сы растут даже на шее), официантка спрашивает в чем дело, и

ей объясняют. Она вопросительно смотрит на них, затем кивает

и говорит «понятно, при хорошей зарплате, такое можно… мне,

пожалуй, нужно подсесть к вам и рассказать о себе, чтобы вы

действительно поняли, что я согласна, и раз так, я отодвигаю

стул от стола, я сажусь на этот стул и рассказываю вам свою

историю, я ведь слышала, что важная часть любого драматур-

гического акта — биография, и как только не изгаляются, чтобы

рассказать свою последовательность незнакомцам, но я не буду

изгаляться, а просто возьму и начну рассказывать, а после вы

решите, хотите ли нанять меня в самоубийцы. Но я хочу пре-

дупредить, что я беру дорого, хотя бы потому, что самоубийцам

не нужны деньги. Я родилась и чахла. До того, как стать офи-

цианткой, то есть принять свое содержимое самоубийцы, я

жила дешевой жизнью танцовщицы. Мне хотелось плясать, как

все остальные пляшут, те же самые танцы, те же самые движе-

ния, так же привлекать взгляды мужчин и женщин, отталки-

вать их жадные руки, я хотела танцевать, чтобы наполнить эти

потерявшие-себя-танцы новым содержимым… я почему-то ду-

мала, что никто и никогда не танцевал так, как танцую я, и

никто не вкладывал подобные нюансы и тонкости, но на самом

деле я ошибалась. Как бы хорошо это ни было — меня зацело-

вывали от восторга так, чтобы все лицо раздувалось, как от

аллергии — все существовало до меня, я лишь протягивала эту

старую традицию в настоящее, но на самом деле не делала

ничего. Танцевать оказалось тщетно; в общем, как и все ос-

тальное, но если других это устраивает, я была не из тех, кто

готова повторять заученное тысячелетиями, позволять своей

плоти ползти вдоль выученного наизусть экватора. Поэтому я

ушла в официантки. Это было более честно, но при этом все

осталось таким же, как на сцене. Я повторяю чью-то жизнь, и

меня так же щиплют за задницу, меня не называют Кармен, но

называют Раздвигиножка, но, в общем, ничего не подлежит

перемене; и поэтому я готова наняться к вам самоубийцей,

хотя бы потому, что не думаю, будто могу быть счастливой, а

потому — не смогу убить себя. Да, мне не хотелось бы убивать

себя, потому что тысячи тысяч в квадратах, в бесчисленных

степенях, уже убивали себя по всем существующим причинам,

и поэтому мне бы не хотелось… я бы совершила открытие, если

оно возможно, но в его невозможности я предпочитаю тихое

13

Илья Данишевский

существование. Но я согласна. Я всегда легка на спор. Я танце-

вала так, будто хотела призвать дьявола, била чечетку по само-

му его черепу. Я хотела бы играть при Дворе Вечности, но не

сложилось, но теперь я готова играть Самоубийцу в вашем

театре…», ее перебивают, что здесь не театр, и Розенберга отве-

чает, что, конечно, не театр, но все же театр, «…при разрушении

драматургии, мы так акцентируемся на разрушении и, значит,

на объекте разрушения, то есть драматургии, что, получается

НЕтеатр оказывается театром, но я готова разрушать. Пусть

деталь станет более важной, чем фабула. Пусть мелочь окажет-

ся невостребованной. Пусть будет только результат, но этот

результат будет непонятен зрителю. Даже отсутствие зрителя —

этакая антитеза нормального театра — делает существование

подобным ему. Непонятность же — тоже высказывание. А раз

наши тела, поры, голоса и конечности не могут молчать, пусть

рассказывают что-то важное… например, я, как самоубийца,

могу рассказывать вам о самых значимых для меня вещах —

доить кровь и рассказывать — о платьях, каблуках, о стуке

чечетки, о бусах, камеях, боа и беретах», и когда эти трое по-

кидают кафетерий, и на последок Розенберга кричит «Идите

все в чертову задницу!», садятся в автомобиль и едут в неиз-

вестном направлении, чтобы подыскать место для оперного

зала с кастратами, Розенберга решает рассказать о Дворе Веч-

ности, просто потому, что это милая ее сердцу деталь сложной

жизненной конструкции (а почему бы и не рассказать, покуда

все эти модные вещички сами собой выискивают подходящие

дома, оценивают и прокладывают к ним дорогу?): «…приехали

за полночь, вагончики выкрашены красным, все дети в востор-

ге, красивые актеры в нашем маленьком городе(!), мальчишки

разглядывают музыкантов, те из этих мальчишек, кто уже ощу-

тил в себе неладное, понимает, что это его единственный шанс

попробовать — ведь всем ясно, что эти флейтисты, эти с кон-

трабасами, эти с дудками и эти с гитарами — педерасты; а меж-

ду нашими мальчишками если и случались междусобойчики, то

это отнюдь не похоже на идеалы педерастичной любви, а тут

эти ухоженные музыканты… в общем все только и ждали, когда

же труппа Двора Вечности развернется и устроит свое шоу, а

потом оно началось, а потом оно закончилось, всем нам только

и остается, что вспоминать об этом и сомневаться — было ли?

И к тому же, совсем неясно зачем вообще необходимо про-