет сверху вниз стремительное оранжевое пятно, маленькое и страшное. Рука по инерции продолжила движение; он едва не отрубил себе палец, но в последний момент успел разжать ладонь и с криком рухнул на мягкую землю. Мужчина отделался легким ушибом: лететь ему было невысоко. Совсем не так высоко, как тому, кто упал с вершины скалы.

Едва придя в себя, мужчина бросился в поселок и вскоре вместе с единственным на всю округу полицейским и парой приятелей уже обыскивал заросли у подножия утеса.

Изломанное тело старого монаха они нашли не скоро.

Латеральный зубец, завиток Гофмана… Как ни странно, среди Иных редко встречались художники, и как только Настя научилась уверенно принимать снимки аур, ее тут же засадили за пополнение базы: штатный художник Ночного Дозора Леопольд Суриков давно уже тонул в потоке работы и с радостью разделил ее с новенькой. Пожилой Иной работал по старинке, кисточкой; Настя же предпочитала рисовать прямо в графическом редакторе, параллельно заполняя табличку-описание. Работа кропотливая и нудная, но не лишенная своеобразного очарования. Настя, легко улавливающая закономерности, испытывала радость, открывая для себя все новые и новые связи. Зачет по структуре ауры сдавать не пришлось: Семен лично поставил ей «автомат».

Вспомнив о Семене, Настя прерывисто вздохнула. После короткой вспышки симпатии отношения с наставником снова разладились. Их откровенный разговор по возвращении в Москву оказался единственным. С тех пор маг упорно отыгрывал исключительно две роли: строгого преподавателя и провинциального простачка, перепрыгивая из одной шкуры в другую, как только у Насти появлялся неудобный вопрос. А таких вопросов у нее копилось все больше, и задать их было некому: стоило Насте заговорить с любым сотрудником Ночного Дозора, и ее тут же отправляли к наставнику.

Тогда, после Шри-Ланки, Настю вполне устроили объяснения старого мага. Но чем больше она задумывалась, тем лучше понимала: Семен отделался общими фразами. Да, история Внимающих Сивапу была интересна; история самой Насти, интриг и манипуляций, приведших ее на вершину холма, – еще интереснее. Но главного Семен так и не сказал. Что произошло на холме посреди Слонового острова? Чем она, ничего толком не умеющая Иная, опасна для Сумрака? В чем, собственно, заключаются способности Разрушительниц, которых так жадно искали Внимающие? Как контролировать свои способности, не понимая, в чем они заключаются? Не вечно же жить под надзором…

Настя снова и снова прокручивала в голове разговоры с Семеном, короткую беседу с Ратной. Сумела даже вспомнить состоящие из смутных метафор мантры, которые он распевал. Но ответа не находила. Сплошные абстракции – и никакой конкретики.

Поначалу Настя думала, что дело в недостатке знаний, и Семен не стал вдаваться в подробности, потому что это было бы сродни попыткам объяснить первоклашке основы матанализа. И она взялась за учебу с радостным энтузиазмом, предвкушая день, когда поймет суть предсказания Сивапу. Но обучение в Ночном Дозоре оказалось заточено под практику. Делай раз, делай два – получишь Щит Мага. Сложи из пальцев такую штуковину, добавь эдакие слова – получишь файербол. А почему? Как связана замысловатая фигура, от которой потом ноет каждая жилка в кисти, и огненный шар? Почему приходится заниматься бесконечной зубрежкой, а не вникать в основы, из которых потом, подумав, можно вывести забытое или новое?

Даже предмет, громко названный «Теорией магии», оказался чисто описательной дисциплиной. Сумрак состоит из семи закольцованных слоев… почему? Так он устроен. Разница потенциалов, определяющая уровень мага… почему это работает так? Потому что. Изначальные Силы… просто есть, и все. Практика, ребята, вы должны сосредоточиться на практике, зло не дремлет, вы должны бороться с Темными, а не предаваться метафизике… В наработке простейших рефлексов, конечно, был резон, но зачем ей автоматический навык гладить платья? Почему нельзя дать общие принципы, из которых потом можно будет выудить заклинание утюга, если вдруг такое понадобится? Или – понять наконец, чего добивался Ратна. «Свобода воли для всех асуров» – это, конечно, прекрасно, но как эта свобода выглядит в контексте магии и Силы? Нет ответа. Вместо него Настя получала новый набор инструкций, которые необходимо было выучить к четвергу…

В то, что общих принципов не существует, Настя не верила: свобода, с которой маги высоких уровней обходились с Силой, не могла строиться на веках зубрежки и примитивном накоплении информации. Да и новые заклинания и артефакты вряд ли появлялись методом научного тыка. Взять хотя бы Юлю: уж она-то точно понимала самые основы, именно в этом заключалась ее профессия. Молодая волшебница очень нравилась Насте, и не только потому, что практически спасла ей жизнь. За сдержанными репликами она замечала схожий образ мысли. Но Юля с тринадцати лет работала в Ночном Дозоре; дисциплина и скрытность въелись ей в кровь, в костный мозг, и как ни старалась Настя вывести девушку на разговор, ничего из этого не получалось. Даже невинных бесед о рутинной работе Юля избегала. Может, она и сочувствовала Насте, но помогать в обход учителей не собиралась.

А преподаватели, похоже, либо считали учеников глупцами, не способными на понимание и выводы, либо по каким-то причинам не хотели, чтобы это понимание приходило к начинающим магам раньше времени. Да и наступает ли это время для рядовых Иных? Выпускной был на носу, новых тем не предвиделось, занятия сводились к повторению пройденного. Вопросы без ответов по-прежнему не давали спать. Но Настя уже перестала их задавать.

В двери заскрежетал ключ, и Настя чуть вздрогнула от неожиданности. Нажала на иконку сохранения, но закрывать программу не стала. Склонила набок голову, прислушиваясь.

– Дома? – крикнул Андрей.

– Дома, – ответила Настя. – У тебя же сегодня дежурство.

– Алишер попросил поменяться. А ты что, не рада?

– Рада, – ответила она, стараясь найти в себе хоть каплю энтузиазма.

– Я за него завтра выйду. – Андрей чмокнул ее в затылок. – Опять ты в этих дурацких штанах? Вот увидишь, выкину я их.

Настя покосилась на свои старенькие афгани.

– Ну я ведь не ждала тебя, – проговорила она. Андрей растрепал ей волосы, положил подбородок на плечо, глядя в монитор.

– Это оборотень, которого взяли позавчера? – спросил он. – Как-то слишком ярко…

– Монитор подкрутишь, – буркнула Настя. – А что-нибудь приятное сказать можешь?

– Ну не капризничай. – Андрей отстранился и двинулся на кухню. – Ужинала? – крикнул он из коридора.

Настя кивнула. Послышался звук открываемого холодильника; она прикрыла глаза и сказала себе, зная, что сейчас услышит: он – Светлый, он не нарочно.

– Я же о тебе забочусь, – говорил Андрей, размахивая бутербродом. – Посмотри, как ты живешь! В холодильнике мышь повесилась… Да если бы не я, ты бы даже бутерброд себе не сделала, кусала бы по отдельности от сыра и хлеба.

– Ты так говоришь, как будто это что-то плохое, – заметила Настя, рассеянно болтая в кружке чайным пакетиком.

Андрей пропустил ее слова мимо ушей.

– И вообще… – Он огляделся по сторонам, повел рукой на пожилые кухонные шкафчики, древнюю электрическую плиту с чугунными конфорками, раковину с чуть отбитой эмалью. – Квартирка, конечно, симпатичная, но съемная же…

– Мне ее Ночной Дозор дал, – напомнила Настя и неуклюже попыталась пошутить: – Знаешь ведь, на самом деле это секретный бункер.

Квартира и правда была защищена всеми мыслимыми способами. Более того, и домой, и из дома Настю обязательно кто-нибудь провожал. Обычно Андрей заезжал за ней сам, но иногда его заменял Семен, пару раз – Юля или Илья. Ходячую бомбу тщательно охраняли. Даже прогуляться в ближайшем парке она имела право только в компании Андрея. Иногда Насте казалось, что их роман вообще существует только по указанию начальства: чтобы удобнее было сторожить.

– Так переезжай ко мне, – предложил Андрей, откусывая от бутерброда. – Борис Игнатьевич не против, я спросил.

– Да ты издеваешься! – вырвалось у Насти.

Андрей перестал жевать и выпучил глаза:

– Почему?

Настя вздохнула. Невозможно же объяснить! Она уже пыталась… Потому что не хочет, чтобы в собственном доме ей диктовали, как одеваться, что есть и как работать. Потому что не хочет быть постоянно в чем-то виноватой, чувствовать себя загнанной в ловушку, где все, что она делает, – неверно, а все, что ей не нравится, – пустой каприз. Где вся ее жизнь помимо работы и учебы в Ночном Дозоре – пустое баловство и расход времени… если, конечно, она не тратит его на то, чтобы сделать приятное Андрею. Да потому, черт возьми, что количество домашней работы в его присутствии волшебным образом возрастает в разы! При том, что в одиночестве Настя вовсе не зарастала грязью и не голодала… Вот как так получается?!

– Ну почему мы должны сразу съезжаться? – жалобно спросила она. – Полгода всего встречаемся, куда торопиться?

– Да потому, что нормальные люди так делают, – веско ответил Андрей. – Влюбляются, съезжаются, женятся, заводят детей… Тебе просто нравится изображать из себя вольную художницу, даже нормальный ужин приготовить не хочешь.

«А почему я вообще должна этого хотеть? Не самое интересное и приятное занятие», – подумала Настя, но промолчала. Ответ был известен: потому что.

– Поговори со Светланой, может, она тебе мозги вправит? – продолжал Андрей. – Она, между прочим, Великая волшебница! Но борщи варить не гнушается.

– Я ей, кстати, недавно звонила, – невинно заметила Настя. – Хотела поговорить об особенностях аур целителей – мне очень интересная попалась, там… а, не важно. Только она оказалась занята.

– А ты чего хотела? Она – Великая, ей не до ученических теорий, есть дела поважнее.

– Да она как раз борщ варила.

Андрей раздраженно повел плечом: да, мол, все правильно, а ты чего хотела? Настя тихо вздохнула, покосилась на внезапно образовавшуюся в раковине стопку грязной посуды. Закончить работу сегодня не получится…

– Ты доедай, я пока пойду почту проверю, – сказала она.

– Зачем? – удивился Андрей. – Ты же сегодня всех наших видела.

Настя запнулась, медленно вдохнула через нос, выдохнула. Он Светлый, а значит, не нарочно. Он искренне считает, что не делает ничего плохого. Более того, уверен, что все хорошо…

– Может, написал кто-нибудь не из наших, – стараясь, чтобы голос звучал ровно, проговорила она.

«Пора с этим кончать», – думала Настя, отмечая галочками спам. Мысли вяло бежали по привычному кругу. Пора расставаться – но как? С ролью бессердечной твари, бросившей такого славного, заботливого, светлого парня, придется смириться: объяснить, что произошло, не получится ни коллегам, ни маме. Несколько раз Настя пыталась поговорить с Андреем, но каждый раз получалось, что она просто придирается и капризничает. Ее душил гнев, но при попытке объясниться выходило, что это всего лишь эгоизм и лень. А также склонность к неуместным истерикам и выяснениям отношений с измученным тяжелой работой человеком. И как у него получается? В конце концов Настя замолчала – и Андрей расцвел, радуясь, что девушка наконец все осознала и перестала пилить ему мозг. А ведь он – Иной; казалось бы, может без труда понять… Впрочем, этого у Андрея не отнять: он всегда готов объяснить Насте, о чем она думает и что чувствует. Ему лучше знать.

На кухне зашумела вода, брякнула тарелка. Ну надо же, что это – рекламная акция? Из Ночного Дозора придется уйти – да отпустят ли… Может, и отпустят, но это же настоящее свинство: с ней столько возятся. Пока Настя работает, она приносит хоть какую-то пользу взамен. Остаться в одной организации, в одном здании с Андреем, причинять ему лишние страдания? Сдохнет от чувства вины… Она – Светлая и не может думать только о себе. По несчастной случайности от ее поведения зависят судьбы всех Иных. На ней лежит огромная ответственность – перед Андреем, коллегами, делом Света… Она обязана думать о других.

И Настя думала. Она писала бодрые письма домой и старым друзьям – правда, все реже. Приветливо улыбалась коллегам и была активна и старательна на занятиях. Как могла заботилась о любимом. Плохо, правда, заботилась; взять хотя бы сегодня – встретила без ужина, не потрудившись даже переодеться, а в ответ на предложение, которое должно было сделать ее счастливой, плюнула ядом…

По щекам покатились слезы. В последнее время Настя часто плакала – беззвучно, с неподвижным лицом, стыдясь своей слабости. Ведь у нее все хорошо. Почему же она сходит с ума от тоски? Почему кажется, что в новой жизни ей нет места? Откуда эта апатия? Ведь все хорошо…

Монитор задрожал и расплылся. Настя вытерла глаза, удалила помеченный спам и тут же дернулась, нелепо зашарила «мышкой», пытаясь отменить действие. Сердце сжала ледяная ладонь, внутри что-то оборвалось. Кажется, она пропустила что-то важное. Жизненно важное.

Курсор нервно метался по экрану, пока Настя наконец не сообразила открыть корзину. Вот письмо, от которого екнуло в груди. Тема на английском – поэтому и удалила, не читая, автоматически предположив душераздирающую историю африканского принца или бодрое предложение увеличить пенис. Ну, это не намного лучше: «Еще не нашла путь к себе?» Отправитель – «Дом Красного Дракона». Прекрасно, только эзотерики в восточном стиле сейчас и не хватает. С чего она вообще решила, что это письмо стоит выколупывать из корзины? Настя с мрачно-скептической гримасой открыла текст. Пробежала по строчкам глазами.

Шум воды на кухне стих, и Андрей, вытирая на ходу руки, появился в комнате.

– Горячая вода кончилась, – мрачно объявил он. – Вот вечно у тебя так…

Настя покорно кивнула и закрыла окно с письмом.

Тройной Ключ вспыхнул, взламывая ментальную защиту соперника. Настя почти увидела, как разлетается вдребезги хрустальный щит и сияющее белое пламя проникает прямо в сердце, пробуждая понимание и любовь. Но размытая в Сумраке фигура небрежно повела плечами, и Тройной Ключ опал с едва слышным хрустальным звоном. Рубящий взмах короткопалой ладони – и в Настю полетела Доминанта. Сфера Отрицания возникла вокруг будто сама собой и растаяла, едва успев отразить нападение. Колени Насти подогнулись от слабости, и она, натужно кашляя, рухнула на мерзлый асфальт. В защитное заклинание ушла вся ее Сила.

– Подъем! – рявкнул Семен. – Почему Тройной Ключ?

– Показалось эффективным, – прохрипела Настя, вставая и пряча лицо от колючей снежной крупки, летящей по бульвару.

– Говорил тебе: бей либо Лезвием, либо простым файерболом, не выдумывай. Даже примитивный Пресс был бы уместнее! И какого понимания ты хотела от меня добиться? Веру во что пробудить?

– Вы сами учили, что надо выбирать то боевое заклинание, которое считаешь нужным.

– Ага, Тройной Ключ. Боевое заклинание. Теоретически… Вампиров ты тоже будешь призывать к любви? Браконьерствующих оборотней?

Настя сердито пожала плечами.

– Ладно, зачет на четвертый уровень Силы принят… с натяжкой, – сухо сказал Семен. – Поздравляю, своего потолка ты достигла.

– Вы же говорили, что у меня как минимум второй, – удивилась Настя.

Семен скривился:

– Пока не разберешься с кашей в голове, будешь болтаться между пятым и четвертым. Энергии у тебя, как у молодой кобылы, но у любого оборотня ее не меньше. Экзамен по выдержке и самообладанию ты практически завалила. По информационной безопасности – завалила полностью…

– Я не знала, что это экзамен! Я что, должна была молча глотать гадости, которые мне сливали про Юлю?! Это гнусно!

– Да, должна была молча глотать! Должна была включить голову, а не бежать с выпученными глазами выяснять с ней отношения! Уж ты-то, с твоей историей, обязана понимать, что судить по поверхностному впечатлению нельзя!

Настя села на заснеженную лавочку. Спрятала лицо в ладонях.

– Семен, отпустили бы вы меня, – глухо проговорила она. – Не могу я здесь. Интриги, тайны, вранье это постоянное, надзор… Я как в тюрьме сижу. Тошно.

– Не могу. Сама знаешь – не могу, – развел руками Семен. – Ну отправим мы тебя домой, что дальше? Требовать, чтобы новосибирцы бросили людей на твою охрану вместо патрулирования? Чистейшей воды эгоизм! Ты потенциально очень сильная Иная, тебе светит первый уровень. Ты не имеешь права дезертировать! Посмотри на наших оперативников – они через сутки в дозор ходят! Людей не хватает, а у Темных всегда толпа охочих до карьеры… Учиться ты не желаешь. Программа тебя, видите ли, не устраивает. Тебе дали работу на твой вкус – но ты и здесь нос воротишь…

– Не ворочу, – едва слышно прошептала Настя.

– Ты – Светлая, Настя, – чуть сбавил тон Семен. Присел рядом, вытащил свою вечную «явину». – Это Темные свободны как ветер, а мы – Светлые. У тебя есть обязанности. Перед людьми, перед товарищами. Перед Андрюхой, о нем ты подумала? – Настя чуть слышно вздохнула. – Перед делом Света, в конце концов, уж прости за пафос… Ты – Светлая, и так будет всегда. Смирись.

– Если я Светлая, то почему такая мертвая? – медленно спросила Настя.

– Не понял?

– Почему я существую, как нежить? Почему чувствую себя ходячим трупом?

– Извини, Настя, ты чепуху какую-то несешь, – пожал плечами Семен. – Ничего, пройдет. Нам всем приходилось проходить… через всякое. И тебе придется.

Настя замолчала. Семен был абсолютно прав – как всегда. Стоило его послушать – как всегда… Она прикрыла глаза, и на обратной стороне век возникли короткие английские строчки. Географические координаты вместо подписи.

– Ладно, уходить нельзя, я понимаю, – тихо сказала она. – Но хотя бы в отпуск. Я не могу больше, я уже с ума схожу…

– В отпуск можно, – поразмыслив, кивнул Семен. – Мать проведаешь, однокурсников…

– Нет, – качнула головой Настя и зажмурилась, готовясь к взрыву. – Я в Таиланд хочу.

Настя поблагодарила Илью, ровным дружелюбным голосом предложила чаю – тот отказался. Бросил: «Закрыться не забудь» и, посвистывая, зашагал вниз по лестнице. Она заперла замок. Взглянула сквозь Сумрак: светящаяся синевой паутина защиты, пронизывающая стены, стремительно затягивала дверной проем. Объект под охраной. Ценная и опасная вещь доставлена на место и упрятана в сейф.

Она медленно вошла в комнату, встала в центре, чувствуя себя выжатой как лимон. Жалящие слова Семена до сих пор гремели в ушах. Безответственность, эгоизм, банальная глупость. События двух последних лет ее ничему не научили, горбатого могила исправит. Силы и время преподавателей потрачены впустую: из нелепого упрямства она не желает нормально учиться. Не испытывает элементарного уважения к старшим. Простейшей благодарности за то, что для нее делают в Ночном Дозоре…

Настя не пыталась возражать и оправдываться. Стыд и вина были так сильны, что уже не могли проявиться, обратились в ледяную сковывающую корку. Она молча смотрела сухими воспаленными глазами на вмерзшее в землю колечко от жестяной банки. Злая поземка царапала щеки; ноябрьский бульвар был черен и мертв. Рано или поздно это должно было закончиться. И оно закончилось: Семен прекратил разнос, оборвав его на половине фразы. То ли выдохся, то ли сжалился. Насте уже было все равно.

Сухое тепло квартиры наконец пробралось под свитер, и Настя вышла из ступора. Огляделась, как будто пришла в этот дом впервые. Ноутбук на столике. Рядом – вазочка с почерневшей, засохшей, так и не раскрывшись, розой. Приличные желтенькие обои. Раскладной диван под пушистым пледом в огромных вычурных цветах, претендующих на красивость, стандартных до оскомины… Кто здесь живет? Зачем? Ободранный этюдник в углу; латунные замочки, кажется, успели покрыться ржавчиной. Настя провела пальцем по деревянной крышке, и на подушечке осталось черное пятно грубой городской пыли. Краски, наверное, уже превратились в камень. Без всякой магии.

Хорошо быть психопатом. Замочил кучу народа – и можно жить себе дальше как ни в чем не бывало. Медитировать, рисовать мандалы, вести душеспасительные беседы. Рассуждать об осознанности и сосредоточении… Писать с фальшивых адресов несостоявшейся жертве. Обращаться к ней по глупому выдуманному имени, которое приносит в жизнь только хаос. Высасывать из пальца прочувствованные строки о выборе и вопросах, на которые необходимо найти ответы. Рассказывать о трагической ошибке и советовать поговорить с обездоленными Бангкока. Подписываться географическими координатами…

И эти мутные рассуждения поддельного монаха едва не заставили ее рвануть в Таиланд. Точка в провинции Краби. Скалы, карстовые пещеры, знаменитые пляжи. Отличное место, чтобы отдохнуть после утомительных убийств, – или там Дэнг тоже трудится не покладая рук? Прав Семен: ею двигали глупость, эгоизм и безответственность. Страшно подумать, что бы он сказал, узнав истинные причины просьбы. От Насти и без того слишком много проблем. Наверное, она плохо старалась. Но у нее не осталось сил жить взаперти в ожидании взрыва. Бессрочное заключение. Освобождение может случиться завтра, а может – никогда. Вечная весна в одиночной камере…

Дэнг зря надеется, что она проснется. Какое пробуждение?! Она выдохлась. У нее нет сил даже на то, чтобы как-то жить дальше… Она давно мертва, искать путь не к кому. Дэнг опоздал. Освобождение… Настя резко вскинула голову. Решение пришло мгновенно. Это была вспышка озарения; мелькнуло смутное ощущение, что оно как-то связано с письмом монаха, и тут же пропало. Выбор был верным, и это был только ее выбор.

Настя быстро подошла к окну, рывком распахнула ставни, выдирая с мясом куски поролоновой прокладки. Встала на подоконник. Ледяной ветер ударил кулаком в лицо – не сумрачный, реальный. Он пах снегом и выхлопами. Ноги подрезали фары грузовика, вывернувшего из-за угла. Из-за холодной стены доносились раздраженные голоса соседей.

Один шаг – и проблема непутевой Светлой будет решена. Всем будет проще. Маму, конечно, жалко, она расстроится… впрочем, надолго ли? Они и так практически не общаются. А остальные… Скрипнут зубами и продолжат жить: им не впервой терять товарищей в борьбе за дело Света. Да и не товарищ она им, а так, беспокойная подопечная… Огорчатся, конечно, но и облегчение будет велико: сейчас они сидят на пороховой бочке и рады будут от нее избавиться. Хватит размышлять и увиливать. Да, очень хочется жить, но давно пора понять: это всего лишь безответственность и эгоизм. Она поступит так, как должно. Ходячая бомба будет ликвидирована. Сумрак – спасен. Катастрофы в мире Иных не случится.

Хлопнула входная дверь, и сквозняк рванул из рук раму. Настя качнулась. Перед глазами мелькнул далекий асфальт, черно-белый в зимней ночи. Очень холодный. Очень твердый…

Настя бесконечно осторожно слезла с подоконника, аккуратно закрыла окно. Стекло задребезжало, впустив напоследок клуб ледяного воздуха.

– Что там у тебя? – крикнул из коридора Андрей.

– Проветривала, – ответила Настя. Собственный голос показался ей чужим; он звучал глуховато, будто доносился из-под крышки гроба. Сердце часто и горячо толкалось в горло.

– Выморозила всю квартиру… А у меня для тебя отличные новости! – Андрей, сияя как начищенный пятак, вошел в комнату. Помахал какой-то распечаткой: – Мы летим в Таиланд! Отпуск! Довольна?

– Очень, – хрипло ответила Настя.

– Ты бы хоть улыбнулась, что ли… – разочарованно протянул Андрей.

– Я улыбаюсь. – И Настя действительно выдавила блеклую улыбку. Заговорила быстро и горячо: – Я просто устала, знаешь ведь, у меня экзамен сегодня был, очень устала…

– Знаю, конечно, – сочувственно кивнул Андрей. – Это тебе подарок в честь официального получения четвертого уровня.

– Спасибо, – виновато пробормотала Настя. – Извини, что я так… Просто устала очень.

– Да, вид у тебя и правда вымотанный, – согласился Андрей. – Ну ничего. Отдохнешь, выспишься… Собирайся!

Настя послушно повернулась к шкафу. Вздрогнула всем телом, заметив боковым зрением движение в оконном стекле. Оглянулась, и из черного зеркала окна на нее посмотрела бледная испуганная физиономия. Не Настина: у Насти никогда не было этой прикушенной, чуть выпяченной нижней губы, этой отчаянной решимости в глазах. «Тави?» – беззвучно спросила она. И отражение чуть заметно кивнуло.

Настя лежала рядом с посапывающим Андреем, смотрела на синие пятна света на потолке и слушала, как снаружи затихает Банглампу. Где-то со скрежетом задвинули железными шторами вход в магазин. Тихо прозвенел колокольчик на уезжающей макашнице. Пьяный вопль, затухающий хохот – загулявшая компания возвращалась в свой отель.

По собственной инициативе или по указанию начальства – но Андрей постарался обставить поездку на вкус Насти. Настолько, насколько себе его представлял. Даже – с зубовным скрежетом, но все же – забронировал отель неподалеку от Каосан-роуд, чтобы Настя могла провести вечер на любимой улице. Правда, спросить, сохранилась ли любовь после знакомства с Дэнгом и Дозорами, не догадался. Настя же говорить ничего не стала: ее делом сейчас было благодарить и кланяться. И она искренне благодарила.

Поначалу знакомые закоулки пугали воспоминаниями, но постепенно Настя расслабилась. На Каосан по-прежнему царил веселый безалаберный хаос. Сумасшедшая бездомная фланировала между Рамбутри и полицейским участком как ни в чем не бывало. Лица торговцев лапшой и нарезанными фруктами казались знакомыми, на месте был букинистический развал и лоток старьевщика с гордой надписью «Мы покупаем все». На клеенке, как и раньше, пылились жалкие бэкпекерские пожитки. Даже две теплые куртки, главные экспонаты этой выставки освобождения от материальных оков, остались на своем месте. А может, их заменили на другие, просто очень похожие…

Но никто больше не охотился на слабых Иных. Все-таки учеба не прошла даром: Настя видела, что за туристическим гетто внимательно присматривает Дневной Дозор, который к вечеру сменился Ночным. Она даже вежливо поболтала с хрупкой улыбчивой Роти, которая когда-то привела ее в такой ужас во время неудавшегося ареста. Андрей, заметив дозорную, бросился к ней как к старому другу, и Насте оставалось только последовать за ним. Но в общем-то, несмотря на внутреннее напряжение, вечер вышел очень даже приятным.

Влажный тропический воздух без следа растворил депрессию, и Настя впервые за долгие месяцы мыслила трезво. Она постепенно начинала осознавать, что ее поведение – несусветная глупость. Вообразила, что кругом – равнодушные злодеи. А это бессердечные гады, между прочим, изо всех сил стараются о ней, дуре, заботиться. В отпуск отправили по первой просьбе и ровно туда, куда просила. Бесплатно, между прочим, хотя за рисование аур Насте неплохо платили. Забыла, как покупала здесь, на Каосан, порцию липкого сладковатого риса на ужин, потому что не могла себе позволить ничего другого? И чем она ответила? Шаг первый: скрыть письмо от убийцы, который вел на нее охоту, теоретика и вдохновителя группы опасных фанатиков, которые пытались сделать из нее свое орудие. Шаг второй: хитростью и обманом попасть в указанную убийцей точку. Семена пыталась Тройным Ключом достать, полный же неадекват… О том, что она сделала, вернувшись в квартиру, вообще лучше не думать.

Завтра же расскажу все Андрею, решила Настя. Если понадобится – позвоним Семену. Выволочки не избежать, но лучше самый жесткий разнос, чем то, что она творит сейчас. Сонное сопение под боком подняло в Насте волну благодарной нежности; ей захотелось обнять Андрея, прижаться к плечу, но она не пошевелилась, зная, что тут же разбудит его, – а засыпал он долго и трудно.

Переулок окончательно затих, и Настя прикрыла глаза. Все хорошо. Завтра она признается во всем, а потом они сядут в самолет на Пхукет. Белые пляжи, прозрачное Андаманское море… Настя покачивалась на теплых волнах, укутанная в уютный кокон дремоты. Тело стало тяжелым и мягким. Обрывки мыслей невесомо скользили по поверхности сознания, свободные, уже не поддающиеся контролю. Мирный, счастливый отпуск вдвоем. Возращение в Москву. Спокойная работа, верные товарищи, ничего лишнего. В следующий раз она не струсит. Короткий полет… полет – это хорошо… все хорошо… она будет стараться…

Перед внутренним взором крупным планом встала сумасшедшая улыбка бездомной, и сон мгновенно пропал, словно Настю окатили ледяной водой. Зря ругался Семен: самообладание она прокачать успела. Настя не подскочила, не издала ни звука. Она даже не пошевелилась – лишь на один удар сердца задержала в легких воздух, а потом снова задышала ровно и глубоко, как спящая. В той же позе – только каждая мышца теперь была напряжена, а внутри мелко дрожала от азарта какая-то жилка.

Андрей тихо всхрапнул и повернулся на бок. С минуту Настя прислушивалась к его дыханию, а потом беззвучно выскользнула из кровати. Два видения толкали ее: безумная улыбка и далекий, черный асфальт, иссеченный белыми полосами снежной крупы.

Настя изо всех сил старалась быть Светлой, но Тави, бессовестная Тави, очень хотела жить.

Рамбутри был темен и пуст. О многочисленных торговцах напоминали только запертые на замки контейнеры на колесиках, выстроившиеся вдоль ограды монастыря. Слабый ветер, измочаленный мегаполисом, апатично возил по бордовой брусчатке рваной бумагой. Время туристов прошло; время уборщиков еще не настало. В Банглампу пришло короткое затишье.

Тави двинулась по переулку наугад, недовольно вслушиваясь в слишком громкий звук своих шагов. Сумасшедшая наверняка ночует на улице; она должна быть где-то рядом. Когда Дэнг советовал поговорить с бангкокскими обездоленными, вряд ли он имел в виду первого попавшегося бомжа или нищего. Монах намекал на кого-то конкретного. И Тави была почти уверена, что женщина, на которую она постоянно натыкалась во время прошлогодних событий, и есть тот человек, который ей нужен.

Впереди слабо бренчала гитара, ей вторил негромкий мужской голос. Тави не помнила, чья эта песня и как она называется, но мелодия и слова были знакомы и любимы. Она бессознательно ускорила шаг, подпевая: «Oh no I’ve said too much… I set it up…» Да, она пока не сказала лишнего. Она только начала… Пора признаться: она стремительно теряла веру в непогрешимость Ночного Дозора.

Компания с гитарой расположилась на развернутых в плоские картонки коробках, брошенных прямо на брусчатку под стеной. Певец выглядел невзрачно: худой, коротко стриженный парень в простых джинсах и майке без рисунков и надписей. Слушатели оказались куда живописнее: в дредах, с пирсингом, в татуировках… Перед ними стояло пиво, но выглядела компания довольно трезво. Девушка с ярко-розовыми, как жвачка, волосами лениво подняла унизанную фенечками руку, приветствуя Тави; благодарно улыбнувшись, та присела с краю. Кто-то тут же протянул ей открытую бутылку «Чанга», и Тави отхлебнула из горлышка.

Бездомная рядом с этой компанией смотрелась вполне гармонично. Тяжелый пышный узел сбившихся волос, две майки, надетые одна на другую. Яркие белки больших миндалевидных глаз, обращенных к небу. Черты, по которым не определить ни возраст, ни происхождение. Если бы не разводы грязи на лице, женщина выглядела бы относительно нормальной. Тави придвинулась чуть ближе, заранее стараясь не морщиться от запаха давно не мытого тела, и с удивлением поняла, что почти ничего не чует. Да и зубы бездомной, открытые в привычной блаженной улыбке, оказались вполне белыми. Видимо, она все-таки находила где помыться и, может, даже выспаться. И Тави догадывалась, где именно.

Она снова отхлебнула пива, не решаясь завести разговор. К счастью, первый вопрос в таких компаниях был стандартным.

– Откуда ты? – тихо, чтобы не мешать певцу, спросила Тави.

Сумасшедшая медленно перевела на нее взгляд. По лицу скользнула растерянность – как будто ей пришлось порыться в памяти, прежде чем ответить.

– Я американка, – наконец произнесла она. – С Аляски. Знаешь Аляску?

Тави ошарашенно кивнула. Ближний свет! Однако что-то она слышала об Аляске, и не так давно. Проскакивало какое-то упоминание… в каком-то важном контексте… нет, не вспомнить.

– Но это не важно, – тут же сказала женщина. – У меня нет дома. Я не такая, как все, я другая, да, другая…

Только теперь Тави догадалась посмотреть на ее ауру – и едва не вскрикнула. Иная. Сильная Иная. Неинициированная, так и не выбравшая сторону… Спутанный, рваный контур. Пылающие оттенки. Пугающе знакомый узор…

Аура Тави была почти такой же.

А ее предшественницу перехватил сам Сивапу, и всезнающий Семен не представляет, что с ней стало дальше…

– Ты – художница? – глупо спросила Тави.

– Художница? – Женщина рассмеялась, обнажая крупные белые зубы. – Нет-нет. Я – Паола. Я – Паола, математик. Но теперь это не важно, не важно… – Она ласково улыбнулась Тави и уставилась в небо.

– С тобой что-то случилось, Паола? Что-то плохое? Ты… встретила кого-то?

– Встретила? – Она покачала головой. – Нет-нет, я не встречала, он всегда был. Я одна, сама… Не помню. Я все забыла. Все, все…

Паола обхватила себя за локти, согнулась словно от боли, и Тави стало страшно. Захотелось оставить несчастную в покое, не бередить ее память. Но она не могла. Там, куда она могла убежать от этой женщины, поджидал только ледяной асфальт.

– Не рассказывай. Покажи мне, – тихо попросила Тави и раскрыла свой разум. Паола не инициирована… но у Тави не было ничего, кроме веры в то, что она – сможет.

Глаза женщины были черны, как нефть, и безумны, как вопль белой чайки. Они встретились со светлыми глазами Тави – и та, кувыркаясь, полетела в черно-белый провал.

…две улыбчивые остроухие собаки с хвостами-бубликами тащат санки, выбрасывая сверкающие снежные буруны. В санках сидит маленькая Паола, закутанная в тысячу меховых одежек, онемевшая от счастья, почти парализованная восторгом. На руках у нее меховые варежки, расшитые толстой синей ниткой, самые красивые варежки на свете…

…лыжи – продолжение ног, руки сливаются с палками, сердце ломится из груди. Паола рвется к финишу, за которым вопит толпа зрителей. Среди них – ее родители. У отца узкие смешливые глаза и круглое темное лицо. Бледная мама зябко прячет руки в муфту, из-под круглой меховой шапки выбилась светлая прядь; она так и не привыкла к холоду, и здесь ее держит только любовь к мужу и дочери. Еще она любит эскимосский фольклор и Джека Лондона. А папа любит Паолу и маму, ходить на лосося, дрессировку ездовых собак. Паола уже достаточно взрослая, чтобы понимать: у них не совсем обычная семья. И сама она – немного необычная. Чуть-чуть иная…

…университетская библиотека, лужица желтого света на тяжелом столе темного дерева. В ней плавает тетрадь, заполненная формулами и графиками. Паола сжимает виски, захваченная, потрясенная непостижимой красотой только что выведенной функции…

…горячая рука на плече. На Паоле венок и длинные ряды бус, щеки измазаны грязью, по обнаженной груди стекают капли дождя. Паола стоит в многотысячной толпе, где все притерты вплотную друг к другу, и смотрит на высокую сцену. Там – черный парень в белой куртке с длинной бахромой. Курчавую голову обхватывает ярко-розовая бандана. Белая гитара в руках стонет человеческим голосом…

…компания веселых хиппи идет по улочке, выделяясь ростом на фоне деловитых маленьких азиатов. По свежему асфальту снуют машины, короткие и округлые, словно облизанные леденцы. Длинное, как поезд, деревянное здание по правую руку кажется странно знакомым. Тави не сразу понимает, в чем дело, но потом догадывается мысленно пририсовать к зданию все атрибуты туристического гетто – и наконец узнает Каосан. Хиппи идут к храму, и среди них шагает радостная, предвкушающая мудрость Паола. До первой публикации «Дао физики» осталось пять лет, но идеи витают в воздухе. В том числе в воздухе вокруг бедовой, но светлой головы Паолы…

…мелькает лицо Дэнга – и пропадает, скрытое трескучей мешаниной черных и белых помех, будто выдернули антенну из старого телевизора. Шипение и хруст нарастают, становятся невыносимыми – а потом кто-то выдергивает шнур.

Тави смотрит в низкое небо Бангкока. Уши закладывает ватная тишина.

Значит, вот как все было, подумала она, очнувшись. Жила-была счастливая и умненькая девочка Паола. Училась, занималась спортом, невинно развлекалась. Мать дала ей любовь к знаниям и тягу к серьезному образованию, отец научил жить настоящим, видеть мир и радоваться мелочам. Паола выросла, полюбила рок-музыку и математику, немного хипповала, немного путешествовала. Не знала, что она Иная; тем более не знала, что – иная среди Иных. А потом встретила Дэнга – и ее счастливая жизнь закончилась. Ясный разум погас, захлестнутый волной безумия. Паола так и осталась на Каосан – неотъемлемой частью улицы, городской сумасшедшей, без которой такое место обойтись не могло… Наверное, монахи присматривают за ней, следят, чтобы не голодала и хоть изредка мылась. Вряд ли для нее можно сделать что-то большее.

– Ты тоже – другая? – нарушила молчание Паола.

– Да, – кивнула Тави. – Я – Иная, как и ты. Светлая…

Паола рассмеялась, искренне и снисходительно. От этого смеха Тави продрал ледяной озноб.

– Света не существует, – сказала Паола тоном, каким обращаются к малышам. – И Тьмы тоже. Я избавилась от них.

Ветер качнул длиннохвостые лодки, протащил над вмиг поблекшим морем серую тряпку дождя и разом смахнул людей с набережной. Рядом завизжали в три девичьих голоса; Тави оглянулась и увидела убегающих девушек, прячущихся под одним пластиковым плащом, желтым, как одуванчик. Обступившие Ао Нанг скалы растворились в пасмурной хмари. Улица стремительно пустела, с пляжа неслись прочь, прижимая к животам охапки одежды, незадачливые отдыхающие. Андрей дернул Тави за руку.

– Ну что ты застыла! – с досадой воскликнул он, перекрикивая шум ливня. – Простынем же!

Пригибаясь, они перебежали дорогу и нырнули под ближайший козырек. Тави зябко потерла мокрые плечи и с ненавистью уставилась на водяную завесу. По всему выходило, что план спасения разрушит банальная непогода.

Еще вчера дождь был ее другом. Дождь был ее поводом ныть и упрашивать Андрея уехать уже с промозглого пляжа на Пхукете туда, где есть чем заняться и в плохую погоду. Тави целыми днями сидела за ноутбуком, отыскивая все новые достопримечательности в соседней провинции и демонстрируя Андрею фотографии одну соблазнительнее другой. Сталактитовые пещеры. Удивительное озеро, прозрачно-бирюзовое, лежащее в окружении почерневших деревьев, как драгоценный камень. Прозрачные до невидимости ручьи, бегущие между извилистыми корнями. Разветвленная сеть ущелий, в прилив превращающаяся в лабиринт протоков; желтое каноэ плавно рассекает воду. Еще одна пещера… Тави тщательно опускала веки, чтобы не выдать себя блеском глаз: пещера была простенькая, и в нее не ломились толпы туристов; но ее место на карте практически совпадало с координатами, указанными Дэнгом. Задержавшись на фотографии ровно столько же, сколько на любой другой, тщательно отмерив время, Тави листала дальше. Смотри, смотри! Пещерный храм, набитый изваяниями фаллосов. Хоть посмеемся! Каскад водопадов, таких горячих, что от них поднимается пар, неужели и это не интересно? За окном идет дождь, и по мокрому унылому песку трусит мокрая унылая собака…

В конце концов Андрей сдался, и на другой день они сели на лодку до Ао Нанга. Но дождь, так помогавший Тави, увязался следом – и превратился из союзника во врага. И, похоже, теперь не собирался отступать.

– Давай завтра плюнем на погоду и в любом случае поедем, – предложила Тави. – Время идет, скоро домой. Не можем же мы весь отпуск проваляться в номере.

– Я в такую погоду за руль не сяду, – отрезал Андрей.

– Хорошо, я сяду, – покладисто кивнула Тави.

Даже до инициации она водила достаточно хорошо, чтобы увезти их обоих, а теперь, с усиленной интуицией и реакцией Иной, и вовсе не будет никаких проблем. У Андрея, кстати, тоже бы не было, просто не хочет лишний раз напрягаться. Но так даже лучше. В запасе у Тави будет возможность ну совершенно случайно свернуть не в ту сторону, а дальше уж…

Что будет дальше, Тави пока не знала. Ей нужно было добраться до подсказанной Дэнгом точки. Она еще не понимала зачем, но чувствовала, что это необходимо. Разговор с Паолой запутал ее, но странным образом укрепил эту уверенность. Тави тоже хотела избавиться от пут, наложенных Светом и Тьмой, но при этом сохранить рассудок. Интересно, есть ли у Иных собственные сумасшедшие дома? Наверное, нет, иначе Паоле не пришлось бы блуждать по Каосан. Тави чуяла, что у нее только один шанс увернуться от безумия, и мотивы Дэнга не играли роли. Даже если она лезет в ловушку…

Тави отбросила лишние мысли и прикоснулась к плечу Андрея:

– Так как тебе идея?

– Не выдумывай, – буркнул тот.

Тави замолчала. Дождь не прекращался. Дождь увлеченно поливал Ао Нанг, и в его шуме слышалось злорадное хихиканье. Дождь был мальчишкой, который бросает собаке кусок мяса, крепко привязанный к веревочке. По лужам плыли пузыри. Мимо с ревом пронесся мокрый мотоциклист, блестящий и черный, как облитая лаком игрушка.

– Ненормальный, – прокомментировал Андрей.

– Что такое норма? – риторически спросила Тави, подталкиваемая скукой и чувством противоречия. – Может, правда торопится…

– Ага, на тот свет, – кивнул Андрей. – Не надо демагогии. Норма, конечно, относительна, но границы все-таки есть. Вполне очевидные границы.

– Например?

– Например, забота о безопасности. Хотя бы окружающих, если на себя наплевать.

– Это норма для Светлого. Люди… разные. И большинство из них психически здоровы.

– Голоса в голове, – слегка оживившись, предложил Андрей. – Скажешь, нет? Или глюки.

– Та еще скажи – вера в магию, – насмешливо отозвалась Тави. Покусала губу. – В некоторых племенах индейцев считается, что если человек давно не слышал и не видел духов предков, то с ним что-то неладно. Для них ненормален человек без голосов в голове.

– Мы-то не индейцы.

– Нет. Но эта норма с галлюцинациями… вернее, их отсутствием… даже она – не про всех людей.

– Демагогия, – пожал плечами Андрей, теряя интерес.

Тави снова затихла, глядя на стекающие с козырька струйки. Что-то в этом разговоре о норме было. Норма у каждого своя. Например, для нее нормально – договариваться, убеждать, взывать к логике. Искать варианты, устраивающие обоих. Для Андрея – решать за двоих, припечатывать возражения, называя их капризами и глупостью. Представления о норме мешают ей действовать так же. Видимо, пора их расширить. Или вовсе выбросить на помойку. На самом деле сойти с ума, вместо того чтобы сидеть на заднице и страдать по съезжающей крыше. Прямо сейчас.

Тави смерила нахохлившегося парня взглядом. Отбросить норму – и он сможет помешать ей только силой. Но не станет же он с ней драться, в самом деле!

– Пойдем, – сказала Тави и, не дожидаясь ответа, выскочила из-под навеса.

Короткое расстояние до прокатной конторы она одолела бегом. Окинула быстрым взглядом ряд мокрых мопедов, корзину со шлемами. Эту точку она приметила еще по дороге на пляж; может, в Ао Нанге нашлись бы конторы получше, но искать их она не собиралась. Безумие отвергает сухой расчет. Если Тави пришлось выкинуть свои представления о норме – пусть и нудное здравомыслие летит туда же…

Не рассуждая больше и не оглядываясь, Тави бодро шлепнула на прилавок паспорт. Мимолетно порадовалась, что, несмотря на ворчание Андрея, все-таки сняла с карточки пару тысяч бат: без своих денег в кармане она чувствовала себя неуютно. Вот и пригодились…

– На трое суток, – сказала она. Должно хватить. Интуиция подсказывала, что все решится быстро.

Девушка за прилавком заполняла квитанцию мучительно аккуратно, тщательно выводя буквы. Тави, не выдержав, подошла к корзине и выдернула первый попавшийся шлем. Андрей навис над плечом, мрачно дыша в ухо, и ей захотелось рассмеяться.

– Ты бы хоть посмотрела, что берешь, – впервые подал он голос.

– Да плевать.

Андрей, пробурчав что-то неразборчивое, принялся рыться в корзине. Тави, посмеиваясь, вернулась к прилавку, сунула заполненную наконец квитанцию в карман. Суровый подросток с испачканным машинным маслом носом подкатил к ней красный мопед, выдал ключ. Тави напялила шлем и лихо перекинула ногу через сиденье. С легким злорадством почувствовала, как машина просела под весом Андрея.

– И куда мы едем? – недовольно спросил он.

– Я ужасно хочу посмотреть одну пещеру, – проникновенно ответила Тави. – Тут недалеко, километров тридцать.

Карта лежала в кармане. Отметок на ней не было: Тави и без того прекрасно помнила, где находится нужная ей точка. Дождь перестал – надолго ли, неизвестно; но Тави решила считать это хорошим знаком.

– Обалдела? – взмахнул руками Андрей. – Вечер скоро!

– Ничего, успеем, – отмахнулась она и аккуратно вклинила мопед в поток, идущий по главной улице. В голове вертелась, звенела, отбивала ритм песня, услышанная ночью на Рамбутри.

– «That's me in the corner, – заорала Тави, гоня по лужам, – that's me in the spotlight. Losing my religion… Trying to keep up with you and I don't know if I can do it…»[6]

– Давно ты не пела! – заметил из-за спины Андрей, перекрикивая шум мотора и ветра. – С чего вдруг?

– А ты что, не рад? – проорала в ответ Тави и захохотала, услышав вместо ответа неопределенный звук: будто кто-то подавился противной мокрой лягушкой.

Пещера была непопулярна: ни указателей на трассе, ни заманчивых стендов. Только отметка на туристической карте для тех, кто уже осмотрел все основные достопримечательности, но хотел еще. Тави долго петляла по лабиринту дорог, нарезая круги вокруг торчащих посреди плоской равнины скал: по прямой ехать было всего ничего, но преграждающие путь утесы превращали поездки по Краби в довольно сложное занятие, где главным было не пропустить нужный поворот. На последних километрах асфальт кончился; дальше шла рыжая грунтовка. Андрей сзади подпрыгивал и сопел; большую часть пути он просидел слишком далеко, избегая прижиматься к Тави, и его тяжелое, отдельное тело мешало держать баланс. Но на грунтовке он все-таки сдался, обнял Тави за талию, и сквозь тонкую ткань футболки она сразу почувствовала, какие мокрые и горячие у него ладони. Видимо, как водитель Тави не вызывала у него ни капли доверия. Наверняка просмотрел линии вероятностей, знает, что аварии не будет, и все-таки боится…

В конце концов указатель нашелся – самодельный, намалеванный масляной краской на куске жести. Они были на месте. Справа темнела густая тень масличной плантации; слева к дороге подступала очередная изъеденная карстом скала. Впереди виднелась окраина небольшого поселка; на обочине у въезда ковырялись в траве несколько длинношеих кур. Если бы не указатель, Тави проскочила бы мимо: догадаться, что именно эта система впадин, натеков и проемов и есть искомая достопримечательность, она не смогла бы. По большому счету – даже не пещера, скорее, грот, многоэтажная система открытых полок, врезанных в тело утеса и укрепленных сталактитовыми столбами и колоннами. Из-за него скала походила на великанский шкаф. На второй этаж вела шаткая приставная лестница, заботливо принесенная кем-то из деревни. Было видно, что за пещерой ухаживают: полки были тщательно очищены от вьюнка и лиан, покрывающих стены утеса; зеленая завеса четко обозначала границы места, которое, по чьему-то мнению, могло заинтересовать туристов. Чуть в стороне виднелся прудик, темный и гладкий, как зеркало, с одного краю, заросший водяным гиацинтом – с другого. Похоже, за ним тоже присматривали, иначе поверхность воды уже полностью скрылась бы под массой бешено размножающегося растения. Пейзаж симпатичный, но вряд ли стоит того, чтобы петлять по деревенским дорогам. Туристам здесь делать нечего.

Но Тави не была туристкой, и это приятное местечко почему-то будило в ней острую тревогу. Дэнг утверждал, что здесь она узнает нечто важное. Именно здесь? Координаты были указаны до секунд; точка, которую имел в виду Дэнг, не обязательно совпадает с пещерой – погрешность довольно велика. Может, речь шла об одном из жителей поселка. Или – если вспомнить холм на Слоновом – вообще о вершине скалы…

Тави поймала ресницами слабую пасмурную тень, взглянула на Сумрак и едва удержалась, чтобы не зажмуриться. Покосилась на Андрея: тот, задрав голову, безмятежно созерцал колоссальные известняковые натеки, нависающие над головой, как клыки огромного зверя. Жутковатое зрелище. Но то, что происходило в Сумраке, было еще страшнее.

Непристойно голый, лишенный растительности утес вздымался в небо, грубо взламывая низкие тучи. Энергия кипела и бурлила вокруг, устремляясь к вершине, и заворачивалась там в воронку. Структура, похожая на инферно, но воронки инферно черные, а эта была серой… и, присмотревшись, Тави поняла, что серое это состоит из сложнейшего переплетения белого и черного. Линии напряжений взмывали в небо и расходились на чудовищной высоте, пугающе напоминая ядерный гриб. Они пронизывали, видимо, все слои Сумрака – Тави могла проследить их вплоть до третьего, и вряд ли глубже что-то принципиально менялось. А на седьмом, совпадающем с реальностью?

Закусив губу и стараясь ничем не выдать потрясения, Тави вскарабкалась по лестнице. Оглядела с высоты второй полки верхушки пальм, крыши поселка. Круглый купол мечети. Разбеленная дымкой рыже-зеленая стена загораживает горизонт километром западнее. Видимых изменений нет, но облако напряжения и тревоги давит на долину, как холодное мокрое одеяло. Даже собак не слышно… Что-то произошло здесь на вершине, что-то очень страшное, – и могло произойти еще. Разрушительное облако нависло над Сумраком. В который раз Тави пожалела, что ей так не хватает знаний. Это выводило из себя, это мучило – видеть, но не понимать.

Не зная толком, что хочет найти, она принялась осматривать грот. Какие-то потеки и наплывы, какие-то наросты, текстурой напоминающие губчатые кораллы, а цветом – синий мох, растущий на первом слое Сумрака. Торжественная оранжево-белая колоннада. Узкая труба, ведущая на третий этаж, поверхность мягких известняковых валунов местами чуть стерта – видимо, здесь не раз карабкались наверх, упираясь руками и ногами. Тави влезла на камень, примерилась – да, можно подняться. Третья полка. Глубокие круглые гроты, как дырки в сыре – сыре из мышеловки, наверное. Искрящиеся щетки кальцита. Сквозь Сумрак… все те же линии напряжения, уходящие к вершине. Но теперь Тави замечала, что при ее приближении эта невообразимая, подвижная структура начинала колебаться. Взаимодействовать со структурой ее собственной ауры.

Теперь Тави стало по-настоящему страшно: она показалась себе слоном в посудной лавке. Или… или волной, готовой снести великолепную, хоть и пугающую башню. И что тогда будет? Что держит на себе эта воронка энергии? Какие опоры может невольно выбить Тави? Волна… цунами… Сивапу, задумавший разорвать путы асуров. Ох, Дэнг, кажется, вопросов только прибавилось, а ответов так и не видно.

С третьей полки хода не было. Изнывая от тревоги, Тави полезла назад. Сердце мелко дрожало, подгоняло, требовало, но она двигалась осторожно, будто ее окружали хрустальные, до звона натянутые нити. Заденешь одну – раздастся мелодичный звук лопающейся струны, и вся конструкция обрушится… Медленно. Аккуратно. Нога скользит по гладкому валуну, ухватиться за ближайший выступ… будет очень глупо сейчас рухнуть с высоты четвертого этажа. Перекладины хлипкой лестницы потрескивают под ногами. Выдержит ли? Выдержала. Земля…

Одно ясно: никуда Тави отсюда не поедет. Надо будет – поселится в пещере, будет торчать здесь, пока не разберется в странном явлении, не распутает зашифрованный в нем узор. Пока не поймет, как связана структура ее ауры со взбесившимся над утесом Сумраком. Пока не поймет, чем опасна и как держать эту опасность под контролем… Но для начала – заедет в поселок. Переночует, поболтает с местными. И если повезет…

Она вспомнила круглый купол мечети. Деревня мусульманская, но вряд ли кого-то обидят расспросы об окрестных буддистских храмах. Дэнг сотни лет вел жизнь монаха и слишком стар, чтобы менять привычки. Она его найдет. Это будет нетрудно: судя по письму, он хочет быть найденным. Эффект незавершенного действия, с усмешкой сказала себе Тави. На Каосан она ушла из-под носа монаха-убийцы, и теперь ему нет покоя. Паолу он свел с ума, а от Тави и вовсе хочет избавиться, быстро и окончательно. Ну и пусть убивает. Это лучше, чем пожизненное заключение. Лишь бы сначала ответил на ее вопросы. Тогда Тави тоже сможет избавиться от Света и Тьмы: леденящей заботы Светлых и вязкой темноты незнания. Не такой уж плохой итог… А там, глядишь, снова удастся сбежать – мелькнула шальная мысль.

Андрей, сложив руки на груди, сидел боком на мопеде и наблюдал за Тави с демонстративным терпением.

– Ты бы хоть раз оглянулась, – процедил он сквозь зубы, когда Тави, бледная и дрожащая от адреналинового выброса, нога за ногу выбрела на дорогу. – Прекрасная у меня девушка, внимательная и заботливая.

На мгновение Тави ощутила укол совести: лазая по пещере, она попросту забыла об Андрее. Но чувство вины оказалось хлипким, как ведущая в грот лестница, и быстро истаяло без следа. У Тави попросту не хватало сил и внимания на его недовольство. Хорошей девушкой она побудет потом. Но сейчас ее звало что-то. Он поймет. Тави надеялась, что поймет.

Андрей нервно шагал вокруг выложенного сине-белой мозаикой столика, размахивая руками. Тави крепко сжимала ключ от мопеда в кулаке; ей казалось, что скоро Андрей попытается отобрать его силой. Они только что поужинали вкуснейшей жареной лапшой, и Тави, пользуясь моментом сытого блаженства, сказала, что хочет переночевать в поселке. Благо, до гостиницы пара десятков метров, только пересечь пустынную пасмурную поляну, посреди которой торчит облезлая неподвижная карусель. Пока Андрей мыл руки, Тави успела тихо, но настойчиво расспросить повариху, едва говорящую на английском, и та ткнула пальцем в незамеченный самодельный указатель.

– Откуда эта глупейшая мысль? – восклицал теперь Андрей. – Зачем нам ночевать в этой дыре? Что тебя здесь так привлекает?

– Здесь красиво, – пожала плечами Тави. – Раз уж мы сюда приехали – можно погулять и подольше. Зачем тащиться по трассе в темноте?

– А я предупреждал!

– Ну не рассчитала немного, – беспечно отмахнулась Тави.

– У нас даже зубных щеток с собой нет!

– Вот проблема – зубная щетка… Я уверена, что вон там, – Тави кивнула на магазинчик напротив, – найдется парочка. И вообще, хватит орать, люди пугаются…

На них действительно уже косился продавец, покуривающий прямо за расположенным у входа прилавком. Повариха, зарумянившись, уставилась на доску и испуганно поблескивала влажными глазами. Две облаченные в длинные цветастые платья велосипедистки средних лет, повстречавшиеся друг с другом минутой раньше, прервали бурный обмен новостями и теперь, придерживая своих железных одров, посматривали на ссорящуюся парочку. Публичный скандал – для тайцев дело немыслимое. В этом отдаленном от туристического потока поселке иностранцы были экзотикой, и в глазах кумушек вместе с возмущением читался исследовательский интерес: что еще выкинут странные пришельцы? Андрей, скрипнув зубами, набросил на себя и Тави Сферу Невнимания, и тетки, обменявшись еще несколькими мяукающими фразами, взгромоздились на велосипеды и разъехались каждая в свою сторону. Повариха с явным облегчением принялась рубить зелень, а продавец и вовсе скрылся в глубинах магазинчика.

– Все, хватит, – отрубил Андрей, все же слегка сбавив тон. – Мы сейчас же едем в Ао Нанг, собираем вещи и возвращаемся на Пхукет. Я тебе что, собачонка, чтобы ты таскала меня за собой по всяким дырам?

– А когда ты меня таскаешь – все нормально, да? – парировала Тави.

– Я мужчина. Это мое дело – принимать решения.

Тави искренне рассмеялась – ничего не смогла с собой поделать. Андрея передернуло.

– А если мне не нравятся твои решения – заставишь согласиться силой? – спросила она.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – покачал головой Андрей. – Настя, я не понимаю, что с тобой происходит. Откуда эта импульсивность, это упрямство? Я мужчина; кроме того – я старше, выше уровнем и опытней. Я потакал тебе во всем, но есть же предел.

– А при чем здесь твой уровень? Мы в отпуске.

Андрей горько усмехнулся.

– Напомнить тебе, как я провел свой последний отпуск? Отлично отдохнул, гоняясь за одной не в меру шустрой девчонкой, которая делала все, чтобы ее подозревали в убийствах… Мы – дозорные, Настя. Мы не имеем права об этом забывать. Тем более – здесь.

«А что – здесь?» – едва не выпалила Тави, но успела прикусить язык. На лице Андрея не было и следа курортной расслабленности. И не появлялось ни на секунду – с тех пор как они сели в самолет, вылетающий из Домодедова. Если бы голова не была так забита собственными проблемами – сразу бы заметила…

– И давно ты знаешь? – помедлив, спросила она.

– Что? А, дошло наконец? С самого начала, конечно. С тех пор как тебе пришло письмо. «Дом Красного Дракона», куда бы деться!

– Проверяем, значит, мою почту? – мгновенно взбесилась Тави. – Прекрасно… А камеры в ванной поставили?

– Ты своим поведением подтвердила, что это было бы абсолютно правильным! – взвился в ответ Андрей. – Как тебе можно доверять? Как?! Мы кладем все силы, чтобы оградить тебя, а ты посылаешь всех к черту и с энтузиазмом суешь голову в явную ловушку… Давай называть вещи своими именами: ты просто не заслуживаешь помощи Ночного Дозора!

– Давай называть, – согласилась Тави. – Ночной Дозор посадил меня под бессрочный домашний арест, как преступницу… нет, хуже: преступники хотя бы знают, за что они сидят и когда закончится срок.

– Ты несешь чушь.

– Ладно, оставим это, – отмахнулась Тави. – Ночной Дозор светел и прекрасен, я – эгоистичная свинья, не достойная быть Светлой, пусть так. Но с чего такой шум? Хорошо, пусть Дэнг подманил меня только для того, чтобы добить, раз на Каосан не вышло. Пусть я дура, мышь несчастная, до сыра охочая. Ну прихлопнет он меня. Что с того Дозору?

– Как – что?! – оторопел Андрей.

– Проблема-то решится, – пожала плечами Тави. – Силы класть больше не придется. Всем же выгоднее просто меня убить.

На мгновение показалось, что Андрей сейчас залепит пощечину, но внезапно гневная складка у губ разгладилась и на лице проступили сочувствие и испуг.

– Настя. Настенька… прости. Черт, мне надо было быть внимательнее к тебе… – Он потянулся – обнять, но Тави качнулась назад. В глазах Андрея мелькнула боль, и он отступил. Взлохматил волосы на затылке – знакомый жест, содранный у Семена. – Ты переутомилась, Настя. Теперь я понимаю. Вся эта круговерть, ты же столько стрессов пережила, а потом сразу учеба, работа… Это наша ошибка, наша вина. Семен был прав, прости, что я ему возражал, наоборот, надо было вытащить тебя отдохнуть намного раньше. Прости… Это переутомление. Это нервный срыв, Настенька, но все будет хорошо…

Будто теплая ласковая рука скользнула по взвинченному, напряженному разуму: все пройдет, все будет хорошо, расслабься… позволь своему мужчине защитить себя. Ему лучше знать.

Еще неделю назад она, наверное, поверила бы.

Тави отступила на шаг. Перед внутренним взором зажглась радужная сфера ментальной защиты, простой, но надежной. Не зря Тави отрабатывала ее особенно упорно: в физическое нападение она не особо верила, а вот мозг защитить хотелось все время. Довольно безнадежная попытка, но не сдаваться же сразу… Если Андрей решит ломиться силой – не удержать, четвертый с натяжкой уровень против уверенного второго, у нее нет шансов. Но незримая ласковая ладонь бессильно упала. Андрей выглядел так, будто вот-вот заплачет.

– Ты не доверяешь мне?

Тави прикусила губу. Такое жалкое, будто смятое, усталое лицо – и виновата в этом она. Зачем они друг друга мучают? Почему постоянно ссорятся? Ей захотелось расплакаться, уткнувшись Андрею в грудь – или, наоборот, обхватить эту голову со смешным завитком на затылке, заглянуть в вечно серьезные глаза. Поцеловать, заставить разомкнуться напряженно сжатые губы. Тоже сказать, что все будет хорошо.

– Понимаешь, – выговорила она, мучительно подбирая слова. – Мне сейчас приходится выбирать… тебе верить – или себе. И… прости. – Горло перехватило, и она замолчала.

– Ничего, – прошептал Андрей. – Это неверный выбор, но ничего, я понимаю, тебе трудно сейчас доверять мне. Давай и правда снимем номер, не стоит сейчас садиться за руль ни мне, ни тем более тебе. Выспимся, а завтра я отвезу тебя обратно. Погода наладится. В тебе сейчас кипят эмоции, но это пройдет. Будем ездить на Рэйли, а? Купаться… или хочешь – скалолазанием займемся? За неделю чему-нибудь научимся, удивим Семена, пусть не хвастается… А? А эти твои мысли – они пройдут, это все нервы, ты приболела, но мы все исправим…

Он говорил что-то еще – какую-то нежную, расслабляющую чепуху, какую говорят буйным душевнобольным или перепуганным, загнанным в угол зверькам, чепуху, в которую очень хотелось поверить. Тави же сама недавно кричала себе и другим, что сходит с ума, – и вот наконец получила сочувствие и обещание поддержки. Довериться. Перестать сопротивляться. Принять помощь: ведь Андрей действительно намного опытнее, может, он сумеет понять, в чем дело… а если сочтет, что ей не надо знать, то, наверное, так оно и есть. Тави прикрыла глаза, готовая сдаться. Но в успокаивающих словах Андрея сквозило нечто раздражающе знакомое. Ускользающее воспоминание злило и царапало, как камешек в сандалии: если бы не оно, Тави смогла бы наконец успокоиться и поддаться усталости. Чувство дежа-вю будоражило, мешало, не позволяло себя отбросить. Это просто твои капризы… просто эмоции… просто нервный срыв… Да, все это Тави слышала от Андрея, от Семена, но и до них – тоже. Давным-давно… Слишком эмоциональная…

Тави вдруг сухо рассмеялась. Да как она могла дважды попасться на эту удочку?!

– Слышал про мою тетю Елену? – весело спросила она. – Которую я в детстве ножом ткнула?

– Ну, – недоуменно свел брови Андрей. Резкая перемена темы и тона сбила его с толку.

– Однажды она наводила у нас дома порядок – она считала, что мама это плохо делает, – и вынесла на помойку все мои рисунки. Чтоб места не занимали. Я уже тогда любила рисовать, и картинок было много…

– И?..

– И я назвала ее сукой – мне как раз тогда в детском саду это слово сказали, – а потом весь вечер рыдала.

– Печальная история, конечно, но я не понимаю, к чему…

– А к тому, что она сказала, что я не просто дурно воспитана, а вообще не контролирую себя. Что нормальный ребенок не стал бы распускать сопли над своими каракулями. Что я слишком эмоциональна, и неплохо бы меня проверить на… – Тави скорчила гримасу и постучала пальцем по лбу.

– И что, проверили? – внезапно заинтересовался Андрей.

– Не тогда, – небрежно ответила Тави. – Чуть позже, когда я попыталась ее вскрыть. И знаешь что? Оказалось, что со мной все в порядке, и плакать, когда с тобой так поступают, вовсе не признак неадекватности и психического расстройства. Так что… засунь-ка ты свой просто-нервный-срыв себе в задницу. Вместе с просто-капризами и просто-эмоциями.

– То есть я для тебя – воплощение злой тетки? – печально спросил Андрей. – Я не пытаюсь защитить тебя, а отбираю любимую игрушку? Самой не стыдно от такой инфантильности? Что ж… Больно слышать, но я не обижаюсь, ты сейчас не вполне осознаешь, что говоришь.

Тави неприятно усмехнулась и закатила глаза. Он – Светлый, он не нарочно, машинально напомнила себе она. И впервые усомнилась в этой привычной мысли.

Сил вести мопед уже не было, и, оставив машину под присмотром доброй поварихи, они двинулись к гостинице пешком. Шли медленно, взбивая сандалиями рыжеватую пыль грунтовки, через поляну, где тоскливо поскрипывали, несмотря на безветрие, ржавые суставы карусели. За выгоревшим шатром, конусом прикрывавшим невиданных верховых зверей, виднелся крытый грузовичок с разрисованным все теми же лошадками и слонами тентом – видимо, аттракцион был передвижной.

– У меня такое чувство, будто ты покидаешь меня, – горько проговорил Андрей. – Я не понимаю почему. За что? Я так заботился о тебе.

Тави прикусила губу. Как было бы просто ответить: «Что за глупости. Я люблю тебя. Я с тобой». Но соврать она не могла.

– Я должна, понимаешь? – Она прижала руку к груди, попыталась заглянуть Андрею в глаза, но тот поднял подбородок и устремил взгляд в пространство. – Я должна узнать, чего хочет Дэнг. Иначе… иначе некому будет вернуться к тебе. Тебе некого будет любить, я просто…

«Растворюсь. Исчезну. Развоплощусь», – хотела сказать она, но оборвала фразу. Андрей дернул плечом. Знакомый жест, означающий: вечно ты что-то выдумываешь… Лошади с неестественно толстыми шеями качали подозрительно зубастыми головами. У слонов было по шесть бивней. Дизайнер карусели вдохновлялся изображениями тибетских демонов, а вот детей, похоже, не любил. Руки бы ему оборвать, мрачно подумала Тави, разглядывая уродливые фигуры. Это надо же так подобрать цвета! Желтый – белесый, грязный, изрядно разведенный серым. Темный, кровавый красный. Синий какого-то мертвенного, трупного оттенка – такой цвет Тави вообще видела лишь однажды, цвет кожи демона-пишачи. Палитра скверно освещенного морга. Неудивительно, что дети обходят карусель за версту.

На их голоса из фургончика высунулся глубокий старик с уродливым, будто смятым лицом. Седая голова мелко тряслась на тонкой черепашьей шее. Опознав иностранцев, он на неверных ногах выбрался из кузова и торопливо заковылял наперерез, призывно жестикулируя.

– Любите кататься на карусели? – проскрипел старик. – Садитесь, покатайтесь на карусели! Куда же вы?

– Да иди ты, – процедил Андрей по-русски с неожиданным необъяснимым презрением. – Псих.

– Ты чего? – изумилась Тави. Нет, Светлый не значит святой, но такое презрение к несчастному старику… – Старый, больной человек… – Она прикусила губу и оглядела жуткую карусель. Садиться на синюшных лошадок не хотелось, но… – Давай прокатимся. По Договору мы ему помочь ничем не можем, я понимаю, право на ответное действие Темных, все такое… Но по-человечески помочь нам никто не может запретить! Дадим человеку хоть немного заработать!

– Да не человек он! – с отвращением бросил Андрей. – Проще считать меня черствым козлом, чем лишний раз посмотреть, да? Это же Иной-самоучка, дикарь! К тому же – Темный. Знаешь, зачем ему эта каруселька? Детей пугать! А потом тянуть из них Силу.

– Я думала, Иные не… доходят до такого состояния, – смешалась Тави. – В смысле – не болеют и не стареют так… сильно.

– Почему же – если ничего не делать… Может, он не умеет лечиться. Может, не считает нужным. Или наслушался проповедей твоего Дэнга и спешит переродиться в человека. Учиться когда-то не захотел, соблюдать Договор не захотел, дисциплина Дозоров ему поперек горла… Сам виноват.

– Слушай, – не выдержала Тави, – у тебя к необученным Иным что-то личное? Ты же их ненавидишь больше, чем Темных! Ты же на этого несчастного деда вызверился не за то, что он Тьме служит, а за то, что делает это на свой лад… Что за пунктик у тебя такой?!

– Это у тебя пунктик, – огрызнулся Андрей. – Дисциплина и правила важны. Иначе все будут творить что хотят. И хорошо, если сами убьются, так еще и других подставят… Вот как ты.

Тави дернулась как от пощечины, привычно втянула голову в плечи.

– Интересно тебе было, да? – не унимался Андрей. – И сейчас интересно. А потом за тобой кровавые ошметки по всему бульвару убирать…

Он не нарочно, привычно шепнула себе Настя. Он Светлый. Он просто не может справиться со своей болью. Не сопротивляйся. Потерпи. Дернешься – и ему станет еще хуже, а он и так мучается, бедный… Молчи, молчи, молчи.

– Как же я устала трястись над твоим душевным покоем, – сказала Тави.

– Оно и видно, как ты трясешься, – пожал плечами Андрей, и Тави опасно сузила глаза.

– Саушкин, – сказала она, и Андрей споткнулся. – Не корчи возмущенную физиономию, ты знаешь, что этот случай разбирают перед первым полевым занятием, я не могла не узнать. Ты залез в конец учебника и опознал Высшего незарегистрированного вампира. Нарушил правила – и в итоге пострадали твои друзья. Но это еще не все. Дальше ты поступил как раз правильно, и за это тебе стыдно не меньше… а то и больше. И теперь ты все время пытаешься оправдаться и потому так цепляешься за свою дисциплину. На работе еще держишь себя в руках, но со мной – не считаешь нужным. Ты хочешь внушить себе: все, что тебе говорили потом, – верно, те, кто поступает иначе, – глупцы и гады, а те, кто использует магию без присмотра и инструкций, – смертельно опасные негодяи. Даже этот несчастный дед, едва тянущий на седьмой уровень. Не говоря уже обо мне. Потому что иначе ты выходишь… трусишкой.

– Я не трус! – взревел Андрей, вспугнув ковыряющихся на обочине кур.

– Знаю, – кивнула Тави. – Я-то как раз знаю. И Семен знает, и Борис Игнатьевич, и Алишер, Ольга, Светлана, все, кто ходит с тобой в дозор, знают, что ты не трус. Все до последней девочки в бухгалтерии знают. Кроме тебя самого…

Она попыталась взять Андрея за руку – но тот выдернул ладонь и ускорил шаг. Ладно, подумала Тави. Рано или поздно она вернется, и они будут гулять и разговаривать, разговаривать и гулять, пока не распутают этот безумный узел. Это будет проще – потом, когда она разберется с собой… Но для этого она должна ответить на зов Дэнга.

– Ты переутомилась и сама не понимаешь, что говоришь, – как заклинание, повторил Андрей.

На деле гостиница с громким названием «Гиацинтовый дом» оказалась типичным для поселка жилищем, разве что чуть просторнее обычного. Предприимчивый владелец просто выделил пару комнат для гостей и устроил к ним отдельный вход. Впрочем, посреди просторно стоящих манговых деревьев, окружавших здание, желтели бамбуковые скелеты трех строящихся хижин: видимо, хозяин был полон надежд на поток туристов. У Тави тут же создалось впечатление, что отметка на карте, как и трогательная приставная лестница, ведущая на второй этаж грота, – дело его рук. Дом окружала открытая галерея, уставленная кадками с пестрыми деревцами кротонов, и от узора прожилок всех оттенков желтого и красного рябило в глазах. Между кадками рыжели наполненные водой глиняные вазы, но вместо традиционных лотосов в них рос все тот же водяной гиацинт. Над глянцевитой зеленой массой поднимались нежные сиреневые кисти цветов. Заключенное в терракотовые стены растение, прозванное в Азии «зеленой чумой», выглядело безобидно и даже красиво.

У входа расположился пожилой мужчина с округлым брюшком; высунув от напряжения язык, он возил кистью по листу жести. Остро пахло непросохшей эмалью. Рядом лежала, поблескивая свежей краской, готовая табличка, обещающая катание на слонах. Заметив Тави и Андрея, мужчина вскочил: видимо, к посетителям он не привык. Не пытаясь вступить в диалог, он отвернулся и закричал что-то в глубину дома; в его голосе слышалась легкая паника. Тут же выскочила молодая девушка, заулыбалась, увидев гостей.

– Добро пожаловать, – заговорила она. – Савади ка-а. Простите моего отца – он не говорит по-английски. Хотите снять комнату?

Тави кивнула, с трудом оторвав взгляд от измятой бумажки, которую уронил разволновавшийся старик. Видимо, это был текст, который он переносил – скорее, даже перерисовывал по букве – на табличку. «Обзорная точка… вершина… монах». Тави все бы отдала, чтобы прочитать всю надпись, но сделать это незаметно от Андрея казалось невозможным. Она предоставила ему договариваться о комнате и чуть передвинулась, пытаясь разглядеть остальные слова. Девчонка радостно болтала, переходя с тайского на английский и обратно, обращаясь то к ним, то к отцу, то к кому-то скрывающемуся в доме. В галерею вышел парень чуть постарше – похоже, старший брат. «Да мы тут целую сенсацию вызвали», – усмехнулась Тави. Но парень воспринял появление туристов как должное: доброжелательно, но безмятежно.

Краем глаза Тави вдруг заметила, как брезгливо поморщился Андрей, и взглянула на парня сквозь Сумрак. Темный. Слабый, едва достигший шестого уровня маг. Слегка обеспокоен чем-то и насторожен – Тави почувствовала неприятное прикосновение чужого сознания и машинально прикрылась, замаскировала свою ауру под человеческую. Он что, на всякий случай сканирует всех незнакомцев – или ждет кого-то? Тави прищурилась, пытаясь проникнуть за маску приветливой вежливости. Многовато Иных для такого крошечного поселка… Поговорить бы.

От Андрея исходили почти ощутимые волны неприязни, но открываться он тоже не стал. Отец семейства, приглашающе размахивая ключами, двинулся ко входу в гостевые комнаты, и Андрей с заметным облегчением зашагал следом: находиться рядом с Темным ему было неприятно почти физически. Будь его воля – сейчас же вскочил бы на мотоцикл и махнул отсюда подальше, но не тащить же переутомившуюся до нервного срыва подругу на ночь глядя по трассе… Ночевка в «Гиацинтовом доме», похоже, станет для него подвигом во имя любви.

Тави вздохнула. Все это, конечно, очень трогательно, вот только она не больна… И вместо того чтобы отправиться вместе с Андреем в номер, она кивнула на табличку:

– Значит, здесь можно покататься на слонах?

Глаза девушки загорелись.

– Да, здесь недалеко, если хотите, мы отвезем вас в любое удобное вам время! – затараторила она. – Вы сможете проехаться по джунглям, искупаться вместе со слоном, посмотреть на их работу… – Она все говорила, и уже выходило, что их слоны – единственные в Таиланде настоящие слоны, а не подделки для туристов. Тави с энтузиазмом кивала, косясь на Темного, лениво прислонившегося к дверному косяку. То ли наблюдал за сестрой из любопытства, то ли хотел проконтролировать.

Тави, впрочем, тоже контролировали: она чувствовала раздраженный взгляд. Андрей стоял у входа в гостевую часть дома, сложив руки на груди, и по его щекам катались гневные желваки. Он незаметно качнул головой: не смей. Тави глупо улыбнулась ему, отвернулась и, пылая туристическим азартом, спросила у девушки:

– А что здесь еще можно посмотреть? Может, храмы?

Глухо хлопнула дверь: разъяренный Андрей понял, что не проймет ее свирепыми взглядами, и оскорбленно удалился со сцены.

– Еще можно подняться на скалу, это священное место, – чуть запнувшись, сказала девушка и оглянулась на брата, словно ища подсказки. Тави задержала дыхание, не веря своей удаче.

– Видите этот утес? – ткнул пальцем Темный. – На него ведет тропа, очень древняя, но мы недавно ее благоустроили. Сверху открывается прекрасный вид. Эппл может завтра отвести вас туда всего за… тысячу бат, – называя цену, он чуть прикрыл глаза, видимо, смущенный собственным нахальством.

– Дорого… – неуверенно протянула Тави и захлопала ресницами: ну же, расскажи об этой скале что-нибудь заманчивое! И маг повелся.

– За двоих! – горячо воскликнул он, и Тави снова почувствовала прикосновение чужой, Темной Силы. Он что, магией разводит ее на прогулку?! Темный… Тави округлила глаза и приоткрыла рот – воплощение праздного любопытства. – Сами вы туда подняться не сможете, это опасно, надо хорошо знать дорогу. Это священное место, там вообще туристам бывать не положено! Только для вас… Слышали про места силы? – Тави кивнула, сдерживая хихиканье. – Есть легенда, что однажды с этой скалы бросился монах, с тех пор ее так и называют – скала Монаха-Самоубийцы…

На смуглых щеках Эппл вдруг проступил жаркий румянец, и она отвернулась, прикрывая лицо.

– Давно? – тускло спросила Тави.

– Что давно?

– Давно монах оттуда бросился?

– О! Очень, очень давно. Тысячи лет назад…

Сестра мага сдавленно пискнула и поспешно скрылась в доме. Тави прищурилась ей вслед и шевельнула пальцами, выплетая заклинание. Не заметит. Не должен заметить, он расслаблен и самоуверен, он имеет дело с человеком, глупой туристкой, которую надо раскрутить на все аттракционы…

– Скажи правду! – приказала она и впервые в жизни ударила осознанно и всерьез. До сих пор ей приходилось применять заклинания лишь во время тренировок со спарринг-партнерами. Только бы получилось. Только бы Андрей не заметил выплеска Силы… Доминанта прошила хлипкую защиту мага, как нож – воздушный шарик. Глаза парня опустели.

– Неделю! – выкрикнул он. – Неделю назад.

– Что за монах?

– Высший Светлый. На него была ориентировка из Бангкока.

Держать Доминанту, эмоции – потом… Дэнг… как же так. Тави попыталась отбросить жалость, напомнить себе, что речь идет о преступнике, фанатике, жестоком убийце, жертвой которого она сама едва не стала. Холодный разум говорил: единственная беда в том, что ты потеряла источник информации, возможно, единственный. А перед глазами стояло сухое смуглое лицо с печальными глазами, увеличенными стеклами старомодных очков. Как же так… Темный моргнул, его лицо стало осмысленным и удивленным, и Тави, спохватившись, ударила снова. Парень не так уж прост: оперативник Дневного Дозора, пусть слабого, провинциального, но все же…

– Почему он покончил с собой?

Темный гордо улыбнулся.

– Не захотел отвечать перед Инквизицией, – сказал он. – Его искали оба Дозора, а он отсиживался в здешнем монастыре. Если бы не я, прятался бы вечно. Я его засек! Он понял, что я сообщу Дневному Дозору и арестую его. Он запаниковал!

Интересно, этот Темный и правда настолько глуп или умудряется хвастаться даже под Доминантой?!

– Как ты засек его?

– Я подменял администратора в отцовском интернет-кафе. Он пришел отправить пару писем.

– Кому было второе? – насторожилась Тави, не заметив, что проговаривается.

– Я не знаю. Он стер все следы.

Тави вздохнула.

– Расследование уже было?

– Было. Из самого Бангкока приехали – Светлые, Темные, Инкивизитор… Самоубийство по неизвестной причине. Дело закрыто.

– Что происходит в Сумраке над скалой?

По лицу Темного скользнула недоумение.

– Энергетический выброс после гибели Высшего Светлого. Отличается от стандартного по ряду параметров из-за суицида…

Н-да, могла бы и сама догадаться. Вот и все. Тави окинула взглядом самодовольную физиономию. И правда ведь гордится тем, что натворил. Может, еще и повышение получит. Хорошо, что отец с сестрой сейчас его не видят: они – люди, и, кажется, неплохие. Света в них больше, чем Тьмы…

– Почему убежала твоя сестра?

– Ей стыдно. Дура. Туристы любят истории про мертвецов, это хорошо для бизнеса… Я просто помогаю отцу заработать. Я заставил издательство пометить нашу пещеру на карте, помог открыть гостиницу, договорился насчет слонов. Скала – это еще лучше. Сюда будут приезжать иностранцы. Будут нанимать Эппл в гиды и ночевать в нашей гостинице. Хорошо, что монах прыгнул с нашей скалы. Если бы он просто зарезался, это было бы бесполезно для бизнеса.

Тави передернуло. Она впервые наблюдала Темного во всей красе: те, с кем она сталкивалась до сих пор, прикрывались вежливой маской и не позволяли себе искренних рассказов о своих мотивах. Да, хорошо, что родные мага не слышат их разговора. Им было бы больно увидеть настоящее лицо этого славного, сообразительного и на редкость успешного по местным меркам парня. Удивительно мерзкая рожа у их благодетеля…

– Отец-то твой знает?

– Ему не надо знать, – пожал плечами маг. – Он тоже глупый. Ему жалко монаха.

Темный…

– Забудь наш разговор, – с отвращением проговорила Тави и сняла заклинание. Глаза мага ожили, на губах снова заиграла любезная улыбка.

– Так я скажу Эппл, чтобы она сводила вас после завтрака? Тысяча бат с человека – это недорого. На двоих сделаю скидку. Будет всего тысяча восемьсот.

Тави прикусила губу, чтобы не расхохотаться от такой наглости.

– Пожалуй, – протянула она.

Андрей лежал на кровати, закинув руки за голову и глядя в потолок. Иронично приподнятые брови, припухшие губы обиженного ребенка.

– Ну что, наболталась со своим новым другом? – спросил он, не меняя позы.

– Андрей… – севшим голосом проговорила Тави.

– Ничего, я все понимаю. Ты же у нас такая терпимая. Тебе что Свет, что Тьма – все едино, да? А чем они в этом доме занимаются, ты думала? Откуда Темные берут Силу, тебе на уроках рассказывали? Или ты в это время в облаках витала, как обычно? Конечно, ведь я за тобой опять все разгребу, ты же выше этого, можешь гадить не задумываясь…

– Похоже, мне действительно нужен новый друг, – сказала Тави.

– И пожалуйста.

– Андрей…

Он молча отвернулся к стене, и Тави вдруг ощутила страшную усталость. Захотелось свернуться в клубок и заснуть. Но кровать в номере была только одна, и страшно было даже подумать о том, чтобы разделить ее с Андреем.

Скорчившись в маленьком плетеном кресле, Тави пыталась задремать, но сон не шел. Может, Андрей прав, и она действительно слишком терпима. Известие о смерти врага не принесло ей ни облегчения, ни тем более радости, ни даже холодного сожаления об упущенной возможности раскрыть не дающие покоя тайны. Только горечь и боль. Перед глазами стояла крошечная фигурка, венчающая гигантский утес. Ветер трепал оранжевую тряпку, обернутую вокруг беззащитного хрупкого тела. Дождь заливал стекла очков – протер ли их Дэнг или радовался, что струйки воды мешают рассмотреть подножие? Темные, почти черные клубы зелени внизу – очень, очень далеко внизу. Светлая полоса дороги… Тави знала, что он чувствовал, глядя с вершины. Она слишком хорошо помнила, каково это: стоять на самом краю и собираться с духом, чтобы сделать последний шаг.

Полно, да по своей ли воле она оказалась на подоконнике?! Дэнг – древний маг вне категорий, его Сила огромна, а знания бесконечны. Что-то Тави читала о такой магии – работающей с самими глубинами психики, не требующей личного присутствия, независимой ни от носителя, ни от языка, ни от способа передачи… Магия смыслов. Приказ, зашифрованный в банальном электронном письме. Может, Дэнг вовсе не звал ее. Может, он пытался стереть с земли все следы своего великого и смертоносного открытия, о сути которого Тави до сих пор ничего не знала… Но координаты, зачем координаты? Неужели… неужели Дэнг хотел, чтобы у нее был выбор?

Тави так и не смогла до конца поверить, что Дэнг – убийца, и возненавидеть монаха. Она заперла сомнения в самом темном закоулке сознания, спрятала сама от себя. Но теперь мысль о возможной ошибке вновь подняла голову. Психопаты не кончают жизнь самоубийством. Даже если у монаха внезапно проснулась совесть… да он просто не сумел бы добраться до вершины скалы! Он Светлый. Стоило осознать, что он совершил зло, – и его тут же ждало развоплощение. Андрей вот… тоже, сонно подумалось Тави, и эта неуместная мысль выдернула ее из глубин дремоты. «А что – Андрей? – напряженным, тоненьким голосом спросила Настя. – Он в отличие от Дэнга никого не убивал!» Он убивал меня, возразила Тави. Он хотел, чтобы ты осталась одна, послушная и беззащитная. Это – не любовь…

Но ведь любовь была, ответила Настя. Были прогулки по монохромным московским бульварам, глинтвейн в кофейнях, ее замерзшие пальцы в его горячей ладони. Чудесные байки и смешные безобидные сплетни о коллегах. Первая ночь, горячечная неловкость, удивительно нежные руки, понимание, для которого не нужно было ни звука, ни жеста, наслаждение, которого она не испытывала ни с одним человеком – ведь Андрей не был человеком… Радостно замершее сердце, острое ощущение счастья, когда он, мило смущаясь, предложил обменяться ключами. Любовь была – так куда она делась? Ведь все было хорошо. И осталось бы хорошо, если бы не ты, Тави. Ты слишком хочешь жить, ты, Темная во мне. Ты все испортила. Из-за тебя я потеряла свою любовь. Ты должна уйти – а мы с Андреем останемся. Ты упряма и живуча, но в конце концов он прогонит тебя, и все будет хорошо…

Она проснулась, мокрая от пота, содрогаясь от необъяснимого ужаса, не понимая, где находится и как ее зовут. Реальность потерялась в чернильной темноте. Несколько кошмарных мгновений казалось, что вокруг – космическая пустота, и нет в ней опоры ни внутри, ни снаружи, нет памяти, движения, тела, чувств…

– Тра-та-та-та-та, – отчетливо произнес рядом неприятный мужской голос. Тави сдавленно вскрикнула и в панике вывалилась из кресла. – Тра-та-та-та-та. То-ки! То-ки! То-ки!

Она истерически рассмеялась: в саду кричал токи, крупный геккон, обычный для всей Юго-Восточной Азии. Вслед за смехом пришло ощущение собственного тела, затекшего от сна в неудобной позе. И темнота не была такой уж абсолютной – в окно пробивались слабые отблески поселковых фонарей. Внутренний диалог забывался, истаивал, оставляя по себе лишь ощущение безумия. Доигралась. Дошутилась про хорошую девочку Настю, которой иногда нужна помощь плохой девочки Тави… Доприкалывалась… Так недолго и настоящее раздвоение личности заработать.

Измученные креслом мышцы ныли, и Тави решительно перебралась в кровать. Что за глупость – наказывать обоих за ссору. Она потянулась, чтобы обнять Андрея, все равно наверняка проснулся от воплей ящерицы и ее дурного хохота. Может, уже перестал кипеть и обнимет в ответ.

Рука нащупала пустоту.

Тави села на кровати. Посмотрела на приоткрытую дверь в темную, очевидно, пустую ванную.

Куда делась их любовь – хороший вопрос. Но теперь появился другой, еще лучше: куда делся Андрей?

Стараясь ступать неслышно, она вышла на галерею и зябко обхватила себя руками. Снова пошел дождь, и манговый сад был пропитан промозглой сыростью. Шорох капель, как занавес, скрывал тишину. Все живое умолкло, и только вдалеке, на краю поселка, упорно лаяла на кого-то собака. Почему-то вспомнился старик-карусельщик. Наверное, старый брезентовый верх его фургончика протекает, и сейчас он вертится в своей жалкой кровати, натягивая на себя тонкие влажные тряпки, и стонет от холода. Темный. Маг-самоучка. Враг…

Тави тряхнула головой, прогоняя ненужные фантазии, и тихо двинулась вдоль галерейки. Вход на хозяйскую половину оказался приоткрыт. Темная щель на чуть более светлом фоне будила предчувствие беды.

Не размышляя, Тави скользнула в дом. Воздух здесь был холодный и какой-то неживой, очищенный от обыденных запахов жилья. Странно, казалось, что в доме нет кондиционеров, да и какой смысл включать их и оставлять дверь открытой? Заливистый храп – это, наверное, отец семейства, человек полный и пожилой. Скрип пружин, тонкий прерывистый вздох: Эппл о чем-то печалится во сне. Распахнутая дверь в комнату и за ней – мягкий белый огонек, повисший на уровне груди. Лепесток света, отсвет Изначальной Силы, призванной Светлым магом.

– Что, ищешь своего нового друга? – спросил Андрей, оглядываясь. – Опоздала.

Тави судорожно вздохнула, и неестественно сухой воздух оцарапал горло. В этой комнате Темный жил, наверное, с раннего детства. Фотографии на стенах: группа мальчишек в футбольной форме, класс, выстроившийся у беленой стены сельской школы. Темный – подросток с чуть кривоватыми зубами – хохочет в обнимку с двумя приятелями; рыжие колонны грота – из-за одной выглядывает с лукавой улыбкой девушка в скромных, до колен, шортах и рубашке с длинными рукавами. Плакаты с рок-звездами. Модельки машин и самолетов, гордо выставленные на полке. Узкая подростковая кровать. Хозяин комнаты спит, поджав колени и подложив руки под щеку, грустный, потерявший смуглый румянец, неподвижный…

Глаза Тави округлились, и она прижала ко рту пальцы.

– Полная потеря жизненной энергии, как тогда, в Бангкоке, – мрачно сказал Андрей. – Узнаешь почерк?

Тави молча покачала головой, не сводя глаз с тела Темного.

– Это Дэнг! – шепотом выкрикнул Андрей. – Я не сумел задержать его. Я же говорил тебе, говорил!

Она оторвала наконец ладонь ото рта. Спросила:

– Как ты здесь оказался? Услышал что-то?

– Ты вообще в курсе, что я Иной? Что у меня второй уровень? Что у меня бывают предчувствия? – Он яростно ударил кулаком по ладони. – Я почти схватил его… но он же Высший, черт возьми!

– Видишь ли, какая незадача, – медленно проговорила Тави. – Дэнг-то умер.

Показалось – или в глазах Андрея мелькнула растерянность? Если и так, заминка была секундной. Светлый маг горько рассмеялся, кивнул на труп:

– Это он тебе, что ли, сказал? И ты поверила? Темному? Даже если не соврал – магу вне категорий ничего не стоит инсценировать собственную смерть. Кто бы стал проверять? Этот парнишка? Он отправил отчет в Дневной Дозор Краби и успокоился. Или маразматик с каруселью? Больше здесь Иных нет.

«Надо проверить старика, – подумала Тави, – жив ли?»

– Есть еще мы, – сказала она.

А еще была комиссия от обоих Дозоров и Инквизиции. Но Андрей об этом не знает. И о смерти Дэнга не знал…

– Это что, признание? – сухо спросил Андрей. – Или…

Он замолчал, и Тави пришлось договорить за него:

– Обвинение.

– Ну, знаешь… – теперь уже открыто растерялся Андрей. – Как ты можешь быть такой банальной! Кого застали рядом с трупом – тот и убийца, так, что ли? Разве ты не видишь, что это – продолжение Бангкока?!

– Вижу, – кивнула Тави. Заговорила медленно, обращаясь скорее к себе, чем к Андрею: – Я вошла в контакт со слабым Иным – и слабый Иной убит. Старый учитель, фокусник… Бобби. Я общалась с ними всеми. И с этим Темным – тоже. Видимо, я приношу несчастье слабым Иным. – Она выдавила кривую улыбку. – Вы оба были тогда рядом, Дэнг и ты. Только теперь Дэнга нет.

– Ты не знаешь…

– Не знаю. Может, это мистификация, и он жив. Но…

Что-то царапало, кололо, вертелось в голове, как закрученный сухим ветром комок перекатиполя. Сухой, припахивающий пылью ветер, упруго бьющий в лицо. Налетающий издалека шум поезда…

Полупустая станция бангкокского метро. Стюардессы в золотисто-фиолетовой форме тайских авиалиний оживленно болтают, заглушая дробный рокот колес своих чемоданчиков. Пожилая русская пара весело спорит над картой. Тави так счастлива, что хочет поделиться радостью со всем миром, и влезает в их диалог. Вдалеке маячит тощая, чуть сутулая фигура со спортивной сумкой через плечо…

– Дэнг не мог знать, что я встречалась с Иваном Алексеевичем. А ты… Ты был на платформе, когда я с ним разговаривала.

«Наверное, надо испугаться или впасть в ярость, – подумала Тави, глядя в знакомые до каждой крапинки на радужке, полные горечи глаза. – Наверное, мне должно быть больно. Я должна почувствовать себя преданной… но это я чувствовала давным-давно. Просто не захотела впустить в сознание. Ведь он – Светлый…»

– А я ведь говорил, – сдавленно произнес Андрей. – Я предупреждал тебя, старался оградить, я не хотел, чтобы были еще трупы. Но ты же не слушала. Я сделал все, чтобы ты больше никому не причинила вреда, никогда не сталкивалась вот с такими, слабыми, расхлябанными, оставшимися без надзора… Чтобы чья-то беспечная распущенность не стала почвой для твоих… гнусностей. Но ты все испортила. Мне пришлось… снова. Ты вынудила меня! Можешь считать, что своими руками убила этого парня, а ведь я дал тебе понять, что не надо с ним разговаривать…

– Ты сошел с ума, – прошептала Тави. Она смотрела в глаза, в которых не было ничего, кроме абсолютной уверенности в своей правоте, и ужас постепенно заползал в ее сердце.

– Давай вернемся домой, – спокойно сказал Андрей. – Там я смогу присмотреть за тобой. Не бойся, я не дам тебе больше никого убить, обещаю…

– Ты псих, – повторила Тави и тут же пожалела. Нельзя влезать в спор. Надо соглашаться. Спокойно добраться до дома и аккуратно сдать Андрея на руки коллегам. О наказании и речи идти не может – он очевидно безумен. Но, возможно, его еще можно вылечить… Заодно Тави узнает, существуют ли психушки для Иных.

Видно, что-то проступило в выражении ее лица: Андрей отпрянул, плотно сжав рот. Резко проступили знакомые страдальчески-гневные складки в углах губ.

– Хочешь меня сдать, – разочарованно процедил он. – Я знал, что зря распинаюсь. Знал, что ты предашь. Но я…

«А теперь он меня убьет», – подумала Тави. Мысль была спокойная, лишенная эмоций: так предсказывают следующий ход соперника по безнадежной шахматной партии. Тави никогда не умела играть в шахматы… Пустая до звона голова. Холодная обреченность.

Тави поймала глазами свою тень, отброшенную зажженным Андреем светом, и шагнула в Сумрак. Она хорошо училась, но сейчас надо было забыть обо всем, что вбили в голову во время занятий. В честном магическом бою Тави не выжить. Противопоставив его Силе свою, она может только погибнуть – быстро и бессмысленно.

Серое вскипело, когда рядом появился Андрей. Белый клинок в руке. Белый Меч, боевое заклинание, в теории поражающее лишь Темных…

– …избавлю тебя от Тьмы, – договорил Андрей, занося лезвие белого пламени, чистый Свет, обращенный в грозное оружие против малейшего следа темноты. На его лице проступила нетерпеливая радость.

И Тави потянула на себя нити энергии, расплетая и перерисовывая их по-своему, вздымая сумрачную волну, которая однажды уже сокрушила Андрея. Волну, способную потушить воплощение Изначальной Силы в его руке…

Прошлого не было. Памяти не было. Не было встречи с Дэнгом, Ночного Дозора, учебы, зубрежки, правил и заклинаний. В бесконечно далекой реальности снова шел дождь, и одуряюще пахло прелыми листьями, а Тави была здесь, в сером ледяном тумане, густом, как желе. И все, что она могла сделать, – толкнуть это серое на страшного человека, стоящего напротив, человека, в чьих глазах торжество сменялось ужасом и отвращением – медленно, очень медленно… Он любил Свет и ненавидел Тьму, этот свято уверенный в собственной правоте маг. И единственное, что пугало его, приводило в животный ужас, внушало желание бежать, никогда не видеть, забыть навсегда, – это серая волна Сумрака, нависшая над головой…

– Не смей, – прочитала Тави по губам. Он еще держался. Он еще боролся с паникой и омерзением, этот сильный и безупречный Светлый…

– Прости, – ответила она.

Разум сжался в точку, готовый толкнуть.

И отпрянул, ослепленный вспышкой, в центре которой зияла пустота.

Волна, поднятая Тави, дикой Иной, не знающей разницы между Тьмой и Светом, опала. Вокруг была густая ледяная хмарь, скрипели под ногами остатки сожженного выбросом энергии синего мха. Сумрак урчал и ворочался; Сумрак получил свое – и теперь успокаивался, возвращался к нормальной структуре. Тави видела, как стягиваются, ползут упругие линии энергии, возвращаясь на свои места. Она была одна посреди этого серого орнамента, и никто больше не нарушал его.

Чувствуя, как стремительно утекают силы, Тави выдернула себя в реальность. Бессильно сползла на пол, опираясь на кровать; ладонь нащупала что-то холодное, мягкое, чуть влажное. Негромко заскулив, отдернула руку от плеча мертвеца. Перед глазами плавало черное пятно с пылающей синей каймой – отпечаток портала, через который ушел Андрей. Тави закрыла лицо руками; ее плечи судорожно вздрогнули, но ни звука не нарушило тишины комнаты.

За стеной заворочалась, забормотала во сне Эппл, тихо всхлипнула, просыпаясь. Тави, стиснув зубы, подняла голову. Бездумно швырнула в сторону спален Морфея. Она не готова была объяснять хозяевам, как и почему погиб их брат и сын. Пусть спят. Это лучшее, что она может для них сделать.

Она сама бы хотела сейчас заснуть.

Ступая неловко, как на ходулях, Тави вышла из дома. Лил дождь; поселок затаился, придавленный мокрой темнотой. Где-то там спали живые, нормальные люди. Смотрели человеческие сны, хорошие и плохие, сны про друзей и врагов. Сны, в которых склон утеса пересекало стремительное оранжевое пятно, а толстые синюшные кони скалили невозможные хищные клыки, похожие на пещерные сталактиты. Старик-карусельщик вертелся в своем промокшем фургончике, а может, бродил по домам, неслышный и незримый, и пил детские кошмары, черпая свою Силу… И где-то там, за поблескивающей во тьме шелковой шторой дождя, поджидал обезумевший Светлый маг с сердцем, разбитым предательством любимой.

Тави вытерла сухие глаза и вытащила из кармана телефон.

Длинные гудки. Пятый… шестой… сними же трубку!

– Семен! – выдохнула она.

– А, привет, Настя, – обрадовался наставник. – Соскучилась?

– Я… да. – Она замолчала, подбирая слова, и Семен тут же вклинился в паузу:

– Ох и завидую я вам, Настя! Здесь холод собачий, у патрульных носы в сосульки превратились. А вы, поди, на пляже лежите?

– Да, – ответила Тави, глядя на черный мокрый сад. Ее бил озноб.

– Ну и отлично, отдыхайте. Андрюхе привет, да поцелуй его покрепче!

– Хорошо…

Тави нажала на отбой и убрала телефон, не с первого раза попав в карман. Только услышав бодрый голос Семена, она сообразила: Андрей не сказал, что убивает по собственной инициативе. Его слова звучали безумно – но, возможно, за ними стояла холодная и трезвая попытка запудрить ей мозги. Он почему-то считал, что любой слабый Иной, с которым Тави перемолвилась хоть словом, должен быть ликвидирован. Как будто она бешеная лисица и не разговаривает с ними, а кусается… Но у нее нет никаких причин считать, что это всего лишь его личное мнение.

Тави еще раз прокрутила в голове диалог. Да. Может, самодеятельность психопата, а может – самоотверженная работа на тяжелом секретном задании. В любом случае Андрей не угомонится. Тави чувствовала: он где-то рядом, он не сдался – а всего лишь отступил на время. Следующий бой она может и проиграть. Если будет бой: на Слоновом острове Андрей довольно ловко пытался устроить ей несчастный случай. «Сопротивление Сумрака», как же… Амулет с сутрой, выбитой на листе свинца… Вот почему Семен так обрадовался, когда она пропустила объяснение мимо ушей: амулет против оборотней-тавов, купленный на рынке, был настроен на вполне конкретную Иную. Созвучие – это тоже сродство. Все-таки Андрей – псих, независимо от того, действует ли сам или по указке. Ну какой из Тави оборотень?

Ей нужна, просто необходима помощь, но верить московскому Ночному Дозору больше нельзя. Обратиться к местным… Для тайских Дозоров Тави была первой в списке подозреваемых. Да, потом они со скрипом переключились на Дэнга. Но он мертв, а за спиной Тави, в доме, погруженном в магический сон, лежит тело Темного мага, убитого так же, как несчастные в Бангкоке. Теперь местные Дозоры ни за что не поверят в ее невиновность.

Разве что она сообщит о преступлении сама.

Тави нервно усмехнулась: у Андрея это отлично выходило. Самоотверженно охотился сам на себя, никому и в голову не пришло… Светлые все-таки слишком верят в развоплощение. Мол, стоит пустить в душу хоть каплю Тьмы – и навсегда уйдешь в Сумрак. А на деле… О мелочах даже говорить не стоит: тот, кто фанатично убежден в своей правоте, сокрушительно верит, что творит добро, надежно защищен от наказания Изначальной Силы. Можно убивать, врать в глаза, подстраивать нужные ситуации. Можно разыграть любовь, чтобы удобнее было следить за опасным объектом, – ведь тотальный контроль так легко замаскировать под заботу. Можно говорить и делать по ночам черт знает что и принимать то, что говорят и делают в ответ… Вспомнив эти ночи, Тави застонала от отвращения и стыда. Все можно, когда ты уверен, что служишь Свету. Любая подлость сойдет с рук.

Тави до боли закусила губу. Все это лирика, а ей нужно выжить. Хорошо бы еще и сохранить свободу. Разобраться во всех перипетиях этой истории, понять, до чего же такого додумался Дэнг, что она стала опасна для всех Иных, чем ее существование грозит Сумраку, – и вовсе недостижимый идеал… Она повернула голову вправо и вверх, туда, где нависал над поселком утес, невидимый в ночи, но ощутимый, – темная масса, центр тяготения, пронизанный узлами и переплетениями Силы. Ответ спрятан на вершине. Тави об этом знает, и наверняка знает Андрей. Он не даст ей подняться…

Идти в местный Ночной Дозор нельзя: Светлые охотно поделятся свалившейся на них информацией с московскими коллегами, и Тави загонят обратно в стойло, как взбесившуюся овцу. Придется идти к Темным. Донести на пусть бывшего, но друга – врагам. Возможно, сорвать важную операцию…

Дневной Дозор с восторгом бросится ловить убийцу: Светлый преступник – это не мелкая целительница, работающая без лицензии, это крупная рыба, а Темные наверняка еще грызут локти после провала с Дэнгом. Вряд ли Андрея сумеют арестовать: провинциальный Дневной Дозор, в котором погибший маг считал себя крупной шишкой, – дети против московского оперативника второго уровня. Но его вынудят скрываться, бежать, терять время, а значит, дадут время ей. Предательство? Тави не знала. Если она ошиблась – ее ждет развоплощение.

Но альтернатива – просто дать себя убить. Из благородства и брезгливости.

Галерейка вокруг гостиницы иррационально казалась безопасной, и Тави пришлось сделать усилие, чтобы заставить себя выйти из-под навеса в сад. Сырое месиво из темноты и дождя медленно серело. На поляне уже проступил силуэт кошмарной карусели, когда Тави, настороженно сканируя пространство на всех доступных ей слоях Сумрака, пересекла пустырь и подошла к ресторанчику. Буксуя в грязи, выкатила из открытого гаража свой мопед. Попыталась оттащить его подальше, но, во второй раз упав в лужу жидкой глины, плюнула и вытащила ключ. Мопед затарахтит на всю деревню, несколько лишних метров ничего не изменят. А ей надо спешить, чтобы явиться в офис Дневного Дозора раньше, чем местные жители обнаружат тело Темного.

Бледный рассвет застал ее на перекрестке. Здесь дорога, соединяющая затерянные между утесами и плантациями поселки, упиралась в трассу, ведущую на Краби.

Утренний город был шумлив, озабочен и приземлен. Здесь не было места страхам, ночным откровениям, убитым и убивающим магам, размышлениям о природе Сумрака и собственной души. Влажный воздух казался сизым от выхлопов. На столбе, покосившемся под несоразмерным весом, висел монтер, беззаботно прилаживая в хаотическое переплетение проводов еще один кабель. С визгом промчалась орава школьников в свежих белых рубашках и строгих синих брюках. Обыденная толчея, чуть приправленная утренним раздражением. Гул сигналов висит над улицей… Нормальная человеческая жизнь.

Тави припарковала мопед, присела за столик первого попавшегося уличного кафе. Она понимала, что тянет время, но не хотела с собой бороться. Хоть немного побыть человеком. Разделить с озабоченной толпой это восхитительно-будничное утро, начисто лишенное подтекстов и тайн.

Под ногами ходила, волоча брюхо по цементному полу, рыжая беременная кошка. Из кухни доносились шум воды, грохот посуды, пронзительные голоса. Голые руки липли к старой клетчатой клеенке, покрывающей стол. Тави сколупнула с колена засохший ошметок глины – ноги забрызгало до краев шорт, а ведь она еще и несколько раз падала. Надо бы отмыться…

Перед Тави, не спрашивая, поставили густой рисовый суп, кружку растворимого кофе, подносик с приправами и сгущенкой. Она невольно улыбнулась: что бы ни происходило, голодной в этой стране остаться нельзя. Можешь сходить с ума, сражаться с любимым, бежать от смертельной опасности, с отчаяния идти на предательство, крушить основы Сумрака, обыскивать дом мертвеца. Но отказаться от тарелки супа на завтрак? Такое в тайскую картину мира не лезет.

Мимо прошлепали, весело болтая, два молодых монаха с чашами для подаяний. Их чисто выбритые смуглые головы напомнили о Дэнге, и Тави, стиснув зубы, проводила их глазами. Видимо, выражение лица у нее было сложное: один из монахов оглянулся с недоумением и сочувствием к бедной иностранке, которая так мрачна в это прекрасное утро. «Сунется – не выдержу, нахамлю», – нервно подумала Тави; но монах, оглянувшись еще раз, скрылся за поворотом. Она щедро налила в кофе сгущенки и сжала ладонями виски.

В кармане лежала страничка, выдранная из записной книжки хозяина «Гиацинтового дома». Отец Темного мага был старомоден и важную информацию предпочитал фиксировать ручкой на бумаге. Замысловатая вязь тайских букв ни о чем не говорила Тави, но смысл сквозь Сумрак считывался легко, иначе метаться бы ей по всему Краби в надежде случайно наткнуться на патруль Дневного Дозора. Страничка, на которой был записан рабочий телефон и адрес сына, буквально пропитывали гордость и легкое беспокойство: какая хорошая у мальчика работа… какой он молодец… жаль, что не любит рассказывать, и вообще не очень понятно, чем он там занимается. Но должность хорошая, платят, уважают…

Подошла округлая серьезная женщина, спросила о чем-то, указывая на ополовиненную тарелку. Тави улыбнулась, мягко покачала головой. Вытянула из кармана листок с адресом. Женщина на секунду нахмурилась, разбирая чужой почерк, потянула Тави за локоть к обочине и, компенсируя жестами незнание английского, принялась объяснять дорогу.

Дом по нужному адресу ничем не отличался от соседних – такая же чисто функциональная бетонная коробка, посеревшая от бензиновой гари. Унылый фасад оживляли только уродливые выступы кондиционеров. Крыльцо, правда, попытались украсить, выложив темной плиткой. Набор разнообразных вьетнамок и сандалий смотрелся на этом гладком, современном покрытии диковато, но, похоже, сотрудников Дневного Дозора это не смущало, и они по привычке разувались на входе. По обеим сторонам стеклянной двери скалились в ужасающе приветливых улыбках маленькие пухлые львы, вырезанные из песчаника. Их потертые временем морды казались прыщавыми, как у подростков с лишним весом. К правому льву привалился дремлющий охранник; табуретка под ним опасно наклонилась, и только каменная зверюга не давала ей рухнуть.

Все выглядело так обыденно, что на секунду Тави усомнилась: да туда ли она попала? Может, Темный подсунул отцу адрес первой попавшейся конторы, торгующей какими-нибудь деталями для тракторов… Но, взглянув сквозь Сумрак, она убедилась, что пришла куда надо: охранник, дядька средних лет с обыденной физиономией, оказался мелким демоном-яки, клыкастым, с головы до ног покрытым татуировкой в виде языков пламени. То ли по совпадению, то ли ради соблюдения традиций – изображения яки ставили перед храмами, чтобы демоны сторожили ворота. Тави впихнула мопед в припаркованную у офисного здания через дорогу хаотическую стаю и, снимая на ходу шлем, решительно двинулась ко входу.

Появление перепачканной глиной туристки, явно намеренной вломиться в офис Дневного Дозора, настолько изумило охранника, что он не сразу догадался взглянуть на нее сквозь тень. Яки спохватился, только когда Тави ушла в Сумрак. Нырнул следом, отшвырнув свою табуретку.

– Что ты здесь делаешь, Светлая? – прорычал он, преграждая путь и скаля клыки цвета старой слоновой кости. Татуировка, едва прикрытая какой-то условной хламидой, стала ярче. Языки пламени шевелились на коже как настоящие.

– Нужно поговорить с вашим начальством, – нахально ответила Тави.

– Светлая… – неуверенно прохрипел демон. Похоже, инструкций на такой случай у охранника не было.

– Пропустите нашу гостью, – послышался новый голос, и невысокий, тонкокостный, как журавль, мужчина приветливо помахал Тави рукой из-за стеклянной двери. – Добро пожаловать. Я – Нок, шеф Дневного Дозора Краби. Чем могу быть полезен?

К счастью Тави, кондиционера в офисе Дневного Дозора не было: ее и без того била дрожь. Комната, выходящая широкими окнами на улицу, видимо, предназначалась специально для приема гостей: здесь ничто не напоминало о магии. Несколько кресел, низкий резной столик. Свитки с китайскими гравюрами на стенах. Наверное, здесь Нок вел переговоры с людьми, не представляющими, с кем они сотрудничают. В московском Ночном Дозоре тоже была такая комната.

Парень с едва пробившимся пушком над губой поставил на столик чайник, крошечные глиняные чашечки и исчез. Седьмой уровень, недавно инициирован, машинально отметила Тави. Похоже, Темные с учениками не церемонятся. Нок закинул ногу на ногу, обхватил колено и боком, по-птичьи взглянул на Тави. Странный тип – не маг, не мелкий азиатский демон. Похож на оборотня – но для такого примитивного Иного почти невероятно достичь первого уровня…

– Я – гаруд, – ответил Нок на невысказанный вопрос. – Считается, что я должен летать над миром и таскать на ужин гигантских разумных змей. Но я предпочитаю руководить нашим Дневным Дозором. Тихая, почтенная должность. Я слышал, что на Западе работа дозорных сложна и опасна, Дневной и Ночной Дозоры враждуют, а на улицах браконьерствуют вампиры и оборотни. Но у нас чтут Договор. Мы не любим стычек и конфликтов.

Последняя фраза прозвучала как намек. Даже как завуалированная угроза. Но Тави предпочла ее проигнорировать.

– Да, я заметила, – кивнула она с наивным лицом. – У вас здесь вообще… миролюбивый народ.

Нок тонко улыбнулся.

– Это не миролюбие, это здравый смысл. Чистая карма – это важно. У нас нет возможности грешить и каяться. Надо быть полным идиотом, чтобы, например, охотиться на людей без необходимости, зная, сколько жизней потом придется отрабатывать карму. И без того испорченную, между прочим: иначе не родился бы асуром… Так что я буду рад лично помочь вам. Итак, Светлая Настя, что привело вас сюда?

Тави, помявшись, принялась за свою историю. У ее друга, сотрудника Ночного Дозора Москвы, как и она, неожиданное психическое расстройство. Она совершенно не понимает, что спровоцировало болезнь. Приступ немотивированной агрессии. Нападение на Темного мага, а потом – и на нее саму… (Нок коротко кивал, слушая ее печальный рассказ, и Тави никак не могла отделаться от впечатления, что он поклевывает невидимую змею.) Она не понимает, что случилось. Она растерялась, не знала, где искать Светлых, но в доме погибшего нашла адрес Дневного Дозора. Она, бедная напуганная девушка, едва получившая квалификацию, очень просит помочь ей и ее так внезапно и страшно заболевшему другу…

Тави замолчала, взглянула на Темного широко распахнутыми, грустными глазами и тихо всхлипнула. Нок еще раз клюнул невидимую змею и вежливо улыбнулся.

– Мои сотрудники с удовольствием проводят вас в офис Ночного Дозора, – сказал он.

Тави прикусила губу.

– Но, может… – начала она и осеклась. Что – «может»? Исходя из ее рассказа – предложение абсолютно разумное. Она сделала ставку на амбиции провинциальных Темных – и проиграла.

Гаруд снова улыбнулся, и стало видно, что его сумеречный облик отнюдь не безобидный журавлик. Перед Тави сидел хищник, не особо крупный, но сильный и осторожный.

– Настя, я прекрасно знаю, кто вы такая. Или вы надеялись, что мы не в курсе, что происходило в Бангкоке? Взбесившийся Светлый маг второго уровня? Это, конечно, лучше, чем свихнувшийся Высший, но тоже достаточно неприятно. Дневной Дозор не станет вмешиваться. У Светлых хотя бы есть шанс, что он их не тронет.

– Тронет, – безнадежно вставила Тави.

– А это уже их проблемы, – равнодушно пожал плечами Нок. – Так вы за этим хотели втравить в дело Дневной Дозор? Чтобы не подставлять своих? Остроумно придумано, Светлая.

– Я действительно не знаю, где офис Ночного Дозора, – ощетинилась Тави. – Что мне, на улице их искать? А вас не волнует, что убит ваш сотрудник?

– Ах да. Но, видите ли, Настя, в момент смерти он, строго говоря, не являлся нашим сотрудником. Бедный мальчик был слишком тщеславен и в итоге перетрудился. Я отправил его в отпуск, но слишком поздно. Какая жалость – инфаркт в таком юном возрасте.

Похоже, молодой хвастливый Темный успел наступить на хвост своему начальнику… Влипла. Сейчас Нок вызовет пару сотрудников, и Тави под локотки отведут в Ночной Дозор. Во имя Договора и сохранности лощеных темных шкурок…

– Значит, вы знали, где скрывается Дэнг? – спросила она, чтобы потянуть время. – Почему же ничего не предпринимали?

– А зачем? У Красного Дракона много учеников. Я сам когда-то… – Глаза Нока слегка затуманились от воспоминаний. – Того, кто сдал бы его в руки Инквизиции, не поняли бы очень многие Иные. Вся эта бурная деятельность в Бангкоке… Всего лишь имитация для тех, кто не верит в Освобождение. Международные осложнения между Дозорами нам не нужны. И поверьте, Светлые рассуждали точно так же. Никто не собирался ловить Дэнга. Другое дело – заезжий гастролер, ведь убийства в Бангкоке – тоже его рук дело? Или все-таки ваших?

– Не моих, – тихо ответила Тави. – А вы, значит, считаете, что можете уйти в нирвану?

– Не в этом воплощении, – небрежно махнул рукой Нок. – Уничтожить Изначальные Силы в себе, избавиться от их власти…

Задумавшись, он не заметил, как выпрямилась в кресле Тави.

– …обрести свободу воли, недоступную для асура? – тихо подсказала она.

– Да. Я вижу, вы понимаете.

– Мне тоже довелось беседовать с Красным Драконом, – проговорила Тави, не чувствуя лица.

Только бы не выдать себя. Пусть у нее по-прежнему будет разочарованная и смущенная неудавшейся хитростью физиономия. Пусть Нок погрузится в воспоминания и не смотрит на собеседницу… Может, получится сбежать по дороге? Тави покосилась в окно, где в стае близнецов прятался ее красный мопед, и вздрогнула. Показалось – или в толпе действительно мелькнул Андрей? Кто-то высокий, светловолосый… но в этом районе встречаются туристы.

Тави переплела пальцы с такой силой, что побелели костяшки. Жив ли еще охранник-яки? Или Андрей уже успел убрать очередного Иного, испорченного ее дыханием? Она чувствовала себя прокаженной. Инфицированной смертельной и неодолимо заразной болезнью. Нельзя позволить отвести себя в Ночной Дозор. Она уже подвергла опасности двоих – а сколько их еще будет, если она подчинится?

Надо выбираться отсюда. Но как? Может, сказать правду? «Знаете, уважаемый Темный, на самом деле я – ходячее кольцо всевластья. Не отпустите ли закончить мои дела?» А что, у Фродо же получилось. Тави едва удержалась от нервного смеха. Первый хоббит среди Иных…

– Вы верите, что Дэнг покончил с собой? – спросила она вместо этого. – Разве он мог?

– Не мог. Однако… – Гаруд развел руками. – Вы не представляете, насколько он был стар. Может, просто устал. Может, ему надоело… О чем теперь говорить? Учитель ушел в Сумрак. Кончено.

Нок встал, и Тави оставалось только тоже выбраться из кресла.

– Я позову ваших провожатых, – сказал гаруд и двинулся к выходу.

– Постойте! – воскликнула Тави в отчаянии. Нок удивленно обернулся, ожидая объяснений. – А если… а если я не хочу? – выпалила она.

– Не вы ли полчаса назад искали защиты? – с иронией спросил гаруд. – И были так напуганы, что сочли возможным явиться ко мне, Темному, за помощью? Что изменилось?

Тави молчала, глядя в пол и ломая пальцы.

– Впрочем, не важно, – ответил сам себе Нок, и его глаза блеснули недобрым весельем. Тави подняла голову, приоткрыла рот, но не издала ни звука. – Видите ли, уважаемая Настя, у меня нет ни права, ни причин вас задерживать.

Только теперь Тави с омерзением поняла, что просила разрешения, в котором совершенно не нуждалась. Докатилась. Вздохнуть не может без одобрения. Готова подчиняться любому более опытному Иному… Пальцы сами собой сжались в кулаки – больше всего ей сейчас хотелось примитивно, без всякой магии заехать Андрею по физиономии.

Нок с живым интересом наблюдал за ее меняющимся лицом.

– А вот у Светлых такие причины, похоже, есть, – с удовольствием произнес он. – Но вам повезло: сейчас мне ни к чему оказывать им услуги. Это не в интересах Тьмы.

– Но вы считаете Светлого Дэнга своим учителем. Как это у вас выходит?

– Пресветлый Дэнг – совсем другое дело, – туманно ответил Нок. – Оказать любезность Пресветлому Красному Дракону – огромная заслуга в карму.

– Ну и прекрасно, тогда я пошла, – быстро сказала Тави и ринулась к выходу. В дверях произошла заминка: Нок не преграждал пути, но и убраться с дороги не торопился. Наконец Тави сумела с ним разойтись; по физиономии гаруда скользнуло легкое разочарование – будто он надеялся на продолжение разговора.

– И спасибо за помощь, – пробормотала Тави.

– Какую помощь? – оживился Нок. Она неопределенно повела плечами. Сделав несколько шагов, спохватилась, обернулась, бросив нервный взгляд через голову Нока – на окно, за которым кипела улица.

– На вашем месте я бы усилила охрану и вызвала поддержку из Бангкока, – пробормотала она.

Нок помолчал, что-то рассчитывая и прикидывая. Шевельнул бровями.

– Вот как? Думаете, он настолько силен?

– Не знаю, – пожала плечами Тави. – Но мне не нравится находить трупы знакомых.

– Вы тоже очень здравомыслящая девушка, – удовлетворенно кивнул гаруд.

Тави нещадно гнала мопед, не глядя по сторонам. К черту осторожность! Она – Иная, ничего с ней не случится. Быстрее назад, в поселок, название которого она так и не запомнила.

Ветер бил в лицо, мешая сосредоточиться. Тави думала о монахе, одержимом идеей подарить асурам возможности, которые есть только у людей. Ситуация ироничная сама по себе… Не отвлекаться, над абсурдом происходящего можно подумать и потом, сейчас его надо просто принять. Поразмыслив, Дэнг приходит к выводу, что путы, связывающие волю асуров, вполне конкретны, и эти цепи – Свет и Тьма. Наверняка он не был первым Иным-буддистом, пришедшим к такой мысли. Но единственным, видимо, кто сделал следующий шаг, абсолютно логичный и в то же время невероятно смелый. Дэнг покусился на Изначальные Силы. Стал искать способ избавить от них асуров – и, видимо, нашел. Нашел и последователей и много лет – сотни лет – шел к исполнению великой цели. А потом вдруг передумал. Видимо, понял, что последствия будут страшными…

Что-то здесь не сходится. Если бы речь шла о глобальной катастрофе, Дэнг смог бы переубедить своих учеников. Секта Внимающих Красному просто исчезла бы или переродилась. Однако в результате произошел раскол. С одной стороны – Ратна с кучкой фанатичных последователей, мечтающих уничтожить власть Света и Тьмы над всеми Иными. С другой – Дэнг, закрывшийся в монастыре и убеждающий Иных избавиться от Изначальных Сил внутри себя с помощью медитаций и осознанности. Красный Дракон, грозный разрушитель основ, превратился в безобидного философа…

Тави выругалась и затормозила. Оглянулась – трасса, бегущая между темными рядами масличных пальм, пуста, – и с визгом развернулась через сплошную полосу. Стоило отвлечься, и она проскочила развилку. Не хватало только заблудиться… Тави грохнула ладонью по клаксону, вильнула, объезжая разнежившуюся посреди дороги грязно-белую дворнягу. Увидела в зеркало, как собака, не вставая, приподняла голову, с ленивым недоумением посмотрела вслед и уронила морду обратно на теплый асфальт. Лапы напряженно выпрямились, будто отталкиваясь от невидимой стены, обнажились клыки – собака зевнула, демонстрируя розовую в черную крапинку пасть, и резко расслабилась, мигом превратившись в мягкую мохнатую тряпочку. Черные губы оттянулись, будто в довольной улыбке, и на мгновение Тави охватила острая зависть.

Дальше, дальше… В кармане вдруг бешено завибрировал телефон, и Тави сдавленно зарычала. К черту звонки, к черту всех, что было дальше? Дэнг встретил Паолу. Одну из Разрушительниц, способную не просто медитировать и мечтать, как другие его ученики, а действительно избавиться от Изначальных Сил в себе. Это она и проделала под чутким руководством монаха. Результат вышел печальный. Может, тот, кто при жизни ушел в нирвану, так и должен выглядеть, но…

Телефон надрывался. Десятый звонок, одиннадцатый, сброс. И – заново. Да заткнись же, не отвлекай… Сорок с лишним лет спустя Тави явилась на Слоновый остров, и Сильвия, изнывающая от любопытства, затеяла свою игру. Дэнг и был тем старым другом, от которого она узнала, что слишком далеко зашла в своей жажде знаний. Видимо, рассказал о Паоле…

Нет, не сходится! Картина Иных, поголовно пускающих блаженные слюни, должна была остановить и Ратну со товарищи. И не стоит забывать об Андрее – каким бы сумасшедшим он ни был, вряд ли бредовая идея о заразности Тави появилась на ровном месте…

Она резко затормозила, выдернула орущий телефон из кармана, взглянула мельком – ну конечно, Семен – и в ярости швырнула на асфальт. Брызнули куски пластмассы. Телефон издал еще несколько звонков, воинственно потрясая торчащими наружу электронными потрохами, и затих. На треснувшем экране появилось укоризненное лицо наставника.

– Что происходит? – возмущенно спросил он. – Андрей на звонки не отвечает, ты не отвечаешь…

Тави отвела глаза и упрямо выпятила челюсть.

– Прекрати играть в молчанку, я ведь знаю, что ты меня слышишь! Мне звонят из Дневного Дозора какого-то Краби, несут невероятный бред, мол, Андрей сошел с ума, а ты просишь защиты у Темных… Где вы вообще?!

– На пляже загораем! – рявкнула Тави. Яда в ее голосе было столько, что он должен был расплавить остатки телефона – однако тот уцелел.

– Ты мне не ерничай! – нахмурился Семен. – Дозоры стоят на ушах, в вашу дыру несутся из Бангкока, меня шеф выдернул… Ты уже не ученица, чтобы беззаботно творить что в голову взбредет, на тебе лежит ответственность, за косяки будешь отвечать перед Трибуналом!

Тави, прищурившись, смотрела сверху вниз на маленький экранчик. Семен грозил и ругал, но его лицо сохраняло въевшееся в черты выражение простоватой хитрости – хитрости деревенского мужика, невежественного, но мудрого. Наставник опять отыгрывал какую-то роль, опять мутил и манипулировал. Ей захотелось пнуть по треснувшему экрану ногой.

– Семен, вы воспитывать меня хотите или сказать что-то конкретное? – спросила она.

– А я и говорю, что твоя безответственность и легкомыслие…

– Слушайте, позвоните Андрею, а? – нетерпеливо попросила она. – Расскажите ему про ответственность и… косяки.

– Настя…

– Меня зовут Тави, – отрезала она.

Повисла недолгая пауза. Потом Семен странно напряженным тоном произнес:

– Вот оно что, – и отключился.

Несколько мгновений Тави смотрела на мертвый экран телефона. Белая трещина змеилась по нему, как разряд молнии. Девушка шевельнула мобильник ногой – от движения от него отвалилась еще какая-то деталька – и, пожав плечами, завела заглохший мопед. Надо было спешить.

Новая развилка: здесь заканчивался асфальт. Тень масличных пальм лежала в глине, превращая дорогу в фиолетово-золотистую тигриную шкуру. Тави поехала медленнее: здесь было скользко, а от домов, скрытых в глубине плантаций, на дорогу могла выскочить коза или собака, а то и ребенок. Ход мысли, прерванный звонком, восстановить не удалось, и Тави сама уже не понимала, куда и зачем она едет.

У девушки, метавшейся по обочине, было опухшее, будто размазанное лицо. Длинные черные волосы, обычно гладкие и прямые, растрепались и потускнели. Она топталась на месте, будто две силы тащили ее в противоположные стороны, и потрясала кулачками. Она выкрикивала что-то вверх, туда, где в разрывах сизых туч проглядывала ровная голубая заливка неба, – а прокричавшись, закрывала лицо ладонями, и ее плечи содрогались от рыданий.

Тави сбросила скорость, не зная, остановиться ей или проехать мимо. Возможно, девушка нуждалась в помощи и сочувствии. А может, искала уединения, нарочно пришла туда, где можно выплакаться и выкричаться без свидетелей. Она не заметила ни шума мотора, ни самого мопеда, поглощенная своей бедой. Тави взглянула сквозь Сумрак: аура девушки пылала от эмоций. Все затмевало острое горе, но за ним проступали вина, стыд, облегчение… любовь и вместе с ней – чувство отверженности, которую уже не исправить.

Только теперь Тави узнала сестру Темного, Эппл. Она начала тормозить – и в этот момент девушку вынесло на дорогу. Тави до отказа выкрутила тормоз, вцепилась в рукоятки, чувствуя, как ее неумолимо отрывает от седла. Вывернула руль – мопед поволокло в сторону, и он начал плавно, но неумолимо заваливаться. Боковым зрением Тави увидела, как встает дыбом рыжая глина, поджала ногу, вытаскивая ее из-под мопеда, и впечаталась в дорогу, превратившуюся вдруг в стену. Но еще до того – услышала тихий, мягкий, невыносимо жуткий в своей окончательности удар.

Тави рыком выдернула себя из-под мопеда и бросилась к Эппл. Та сидела на земле, странно вытянув одну ногу; ее смуглое лицо приобрело оттенки подернутой плесенью булки. Прикусив губу до крови, Тави торопливо навела Морфея: еще не хватало вдаваться в объяснения. Эппл расслабленно обмякла; теперь можно было действовать. Тави торопливо провела ладонями над телом – и ничего не почувствовала: дрожащие руки не могли принять сигнал. Зарычав, она стукнула себя по колену. Удар кулака пришелся прямо на свежую ссадину; от боли из глаз посыпались искры, и Тави сдавленно просипела фразу, в которой цензурными были только предлоги. Как ни странно, это помогло. Голова, забитая паническими воплями, разом опустела; в ушах зазвенело от внутренней тишины. Тави снова повела руками над Эппл, и мозг заполнили ощущения: покалывание, легкий зуд, горячие и прохладные участки, мелкие надрывы в ауре…

Тави безвольно уронила руки и судорожно втянула в себя воздух: осматривая девушку, она попросту забывала дышать. Переломов и внутренних повреждений у Эппл не было; Тави уже почти остановилась, когда девушка слепо шагнула под мопед, и удар был не так силен, как показалось с перепугу. Бормоча спящей что-то успокаивающее, Тави разорвала наметившуюся прореху на брюках. На измочаленной ткани уже проступила кровь. Длинная, наливающаяся багровой синевой вмятина, кожу надорвало ударом… но это не так страшно. Сосредоточенно сдвинув брови, Тави направила поток Силы на оставленный ее мопедом отпечаток.

Некоторое время спустя она бессильно привалилась к поверженному мопеду. Рана Эппл затянулась – на ее месте теперь красовался огромный синяк всех цветов радуги, жуткий на вид, но уже слегка пожелтевший, безопасный. Тави даже привела в порядок одежду девушки перед тем, как разбудить ее, – незачем ей пугаться рваных дыр на штанах. Но лицо Эппл оставалось мучнисто-белым и неподвижным. Видимо, шок оказался слишком силен. Тави потянулась к сознанию девушки – и отступила. Влезать в мозг было страшно: там и без нее творилось черт знает что.

Похоже, Темный братец при жизни изрядно изводил Эппл. Не нарочно, нет. Он даже любил ее – по-своему. Как приятную и привычную вещь. Он стер бы в порошок любого, кто обидел сестру, но сам относился к ней, как к дурно воспитанной собачонке, которую нужно контролировать и курощать. Которая родилась лишь для того, чтобы восхищаться им и делать его жизнь приятнее и удобнее. А когда сестра бунтовала и пыталась поступать не так, как он считал нужным, Темный быстро и эффективно ставил ее на место. Единственным одушевленным существом в их отношениях был он. Мысль о том, что у Эппл могут быть свои желания, представления о жизни, планы, попросту не приходила в его голову.

Но Эппл обожала старшего брата. И ненавидела. Его смерть разбила ей сердце. И принесла радость освобождения… Неудивительно, что она слепо металась по обочине пустынной дороги: нелегко пережить такую бурю. Что Темный, что Светлый – оба принесли Эппл только страдания. Тьма не освобождала ее. Свет не защитил от Тьмы… Изначальные Силы не существовали друг без друга.

– Да чтоб вас, – пробормотала Тави и осеклась. Что она собирается сделать – проклясть Изначальные Силы? Уничтожить их силой своего гнева? Правда? Она готова рискнуть и изменить этот мир – или сможет принять его как есть?

Ох, Дэнг, старый жулик… Заманил ее сюда, поставил перед невозможным выбором – и эффектно шагнул со сцены.

А Эппл, между прочим, знает тропу на вершину. Так случайно ли они столкнулись – или это судьба? Снова судьба…

Эппл слабо пошевелилась, всхлипнула, и Тави поспешно повела ладонью, выплетая Лотос. Снять остроту эмоций, приглушить их до выносимого уровня. Заклинание простое; догадайся Тави применить его сразу – и дело не дошло бы до аварии. Эппл тихо заплакала, всхлипнула носом, утирая глаза. Следы душевной бури ушли с лица – теперь оно было просто печальным и смущенным.

– Прости, – беззвучно выговорила Тави. Еще одно заклинание. Слабое, почти неуловимое воздействие, практически неотличимое от простой человеческой просьбы. Можно было обойтись и без магии, ведь вчера Эппл готова была стать проводником, но не заставлять же горюющую девушку сознательно выбирать работу… или отказываться от нее. Вот так все начинается, да? Асуры лишены выбора, связаны Изначальными Силами – и, будто в отместку, лишают выбора попавшихся им на дороге людей. Все эти оправдания: да какая разница, все равно что просто попросить. Да что они понимают. Так им самим лучше. Я же немножко… Я же ради дела… дела Света. И мысль, что разница – есть, что на просьбу можно сказать «нет», а даже слабое магическое внушение для человека неодолимо, эта простенькая мысль аккуратно выбрасывается из головы. Так считающий себя приличным человек, оглянувшись по сторонам и глупо зажмурившись, роняет на обочину обертку от мороженого…

Тави подняла мопед – безобразно грязный, но целый.

– Сейчас вперед? – спросила она. Девушка кивнула с застенчивой, но вежливо-приветливой улыбкой. Сосредоточенность в опухших от слез глазах: Эппл была на работе, старалась для отцовского бизнеса. Дело есть дело. Горе – горем, а туристов выгуливать надо…

– И на ближайшей развилке налево, – добавила Эппл. Помялась, но присела на седло за Тави: больше деваться было некуда.

Перед тем как завести мопед, заглушающий все вокруг своим тарахтением, Тави прислушалась – и различила едва уловимое пение мотора. Она ждала его. Перед внутренним взором встал высокий худой человек, пригнувшийся в седле. Светлые волосы трепал вечер. Скорбные складки лежали вокруг рта. Он спешил. Он должен был позаботиться о своей непутевой подруге…

Тави крепче сжала руль, и мопед затрясло на колдобинах и выбоинах грунтовки. Эппл то и дело бросало ей на спину, и каждый раз она бормотала извинения и судорожно вздыхала в ухо. Впереди вырастал, загораживая небо, знакомый утес. Серо-синий сквозь дымку, окаймленный поверху светлыми скальными выходами, он походил на замершую волну чудовищного цунами.

Андрей шел следом. Тави не нужно было смотреть сквозь Сумрак, чтоб заметить его присутствие. Она чуяла запах его пота, слышала тяжелое дыхание как свое. Они ползли по стене, как две мухи, связанные незримой нитью. Подошвы сандалий скользили по оплывшим ступеням. Взбираться на них приходилось ползком: Тави просто не хватало роста, чтобы шагать по ним, – да и у кого бы хватило? Похоже, эта лестница предназначалась для мифических великанов… Над головой нависали корни, чудовищно обросшие отложениями известняка и превратившиеся в многометровые каменные клыки. Влажный, будто мыльный кальцит скрывала опавшая листва; местами она была сброшена вместе с тонким слоем перегноя, и там белел обнаженный камень. Это были следы Дэнга. Тави знала, куда он ставил ногу. Замечала чуть содранную кору: здесь он хватался за лиану, чтобы втянуть себя на очередную ступень. Видела вмятины в почве, где монах полулежал, выравнивая дыхание перед новым рывком… Проводник был не нужен: Тави шла по следам Красного Дракона.

Она отправила Эппл обратно, как только девушка показала ей начало тропы, ведущей на вершину. Оставалось надеяться, что на кошмарной лестнице, зигзагом врезанной в практически вертикальную известняковую стену, Тави не ждет никаких сюрпризов и неочевидных хитростей. Сорваться со скалы, не добравшись до вершины, в ее планы не входило. Но вынуждать Эппл идти дальше означало сделать девушку заложницей, живым щитом между собой и Андреем. На это Тави пойти не могла – и заставила проводницу уехать домой на своем мопеде. Тоже ничего хорошего: девушка еще не совсем отошла от шока. Но ничего, справится, до гостиницы всего пара километров по пустынной проселочной дороге… Тави просто хотелось, чтобы Эппл убралась как можно дальше. Не надо ей быть рядом, когда они с Андреем встретятся. Не надо видеть, что произойдет на вершине – что бы там ни случилось…

Тави остановилась передохнуть. Легкие работали так мощно, что ее шатало. Пот оставил светлые дорожки на испачканной глиной коже; Тави попыталась вспомнить, когда в последний раз мылась, – и не смогла. Душ, сон, еда, все обыденные, но такие необходимые и радостные мелочи остались далеко внизу. Там же, где осталась вера в любовь Андрея, лояльность к Ночному Дозору, какие-то рисунки, какая-то работа, какие-то экзамены… Все это было – мираж, иллюзия, обманчивые переливы покрывала Майи. Реальностью был возносящийся над зеленой долиной утес и узкие великанские ступени, втиснутые в пространство между стеной буйной зелени и синей, дымчатой пустотой. Паутина, прилипшая к мокрому горящему лицу. Прелый, густой воздух, пропитанный испарениями джунглей. Тяжелое дыхание Андрея, леденящее спину. Реальностью были натянутые до звона, готовые лопнуть от прикосновения нити, держащие Сумрак.

Реальностью был и кто-то третий, ползущий по склону. Тави чувствовала его беспокойство, его злобную радость, но это было не важно: незнакомец безнадежно опаздывал к неведомому финалу.

Вершина утеса была плоской, будто срезанной чуть наискосок. Джунгли расступались, открывая усыпанную щебнем голую площадку на самом верху. Обрамленная растрескавшимися валунами, она походила на трон – или электрический стул. Хрупкие полупрозрачные призмы кальцита хрустели под ногами, когда Тави медленно подошла к краю. Перед ней лежала плоская равнина, над которой тут и там вставали скалы, подобные той, на которую поднялась она. Впереди висела серая пустота моря. Джунгли кипели под ногами, бились о подножие утеса. Где-то там нашли Дэнга, Великого Красного Дракона, мечтавшего избавиться от Изначальных Сил, но отказавшегося от своей мечты.

Вокруг переливался зеленый и рыжий, синий и желтый. Насыщенный красный там, где вцепилось в склон деревце с багровой кроной. Все живое имело цвет, и только асуры, заложники Изначальных Сил, обречены были жить в черно-белом мире. Тьма и Свет беспощадно делили их на две части. А Тави никогда не любила графику…

Теперь она знала, куда смотреть. Ее аура. Двойственная, составленная из прорастающих друг в друга структур. Внешняя – слабая, мягкая, однозначно Светлая – это Настя. Личность, которую она выпестовала в себе, вырастила, как моллюск выращивает раковину, – но не из страха, а от любви. Не спрятаться она хотела – а защитить тех, кто рядом, от себя самой. Внутренней. Той, которая уже практически прорвалась наружу, растворив в себе слабую оболочку. Той, которая называла себя Тави. Отважный, но кусачий мангуст. Буйная, полыхающая аура, лишенная Света… но и не запятнанная Тьмой. Аура Иной, для которой живые люди важнее идей…

Аура, похожая на резкую, хаотичную морскую зыбь, плещущая во все стороны мелкими цветными волнами, размывающими чужие берега и опоры. Один разговор – и вязь Тьмы в душе Темного мага расползается, и в нее пробивается Свет, отбрасывает на черное радужные блики. Другой – Свет распадается на спектральные полосы, и в щели между ними рвется Тьма. Иной меняется, слабо, но необратимо, и в свою очередь начинает менять других. Андрей… Андрей был прав. Он увидел это, когда Тави обрушила на него свою волну. Она полностью открылась перед тем, как нанести удар. Он увидел – и ужаснулся. Тави действительно распространяла изменения, как вирус. Стоя на вершине скалы, она могла увидеть эту сеть, затухающую к краям. В ней зияли прорехи, оставленные Андреем, но эта сеть уже существовала – и, пока жива Тави, она будет шириться.

Для Иных, обеспеченных знаниями и инструкциями, поддержкой товарищей, твердыми убеждениями, так любимой Андреем дисциплиной, Тави была относительно безопасна. И то… сейчас она припоминала, как старался Андрей ограничить ее круг общения, как злился и обижался, стоило ей задержаться на кофе с однокурсниками или поболтать со слабенькими Иными, незаметными, но необходимыми винтиками в машине Ночного Дозора, – системными администраторами, девушками из бухгалтерии, дежурными… Из горла Тави вырвался нервный смешок: и правда ведь заботился, не соврал. Следил, чтоб она никого не сбивала с толку. Трижды покушался на ее жизнь, в отчаянии пытаясь уничтожить центр сети, – и каждый раз отступал. Между ними стояла Настя, несчастная безжизненная тряпка, мертвая оболочка, способная только быть послушной и кроткой, не причинять неудобств окружающим, не заикаться о себе, девушка, вся жизнь которой была положена на то, чтобы стараться, стараться, стараться быть хорошей. Тави создала ее, чтобы защищать других, – но в итоге эта мягкая шкурка стала щитом, спасающим ее жизнь. Как странно… Хорошая была девочка. Жаль, что она умерла.

Тави развела руки, обнимая упруго бьющий по утесу ветер. Ветер пах морем и джунглями; он оставлял на губах кристаллики соли и горчащую сладость лиан. Ветер шумел, как прибой, как подмывающие берег волны. И Тави сама была такой волной. То, чего так боялся Андрей, она могла проделать со всеми Иными разом – хватило бы энергии… Не остановить цунами она должна была на Слоновом, а вобрать в себя его краски, его Силу. И выплеснуть обратно – измененным, трансформированным ее сумасшедшей аурой… Все пляски Ратны, все ритуалы, сумрачная волна, неумолимо катящая на холм, – все было сделано для того, чтобы перенасытить ее энергией – и вынудить породить цунами, которое сметет Изначальные Силы.

А как же добро и зло, спросила себя Тави и покачала головой. Это останется людям, которым и принадлежит изначально. Вмешательство Иных только разрушает их. Обезумевшая от взаимоисключающих эмоций Эппл, ломающая руки на обочине пустынной дороги, – вот итог работы асуров. Хаос, замешательство, потеря опоры и ориентиров… Можно ли считать настоящим злом то, что совершается по велению неодолимой природы? И добро ли то, что творится под давлением Света? В этом нет осознанного выбора. Вечная несвобода. Вечный бег в колесе судьбы…

Тави взглянула сквозь Сумрак. Воронка, похожая на ядерный гриб – или чудовищный, порожденный болезненной фантазией фонтан. Волна, фонтан – какая разница? Ценой своей жизни Дэнг оставил ей источник энергии. Тави видела переплетение узоров, создающее эту структуру, и, как на Слоновом острове, могла разрушить ее, втянуть в себя черно-белый поток – и выбросить радужной сокрушительной волной. Сделать то, что когда-то просил, требовал, вымаливал Ратна. Море Тьмы погасит Свет. Море Света развеет Тьму… Изначальные Силы исчезнут. Останется лишь серый Сумрак, содержащий в себе все оттенки… все, кроме черного и белого. Иные перестанут делиться на Темных и Светлых. Великое противостояние закончится. Судьбы асуров перестанут зависеть от единственного решения, принятого импульсивно и необдуманно, срежиссированного опытными сородичами…

Что остановило ее на Слоновом? Только память о Сильвии и нежность к Андрею. Но они оба предали ее. Сильвия – потому что была Темной. Андрей – потому что был Светлым… Свет и Тьма разрушили ее жизнь. Лишили ее свободы, дружбы, любви, всего, ради чего стоило жить. Но она может это исправить.

Тави тихо засмеялась и потянулась к воронке, нащупывая слабые места в ее структуре, выискивая нити, за которые нужно потянуть, чтобы вобрать без остатка Силу, оставленную ей Красным Драконом.

Он совершил ошибку и потратил слишком много Силы, пытаясь пробить портал на вершину. Безнадежное занятие: Сумрак вокруг утеса был перенасыщен энергией; он бурлил и кипел, как узкая бухта между скалами во время шторма, и нечего было и думать пробраться через эти взбесившиеся воды. Но он попытался – и теперь расплачивался за ошибку дикой головной болью и слабостью, от которой темнело в глазах. Гипогликемия. Бич Иных, потративших слишком много энергии. Усилия выжгли из крови почти всю глюкозу – если бы не привычка таскать в кармане кусковой сахар, Андрей уже лежал бы в коме.

И нельзя остановиться, отсидеться, восстановить силы. Он грыз сахар на ходу, ползком втаскивая себя на очередную отвратительно теплую и влажную ступень. Его мутило от затхлого запаха гниющих листьев, бьющего прямо в ноздри, руки покрылись липкими пятнами, крутило живот. От Андрея воняло потом, немытым телом, какой-то гнусной приправой, в которой он испачкался, слепо шатаясь по Краби. Он был отвратителен сам себе, но то, что готовилось на вершине утеса, было еще гнуснее. Он должен был торопиться: Тави, проклятый оборотень-тав, уже добралась до своей цели. Он чувствовал, как дрожит Сумрак, готовый отдать Силу – и выплеснуться мутным разрушительным потоком.

Он оказался слабаком. Он так и не сумел уничтожить эту тварь, поглощающую его любимую, не сумел предотвратить сегодняшний день, готовый разрешиться катастрофой. Он боролся с Тави как мог, беспощадно изгонял из поведения Насти любые приметы ее отвратительного альтер эго. Он видел ее следы, оставленные на лице девушки, ее мерзкие гримасы, доступные только его внимательно наблюдающему, наметанному взгляду. Упрямо выдвинутая челюсть, прищуренные глаза, раздувшиеся от сдерживаемой ярости ноздри. Быстрое движение, которым она скашивала вниз глаза, закушенная изнутри щека – тварь хохотала над ним, он знал этот признак подавленного смеха. Гнусные ухмылки, от которых темнело в глазах от ярости. Эту наглую улыбочку он готов был стереть с лица Насти кулаком – чтобы Тави знала свое место, не высовывалась… Ударить женщину для Светлого было дико, абсолютно невозможно. Беда в том, что перед ним ухмылялась не женщина – оборотень, чудовищная опухоль на чистой душе его любви. Но коллеги не поняли бы его. Ему никто бы не поверил.

И это было самым страшным: он бился с этой тварью в одиночку. Он, привыкший чувствовать рядом надежные плечи товарищей, готовый пойти ради них и общего дела на любую опасность, любые лишения, вдруг остался даже без моральной поддержки. Он воевал один. Его соратники, его командиры попросту не воспринимали оборотня Тави всерьез. Они отказывались понимать, насколько страшна исходящая от нее угроза. Отделывались полумерами.

Андрей прекрасно помнил день, когда, отчаявшись справиться с оборотнем доступными ему способами, пришел к Семену. Об этом методе он частью догадался, частью – вспомнил ночью, прислушиваясь к дыханию девушки, пытаясь понять – кто сейчас рядом с ним? Очередной кошмарной ночью, когда страх и сомнения ледяными щупальцами проникали в мозг, и Андрей часами лежал, опираясь на локоть, и всматривался в тонкое девичье лицо: Настя? Тави? Он проникал в ее сны, но хаос разноцветных видений не давал подсказки. Она не доверяла ему и скрытничала даже во сне…

Но той ночью – он знал. Весь вечер Настя хмурилась и капризничала: тварь набирала силу, заставляла любимую вести себя как настоящая стерва. В этот вечер она была так сильна, что заставила ее отказаться от предложения жить вместе… С утра Андрея изводило дурное предчувствие: еще немного, и он опоздает, оборотень окончательно возьмет верх. Надо было действовать. Хотя бы перетащить Настю к себе; в его доме Тави сложнее было бы развернуться. Он помнил парализующее ощущение беды, когда она из упрямства бросила его на кухне и потащилась проверять почту. В этот момент он понял, что уже опоздал и Настю не спасти.

Если бы он сумел проникнуть в ее мозг, исправить врожденное нарушение! Он – Иной, за его спиной стоит вся мощь, все знания одного из сильнейших в мире Ночных Дозоров… Он явился к Семену с готовым планом. Точечное, практически безопасное воздействие Силой. Небольшое вмешательство в работу лобных долей мозга – и проблема оборотня-тава, затесавшегося в Ночной Дозор под личиной Светлой волшебницы, исчезнет. Он сделает все сам – нужна только помощь Светлого целителя…

Дикий взгляд Семена и сухой приказ немедленно отправляться в отпуск – вот что он получил в ответ. Вместо радости, вместо похвалы за остроумное решение, вместо помощи. Это был удар. Андрей почувствовал себя солдатом на передовой, который вдруг посмотрел по сторонам – и увидел, что его товарищи разбрелись по окопам. Оттуда доносился смех, шлепанье карт, бульканье разливаемого по стаканам вина. Он стоял посреди бесконечного голого поля, сжимая автомат, беспомощный одиночка, единственный, кто встал на пути отвратительного, незримого чудовища…

И сегодня он прервет этот путь. Ценой своей жизни, если понадобится. Ценой своей любви – если такова плата за спасение мира Иных. Ценой своего разума – он знал, что, если не справится с тварью, она разрушит его мозг и он превратится в безумца, способного только кричать и кричать от бесконечного ужаса… Однажды он пережил это – волну чудовищно изуродованного, извращенного Сумрака, которая захлестнула его мозг и лишила всего, чем он жил и на что опирался, клещами вырвала представления о правильном. Волна, сеющая хаос и сомнения. Он сумел спастись тогда – на пределе сил, но удержался, не дал разрушить себя. Он хотя бы понимал, что с ним происходит… Но теперь Тави собирается поднять не просто волну – цунами, которое обрушится на всех Иных, и никто не сумеет устоять.

Любой ценой – но он остановит ее. Только бы успеть…

Андрей со стоном втянул себя на очередную выемку в камне. Еще чуть-чуть. Еще пять-шесть ступеней – и лестница будет преодолена. Он поднял глаза и увидел, что бесконечная зеленая стена утеса обрезана синим, чистым небом всего в нескольких метрах над головой. Свет бил в глаза, и заросли, покрывающие скалу, казались бесформенной, почти черной массой. Все правильно: он должен одолеть Тьму, чтобы прорваться к Свету… Потому что Изначальные Силы не существуют друг без друга. Потому что он не существует без Изначальных Сил…

Он нащупал над собой изогнутый корень, ухватился покрепче, подтягиваясь, – и обмяк, облившись холодным потом. Волосы на затылке зашевелились, спину сковал лед. Кто-то смеялся рядом с ним. Кто-то сидящий на границе Света и Тьмы, к которой так рвался Андрей, заходился сухим старческим смешком.

Андрей вцепился в корень, изо всех сил сузил зрачки, высматривая скрывающегося в зарослях врага. Стоило привыкнуть глазам – и он увидел. Старик, невысокий и сутулый, сидел на последней ступени и беззаботно болтал босыми ногами. Слабый Иной с уродливым, будто смятым лицом. Жалкий старик-карусельщик, бессильно пугающий деревенских детей ради крох энергии… За его спиной темнела тропа, полого уходящая к верхней точке утеса. К Тави.

– Присаживайся, – приветливо предложил старик. – Посидим, поболтаем, отдохнем пока – подъем был трудный. Не стоит мешать Разрушительнице. Дадим ей закончить то, за чем она пришла.

– Ты сумасшедший фанатик, – процедил Андрей, задыхаясь. – Я думал, вас всех повязали на Слоновом.

– Не всех, не всех, – противоестественно бодро откликнулся старик. – Очисти свое сознание, не стоит омрачать его гневом. Взгляни на Сумрак: уже расступаются воды вокруг горы Сумеру… Мы все скоро обретем свободу. Разве ты не рад?

– Свободе от Света? – криво усмехнулся Андрей. – Нет.

Он чуть передвинулся, примериваясь. Позиция неудобная, придется бить снизу вверх – но что ему может противопоставить старик-самоучка, едва вылезший на седьмой уровень?

– Но-но, – настороженно проговорил тот и привстал. – Не надо этого. Я уже один раз умирал в Сумраке, и мне не понравилось.

– Я тоже, – пробормотал Андрей. – Но то, что я увидел, не понравилось мне еще больше…

Он потянул на себя свою тень, и мир лишился красок. Старик, загородивший путь, превратился в смазанную жалкую тень – не стоит даже возни, Андрей просто пройдет мимо. А недобитым Внимающим займется Инквизиция. Потом. Когда Андрей разберется с Тави…

Он не сразу понял, что происходит, а поняв, не поверил сам себе. Сумрак стал густым, как холодное желе; Андрей пытался прорваться на следующую ступень – и не мог одолеть сопротивление среды. Жалкий старик держал его примитивным Прессом – но Сила, вложенная в заклинание, была чудовищна.

– Говорил же, не надо, – по-прежнему приветливо сказал Темный, входя в Сумрак. Темный вне категорий. Темный, чья аура была так знакома Андрею по шри-ланкийскому делу…

Андрей вцепился в камень, в кровь ломая ногти, распластался по ступени, вжимаясь в склон, – высвободить одну руку, ударить, пока этот гад рассеянно посматривает на вершину, над которой вспухает облако чудовищной энергии, успеть. Еще можно было успеть, но старик небрежно махнул рукой, и подстилка опавших листьев неумолимо поползла под Андреем, стаскивая его к краю.

Тави потянулась, захватывая нити энергии, готовая втянуть в себя воронку, – и опустила руки. Что-то ей мешало. Давило и толкало под локоть, как настойчивый, нетерпеливый взгляд. Она нервно оглянулась через плечо. Тихо вскрикнула, попятилась, с ужасом понимая, что совсем близко за ее спиной разинула синюю пасть бездна, но не способная остановиться…

Старик-карусельщик испуганно замахал руками и в свою очередь отступил. Азарт на его лице сменился досадой.

– Нет, нет, – горячо заговорил он, – не бойся… Да стой же!

Тави замерла. Почувствовала, как из-под каблука с неслышным шорохом текут мелкие камешки. Леденящая пауза. Слабые удары о листья, долетевшие из невозможной дали.

Старик молчал, стараясь выпрямиться под внимательным взглядом Тави. Ей не надо было смотреть на его ауру – все-таки она оставалась художницей, привыкшей запоминать и видеть цвет, линии, формы. Если убрать сутулость… Заменить седые волосы черными… Выправить изуродованные черты.

– Ратна, – утвердительно произнесла Тави, и старик кивнул.

– Почему же ты остановилась? – спросил он. – Зачем тянешь?

Тави пожала плечами.

– Паола, – объяснила она.

– Кто?!

– Паола. Разрушительница, которая пришла до меня. Она сошла с ума. Я должна понять почему, прежде чем действовать.

– Это не важно! – завизжал Ратна, брызгая слюной. – Она – ошибка Сивапу. Этого больше не повторится!

– Я должна знать, – ровно повторила Тави. – Она убила Изначальные Силы в себе – и вот результат… Откуда мне знать, что так не случится со всеми Иными?

– Она обратила всю великую Силу, которая была ей дана, вовнутрь, – ответил Ратна, подергиваясь от нетерпения. – Она перегорела, как лампочка под слишком сильным напряжением. Ни Света, ни Тьмы, ни личности. Осталась одна оболочка, понимаешь?

Тави медленно кивнула. Она понимала – и лучше, чем хотела бы. Настя… так она выглядела бы в одиночестве. Интересно, Андрею бы понравилось?

– Давай же! – просипел Ратна. – Сделай то, за чем пришла. Освободи нас. Теперь ты все знаешь. Ты знаешь, что так – правильно…

– Мне не нравится уничтожать… все равно что, – с сомнением проговорила Тави, и Ратна застонал.

– Ты не уничтожишь! Неужели ты еще не поняла? Ты вернешь утерянное. Возвратишь краски в мир асуров. Ты же хочешь этого! Я знаю ход твоих мыслей, я видел твои сомнения… давай же!

Тави грустно улыбнулась, кивнула – и, все еще улыбаясь, увидела, как на голову Ратны опустилось ослепительное полотнище Белого Меча.

От его одежды остались жалкие лохмотья, тело покрывала корка грязи и крови. Ногти на двух пальцах вырвало с кровью. Его тащило по склону, обдирая о камни и ветви; это было неумолимое падение, вдвойне страшное оттого, что происходило оно медленно. Это была пытка надеждой: может, удастся уцепиться за корень, лиану, за выступ скалы… И ему удалось. Больше того – он успел…

За спиной Тави синела подернутая дымкой пустота. Между ней и воронкой Силы пылало белоснежное лезвие.

– Я знаю, что ты собираешься делать, – бормотал Андрей, приближаясь. – Я один понимаю. Я один пережил это. Они мне не верят… я один, один…

– Андрей, – тихо окликнула Тави. Но глаза мага не прояснились.

– Я видел, что ты сделала в парке!

Он не слышал ее. Он видел перед собой только опасную, отвратительную тварь, которую нужно было уничтожить во что бы то ни стало. Тави ушла в Сумрак. Первый слой ее не спасет. Она не может драться. Она отвлеклась, потеряла нити, ей нужно хотя бы пару спокойных минут, чтобы заново сосредоточиться на структуре воронки, но Андрей не даст ей и пяти секунд. Второй слой. Три невозможные луны в неестественно светлом, мертвом небе. Меч описывает дугу – медленно, очень медленно, но она не успеет уйти с его траектории… Третий слой. Джунгли, превратившиеся в камень… Холод. Сверкающее лезвие сливается со сверкающим небом. Она не может уйти глубже, третий слой – ее предел. Здесь нет тени…

Зато есть цвет.

Тави запрокинула голову – и потянула на себя небывалый светящийся багрянец. Чем глубже слой Сумрака – тем больше в нем красок. У нее должно получиться…

Молочно-розовое небо четвертого слоя Сумрака текло над ней как река.

– Андрей…

Ее голос поплыл тягучими басовыми раскатами, и лицо Андрея исказилось от ярости и боли. Он не видел. Не хотел остановиться, оглянуться, понять. Не замечал ни розового неба, ни золотых и зеленых искр, запрятанных в полупрозрачной гальке. Перед его глазами стояла одна-единственная картина: белое лезвие, рассекающее тело радужного оборотня. И Тави – сквозь розовый и золотой, сквозь зеленый и синий – шагнула глубже.

Этот мир был почти настоящим. Трава шумела под ветром, рассеченным утесом. Фиолетовые тучи неслись над головой, а чуть в стороне, в зарослях цвета хаки, виднелось грязно-рыжее пятно. Тави улыбнулась: Дэнг поджидал ее. Они поговорят позже… если получится.

Андрей шагнул на поляну, в которую превратилась каменистая площадка, – и белое лезвие меча наконец-то погасло.

Он здесь впервые, поняла Тави. И это – слишком для его измученного разума…

– Ненавижу тебя, – прошептал Андрей.

– Знаю, – кивнула она. – Я заставила тебя сомневаться, а ты не выносишь сомнений… Прости.

Он покачал головой. Он был несчастен – черно-белый Иной в цветном мире Сумрака. Он был вымотан до предела; скулы и нос заострились, туго обтянутые пожелтевшей кожей. Тави закусила губу: сможет ли она его вытащить? Неизвестно. Она знала только, что будет пытаться, пока сама не растворится в Сумраке навсегда. Но сначала надо закончить то, что началось за сотни лет до ее рождения. За спиной Андрея медленно ворочалась воронка Силы. В его руке наливался пламенем, вытягивая остатки энергии, файербол…

– Я не хочу с тобой драться, – сказала Тави. – Не хочу. Не надо…

Она потянулась к воронке. Вдохнула безвкусный воздух, решаясь. И дернула на себя черно-белые нити энергии.

Поток энергии опрокинул ее на спину – и в тот же момент Андрей нанес удар. Тави захлебывалась Силой. Она кипела внутри, разрывая Тави на части – и разрываясь сама. Энергия Тьмы и Света распадалась на чистые спектральные линии и соединялась снова. Радужный хаос взрывался, переливался, сплетался перед глазами в безумный орнамент – и постепенно тускнел, превращаясь в сложнейший черно-белый узор. Красный круг летящего файербола, тусклый, похожий на закатное солнце. Андрей все-таки опоздал. Его последний удар сотрет Тави в порошок – но перед тем она успеет выплеснуть волну обратно. Море Света рассеет Тьму. Море Тьмы погасит Свет. Изначальные Силы разрушатся, и асуры обретут свободу… Файербол, похожий на солнце, заходящее над Слоновым островом. Кружок закатного солнца, плоский, будто вырезанный из цветной бумаги…

Тави дико закричала. Она ошиблась, ошиблась страшно и глупо. Цвета… дурацкие краски… глупые, плоские картинки, лишенные глубины. Только свет и тень дают им объем. Только Свет и Тьма…

Обратно. Переплести обратно. Она чувствовала, как Сила, обращенная внутрь, выжигает ее. Андрей в конечном итоге получит то, о чем мечтал. Получит ту девушку, которую хотел. Будет с Настей – а про Тави забудет как про страшный сон… Ее разум бешено работал, уже отключаясь, уже сгорая, но все-таки переплетал, перерисовывал волну.

А потом Тави обмякла, и поглощенная ею Сила хлынула обратно в мир. И в ней не было ни капли серого. Никакого монохрома. Ничего черного или белого. Она никогда не любила графику.

Разноцветье хлынуло в Сумрак, заполняя промежутки между Светом и Тьмой.

Обломки кальцита с острыми гранями больно кололи голые ноги, но у Тави не было сил встать. Она сидела на земле; ее колени придавливала голова Андрея. От его мокрых волос, покрытых сажей и грязью, по шортам расплылось грязное пятно. Тело мага казалось неестественно тяжелым, как мертвая колода. Но Тави видела, как тихо поднимаются и опускаются его ребра. Он дышал. Он был жив, и сейчас это казалось самым главным. Потеря Силы вылилась в полную апатию: Тави не интересовалась, что в конце концов сотворила с Сумраком. Не волновалась по поводу того, что натворил Андрей. Не думала, как они сумели выбраться из Сумрака. Ей смутно помнилось оранжевое пятно, мелькающее на фоне пастельных, приглушенных тонов пятого слоя. Взорвавшийся над головой файербол. Тонкие смуглые пальцы с железной хваткой, тянущие ее куда-то. Дэнг… Это Дэнг выбросил их в реальность, не дав погибнуть от истощения. Великий Красный Дракон, развоплощенный, но дождавшийся в глубине Сумрака итога своей многовековой работы… Доволен ли он? Разочарован? Тави было неинтересно. Она не чувствовала ни благодарности за спасение, ни злости за то, что ее втянули в это безумие.

Ресницы Андрея мелко задрожали, и Тави провела пальцами по его мокрому лбу, убирая упавшую на глаза прядь слипшихся волос.

– Убери… руки… оборотень, – простонал Андрей, и Тави отвела ладонь.

– Дурак ты, и уши у тебя холодные, – сказала она.

Уши Андрея были просто ледяные – она чувствовала это сквозь ткань шорт. Руки тоже… да и все тело. Нехорошая, синюшная бледность. Почти полная потеря жизненной энергии – какая ирония… Именно так погибали его жертвы. Но Андрей, наверное, выживет. Будет восстанавливаться годами. И ненавидеть цветного оборотня-тава так, как Светлые умеют ненавидеть лишь Темных…

Тави вздохнула, откусила половинку последнего куска сахара, а остаток запихнула Андрею в рот. Он вяло отбросил ее руку. Ничего. Выживет… Тави склонила голову набок, прислушиваясь к крикам торопливо поднимающихся на скалу Иных. Нок, наверное, поднял все-таки тревогу. А может, и Семен успел вмешаться… Зря суетятся. Вихрь Силы скоро растает, и можно будет проложить портал.

Если то, что она сделала, не разрушило вместе с Изначальными Силами и сам Сумрак.

Маленький форт на Пра Атчит находился в трех шагах от гостиницы на канале, где Тави когда-то впервые услышала об Иных и их загнанной в колею судьбе. Там Тави и заночевала накануне Трибунала – ей хотелось тишины и покоя, да и лишние полчаса сна играли роль: сил у нее сейчас было как у котенка. Заседание назначили на пять утра – у Инквизиции было пристрастие затевать свои дела в несусветную рань.

Без десяти минут шесть Тави неторопливо поднялась на мостик через канал и рухнула в одно из выставленных с утра пораньше кресел. Постояльцы еще спали, и мост-гостиная был в полном ее распоряжении. Отсюда хорошо были видны белые стены форта с торчащими из бойниц старинными пушками. Их окружала тяжелая чугунная цепь: предполагалось, что туристы должны любоваться зданием издали, а не лазать по его галереям. Но Тави знала, что в Сумраке цепи нет, начищенные пушки масляно поблескивают свежей смазкой, а маленькая дверь, намертво заколоченная в реальности, совсем недавно была распахнута настежь.

Трибунал оставил у нее ощущение фарса. Видимо, все было решено заранее, и об этих решениях никто не хотел говорить вслух. От Инквизиции выступал старый знакомец Дингири; несмотря на торжественное серое одеяние, он больше обычного походил на жуликоватого торговца. Андрея, так и не признавшего свою вину, объявили невменяемым, запретили восстанавливать утраченную Силу в течение двадцати лет и сдали на руки коллегам. Приговор был вынесен так стремительно, что Тави даже не сразу поняла, что для Андрея уже все закончилось. Разделавшись с обезумевшим Светлым, Инквизитор принялся раздавать какие-то выговоры, какие-то предупреждения… Дозорных Роти и Чанга пожурили за бестолковое расследование, заодно приложив и поспешно приехавших в Бангкок москвичей. Нока, наоборот, похвалили за «оперативную реакцию». Попытались наехать на Гесера за то, что недосмотрел за своими сотрудниками, но слезли там же, где сели… Имя Тави вообще не прозвучало, и она не сразу сообразила, что «орудие судьбы», которое то и дело упоминал Инквизитор, – эвфемизм, обозначающий ее, живую Иную Тави… Что это было, Бэрримор?!

Над Чао-Прайей висел золотистый туман. На дорожках дрожала неверная тень тамариндов. Три бодрые завитые старушки радостно ухали на газоне, размахивая руками и ногами: утренняя зарядка в парке, милое дело… Глядя на них, Тави чувствовала себя опустошенной развалиной: ей до сих пор не хотелось шевелиться, и каждый шаг требовал усилия. Голова звенела и кружилась. Ночь накануне, как и предыдущие два дня, она провела, пытаясь найти изменения в Сумраке, понять, что же она натворила, и бесплодные попытки выжали ее как лимон. Одно Тави знала точно: Изначальные Силы уцелели. Ее последнее усилие не прошло зря; она рисковала сжечь себе мозги не впустую. Иные по-прежнему делились на Светлых и Темных. И, пожалуй, это была хорошая новость: видение мира, вырезанного из детской цветной бумаги, до сих пор преследовало Тави в кошмарах.

Она задремала, опасно откинувшись в шатком кресле, а когда открыла глаза, на мост поднималась целая делегация. Бледная, напряженная Юля. Илья, на губах которого блуждала рассеянная вежливая улыбка. Странно довольный Семен. И – Борис Игнатьевич. Он же Великий Гесер, он же Джору, которого сто лет назад, сидя на этом мосту, советовал остерегаться Дэнг. До сих пор Тави видела шефа московского Ночного Дозора лишь мельком – и только теперь заметила, как он похож на старого монаха. Поменять строгий костюм на оранжевую рясу, начищенные туфли – на пыльные резиновые вьетнамки… Не родственники, нет, но давние знакомые, выросшие и выученные в одной среде.

Тави с трудом подняла себя на ноги, подтащила с веранды несколько свободных табуреток. Борис Игнатьевич опасливо покосился на пыльный пластик, повел рукой – и колченогое сиденье превратилось в мягкий стул. Симпатичный, но совершенно неуместный здесь, на мосту через грязный канал. Остальных дозорных вид табуреток не смутил, и они расселись полукругом, полностью перекрыв проход.

Некоторое время играли в молчанку. Тави сидела, скромно сложив руки на коленях, и ждала. Не то чтобы ей не о чем было говорить с бывшими коллегами – но сказать хотелось слишком многое. Тишину нарушало только журчание воды в канале да отдаленный свист приближающейся по реке лодки. Из гостиницы тянуло ароматом кофе, и Тави страшно хотелось пойти раздобыть себе чашечку – но просто уйти было неловко.

– Как ты вошла на пятый слой Сумрака? – нарушил молчание Борис Игнатьевич.

– Через цвет, – неохотно ответила Тави.

Семен хлопнул себя по колену, посмотрел по сторонам – мол, видали?

– Интересное решение, – заметил Илья.

– А как вы узнали? – вяло спросила Тави.

– Андрей, несмотря на безумие, остался грамотным опытным оперативником и составил прекрасный отчет, ясный и точный, – объяснил шеф. – Если, конечно, не отвлекаться на моменты, посвященные твоим… гм… душевным качествам.

Тави болезненно улыбнулась.

– Тогда вы, наверное, знаете, что я сделала.

– Да.

Снова повисла тишина. Тави уже хотела переформулировать фразу, произнести ее, как вопрос, но тут Борис Игнатьевич снова заговорил:

– Ты помнишь, для чего были созданы Дозоры?

– Ну, – кивнула Тави. – Дозоры следят за соблюдением Договора.

Борис Игнатьевич энергично кивнул.

– То, что ты сделала… на физическом уровне, уровне Сумрака… ну-ка, посмотри. – Он приглашающе махнул рукой. Тави поймала длинную утреннюю тень и взглянула на первый слой Сумрака. Шеф повертел головой и недовольно поморщился: – Нет, здесь все выжгли, надо же. Аккуратисты здесь живут… А, вот, посмотри, – указал он на соседний домик, нависший над каналом.

– Синий мох?

– Да. Он по-прежнему синий?

Тави присмотрелась – и засмеялась. Нет, мох больше не был синим. Он отливал бирюзой там, где на него падал свет, а в тени был густо-ультрамариновый, как королевский бархат. Да и серый туман Сумрака… Он не был больше монохромным. Оттенки слабые, бледные, но на глаз художника вполне различимые.

– Надеюсь, тебе нравится импрессионизм, – с иронией проговорил Борис Игнатьевич. – Результат вполне в его духе.

– Нравится, – хмуро кивнула Тави. – И что, это – все? Вся эта беготня, потери, боль, смерти… просто для того, чтобы я… слегка подкрасила Сумрак?

– Ну нет, это было бы слишком, – усмехнулся Борис Игнатьевич. – Я не зря напомнил тебе о Договоре. Ты подкрасила не только Сумрак. Ты добавила оттенков Свету и Тьме.

– И что?

– А то, что теперь среди Иных уменьшится рядовых фанатиков, теряющих здравый смысл в своем служении Свету или Тьме. Вампиры станут серьезнее и чаще думать о том, чтобы обойтись только донорской кровью, а по подворотням будет шляться меньше оборотней-браконьеров. А нам, Светлым, реже придется ловить «шухартов»… Повседневная оперативная работа чуть сократится. В общем, ситуацию, которой так любят хвастаться тайцы, ты перенесла на весь мир. В терминах Дэнга – подтолкнула многих и многих Иных на срединный путь и жизнь без излишеств. Это – не мелочь. Это серьезно. В перспективе – сотни, может быть, тысячи людских жизней.

– А почему тогда у вас такой мрачный вид?

– Да потому что я понятия не имею, как это отразится на Иных высоких уровней! – сердито ответил Гесер. – Одна-единственная ведьма, перекинувшаяся от Тьмы к Свету, способна натворить такого…

Тави прикусила губу.

– Я правильно понимаю, что людям и рядовым Иным теперь станет жить чуть проще, а высшему руководству Дозоров и Инквизиции – сложнее?

– Правильно.

– Ну и прекрасно, – пожала плечами Тави. Ей хотелось истерически расхохотаться.

– Не сомневался в твоей реакции…

Тишина. Журчала в канале вода, заросли водяного гиацинта плескались о шлюз. Юля смущенно вздыхала, похоже, ей неловко было присутствовать при таких напряженных разговорах. Под одобрительным взглядом Семена – неуютно…

– Борис Игнатьевич, – решилась наконец волшебница, – вас послушать, так ничего принципиально не изменилось… Такая сложная затея – чтобы сделать Иных более законопослушными? Оно того стоило? Но почему?

Шеф нахмурился.

– Да потому что с тех пор как Червяк…

– Какой червяк? – удивилась Тави.

– Извини, – желчно усмехнулся Борис Игнатьевич, – ты его знаешь как Великого Красного Дракона. С тех пор как Червяк сделал свое дурацкое открытие, мы жили как на вулкане. Ты вообще представляешь, сколько всего держится на разделении Темных и Светлых? Вся система, на которой стоит мир Иных, рухнула бы в один миг. Оно, может, и хорошо – в теории. А на практике? Как минимум пересматривать Договор… да перед этим еще понять, кто и с кем договаривается. Никто не знал, что нас ждало. Кризис? Социальные потрясения? Конец света? Червяк изобрел атомную бомбу, и мне Свет знает сколько лет пришлось объяснять ему, к чему это приведет. Он в конце концов поверил – и удрал в кусты. Вполне в его духе… А я лишь попытался сделать неизбежную ядерную реакцию хоть немного управляемой. И сумел убедить Червяка, что отсиживаться с закрытыми глазами просто непорядочно.

– Почему вы не поговорили со мной? Ведь можно было просто рассказать… Я бы не стала…

– Себе-то не ври, – вмешался Семен. – Не стала бы, как же… Что нам было с тобой делать, сама подумай? Разве что убить. Так следующая появилась бы. Ты хотя бы у нас под рукой была, а новую еще поди найди…

– Реморализация? – подумав, неуверенно предложила Тави.

– Да, – кивнул Семен. – Была такая идея. Использовали дважды. Первый раз – подтолкнули тебя к Свету и усилили убеждение в том, что использовать магию неэтично. Второй – попытались удержать тебя в Дозоре. Этот путь предложила Юля, нам, старикам, простые решения в голову не приходят, слепое пятно.

– И что? – спросила Тави, перебирая случаи обострения совести.

– Ну-ка, напомни мне, как действует реморализация, – нахмурился Борис Игнатьевич.

– Контрольная экспромтом? – съехидничала Тави. – Реморализация усиливает этические принципы, заставляет строго им следовать… – Борис Игнатьевич приподнял бровь, и она торопливо добавила: – Имеющиеся у заклинаемого этические принципы.

– Вот ты в соответствии с ними и поступила, – кивнул Семен. – В итоге на голову Юли обрушился скандал, а ты провалила экзамен по работе с информацией.

Тави посмотрела на девушку и покраснела, но та только сочувственно улыбнулась в ответ.

– Так вот почему вы все-таки присвоили мне официальный уровень! – спохватилась она. – А я уже думала – пересдавать мне до конца времен… А Дэнг… – Она нервно сплела пальцы, глядя на шефа. – Так он вместе с вами пытался… сделать взрыв управляемым? Но второе письмо написал Ратне… который хотел как раз взрыва.

Борис Игнатьевич скривился, будто ему предложили пакетик жареных личинок.

– Не думай о Красном Червяке хуже, чем он был. Он не собирался тебя подставлять.

– Но…

– Да мне, мне он написал второе письмо! – брюзгливо проворчал Борис Игнатьевич. – Поставил перед фактом, сукин сын. Вынудил меня начать последний этап операции раньше времени. Я планировал длительную подготовку. Собирался дать тебе время научиться чему-то, набрать Силу…

– Дать Андрею окончательно меня сожрать, – подсказала Тави. – Зачем? Чтобы удобнее было контролировать?

– Андрей действовал самостоятельно.

– Но вы знали, – сказала Тави. Борис Игнатьевич промолчал. Тави бросила на него быстрый взгляд и убежденно повторила: – Знали. И знали, что у него поедет крыша, как только он столкнется со мной. И еще… Эти его проблемы… С ними мог справиться даже хороший психотерапевт-человек. А целители Ночного Дозора не смогли. Потому что им велели не справляться. Вам нужен был кто-то… кто будет толкать меня. Как долго вы готовили эту операцию, Борис Игнатьевич?

– Долго, – буркнул он.

– И поэтому вы оставили его без помощи. Дали сойти с ума. Позволили стать убийцей… Поэтому Дэнг заставил вас действовать раньше. Чтобы я и Андрей… чтобы… не мучились. Ладно я. Но Андрей… Вы представляете, насколько ему было плохо, раз он докатился до такого?

– А ты его не оправдывай, – сердито одернул Семен. – Он пошел против морали, против Света в себе. И так ли важно почему?

– Важно. Когда человека… Иного… намеренно подталкивают к безумию – это важно. Светлые! – презрительно бросила Тави. – Ваша мораль – как брюква. Все о ней слышали, и никто не видел… – Она встала, облокотилась на парапет, глядя в грязную воду. – Знаете, я страшно устала, – сказала она. – Я правильно понимаю, что теперь, когда бомба обезврежена, я могу спокойно жить своей жизнью?

Борис Игнатьевич вздохнул. Лицо у него было непроницаемое, как маска, и Тави не была уверена, что хочет заглядывать под нее. Что чувствует Светлый, оправдывающий подлость? Что должно твориться в его древней душе? Нет, лучше не знать…

– Я, наивный старик, надеялся, что ты все-таки поймешь и останешься с нами, – сказал Борис Игнатьевич. – С твоими способностями… Оперативная работа не для тебя, тут спора нет, но аналитика… Ты же Юле проходу не давала!

Тави вздохнула и виновато улыбнулась молодой волшебнице.

– Семен, объясни своей… Что еще?! – вдруг рявкнул Гесер так, что Тави испуганно отшатнулась. Проследила за взглядом шефа: у моста стоял закутанный в серый плащ Инквизитор. Этого только не хватало… На мгновение Тави показалось, что Дингири пришел изъять у Ночного Дозора «орудие судьбы». Так, для профилактики. В сейфах Инквизиции надежнее будет…

Дингири взглянул на шефа Ночного Дозора с выражением лица настолько корректным, что оно казалось почти оскорбительным.

– У Инквизиции возникли кое-какие проблемы этического свойства, – скорбно произнес он.

К чести Тави, она сумела не фыркнуть.

– Претензии? – сухо спросил Гесер. В его вежливом голосе слышалась угроза.

– Ни в коем случае, – немного поспешно ответил Дингири и, затуманившись, потащил из-под плаща конверт, надписанный незнакомой вязью. За спиной Тави произошло короткое движение. Она, не оглядываясь, знала, что Семен и Илья подались вперед, изнывая от любопытства, но готовые в любой момент вступиться за подопечную. Бывшую подопечную, поправила она себя.

Дингири, совсем уже печальный, вытащил из конверта тонкий лист бумаги, исписанный изящным, чуть старомодным почерком. Текст был английский, и Тави прищурилась, пытаясь разобрать его издали.

– Инквизиция ознакомилась с завещанием мисс Сильвии Синклер, – начал читать он, и Тави шумно вздохнула, – Темной, ведьмы третьего уровни Силы, не состоящей на службе в Дневном Дозоре или Инквизиции и погибшей в результате неосторожного обращения с заклинанием. – Тут Тави снова с шипением втянула сквозь зубы воздух. – Инквизиция сочла, что отдельные пункты завещания не могут быть выполнены дословно. – Илья задрал брови так высоко, что они вылезли за оправу очков. – В частности, пункт, гласящий, что после смерти мисс Сильвии Синклер ее архив должно в полном и сохранном виде передать… – мрачно сопящий Семен вдруг перестал дышать, – мисс Анастасии Полынской, известной также как мисс Тави…

– Офигеть, – громко сказала Тави, и Дингири бросил на нее кроткий взгляд умирающего оленя.

– Стоп-стоп-стоп, – поднял руки Илья и вкрадчиво уточнил: – Правильно ли я понимаю, что старая ведьма завещала нашей сотруднице ценнейший архив, но Инквизиция не считает нужным передавать его по адресу?

– Попросту хочет наложить на бумаги ведьмы лапу, – еще доходчивее объяснил Семен.

– По имеющимся у Инквизиции сведениям, уважаемая Анастасия Полынская больше не является вашей сотрудницей, – ответил Дингири с печальным достоинством. – Инквизиция не считает возможным передавать столь важные и опасные сведения в руки частного лица…

Тави вдруг поняла, что у нее не осталось сил даже на подобие вежливости.

– А чего вы тогда сюда притащились? – агрессивно спросила она и повернулась к Семену: – Нет, правда, чего он приперся? Мог бы промолчать, они же год это завещание прятали!

– Проблемы этического свойства, – желчно ответил Семен.

– Он не может, – весело объяснил Илья. – У Сильвии хватило ума наложить защиту. Они просто не могут влезть в архив без тебя, я правильно вас понимаю, уважаемый Дингири?

Инквизитор душераздирающе вздохнул.

– В связи с этим мы предлагаем уважаемой Тави должность…

– Да не хочу я! – Тави даже подалась назад, уперлась в парапет. С трудом подавила желание выставить перед собой ладони, будто отпихивая Инквизитора вместе с его предложением.

– А архив хочешь? – внезапно вмешалась Юля, и Тави, не успев даже подумать, жадно кивнула. – Тебе не нужно работать у них. Тебе надо просто работать где-то. В любой официальной организации Иных. Я правильно понимаю, Борис Игнатьевич?

– Да что ж такое… – жалобно проговорила Тави. – Что же это такое…

– Любопытство – не порок, – похлопал ее по плечу Семен. – Отправляйте ведьмины бумажки в Москву, Инквизитор.

Тави вспомнила, как сидела неподалеку на бортике бетонной кадки с акацией и думала о грандиозной картине неведомого художника. О картине, в которую нельзя влезать неумелыми руками. Как она ошибалась тогда, думая, что смотрит на нее извне. Перед ней был очередной фрагмент полотна. В сером плаще Дингири играли красноватые тени. Подушечки пальцев, сжимающих лиловатый лист бумаги, были розовыми. Коричневое, с голубоватыми тенями на висках лицо Дингири морщилось, будто он ел зеленый-презеленый лимон. И этот мазок зелени добавила на холст Тави. Она сама была частью картины – и, даже если бы захотела, не смогла бы стереть с полотна ни себя, ни следы своих кистей.

Великий Гесер засмеялся, и его хохот спугнул с тамаринда стаю скворцов с пронзительно-желтыми хохолками.

R.E.M. «DRIVE»

System of a Down «TOXICITY»

Гражданская оборона «ВЕЧНАЯ ВЕСНА»

R.E.M. «LOSING MY RELIGION»

Led Zeppelin «BABE, I’M GONNA LEAVE YOU»

The Doors «HYACINTH HOUSE»

АукцЫон «НОВОГОДНЯЯ ПЕСНЯ»

Jimi Hendrix «CROSSTOWN TRAFFIC»

В. Цой «ПЕСНЯ БЕЗ СЛОВ»

Hole «CELEBRITY SKIN»

Jimi Hendrix «VOODOO CHILD»

Alice In Chains «HEAVEN BESIDE YOU»

Pink Floyd «WISH YOU WERE HERE»

Pink Floyd «ANY COLOUR YOU LIKE»