Так сколько же их, в конце концов?!
— Вы отпустите ее?
На этот вопрос мне предстояло ответить до завтрашнего утра. Его задала Кристин Лувье, от злости сжавшая губы в тонкую линию и упиравшая руки в бока. Слава богу, нас разделял стол.
— Она моя племянница, — говорила Кристин. — А я ее ближайшая родственница. Отдайте ее мне.
— Я должен решить, что будет лучше для ребенка.
— Вы знаете, что будет лучше. Лучше всего отпустить ее ко мне домой.
Я поерзал в кресле.
— Это… не так очевидно.
Глаза моей собеседницы превратились в узкие щелочки.
— Я рассказала вам слишком много. А вы еще удивлялись, почему мы храним это в тайне. Вы собираетесь упечь семилетнюю девочку в психушку только потому, что я сказала вам правду.
— Причина не в этом, — заметил я.
— Вы воспользовались моей откровенностью и собираетесь уничтожить мою племянницу. Или того хуже: вы собираетесь рассказать о нас людям.
Кристин стояла, а я сидел, поэтому она, хоть и не обладала высоким ростом, возвышалась надо мной. Я начал поеживаться под ее злым и совершенно бесстрашным взглядом. Возможно, всего лишь возможно, она имела право на эту злость.
— Сядьте, пожалуйста.
Она осталась стоять.
— Я вернусь со своим адвокатом. Я намерена засудить вас и вашу больницу. Если вы отправите девочку в лечебницу, я уничтожу вас в суде. Это станет смыслом моей жизни. Я сумею забрать у вас даже собаку, — развернувшись, она рванула дверь моего маленького кабинета с такой силой, что сталь с грохотом ударила по книжному шкафу. Затем дверь закрылась.
Я уставился на календарь, висевший на ее внутренней стороне. Он отстал от жизни уже на семь месяцев.
Отпущу ли я эту девочку? Расскажу ли кому-нибудь об открывшейся тайне?
Я понимал всю важность этих вопросов. Но куда сильнее меня занимало другое. Проблема, не дававшая покоя, следовавшая за мной по пятам, пока я протискивался по пробкам к своему домику в пригороде.
«Вам не бывает одиноко?»
Три дня назад Томас, старший санитар, сказал мне:
— Привезли девочку, — тем утром он поймал меня, когда я пытался проскочить мимо. Я торопился, потому что мне предстояло еще проследить за переводом невменяемого преступника-шизофреника из нашего кабинета неотложной помощи. Времени оставалось в обрез.
По правде сказать, я хотел, чтобы его забрали как можно скорее, тогда бы я мог спокойно закрыться в своем кабинете, выпить чаю и ненадолго отвлечься. Может, пошарить по интернету.
— Я… э… — я указал на коридор за его спиной, показывая, что мне надо бежать. Томас отличался богатырской комплекцией, поэтому сейчас, встав передо мной, он перекрыл мне путь к отступлению.
— Ее родители погибли в аварии, — продолжил он, растягивая слова. — Она сидела на заднем сиденье, посередине. Сломала руку, других повреждений нет. Но доктор Уэллс считает, что вам надо ее осмотреть.
— Сколько ей? — Томас называл «девочками» едва ли не всех женщин. Возраст не имел значения.
— Лет семь, наверное.
— Травмирована?
Я психиатр, а значит, просьба Уэллса могла означать потенциальное душевное расстройство.
— Конечно. Да любой на ее месте… Родители погибли у нее на глазах. Она не в себе. Но кроме того, она… — Томас склонился ко мне, — разговаривает как-то странно. Как будто переключается туда-сюда.
Я кивнул.
— Ничего удивительного. Ребенок в шоке.
Девочку поместили в педиатрии, и я решил ее посетить.
Стены ее палаты, покрытые пятнами сырости, смотрелись убого в ярком свете ламп. Девочка оказалась симпатичной — такой, какой и полагается быть любой семилетней девчушке. Маленькая, чуть больше собственной подушки, она спала, завернувшись в одеяло. Правое предплечье от локтя до самой ладони покрывала белая, словно снег, гипсовая повязка.
Я снял с крючка ее карточку, висевшую над кроватью.
Никаких повреждений, не считая руки. Никаких признаков жестокого обращения: ни шрамов, ни ожогов, ни следов предыдущих переломов. Здоровая девочка, скорее всего, из хорошей семьи. Вполне ожидаемая характеристика для ребенка, сидевшего на заднем сиденье, между родителями.
Она перевернулась на другой бок и открыла глаза — темные, глубокие, смотревшие на меня будто издалека. Затем убрала с лица длинные волосы.
— Ou est ma mere?[1] — спросила она.
Очевидно, я имел дело с каджуном[2]. Скорее всего, она жила где-нибудь возле дельты.
Почти не зная французского, я все-таки постарался воспользоваться своими скромными способностями:
— Excusez-moi, je ne parle pas francais. Parlez-vous anglais?[3]
Она отрицательно покачала головой, а потом вдруг произнесла:
— Знаю.
Я присел на краешек кровати.
— Джулия, я доктор Дуглас Эверли. Можешь звать меня доктор Даг. Как ты себя чувствуешь?
— Я не Джулия.
— О, вот как?
— Меня зовут Джулиана.
Я снова заглянул в ее карточку. Там совершенно четко значилось имя: Джулия.
— Понятно. Ну, Джулиана, как ты себя чувствуешь?
Она покачала головой, будто я задал слишком сложный вопрос. Я не пытался понять, осознает ли она до конца смерть родителей. Вместо этого я спросил:
— Ты говоришь по-французски. Ты из Луизианы?
— Я не говорю по-французски, — ответила она.
— Что?
— По-французски говорит Джулия.
— Не понимаю.
— Джулия говорит по-французски. А я не умею.
— Но ты же только что разговаривала со мной.
— Не я. Джулия.
Я кивнул и посмотрел на нее внимательнее.
— Ясно. Ты — Джулиана. И ты не знаешь французский.
— Точно.
— Ты из Луизианы?
— Ага.
— А могу я, если захочу, побеседовать с Джулией?
Она пожала плечами.
— Конечно, но она почти не знает английского. А Джуни немного тормозит, так что вам лучше говорить со мной.
— Джуни?
— Она немножко знает французский, но не особенно умная. Зато умеет рисовать. И играть на пианино.
— Джуни, Джулиана и Джулия, — осторожно произнес я. — Итак, Джулиана…
— Да?
— Джуни и Джулия всегда… жили с тобой?
— Конечно.
За дверью послышался шорох. Там стоял Ричард Стивенс, главный врач нашей больницы. Он подслушивал разговор.
— Прошу прощения, Джулиана, — сказал я и вышел в коридор, закрыв за собой дверь.
По выходным Стивенс обычно играл в теннис, а по рабочим дням изучал список больничных расходов и прилагал все усилия, чтобы не дать этому списку вырасти.
— Ну, как там? — спросил он, указывая на дверное стекло. Когда-то он изучал неврологию, поэтому почитал себя сведущим и в психиатрии.
— Пока не уверен, — ответил я. — Какая-то странная травма.
Стивенс кивнул.
— У нас ведь не психиатрическая больница. Выпишите ее как можно скорее. В идеале — сегодня, если получится.
Я открыл рот, собираясь протестовать, но Стивенс меня опередил:
— Нужна ваша помощь с тем шизофреником.
Я кивнул, бросил последний взгляд на Джулию и направился в свое отделение.
— Господи, Карен, ну и денек, — сказал я в тот вечер жене.
— Едва ли хуже, чем мой, — ответила она.
Я выложил на стол коробки с китайской едой.
По правде говоря, нам стоило бы следить за своим весом, а не лопать роллы с омлетом и свинину в сметанном соусе, но мы и помыслить не могли о готовке, после того как тратили целый час на дорогу до дома. Карен уже переоделась в спортивный костюм, который носила дома, и заколола свои светлые волосы. Я снял галстук и бросил его на табурет.
Она протянула мне две вилки.
— Тарелки, — напомнил я.
Ненавижу есть из коробок. Она пожала плечами, и я стал накрывать на стол.
Когда мы сели и положили на колени салфетки, она взяла пульт дистанционного управления, всегда лежавший где-нибудь неподалеку, и включила телевизор, таращившийся на нас из угла.
Звук с грохотом ворвался в кухню. Такую, казалось бы, уютную: шкафчики из вишни, белые стены, гранитная поверхность, сияющая в свете ламп. Но мне все это не очень-то нравилось. Стоило слегка звякнуть вилкой, и эхо тут же разносилось по всей комнате.
— Дорогая, а если не включать эту штуку?
— Хорошо, — она нахмурилась и выключила телевизор. — Ты расстроен?
— Из-за работы… Ну, знаешь…
— Что-то случилось?
— Один шизофреник угрожал медсестре, поранил доктора и носился с воплями по всему отделению.
— Ужасно. Но теперь-то все в порядке?
— Да, спасибо.
Она откусила кусочек ролла.
— На самом деле меня беспокоит не это. Сегодня привезли девочку, и я даже не успел ее осмотреть. Стивенс тут же начал выпихивать ее за дверь.
Ролл замер на полпути к ее рту.
— Я знаю, ты переживаешь за детей, но… ведь это не твоя вина.
Я пожал плечами.
— Эта девочка… особенная. Странный случай. Загадка. Она говорит разными голосами.
— Ты о чем?
— Как будто… в ней сидят несколько человек. То, что мы называем «диссоциативное расстройство личности».
— Действительно странно. Но такое ведь случается, правда?
— Очень редко. До такой степени, что я даже не верил в существование этой болезни. Придется, пожалуй, поверить. Некоторые люди, ставшие жертвой насилия, могут отгораживаться от реальности, считая себя множеством разных личностей. Так они убегают от действительности.
— А она похожа на жертву?
— В том-то и дело. Совсем нет.
Карен покачала головой. Я продолжил есть, а она снова включила телевизор.
— Я сделаю тише, — пообещала она. — Просто хочу посмотреть новости.
На следующее утро я первым делом отправился к девочке. Она молча сидела на кровати, упираясь спиной в стену. На щеках остались влажные дорожки от слез, глаза опухли. Кажется, она наконец осознала произошедшее.
— Привет, Джулиана, — произнес я.
— Джуни, — пробормотала она.
— Хорошо. Привет, Джуни, — я сел на край кровати. — Как самочувствие?
Она пожала плечами.
— Понятно. — Я указал на ее волосы. — Ты сегодня с косичками.
— Медсестра помогла.
— Тебе идет.
— Спасибо.
— Послушай, скоро приедет твоя тетя. Сегодня или завтра. Что думаешь?
— Тетя Кристин? Это хорошо, — она шмыгнула носом и слегка улыбнулась.
— Ты ее любишь?
— Да, во всех проявлениях.
Я нахмурился.
— Чем она занимается?
— Частично — изучает рыбу в колледже. Старшем колледже.
На какое-то время я задумался, а потом понял:
— В аспирантуре?
— Ну да. Раньше она ходила в колледж, и одна ее часть изучала старые языки, а другая — океаны. А еще одна часть классно готовит. В общем, они мне все нравятся… Могу я поехать домой?
— Надеюсь, — ответил я.
Кристин Лувье, тетя Джулии, оказалась молодой девушкой, широкоплечей, не слишком высокой, с короткими темными волосами. И весьма прямолинейной. Я встретил ее у входа и сразу же предложил:
— Давайте зайдем в мой кабинет.
— Могу я увидеть Джулию?
— Конечно, но сначала я хотел бы с вами поговорить.
Она нахмурилась, открыла рот, собираясь, видимо, протестовать, но после кивнула и последовала за мной.
— Как она? — поинтересовалась Кристин, когда мы сели.
— Физически — в порядке.
— Физически? — она остановила на мне взгляд своих внимательных глаз.
— Меня беспокоит другое.
— У нее… травма?
— Конечно, — ответил я. — Она потеряла родителей. Но есть и еще кое-что.
Глаза моей собеседницы сузились. Вопреки моим ожиданиям, она не стала спрашивать о моих подозрениях, а вместо этого произнесла:
— Могу я забрать ее домой?
Я заглянул в бумаги.
— Вижу, вы собираетесь взять на себя опеку.
— Я аспирантка, сейчас заканчиваю диссертацию. Я могу переехать в дом Джулии, пока не закончу свою работу, а она — учебный год. Потом все будет зависеть от того, где я начну работать. Но что бы ни случилось, мы останемся вместе. И сохраним этот дом. У нас полно родственников в тех краях.
— Звучит идеально, — заметил я.
— Значит, я могу ее забрать?
— Это нам и предстоит решить, — я вздохнул и оглядел свой кабинет.
За последние несколько месяцев тут воцарился настоящий хаос. А если быть откровенным, бардак царил здесь уже несколько лет. Горы бумаг и книг занимали почти все свободное место. Из книжных шкафов под самыми неожиданными углами выглядывали загнутые уголки заметок, которые я так и не прочитал. Повсюду, будто забытые друзья, горевали кофейные чашки. Большинство из них еще хранило остатки черной жижи. Внезапно мне сделалось стыдно. Как я мог так запустить кабинет? Весь этот хаос говорил об одном: я перегорел. И это правда.
Я покачал головой и постарался собраться с мыслями.
— У Джулии наблюдаются признаки очень необычной психологической травмы.
Я ждал, но Кристин Лувье вновь проигнорировала мои слова. Иногда в издевательствах оказываются замешаны целые семьи. Многие знают о происходящем, но никто ничего не предпринимает. Молчание этой женщины не говорило о том, что она заинтригована или обеспокоена. Нет, она хотела сохранить тайну.
Подождав еще немного, я продолжил:
— Думаю, она страдает галлюцинациями. Она полагает, что в ней живут несколько личностей.
Моя собеседница не шевельнулась.
— Она постоянно рассказывала о воображаемых подружках. Думаю, речь идет именно о них.
— Как их зовут?
— Простите?
— Этих воображаемых подружек.
— Джулиана и Джуни.
Она кивнула. Не знаю, испытал ли я облегчение, убедившись, что она знает эти два имени. Я наклонился:
— Я хотел бы осмотреть дом Джулии. Место, где вы будете жить.
— Хотите провести осмотр? Разве вы социальный работник?
— Не совсем, — ответил я. Такими полномочиями я не обладал. — Я хотел бы осмотреть его неофициально. Я не могу понять, откуда у Джулии эти галлюцинации. Моя работа — убедиться, что она готова покинуть больницу и при этом ей не станет хуже в новых условиях.
Она посмотрела на меня искоса, но после все же кивнула.
— Хорошо, когда вы приедете?
— Завтра, — я встал и махнул рукой по направлению к двери. — А теперь давайте навестим Джулию.
На следующее утро я быстро осмотрел пациентов перед поездкой в дом Лувье. Я уже укладывал вещи в портфель, когда Стивенс постучал в дверь.
— Эверли, что эта девочка, каджун, делает в педиатрии?
Я вздохнул.
— У нее необычная эмоциональная травма, и я пока не могу поставить диагноз.
— Да, я слышал. Несколько личностей.
— Не то чтобы я в это верил… Мне нужно еще немного времени, чтобы понять, как быть дальше.
— Вы уже потратили целых два дня. Сегодня вечером мы ее выпишем. Отправьте ее в Крестхейвен — они решат, как с ней поступить, — сказав это, Стивенс ушел, не попрощавшись.
Крестхейвен — жуткая дыра, в которую ссылали бедняков. Там их накачивали солями лития и пускали шляться туда-сюда по грязным коридорам. Тамошние врачи только и умели, что смотреть телевизор да отсчитывать таблетки.
Я мог бы потребовать у Стивенса еще один день. Одна только бумажная волокита отнимала больше времени, чем он отводил на весь курс лечения. И все же в моем распоряжении лишь один день.
Остаток утра ушел на дорогу до дома Джулии. В основном путь лежал по двухполосному шоссе через фермерские поля, разделенные длинными рядами деревьев. Центр города состоял из сбившихся в кучу домов, автозаправки и закусочной, у которой я и остановился.
За барной стойкой, начинавшейся от самой двери, стоял повар, одинаково ловко орудовавший обеими руками. У противоположной стены располагались столики: за ними сидели в основном старики, но попадались и люди моего возраста, некоторые вели неторопливую беседу. Над ними висели выцветшие от времени фотографии в рамках — вероятно, галерея посетителей.
Я заказал у улыбчивой официантки по имени Брианна жареного цыпленка, пирог и кофе.
Когда дело дошло до пирога, я спросил, как доехать до Сикомор-стрит.
— О, это легко, — ответила она. — Езжайте вниз полмили, потом поверните налево. Там на углу маленькое кладбище, так что не ошибетесь.
— Спасибо.
— А куда вам?
— К дому Лувье, — ответил я.
Мужчина, сидевший рядом со мной, судя по одежде и лежавшему рядом шлему пожарный, покачал головой.
— Вы же знаете, что с ними случилось, да?
— Знаю, сэр, — ответил я. — Я собираюсь навестить Кристин Лувье.
«Интересно, что местные скажут о городе и об их семье», — подумал я.
— Я слышал, она вернулась, ну, или по крайней мере живет где-то неподалеку. Будет растить маленьких Джулий.
Готов поклясться, он употребил именно множественное число. Я переспросил: «Простите?».
Но официантка уже бросила на него быстрый взгляд. Пожарный умолк.
— Гарри — наш помощник шерифа, — заметила она.
— И пожарный? — я несколько удивился.
— Да, сэр, — подтвердил он. — У нас тут маленький городок. Почти все так или иначе приходятся друг другу родственниками — братьями, сестрами, двоюродными, троюродными. И живем мы вроде как в изоляции, поэтому делаем все сами. Стивен, который сейчас готовит обед, — он указал на повара, одной рукой заливавшего масло, другой бросавшего цыплят на сковородку, — наш местный библиотекарь. Брианна — секретарь муниципалитета и учительница в воскресной школе. Мы всегда так жили.
— Лувье — хорошие люди, — заметила официантка. — Все их любили. Вы их друг? Не успели на похороны?
Пришлось объяснить, кто я такой. На какое-то время над стойкой повисло молчание. Затем Гарри — пожарный и помощник шерифа — сказал:
— Ну, это правильно. Вы должны убедиться, что здесь подходящее место для Джулии и… И здесь действительно подходящее место. Да, тут им самое место.
Я поблагодарил своих собеседников и расплатился. Когда дверь за моей спиной уже закрывалась, я услышал, как Гарри спросил у официантки:
— Три Джулии, так ведь?
Дом оказался скромным, но вполне приятным на вид. Белое крыльцо на улице, усаженной белыми кленами. Кругом царила столь глубокая тишина, что нарушал ее лишь шум ветра в кронах деревьев. Водостоки вычищены, крыша достаточно черная, чтобы казаться новой, трава на лужайке высокая, но ровная — видимо, до аварии ее подстригали регулярно.
Кристин Лувье, одетая в джинсы и толстовку, встретила меня у входа. В одной руке она держала маркер, в другой — книгу «Биология кишечнополостных».
— Добро пожаловать на экскурсию, — сказала она.
Мы осмотрели каждую комнату в доме. Краткие пояснения перемежались долгими периодами возмущенного молчания.
Комната Джулии не отличалась порядком, но и грязи я не заметил. В одном углу стояла кровать, в другом — чертежный стол с приколотыми к нему картинками. Рядом располагались стул и небольшой стол, над ним — книжные полки, уставленные пластмассовыми животными с большими глазами. Наверное, какими-то японскими игрушками. Еще один угол заполняли постеры с фотографиями какого-то музыканта и горы роликовых коньков. Внезапно я осознал, что в комнате будто бы жили три разные, но абсолютно нормальные девочки.
Другие помещения содержались в чистоте и выглядели обжитыми. В конце экскурсии Кристин показала мне подвал и гараж. Как и мой собственный, он оказался забит вещами. На стене висели три велосипеда — маленький, большой и средний. С их ручек свисали шлемы. Когда я увидел эти скелеты погибшей семейной жизни, меня охватила тоска.
— Я сделаю чай, — прервала мои раздумья Кристин. А позже спросила: — Ну, каково ваше мнение?
— Чудесный дом, — ответил я, опускаясь на диван. — Но вы рассказали не все.
Она покосилась на меня с подозрением.
— О чем это вы?
— У Джулии не просто воображаемые подружки. Она действительно верит, что состоит из трех личностей. Ни одна семилетняя девочка не смогла бы поддерживать такую иллюзию столь тщательно, убедительно и продолжительно ради одной только прихоти.
Кристин села в кресло напротив меня.
— Вам нравится иметь над людьми власть? Например, разбивать семьи?
— Нет. Нет, я терпеть этого не могу, — мой голос дрогнул. — Три года назад я послал домой одного мальчика. Я отдал его родителям, решив, что все будет хорошо. Адвокат и его улыбчивая жена, ходячая награда за жизненные успехи. Они забили его до смерти… — Тогда что-то умерло и во мне. После того случая я кое-как ковылял через свои рабочие дни, а дни эти стали казаться чертовски длинными. Я не собираюсь повторять эту ошибку. Джулия — чудесная девочка. Умная. Внимательная. С ней приятно поговорить. Она мне очень нравится. При этом она далека от нормы. Обычно это означает, что с ней происходило нечто… нечто очень плохое. Я обязан защитить ее.
Кристин Лувье молчала. Может, я и перегорел, но все еще мог определить, когда люди готовы вот-вот рассказать правду. Я ждал.
Однако мои ожидания не оправдались. Слова Кристин привели меня в замешательство:
— Думаю, это мутация. Передается по наследству в нашей семье.
— Что?.. — я удивленно поднял брови, пытаясь понять ее. Вопрос касался семейной жизни девочки, а эта аспирантка начала рассказывать про мутации. В какой-то момент я счел сумасшедшей и ее. — О чем вы говорите? Какая мутация?
— В каждом из нас живут люди. В любом члене нашей семьи. — Она встала, подошла к окну и посмотрела на тихую тенистую улицу. Я наконец понял.
— То есть… вы тоже?
Она кивнула, продолжая глядеть в окно.
— Вот уже множество поколений мутация сохраняется. В каждом из нас живут несколько личностей. Обычно три, но не всегда. Наверное, такую мутацию можно назвать адаптивной.
— Адаптивной?
— Мы не безумнее обычных людей.
— Но вы… — я запнулся. Не стоило поддаваться этой абсурдной идее. Скорее всего, она просто врет или страдает галлюцинациями.
Кристин отвернулась от окна.
— Вам не доводилось чувствовать себя… переполненным? Не уставшим, а именно переполненным? Когда понимаешь, что можно просидеть за учебником еще хоть миллион лет, но в голове больше ничего не уместится.
— Конечно. Я же учился на медицинском.
Меня хватало на четыре часа учебы, и все. После этого все мои увлечения — сочинение стихов и песен — вызывали лишь отвращение. Могли даже причинять боль, как громкий шум.
— Когда такое случается со мной, то есть с одной из нас, мы просто переключаемся на другую личность.
Я только кивнул. Хотелось узнать, к чему она клонит.
— К тому же все великие достижения человечества родились из диалогов, разве не так? — продолжала она. — Из взаимодействия и соревнования разных личностей. А каждая из нас может соревноваться сама с собой.
— Но…
— Знаете, — перебила она, — одна из моих… ипостасей изучает стрекающих кишечнополостных. Тех, которых обычно называют медузами.
— Джулия называла их «рыбами».
— Нет. Это могла сказать Джуни. А Джулия и Джулиана никогда бы не ошиблись.
Я попытался скрыть удивление. Она оказалась права.
— Это я изучаю стрекающих кишечнополостных. И уже совершила открытие. Что представляет собой ваша кровь?
Судя по ее тону, вопрос носил педагогический характер. Я пожал плечами:
— Систему доставки кислорода.
— Да, такова ее функция, но все же? Это океан внутри вашего организма. Вся эволюция сводится к тому, чтобы забирать снаружи нечто полезное, а затем захватывать его и помещать внутрь, под свой контроль. Подчините себе море, управляйте его составом и температурой, и вы сможете омывать свои клетки, даже находясь на земле. Так появилось кровообращение. Возьмите запахи и изображения предметов окружающего мира и поместите их в свой внутренний мир, где способны манипулировать ими, составлять планы. Это воображение, разум. Величайшим достижением за всю историю человечества стало возникновение общества. А наша семья помещает его внутрь себя. Вы живете в обществе, как губка в море. А мы носим общество с собой, как кровь.
Это зашло слишком далеко. Я поднял руки, защищаясь от ее слов.
— На мой взгляд, ваше объяснение не очень-то правдоподобно. Я ожидал истории о жестоком обращении — это более вероятно, чем ваши… мутации.
— Я рассказала вам правду. Почему вы не принимаете во внимание такой вариант?
— Хорошо. Пусть вы ничего не придумываете. Мы можем проверить ваши слова, так же, как в тестах соощущений. Ряд быстрых вопросов и ответов. Я могу доказать, что вы не притворяетесь. Тогда я смогу отпустить Джулию и не буду считать травму причиной ее поведения.
Она покачала головой.
— Не сейчас. Нас еще слишком мало. Мы не хотим, чтобы люди… задавили нас. Сделали из нас шоу уродцев. Или даже признали угрозой обществу.
— Несколько недель вами будут интересоваться, а потом все забудется.
— Возможно. Но мы не хотим вымаливать у людей свое право на уединение, — она вздохнула. — Теперь вы знаете наш секрет.
— Даже если я поверю в эту историю, это все равно не гарантирует безопасности Джулии.
— Здесь выросло не одно поколение. И ни один из нас не страдал безумием. Ни разу за всю историю.
Я нахмурился. Как теперь быть? Рассказ Кристин поставил меня в тупик. Какая-то часть меня считала его правдоподобным, скептик же говорил, что меня водят за нос.
Я встал.
— Мне нужно возвращаться в больницу. Ехать довольно далеко, — я пошел к двери.
— Когда вы примете решение?
— Скоро.
— Я зайду к вам завтра, — пообещала она.
Я кивнул.
— У меня все расписано до четырех. Может, встретимся в половину пятого?
— Конечно.
Она проводила меня до машины. Забравшись в салон, я опустил стекло и произнес:
— Допустим, вы правы. Вы не… теряете себя? Не путаетесь? Во всех этих голосах…
— Не знаю. Не думаю. Не больше, чем любой другой человек, — она посмотрела на меня с нескрываемым любопытством. — Теперь ваша очередь. Вам не бывает одиноко? Вечно наедине с самим собой?
Я нахмурился и промолчал, затем завел двигатель.
— До завтра.
На следующий день мне пришлось воевать с представителем окружной тюрьмы, который хотел вернуть нам буйнопомешанного. Они, оказывается, уже сплавляли его в другую больницу две недели назад — оттуда-то его наверняка и забросили в наше отделение экстренной помощи.
Не успев справиться с притоком адреналина после ругани по телефону, все еще кипя от злости, я отправился на встречу с Кристин Лувье. Учитывая мое состояние, эта встреча не сулила ничего хорошего.
Когда она пообещала засудить меня и хлопнула дверью, я опустился за стол и перевел дыхание, надеясь успокоиться. Но этого мне не дали: из-за двери выглянула большая голова Томаса.
— Вас искал доктор Стивенс. Он злится из-за маленькой девочки, которая все еще в педиатрии. И спрашивает, «где вас вчера весь день черти носили».
— Спасибо, — я кивнул.
— Выглядите уставшим, док.
— Так и есть.
Томас понял, в каком я состоянии, и не стал давать мне дурацких советов — вместо этого одарил меня ободряющей улыбкой и ушел.
Я уныло побрел в педиатрию.
Джулия вновь сидела на кровати. Рядом с ней лежала шахматная доска — судя по положению фигур, оставленная посреди партии. В углу безмолвно мерцал телевизор. Девочка положила себе на колени лист бумаги.
— Привет, — сказал я. График, висевший у кровати, не изменился. Утром я провел целую кучу всяческих тестов, затем с ней разговаривал социальный работник. Джулия не проявила никаких признаков когнитивного расстройства.
Склонившись над кроватью, я стал изучать ее рисунок. С листа на меня смотрела мудрая большеглазая кошка, нарисованная, на мой взгляд, довольно профессионально, в стиле японских мультфильмов. Или тех статуэток в детской.
— Кто побеждает? — спросил я, указывая на шахматы. Скорее всего, она играла с медсестрой, которую потом вызвали на обход.
— Не знаю, я не слежу за игрой, — она пожала плечами, затем взяла другой карандаш и стала раскрашивать кошачьи глаза.
— А кто же играл? — спросил я.
— Джулиана и Джулия.
— Вот как. Значит, ты — Джуни.
— Точно.
Она рисовала левой рукой, стремительно и проворно. Утром, когда я попросил ее отметить варианты ответов в тестах, она пыталась взять карандаш правой рукой, закатанной в гипс.
— Ты — левша? — спросил я сейчас.
Она кивнула.
— Но пишешь правой рукой?
— Не-а, — она нанесла на бумагу несколько быстрых штрихов. — Так пишут Джулия и Джулиана. Я — нет.
Девочка отложила карандаш и подняла голову. Теперь она говорила быстрее, с более четкими интонациями:
— Можно мне завтра домой, доктор Даг?
Я заколебался. Эта внезапная смена тона показалась мне жутковатой. Изменилось и выражение лица — расслабленное всего секунду назад, теперь оно сделалось внимательным, напряженным.
— Джулиана? — спросил я.
— Да.
Мне оставалось только вздохнуть.
— Возможно. Завтра будет виднее.
— Мне надо в школу, — заметила она. — И Джулии тоже.
— А Джуни?
— Она обычно пропускает все мимо ушей. Слушает только на уроках музыки.
— Понятно, — я встал. — Что ж, не засиживайся допоздна. Увидимся утром, хорошо?
— Ладно.
Когда я открыл дверь, за спиной послышался стук по доске. Я обернулся. Неуклюже орудуя загипсованной рукой, девочка сдвинула черную фигуру. Наступила пауза. Затем той же рукой она передвинула красную, после чего откинулась на кровати, и лицо ее вновь приняло расслабленное выражение. Будто став другим человеком, она взяла карандаш левой рукой и продолжила рисовать.
Я вышел в коридор и наткнулся на Стивенса, изучавшего Джулию через стекло.
Он коротко кивнул в знак приветствия.
— Диковинный случай. Очаровательный. Я понимаю, почему вы медлите. Уверен, тут пахнет диссертацией. Но обойтись, думаю, можно и стандартными препаратами. Торазин убьет все эти лишние голоса. Выпишите ее завтра утром.
Вернувшись в свой жалкий пригородный дом, я обнаружил жену за телевизором на кухне. Сегодня она заказала пиццу — треть дожидалась меня в размокшей картонной коробке.
Мы обменялись приветствиями, после чего я направился к шкафу, собираясь по крайней мере поесть из тарелки.
— Ужасный день на работе, — заметил я.
Она кивнула.
— Сочувствую, дорогой. В последнее время ты говоришь это ежедневно, — сказав это, она вновь повернулась к экрану.
— Как-то мы уже особо и не разговариваем, правда?
Она нахмурилась.
— Разговариваем.
— Нет. Каждый вечер ты смотришь телевизор за ужином. Мы всегда покупаем готовую пищу.
— Ты хочешь заставить меня готовить? — она напряглась, предчувствуя приближение ссоры.
— Нет-нет. Я только хочу сказать, что у нас же есть время.
— Время?
— Ну да. Раз мы не тратим его на готовку, у нас есть время поговорить.
Она выключила телевизор.
— Хорошо. Говори.
Пиццу мы доели в угрюмом молчании.
На следующее утро, приехав в больницу, я увидел Кристин Лувье, уже поджидавшую меня на входе. Рядом с ней сидел грузный мужчина в костюме, державший в руках портфель. Увидев меня, Кристин бросилась наперерез.
— Я привела своего адвоката. Советую пригласить вашего.
— Не нужно, — ответил я.
Они последовали за мной в кабинет.
— Я хотел бы поговорить с мисс Лувье с глазу на глаз. Всего пару минут, — предложил я.
— Абсолютно исключено, — отверг адвокат. Он покачал головой и погладил свой гигантский живот, который, заметил я с горечью, по размерам не уступал моему.
Я посмотрел на Кристин. Ее взгляд метался по комнате, выдавая напряженную работу мысли. Затем она посмотрела мне в глаза.
— Одна минута, — согласилась она.
— Настоятельно не рекомендую, — запротестовал адвокат.
— Одна минута.
Адвокат вздохнул и вышел в коридор. Кристин закрыла дверь и повернулась ко мне.
— Итак?
Я сел.
— Я хочу, чтобы вы пообещали, дали мне слово, что вы позовете меня, если заметите какие-нибудь аномалии в развитии Джулии.
Она сдвинула брови и медленно опустилась на стул.
— Вы передумали?
Этой ночью, когда я лежал в постели и не мог уснуть, в моей голове эхом отдавались слова Стивенса: «Торазин убьет все эти лишние голоса». Это привело меня в ужас, как будто он говорил об убийстве двух… личностей. И тогда, неожиданно для себя, я осознал, что уже верю в рассказ Кристин.
Я постыдился повторять слова главврача, поэтому просто пожал плечами.
— Вы обещаете?
— Зачем вам это?
— Природа не так проста, как вы думаете. Чисто адаптивные мутации исключительно редки. Ваш страх перед недельной популярностью и дурной славой не должен лишать девочку будущего.
После долгой паузы она все же ответила:
— Обещаю.
— Этого недостаточно.
— Что же еще?.. — она бросила на меня сердитый взгляд, но затем, уяснив смысл моих слов, улыбнулась. — Мы обещаем. Все трое.
Я отдал ей уже заполненные документы о выписке. Затем протянул свою визитку.
— Если смогу хоть как-то помочь — пожалуйста, позвоните.
Она кивнула, встала и открыла дверь.
Затем я отправился проводить их. Джулиана — думаю, именно она — помахала мне с порога, стоя перед открывшейся автоматической дверью.
Потом я направился на утренний обход, а в одиннадцать вернулся в свой кабинет и позвонил жене.
— В чем дело? — спросила она, все еще опасаясь продолжения вчерашнего вечера.
— Дорогая, — прошептал я. — Сбеги на часок с работы и пообедай со мной, хорошо?
Ее голос смягчился.
— У тебя все хорошо? Это из-за той девочки?
— Думаю, да.
— Она в порядке?
— С ней ничего не случится, — ответил я. — Все будет в порядке — настолько, насколько это возможно для девочки, потерявшей родителей.
— Хорошо.
— Понимаешь, она заставила меня задуматься. Мне… мне одиноко. Я хочу услышать твой голос. Иногда мне просто хочется поделиться с тобой своими мыслями и узнать, о чем думаешь ты. Порой я… — мой голос дрогнул, но я сопротивлялся подступившим слезам. Сделав глубокий вдох, я продолжил: — Порой я сам вызываю у себя неприязнь. Но когда я с тобой, я нравлюсь себе намного больше.
Она долго молчала. Затем прошептала:
— Сейчас приеду.
Где моя мама?
Франкоязычный житель штата Луизиана.
Простите, я не говорю по-французски. Вы знаете английский?