Двадцать лет, прошедшие со времени Первого съезда советских писателей, были насыщены огромными событиями. Не буду их перечислять, все помнят и наши стройки, и войну, и восстановление, и международные дела. Много, очень много вобрало в себя это двадцатилетие!

И советская литература за эти двадцать лет дала советскому народу и народам всего мира много. Но можно ли сказать, что мы работали в полную меру своих сил и что наша литература целиком и полностью стояла на уровне своих задач, на уровне этого великого двадцатилетия?

Нет, не найдется, пожалуй, среди нас, советских писателей, ни одного человека, который стал бы это утверждать.

И съезд наш созван, как я понимаю, не для того, чтобы устроить здесь праздничный парад наших достижений, а для делового, откровенного, самокритичного, мужественного и, если нужно, даже резкого разговора о наших делах, для практически полезного разговора обо всем хорошем и плохом в наших делах, о задачах и перспективах дальнейшего расцвета советской литературы.

Мы, писатели, по роду своей профессии должны быть постоянными возбудителями в обществе хорошей неудовлетворенности сделанным на сегодня, здорового беспокойства, должны беспрестанно открывать резервы для того, чтобы помогать партии увлекать массы вперед и вперед, на штурм новых высот.

И в силу этих особенностей нашей профессии уж нам-то самим никак не положено успокаиваться на достигнутом, упиваться определенными успехами на своем литературном участке общего фронта борьбы за коммунизм.

В докладе Алексея Суркова мне бросилось в глаза то, что результаты двадцатилетнего труда писателей свалены в одну кучу. Докладчик оценил достижения нашей литературы за это время по принципу «средних цифр» — то самое зло, с которым мы так яростно боремся в жизни. Ведь именно за «средними цифрами» мы иногда и отстающих колхозов не видели!

Истекшее литературное двадцатилетие было весьма емким. Оно вобрало в себя и последние книги «Тихого Дона», и «Педагогическую поэму», и «Как закалялась сталь», и «Энергию», и «Хождение по мукам», и «Петра Первого» и «Малахитовую шкатулку», и «Последнего из Удэге», и «Молодую гвардию», и много других, бесспорно, отличных книг. Но не нужно хорошими качествами одних книг перекрывать недостатки многих других наших книг. А докладчик так и сделал. На помощь Елизару Мальцеву докладчик призвал Алексея Толстого, на помощь Панферову — Федора Гладкова и вывел среднюю оценку за двадцатилетие на «хорошо» или даже на «хорошо» с плюсом — так чувствовалось по духу его доклада.

А следовало бы ему внимательнее проанализировать дела в литературе, выделить внутри этого двадцатилетия отдельные этапы, пристальнее к ним приглядеться — и тогда бы он обнаружил, что в последние годы у нас назрело тревожное, опасное явление — снижение критериев. Немало появилось у нас в последнее время средних, посредственных, уныло-сереньких книг. И если бы они только появились — это еще полбеды, но некоторые из них попали даже на правый фланг нашей литературы — для равнения на них.

Не было большой, настоящей тревоги по поводу этого явления и в содокладе Симонова, хотя в общем в содокладе всему было отведено свое место, и Константина Симонова никак нельзя упрекнуть в том, что он обошел какой-то вопрос молчанием. Содоклад в меру критичен, в меру самокритичен, в меру смел, в меру осторожен. Все пропорции соблюдены.

Алексей Александрович Сурков часто меня поправляет, да, собственно говоря, всегда, где бы я ни выступал, будь то обсуждение пьесы Панферова или другое какое собрание, поправляет в сторону смягчения некоторых моих положений и выражений. Жду, что и сейчас, на съезде, мне этого не миновать. Но пока что мне хочется поправить одно место в докладе т. Суркова — и не в сторону смягчения, а наоборот.

А. Сурков вскользь сказал в докладе, что у нас были случаи премирования и таким образом выдвижения на правый фланг литературы произведений, не достойных этого по своим идейным и художественным качествам. А по-моему, об этом следовало сказать здесь не вскользь и не робким голосом, а открыто и смело. Надо посмотреть правде прямо в глаза, для того чтобы извлечь все необходимые уроки на будущее.

Дело не в отдельных ошибках, т. Сурков, дело в том, что система присуждения литературных премий была неправильной. Она в значительной мере основывалась на личных вкусах и была недостаточно демократичной. Не учитывалось мнение читателей (а это мнение можно было бы как-то узнать через читательские конференции, через библиотеки, из писем читателей в издательства), не учитывалась беспристрастная критика. Да для такой критики, собственно говоря, и времени не выкраивалось. Были же случаи — только что вышел журнал с романом или повестью, еще не дошел до массового читателя, никто не успел прочитать, ни одной критической статьи еще не появилось, а вещь уже премирована.

Ежегодное присуждение Сталинских премий по литературе приводило к спешке, к поверхностному рассмотрению и обсуждению выдвинутых произведений. Не было необходимой проверки временем. А как беспринципно вело себя в этих делах руководство Союза!

Обычно чуть ли не все, что было напечатано за год в журналах и более или менее замечено, выдвигалось Союзом писателей на премию и представлялось в высшие инстанции. Руководство Союза, по существу, уходило от ответственности, уклонялось от прямого и смелого высказывания собственного мнения о лучших произведениях литературы за истекший год.

Были случаи, когда незаконченные многотомные романы премировались по частям, чуть ли не по главам. Автор дает второй книге романа другое название — и еще одна премия. По такому принципу Шолохову надо было бы дать за «Тихий Дон» восемь премий, ведь в романе восемь частей, или, по крайней мере, четыре — по количеству книг. Были случаи, когда иной писатель и две премии в год получал, — чего только не делалось впопыхах!

Появились среди писателей такие ловкачи-дельцы, что все свое творчество подчинили грубому расчету. Это же факт, я знаю таких писателей, у которых все было рассчитано до тонкостей, вплоть до того, в каком номере журнала выгоднее напечатать свою вещь в смысле шансов на премию. В первом номере напечатаешь — поговорят, пошумят и к концу года забудут. В двенадцатом номере напечатаешь — поздно, не успеют заметить. Значит, надо во второй половине года — в восьмом-девятом номере журнала — печататься. На таких условиях они только и приносили свои рукописи в журнал.

Так что дело, т. Сурков, не в отдельных ошибках, скажем, с романами Панферова. Ошибок было немало, и они нанесли явный вред нашей литературе.

Ведь что следовало обычно за присуждением премии? Безудержное захваливание в прессе и на всяческих собраниях, издания и переиздания, наводнение этой книгой всех библиотек Советского Союза. И в тех случаях, когда премия присуждалась неправильно, мы этим портили вкус читателей. А писатели, особенно молодые, начинающие, недостаточно еще оперившиеся, были в растерянности: да что ж это такое? неужели на это нужно равняться? неужели так нужно писать?

Много было у нас, конечно, правильно присужденных премий. Кто стал бы возражать против премии за «Малахитовую шкатулку», за «Петра Первого», «Любовь Яровую», «Тихий Дон», за «Василия Теркина» или «Молодую гвардию» и многие другие произведения, получившие действительно всенародное признание? Такие премии — это праздник, огромная радость для нас, литераторов, и для всего народа. И такое присуждение премий имеет безусловно прогрессивное значение.

Но в последние годы мы в какой-то мере ослабили требовательность, утеряли необходимую строгость при отборе действительно достойных произведений литературы. А строгость и высокая требовательность здесь крайне необходимы. Одна ошибка в присуждении премий наносит ущерба нашей литературе больше, нежели если бы премии совсем не присуждались лет пять.

Так вот, в этом я вижу одну из причин того, что в литературу за последние годы полезло много серого, посредственного, примитивного — и не просто полезло, а пролезло, пробралось на правый фланг, в ряды, так сказать, запевал или, если пафоснее выразиться, знаменосцев нашей литературы.

Вторая причина того, что последние годы двадцатилетия не блещут у нас особенными достижениями, мне кажется — в наметившемся серьезном, опасном отрыве части писателей от жизни.

В самом деле, во время Отечественной войны все писатели, способные носить оружие, не больные, не старики, были на фронте, были непосредственными участниками всех событий военного времени. Под горячим впечатлением лично пережитого сразу же после войны было написано много хороших романов, повестей, рассказов.

А дальше? В последующие годы был ли у всех писателей такой же плотный контакт с жизнью? Нет, тут что-то нарушилось.

Разве в буднях восстановления, в буднях нашего мирного строительства, меньше романтики, чем в боях?

Что получается сейчас? Молодые имена, успешно входящие в литературу в самое последнее время, — это все люди, крепко связанные с жизнью.

Тихон Журавлев — автор хороших повестей «Рядовой Антипов» и «Комбайнеры» — пришел в литературу с комбайна и сейчас не торопится переезжать в столицу, по-прежнему живет одной жизнью с героями своих повестей.

Тендряков, по моим наблюдениям, очень любознательный, подвижной и ищущий острых, сложных жизненных сюжетов автор, тоже понимает, что отрываться от земли нельзя — опасно!

Троепольский, чей талант раскрывается, мне кажется, больше в тех рассказах, в которых нет особых потуг на сатиру, — человек большой житейской практики.

Вообще молодые писатели, которые сейчас входят в литературу, — это либо газетчики, много ездившие, много видевшие, либо люди, имеющие какую-то производственную профессию, поработавшие, пожившие и сейчас не порывающие с большой, не литературной жизнью.

А вот из маститых, из тех, кто были лидерами нашей литературы во времена Первого съезда, некоторые преждевременно сами себя сочли стариками, удалились на отдых, ведут замкнутый, усадебный образ жизни, мало ездят, а если ездят, то больше за границу — на всякие торжества и представительства, а по своей стране ездить что-то лень их одолела, несмотря на нынешние прекрасные средства передвижения.

Эта группа писателей дает в последние годы нашей литературе, прямо скажем, далеко меньше того, что могла бы давать, ибо в эту группу входят самые сильные, самые зрелые таланты, самые крупные мастера слова.

Да не слишком ли рано товарищи записались в старички? Ну, кому было на Первом съезде тридцать, тридцать пять, тридцать шесть, сорок лет, тому сейчас пятьдесят, пятьдесят пять, ну, пусть шестьдесят лет. Какая же это старость?

А Толстой? А Горький? В каком преклонном возрасте не теряли они свежести, яркости таланта и юношеской любознательности ко всему в жизни!

Нет, нет, рано стареть!

Возьмем другую группу — среднюю между маститыми и молодыми. Тут тоже кое с кем дело обстоит неладно. Некоторые скороспелые лауреаты после первой и единственной книги перебрались в Москву. Должности, заседания, приемы, банкеты. Опять же занялись личным благоустройством, всю страсть души отдали этому делу. И как результат — десятилетнее молчание или очень посредственные, серенькие книги после первой, более или менее удачной.

Где бы я ни выступал насчет того, что надо как-то разгрузить писателей от Москвы… прошу прощения, оговорился: Москву от писателей, — а впрочем, оно верно и в том и в другом смысле, — так вот, где бы я об этом ни говорил, считают, что я проповедую аскетизм, фанатизм и еще не знаю что — хождение в народ, что ли. Ей-богу, товарищи, я не аскет во всех отношениях. Да и разве только в столице имеются всякие удовольствия?

Да и какой в этом подвиг — жить в хорошей кубанской станице или в районном центре, в Пухляках на Дону или в Рязани, на Волге в Ярославле? Подвиг, по-моему, — высиживать в Москве на заседаниях по двенадцать часов в день до одурения.

Когда я слышу от писателя, что его страшит перспектива переезда куда-либо из Москвы, что он боится подумать о том, как он будет жить где-то в деревне, или в донбасском городке, или даже в областном центре где-то в глубине России, я просто развожу руками.

Это дико, нелепо — бояться жизни там где-то, в гуще народа, среди интересных, занимающихся производительным трудом, полнокровных, колоритных, замечательных наших людей.

Если перевести это даже на грубопрофессиональный язык, то жизнь — это материал, над которым мы работаем. Бывает ли, чтобы столяр боялся взять в руки кусок хорошего поделочного дерева?

Есть ли у нас на заводах сталевары, боящиеся подходить к мартеновской печи?

Возможны ли в природе такие капитаны дальнего плавания, которые боялись бы моря, не любили бы моря?

Нет, товарищи, тут что-то у нас очень неладно.

Когда это было в истории нашей литературы, чтобы под Москвой или Петербургом образовался целый писательский городок, изолированный от жизни? А ведь сейчас почти все самые видные писатели-москвичи сбились в Переделкине, да и в Москве поселились все в одном доме в Лаврушинском переулке. Хоть бы уж в Москве расселялись пореже: один — на территории завода имени Сталина, другой — где-то в районе текстильных фабрик, третий — возле Тимирязевской академии.

А раньше писатели жили: один — в Тульской губернии, другой — в Орловской, третий — в Полтаве, четвертый — на Урале; широкая была география размещения литераторов. Глеб Успенский провел всю жизнь в дороге, на постоялых дворах. А как жил очень непоседливый, очень любивший путешествия и переезды с места на место, несмотря на тяжелую болезнь, Чехов? А сколько поездил Короленко? Дважды в Якутию, туда и обратно, по той же дороге. Правда, не по своей воле. Но и по своей воле мало ли он походил, поездил по земле! А Горький? Да что говорить!..

Нет, надо как-то стронуть часть писателей с насиженных мест в Москве. Любой секретарь обкома с охотой примет к себе трех-четырех, а то и десяток писателей и устроит им приличное жилье в городе или в районном центре.

А какой интересной и многообразной стала бы наша литература, если бы каждый писатель питался жизненными соками от той земли, с которой кровно сжился!

Сибирь наша, например, ждет не дождется своего советского Джека Лондона. Можно представить себе, что в свое время книги Лондона, воспетая им романтика американского севера, тянули за собой людей на Аляску не в меньшей мере, чем самое золото.

Наши писатели-сибиряки пока что книг, достойных в полной мере своего чудесного края, не дают. И из других писателей никто не едет туда на жительство.

А творческие командировки, товарищи, — это эрзац жизни. Иной писатель побудет месяц на целине — и то больше в областном городе, в гостинице, нежели на самой целине, — возвращается в Москву и начинает писать роман или поэму. Да еще торопится. Ведь на целине не он один побывал, все будут писать романы! А сколько их можно напечатать? Ну, примет каждый журнал один-два романа на эту тему, а больше уж на эту тему романов не пойдет. Значит, надо поспешить, обогнать других!

Ну что же может получиться из такого гастрольного изучения жизни, из такого «творческого», с позволения сказать, метода? Халтура. Что-нибудь вроде цикла стихов Сельвинского о целине, напечатанных в № 8 «Октября». Поразительные стихи! И поразительно то, что их напечатали! Это же надо, чтобы вся редколлегия журнала просто потеряла вкус к художественной литературе и элементарное умение отличать настоящую поэзию от халтуры. Грубейшая спекуляция на очень важной теме! Цитировать стихи Сельвинского я не буду, их цитировать невозможно, там что ни стихотворение, то цитата. Весь цикл пришлось бы цитировать.

Месяц пожить в деревне и начинать писать роман — ничего толкового из этого не получится. Сплошь будут наивные восторги горожанина, убедившегося, что и в деревне, оказывается, живут неглупые люди.

Помните, у Бальзака в «Крестьянах» одна актриса впервые в жизни увидела восход солнца, заблудившись в лесу, на пикнике? Если бы не этот случай, так бы она и померла, не повидав, как солнце восходит.

А вот я недавно был в Китае, и в составе нашей делегации были аграрники-ученые. И выяснилось, что некоторые из них впервые в жизни побывали в колхозе… в Китае, в китайском колхозе. Если бы не эта поездка в Китай, может быть, так и не пришлось бы им в колхозе побывать. В своем не были. А тоже ведь писали статьи «О росте неделимых капиталов в колхозах», «О дальнейших путях перехода…» и т. д.

Многие ошибки у нас в литературе — от шарахания из стороны в сторону, от поспешной смены лака на деготь и наоборот. Все это от неуверенности в мыслях и убеждениях. А неуверенность, в свою очередь, — от плохого знания жизни, от незнания дум и чаяний народа. Вот и пишут некоторые писатели, заботясь лишь о том, чтобы «попасть в струю», а не по твердому велению своей партийной и гражданской совести.

Мне могут возразить, что я слишком грубо, примитивно решаю вопрос о связи с жизнью, — только через «выселение», так сказать, писателей из Москвы. Что же, мол, а Москва — это что, пустыня? В Москве жизнь кипит ключом! И тут заводы, фабрики, метростроевцы, студенты… Да, в Москве тоже жизнь интересная, бурная, многообразная. Но не на Воровского, 52, не в Клубе писателей и не в залах заседаний. Что ж, кому оставаться в Москве, тому и здесь надо изучать жизнь, но по-настоящему. Поменьше бы заседаний по вопросу об изучении жизни, а побольше самого изучения.

У меня, вероятно, кончается время. Двадцать лет не было съезда — в двадцать минут трудно уложиться, чтобы высказать все, что накопилось.

Хочу немного остановиться на содокладе т. Симонова.

Мне понравилось пафосное окончание содоклада, где т. Симонов наконец с должной силой обрушился на серость и посредственность. «Мы, — говорит он, — почти никогда не ставим вопрос об ответственности критики, которая превозносит до небес среднее или слабое в художественном отношении произведение, путая все критерии оценок в литературе, сводя на нет все наши разговоры о необходимости повышения мастерства. А между тем нам и здесь надо требовать строжайшей ответственности, надо морально судить за безответственную болтовню» и т. д.

Грозно звучат эти слова. Почти уголовной ответственностью дело пахнет. Хорошие слова! Давно надо было их сказать.

Но напрашиваются вопросы: товарищ Симонов, а вы, будучи редактором «Литературной газеты», редактором журнала, не мало ли напечатали статей (пусть за другой подписью, но вы же были редактором!), где путались все критерии и среднее и слабое превозносилось до небес? Не вы ли лично превознесли до небес пьесу Зорина, очень плохую, и политически вредную, и в художественном отношении беспомощную? А потом что-то сквозь зубы, невнятно процедили насчет «ошибки»?

А будучи облечены доверием и полномочиями писательской общественности, представительствуя от имени писательской общественности в разных комиссиях и заседаниях, часто ли вы, набравшись мужества, отстаивали объективность и требовательность в оценках, спорили, доказывали, что среднее — это среднее, а плохое — это плохое? Что-то нам, рядовым писателям, о таких случаях неизвестно.

И не считаете ли вы, товарищ Симонов, что вы лично тоже обижены критиками, то есть обижены в сторону излишнего, безудержного захваливания и перехваливания всего содеянного вами в литературе по всем жанрам, в которых вы работаете? Ведь, право же, если суммировать все, что было написано, сказано о вас, все то, что вам выдано, — никто из старых русских, самых великих, никто из современных писателей такого не удостаивался. Не кажется ли вам, что этого все же многовато?

Если судить только по всему этому, по возданному вам, то можно подумать, что вы гениальный писатель. Но полагаю, что и вы сами не считаете себя таким.

В самом деле, давайте обратимся к проверке временем и к главным героям романов. Это хорошая проверка. Это один из первых признаков большой литературы — запоминаемость до смерти главных и даже не главных героев.

Ведь невозможно представить себе читателей книги «Как закалялась сталь», которые через год или даже через десять — двадцать лет забыли бы имена героев этой книги. Невозможно забыть героев «Молодой гвардии». В «Педагогической поэме» много персонажей, и всех их помнишь. В «Тихом Доне» множество персонажей, но помнишь их не только по фамилиям, но и по имени-отчеству, и все они, как живые, стоят у тебя перед глазами. А вот персонажи ваших романов и некоторых пьес, даже главные герои, что-то быстро забываются.

Самая последняя ваша вещь — «Товарищи по оружию», еще типографская краска не высохла, а уже что-то тускнеют в памяти персонажи.

Может быть, это мой личный недостаток? Может быть, меня подводит плохая память? Но почему же она не подводит меня в других упомянутых случаях, а подводит только в том случае, когда читаешь ваши книги?

Нет, товарищ Симонов, давайте все же честно признаем, что и по отношению к вам и вашему творчеству критики совершили немало преступлений.

Ну, что теперь поделаешь! Теперь уж, задним числом, вам не стоит, не нужно, пожалуй, затевать с критиками судебные тяжбы, привлекать их к ответственности.

Теперь уж народ ждет от вас, что вы в дальнейших своих работах поднимете свое творчество, подтянете его к уровню того, что было выдано вам раньше, так сказать, авансом.

Съездом должен не закончиться, не завершиться большой разговор о нашей литературе, а только начаться. Всегда лучше, приятнее думать и мечтать о будущем, нежели подводить итоги уже сделанного. Нам есть у кого учиться в старой русской литературе и в литературах народов Советского Союза. Мы — дети великих отцов. У нас в советской литературе есть могучие художники слова, у которых надо учиться и учиться.

Кому из нас, товарищи, не известно чувство горькой неудовлетворенности? Кому из нас не казалось иной раз все написанное им просто чепухой против действительно настоящей, большой литературы? И не только сам мечтаешь написать что-то хоть в малой мере приближающееся к хорошим образцам литературы — вообще ждешь появления хороших книг от других авторов как праздника.

Не может быть, чтобы наше время не родило своих Горьких, Чеховых, Некрасовых!

Но пока они не родились, давайте мы все писать лучше! Таланта своего, конечно, не перепрыгнешь. Если тебе не дано быть Толстым, то, пожалуй, и не будешь им. Но надо все же писать в полную меру своих сил и способностей. Надо так писать, чтобы не стыдно было смотреть в глаза нашим читателям, людям живого, созидательного труда, подлинным творцам и строителям жизни. Так писать, чтобы литература наша стала действительно могучей движущей силой в нашем обществе. Чтобы во много раз возросла наша помощь партии в коммунистическом воспитании масс. Чтобы народ, строящий коммунизм, поминал нас, писателей, всегда и всюду только добрым словом!

Я должен здесь дать небольшие справки по поводу того места в выступлении т. Агапова, где он сказал, что я против мероприятий Советского правительства, и по поводу моего отношения к статье Померанцева. Этот вопрос был затронут в выступлении товарища Ибрагимова.

Товарищи делегаты, очевидно, помнят, как и в связи с чем т. Агапов обвинил меня в том, что я против советской власти. В стенограмме и в «Литературной газете» выражения его смягчены, но слово не воробей…

У меня сейчас есть копия одного из не опубликованных пока писем А. М. Горького насчет Переделкина. Письмо датировано 1933 годом, 28 февраля. Я зачитаю выдержки.

«…возражаю.

Прежде всего и решительно возражаю против идеи — построить «городок писателей». Создать такой городок — это значит изолировать писателя от действительности, которая, быстро меняя внешние бытовые формы, а вместе с этим идейно-психологическое наполнение, властно требует от художника слова напряженного наблюдения и всестороннего изучения процесса этих изменений… Сидя на одном месте, не много узнаешь. Даже для того, чтобы написать «Записки охотника», нужно было походить, поездить по лесам и болотам Тульской, Калужской, Смоленской губерний. Могут возразить, что Гоголь написал «Мертвые души», не разъезжая «на перекладных» по России. Для современных условий советской жизни это не возражение, к тому же Гоголем создан кошмарный гротеск, который самого автора испугал до безумия. Наш литератор должен быть человеком крайне подвижным… Если две, три сотни работников литературы поселить на одной улице, то при наличии хорошо воспитанной прошлым способности обращать внимание прежде всего на пороки, недостатки, ошибки, глупость и пошлость ближних, — литераторы, может быть, отлично будут знать друг друга, но весьма сомневаюсь, чтоб литература выиграла от этого. В «Городке писателей» неизбежно возникнет некий свой «быт», в нем, вероятно, немало места займут факты столкновения честолюбий и самолюбий и прочее сугубо обывательское истребление времени на творчество пустяков. Разумеется, быстро возникнут группировки на почве чисто бытовых отношений, а в результате получим не «Городок писателей», а деревню индивидуалистов, взаимно неприятных друг другу…

Нет, я против отсевания литераторов в сторону от жизни, против возможности искусственного создания «касты». Это преждевременная затея. Для того чтоб она хорошо удалась и принесла социально полезные плоды — нужно подождать до поры, когда явится иной «живой материал». Кстати, о материале: материал литератора передвигается в пространстве, во времени, за ним нужно ходить, следить, и в этом отношении работа литератора беспокойней работы ученого».

Еще одна выдержка из письма (вообще все письмо очень интересное):

«…вот что было бы крайне важно и полезно: построить здание, нечто вроде «Клуба мастеров культуры», — где крупнейший ученый — физик, математик — мог бы встретиться с рабочим-изобретателем, литератором, живописцем, музыкантом, где литератор мог бы прочитать рукопись своего рассказа, акт своей пьесы, а биолог рассказал бы литератору о достижениях его науки, где можно было бы демонстрировать модель машины новой конструкции и показать картину. Культурная сила такого учреждения, его влияние на взаимное обогащение «мастеров культуры» опытом — вне спора, совершенно ясно. И разумеется, организация такого центра стоила бы государству значительно дешевле, чем «Городок литераторов», — монастырь для грешников, создаваемый ради усиления греховности их». (А. М. Горький — И. М. Гронскому, 1933 год, 28 февраля.)

Полагаю, что т. Агапов не скажет, что Горький был против мероприятий советской власти.

Ну и вывод какой из этого? Что же дальше? Теперь уже, пожалуй, нам поздно разорять этот построенный «Городок писателей», но надо создать такую атмосферу в литературной среде, чтобы он, этот городок, хоть не разрастался, чтобы хоть в будущем не устремлялись в него так поспешно удачливые писатели из молодых, авторы одной более или менее хорошей книги, чтобы хоть впредь не губили мы там таланты.

Теперь о Померанцеве. Я считаю статью Померанцева неумной, путаной, эмпирической, ненаучной. Но неужели нужно обязательно откликаться на все в таком роде появляющееся в печати? Есть пословица: «На каждый чох не наздравствуешься». Я был бы круглым идиотом и Иваном, родства не помнящим, если бы противопоставлял себя великой советской литературе, не признавал в ней никого, кроме себя, и потерял бы хоть в малой мере правильное ощущение того очень скромного места, которое занимают в ней мои очерки, рассказы. Но если завтра еще кто-нибудь выдумает, что я вообще во всей мировой литературе ничего не признаю, кроме, скажем, «Трех мушкетеров», — и на это я тоже должен буду отвечать?! Да просто времени на это, товарищи, не хватит.

А в общем, я считаю такой прием — связывание меня одной веревочкой, гнилой веревочкой с авторами всяких путаных и вредных статей — считаю такой прием в литературных спорах демагогическим.

Несколько слов о так называемой «групповщине». На съезде уже раздавались голоса о групповщине в связи с острокритическими выступлениями. Видимо, некоторые товарищи здесь, в аппаратной жизни, настолько отвыкли от простых человеческих побуждений, что даже не представляют себе, что резкое критическое выступление может быть просто ради литературы, от любви к литературе, во имя большой, очень хорошей литературы. За резкими спорами они сразу видят проявление чего-то личного, будто кто-то кого-то подсиживает, выживает, претендует на чье-то кресло. Вот и на меня тут появились в стенной газете стишки, смысл которых в том, будто я хочу товарищей услать из Москвы в деревню, а сам собираюсь занять какую-то должность в Союзе, чтобы писать здесь «будни одной столицы».

Чепуха! Не стоило бы на это обращать внимание, но приходится все же ответить.

Поверьте мне, товарищи, всю жизнь отбиваюсь и отбрыкиваюсь от всяких должностей. И сейчас ни на какую должность, самую удобную и спокойную, в Союзе не претендую. Хотя бы лишь раз в месяц появляться в Союзе на каком-то заседании и за это получать зарплату — все равно не пойду и на такую должность.

От должности я забронирован тем, что живу не в Москве, и это мое спасение. Я занял оборону не где-нибудь, а в Курске, в историческом месте, на Курской дуге, и никакими силами меня оттуда не сдвинуть.

Это я говорю лично о себе. Но полагаю, что вообще нет у нас на съезде группировок, ставящих себе целью свершение какого-то дворцового переворота. Считаю необходимым это сказать, чтобы не разгорались у нас здесь мелкие страсти и в ненужном направлении.

Вот мои справки.

Дорогие читатели!

Редакция сообщила мне, что мои очерки и рассказы о колхозной деревне Вами читаются с интересом и вызывают в Вашей среде живые отклики. Это большая радость для автора — узнать, что вещи, написанные им, доходят до народа, волнуют мысли и чувства наших советских людей. Большое спасибо за теплые письма.

Меня спрашивают: как я работаю над своими произведениями и каковы мои планы на будущее.

Пишу и печатаюсь я давно, уже лет двадцать, но написал не очень много. Работаю я медленно, прежде чем сесть за стол, долго вынашиваю тему. Самая большая из написанных мною вещей — повесть «С фронтовым приветом». Писал и пьесы. Одна из них, «Настя Колосова», ставилась в Ярославском театре и в Москве, в Малом. Сейчас временно от драматургии отошел.

Колхозную тему я выбрал не случайно, не потому, что она сейчас «в моде». С колхозами я связал всю свою жизнь. Сам был организатором и председателем одной из первых сельскохозяйственных коммун на Дону и работал в ней 6 лет — еще до сплошной коллективизации. Затем был на партийной работе на Кубани, в станицах, и, когда уже стал литератором, я старался и стараюсь писать так, чтобы мои рассказы и очерки помогли и практически в какой-то мере делу укрепления колхозов.

До войны я жил больше на Кубани, а демобилизовавшись, прожил несколько лет в Киеве, затем в Таганроге, а в 1948 году переехал в Курскую область — захотелось ближе познакомиться со средней полосой России. Здесь я в 1952 году начал писать цикл очерков «Районные будни». «На переднем крае» и «В том же районе» — это продолжение «Районных будней». Сейчас пишу новые главы, уже о деревне после сентябрьского и февральско-мартовского Пленумов ЦК. Сдам их в печать месяца через два… Таковы мои планы на ближайшее будущее…

За последнее время мы так часто говорим о литературе на деревенские темы, так часто упоминаются в литературных обзорах авторы произведений о деревне, такое исключительное внимание оказывается в редакциях и издательствах повестям, рассказам, очеркам на колхозно-совхозные темы, что невольно кое у кого может возникнуть опасение: а не превратится ли в скором времени вся наша литература в деревенскую, крестьянскую? Не изгоним ли мы таким путем из нашей литературы другие важные и нужные темы? В общем, не угрожают ли нашей литературе однобокость и «перегибы» в сторону деревни?

Опасение это может возникнуть лишь при первом и поверхностном взгляде на дела в литературе. При более же пристальном рассмотрении станет ясным, что до перегибов здесь еще далеко. Можно еще смело «гнуть» и «гнуть». Разговоров вокруг деревенской темы действительно много, но написано хороших книг о деревне пока еще очень мало. Непростительно мало — исходя из требований жизни и наших сил и возможностей.

Если присмотреться к статьям о колхозной литературе, то разговор в последнее время идет вокруг нескольких имен, пяти-шести имен. Мало, очень мало! Может быть, есть еще не замеченные пока критиками интересные авторы книг о колхозной деревне? Есть, конечно (это у нас водится, что критика долго не замечает новых явлений в литературе). Ну, пусть еще двадцать — тридцать таких неизвестных пока широко имен. Все равно мало в пропорции к трем с половиной тысячам членов Союза писателей.

Нет, «крестьянофильство» нашей литературе пока не угрожает. Угрожает обратное: уход от деревенских тем, пренебрежение важнейшими вопросами и конфликтами нашей сегодняшней жизни, делами нашего колхозного строительства.

Происходит странное и непонятное явление. Из старых русских писателей кто не писал о деревне? С трудом даже назовешь таких. Горожанин Достоевский не писал? Есть и у него «Село Степанчиково и его обитатели», правда, вещь не очень деревенская по содержанию. Куприн? Немного писал о деревне. Горький? Есть у Горького крестьяне во многих произведениях. Толстой, Тургенев, Некрасов, Чехов, Бунин, Успенский, Короленко — все писали о деревне. В украинской литературе писали о деревне Тарас Шевченко, Иван Франко, Коцюбинский, Марко Вовчок, Панас Мирный, Нечуй-Левицкий и другие. Писали, когда деревня была в нищете и во мраке, в безысходном тупике. Нынче же, в наше советское время, когда деревенская тема стала во много раз интереснее для вдумчивого писателя, когда именно в деревне особенно ярко выступает величие наших социалистических преобразований и именно там же, в деревне, главный узел труднейших и сложнейших вопросов нашего строительства, меньше стало охотников среди литераторов заниматься деревней. Как будто навсегда уже отпали, сняты жизнью все «крестьянские вопросы»! Из наших современных больших писателей можно без запинки перечислить тех, которые ни строчки не написали о советской, колхозной деревне. Таких гораздо больше, чем пишущих о ней.

Некоторые старые мастера нашей литературы, не проявляющие интереса к деревне, оправдываются тем, что они не знают сельского хозяйства.

Но в жизни-то происходит иное. Проявляют большой интерес к колхозным делам, едут в деревню (и не в творческие командировки, не для сбора литературного материала, а на постоянную работу) люди самых разных профессий, среди них и закоренелые горожане; если не знают сельского хозяйства, то стараются его изучить, и побыстрее; едут по зову партии, в силу своего гражданского долга, с ответственнейшими поручениями в короткий срок поднять колхозы. Я знаю немало директоров МТС и новых председателей колхозов, которые еще год тому назад были так же близки к сельскому хозяйству, к агрономии и зоотехнике, как, скажем, Валентин Катаев или Сергей Михалков. Знаю одного директора МТС, который искал в справочниках «яловую породу» коров и говорил «зябликовая пахота». Это — год назад. А сейчас поговорите с ними! Сейчас они уже «профессора» по сельскому хозяйству. Было бы желание его изучить!

В последнее время деревенские темы как бы отданы «на откуп» молодым авторам. «Старики» устранились (не считая второй книги романа М. Шолохова и некоторых других книг). И надо заметить, что писательская молодежь не дремлет, начинает глубоко и всерьез разрабатывать эту, если нельзя сказать — неподнятую целину в нашей литературе, то, во всяком случае, целину, еще не возделанную как следует, вспаханную недостаточно глубоко и с огрехами. Молодежь берется за деревенские темы смело и решительно. Отрадное явление! Есть у нас уже повести, очерки, в которых видна большая и любовная работа над колхозным материалом, глубокое и добросовестное его изучение, зоркий взгляд художника-исследователя, гневное отношение к недостаткам, горячее желание вмешаться в жизнь, помочь партии в ее трудной работе по подъему деревни.

Говоря это, я имею в виду даже не таких писателей, как Владимир Тендряков, или Тихон Журавлев, или Гавриил Троепольский. Эти писатели уже широко известны нашим читателям. Я говорю о новых авторах, таких, как Иван Антонов из Мордовии, как Григорий Бакланов. Очерки И. Антонова в двух номерах альманаха — «Год 37-й» и «Год 38-й» — и очерк Г. Бакланова «В Снегирях», опубликованный там же, — эти вещи, при известных, конечно, недостатках, имеют характерные признаки настоящей, большой литературы о деревне. С хорошими деревенскими очерками выступили С. Залыгин, М. Жестев. В небольших повестях Ф. Певнева, изданных «Советским писателем», подняты острые жизненные проблемы, взяты верные конфликты. Большое знание материала, не кабинетное, а «полевое» изучение колхозной жизни обнаруживает Г. Радов в серии рассказов, напечатанных в «Огоньке». Интересную, своеобразную повесть о колхозах Западной Белоруссии написала Лидия Обухова.

Очень приятная общая черта в творчестве ряда молодых писателей — то, что они входят в колхозную тему не гостями-дачниками, которых деревня интересует лишь постольку, поскольку в ней водятся такие вкусные вещи, как ранние огурцы, редиска, помидоры, клубника. Авторы, которых я назвал, и некоторые другие, уже замеченные читателями, подходят к деревенским темам по-хозяйски. Им до всего — дело. Они не бросаются на экзотику, ищут большие проблемы в будничной работе колхозников, в их обыденной жизни. И в общем создается литература глубокая по содержанию и художественная по форме, с настоящими, не высосанными из пальца конфликтами, с живыми типами, полнокровными характерами, литература, которую с интересом читают и люди, далеко отстоящие от колхозной жизни, не специалисты сельского хозяйства.

Но успехи молодежи нисколько не оправдывают и не закрывают слабости интереса к колхозным темам у многих других писателей, опытных и зрелых мастеров пера, с которых, собственно говоря, спросу больше, чем с молодежи. Факт остается фактом — деревня, с ее многообразной тематикой и острейшими проблемами, занимает пока в общем объеме нашей литературы незначительное место.

Итак, можно считать установленным, что «перегибов» в сторону деревенских тем в нашей современной советской литературе пока нет. И, стало быть, творческая дискуссия на тему деревенской литературы — дело нужное и полезное. Может быть, она привлечет внимание писательской общественности к деревне.

Вероятно, у каждого писателя есть страсть к путешествиям (во всяком случае, должна быть такая страсть). Но, как бы много ни ездил писатель, как бы он ни был подвижен, всюду не успеешь побывать, даже за всю свою жизнь. Так, может быть, мы восполним в какой-то мере эти пробелы в нашем знании колхозной жизни в тех краях, где мы еще не бывали, утолим хоть немного нашу профессиональную жажду все повидать, все пощупать своими руками тем, что поговорим, расскажем друг другу, что видели: одни — в колхозах центральной полосы, другие — в колхозах и совхозах Урала, Казахстана, третьи — в колхозах Дона, Кубани? Поделимся друг с другом, так сказать, в перекрестном порядке своими местными наблюдениями и впечатлениями. Страна наша так велика и один отдаленный край так не похож на другой край, что, я думаю, писателю, занимавшемуся, главным образом, южными, донскими или ставропольскими колхозами, очень интересно будет узнать, услышать от своего брата литератора об особенностях колхозного строительства в Прибалтике или об освоении целины в новых совхозах Алтайского края.

Но делиться впечатлениями и наблюдениями надо по-честному, откровенно и щедро, без жадности, не боясь, что кто-то у тебя украдет такую-то тему. Если писателя распирает от мыслей и наблюденных в жизни тем и он мучается оттого, что не успеет сам обо всем, что его волнует, написать, — можно лишь благодарить того, кто возьмет у тебя часть ноши, под которой тяжело твоим плечам, и понесет ее рядом с тобою.

И вообще, если так легко перехватить тему у другого писателя, значит, она у него плохо лежала. И если кто-то возьмет у тебя тему и напишет лучше, чем ты сам смог бы написать, — от этого литература только выиграет. А ежели этот проворный собрат по перу и перебежит тебе дорогу, напишет быстро, но плохо, как говорят — только измусолит тему, — тебе не возбраняется еще написать о том же, по-своему и гораздо лучше. Да и вообще в жизни у нас сейчас много таких явлений, о которых можно и нужно писать не раз, не в одном-единственном очерке или рассказе, не боясь повторений и однообразия. Однообразия все равно не получится, потому что пишут разные авторы, в разной манере. А повторения тут не страшны и даже нужны, ибо одним ударом ничего не сделаешь, надо долбить и долбить в ту же точку. Это совершенно необходимо, например, когда речь идет о борьбе средствами литературы с такими врагами советского общества, как бюрократизм, формализм, карьеризм, и еще слышал я одно новое словечко — «холуизм». Тут на каждого такого врага, сообразуясь с его живучестью и многоликостью, надо написать по сотне повестей, рассказов и очерков — и то не будет много.

Вот если мы в нашей творческой дискуссии поговорим и о жизни, мне думается, это будет неплохо. Поразмыслим над некоторыми новыми явлениями жизни, сложными вопросами, которые выдвигает перед нами жизнь, поделимся человеческими наблюдениями и опытом разработки трудных тем. Если мы оправдываем звание разведчиков глубинных жизненных процессов, то нам есть о чем поговорить.

И конечно, большое место мы отведем разговору о мастерстве, о художническом подходе к тому материалу, что в изобилии дает нам жизнь при внимательном ее изучении. Нам предстоит еще художнически оценить опубликованные главы из второй книги «Поднятой целины» — главы, которые, вероятно, всеми нами были прочитаны с наслаждением и радостью и вокруг которых можно развернуть большой и поучительный разговор о мастерстве Михаила Шолохова. Все мы еще далеко не достаточно учимся у этого крупнейшего художника слова нашего времени. Нам следует затем обменяться мнениями о книгах других авторов, поговорить о разных творческих манерах, разных жанрах и стилях, достоинствах и недостатках этих книг, разобраться в причинах удач или неудач того или иного автора.

Без мастерства, без умения отобрать главное из груды материала, без умения ярко и образно живописать словом благие намерения самого честного литератора, как бы он ни был тесно связан с жизнью, могут так и остаться благими намерениями…

Невозможно обозреть все, что есть у нас примечательного в деревенской литературе. Да и не следует, пожалуй, пытаться все охватить. Можно ограничиться в дискуссии разбором тех или иных книг, которые могут расширить круг нашей беседы. Разгорятся, может быть, и споры.

Не буду специально и очень уж подробно говорить об отдельных вещах, а постараюсь как-то сгруппировать ряд вопросов, на которых, мне кажется, следует остановиться. И о литературе буду говорить лишь о самой новой, о произведениях, вышедших в печати в последние годы.

Самым крупным событием в области романа за последнее время, бесспорно, явились главы из второй книги «Поднятой целины», опубликованные в «Правде», «Огоньке» и «Октябре». Очень жаль, что мы не могли еще прочитать полностью вторую книгу «Поднятой целины», но это не наша вина. Если бы вышел уже хоть один экземпляр журнала с окончанием романа, мы бы как-нибудь собрались, не поспали ночь и прочитали бы все. Но этого экземпляра, к великому сожалению, пока нет, и приходится говорить только о том, что было перед нашими глазами.

А перед глазами нашими было, безусловно, чудесное творение большого художника. Кто из нас не испытывал зависти, хорошей, беззлобной, движущей литературу вперед, творческой зависти, читая продолжение «Поднятой целины»: «Эх, как же он, Шолохов, разбирается в глубинах души человеческой! Как великолепно выписаны характеры! Как бесподдельно народен язык, какие изумительно точные, бьющие прямо в сердце читателю слова!»

Еще в «Тихом Доне» великое демократическое значение творчества Шолохова заключалось в том, что он впервые в истории всей мировой литературы в многотомной эпопее дал богатство духовного мира людей, благородство, многоцветную красоту чувств, большие мысли, бездонную глубину страстей на материале жизни простого народа. До него другие романисты за всеми этими сложными и тонкими проявлениями чувств и страстей человеческих обращались к миру людей «образованных», аристократии, дворянства, интеллигенции. В среде малограмотных крестьян или рабочих им не хватало «духовного материала» для написания таких по объему и охвату событий эпопей.

Я думаю, что этими словами не обижаю никого из больших старых писателей. Многие из писателей прошлого отдавали свой талант служению народу. Такие, как Глеб Успенский, всю жизнь только о народе и писали. Но Успенский писал очерки, не романы. Решетников писал очень народные вещи, но в них все же далеко не тот художественный уровень, не тот размах. У некоторых великих романистов, при всей их любви к народу и знании жизни народа, все-таки оставалось некое снисходительство, взгляд на простого человека очень доброжелательный, но все же сверху вниз. Первой в полном смысле слова народной эпопеей в русской и мировой литературе явился «Тихий Дон». Такое слияние души писателя с душой народа, какое мы видим в книгах Шолохова, могло произойти только в наше, советское время. За народность Шолохова и народ платит ему горячей любовью. Нет писателя у нас, который был бы так популярен в народе в самых разных кругах читателей.

В новых главах «Поднятой целины» Шолохов остается верен своим творческим принципам. Опять мы наслаждаемся духовной красотой наших людей, простых тружеников, восхищаемся мастерством художника, необычайно пластичной лепкой образов. Варюха впервые появилась в этих новых главах, и уже мы ее сердечно полюбили. Эта Варюха-горюха, станет в ряду лучших женских образов в нашей литературе. Логическое, глубокое развитие получают характеры Нагульнова, Давыдова, Островнова, Половцева. Драматизм и беспощадная жизненная достоверность отдельных сцен буквально потрясают.

Вторая книга пишется через двадцать лет после опубликования первой книги. И тем не менее в продолжении романа очень верно выдержан дух того времени. Конфликты, характеры, язык героев — все присуще именно тем годам. Большое мастерство нужно, чтобы писать так цельно, слитно, будто автор лишь на прошлой неделе закончил первую книгу и сразу засел за продолжение.

И в то же время содержание новых глав, которые мы читали, очень перекликается с нашими днями. Образ Давыдова, живой, в борьбе, работе, сомнениях, ошибках, удачах и неудачах, крепко поможет нынешним тридцатитысячникам. А разговор кузнеца Ипполита Шалого с Давыдовым! Как это поучительно и сейчас для многих руководителей! Народ зорко присматривается к своим руководителям, критически оценивает каждый их поступок, каждый шаг. Народ от всей души желает добра, успехов руководителям — ведь от их успехов зависит и благополучие, жизнь народа! — и готов в любую минуту прийти на помощь, — надо лишь уметь принять, не отвергнуть эту помощь. Вспоминаются по этому случаю чьи-то слова о том, как по-разному, бывает, растут у нас люди, попав к руководству. Один поднимается, растет — и массу за собой поднимает, а другой растет — отрывается от народа, от матери-земли, между ним и народом образуется опасная пустота. Упадет — больно расшибется! Из окончания разговора Давыдова с Шалым, из того, как Давыдов, красный, весь в поту, в мыле, все же чистосердечно благодарит кузнеца, видно, что этот руководитель от народа не оторвется.

Много можно еще говорить о новых главах «Поднятой целины», но я думаю, что не я один хочу о них поговорить, и оставляю возможности для других.

Большой урок для всех нас в творчестве Шолохова заключается вот в чем. Мы знаем, что это могучий талант, художник из тех, которые не так уж густо и часто родятся на земле. Но, как бы ни был велик талант, полной силы он достигает, лишь когда питается жизненными соками. Может быть, даже это и есть одна из первых составных большого таланта — любовь к жизни. Не только к жизни в тебе самом, но и к жизни вокруг тебя. Чтобы добиться такого, как у Шолохова, органического растворения в думах и чувствах народа, надо быть очень близким к народу, жить в нем. За две-три творческие командировки не увидишь в жизни народа всего, что видит, знает, чувствует Шолохов.

Но хороших романов на деревенские темы за последние годы у нас написано мало. В этом жанре, пожалуй, меньше всего крупных удач.

Интересный роман Рустама Агишева «Зеленая книга» написан, собственно, не о колхозах, не о деревне. Это большое повествование о жизни и борьбе людей сельскохозяйственной науки, о людях одного научного института и садового питомника на Дальнем Востоке. Есть в нем герои и с именами реально существующих людей, вроде старика Лукашева, хабаровского садовода-мичуринца, в защиту которого очень гневно выступал в печати еще в 1931 году сам И. В. Мичурин. Работа Р. Агишева — большая, капитальная работа. Для автора будет очень полезно, если мы ее основательно разберем, укажем ему на недостатки романа. А недостатков много. Там, где начинается Отечественная война, начинается и литературщина — всякие невероятные повороты сюжета, архисчастливые совпадения случайностей, художественная упрощенность и облегченность повествования. В романе много ненужных поворотов и длиннот, которые автору при переиздании следовало бы убрать.

Жанру повести на деревенские темы у нас за последнее время повезло, пожалуй, больше, чем романам. Тут больше радостных событий, — впрочем, в иных случаях, может быть, и не совсем радостных, но все же событий. Поскольку вокруг вещи много разговоров, стало быть, событие.

Появилось несколько хороших повестей В. Тендрякова, мастерски и с большой теплотой к людям написанная, очень изящная по форме повесть Т. Журавлева «Комбайнеры», интересная повесть Галины Николаевой о директоре МТС и главном агрономе, повести А. Вальцевой «Осень в Щеглах», А. Шогенцукова «Весна Софият», Лидии Обуховой «Глубынь-Городок», Ф. Певнева «Урожай», Г. Бакланова «В Снегирях» и др. Собственно, «В Снегирях» сам автор называет повестью, но мне бы хотелось поговорить об этой вещи в разделе очерков, так как, по-моему, это хороший, настоящий художественный очерк на «вымышленном», как у нас говорят, материале, а вернее — на обобщенном. И в номере 5 журнала «Нева» за 1955 год появилась повесть Сергея Воронина «Ненужная слава», вещь, на мой взгляд, просто превосходная.

Издание повестей и очерков В. Тендрякова в одной книжке дает возможность проследить хорошую эволюцию, которую проделал этот писатель в своем творчестве. Может быть, это дело личного вкуса, но его первая повесть «Среди лесов» мне не нравится. Вещь с шаблонным сюжетом, написана в смысле беллетристического построения правильно, штатное расписание персонажей заполнено, есть любовь для аромата, борьба передовых и отсталых сил для крепости, есть и некоторая сглаженность характеров и острых углов для обтекаемости. В общем, повесть написана под влиянием недоброй памяти «теории бесконфликтности» и той литературы, что в годы процветания этой «теории» издавалась и переиздавалась у нас в изобилии. То, что автор грешил против правды жизни, не могло не сказаться и на художественном уровне вещи. Повесть получилась посредственная.

В дальнейшем, очевидно, В. Тендряков от собственной художнической неудовлетворенности этой вещью, а может быть, и от разговоров с товарищами (я знаю, что у него был большой разговор с А. Твардовским в «Новом мире») пережил и передумал многое. Следующие его вещи — «Ненастье», «Падение Ивана Чупрова», «Не ко двору» — это не шаг, а прямо бросок вперед. Писатель повернулся лицом к острым конфликтам, пошел бесстрашно навстречу сложным жизненным противоречиям, стал в них по-хозяйски разбираться — и вырос как «инженер человеческих душ», как художник сразу на две головы.

Критикой В. Тендряков в общем не обижен. Много уже было похвал, и вполне заслуженных, в адрес его повестей. Присоединяясь к этим похвалам, я хочу лишь заметить одно. Темперамент у Тендрякова есть, писатель он с огоньком. Гневного отношения, ненависти ко всему плохому в жизни у него хватает. Но порою в его произведениях звучат нервозные нотки. А в борьбе нервничать нельзя, это не признак силы. Чуть-чуть отдает от его очерков и повестей пассивностью. Если я не ошибаюсь, если такое чувство после прочтения книги остается не у одного меня, если и другие товарищи со мной согласны, Тендрякову следует над этим подумать. Мы здесь все его доброжелатели, и хочется нам, чтобы он писал еще лучше, может быть, еще острее, но в то же время и активнее дрался за то хорошее, что он утверждает.

О повести Т. Журавлева «Комбайнеры» мне пришлось уже писать. Это очень своеобразный автор, умеющий рассказать тонко и поэтично о весьма прозаических вещах. Грохот комбайнов в его повести нисколько не заглушает человеческие голоса. И деревню он знает не с налету. Уже после некоторого литературного успеха с первой военной повестью «Рядовой Антипов» он пошел в МТС, поработал год помощником комбайнера. А потом опять принялся за литературу. Это не «хождение в народ», это просто очень серьезное желание изучить среду и людей, о которых пишешь. Так изучал материал для своих произведений и Джек Лондон, писатель, далеко стоявший от русского народничества. Очень жаль только, что Журавлев, художник оригинальный, с богатым набором красок на палитре, хороший психолог, одаренный и юмором, мало пишет. Редко видим мы в печати его вещи. Пора бы ему написать новую повесть, читатели заждались. Слишком уж долго вынашивает он новые темы, месяцами ходит вокруг письменного стола, прежде чем сесть за него.

Приятная, своеобразная вещь — повесть кабардинского писателя А. Шогенцукова «Весна Софият», о девушке-трактористке, идущей работать на трактор погибшего в Отечественную войну брата-тракториста. Повесть была бы еще лучше, если бы автор удержался от ненужной сентиментальности и не злоупотреблял местами излишней, даже с учетом национальных особенностей быта кабардинских колхозников, цветистостью. Вряд ли надо было так уж сгущать переживания Софият (до нервной горячки) по случаю того, что ее трактор ночью наскочил на вросшую в землю старую автомобильную раму. В этом же нет вины Софият. В местах, где проходили бои, немудрено напороться плугом и на неразорвавшийся снаряд, не только на автомобильную раму.

Повесть молодого украинского писателя Василия Земляка «Родная сторона», о полесских колхозниках, вероятно, еще неизвестна читателям в переводе на русский язык. Читал ее в переводе, сделанном для ознакомления, из журнала «Днипро». Повесть оставляет впечатление несомненной талантливости автора, много в ней хорошего, свежего, оригинального. Но, видимо, все же в редакции оказали автору недостаточную помощь.

Повесть напоминает большой новый дом, только что заселенный людьми, но заселенный в беспорядке — кто по ордеру пришел, кто самовольно. И дом настоящий, и люди настоящие, живые, но вот они как-то бродят по комнатам в неустройстве: и номера комнат не сходятся с ордерами, и люди есть лишние. Нет коменданта здания, чтобы навел порядок. Таким «комендантом» для повести мог быть хороший редактор.

В номере 10 журнала «Знамя» за 1955 год напечатано начало повести молодой писательницы Лидии Обуховой «Глубынь-Городок». Читал в рукописи всю вещь, поэтому могу высказать свое мнение о ней. Хорошо вступает в литературу этот молодой, свежий талант. С большой любовью к жизни, к людям, с широким взглядом на их дела, со светлой мечтой о завтрашних днях, с пытливостью и зоркостью художника написала Обухова свою повесть о западнобелорусской деревне. В повести никакой лакировки, а все люди — хорошие. Образ настоящего партийного руководителя, «инженера человеческих душ» в применении к партийной работе, секретаря райкома Ключарева, по-моему, дан превосходно. Редко кому из писателей удавалось показать хороший дуэт в работе секретаря райкома и председателя райисполкома, — обязательно один «положительный», другой «отрицательный», кто-то из двух «дерет козла». У Обуховой и председатель райисполкома Якушонок прекрасный работник, на своем месте. У них с Ключаревым серьезные споры, они отнюдь не целуются друг с другом, но в работе дуэт приятно послушать. Много написано у нас книг о том, как хороший человек становится бюрократом. У Обуховой в повести есть персонаж Пинчук, на судьбе которого можно проследить обратный процесс — как бюрократ под здоровым влиянием постепенно становится хорошим человеком. И все это без натяжки, художественно убедительно. По-моему, образ такого Пинчука полезен для бюрократов в воспитательном смысле: действует на совесть.

Но в повести «Глубынь-Городок», конечно, не только районные руководители. Она густо населена и рядовыми колхозниками, интересными типами председателей колхозов, стариками, молодежью. И написана она в хорошей, свободной манере задушевного, взволнованного разговора с читателем-другом о жизни глухих полесских деревень, о людях, недавно, лишь перед второй мировой войной, вступивших в братскую семью народов Советского Союза. А некоторая композиционная несобранность и рыхлость повести объясняются недостатком литературного опыта у молодого автора.

Когда заходит разговор о колхозном рассказе последних лет, то в первую очередь вспоминаются всем рассказы Г. Троепольского.

Рассказы у Троепольского разные. Есть у него рассказы особого рода, сатирические, и есть не сатирические, так сказать, обыкновенные. Грешным делом, мне его обыкновенные рассказы нравятся больше, чем сатирические. В сатире у Троепольского есть пережимы, смехачество. А это тонкое искусство: смешить людей, не указывая пальцем на смешное. И не по очень крупным мишеням бьет иногда автор. Можно бить, конечно, по всяким мишеням, но нужно соответственно рассчитывать калибр оружия и заряд. Порою он не по-хозяйски тратит порох. Это тем более странно, что Троепольский сам охотник и должен бы знать, что на перепела надо класть заряд поменьше, на гуся, на дрофу — побольше. Неэкономно и даже, так сказать, «неэстетично» на охоте палить тяжелыми зарядами по бекасам, куликам, даже ухо как-то режет чрезмерно громкий выстрел на такой охоте. А Троепольский иной раз всей силой своей сатирической издевки обрушивается на рядового колхозника, как будто он-то и есть главный виновник всех наших неполадок. Если бы всюду было хорошо с материальной заинтересованностью и воспитанием людей, у нас Гришки Хваты давно бы уже повывелись. Я знаю много таких колхозов, где нет уже ни одного лодыря. Один, конечно, лучше работает, другой хуже, но отлынивающих от работы — ни одного. Невыгодно отлынивать, слишком много потеряешь при распределении доходов. Гришки Хваты и Никиты Болтушки водятся в изобилии там, где в колхозах заправляют делами Прохоры Семнадцатые. А Прохоры Семнадцатые, в свою очередь, процветают там, где районами руководят… и т. д. Вот тут-то и давай заряд покрупнее!

Опять же оговариваюсь: может быть, я плохо разбираюсь в искусстве смешного, но мне кажется, что в сатирических рассказах Троепольского не все ладно в смысле соответствия формы содержанию. Прошу понять: я не против стрельбы по разным мишеням, не беру Гришку Хвата под защиту, надо и таких высмеивать. Я — за художническое чувство меры и такта. И еще за то, чтобы автор никогда не терял масштаба трибуны, с которой выступает. Центральная печать требует иного уровня сатиры, чем, скажем, пресс-клише для районных газет. Тут нужны более сильные сюжеты и обобщения.

При всех своих недостатках сатирические рассказы Троепольского все же значительное явление в нашей литературе. Рассказы приняты в читательских кругах положительно, читаются, делают свое полезное дело.

Но вот мне попался в руки совсем другого сорта рассказ Троепольского — «У крутого яра», и прочитал я его мало сказать с удовольствием — с наслаждением. Отбросил автор в сторону тяжкую обязанность во что бы то ни стало смешить людей, стал писать просто, как пишется, — и полились из души и чудесные пейзажи, и живая человеческая речь, и хорошие, светлые чувства. И все это в нехитром по замыслу рассказе — об охоте на волков. Рассказ «Соседи» у Троепольского, так сказать, полусатирический, просто с юмором, кое-что в нем высмеивается, но мягко, без нажима, и рассказ хорош. Если эти рассказы Троепольского — проба сил в другом жанре, то надо ему сказать, что пробу он сдал на высокий разряд. Видимо, сатира не единственный его «кусок хлеба».

Живет Троепольский на плодородном воронежском черноземе, в Москву переезжать как будто не спешит; не юноша, в таком уже возрасте, когда слава голову не кружит; много повидал в жизни, сам агроном, имеет большие знакомства в своем Острогожском районе среди колхозников; писатель он безусловно талантливый — надежды на него большие, ждем от него новых рассказов, хороших и побольше.

У украинского писателя Остапа Вишни с колхозными сатирическими рассказами получается, конечно, лучше. Это старый, опытный мастер юмора и сатиры: он знает, где нажать, чем и как рассмешить и рассердить читателя. Но пишет он мало. И недостаточно глубок в выборе тематики для своих сатирических рассказов.

Писал одно время неплохие лирические колхозные рассказы Сергей Антонов. Его «Поддубенские частушки» надолго запомнились читателям, и деревенским и городским. Но вот уже давно что-то не видим мы новых произведений С. Антонова. Может быть, он не ко времени, «под руку», так сказать, сам себе опубликовал эти подвалы в «Литературной газете» о том, как писать рассказы, или засел на долгие годы за какую-то большую вещь, возможно, на другую, не деревенскую тему, но жаль в общем, что в такое боевое для сельского хозяйства время Сергей Антонов выпал из рядов колхозных писателей. Непрочной, непостоянной оказалась его любовь к деревне. Впрочем, симптомы непостоянства, возможной будущей измены деревенской теме у Сергея Антонова можно было уже заметить и раньше, когда мы еще встречали часто в печати его рассказы. Он с легкой душой переносил свою влюбленную пару из колхоза на канал, с канала на высотное здание. Видимо, он из тех «деревенских» авторов, которым колхоз нужен лишь как фон для поцелуя. А если сегодня по обстановке выгоднее, чтобы этот поцелуй совершился на фоне внедрения в промышленность новой техники, то можно и туда перебазировать сюжет, персонажей, всю лирику и романтику.

Что-то очень уж долго молчит в Ростове-на-Дону, несколько лет молчит, талантливый очеркист и рассказчик на колхозные темы Владимир Фоменко. Этого писателя в измене деревенским темам мы не подозреваем. Фоменко человек не ветреный, «однолюб». Тут, видимо, что-то другое. Говорят, он пишет роман. Если это верно, если это переход писателя из одного качества в другое, что ж, подождем, не к спеху. Правда, отряд рассказчиков наших понесет некоторые потери, но зато выиграет, если книга будет хорошей, отряд романистов. Как говорили в старину в деревне, когда выдавали девушку замуж: «Девкой меньше, бабой больше».

Ефим Дорош давно и добросовестно трудится над колхозной темой в жанре рассказа. Есть у него в сборнике очень хорошие вещи вроде «На свадьбе», «Катериновские девчата», «Иван Федосеевич». Пером он владеет, писатель опытный, деревню изучает основательно. Один товарищ из литераторов говорил мне, возмущаясь: «Я не понимаю тех писателей, которые, бывая в колхозе, не интересуются заглянуть в годовые отчеты, производственный план, табели. В этих цифрах, при внимательном изучении, столько проблем, столько сюжетов!» Так вот, Ефим Дорош, видимо, не в пример иным писателям, бывая в колхозе, все изучает досконально. Рассказы его носят следы добротной работы. Но некоторым вещам не хватает какой-то внутренней силы, костистости, что ли, угловатости. Это не бесконфликтность и не лакировка, хотя кое-где налет благостности. Тут что-то идет от самой натуры автора. Видимо, будучи человеком очень мягким и деликатным, Дорош, когда слышит где-то в кучке народа слишком крепкие выражения, смущенно поднимает воротник пальто, поворачивается и отходит прочь. И тут он многое теряет. Не в смысле обогащения своего лексикона, а в смысле проникновения в жизнь. Надо бы остаться до конца, дослушать: по какому случаю шум? Слушать писатель должен все, не жалея ушей. Вообще профессия у нас вредная, жалеть себя не приходится. Чтобы взволновать читателя, надо самому очень переволноваться тем, что пишешь. Достается всему — ушам, нервам, сердцу. И ничего тут нельзя порекомендовать писателю для сбережения здоровья. Чтобы писать, надо идти навстречу острейшим конфликтам, тяжелым драмам, запутанным противоречиям жизни. Будешь избегать их — станешь писать хуже.

В сборниках С. Жураховича и С. Залыгина рассказы значительно слабее очерков. Почему? Возможно, это более ранние их произведения? Или, может быть, потому, что в рассказах — сочинительство, а в очерках — жизнь? Очерки этих авторов, по-моему, представляют большой интерес для обсуждения.

Хочется несколько слов сказать еще о рассказах Г. Радова. Читатели встречали их в журнале «Огонек». Г. Радов, в прошлом журналист, начал, можно сказать, «вторую жизнь» в тридцать пять лет с ученика слесаря, работал на заводе несколько лет и, познакомившись с жизнью рабочего класса, стал писать рассказы на заводские темы. Автор он из тех, которым не дай острого конфликта, так они и писать не станут. Потом его все же потянуло в деревню, и именно к кубанской станице, которая ему знакома с детства. Я считаю себя тоже наполовину кубанцем, долго жил и работал там, поэтому я с особым интересом присматривался к кубанским рассказам Г. Радова. Надо сказать, масштабы, размах кубанской жизни схвачены Радовым верно. И специфически кубанские проблемы тоже поставлены верно. Такие его кубанские рассказы, как «Звезды», «На улице Казачьей», — это уже вполне художественные произведения. Но бывают у этого автора и срывы. Иногда он начинает стилизовать свои вещи под «сказы», и получается хуже. Иногда не соразмеряет содержание с формой. Тема — для хорошей деловой статьи, и публицистическое обнажение пойдет ей лишь на пользу в смысле остроты и убедительности. Но Г. Радов, с тех пор как стал «настоящим писателем», видимо, относится с пренебрежением к «низшим» формам литературы и старается каждую тему обязательно облечь в «беллетристику». Но всему свое. Не каждая тема удобоварима в беллетристике. И получается ни рассказ, ни статья. Вещь потеряла жизненную деловитость, присущую хорошей статье, и художественности не приобрела. Пейзажики в начале и конце лишь придали ей вид сочинительства. А ведь и публицистика может быть художественной. И лучше написать статью, с характерами, типами, вставными сценами, которая бы походила на рассказ, нежели рассказ, смахивающий на статью. Напрасно Г. Радов пренебрегает «простейшими» формами. Ему есть что сказать читателям, он много видит, наблюдает в жизни — всего в рассказы не уложишь. Видимо, он переживает тот начальный, волнующий период приобщения к большой литературе, когда автор, как Плюшкин, дрожит над каждой записью в блокноте: все только в роман или рассказы, ничего не тратить «по пустякам»! Он не умудрен еще как следует писательским опытом, не сделал еще такого открытия, что у настоящего, большого писателя его блокнот — это чудесный, сказочный неразменный рубль. Чем больше записей из этого блокнота идет в дело — в рассказы, очерки, статьи, тем больше новых записей появляется.

Общий итог этому жанру неутешительный. Надо прямо сказать — немного у нас хороших рассказов на деревенские темы за последние годы.

Более плодотворно поработали писатели над деревенскими темами в жанре очерка. Здесь, пожалуй, больше всего появилось у нас значительных произведений, заслуживающих пространного разговора.

Но, прежде чем начать говорить о конкретных произведениях, надо выяснить некоторые вопросы об очерке вообще. Многие товарищи у нас — писатели и литературоведы — в достаточной мере запутали понятие об очерке. Тут надо кое-что распутать.

Некоторым нашим литературоведам удалось найти то, чего до сих пор никому найти не удавалось, — открытие, равновеликое изобретению перпетуум-мобиле, — удалось найти четкую, совершенно определенную грань между повестью и рассказом, с одной стороны, и очерком — с другой. Рассказ, мол, это «высокое искусство» потому, что здесь есть место для свободного полета фантазии художника, в рассказе и повести все вымышлено, все создано, «сочинено» самим автором, его воображением. А в очерке «все документально», это простая фактография, второй сорт литературы; тут, собственно, таланту и делать нечего — знай себе списывай точно с натуры, копируй жизнь.

Литературовед, профессор Л. Тимофеев, например, в своей книге «Краткий словарь литературоведческих терминов» (в соавторстве с Н. Венгровым), изданной как пособие для учащихся средней школы, категорически утверждает, что очерк обязательно должен быть документальным. Вот что пишет он в этой книге об очерке:

«Очерк — один из видов эпической, повествовательной литературы, который отличается от других видов (роман, повесть, рассказ) тем, что в очерке точно изображаются события, происходившие в реальной жизни, участники которых существовали в действительности, в то время как в рассказе, например, писатель, изучая ряд жизненных фактов и отбирая из них существенное и характерное, создает при помощи вымысла и творческого воображения обобщенную картину, то есть изображает события, которые в действительности могли и вовсе не происходить или могли не происходить так, как он их изобразил.

Очеркист, автор очерка, изображая жизненные факты, так же как и каждый художник, отбирает в жизни лишь самые существенные из них, отмечает в событии и поведении человека лишь характерные его черты, то есть то, что выражает мысль автора, его отношение к жизни. Однако он не вправе их изменять, прибегать к сколько-нибудь значительным элементам вымысла».

Бог им судья, таким литературоведам! Как можно быть литературоведом, не «ведая» ничего об очерках, скажем, Глеба Успенского, Короленко, Мамина-Сибиряка? Неужели профессор Тимофеев, действительный член Академии педагогических наук, не читал Успенского, Щедрина, «Записок охотника» Тургенева? Не может быть! Читал, конечно. Но почему же у него такое примитивное представление об отличии очерка от рассказа, будто они тем лишь различны, что очерк пишется на фактическом материале, с точными именами, с точным адресом, а рассказ — это «вольное сочинение»? Не понимаю, как можно читать, например, очерки Глеба Успенского и думать, что это все чистая фактография. И не знаю, кто из нас здесь наберется смелости определить совершенно точно, что такое «Записки охотника» Тургенева — рассказы или очерки?

Да, есть такой очерк, где все строго документально: очерк о конкретном лице или лицах, колхозе, заводе, стройке, событии, — очерк, имеющий большое значение как литература, главным образом, познавательная. Но есть еще и другой вид очерка, я бы сказал — очерк-исследование, большой разговор с читателями в художественной форме по поводу каких-то явлений жизни. В таком очерке фактическая точность лишь в самом существе явления, которое описывается, а во всем остальном руки автора так же развязаны, как и в любом другом жанре. Можно и не давать точного адреса, и вводить в действие вымышленных персонажей, и прибегать к домыслу, к обобщению. Пожалуй, даже ни в одном другом жанре нет такого простора для обобщений, как в очерке-исследовании. Мало разве домысла, вымысла, обобщений и не фактических имен в сатирических очерках Щедрина? Разве Прохор Порфирыч в «Нравах Растеряевой улицы» Глеба Успенского написан точно с натуры и с одного человека? Разве в Иване Босых Успенский не собрал наблюдения над сотнями таких опустившихся мужиков и не обобщил их судьбы? Кто засвидетельствует, что «Павловские очерки» Короленко — это точный хронометраж дня, проведенного им в промышленно-торговом селе Павлове? Многие свои сибирские вещи Короленко сам называл очерками, а нам, когда мы их сейчас читаем, думается, что это рассказы.

Не знать о давнем существовании в русской литературе такого вида не документального, не фактического очерка или умалчивать о нем при литературных исследованиях об очерке — это просто невежество.

Еще небольшое отступление — перед тем как перейти к нашим советским колхозным очеркам.

Думается мне, что сейчас, в наше время, вот такой очерк-исследование, как жанр оперативный, очень нужен нам. Если вся литература — армия на идеологическом фронте борьбы за коммунизм, армия наступающая, то очерк представляется мне как бы небольшим подвижным разведывательным отрядом, выброшенным далеко вперед. Такая литературная разведка больших жизненных проблем нам сейчас действительно очень нужна.

Пусть не обижаются на меня писатели крупных форм. Я нисколько не хочу принизить значение романа, этого главного, фундаментального, основного жанра во всякой литературе. Но ведь романы пишутся иногда десятилетиями и даже двадцатилетиями, как мы знаем. А время-то идет. Время у нас сейчас такое бурное, все так быстро растет, изменяется, столько новых процессов возникает на наших глазах, в которые надо бы как-то вмешаться средствами художественного слова! Нет, кроме романа, и другие, более легкие виды литературного оружия нам сейчас крайне необходимы.

Я уже называл авторов интересных, глубоких по мыслям и затронутым проблемам художественных очерков на темы деревенской жизни, появившихся у нас в печати за последнее время.

Очерки Анатолия Калинина «На среднем уровне» печатались в «Правде». Они дошли до широких масс читателей и горячо ими одобрены. В те дни, когда очерки печатались, как раз в районах проходили партийные конференции, и я был свидетелем того, какое воздействие оказывали эти очерки на читателей. Ими зачитывались, ни один номер газеты с ними не пошел, пожалуй, на кульки для пряников, отдельные места цитировались делегатами конференций в выступлениях. Очерки активизировали партийные массы, и местным Молчановым и Неверовым, где таковые оказывались, от них становилось жарко. Слышал я и злобную ругань в адрес Калинина — не с трибуны конференции, а за углами: «Писаки указывают нам! Их бы на наше место, посмотрели бы, на каком «уровне» у них пошли бы дела!» Что ж, и это закономерно, такое раздражение любителей среднеблагополучных сводок и тихой, обывательской жизни за спиной народа. И это признак воздействия на жизнь. А в этом, я думаю, и есть самая большая радость автора — видеть, знать, что его писания в какой-то мере помогают нашей партии двигать жизнь вперед.

У нас иногда говорят, что вот, мол, тот или иной очерк удачен, берет за душу тем, что злободневен, что в нем подняты острые, важные вопросы. И только. Умаляется роль мастерства. Вопросы-то вопросами, их вокруг нас миллионы — надо же суметь в художественной форме поднять эти вопросы. Лишь тот очерк берет за душу, читается как увлекательный роман или повесть (и, стало быть, идет первым сортом литературы, а не вторым и не третьим, по прейскуранту профессора Тимофеева), который написан мастером, художником.

В очерках Калинина «На среднем уровне» и в продолжении этих очерков «Лунные ночи» есть все присущее большой литературе: живые, сильные характеры, типизация явлений, острые конфликты, захватывающие, острые мысли, драматизм, поэзия больших и светлых человеческих чувств. В «Лунных ночах» автор глубоко, как-то интимно, по-домашнему проникает в жизнь народа. Дарья — очень волнующий и привлекательный образ колхозницы.

Не хватает в очерках, может быть, жесткого отбора главного, самого главного. Неизвестно, как и что разовьется дальше (очерки еще не закончены), но вот в тех частях, которые мы читали, писатель Михайлов, например, кажется лишним персонажем. Все было бы на месте и без него. Но в общем это дело автора, как он поведет дальше.

Очерки Калинина принадлежат как раз к этой самой спорной литературной категории. В них нет ничего точно «сфотографированного». Еремин, Молчанов, Неверов, Дарья, агроном Кольцов, секретари обкома Семенов и Тарасов — это все «вымышленные», собирательные персонажи. Может быть, это надо считать повестью?

Но и сам Анатолий Калинин назвал свое произведение очерками, и нам кажется, что это очерки, причем очерки, написанные в хороших традициях большой русской литературы, лучших наших очеркистов.

Но все же, видимо, и на Калинина в какой-то мере повлияла эта путаница в определении места и значения очерка и принижение очерка как литературы не первого сорта. Очень уж заманчиво-беллетристическое название дал он последним главам: «Лунные ночи». Это все дурное влияние составителей литературных прейскурантов.

В большом очерке молодого автора Григория Бакланова «В Снегирях» дана весьма поучительная для многих председателей колхозов драматическая история очень талантливого, но во многом действующего неверными методами, зарвавшегося, с элементами самодурства в характере председателя богатого, передового колхоза «Авангард» Федора Денисова. Поучительна эта история и для секретарей райкомов, призванных воспитывать таких людей, как Денисов. Ведь он в душе советский человек, и нет для него жизни вне колхоза, вне интересов колхоза, которым он руководит двадцать с лишним лет. Когда такие люди падают — это грех, тяжкий грех районных и областных партийных руководителей.

Тема не новая, встречали мы уже таких председателей колхозов в произведениях других авторов. Но у Г. Бакланова эта тема разработана очень по-своему, ни на кого не похоже.

Большой кусок колхозной жизни проходит перед нами в этом очерке. Великолепно, очень колоритно выписан сам Денисов. Не много действует в очерке Табаков, но успеваешь крепко полюбить его, настоящего коммуниста, воспитателя народа, бескорыстного «специалиста по вытягиванию отстающих колхозов». Хорош, не шаблонен секретарь райкома Ермаков. Да и всех остальных персонажей видишь как живых. Вещь читается с большим интересом. Видимо, полюбят ее читатели, и не только деревенские. И строгая очерковая форма, отсутствие всяких беллетристических украшательств и ухищрений нисколько не снижают художественной убедительности вещи, наоборот, усиливают ее какой-то особой житейской достоверностью. Читаешь — и будто имеешь дело с живыми людьми, будто все это списано с фактического колхоза и автору лишь осталось назвать адрес: поезжайте, найдите этих людей и убедитесь сами, что все это так. А на самом деле, как и в очерках Калинина, это не фактография, это все вымышленное и обобщенное.

Занимаясь сам очерками, я понимаю душу очеркистов и знаю их некоторые хитрости, догадываюсь кое о чем. Иногда вот такая очерковая форма придается вещи автором умышленно, для того чтобы у читателя больше было веры в то, что им написано. Как будто это все действительно с одного колхоза списано и этот колхоз под таким же названием, все эти люди с этими же именами точно существуют в натуре. Только автор, по забывчивости, может быть, не указал адрес, где это все происходит. Это невинная хитрость, ничего тут подлежащего писательскому суду чести нет, такой «доброкачественный обман» читателя допускается в литературе. Лишь бы не было вранья в другом, в главном — в самом существе описываемых явлений. Но вот оказывается, что на эту удочку очеркистов попадаются иногда и искушенные, опытные литературоведы. Это отсюда идет школярски-примитивное разграничение очерка с рассказом: рассказ — это «сочинение», а очерк — факты. А вот бывает так — по форме как бы очерк, а по существу рассказ, повесть. Как это назвать, на какую полочку поставить?..

Очерки Ивана Антонова из Мордовии в альманахе «Год 37-й» и «Год 38-й», «Ухабы на дорогах» и «Разлив на Алатырь-реке», имеют точный адрес — Ардатовский район. И сам автор в примечаниях сообщает, что пишет о подлинных событиях и фактах.

Я не знаю, где живет Иван Антонов, но если в самом городе Ардатове, то, вероятно, много неприятностей в быту причинили ему эти очерки, особенно первая часть. По себе знаю. Жил в районном городке Льгове, когда начинал писать «Районные будни», имена были вымышленные — и то люди узнавали себя, переставали здороваться при встрече. А тут даже имена подлинные.

Очерки Ивана Антонова — большая, серьезная, очень добросовестная работа. Это целое исследование на фактах одного района (вернее, двух: в очерках упоминаются Ардатовский и Козловский районы), исследование документальное (так как здесь названы и имена) о том, к чему приходят колхозы и район, когда в руководстве районной парторганизацией несколько лет пробудет такой вот Павел Петрович Бурмистров — человек невежественный («В анкетах пишет «окончил ЦПШ», но не расшифровывает, что это всего лишь церковноприходская школа, и с тех пор он вряд ли держал книгу в руках»), самовлюбленный, оторвавшийся от народа бюрократ, сам подхалим перед начальством и любитель подхалимов вокруг себя, зажимщик критики, очковтиратель. Конечно, такому «деятелю» наплевать, что будет с колхозами, что будет завтра, послезавтра. Это коновал, попавший на должность главного хирурга в нейрохирургическую больницу.

Ну и после Бурмистрова району не повезло. После него первым секретарем Козловского райкома становится Бояркин, о котором колхозники говорят: «Непонятный он. Не человек, а темный лес: ветра нет — молчит, ветер подует — зашумит». И вот тут Ивану Антонову следовало бы вместо такой несколько унылой регистрации фактов подняться над местными районными вопросами, расширить круг своих наблюдений, докопаться до причин: почему такие Бурмистровы и Бояркины попадают в руководство? Кто их пестует, выдвигает, охраняет от справедливого приговора партийных масс? Кому и зачем нужны эти тупые, бездумные и бездушные исполнители директив?

Очеркам Ивана Антонова, как я уже говорил об одном авторе, тоже не хватает активности. Я, может быть, не совсем верно говорю насчет расширения круга наблюдений. В ширину-то Антонов очень разбросался, а в глубину не пошел. Между тем не надо замыкаться в делах района, надо добираться от них и к «областным будням».

По ходу действия Антонов затронул много колхозных вопросов и проблем, больших и мелких, и хозяйственных, и организационных, и агротехнических, и идеологических. Даже слишком много. Когда рядом с проблемой действительно большого, государственного значения поднимается вопрос третьестепенной важности и обо всем говорится однотонно, без выделения главного на первый план, получается винегрет из проблем.

Во второй части очерков — «Разлив на Алатырь-реке» — действует уже другой секретарь райкома. Георгий Александрович Волков, человек совершенно иного склада, нежели Бурмистров или Бояркин, умный, честный коммунист, серьезный, вдумчивый руководитель. Надо сказать, что Волков как живой человек не виден нам из очерков Антонова так, как виден Бурмистров. Считают, что и у Данте рай выписан бледнее ада. Но нельзя согласиться с тем, что так и должно быть всегда в литературе. Надо нам учиться, товарищи, описывать хорошее так же ярко, сильно и волнующе, как и плохое.

Вторая часть очерков Антонова облегчена в смысле конфликтов. Не так уж, видимо, гладко идет реализация решений Пленумов ЦК в районах, где последствия «бурмистровщины» и сейчас еще, безусловно, дают себя знать. Бурмистровы «воспитывают», подбирают и расставляют вокруг себя людей «по образу и подобию своему». И после того, как таких Бурмистровых снимают, долго еще на каждом шагу встречаемся мы и с их «методами», и с их ставленниками.

Антонов пишет, что секретарю райкома Волкову приходится трудно, но в чем именно — недоговаривает. Недоговаривает и о том, как эти трудности преодолеваются.

Вот автор пишет:

«Георгий Александрович раздражался, велел зоотехникам еще раз вдумчивее перечитать материалы Пленума ЦК, садился в машину и снова ехал в колхозы.

Чаще всего он бывал у Тремаскина (это хороший председатель колхоза, бывший второй секретарь райкома. — В. О.), просил:

— Помоги, Федор Федорович, разобраться. У тебя опыт партийной работы сочетается с руководящей работой в колхозе. А у меня этого нет. Трудно!

О чем они беседовали целыми часами, я не знаю, но Георгий Александрович возвращался из колхоза Чапаева бодрым, жизнерадостным, снова садился за бумаги и вызывал к себе людей».

Так-таки и признается чистосердечно автор, что не знает, о чем беседовал секретарь райкома с председателем колхоза, к которому ездил за советом. Как же можно этого не знать! Это же главное. Обязательно должен был знать и нам рассказать.

Иван Антонов, как писатель, взявшийся за деревенские темы, — на верном пути социалистического реализма. Но надо ему упорно совершенствовать мастерство, тренировать свою наблюдательность, умение анализировать факты и делать из них большие выводы.

В номере 5 альманаха «Эстония» за 1955 год напечатаны прекрасные очерки Юхана Смуула «Письма из деревни Сыгедате» (четыре письма, продолжение ранее напечатанных писем). Эти очерки стоят особняком в ряду другой деревенской литературы и по своему ярко выраженному национальному колориту, и по своеобразию колхоза — это приморский полурыбацкий, полусельскохозяйственный колхоз, и по своей какой-то особой поэтичности, задушевности. Поэтичность объясняется отчасти тем, что автор сам и прозаик и поэт. Часть писем у него так и написана стихами. И переход от прозы к стихам очень естествен — тогда, когда уж прямо из души льется. Но задушевность очерков идет еще и от большой любви автора к людям, о которых он пишет, от заинтересованности его в делах этих людей, его жгучей ненависти к идиотизму старой деревенской жизни и бывшим ее хозяевам, кулакам. Те страницы, где он рассказывает о зверствах кулаков в недавние годы, написаны кровью.

Смуул — большой художник. И главное в его писаниях, как у всякого настоящего художника, — человек. Он очень подробно рассказывает и о хозяйственных делах колхоза, но все это через людей, через их мысли, чувства, споры, мечты. Мягкая, безобидная шутка, юмор придают особую теплоту очеркам и располагают к ним читателя.

Очерки Смуула поучительны тем, что показывают, какой своеобразной и многообразной, свободной от всяких шаблонов может быть наша деревенская литература. Места в деревенской теме очень много для любых творческих манер, стилей и жанров, для остросюжетного и бессюжетного построения материала, для нежной акварели и для густого масла. Совсем не обязательно каждый очерк начинать с приезда агронома-новатора в разваленный колхоз, а кончать полной его победой над консерваторами, женитьбой на лучшей звеньевой и праздником урожая. И при таком богатом выборе красок, который в нашем распоряжении, уж совсем никакой необходимости нет пользоваться теми художественными материалами, что продаются в железо-скобяном магазине, — лаком и дегтем.

На крайне важные темы освоения целинных и залежных земель у нас за последнее время появилось немало очерков. Здесь очерки Ивана Шухова, Ильи Сельвинского, казахского писателя Сабита Муканова, И. Коссаковского, Н. Четуновой, Вл. Солоухина, белорусов Богатенко и Приходько и других. Это полезная, нужная литература, при терпеливом чтении много узнаешь из нее о том, что делается у нас сейчас на востоке в новых совхозах, осваивающих целину. Я говорю — при терпеливом чтении, потому что некоторые очерки нужно действительно заставлять себя читать. Общий художественный уровень очерков, к сожалению, не соответствует важности темы. Эти очерки о новоселах и сами с виду выглядят какими-то очень уж неустроенными новоселами в нашей литературе. В самом содержании и художественной ткани очерков всюду зияют пустыри. Но можно ведь и о новоселах писать более капитально; если дома у новоселов еще не оштукатурены, то сам очерк о них должен быть «оштукатурен» как следует. Пустоты в очерках главным образом — за счет человека.

В целинных очерках большое место занимают история и предыстория края, куда едут новоселы, и так называемая дорожная часть, где описывается путешествие самого автора к месту действия. А вот самого-то действия маловато. Очень хочется знать больше о людях, заселивших целину, — ведь это интереснейшие люди, «искатели счастья» среди них в меньшинстве, главным образом — это передовые, наиболее отзывчивые на призывы партии, крепкого характера и горячего сердца люди. Там золотые россыпи для писателя, ищущего революционную романтику. Но люди показаны бегло и поверхностно. У авторов очерков пока что «шапочное знакомство» с этими людьми.

И. Шухов в своих очерках пишет: «Люди с аналитическим складом ума — плановики и экономисты — утверждают, что цифры сильнее слов». Так то плановики и экономисты утверждают, а мы все-таки писатели, и мы считаем, что самое главное в художественном произведении — это слово. И нельзя так перегружать некоторые очерки цифрами, как это делает Шухов. Чтобы по-настоящему увлечь, заинтересовать читателя — а очерки о целине предназначены ведь для широких кругов читателей, — надо думать о художественной форме, не прятаться за экономистов.

У Сабита Муканова цифр значительно меньше и история края дана, пожалуй, наиболее интересно, ибо написана человеком, родившимся и выросшим в этих местах, хорошо их знающим, тут не одни лишь книжные источники, тут живая история. И в смысле проблемности и показа масштаба и дальнейших перспектив освоения целинных земель очерки его представляют серьезную, большую работу. Но люди и у него описаны недостаточно ярко.

А пора бы нам уже иметь высокохудожественные книги о целине. Люди, работающие на целине, в обиде на нас, писателей, осваивающих эту тему в литературе значительно медленнее и хуже, чем осваивается сама целина в жизни. Если вспомнить первую пятилетку, в те годы писатели более оперативно поспевали за нашими великими новостройками. С заводских корпусов не были еще убраны леса, а о людях, строивших эти заводы, уже выходили романы. Причем романы хорошие, о которых отнюдь не скажешь, что они выглядели сами еще не достроенными и не обжитыми.

Надо полагать, что большой разговор вызовут интересные, содержательные очерки С. Залыгина о людях МТС, колхозные очерки Михаила Жестева и украинского писателя Семена Жураховича. Обращает еще на себя внимание хороший очерк Петра Воронина «Трудное хозяйство», напечатанный в номере 1 журнала «Сибирские огни» за 1955 год, и очерк Александра Исетского «Своим умом» в альманахе «Год 38-й», в 21-й книжке.

Я много места отвел в своих, так сказать, авторских отступлениях и рассуждениях очерку на обобщенном материале, очерку, которому мы еще и названия точного не придумали, назвали его условно «проблемным». Хочу сказать еще несколько слов о своем отношении к документальному очерку.

Очень важен этот жанр. Очень нужны нам сейчас хорошие очерки на фактическом материале о лучших колхозах страны, лучших МТС, совхозах, замечательных мастерах земледелия, животноводства, лучших организаторах хозяйства. Полезное дело делает, например, Александр Михалевич, автор сборника «Творцы изобилия» (Украина). Пропагандистское значение такой литературы очень велико (при условии, конечно, если очерк написан художественно, с большой убедительностью, без патоки, без сентиментальных восторгов и сюсюкания). О хорошем можно писать так же страстно и гневно, как о плохом. Я не оговариваюсь — именно гневно по отношению ко всему тому, что мешает широкому распространению хорошего. И художественный показ живых, фактических образцов хорошего, передового и не с неба свалившегося, а завоеванного людьми в труде и борьбе, способствует движению жизни вперед не в меньшей мере, как и бичевание недостатков.

Обращаюсь к гражданской совести писателей. Давайте, товарищи, не избегать этого очень государственно полезного дела. Пропаганда художественным словом — самая сильная пропаганда. Нам нужны десятки, сотни книг на фактическом материале о лучших колхозах, совхозах и МТС страны, и нужно так поставить работу вокруг этих книг, чтобы они были в каждой библиотеке и читались колхозниками. Пусть кто угодно считает эти очерки «низшим сортом» литературы, но нам такой снобизм не к лицу, для нас все «сорта» литературы важны и высоки, поскольку они служат делу нашей партии.

Научно-популярный очерк на сельскохозяйственные темы, в области которого у нас работают единицы писателей, тоже следовало бы всячески развивать и делать доходчивее до читательских масс. И думается, что научно-популярный очерк тоже мог быть бы активнее, действеннее в смысле вмешательства в жизнь, если бы чисто научную сторону дела больше, крепче сталкивать с практической стороной, с жизнью.

Очень хороший, обстоятельный, с большим знанием дела написанный очерк Геннадия Фиша «Открытие Терентия Мальцева», напечатанный в № 5 «Октября», кончается несколько «не в стиле» жизни и творчества самого Мальцева. Уж Геннадию-то Фишу, знающему Мальцева почти двадцать лет, хорошо известно, что в жизни этого крупного ученого не было такого периода, чтобы как будто что-то завершилось, остановилось, и он успокоился, и все страсти вокруг него успокоились, утихли. У него каждый год — новые открытия, новые дерзания, новая борьба и новые неприятности. А в очерке Г. Фиша как бы все завершается полной победой принципов Т. Мальцева 7 августа 1954 года — Всесоюзным совещанием в колхозе «Заветы Ленина». Так кончить очерк можно было бы, если бы он писался год назад, сразу под радостными впечатлениями совещания. Но прошло уже некоторое время. Сейчас очеркист, пишущий о Мальцеве, обязан проследить, что же делается на местах во исполнение решений и рекомендаций, принятых на этом совещании. Закладываются ли опыты по его системе и как закладываются, — может быть, так, что от его идей остаются рожки да ножки и получается дискредитация системы Мальцева; как «планируют» земельные органы и другие директивные организации опыты по Мальцеву в колхозах, — может быть, борьба его со старыми шаблонами превращается в новые шаблоны (по дурно понятой русской пословице: клин клином вышибают); может быть, где нет подходящей земли, чтобы сеять но непаханому, туда дают план «посева по Мальцеву», а где есть такая земля — туда плана не дают… Я, например, не далее как два месяца тому назад в одном колхозе Курской области был на участке прекрасной яровой пшеницы, которая давала тридцать центнеров, и председатель колхоза, сам агроном, долго крутил-вертел, пока не признался, что эта пшеница посеяна по непаханому свекловищу. «Я вашу фамилию не расслышал. Знаете, приходится с оглядкой, кому скажешь, кому нет…» Оказывается, даже и сегодня, даже при готовом урожае в тридцать центнеров, он боится признаться, что земля здесь не пахалась, потому что сеял по непаханому свекловищу «контрабандой», плана на такой посев ему из МТС и района не было «спущено». А я, грешным делом, когда писал в прошлом году статьи о Мальцеве, радовался: «Вот наконец полный простор для творчества инициативного и умного агронома!..»

За полную победу и торжество основных принципов мальцевской системы — а заключаются они, если брать не только научную, но и организационно-деловую сторону, в искоренении всяческих канцелярских шаблонов в агротехнике и унтер-пришибеевщины в методах руководства работой агрономов на местах — за это надо еще драться и драться!

Вот если бы Геннадий Фиш дополнил свой очерк о Терентии Мальцеве таким жизненным материалом, собранным за последнее время, фактами из разных мест, что же делают сегодня в своих районах, областях, колхозах, МТС хотя бы те товарищи, что были на Всесоюзном совещании в селе Мальцева, аплодировали Мальцеву, щупали своими руками колосья на его полях, — вот тогда получилась бы настоящая научная пропаганда. Пропаганда достижений передовой науки нуждается иногда и не в очень научных, а просто крепких русских словах, в стиле публицистики протопопа Аввакума.

А впрочем, может быть, очерк Геннадия Фиша очень долго пролежал в редакции, пока увидел свет? В таком случае автор, конечно, не виноват.

Есть еще один вид литературы, к которому требования жизни обязывают нас прибегать почаще и смелее, не боясь, что написанное нами в этом жанре будет скучно и неинтересно для читателя, — это обыкновенная публицистическая статья. Если хорошо, крепко написать, тому читателю, которому это адресовано, скучно не будет.

Я уже говорил, разбирая рассказы одного автора, что не всякая тема лезет в беллетристические ворота. Иногда мы бережем какой-то острый, злободневный вопрос для того, чтобы «вставить» его где-то в какую-то большую вещь, которая будет написана, может быть, через пять лет, в то время когда нужно бы именно сегодня написать об этом, выступить специально по одному этому вопросу с деловой статьей. В романе или повести можно иной раз забеллетризировать острые мысли так, что они потеряют если не всю, то половину остроты, будут восприниматься как интересное чтение, а не как постановочные вопросы для практических решений. Это, мол, все писателю понадобилось лишь для сюжета.

Помню, Виталий Закруткин рассказывал мне о страшных вещах, которые волновали его, когда он вынашивал свой роман «Плавучая станица», — об истощении рыбных богатств Азовского моря, о хищническом опустошении этого моря. Много тому причин: здесь и «бурмистровщина» в руководстве рыбацкими колхозами, и два хозяина над морем — один разводит рыбу, а другой дает планы вылова рыбы, «не увязанные» с наличием рыбы в воде, живет сегодняшним днем, разрешает даже применять незаконные снасти, чтобы хоть мелочью пополнить улов. Здесь и браконьерство, и слабая постановка научной работы по воспроизводству рыбы. Горько и больно было слушать, когда он рассказывал все это. Да и сам я родом с Азовского моря, из Таганрога, помню рыбные базары раньше, а пришлось мне после войны побывать в Таганроге — кучи, горы мелочи, так называемой тюльки. Никогда такую мелочь не вылавливали. К чему это приведет? Превратим Азовское море в Мертвое море? Но вот написал Закруткин роман об этом — не так уж страшно получилось. Следишь больше за развитием отношений Василия Зубова и Груни, нежели за убылью рыбы в Азовском море. Словно автор сам не поверил, что народнохозяйственный вопрос тоже вызовет большой интерес у читателя.

Можно перечислить много вопросов деревенской жизни и сельского хозяйства, которые бы нам следовало поднять в публицистически-деловых статьях. Например, о работе МТС. Можно ли считать, что мы уже нашли такие формы организации и оплаты труда работников МТС, которые бы очень заинтересовали их в колхозном урожае? Нет, по-моему, не нашли еще таких форм. И поныне трактористу выгоднее убирать средний хлеб, нежели очень хороший: на среднем он больше заработает трудодней. И сейчас происходит такое: один директор МТС обеспечил урожай по своей зоне 25 центнеров, у другого урожай 10 центнеров, но разница у них в зарплате небольшая. Есть некоторые надбавки, премии, но это не то. Резче бы надо дифференцировать. Если при урожае в 10 центнеров директор получает, скажем, полторы тысячи рублей в месяц, то за 25 центнеров, право же, не жалко и три и три с половиной тысячи заплатить. И такую резкую дифференциацию бы для всех — и для старшего агронома, и для главного инженера, и для заведующего ремонтными мастерскими, и для участковых механиков, вплоть до горючевозов.

А можно ли считать, что уже найдена у нас наилучшая система госпоставок хлеба, полностью гарантирующая колхозы от тяжелых последствий некоторых случайностей и произвола на местах, где еще задержались в руководстве районами Бурмистровы? Система, создающая у колхозников прочную уверенность в завтрашнем дне и не подрывающая нигде материальной заинтересованности? Наблюдения над жизнью убеждают, что и здесь у нас еще не все ладно. И думается, что писателю-публицисту не возбраняется вести и углублять свои наблюдения, высказывать их в печати, помогать поискам лучших решений вопроса.

Проблемы, задачи механизации сельского хозяйства приобретают все бόльшую и бόльшую остроту. Много людей из деревни ушло в города, в ином колхозе при той же земельной площади рабочих рук втрое, вчетверо меньше, чем было до войны. Но и в городах ведь люди не болтаются без дела, и промышленность у нас бурно растет, и там требуются люди. Как бы ни улучшились дела в деревне, далеко не все ушедшие в города вернутся домой. Значит, мы все время будем иметь дело с нехваткой рабочих рук в сельском хозяйстве, и единственный выход из положения — большая механизация всех производственных процессов в сельском хозяйстве. Очень крепко, горячо, с большим желанием помочь делу нужно писать об этом. Один вопрос о новой технике в сельском хозяйстве разве не заслуживает внимания литераторов?

Я не знаю, кто у нас планирует работу конструкторов, и планируют ли, или, может быть, они, как писатели, работают по вдохновению: на одну тему, вроде строительства каналов, навалится сразу человек сто, а на другую тему — ни одного. Но иногда обнаруживаешь такие зияющие пустоты в механизации сельского хозяйства из-за отсутствия нужной машины — а и машина-то требуется пустяковая, — что просто у самого чешутся руки взять и сделать ее.

А положение агронома в сельскохозяйственном производстве — это разве не тема для хорошей публицистики?

В промышленности невозможно представить себе инженера в роли безрукого советчика. Он может предложить, приказать делать так, как он находит нужным, как подсказывают ему его знания и опыт. А агроном в колхозе зачастую находится именно в такой тихой, бесправной роли консультанта. Пережиток старого земства, тех времен, когда агрономы ходили, как апостолы, по деревням и могли лишь советовать крестьянину, единоличному хозяину своих полей и скота, не делать того-то, а делать то-то. И сейчас у нас в колхозах распоряжение агронома далеко не закон для тракториста, бригадира, посевщика. Агроном распорядился делать так-то, а налетел уполномоченный — и пошло все кувырком.

Один мой читатель, колхозный агроном, пишет мне:

«Агроном отвечает за все действия председателей колхозов и бригадиров, а сам может действовать только языком. В такой же мере можно было бы возложить ответственность за дурные поступки людей на писателей. Кому, как не писателям, отвечать за то, что они не сумели внушить всем людям сознательность?»

Резонно сказано, ничего не возразишь.

А назревающая необходимость пересмотра некоторых положений старого Устава сельскохозяйственной артели? Давно был принят Устав, в 1935 году, много с тех пор воды утекло, много нового в жизни появилось. Кому, как не литераторам, пишущим на колхозные темы, подсмотреть в жизни это новое, достаточно уже себя оправдавшее, чтобы быть узаконенным и внесенным в Устав сельхозартели!

Кому, как не нам, следует быстро подхватывать все новое и хорошее, что открывают практики колхозного строительства, скажем, в области организации труда и его оплаты!

И много, много у нас есть еще вопросов из деревенской жизни и хозяйственно-организационного и идеологического порядка, которые, с одной стороны, не лезут в тесные одежки беллетристических сюжетов, а с другой стороны, не терпят отлагательства — надо выступать с ними в печати. Значит, ничего не остается нам, как, оторвавшись на день-два от тех наших «больших полотен», что мы пишем «на века», взять да и написать иной раз обыкновенную статью. Кто очень беспокоится, чтобы ни единой строчки из написанного не пропало для потомства, может впоследствии и эти статьи, при издании полного собрания сочинений, включить в особый том.

О чем следовало бы нам еще поговорить?

Я умышленно мало задевал пресловутую «теорию бесконфликтности», ее вредное влияние на некоторых авторов и последствия этого влияния. Бог ее знает, откуда она взялась, эта «теория». То ли авторы бесконфликтных, лакировочных произведений сами же ее и породили, а потом стали валить на нее вину, как на нечто возникшее без их участия, то ли действительно какие-то литературоведы тут чего-то напутали и сбили с толку хороших писателей — трудно разобраться. Да и не стоит, пожалуй, разбираться. Не к чему нам сейчас здесь поднимать все эти архивы. Много уже было об этом говорено и писано. Нам надо лишь внимательно присмотреться — не грешим ли мы иногда и сегодня в наших произведениях, в той или иной степени, против правды жизни, и если есть такой грех, то откуда он идет?

Пусть не обижается на меня Галина Николаева, что я именно в этой связи хочу поговорить о ее повести. Это не значит, что я считаю «Повесть о директоре МТС и главном агрономе» произведением бесконфликтным. Вероятно, повесть и привлекла внимание читателей и критиков именно острым, интересным столкновением характеров, не говоря уже о прочих ее достоинствах, так отмеченных К. Симоновым в его докладе на Втором съезде писателей: «Как пример, на мой взгляд, художнически очень точного подхода к изображению человека труда, — говорил К. Симонов, — можно привести последнюю вещь Г. Николаевой «Повесть о директоре МТС и главном агрономе». Быть может, находясь под обаянием этой повести, я преувеличиваю сейчас ее силу и значение, но думаю, что не ошибусь, отметив, как глубоко и верно в самом принципе раскрыла Г. Николаева все богатство души всецело увлеченного своим творческим трудом человека, показав, как в этой душе, где такое огромное место отдано труду, вместе с тем бесконечно много места для многих других чувств: для любви, для дружбы, для товарищества, для человеческого счастья и человеческого горя».

Сюжетно повесть Г. Николаевой построена на большом, очень остром конфликте. Героиня повести Настя Ковшова конфликтует с директором МТС, главным инженером, секретарем парторганизации МТС, секретарем райкома, секретарем обкома — куда еще острее! Девушку чуть со свету не сживают, собираются с позором гнать с работы. Повесть читается с большим волнением за судьбу Насти Ковшовой. Вообще повесть написана уверенной, опытной рукой. Характеры даны ярко, сочно. Очень хорош Аркадий Фарзанов — как литературный тип, конечно, — в жизни-то он мерзавец; великолепно выписана сама Настя с ее бантиками, косичками, детски диковатым взглядом исподлобья и кристально чистой комсомольской душой. Тонко показано зарождение большого чувства.

Но вот в чем беда. При всей остроте в конфликтах, если внимательно присмотреться к повести, сопоставляя ее с жизнью, есть что-то надуманное, от сочинительства, от литературной фантазии автора, а не от подлинной правды жизни. Есть нечто неправдоподобное и в самом, как бы сказать, размещении конфликтов по повести. Местами слишком густо, местами пусто. Где такая Настя Ковшова в жизни неминуемо столкнулась бы с большими трудностями, там перед нею двери распахиваются настежь.

Все мы много и упорно размышляли о причинах отставания части наших колхозов и путях преодоления этого отставания. Центральный Комитет партии и правительство приняли ряд больших мер, направленных к подъему таких колхозов. Здесь и посылка кадров в деревню, и упорядочение системы заготовок, и повышение ответственности МТС за урожай. Огромная, в общем, и трудная работа, и не на один день. А как Настя вытягивает «свои» отстающие колхозы, те, что «за солончаками»? Те колхозы, о которых она не раз говорит: «Мои колхозы», «Ну, если не во всех, то хоть в моих, отстающих…», «Хотя бы для моих, отстающих…»? По повести получается, что она вытягивает три самых отстающих колхоза одна, без всякой помощи от райкома и руководства МТС, даже с противодействием с их стороны. И вытягивает, в общем, легко и просто — путем лишь правильных агротехнических советов.

Но здесь же полностью отсутствует логика жизни! Почему эти колхозы самые отстающие? Очевидно, потому, что там председатели невежественные бездельники, пьяницы и жулики бригадиры, в партийных организациях непорядки. Агроном именно в таких колхозах столкнется с самым упорным сопротивлением всяким новшествам. Без серьезных организационных, а иногда и прокурорских мер, без решительной перетряски руководящих кадров такие колхозы не поднимешь. Лишь когда станут хорошие люди в руководстве, тогда будет там кому слушать и советы агронома.

Таким образом, Г. Николаева явно облегчает, вопреки жизненной правде, трудности, стоящие перед Настей Ковшовой, в той части повести, где деятельность ее героини простирается на колхозы.

В чем причина такого «облегчительства» конфликтов? Г. Николаеву невозможно заподозрить в умышленной лакировке, в нарочитом сглаживании острых углов. Мы видим в той же повести, как она смело ставит свою героиню в наитруднейшие положения. Вероятно, причина все же в недостаточном знании колхозной жизни. МТС — огромный, сложный организм, и изучать его надо в плотной взаимосвязи с колхозами зоны МТС. А Г. Николаева, видимо, собирая материал для этой повести, больше времени провела на самой усадьбе МТС, нежели в колхозах. Если бы она хорошо знала нынешние колхозы, то не допускала бы в повести таких нелепостей. В отстающем колхозе «Октябрь» неплохой председатель, хорошие бригады, хороший бригадир тракторной бригады обслуживает этот колхоз, — и все же колхоз самый отстающий. А отстающий он лишь потому, что в одной полеводческой бригаде там есть три Олюшки, заядлые лентяйки. Но через два месяца по приезде Насти Ковшовой в МТС, благодаря, главным образом, ее личному обаянию, этот колхоз уже работает лучше всех, все колхозники поголовно вышли чистить семена, и даже этих трех Олюшек полушутя-полувсерьез называют уже лучшими ударницами. Чудеса в решете!..

К. Симонов в докладе на съезде писателей справедливо упрекал С. Бабаевского и Ф. Панферова в том, что они своим героям — Сергею Тутаринову, Кириллу Ждаркину, Николаю Кораблеву — придали некоторые черты сказочных «чудо-богатырей», слишком возвеличили их над «толпой» остальных персонажей. Но ведь и в очаровавшем его образе Насти Ковшовой мы тоже имеем дело с признаками «сверхчеловека».

Повесть Г. Николаевой вышла в свет в 1954 году, но действие повести начинается зимою 1952–1953 года, месяцев за восемь-девять до сентябрьского Пленума ЦК. Настя Ковшова приезжает в МТС сразу после окончания института, агроном она еще совершенно «зеленый». Она еще в жизни своей ни одного весеннего сева не провела, ни одного самостоятельного шага не сделала. Правда, автор пишет, что Настя проходила практику в хорошем колхозе, но этого же очень мало, институтской практики. Откуда у нее такая железная, непоколебимая уверенность в своей правоте в спорах с секретарем райкома, секретарем обкома? Что придает ей силу и убежденность, когда она настаивает на ломке севооборотов, новых способах сева, новых культурах? Ее собственный опыт? Нет у нее еще опыта ни на грош. Советы институтских преподавателей? Ничего мы не знаем об этих советах. Партийные решения? Не было в то время еще решений Пленумов ЦК. Если б были — многое тогда бы объяснилось. (Хотя осталось бы непонятным, почему все другие люди вокруг нее такие тупицы и одной лишь ей открылся смысл решений!) Но дело происходит в конце зимы и весною 1953 года, а первый Пленум ЦК по вопросам сельского хозяйства состоялся лишь в сентябре. Каким-то ясновидением, по наитию свыше, Настя Ковшова предугадала решения четырех Пленумов ЦК. И только она одна.

Мы знаем, что партия принимает свои решения на основе глубокого изучения жизни, ее запросов и требований. Многие агрономы и умные председатели колхозов на местах, возможно, еще раньше сами начинали уже делать то, что потом вошло в решения Пленумов ЦК: сеять пропашные культуры квадратным и квадратно-гнездовым способом, распахивать в неподходящих для травопольных севооборотов местах малоурожайные клевера и заменять их другими культурами и т. п. Сама жизнь этого требовала. Вот такие выплывающие из гущи вопросы всегда внимательно изучаются и обобщаются в Центральном Комитете перед принятием какого-то нового большого решения.

Но вряд ли можно считать правдоподобным, чтобы вот такая, совершенно не умудренная жизнью девочка, не имея ни личного опыта работы на земле, в колхозах, не успев еще ничего как следует увидеть и понять, «просто так», в силу сверхъестественной своей прозорливости, что ли, предугадала все, что будет в дальнейшем сказано в решениях четырех Пленумов ЦК о прогрессивных приемах земледелия. Тут мало сказать, что это не похоже на реализм. Тут задумываешься насчет и самого материализма. Не ударился ли автор в мистику? Но мистики здесь, конечно, нет никакой, так как сама-то повесть написана позже.

Совершенно ясно, что Г. Николаева при литературном построении образа Насти Ковшовой переборщила насчет ее гениальности. Косички и бантики девочки, а ум, агрономическая мудрость, по крайней мере, такого «взрослого» уже человека, как Терентий Семенович Мальцев. Но если в поэзии случается, что восемнадцати-двадцатилетний юноша пишет уже гениальные стихи, то в агрономии этого не бывает. Здесь совершенно необходим жизненный опыт. И опыт в земледелии накапливается медленно, годами. Урожай созревает один раз в году. Если в этом году ошибся, лишь на будущий год сможешь поправить свою ошибку и научиться новому.

Придав Насте Ковшовой черты вот такой ничем логически не объяснимой мудрости прямо, так сказать, с колыбели, сделав ее пророчески правой и непогрешимой во всех ее действиях, Г. Николаева тем самым слишком возвысила ее над толпой окружающих ее «простых смертных». Да на нее в колхозах, собственно, и смотрят как на святую, готовы на руках ее носить. Колхозная Жанна д’Арк!

На книге Г. Николаевой есть надпись: «Посвящается комсомольцам Алтая и Казахстана». Это означает, что повесть написана для молодежи, уже работающей в деревне и едущей туда на работу. Но вот приходится предостеречь молодых читателей, что в жизни они могут столкнуться с более сложными конфликтами, чем даны в этой повести, не всюду в колхозах молодых агрономов будут носить на руках, не так легко поднять отстающий колхоз, как об этом пишет Г. Николаева, прогрессивные агротехнические приемы сами собой не внедряются, не только в МТС, и в колхозах это дело связано с человеческой борьбой. И пусть молодые читатели не придают слишком много веры словам директора МТС Алексея Чаликова из повести Г. Николаевой о том, что после решений Пленумов ЦК все как бы с кеба валится в машинно-тракторные станции: «Раньше, бывало, какого-нибудь строительного материала не допросишься, теперь сами присылают… Раньше, бывало, с кадрами мученье — зовешь не дозовешься, — теперь сами пошли!» Хватает трудностей и сейчас, после решений Пленумов, и нет никакой необходимости нам закрывать глаза на эти трудности.

Печать наша чрезмерно, совершенно без всякой оглядки на имеющиеся изъяны, хвалила «Повесть о директоре МТС и главном агрономе». Так что если я сейчас в чем-либо перегибаю в смысле критики недостатков повести, то это можно считать как бы компенсацией прошлых перегибов апологетической критики.

Мне кажется, например, что повесть не лишена существенных недостатков и в художественном решении поднятой темы. Думается, что для горячо влюбленного человека директор МТС Алексей Чаликов слишком большой аналитик. Не зря ведь сказано: «Любовь слепа»! Трудно порою разобраться, почему, за что, когда и как кто-то полюбил кого-то. Со стороны трудно разобраться. А самому в своих собственных чувствах разбираться бывает иногда еще труднее. Во всяком случае, легче разбираться уже тогда, когда первый жар схлынул, наступило некоторое успокоение и можно оглядываться назад незатуманенными глазами. Так, как рассказывает историю своей любви, женитьбы и всего дальнейшего Позднышев в «Крейцеровой сонате».

Но Алексей Чаликов находится как раз в кульминационном периоде своих чувств. И странно, что он так подробно и связно ведет рассказ. Как будто с хронометром в руках проследил и отметил все этапы рождения и развития своей любви к Насте Ковшовой. Это и психологически не совсем верно и накладывает местами на рассказ Алексея налет литературщины.

Вот мои главные замечания к повести Г. Николаевой.

Все мы уважаем эту хорошую, талантливую писательницу и ждем от нее новых книг. Видимо, как и многим другим авторам, Г. Николаевой при сборе материала для новых ее произведений небесполезно будет поглубже вникать в колхозную жизнь, изучать ее более усидчиво, ближе знакомиться с людьми, из характера и деятельности которых она берет кое-что для своих персонажей. Это поможет ей находить самые достоверные, самые жизненные конфликты для своих повестей, делать их еще интереснее, еще полезнее для наших читателей.

При всем том, что говорил я сейчас здесь о последней повести Г. Николаевой и что было сказано о ней раньше другими критиками, вещь эта показывает нам большие пути, большие возможности для красочного разнообразия нашей деревенской литературы — и по форме и по выбору тематики.

И вот тут, в этой связи, мне хочется перейти к недавно опубликованной в журнале «Нева» повести ленинградского писателя Сергея Воронина «Ненужная слава».

Повесть эта должна была обратить на себя внимание своей большой художественностью, и я думаю, что многие ее читали уже. Это повесть из колхозной жизни, написанная без всяких шаблонов, очень по-своему, в строгой в смысле точности и простоты языка и предельной лаконичности манере. В повести всего листа два, но, когда перевернешь последнюю страницу, чувство такое, будто прочитал роман страниц на шестьсот. Это — от большой, раздумчивой темы, от богатства мыслей и чувств, от широты ассоциаций, от подтекста. Повесть о любви двух хороших людей, колхозницы Катюши Лукониной и демобилизовавшегося офицера Василия Малахова, тоже остающегося жить в колхозе. Но любовь описана прямо по толстовскому завету. Л. Н. Толстой говорил: вот у нас пишут романы о любви и кончают их свадьбой, а надо бы начинать свадьбой: поженились двое, стали жить вместе и что из этого получается. Вот и у Сергея Воронина как раз об этом написано: стали жить вместе Василий Малахов и Катюша Луконина и что из этого получилось. Повесть выгодно отличается от многих других тем, что до самой последней страницы не можешь предугадать, куда же повернет автор, чем все это кончится. Это — и от большого мастерства автора, и от очень правдивого жизненного течения действия. Жизнь ведь никогда не строится у разных людей по одному шаблону.

Доярку Екатерину Луконину наградили Звездой Героя, и с тех пор началось неладное. Ей бы дояркой и быть, не у всякой хорошей доярки ведь есть большие организаторские таланты, но ее уже заметили в районе и области, стали выдвигать. Екатерина Луконина заменила старого, не справлявшегося с работой председателя колхоза. Спустя некоторое время она уже депутат Верховного Совета, почетный гость на всяких слетах, совещаниях. И пошло, и пошло…

А колхоз не очень хороший. И председатель она бесталанный. Усвоила лишь кое-что по верхам: как по телефону на какого-нибудь снабженца накричать, чтоб немедленно были в колхозе концентраты, как выгоднее картошку продать на Кольском полуострове.

Большой благородной души человек Василий Малахов, сам оставаясь в тени, старается помогать жене, осторожно поправляет ее ошибки, пытается предостеречь ее от тяжелых последствий ошибок. Но она сама уже уверовала в то, что слава пришла к ней вполне заслуженно, учиться ей не у кого и нечему, и начинает подозревать Василия в том, что он ей просто завидует.

Когда Василию совсем уже невмоготу, когда он видит, что колхоз валится и его Катюша погибает, он едет к секретарю обкома (главному виновнику «выдвижения» Лукониной), разговаривает с ним, пытается убедить его в том, что Катюшу надо вернуть на ферму. Но и секретарь обкома его не понимает, и он тоже подозревает Василия в низком чувстве зависти к жене.

Когда Катерина узнает о поездке мужа в обком (от самого секретаря обкома), дело доходит до полного разрыва. Некоторое время они живут как совершенно чужие друг другу. Потом Василий не выдерживает, собирает свои небогатые офицерские пожитки и, оставив записку, уходит на пристань и уезжает. Вот как кончилась повесть:

«В открытое окно донесся с Волги протяжный гудок парохода. Екатерина Романовна кинулась к окну.

В синем сумраке величественно и строго плыл белый пароход. Вот он зашел за церковь, скрылся. Потом медленно начал выходить с освещенными иллюминаторами. Становился все больше, больше, оторвался от церкви и, быстро удаляясь, скрылся за маслозаводом. Потом еще раз показался. И долго Екатерина Романовна смотрела ему вслед, пока он не стал еле различим. Но даже и тогда, когда его уже совершенно не было видно, она все еще смотрела ищущим взглядом. Может, на этом пароходе уезжал Василий. И впервые за последнее время она вдруг подумала о муже беззлобно и тут со всей ужасающей ясностью поняла, что он от нее ушел. И что она никогда его больше не увидит. Где он? Куда ушел? Велика страна…»

В повести С. Воронина тяжелая драма двух людей. И, однако, после прочтения ее остается светлое чувство. Это — от присутствия в повести хороших людей, от хорошего авторского к ним отношения, от Василия Малахова, его большой души, наконец, от самого искусства, с которым написана повесть. Я ведь пересказал ее сжато и грубо, этот конспект в самой повести наполнен богатым художественным содержанием, большой человеческой жизнью. Очень тонко нарисованы характеры Василия и Катюши. Дело не только в том, что у нее не хватило таланта руководить колхозом. Со всей ее славой, со всеми внешними знаками заслуг, она не по плечу Василию, умному, сердечному человеку, большому человеку, и не хочет подняться, чтобы стать с ним вровень, наоборот, думает, что ему надо «подтянуться» к ней. Мелка она душою рядом с Василием. Испортили ее, да и у нее самой были задатки этакого «мужицкого карьеризма».

Повесть «Ненужная слава» — драма, и с тяжелым окончанием, но она многому учит, о многом заставляет подумать.

Видимо, в редакциях стали понуждать Сергея Воронина еще что-то договорить, как-то «завершить» судьбы героев, дать нужную мораль в конце, и он дописал еще полстранички. И вот этот довесок к повести кажется мне, пожалуй, уж лишним. Больше можно доверять нашим читателям. И сами они сумеют сделать правильные выводы из прочитанного. Всем понятно, что без Василия Малахова Катюше будет очень плохо, что ее рано или поздно ждет провал, колхозники изберут другого председателя. Не сомневаются читатели и в том, что и для секретаря обкома Шершнева вся эта история послужит серьезным уроком, если он способен критически оглядываться на свои поступки. А не способен — что ж, к сожалению, и такие секретари бывают, знаем. Не нужно тут ничего разжевывать и закруглять. В повести взят кусок из жизни людей. Не обязательно у этого куска все завязанные вначале узлы должны быть развязаны под конец. Если вырвать из жизни человека два-три года и показать их — что ж, так-таки за этот период все в жизни человека развязывается и закругляется?

На примере повести Сергея Воронина можно поставить ряд принципиальных для нашей литературы вопросов, в том числе вопрос о праве на существование вот таких драматических произведений с «тяжелыми» драматическими финалами. Учить хорошему помогут рассказы не только с хорошим окончанием, но и с «плохим» окончанием.

Кстати, вот еще по поводу финалов наших произведений. Один читатель пишет мне:

«Не надо все стараться завершать благополучно, товарищи писатели! Когда мы в театре смотрим «Крылья», то знаем: недостатки будут автоматически преодолены и за пределы сцены не пойдут. А надо разозлить зрителя, заставить его сжимать кулаки, уйти из театра расстроенным и чтобы он на работе дрался с Дремлюгами, а не успокаивался тем, что на каждого такого Дремлюгу обязательно найдется Ромодан».

Дельный читательский совет, над которым, безусловно, стоит подумать. И привожу я его здесь потому, что применить его можно ко всем видам литературы. Действительно, слишком много вещей у нас заканчивается семейными банкетами, тостами, свадьбами, премиями и всякого рода прочими ликованиями. От этого потока радости становится иной раз очень грустно.

Вокруг повести С. Воронина следовало бы нам побольше поговорить. Рассмотреть ее со всех сторон придирчивым профессионально-литераторским взглядом: как это все сделано? А сделано здорово. Побольше бы таких хороших повестей и рассказов в нашей литературе. Хороших и разных — можно добавить словами Маяковского. Но вот об этом-то как раз повесть С. Воронина и свидетельствует в ряду других вещей, о которых здесь уже упоминалось, — какой разной может быть наша хорошая деревенская литература.

В заключение хочется сказать еще вот что.

У каждого литератора существует особая творческая манера, особый подход к явлениям жизни, особые методы их изучения. Можно спорить о том, как лучше изучать жизнь: приезжать ли в колхоз инкогнито и не показывать колхозникам свой блокнот или сразу признаться, что ты писатель; ездить ли с секретарем райкома или одному; жить ли месяц в одном колхозе или почаще менять объекты наблюдений. Можно спорить о частностях, но все мы сходимся на одном — на признании необходимости глубоко изучать жизнь.

Ни один здравомыслящий писатель не станет в принципе отрицать, что жизнь надо изучать, надо стоять ближе к ней. Для писателя иметь в блокноте побольше записей из жизни, перед тем как засесть за письменный стол, — это все равно как столяру перед работой иметь под рукой доски, фанеру, рубанки, клей и все прочее, из чего он делает стулья, шифоньеры, диваны.

Для писателя жизнь — это материал, из которого он делает книги. Я нарочно огрубляю, для того чтобы здесь же самому себе и возразить.

Да, есть писатели, для которых жизнь — это не больше как доска для деревообделочника. Он наблюдает и изучает жизнь лишь потому, что ему нужно взять из нее несколько конфликтов и сюжетов для своих произведений.

Это — холодно-профессиональное, ремесленническое отношение к жизни. Я только что, правда, сам здесь употребил выражение «профессионально-литераторским взглядом». Но я говорил, что таким взглядом надо рассматривать лучшие произведения в смысле, так сказать, нашей «технической» учебы. Это не по отношению к жизни.

А жизнь надо не только изучать по необходимости, иначе, не имея «материала», книгу не напишешь, — и ней надо участвовать, вмешиваться в нее.

И вот те писатели, для которых жизнь не только литературные сюжеты, а нечто большее, которые и сами в какой-то мере являются участниками этих «сюжетов», — те писатели и в произведениях своих несут дыхание этой подлинной, невыдуманной жизни, большой нашей партийной правды и человеческой борьбы за эту правду.

У такого писателя нет мелочных «Конъюнктурных» соображений, робости и нерешительности, когда он садится за письменный стол: «А попаду ли на сей раз в десятку или хотя бы в девятку? Не пойдут ли мои литературные пули «за молоком»?..» Его уверенность идет от знания жизни и ее запросов. И он не задумывается прежде времени: «Где я это напечатаю?» Он думает, садясь за стол, что это надо написать.

Когда автор глубоко убежден в том, что написал нужное, отвечающее запросам жизни, работающее на коммунизм произведение, когда он стоит на позициях нашей партийной правды — у него огромная сила. Против него могут выступать люди куда ловчее, хитрее и опытнее его в мелких жизненных боях, с более авторитетным положением в обществе и с большими правами, до зубов вооруженные учеными степенями и всяким высоким членством, — и все же они слабее его. Они узнают себя в персонажах этого автора и злятся, теряют хладнокровие. Им в спорах приходится идти в обход правды, юлить, изворачиваться, падать на четвереньки, — а что за драка на четвереньках? А автор стоит в нормальном положении, твердо, на двух ногах, можно хорошо развернуться.

Нет ничего удивительного в том, что острые книги с муками выходят в свет. Если в книге берутся под рентген какие-то язвы в нашем обществе, то вполне вероятно, что она еще до напечатания может натолкнуться на бациллоносителей болезней, подобных описанным в книге. Рукопись проходит много рук, пока попадет в последние руки, в руки наборщика. Вещь написана, скажем, против Молчалиных нынешней формации, против Серебряковых (я имею в виду профессора Серебрякова из «Дяди Вани», всю жизнь писавшего об искусстве, ничего в нем не понимая; очень живучий тип!), против «человеков в футляре», против унтеров Пришибеевых — что же тут противоестественного, если она при прохождении разных инстанций наткнется где-то на такого же нынешнего Беликова или Серебрякова? Автор писал, будучи уверенным, что есть таковые в нашей жизни, — ну вот и получай в жизни. И не волнуйся, это не может быть неожиданностью для тебя, если ты считаешь себя знатоком жизни; продолжай свои наблюдения, это тебе лишний тип для описаний. Все закономерно.

Вот если бы дело пошло гладко с напечатанием книги, сразу, с начала до конца, — тут есть от чего забеспокоиться. Это «нехороший» признак. Автор считает, что написал острую вещь, возомнил себя уже советским Гоголем и Щедриным, а вещь-то, оказывается, никого не задевает.

Только давайте выясним, что мы считаем нашей большой правдой, которая всего дороже нам в наших книгах, — выясним для того, чтобы никто не смог спекулировать этим святым словом.

Если смотреть в квартиру, где живут люди, через замочную скважину, тоже что-то увидишь и узнаешь о жизни этих людей, но много ли увидишь? Есть правда широко распахнутого окна в жизнь, и есть «правдочка» вот таких замочных скважин.

Есть большой, хозяйский гнев на все, что мешает нам лучше жить, на недостатки наши, страстное желание убрать с нашего пути строительства коммунизма все препятствия, чтобы двигаться по этому пути быстрее. И есть обывательское смакование наших промахов и недостатков. Есть критика недостатков с целью устранить их. И есть брюзжание, от которого этим недостаткам, собственно, ни холодно, ни жарко, а слушать это брюзжание противно.

«Ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный», Владимир Маяковский подходил к этому нужному, но не очень приятному делу просто, по-рабочему: вычистил одну яму — и дальше. А есть любители покопаться в ее содержимом, вытащить оттуда что-то палочкой, надев очки, рассмотреть его поближе и даже понюхать.

Все в нашей жизни, когда она переносится в книги, может автором обобщаться и типизироваться. В том числе и плохое в нашей жизни следует типизировать, чтобы легче было распознать то или иное явление, добраться до его корней, причин. Но некоторые авторы типизацию отрицательных явлений подменяют собирательством всякой дряни, которая попадается им на глаза в нашей жизни. И глаза-то у них устроены так, что видят только дрянь. И вот иной раз такие тряпичники содержимое своей сумки вываливают в книги и выдают это все за «правду» нашей жизни.

Но объемное, перспективное и, как бы сказать, широкоэкранное видение, ощущение и понимание жизни, при котором ни плохое не заслоняет хорошего, ни хорошее не мешает трезво оценивать вред от плохого, приходит к писателю опять же в результате большого знания жизни, очень пристального ее изучения, близости писателя к людям, о которых он пишет. Откуда бы мы ни пошли, а придем опять сюда же — к тесной связи писателя с жизнью.

И надо нам, пожалуй, вот что еще уяснить себе.

Если берешься за какую-то острую тему, надо подходить к ней смело, без робости. Если робеешь — лучше не берись. Если заранее опасаешься: «Ох, трудно будет это напечатать!» — не пиши совсем, не мучайся и эту тему не мучай. Робость непременно где-то скажется в твоих писаниях, недвусмысленная и откровенная критика перейдет в нудное брюзжание, и действительно, эту вещь трудно будет потом печатать, а может, и совсем не нужно будет ее печатать. Это во-первых. А во-вторых, если уж поднимаешь острые вопросы, то, предвидя всякие возражения и разнотолки, договаривай все сам до конца. Не оставляй возможностей для разнотолков. Есть у нас одна-единственная правда — правда коммунизма, правда нашей партии, строящей коммунизм, правда нашего огромного, общечеловеческого дела. И вот с позиций интересов партии и всего советского народа, полемизируя в душе с теми, против кого пишешь, договаривай уж в своих писаниях сам все до конца. Пиши так густо в смысле оценки существа явлений и выводов, чтобы, как говорят, пальца не всунуть между строк. Чтоб никакой злопыхатель не мог вложить иное толкование, иной смысл в написанное тобою. Острота темы требует прежде всего ясности ее изложения. И, само собою разумеется, правильного анализа и синтеза.

Основа культурной работы на селе — да и не только на селе — книга. Это она, книга, в первую очередь делает человека грамотным, умственно развитым, культурным.

Если бы мы хотели найти такой измеритель для сравнительного определения культурного лица разных сел, то вот он — сколько в селе книг, что это за книги и как они читаются.

Это основа.

Если люди не читают книг, то в смысле их культурного роста не поможешь одним кино, баяном, самодеятельностью, народным хором и даже народным театром.

Это все — прикладное, а главное — книга.

У человека начитанного вырабатывается хороший вкус к искусству. А человек, ничего не читающий, и в кино не отличит дряни от подлинного искусства. И в театре будет смотреть только то, что доступно его узкому пониманию. А на Чехова, на Горького — не пойдет.

В общем, главное — книга.

Но у вас очень плохо обстоит дело с продажей книги на селе. Я считаю большой ошибкой передачу торговли книгой на селе потребкооперации. Нельзя книгой торговать в той же лавке, где продают водку, селедки, хомуты, керосин, мануфактуру, сапоги.

Во-первых, для книг в таком магазине и места подходящего не находится. Во-вторых, что за люди торгуют книгой в таких магазинах? Совершенно непривычные к этому делу.

Попробуйте спросить в селе вот в таком магазине какую-нибудь книгу, да еще малоизвестную, не «И один в поле воин». Чертом посмотрит. Брал бы то, что на виду. Будет он из-за пяти рублей терять время на поиски какой-то книжонки. А за это время продал бы чего-нибудь другого на сто рублей.

А посмотрите, кого назначают на должность заведующего отделением книжной торговли в рай- и облпотребсоюзы. Тех работников этой системы, которые доказали свою непригодность в другом деле.

Нет, книжную торговлю надо вернуть полностью книготоргу: это — специальная организация, занимающаяся только этим делом. Там и подбор кадров продавцов книг. Всю торговлю книг надо отдать им, не мешая книги с керосином.

И пусть книготорг строит специальные книжные магазины в больших селах и станицах.

И пусть развивает самые разнообразные формы торговли книгой — и книжные базары, и сеть «Книга — почтой», и какие-то уполномоченные по продаже книг в бригадах.

Но заниматься этим должен книготорг, а не потребкооперация.

Вот еще странная вещь. Есть у нас в области тиражно-согласовательные комиссии. Они решают судьбу книги, тиража. Комиссии состоят в большинстве из людей, ответственных за распространение книги, за торговлю книгой. И вот эти люди, не умеющие торговать хорошей книгой, и решают ее судьбу. Они могут зарезать какую-то очень хорошую книгу молодого автора только потому, что она им неизвестна. Подавай им побольше Дольд-Михайлика или Шпанова. Или таких книг, как «Медная пуговица» Овалова.

Вот такие шедевры.

Чисто коммерческий подход к изданию книг. Ставка на так называемый «верняк».

Надо изменить положение с этими комиссиями. Достаточно кому-то из представителей потребкооперации сказать, что, мол, у нас большие остатки такой-то книги, «затоварка», мол, — и ее уже не переиздают. А на поверку выходит — что же это за остатки? Да сваленные в кучу где-то под прилавком в универмаге книги. Которые никто не видит, и сам продавец не знает, что у него там лежит. Вот тебе и «остатки». Это дело надо изменить.

Второй вопрос — о библиотекарях.

Много было у меня встреч с читателями, в разных формах. С разными читателями, и с сельскими, и с городскими, и с партийными, и с военными. И читал новые вещи. И проводил читательские конференции по уже изданным книгам. И на Дальнем Востоке. Я сейчас месяц провел там. И самые неинтересные встречи были, как ни странно, с библиотекарями. Просто удручающе неинтересные встречи. Или из-за низкой зарплаты в библиотекари у нас идут люди, которым больше некуда деваться. Или учат у нас их плохо. Как-то по-казенному.

Или мне просто не повезло. Но в общем я среди библиотекарей мало встречал страстных любителей и пропагандистов книги, с самостоятельным мышлением и взглядом на литературу. То они пропагандируют вовсю Бабаевского, то какой-нибудь модный детектив… Не знаю, что тут делать. Как улучшить специальную подготовку и подбор библиотекарей. Но надо что-то делать.

Грустно, когда между нами, писателями и читателями, стоят библиотекари, равнодушные к литературе. А что мы, писатели, значим без хороших библиотек, без хорошей продажи книг? Мало значим.

Этим я ограничу свое выступление — вопросом о книге, о ее распространении.

Так как это все же главное в культурном воспитании наших советских людей — книга.

В проекте Программы КПСС, в разделе о литературе и искусстве, есть такие слова: «Партия будет неустанно заботиться о расцвете литературы, искусства, культуры, о создании всех условий для наиболее полного проявления личных способностей каждого человека, об эстетическом воспитании всех трудящихся, формировании в народе высоких художественных вкусов и культурных навыков».

И еще в этом разделе сказано следующее:

«Главная линия в развитии литературы и искусства — укрепление связей с жизнью народа, правдивое и высокохудожественное отображение богатства и многообразия социалистической действительности, вдохновенное и яркое воспроизведение нового, подлинно коммунистического, и обличение всего того, что противодействует движению общества вперед».

Советская литература сделала немало в области воспитания наших людей в духе коммунизма. Но не время хвалиться достижениями. После XXII съезда партии перед советскими писателями встанут еще более серьезные задачи, чем в период подготовки к съезду, — помогать партии в борьбе за осуществление решений съезда.

Писатели, работники искусств и прочие деятели культуры обязаны отдать все силы, весь талант свой на служение делу построения коммунизма. И надо полагать, что они не пощадят сил ради такого дела.

Но не все зависит от самих писателей, художников, артистов. Вот о том, что не зависит от нас, я и хочу сказать здесь.

Наряду с литературой, огромную роль в коммунистическом воспитании трудящихся играют театр, кино.

Вот я об этом и хочу рассказать — о тяжелейших условиях, в которых работают наши областные театры.

В последние годы я связал свою работу с театром и довольно близко изучил обстановку…

Условия, в которых работают столичные театры и театры областные, так называемые провинциальные, — далеко не равны.

В столице театры готовят, репетируют новый спектакль и два, и три, и четыре месяца, и даже год (как бывает часто во МХАТе), там производство спектаклей, так сказать, штучное.

А областной театр, чтобы существовать, еле-еле сводить концы с концами, должен выпускать спектакли конвейерным способом. 11 премьер в год. За вычетом отпуска — по спектаклю в месяц. Как из пушки. 26 репетиций. Каждому человеку, мало-мальски разбирающемуся в искусстве, ясно, что за 26 рабочих дней по-настоящему хорошего спектакля не сделаешь. Только на живую нитку. Ни о какой системе Станиславского и речи быть не может.

Времени нет ждать, чтобы актер по-настоящему вжился в роль и сам дошел до каких-то художественных решений, находок.

Все строится на режиссерских подсказках. С первой же репетиции. Скоростным методом.

Ну, а результат зачастую получается такой же, как если бы заставить корову скоростным методом носить теленка — не девять месяцев, а пять или четыре месяца.

А если не выпустит театр 11 премьер в году — он прогорит. Его лишат дотации, он будет ходить в злостных срывщиках плана.

Жесткие финансовые рамки, в которые поставлены областные театры, толкают их на поиски так называемых «кассовых» пьес. Бездарные, пустые комедийки, подчас даже пошлые, воспитательное их значение — нуль. Но определенной части публики нравятся такие представления, где думать решительно не над чем, где актеры валяют дурака и можно вволю нахохотаться над их трюками, и они охотно идут на такие спектакли. Да и поставить какой-нибудь пустячок легче, проще, быстрее, чем какую-нибудь классическую высокохудожественную пьесу.

Коммерческий подход к искусству приводит к порче вкусов зрителей. К самому тяжелому из возможных последствий, за которое потом приходится расплачиваться дорогой ценой…

Нет, скупиться на дотации областным театрам нельзя. Надо отказаться от коммерческого подхода к искусству (это я говорю в адрес Министерства культуры и Министерства финансов). Тем более что цифры получаются далеко не астрономические.

Во многих областях остаются ежегодно неиспользованными суммы на культурное строительство по тем или иным статьям, намного превышающие ту сумму, которая требуется театру для нормальной жизни.

Еще Луначарский говорил: «Если мы хотим действительно широко двинуть искусство в массы, надо, чтобы билет в театр стоил дешевле кружки пива». Золотые слова. На искусстве зарабатывать нельзя. Тут заработок иного рода — моральный, который ни в каких рублях не исчислишь.

А ведь билеты в театры у нас страшно дороги. Прямо скажем — не по карману многим людям.

А неизвестно: если бы вдруг поступило откуда-то сверху указание — снизить цены на театральные билеты, скажем, наполовину, «проигрыш» был бы здесь или «выигрыш» — даже в чисто коммерческом смысле. Снизили бы цены вполовину, а публики, гляди, пошло бы в три раза больше?..

Несколько слов о кино.

Мы всеми силами боремся против проникновения буржуазной идеологии в среду советских людей.

Но надо сказать, что в этом деле кинопрокат подкладывает нам большую свинью.

Обмен художественными ценностями с заграницей — дело хорошее и необходимое. Но наши кинопрокатчики завозят из-за границы и выпускают на экраны столько всякой дряни, что просто диву даешься — зачем это делается?

Тоже из соображений «коммерции»?

А где же соображения идеологии? Коммунистической морали?

Печать уже не раз била тревогу по этому вопросу. Но пока что все это с руководителей кинопроката как с гуся вода.

В то же время мы не увидели действительно лучшие заграничные фильмы, вышедшие в последние годы…

Не показали нам и замечательный французский фильм «Америка — глазами французов»[3] — беспощадное разоблачение американского «рая», злейшая и острейшая сатира на американский образ жизни.

И, вероятно, много хороших фильмов не доходит до нас.

Так в чем же дело? Не знаю. Очевидно, этот вопрос останется без ответа, так как сам не знаю, что происходит там, в нашем Главкинопрокате.

Но бить тревогу по этому поводу — надо. Так как мы знаем, что кино, по количественному охвату зрителей, по силе воздействия на массы, — самая могучая форма искусства…

В проекте Программы КПСС в разделе о сельском хозяйстве сказано, что общий объем продукции сельского хозяйства за 10 лет увеличится в два с половиной раза, а за 20 лет — в три с половиной раза.

Думаю, что при наших резервах есть возможность еще больше увеличить объем продукции сельского хозяйства, особенно полеводства.

У нас бывает иногда так. Когда урожай более или менее высокий, то мы говорим, что это результат хорошей организационно-политической работы. Когда урожай неважный или просто плохой, то мы находим оправдание этому во всевозможных стихийных бедствиях — или засуха, или потоп, или еще что-нибудь.

Так надо же наконец освободить сельское хозяйство от зависимости стихий!

Что и записано в проекте Программы: «Зависимость сельского хозяйства от природной стихии значительно уменьшится, а затем и сведется к минимуму».

Один из главных резервов повышения продукции полеводства — создание таких систем земледелия, при которых плодородие почвы не истощалось, а, наоборот, непрерывно нарастало бы.

У Маркса есть замечательные слова о том, что мы не хозяева земли, а лишь временные ее владельцы (это и том смысле, что человек не вечен и рано или поздно уступает свое место на земле другим людям). И каждое поколение, говорил Маркс, должно оставлять землю следующему поколению улучшенной и обогащенной, как хороший отец семейства оставляет детям приумноженное наследство.

Давайте разберемся, что происходило и происходит у нас в области в этом году в полеводстве.

Урожай зерновых был неплохой — 13,3 центнера. (Хотя виды были лучшие, — значит, большие потери.) Но все же — урожай неплохой.

Но озими посеяны плохо. Не в сроки. В сухую землю. Мало поднято зяби. Земля долго не давалась пахать. Груды, которые теперь не разобьешь. Зерно лежало, не давая ростков.

Почему? Что, в этом году была засуха? Откуда же 13,3 центнера?

Давайте получше вспомним, что было.

Зима. Огромное количество осадков в виде дождя и снега. Норма нескольких лет. Прекрасная весна. Очень дождливые апрель и май. Были хорошие дожди и в июне. Потом наступила жара и сушь. Всего полтора-два месяца.

Отчего же так закаменела почва во второй половине лета? Ведь до этого она получила огромное количество влаги, чуть ли не трехлетнюю норму.

Не удержала наша почва эту влагу. Почва наша стала бесструктурной, до крайности распыленной.

Структурная, горохообразная, мелкокомковатая почва удержала бы влагу, и никаких трудностей на севе озимых и подъеме зяби не возникло. И были бы прекрасные всходы озимых (влага бы задержалась). Не только всходы — уже вот такая озимая была бы.

Да, почвы наши страшно распылены, беспрерывные вспашки, перепашки, и есть такие участки, где уже 5–6–7 и больше лет высевается хлеб по хлебу. И в то же время я был в «Красном Октябре» в начале сева.

Почвы не те, когда крестьянин мог сказать… Была такая, не очень научная поговорка у крестьян: «Два дождя в маю;´, и на вашу агротехнику наплюю». Теперь надо 20 дождей в мае! Да так оно и было в этом году. И все же в конце лета — засуха. Закаменелые почвы. Почва превратилась в пыль, бесструктурная, не держит влагу. Пропускает влагу, как песок. Об этом стоит призадуматься.

Если мы хотим получать ежегодно устойчивые урожаи и в ближайшие годы, может быть, даже удвоить эти урожаи, мы должны особое внимание обратить на те пункты в Программе (пока что в проекте Программы), где говорится о системе земледелия, о принятии мер к сохранению и нарастанию почвенного плодородия…

Меня просят рассказать, как я пишу очерки. Почему — очерки? Ведь очерков моих никто из присутствующих здесь не читал. Поэтому — трудно рассказывать о том, как писал то, чего люди не знают, не читали. Все равно как живописцу бы рассказывать, как он писал такое-то полотно, — а полотна этого никто не видел, нигде оно не выставлялось и даже в репродукциях нигде не воспроизводилось.

Мне трудно рассказать, как я писал очерки. А вам было бы совершенно неинтересно меня слушать. Потому что, повторяю, вы очерков моих не знаете. И я, со своей стороны, не принимал никаких мер к тому, чтобы мои очерки стали известны широкому кругу читателей. Никогда, никаким издательствам я их не предлагал.

Речь идет, заметьте, об очерках в том понимании, которое установилось у нас. Или точнее — устанавливалось.

Некоторые писатели и литературоведы, в том числе весьма уважаемые литературоведы, профессора и даже академики, утверждают, что очерк это такое произведение малого литературного жанра, в котором все точно списано с натуры, все фактично и документально и нет ни капельки вымысла.

Я много спорил с такими путаниками литературоведами. Да простит им бог их незнание русской литературы. Видимо, живы и поныне Серебряковы. Я имею в виду профессора Серебрякова из «Дяди Вани»… Не добил его дядя Ваня в пьесе, не попал.

Ну так вот, в моих книгах, которые издавались, читались, которые известны вам, нет ни одного очерка — то есть нет в них ни одной вещи, написанной точно с натуры, с сохранением подлинных имен прототипов, с указанием точного адреса и с прочими необходимыми для очерка приметами — по канонам Серебряковых. Нет ни одной такой вещи. Так о чем же будем говорить? Очерки вообще-то я писал. Последние очерки (а может, правильнее было бы назвать их статьями) были о поездке по Дальнему Востоку и Западной Сибири, и печатали их в газете «Сельская жизнь» в 1960 году. И раньше писал очерки — именно вот такие, документальные — о людях.

Я работал в газетах «Молот», «Колхозная правда», «Армавирская коммуна» с 1934 года почти до самой войны. В войну служил и в строевом полку, попадал и в армейские газеты. Работал в газете Крымского фронта, пока существовал фронт на Керченском полуострове. Работал несколько месяцев в армейской газете 51-й армии. После демобилизации два года работал в «Правде Украины». Работая в газете, я много писал и печатал очерков. И на темы стахановского движения, и на темы войны, и на темы восстановления. Больше всего это были, конечно, очерки о людях. О людях выдающихся. Причем я с большим интересом писал не о людях уже знаменитых, а о тех, которых надо было прославить. Да и, собственно говоря, из таких апробированных знаменитостей я писал только об одном человеке — Терентии Мальцеве. И то только потому, что, несмотря на славу, ему приходилось очень трудно, и за его систему надо было драться. Надо было ему помогать. Да и сейчас ему нелегко. И совсем не лежала душа у меня писать о таких знаменитостях, на прием к которым литераторы выстраивались в очередь.

Были очерки в газетах и путевые. Поездка от «Колхозной правды» по Сибири и Поволжью. Были очерки, скорее приближающиеся к статьям — по своей откровенно публицистической форме. Были очерки, как у всякого журналиста, приуроченные к разным торжественным датам. Юбилеям. Были и фельетоны. На заре туманной юности печатал в газетах даже стихи. И басни писал, под Демьяна Бедного. А еще раньше — и пьесы писал.

Но это все, повторяю, вам незнакомо. Не издавал в «собраниях сочинений» и издавать не буду.

О чем же говорить?..

Вы можете мне сказать: как так вы говорите, что мы не знаем ваших очерков, что они не издавались. А цикл очерков «Районные будни»? А «Трудная весна»?

Так. А кто вам сказал, что это очерки? Ведь они не подходят под определение Тимофеева. Это не фактография. Там нет ни одного фактического имени. Там нет точного адреса. События, разворачивающиеся в этих книгах, также не списаны с натуры.

Кто вам сказал, что это очерки? Критики? Да, критики так называют. А я сам? Не знаю.

Нас толкают на поиски новых форм, новых жанров… А когда мы их находим, у литературоведов не находится новых терминов…

А в общем, если серьезно говорить, то это, может быть, и очерки. Я не открываю этими книгами какую-то новую форму очерка. А просто восстанавливаю в правах одну из старых форм очерка. Такую форму, которая издавна существовала в русской литературе.

А как я определяю очерк? Во-первых, нет очень четкой, резкой грани между очерком, рассказом, повестью и даже романом. Возьмем примеры уже из советской литературы. Очерки Фурманова о Чапаеве вылились во что? В роман? «Мятеж» его же. Это тоже — очерки. И тоже вылились в роман. Макаренко «Педагогическая поэма». Очерки о колонии. Все на фактах. Чуть изменил имена. А что получилось? Тоже что-то вроде романа? Хотя нет «классических» признаков романа: нет любовных «линий», нет «главного героя». Многие вещи Пришвина — как вы их назовете — очерками или рассказами? Паустовского? А «Молодая гвардия»?

Во-вторых, очерки следует разделить на два главных вида. Не сваливать их в одну кучу.

1. Очерк документальный, фактографический.

2. Очерк-вымысел, где такой же простор для обобщений, типизации, авторской фантазии, как и в любом другом жанре.

Ну, так или иначе, об этом цикле так называемых очерков («Районные будни» и «Трудная весна») я могу рассказать, как они писались.

Но перед этим, может быть, кое-что о себе? Биографию вкратце? И почему я избрал деревенскую тему?

До 14 лет я в глаза не видел деревни. Техническое училище. Голод. Сапожник. Котломина. Сестра. Сапожник. Потом — комсомол, ликбез. Коммуна, 6 лет, и тракторист (в 20 лет). Потом — партработа.

В 1934 году — «Молот», «Колхозная правда», «Армавирская коммуна». «Большевик». Не в аппарате. Армавир. Родниковская.

Война. Крымский фронт — газета. Сталинград — строевой полк. Южный фронт. 4-й Украинский. 51-я армия. Газета. Приказ Щербакова — в конце 1943 года. «Правда Украины». Киев.

Таганрог. Льгов. Курск. Ташкент.

С большой неохотой уходил из коммуны. И с тех пор дела колхозные остались близки моему сердцу. И в газетах — колхозная тема. И писателем стал — колхозной темы.

Первые рассказы — «Беднота». Потом работал в газетах — рассказы. Первые сборники — Ростов, Краснодар. Потом — «Красная новь». Фадеев. Крестный батько. «Прасковья Максимовна» — история с этим рассказом.

В 38 году ушел из газеты. Оставался жить в Родниковской. В 1941 году прием в Союз (Фадеев).

В 1944 году — «С фронтовым приветом». Опять — история. Опять — Фадеев.

Продолжал писать рассказы, пьесы. В 1952 году начал «Районные будни». Как печатал — Твардовский. В промежутках — рассказы.

Пьесы: «Бабье лето», «Настя Колосова», «Народный академик», «Навстречу ветру», «Летние дожди», «Время пожинать плоды», «Пусть это сбудется». Судьба этих пьес.

Так вот как писались книги «Районные будни» и «Трудная весна».

Льгов.

А почему переехал во Льгов? Очень тяжелое положение было. И все — на глазах. Если бы и захотел спрятаться — не спрятался бы.

Несколько секретарей РК — Борзовых. В обкоме — тоже Борзовы были. Воевал. Был членом РК. Наконец, начал писать эти очерки. Без плана. Не знал, что из этого получится. Куда поведет. А «Трудную весну» печатал даже по главам, еще не имея продолжения. Риск мой и журнала.

Прототипы? Да, были. Но вошли в книги наблюдения не только тех лет и с тех мест. И то, что видел раньше, в других местах.

Сбор «материала»?.. Я никогда не собираю «материал» специально для какой-то «вещи». У меня «вещь» рождается из уже накопившегося «материала».

Дорогие товарищи!

Сложные чувства испытываю я сейчас, в такое время, связанное для меня с подведением определенных итогов прожитого и пережитого, с раздумьем о том, что сделано и что надо бы еще сделать.

Я от всего сердца благодарен товарищам, устроившим этот вечер, и всех товарищей, пришедших сюда, благодарю за их внимание. Благодарю всех, кто здесь говорил добрые слова обо мне. Слушать их мне было радостно.

Очень большое событие последних дней для меня — и награждение орденом Трудового Красного Знамени. На такую высокую награду лучше не ответить, как в таких случаях отвечают солдаты: «Служу Советскому Союзу».

Но одно дело — словами благодарить за высокую награду, а другое дело — делом ответить на нее. Делом — труднее. А — нужно. Ибо в противном случае останешься в большом долгу перед народом и партией. И литературой.

А должником быть нехорошо. Ни в чем, никогда, ни перед кем. Сознание, что ты должник, — мучительное сознание.

Вот это все вызывает у меня тревожные чувства.

И — вот еще: почему к радостным волнениям примешивается что-то и другое.

Дело в самом поводе и появления в газетах статей обо мне, и устройства вот такого вечера.

Люди моего возраста, я думаю, согласятся со мной (на основе собственного опыта), а кому еще нет шестидесяти, поверят нам, старикам, на слово, что 60 лет — не цветущий возраст, что 30 лучше, чем 60. Ну, на худой конец — 40.

Я не знаю, может быть, я обижаю своих сверстников, называя 60 лет старостью, но — ничего не поделаешь. А как иначе назвать?..

Помню, когда я писал свои рассказы давно-давно, и молодости, я писал так, скажем: «К приехавшим колхозникам подошел старик лет сорока пяти»… Потом, с течением времени, при переизданиях тех рассказов, я стал вносить поправки: «Старик лет пятидесяти». Еще через некоторое время: «Старик лет шестидесяти». И на этом, пожалуй, остановлюсь. Больше поправок вносить не буду.

Смертное поле, вспаханное снарядами, забороненное пулями. Бурьяны. Пустота. Даже зверь ушел из этих бурьянов. Гуси пролетают над степью, и те летят высоко, высоко, распуганные зенитками и железными черными орлами.

В двухлетнем бурьяне — развалины домов, руины, каменные и саманные стены без крыш. Остатки сожженного немцами еще осенью 1941 года села.

Как мы шли к нему ночью!..

Ночь весенняя, но холодная, резкий ветер. Обрадовались — село, обогреемся! Но подошли ближе — одна хата сожженная, другая — развалины, третья — без крыши, дымоход с трубою торчит над развалинами — все село прошли, хат 200 — все пусто, мертво.

Кто-то сказал:

— Мертвое село.

Да, мертвое село. Есть Мертвое море, есть мертвые пустыни, это — мертвое село.

Я бы никогда не стал восстанавливать это село. Так бы и оставил эти руины на 1000 лет. Водил бы сюда людей и показывал — здесь в 1941 году побывали немцы…

Принимаясь за эту книгу, я опять, как и всегда, не знаю, в какую окончательную форму выльется все. Это будет и нечто автобиографическое, воспоминания. Но не низание чулок перед уютно горящей печкой в долгие зимние вечера. Отдаться целиком воспоминаниям о прошлом, не связывая их с нынешними днями, — так я не смогу, не вытерплю. Повесть о том, как и почему я стал писателем? Да и об этом хочется рассказать, ответить разом на вопросы многих читателей. Но не только об этом. Порою я чувствую себя больше практиком колхозного строительства, нежели писателем; и не боюсь сказать это вслух.

Не боюсь, что это может быть подхвачено остроумными критиками, ну и продолжал бы, мол, пахать, косить, это тебе сподручнее, чем романы писать. За романы-то я не берусь. Не очень люблю я «сочинять», больше мне нравится и читать, и писать о «невыдуманном».

В этих очерках я расскажу и о первых шагах первых колхозов в тех краях, где я вырос.

Только прошу читателей не требовать от меня в этой книге особой стройности повествования. Это не мемуары — в обычном понятии. Я не могу еще сосредоточить «вой мысли только на прошлом. Да и воспоминания приходят ведь к тебе не по заказу. Свою жизнь перебирать в памяти — это не то что читать уже готовую, кем-то написанную книгу, — последовательно, главу за главой. Сегодня почему-то вдруг ярко встанет перед глазами то, что было двадцать лет назад, а завтра — то, чему уже тридцать лет. Я постараюсь связать эти очерки между собою не хронологической последовательностью воспоминаний, а другими нитями.

17/X 1934

…Пишу сейчас сильный рассказ — отрывок из книги. На этот рассказ я возлагаю большие надежды.

Очень много работаю, строго ограничиваю себя сном — 5 часов в сутки. Сегодня встал в 4 ч. утра и пишу.

16/V 1938

Два дня шли дожди, никуда не выезжал из Славянской, а написал за это время еще 2 небольших рассказа, один в четыре странички, другой — в пять. В день — по рассказу! Здорово? Называются «Водяной» в кавычках и «Без остатка». Зарисовки о людях колхозов. Так и послал их под рубрикой «Маленькие рассказы о людях колхозов». Если пойдут такие — буду продолжать этот отдел. Нащупал-таки — как писать коротенькие рассказы.

1939(?)

Уважаемый тов. Амир Саргиджан![19]

Неожиданно для себя увидел в «Литературной газете» рецензию о своей книжке рассказов. Прочитал и остался очень благодарен Вам за теплый, хороший отзыв о рассказах. Вы поймете мое чувство глубокой благодарности Вам, если я скажу, что Ваша рецензия — это первое человеческое слово о моих рассказах за несколько лет.

…По существу рецензии никаких замечаний сделать не могу. Вы правильно поняли основное значение моих рассказов, правильно разгадали чувства, волновавшие автора. Насчет стилистических срывов — согласен вполне. Вы хоть и не приводите примеры, где, в каком рассказе эти срывы, но я сам знаю, что их у меня больше, чем нужно. Форма — это больное мое место.

Если Вам интересно, над чем я сейчас работаю, — расскажу. Пишу новые рассказы, объединенные той же общей темой, что и рассказы в изданной книге, — колхозная жизнь сегодня. Ведь на эту тему можно писать очень много — тема почти совсем непочатая…

…Времени пока что для рассказов у меня мало. Я работаю в краснодарской газете «Большевик», загружен всякими газетными заданиями…

7/IX 1939

Получил телеграмму из Москвы. Списываю дословно ее текст. «Очерк «С другой стороны»[20] печатаем в «Красной нови». Предлагаем постоянное сотрудничество. Отзыв на книгу рассказов пришлю. Привет. Фадеев».

Здорово? Фадееву я писал после всех, и раньше всех ответил. Лучшего я не ожидал…

18/II 1940

Александр Александрович!

Сообщаю, во-первых, о перемене в моей жизни. Взят в армию, в 12-ю Кубанскую казачью дивизию, где я был приписан инструктором политотдела дивизии…. С литературной работой расстаюсь на неопределенный срок, пожалуй — на много лет. Вряд ли придется в армии писать — времени для этого не останется.

Сейчас меня беспокоит одно — судьба того, что я успел написать за время своей недолгой писательской «практики». С тех пор как я вернулся из Москвы, до призыва в армию, я писал повесть «Степная песня» и одновременно готовил несколько новых рассказов на колхозные темы для краевого издательства. Предполагал переиздать книжку рассказов с включением нескольких новых. На эти новые вещи я возлагал большие надежды — они острее по теме, глубже, серьезнее, чем первые рассказы. Получилось так, что не кончил ничего. Я вообще-то пишу медленно, трудно, на рассказ трачу полмесяца и больше («Прасковью Максимовну» писал, кажется, около месяца), а тут еще — работал сразу над несколькими вещами. Призыв застал врасплох — ничего не кончил, и знаю наверное, что теперь и не кончу. Если будет изредка выпадать час-два свободного времени — много за них при моем «медленнописании» не сделаешь. Я и рукописей не беру с собой, чтоб не расстраивать себя зря.

Так вот — остается всего-навсего книжка рассказов, изданная в прошлом году в Краснодаре, которую я Вам посылал, и рассказ «Прасковья Максимовна», напечатанный в «Красной нови», все мое «литературное наследство». Что с ним делать? Когда мы виделись с Вами в Москве, я постеснялся спросить, а Вы также не сказали свое мнение о книжке — стоит ли она того, чтобы ее издали в Москве? Если стоит — то без Вашей помощи мне, видимо, не обойтись. У меня никаких связей ни с одним издательством нет…

18/V 1941

…Ни в коем случае не согласен выбрасывать место о секретаре райкома. Тогда весь очерк снять, а раз очерк, то значит — книжку. Вот теперь понятно — пугает, значит, этих жучков «Прасковья»…

Есть, Саша, событие. Посылаю тебе телеграмму из «Правды», полученную сегодня. Значит — заметили. Может быть, таки готовится рецензия? Нужна она очень. Без нее кривотолки по поводу «Прасковьи Максимовны» и «Без роду, без племени» не кончатся.

…Сейчас ничего готового газетного размера нет. Может быть, дадим «Бюрократов и демократов»? Вдвоем — Ильф и Петров? Вот здорово было бы! Втиснем в 9 страниц? Надо попробовать. Или что-нибудь другое из твоих тем? Не теряя времени — начинай писать… Я же пока буду кончать «Подводные камни». Без этого очерка я отсюда не уеду…

…Получил от Союза [писателей] анкету, заполнил ее, приложил автобиографию, фотокарточки и отослал…. Билет обещают выслать почтой — на бархатной подушечке.

«Слепого машиниста» здесь читал один пропагандист моего творчества, зам. директора МТС по политчасти, на курсах агитаторов (трактористы, бригадиры, учетчики). Говорит — подействовало здорово, слушали с большим интересом. Сам этот парень отзывается о рассказе с восторгом.

Черт его знает. Видимо, до колхозников, особенно до трактористов, вещь эта доходит, при всей ее «литературной неуклюжести». Придется, вероятно, дать ее в краснодарский сборник…

28/V 1941

…Я не согласен, что тема трактористов недостаточно глубока для колхозного фильма. Она не исчерпывает колхозной темы — это другое дело. Значит, надо, кроме трактористов, писать еще что-то. Но сейчас, на первое время, мы с Михалевичем, о котором говорил Вам в письме, способны засесть только за этот сценарий — о трактористах…. Трактористы у нас обдуманы, люди все живут, действуют, и мы — среди них…

Сюжет будет, Петр Андреевич, только — не американский. Сюжет — в людях, в типах, глубоко жизненных, в конфликтах. В сценарии я не отступлю от публицистической линии, взятой в очерках. Там тоже надо высмеивать, брать кого надо «за жабры»…. И в этом отношении, по своей «злости», мы прекрасно сошлись с Михалевичем, тоже ярым публицистом и поборником действенной литературы…

Я недавно прочитал несколько американских сценариев — «Вива», «Однажды ночью», «Луи Пастер» и др. в сборнике. Ну что ж, — что, говорят, русскому чело веку здорово, то немцу — смерть. И мне кажется, скучны, как Вы пишете, многие наши фильмы не потому, что они не похожи на американские, а потому, что не похожи на советские — не нашли своего. В теме гражданской войны — нашли («Чапаев», конечно, в десятки ран сильнее «Панчо Вильи», там революция понадобилась только для занимательного сюжета, для интриги, а в «Чапаеве» революция в каждом слове и повороте действия), а в современной теме, особенно в колхозной, — еще только поиски.

Я никак не соглашусь, что борьба тракторной бригады за 2000 га на машину и за передовой колхоз и связанные с этим личные судьбы людей не могут быть сюжетом для большой захватывающей картины…

17/Х 1941

Ну, жму крепко руки всем!

Завтра, 18-го, в 5 час. утра отправляюсь. Куда — еще неизвестно, где буду — напишу.

Мариуполь… А на полпути между Мариуполем и Таганрогом, километрах в 50 от Мариуполя — моя коммуна, в двух бывших помещичьих экономиях. Вот тебе — рассказы и жизнь. Что там сейчас делается?..

Ну, что сказать на прощание? Вспоминайте почаще, пишите Кате. Если здесь будет лучше, может быть, Галя с детьми переедет сюда? Топливо есть, с продуктами пока неплохо.

Эх, не пришлось, Саша, вместе повоевать! Ну, ладно, будем воевать порознь. А писать после об этой войне будем опять вместе.

Сколько неосуществленных планов, сколько поломанных жизней! Да разве у нас только?

Драться буду зверски. И за белорусские, и за украинские колхозы, и за свой родной, где остались моя молодость и лучшие годы…

16/ V 1943

…У меня все по-старому. После короткого отдыха снова в боях. Должность — агитатор полка, звание — старший лейтенант. Жив, здоров — чего еще о себе напишешь? Любанский и Фадеев ведут переговоры в Москве о возвращении меня в газету. Ладно, не прочь…

Как провели праздник? Выпили ли чего за наше здоровье? Я провел 1 и 2 мая в боевом охранении, в 70 метрах от немецких окопов, а выпил уже только 3-го, вернувшись домой. Но Вас не забыл в тостах, провозглашенных мысленно…

27/V 1943

Привет, родные мои Катя, Валек и Лерик!

Наконец-таки получил от тебя, Катя, письмо. Кажется — десять лет не виделись и не писали друг другу. Какой праздник для меня! Весь день хожу, как именинник, физиономия сияет, как самовар, все спрашивают — что с тобой случилось? Я отвечаю — письмо от жены получил…

…В письме две дорогие мордашки… Но почему, Катя, ты свое фото не вложила? Боишься — постарела — не понравишься? Я, Катюшка, тоже постарел. Так постарел, что теперь уже все безошибочно определяют мой настоящий возраст, даже с гаком дают. Сразу за год сдался лет на 10. И постарел не от фронтовых невзгод, не от боев. Нет, к этому я привык, втянулся. Гром пушек всегда в ушах. Под эту музыку ложишься, с этой музыкой встаешь, и могу сказать без похвальбы — на нервы она мне не действует нисколько. Лично о себе — не волнуюсь. Все время меня не покидает уверенность — ни черта не возьмут меня немецкие ни снаряды, ни пули! Вот бьет рядом, а на меня находит какая-то бесшабашная веселость, удивительно ровное спокойствие — брешешь, не попадешь!.. Не это состарило меня, Катя. Мучительная неизвестность о вашей судьбе, не проходило дня, чтобы я не думал о вас — где вы, что с вами. И состарили те картины ужасов войны, огромного народного горя, которые пришлось видеть, идя с войсками на запад. Зима, походы (я исходил за осень и за зиму около 2 тысяч километров пешком), ночевки на снегу, дьявольский холод, когда по целым неделям не имеешь теплого уголка, где бы можно было хоть чуть отогреться, — это тоже отразилось на здоровье…

2/VI 1943

…Хорошо написал Шолохов — старуха, Лопахин, генерал. О глубоко волнующих всех нас вопросах — просто и мудро. Но в споре Лопахина и Стрельцова еще не все вскрыто. Я об этом буду писать больше и «нецензурнее».

Моему критическому таланту везет. И здесь для него много пищи. Каким я дураком был, Саша, когда думал, что война своим очистительным пламенем сама выжжет все наши язвы!

…Безнадежный обыватель тот, кто откладывает все расчеты на «после войны».

3/VII 1943

…Сейчас мне легче стало писать на фронтовые темы, потому что прошел солдатскую жизнь с низов, с курсов, с полка. Это опять дает мне такое же преимущество перед другими писателями, какое я имел, когда писал о колхозах. В общем, еще раз я убеждаюсь, что все повороты в моей жизни — к лучшему. Так же как пригодилась для меня Темиргоевка, коммуна, 37 год со всеми его несчастьями, так же не пропало зря и время, проведенное на курсах и в полку…

14/VIII 1943

Привет, дорогие мои!

Пользуясь случаем — наш сотрудник майор Свириденко едет лечиться в Тбилиси, — передаю вам письмо и маленькую посылку. За посылку не ругайтесь, что больно скромная. Что может передать солдат с фронта? Лишнюю гимнастерку, немного сахару, конфеты детям, пару американских консервов, пару бутылок с витаминозным смородинным соком (я его не пробовал, но он, кажется, сладкий), бумаги тебе на письма и Валюське для школы…

Лишь вчера наконец получил целую пачку ваших писем, пересланных из полка. Как я был рад! Спасибо тебе, Катя, за хорошие, сердечные письма, за твою героическую заботу о детях!..

…За вещами, Катя, не горюй. Во-первых, часть вы с Галей разыщете… Ну, а что уж пропало бесповоротно — черт с ним! Наживем, были бы души целы…. Главное — рукописи целы, как пишет Галя. Вот это радость! Я ведь только крепился, не писал тебе, до какой степени это приводило меня в отчаяние…

О моей работе сейчас можешь не беспокоиться, Катя. Делаю все, чтобы время не пропало зря. Сейчас начал печатать в газете серию очерков о старом сержанте, которую выпущу сборником. Первый очерк «После боя» посылаю вам.

20/XI 1943

…Я уже не в армии, меня отозвали в распоряжение ЦК партии Украины, и я работаю в республиканской газете «Советская Украина»…. Здесь же работает и Саша. Вот где мы сошлись с ним. Если не в армии, то на гражданке. Уже начали писать вместе, скоро думаем издать сборник, очень крепкий по содержанию.

… Вообще-то надолго застрять на Украине мы не собираемся. Весною вернемся на Кубань, в станицу или в Краснодар. Мне литературно необходимо не терять связь с Кубанью.

XI 1944

…Единственно, чем могу порадовать тебя, — повестью «С фронтовым приветом», при рождении которой ты присутствовал, — помнишь, Купянск, обком ВКП(б), Максименко? Вышло все гораздо шире, полнее, но зародыш — оттуда. Тогда же, на машине, когда ехали дальше на Харьков, и пришло название — «С фронтовым приветом»…

12/XI 1944

Уважаемые т. Тарасенков и т. Смирнова!

Не знаю, что ответить Вам на Ваше письмо. Начав его читать, я, несмотря на хорошую оценку повести вначале, сразу почувствовал, что где-то будет — «но» или «однако». Так и оказалось. «Но» получилось большое. Речь идет не об отдельных мелких несовершенствах вещи, а об очень серьезных вопросах.

Если бы то, что Вы пишете во второй части письма: «Спивак, к сожалению, ничего не говорит о тех, кто самоотверженно, героически работает в тылу», «Ведь Спивак — партийный работник, агитатор, не может он жить, только критикуя, не любя и не восхищаясь внутренне. Пусть же, «разговаривая», он расскажет нам и о хорошем, о замечательном, о «новом» — как будто он ничего этого не рассказал, — так вот, если бы все это действительно было так, то я не посылал бы Вам повести. Я бы никуда ее не посылал. А скорее всего, я бы и не написал ее, такую. Ведь я ее не выдумал. Это — итог наблюдений над жизнью. В тылу сейчас, особенно на Украине, народ творит чудеса. Взять любой колхоз: людей вдвое меньше, тягло — одни коровы, хаты сожжены, тракторы разбиты, а засевают и обрабатывают те же площади, что и до войны, причем делают все гораздо раньше и организованнее. Как мог я этого не увидеть? Как мог не увидеть этого Спивак? Да он и увидел, и рассказал. Только по ходу повести он рассказал лишь то, что увидел в самом начале восстановления, в первую весеннюю посевную после немцев.

Вы говорите о теневых и световых сторонах повести. По правде сказать, я писал, не задумываясь о пропорциях между ними… Почему Вам кажется, что Спивак не нашел в тылу ничего достойного внимания? Да ведь он и начал свой рассказ с героев восстановления и закончил ими, целой галереей: трактористкой Пашей Ющенко, бригадиром тракторной бригады, звеньевой Ольгой Рудыченко, заменившей увезенную в Германию подругу, и др. И говорит Спивак о них с таким же неравнодушием, как и о «холодных сапожниках». Может быть, Вам здесь чудится некое противоречие: о людях из народа Спивак рассказывает хорошо, а о руководителях — критически? Так нет же этого. Директор МТС — он же из райпартактива. Да и директор совхоза, надо понимать, — коммунист. И к самому секретарю райкома, по-моему, у Спивака сквозит на протяжении всей повести хорошее, теплое, дружеское чувство. Не «обложить» человека хочет он, а помочь ему. С фронта виднее все. Фронт и тыл — братья. Но фронт все-таки старший брат. Там — труднее, там кровь льется. Старший брат имеет право поучить младшего.

Особенно удивили Вы меня замечанием, что Спивак ничего не увидел нового в тылу. Как так! Перечитал еще раз всю пятую главу… Половина, если не три четверти, разговора Спивака с Петренко, по-моему, насыщена именно этим новым. О чем же идет речь в том место повести, где Петренко говорит Спиваку: «Может быть, Семену Карповичу (секретарю) кажется, что это повторение пройденного? Так нет же, это не повторение, это… что-то новое, другое». А это место, где Спивак рассказывает о новых стахановцах и говорит, что это уже не те стахановцы, что были до войны, что для этих героев звание «стахановец» уже как-то недостаточно, не обнимает всего значения их трудовых подвигов…

Я считал, посылая Вам повесть, и сейчас считаю, перечитав ее, что рассказ Спивака о героях тыла, гвардейцах восстановления — одно из сильных мест повести. Ничего добавлять сюда не нужно.

Ну, а если еще говорить о противовесах для теневой, критической стороны повести, то разве сам факт существования таких людей, как Спивак, Петренко, Завалишин, пришедших в армию из тыла и опять собирающихся вернуться туда, — разве это не противовес? Может быть, я действительно «перекритиковал» тыл? Проверяю еще и еще раз свои мысли, высказанные в повести, и форму, в которую они облечены. Нет, не согласен. Критика заслуженная и не огульная. «С перцем», правда. Ну что же, без перца было бы скучно, нудно, получилось бы резонерство. Развитие антипатии между фронтовиками и тыловиками? Нет, в этом я тоже не грешен. Наоборот, повесть выбивает почву из-под ног демагогов, высмеивает авансом некоторых горе-фронтовиков (да и не только авансом — уже есть многие такие демагоги). Замалчивание в литературе вопросов, по которым могут произойти (и уже происходят) вредные, ненужные стычки фронтовиков с тыловиками, — не лучший способ борьбы с этим уродливым наследием войны…

Я писал повесть долго. Когда в ней не хватало кой-чего, я сам это чувствовал, продолжал ездить по районам, наблюдать, переделывать коренным образом некоторые места. Я вообще никогда не тороплюсь отсылать свои вещи в сыром виде в печать, как бы мне ни приходилось круто.

Сейчас я просто не знаю — что же мы с Вами решим? Разногласия идут по таким вопросам, что, видимо, и приезд в Москву, если бы я и смог выбраться, не поможет.

Если мое письмо не изменит Вашего мнения о пропорциях «света и тени» — что ж, значит, не будем «сватами». Прошу возвратить рукопись моему товарищу З. Ю. Гильбуху. Что делать с ней — подумаю. Так или иначе, буду добиваться напечатания повести в ее настоящем виде, со всеми «резкостями». В этом вся соль. Я лично рассматриваю свою повесть лишь как начало большого послевоенного разговора о жизни. Эти темы рождают десятки других тем. И начинать надо именно так. Надо писать так, чтобы литература ощущалась в жизни страны как реальная строящая сила. От лакировки пользы нет ни партии, ни народу…

29/IV 1945

…Повесть прочитали Фадеев и еще ряд московских писателей и все говорят, что — большое событие в литературе. Исключительный интерес к повести проявил сам Фадеев. Первый раз, как только я принес ее ему, он прочитал ее за полтора дня, потом позвал меня к себе, и мы часа три имели с ним большой разговор. От души радовался моему успеху, поздравлял, говорил, что повесть его страшно взволновала, говорил о Спиваке, о Петренко, о других героях и лучших местах повести буквально со слезами на глазах. По самым острым, дорогим для меня местам, составляющим сердце вещи, у него не было никаких замечаний и сомнений. Сделал только несколько замечаний непринципиальных, дал мне несколько дней сроку для доработки этих мест, и вчера я ему вторично отнес рукопись. Теперь — все отшлифовано.

Сейчас два экземпляра рукописи ходят по рукам, читают писатели, приглашенные на обсуждение… Примет участие в нем и сам Фадеев.

Посыпались предложения со стороны журналов и издательств…. Ковальчик, заведующая литературным отделом «Известий», просит дать отрывок для «Известий». Рукопись она уже читала…

Все меня помнят, все, оказывается, ждали от меня новых сильных вещей… Все поражаются хамским отношением ко мне и повести в Киеве…

… Так вот, дорогие мои. Мы накануне больших успехов, гораздо больших, чем довоенные мои успехи. Хочется мне, чтобы в какой-то мере дошла до вас радость, которую я переживаю.

А тут — дни победы. Берлин, соединение с союзниками, салюты — какие чудесные дни!

13/Х 1945

…Для меня ты по-прежнему останешься одним из тех немногих люден, которых если и найдешь за всю свою жизнь 3–4-х — и то богатство и радость. И от тебя мне особенно важно и дорого получить правдивый, основательный разбор моей повести…

В повести ты найдешь многое из того, чем делился я с тобою, найдешь и кое-что из нашего разговора на камнях у Азовского моря…

…Я от души радуюсь роману Фадеева, и вот еще праздник в литературе — повесть Вершигоры в 8-м номере «Знамени» — «Люди с чистой совестью». Чудесная вещь, правдивая, человечная, и в литературном отношении прекрасно сделана. Новый большой талант.

4/IV 1946

Саша, дорогой, не обижайся за долгое молчание. Я послал тебе книжку, телеграфировал несколько раз, а на письмо не хватило духу. С утра каждый день пишу пьесу, выматываюсь до такой степени, что противно уже и перо в руки взять, а утром на следующий день под впечатлением снов ночных, разговоров с героями, опять принимаюсь не за письма, а за пьесу. Пишу в каком-то бреду, как и «Фронтовой привет» писал. Чувствую, что получается крепко, хорошо, но это стоит нервов, здоровья.

Сейчас из комнаты, где пишу, дым идет клубами, как при пожаре, — кончаю. Из 10 картин осталась 1. Конец уже ощутим. Не надумал только самого последнего, под занавес. Но оно придет…

20/IX 1946

…Получил твою книжку… Из всех рассказов мне больше всего понравился «Календарь русской природы» (я и сам в Крыму тебе говорил, что рассказ очень хорош), «Винтик», «Рассказ о веревке», «Изба». Языку твоему, особенно в «Календаре», просто завидую. В «Винтике» много настроения, очень теплая вещь, тепло написана и «Изба», волнует «хуже» — «Веревка», тут ты, как и в других рассказах, местами закручиваешь непонятное, подводит тебя твой импрессионизм. Об агитаторе — не понравилось. Остался каким-то недоработанным, неясным по мысли и рассказ «Дул теплым ветер». Все у тебя хорошо, Коля, и пейзаж тебе дается, и язык богатый, но не хватает в некоторых вещах собран ноет и.

С нетерпением жду твоей большой вещи. Чувствуется, что в рассказах тебе уже тесно. Скажу о себе — я бы сейчас уже не смог написать рассказ. Другое волнует, шире смотрю на жизнь, тянет к большим событиям, обобщениям, и все это такое, что в рассказы не лезет.

Не читал «Бабье лето»? Знаю, что найдешь в пьесе массу несовершенств. Ну, будем спорить и ругаться, когда приеду…

6/II 1948

Пришлось еще повозиться с очерком — редколлегия состоит из 8 человек, и все люди достаточно осторожные, и у каждого свои замечания. Трудно писать такие вещи и для таких органов! Еще кое-что переделывал, переписывал. Только вчера очерк пошел наконец в журнале в набор. Но, в общем, от переделок очерк ничего не потерял. Остроты не потерял нисколько. Я сумел так удовлетворить все замечания, что главные мысли выступили еще ярче, резче. Была некоторая нервность в самом тоне очерка, вот я ее удалил, очерк стал по тону спокойнее, мужественнее, но все, что я хотел им высказать, я высказал. Думаю, что пользу этот очерк принесет большую — заставит говорить о таких вещах, о каких еще не говорили.

1/IX 1949

…Меня еще сильно подмывает — дать серию очерков из какой-нибудь хронически отстающей области, разобраться в причинах отставания…

…Чувствуется мне, что то, что можно сказать о Мальцеве и по поводу Мальцева, вокруг Мальцева, — это вопросы жизни и смерти колхозов. И год, к сожалению, будет очень подходящий для того, чтобы высказать это все. Опять — нищенский урожай, 30–40 пудов, опять целые области без хлеба, пустые трудодни, ссуды, недоимки…

3/II 1952

…«Красное знамя» я прочел в Москве, тогда же, сразу после твоего отъезда. Читали вместе с Валентином. Читали и радовались за литературу, за тебя. Честная, чистая, поэтическая, зовущая вперед книга. Мастерство твое растет. Это — несомненно выше старых романов… Поступки людей психологически оправданы, слова точные, свои, никакой черт не имеет теперь права упрекнуть тебя в подражании Шолохову! А что Шолохов — наш общий учитель — ну что ж, у хорошего писателя учимся. Нет, вижу теперь, что не зря ты потратил столько времени на этот роман. Наконец-то появилась настоящая вещь об Отечественной войне…

4/IV 1952

…Хорошо, Федя, что ты начал понимать разницу между беллетристикой и художественной литературой. Беллетристика — это рукоделие, от скуки, а художественная литература — «не могу молчать!». Как сказал, кажется, Клаузевиц о войне, продолжение политики иными средствами. По-русски: не мытьем, так катаньем…

30/IX 1952

…Не перехвали, Толя, «Районные будни». Я считаю главной победой в этой вещи то, что мне удалось наконец, после долгих мучений — после нескольких лет — найти подходящую форму, чтобы высказать в небольшой оперативкой вещи за одним разом все наболевшее… А художественных достоинств особенных в очерке нет. Это наброски. Просто надо было высказаться в более или менее читабельной форме, через живых людей, живые характеры (а не языком статьи) о том, о чем больше невозможно молчать. И кто-нибудь, выждав еще маленько, окончательно убедившись, что такого рода конфликты разрешены к печати, сделает потом из этих набросков роман…

31/X 1952

…Вот еще, Валя, что думается о Маяковском. Было время, когда он сам вынужден был кричать, даже голосом покрывать «рвачей и выжиг», утверждать себя в советской литературе. И сейчас рвачей и выжиг еще немало осталось. Но все же — не то время. Маяковский признан. И теперь тем, кто его читает, совсем не нужно подражать его громовому голосу. Это будет копирование Маяковского, а не открытие Маяковского. Когда я по ночам читаю Маяковского про себя, я вдруг ощущаю, что его надо читать тихо. Почти все его вещи — это же интимный разговор по душам.

3/I 1953

…Мы пока находимся еще во Льгове Курской области. Сюда переехали из Таганрога. Это небольшой городишко на Киевской дороге, типичный районный центр. Выбрал я его для жительства потому, что здесь сочетаются элементарные городские удобства (свет, водопровод и т. д.) с непосредственной близостью колхозной темы. Хочешь не хочешь — все, что происходит в колхозах, каждый день у тебя на глазах и близко подступает к сердцу. И сейчас, в общем, не жалею, что прожил здесь, в одном из самых отстающих районов, несколько лет… На пользу делу пошло. Но, пожалуй, к весне уедем отсюда… Мне надо поглубже изучить жизнь, работу областных организаций. Колхоз, район — эти масштабы мне хорошо известны, а вот областной масштаб недостаточно мною изучен, а это необходимо для работы, для продолжения разговора о колхозных делах, в плане «Районных будней» и «В одном колхозе».

Спасибо за то, что ты перепечатываешь очерк. Для того я и писал эти вещи, чтобы они дошли в колхозы, заставили людей кой над чем призадуматься, а «Новый мир» в лучшем случае доходит только до секретаря райкома.

Пришли мне, пожалуйста, Панас, номера газеты с очерком. И очень прошу — если будут письма-отзывы читателей, присылай мне копии. Это мне очень важно для дальнейшей работы. А я думаю продолжать серию таких очерков. В частности, думаю дать продолжение «Районных будней»…

11/I 1953

…Снова перечитываю с наслаждением Ваши творения, и смеюсь, и плачу, и радуюсь тому, что есть у нас, в нашем советском хозяйстве, такая поэзия. До чего же Вы народный поэт, Александр Трифонович! Пишите, бога ради, еще и еще, на радость всем русским людям!

Новый год встретил в хорошем, светлом настроении. Да оно меня не покидало все дни с последней встречи с Вами. Самое радостное у меня за прошлый год — это встреча с Вами. Знал я до сих пор Твардовского как поэта, узнал и как человека. Богаче стал.

…На днях засяду за окончательную отработку пьесы «Народный академик». Но назревает уже, мучает и продолжение «Районных будней» — прямое продолжение, по существу, с теми же действующими лицами.

Думалось мне, что после этих двух очерков надолго успокоюсь, смогу заниматься какое-то время «чистым искусством», дописывать повесть. Но нет, ничего не получается, спокойствие и душевное равновесие, необходимые для работы над большой вещью, не пришли. Злюсь, нервничаю по-прежнему — от сознания того, что, видимо, все же главного не сказал. Шуму очерки наделали много, но шум-то — литературный. Ось земная от этого ни на полградуса не сдвинулась, В колхозах все по-прежнему.

Все же как-то идеалистически решал я вопросы вытягивания отстающих колхозов. Есть гениальный секретарь райкома, есть гениальный председатель колхоза — дело пойдет на лад. Но откуда же набраться их, гениев? Нужны, видимо, такие организационные формы, при которых допустимо пребывание на руководящих постах и среднеспособных товарищей, не только гениев.

В промышленности вреда народу от плохих и посредственных руководителей несравненно меньше, потому что там есть государственная гарантия в смысле заработка для рабочих, при любых обстоятельствах рабочий свою зарплату получит. Колхозники же, при настоящей системе оплаты их труда, беззащитны от дураков. В деревне дурак, бездельник куда страшнее! Повторяю — при колхозной форме, в совхозах — уже менее страшен. Один год оставить колхозников без хлеба, и вот уж — материальная заинтересованность подорвана, дисциплина разболталась, колхоз пошел вниз. Начинается карусель по этому самому «порочному кругу», который куда легче замкнуть, чем разорвать.

Приходится усиленно думать: не вступили ли уже в деревне производительные силы в противоречие с существующими производственными отношениями?

Ежегодно деревня получает огромные количества новой первоклассной техники, и как в прорву — отдачи нет, урожаев нет. Что это такое? В совхозах же урожай по крайней мере в три раза выше среднеколхозного.

…Может быть, не дело литераторов подсказывать правительству какие-то организационные решения, но, безусловно, наше дело показывать ход новых процессов в жизни из глубины, показывать назревание необходимости принятия организационных решений, не откладывая дела в долгий ящик. Да в конце концов, можем мы помечтать и об организационных формах ближайшего будущего колхозов (именно ближайшего будущего, дело неотложное!). Помечтать вместе с народом, через душу народа. Нам же, народу, жить при этих организационных формах.

Вот, пожалуй, все это или что-то из этого войдет в продолжение «Районных будней». Но об этом надо еще хорошенько подумать, поговорить со многими людьми…

…Хочется еще показать в продолжении «Районных будней» («После снятия Борзова») сложность, огромность работы секретаря сельского райкома. Какая это большая фигура у нас в государстве — первый секретарь райкома!..

1953

Коля!

Что ты так сердишься, когда я говорю о недостатках газеты? Да, «Л. Г.», по-моему, еще безликая. Литературное лицо она потеряла, а общественно-политического не приобрела. Интерес читателей к ней падает, что бы ты ни говорил о письмах. Конечно, в Советском Союзе всегда найдется какая-то группа людей, затронутых тем или иным вашим выступлением, потому что это касается их специальности, их участка работы. Вот они и пишут вам. Пишут, так же как в «Труд», «Известия», «Соц. земледелие», и не больше, я думаю. Но для широкого читателя выход каждого номера вашей газеты — не праздник. Номер со статьей Бориса Горбатова у меня просили десятки людей, и он ходил по рукам, пока его зачитали до дыр. Ни за каким другим номером больше такого гонения не было.

У вас есть отдельные удачные выступления, но они теряются в собранном с бору по сосенке материале. Номера да и сами выступления мелковаты. Полемизируя с министром, вступаясь за какого-либо новатора, обрушиваясь на чинушу, вы не добираетесь до корней вопроса. Вы лечите прыщи сверху мазью от накожной болезни, не обращая внимания на то, что приключились они от какого-то нарушения обмена веществ, и следовало бы с него как раз и начать. В нашем обществе есть свои болезни, типичные для нашего времени, есть целая галерея носителей этих заразных болезней, к которым давно пора приклеить точные несмываемые прозвища. Надо и предложения давать совершенно ясные — как лечить болезни. А вы не решаетесь типизировать, обобщать отдельные факты, так разбросанные по страницам газеты и под такими серыми заголовками, что даже не сразу и обратишь внимание на них.

…У вас — не фельетончики, серьезные статьи, подчас даже гневные, страстные, но где-то, в каком-то месте, откуда как раз и надо бы начинать самый серьезный разговор, вы ставите точку. Почему? Авторы не смелые? Или и авторы и редакция не уверены в правильности анализа, выводов? Так надо возвращать авторов к тому же материалу и дважды и трижды — пусть доработают его до конца.

Вот и получается — размах грозный, а удар пустяковый. Это и разочаровывает читателей, к которым жизнь всеми ее сторонами подступает, видимо, ближе, чем к редакции «Л. Г.».

14/III 1953

…Нет, видимо, из простого перенесения старой формы в наше время советской сатиры не получится. Сегодня только издеваться над недостатками в нашей жизни — маловато. Нужно резко выраженное авторское отношение к недостаткам и причинам, их порождающим, страстное желание их устранить. Без этого будет — обывательское злопыхательство…

17/X 1953

Спасибо тебе за хорошее, сердечное письмо. Очень радостно, что ты растешь духовно, все больше думаешь о жизни, о своих обязанностях в ней, растешь как советский гражданин. Так держать!..

Очень назрели уже новые главы очерков. Не только обдуманно по мыслям, но уже и художественные блестки заиграли. Будет не менее остро, чем все, написанное раньше. Тут уж я беру не хозяйственные вопросы (навесы для комбайнов, ремонтная база и т. п.), а живое дело партийных организаций — работу с людьми. И всеми силами, всей душой навалюсь на формализм! Скорее бы кончилась эта сутолока, связанная с переездом, да засесть неотрывно за стол!

2/VIII 1954

Уважаемая тов. Нефедова!

Б. Полевой, утверждавший, что «очерк вымысла не допускает», очевидно, не читал очерков Г. Успенского, Короленко. Просто досадно, как люди не хотят изучать или забывают классическое наследие в жанре очерка.

Это, конечно, сущая чепуха, что в очерке все должно быть абсолютно документально. В каком очерке? И очерки бывают разного «сорта». Мы принизили как-то в последнее время этот вид литературы, свели понятие очерка к более или менее живо написанной газетной корреспонденции (с пейзажем), зарисовке. Но есть еще большой журнальный очерк, очерк-исследование, очерк-раздумье. Тут можно, отталкиваясь, конечно, от жизни, — и обобщать, и вводить вымышленных персонажей, в общем, вести большой разговор о жизни, привлекая все художественные средства — и острый сюжет (вымышленный), и драматургически напряженные диалоги, и «личные линии», и пр. и пр., и бог знает, где тут четкая грань между очерком и рассказом, очерком и повестью. Б. Полевой примитивно, по-детски хрестоматийно определяет эту грань: рассказ — это высший жанр в литературе потому, что это «сам сочинил», а очерк — это что-то похуже потому, что списано с натуры. Мол, с натуры и дурак спишет, а вот попробуй «сочинить»!

Так вот, кроме очерка о конкретных людях, о действительных событиях, в литературе существует еще (и всегда существовал в русской литературе) и такой очерк, где все «сочинено» — и сюжет, и персонажи, и размер доходит, может быть, до 16–20 печатных листов. Просто автору захотелось почему-то придать этим своим размышлениям о жизни форму очерка, а не повести или романа. Может быть, потому, что эта форма более мужественна, свободна от обязательств развлекать читателя всяческой беллетристикой, более просторна, в смысле возможностей для авторских отвлечений, для введения публицистики в художественную литературу.

Вот еще вспомнилось: а «Записки охотника» Тургенева это что — рассказы или очерки? Как бы тут Полевой определил?

Вот, товарищ Нефедова, моя точка зрения на вопрос об очерке…

16/IX 1954

Особое спасибо Вам, дорогой Максим Васильевич, за последние письма!

Вот такие же мысли, спорные, противоречивые, волнуют и меня и моего Мартынова. Конечно, он не нашел идеального решения вопроса о руководящих кадрах. А есть ли оно, идеальное решение? Тут еще все это корректировать и корректировать!.. Немножко и перегнул Мартынов, и погорячился, за некоторые ошибки в дальнейшем будет расплачиваться. Но лучше в этом вопросе с кадрами какое бы то ни было движение, пусть с ошибками, которые в дальнейшем придется исправлять, нежели мертвый застой.

…Ох, как вырастают сейчас требования к партийной работе, душевной работе с живыми людьми! Нужен высший класс партийной работы.

В следующих главах доберусь и к острейшим вопросам о размерах наших управленческих аппаратов (которые надо сокращать раз в 10), о чрезмерных привилегиях для работников управленческих аппаратов (читайте «Государство и революция» Ленина). Мартынов мой только подбирается к главному. Перед ним вырастает сейчас такая громада запутанных, нерешенных вопросов, что порою и его оторопь берет: одолеет ли, не сорвется ли где-то на чем-то?..

Да, Вы правильно предугадали возможный мой ответ на некоторые места из Вашего письма. Терпение, Максим Васильевич, я же еще не закончил этот цикл очерков, и не знаю, когда закончу. Многое, что сверлит сейчас мозг, над чем думают все думающие люди, попы таюсь высказать в следующих главах. Дальше в лес — больше дров. Такая она, жизнь, и есть — погружаешься в нее, и перед тобою целый лес вопросительных знаков…

10/I 1955

…Жаль, что ты не читал К. Гамсуна — «Викторию», «Пан» и др. Когда-то я увлекался его любовными повестями, а теперь вижу, какая это чепуха. Из такой изломанной, издерганной любви, когда двое играют друг с другом, чуть ли не с садистским наслаждением причиняют друг другу боль, — ничего хорошего для дальнейшей супружеской жизни не получается. Получается — ад. Они начинают мстить друг другу на каждом шагу за все прошлые обиды и унижения. Нет, уж лучше без этого «поэтического» кишкомотательства, когда выбираешь себе подругу на жизнь, жизнь трудную и боевую. В женщине все же неплохая вещь — доброта.

…Много еще есть хороших девушек на белом свете, простых, ласковых, добрых и к своим любимым, и к людям вообще. Жена и часы, говорят, на счастливого, но все же целиком на счастье полагаться не следует, надо и выбирать. Не так, конечно, как корову на базаре, но все же хоть чуточку посмотреть на свою будущую супругу (слово-то какое — в супряге, в одной борозде ходить!) объективно, со стороны. Трудно это, знаю, но все же надо стряхнуть с себя хоть на час любовно-поэтическую одурь. Не торопись. Лет в 25–26, после института, уже на работе, встретится тебе, может быть, настоящий человек в юбке — вот и будет тебе пара.

…Боюсь, Валя, что при последних встречах со мной, присутствуя на моей «штаб-квартире», ты видишь больше результаты моего очень трудного пути в литературу, а сам путь тебе мало ведом. Когда начинался этот путь, ты был еще маленьким. Хотя однажды, когда мы продавали пайковую водку в Киеве на базаре, чтобы мне было на что сварить вам с Валеркой борщ и отнести матери передачу в больницу, я просил тебя запомнить эти минуты, запомнить меня во всех положениях. В то время у меня уже был почти написан «С фронтовым приветом», и я был уверен в судьбе этой книги. А как было трудно в Родниковской, как писались первые рассказы — этого ты совсем не помнишь. Но дело в том, что и сейчас еще ничто не кончено, и сейчас еще у меня никаких результатов нет. От одной вещи к другой новой вещи — опять новая борьба…

В общем, дети, читайте не книги мои, уже готовые, изданные, читайте больше черновики, которые берегу я в домашнем «архиве». Это — для воспитания характера…

18/I 1955

Дорогой Тимофей Григорьевич!

Очень был обрадован Вашим письмом. Нет для писателя большего счастья, чем узнавать, что его книги читаются, волнуют людей и помогают в какой-то мере нашему общему делу. Я, Тимофей Григорьевич, тоже был председателем колхоза, шесть лет, был на партийной работе в деревне, привык за много лет что-то делать в колхозном строительстве своими руками, полюбил работу на земле, с живыми людьми, и это, возможно, наложило некоторый «практический» отпечаток на мои рассказы и очерки. Когда я стал уже литератором, мне все хотелось писать так, чтобы своими произведениями на колхозные темы продолжать участвовать в социалистических преобразованиях нашей деревни. Если это мне хоть в малой степени удается — очень рад…

13/III 1955

…Чем сложнее обстановка, тем более не имею права поддаваться унынию и слабеть. Противник ясен, и как с ним бороться — почти ясно. Оружие мое — перо при мне. Чего же мне еще надо? По-прежнему надо быть бодрым, сильным и работать вовсю. Чего и тебе советую. Но только еще раз хочу сказать тебе: в борьбе очень нужна выдержка и еще раз выдержка… И еще вот что. Надо иметь моральное право на ту или иную резкость, на применение тех или иных форм борьбы, чтобы не было петушиных наскоков…

Ты, очевидно, понимаешь, что я учу тебя не обывательской осторожности, а только лишь умным и тактичным формам борьбы с обывателями, старшими по возрасту и по положению. Ты еще в жизни так непрочно стоишь на ногах, что тебя опытный бюрократ одним ударом может свалить. Тактично бороться и быть во всеоружии, всячески подкрепляться аргументами. А аргументы — в книгах, в решениях партии, в теории классиков марксизма-ленинизма, в жизни, дающей много примеров нашей партийной правоты, если внимательно ее наблюдать…

А характер крепкий все-таки воспитывай в себе — это пригодится в жизни. Не такой, конечно, железный, как Гуго Пекторалис вырабатывал (у Лескова), но все же крепкий, не слабый… У тебя сейчас со здоровьем, я вижу, стало хуже, чем было в первые годы учебы в институте. Это не годится. Крепкие мышцы нужны не для того, чтобы любоваться ими, а опять же, черт побери, они пригодятся в жизни! Думаешь, я бы выдержал все то, что мне досталось в жизни, если бы не был очень здоров смолоду?..

26/I 1955

…Оторвался на время от сюжетного продолжения «Районных будней» — невтерпеж стало — и написал вот эти заметки, то, что наболело уже так, что дальше не мог жить спокойно, не высказавшись по этим вопросам. Мне кажется, что это самое главное сейчас — повернуть внимание всей нашей партийной работы к человеку… А то, о чем я пишу в этих заметках, сейчас, по-моему, так же наболело, как темы первых глав «Районных будней» в 1952 году. Жестоко будем мы все за это расплачиваться, если не поправим дело.

Я считал для себя эти заметки пока как бы «застолблением участка», «укреплением и подготовкой позиций для спокойного и планомерного продвижения дальше». Более глубоко и, пожалуй, даже более остро я разрабатываю тему наших внутрипартийных дел в новых главах «Районных будней», которые пишутся сейчас. Но будут ли они написаны? Если этого маленького плацдармика я не захвачу, то и дальше уже, конечно, буду не в силах держаться и воевать. Тогда что-нибудь другое надо придумывать…

15/VIII 1956

Дорогой Иоханнес Юрьевич!

Пишу статью об авторитете печати, о реагировании на выступления наших журналистов и писателей в печати, и в связи с этим меня интересует, в частности, вопрос — какое практическое воздействие на жизнь возымела Ваша статья в «Правде» — «Синее поле»?

Напишите мне все подробно — какие были отклики из республиканских и союзных органов, что изменилось после Вашей статьи. Времени ведь прошло уже немало…

26/VIII 1955

…Из Москвы привез много рукописей и книг для прочтения перед совещанием, и вот, наконец, попалась одна вещь в рукописи — «Ненужная слава» Сергея Воронина — просто шедевр, чудесная повесть, небольшая, всего стр. 60. Вчера ее прочитал и сегодня проснулся с каким-то радостным, хорошим чувством, будто случилось что-то очень хорошее. Вещь заслуживает большого разговора на совещании. Ничего не знаю об этом человеке, что он, кто он, что у него есть, где печатался, или это только начало. Пишу в Союз, спрашиваю о нем. Вещь интересна особенно тем, что совершенно оригинальна по сюжету, характерам, ни на кого и ни на что не похожа, свой голос, и очень крепкий. В общем — радость большая. Дай бог, чтоб это было рождением нового таланта…

14/XI 1955

…Помнится, Вы как-то горько сетовали, что мало у нас в кино и театрах больших женских ролей на темы современной жизни. Я понял Вас так, что Вам очень хотелось сыграть такую хорошую роль.

Посылаю Вам журнал «Неву» с повестью Сергеи Воронина «Ненужная слава». Об этой вещи я говорил на недавнем совещании литераторов, пишущих на деревенские темы. Превосходная вещь.

«Мосфильм» взял ее для экранизации, и, по-моему, не ошибся. Когда читаешь повесть, видишь все это, как в кино на экране. И написана повесть так, что там для кино и переделывать-то почти нечего — почти готовый сценарий. Предельно лаконично, все в сценах, в действии, великолепные паузы и обрывы…

Чудесный фильм может получиться. И как можно сыграть Катюшу Луконину! Это же Ваша роль!..

9/V 1956

…Обязательно прочитай в № 5 «Коммуниста» (он есть во всех киосках, вероятно) передовую статью и следующую за ней «Массы, партия, руководители в борьбе за коммунизм». Это наиболее толковое из всего, что было о культе. И в этом же номере прочитай статью А. А. Андреева о Ленине. Я почувствовал живого Ленина, когда прочитал…

9/VII 1957

…Вы читали на болгарском языке только первую часть «Районных будней». Вторая часть, «Трудная весна», насколько мне известно, еще не переведена на болгарский язык. Во всяком случае, я не имею у себя перевода. Посылаю Вам все — на русском языке.

…Хороших книг о писательском мастерстве не могу Вам порекомендовать. Нет, по-моему, таких книг. Учиться мастерству надо, думается мне, непосредственно на книгах крупных писателей, читать и перечитывать их много раз, а всякие истолкования «секретов» художественного творчества мало чего дают. Иной раз в этих истолкованиях столько путаницы, что они только мешают добраться до сути дела.

Очень рад, что и в братской Болгарии есть у меня внимательные читатели…

22/XII 1956

…Письмо Ваше меня порадовало. Мысли хорошие, правильные. И упреки Ваши мне по поводу «Трудной весны» — правильные. Цикл очерков «Районные будни» закончен… Но по читательским письмам мне придется еще написать что-то вроде послесловия, в форме «Разговора с читателями». Там придется ответить на некоторые недоуменные вопросы. В том числе и на вопросы о Советах.

Я бы погрешил против истины, если бы Мартынов у меня стоял на втором месте, а на первый план я бы поставил председателя райисполкома. Такого я ни в одном районе еще не видел. И что Мартынов мало занимался райсоветом — это очень типично, даже для таких хороших секретарей райкомов…

Как видите, я сознательно шел на такой показ вещей Я не хотел идеализировать ни Мартынова, ни обстановку в Троицком районе…

Некоторые читатели не удовлетворены, например, еще тем, что я не разжаловал, не снял Масленникова, Медведева и пр. Но я сделал это нарочно, чтобы не успокаивать читателей «счастливым» концом. Так ведь и в жизни. Далеко не все Масленниковы и Медведевы уже сняты. Если бы у нас сейчас уже каждый человек был поставлен на свое место, соответственно его таланту, совести, честности, — у нас был бы уже коммунизм…

25/XII 1956

Здравствуй, Зина!

…Вижу по твоим письмам, что тебе сейчас худо, что ты в невеселом настроении. Чем же тебе помочь?..

Вспоминаю свою молодость. Было мне 19 лет, когда меня выбрали председателем сельскохозяйственной коммуны, и работал я там председателем 6 лет. Тоже был у нас всякий народ: и труженики, и лодыри, и склочники, и хулиганы. Очень трудно было. Сам себе взвалил на плечи непосильный труд (ведь я же эту коммуну и организовал), казалось, не выдержат мои еще не окрепшие кости, молодые хрящи такого груза, надломятся. Иногда приходил в отчаяние от трудностей. Но о том, что у меня было на душе в такие минуты, знал только я один, я и виду не подавал, как мне плохо. В такие минуты я уходил куда-нибудь подальше от людей, в сад, в поле. Бывало, перемучаешься там, дашь волю нервам, а потом все же придешь к какому-то решению и — возвращаешься домой уже с веселым видом. Командир никогда не должен показывать своим бойцам, как у него плохо на душе. Если командир растеряется — он лишится доверия солдат. Спокойная улыбка командира в бою — очень дорого стоит!

Первые три года в коммуне нас природа как бы нарочно испытывала. Вымерзали полностью озимые, черные бури выдували яровые посевы. Намолачивали хлеба столько, что еле-еле хватало на семена и продовольствие. А мы влезли в долги, купили в рассрочку трактор, инвентарь — чем выплачивать? Вокруг же нас в те годы, как грибы после дождя, вырастали новые хутора, единоличники богатели, окулачивались. Казалось, коммуна наша вот-вот распадется, разбежится. Значит — провал? И мне, организатору этой коммуны, молодому парню, комсомольцу, только начинающему самостоятельно работать, — это позор на всю жизнь. Не перед людьми, люди бы забыли, переехал бы в другое место, где никто не слыхал про нашу коммуну, и жил бы себе и работал — не перед людьми, перед самим собою позор, я бы этого не забыл и не простил себе никогда.

Нет, все это мы преодолели, пережили черные годы, стали собирать урожай раза в два выше, чем у единоличников, коммуна не только не распалась, а даже разрослась за счет новых членов раз в десять против первого года, и я потом, как организатор и председатель образцовой передовой коммуны, был даже делегатом Всесоюзного съезда колхозного Совета колхозов (это еще до сплошной коллективизации).

Много я мог бы написать тебе о своей работе в молодые годы, но я думаю, что мы когда-нибудь встретимся и поговорим обо всем. Ушел же я из коммуны не сам, против моего желания, выдвинули на партийную работу. И если бы не такой поворот в моей жизни, я, может, и до сих пор был бы там председателем. И думаю, что колхоз гремел бы на весь Советский Союз, не хуже того колхоза на Ставропольщине, где председателем Лыскин.

Письма твои, Зина, настолько умные, душевные, дельные, что меня как-то подмывает опубликовать их полностью в «Комсомольской правде» — с сохранением всех настоящих имен, адресов и пр. Вокруг твоей судьбы и вокруг тех вопросов, что ты поднимаешь, развертывается большая картина.

Но советую тебе от всей души — не торопись уходить из этого колхоза.

Я бы, конечно, мог тебе порекомендовать переехать в Курскую область. Ты все спрашиваешь про Мартынова — где он работает и как у него сейчас дела. Видишь ли, Мартынов, да и Долгушин, и Опенкин, как и все прочие персонажи моих очерков, списаны не точно с натуры, не с одного человека, это собирательные образы. И Троицкого района, как такового, в природе не существует. Имена людей, название района, колхозов вымышлены. Но людей, похожих на Мартынова, на Долгушина, Опенкина, я знаю немало, знаком с ними, встречаюсь, дружу. Я бы мог тебе указать их адреса, ты бы переехала туда и работала бы в хорошем колхозе или МТС в более спокойной обстановке. Но я думаю, что ты душевного удовлетворения от этого не получила бы. Тебе было бы потом совестно перед собою, что ты как бы ищешь хороших колхозов и убегаешь оттуда, где надо собственным трудом добиться улучшения жизни.

Ты скажешь, что твоих сил и прав не хватает, чтобы сделать какой-то переворот к лучшему в колхозе. Да, конечно, одна ты мало чего можешь сделать. В одиночку такую задачу не решить. Надо искать хороших людей, группировать вокруг себя единомышленников и единомышленниц, которым общественное так же дорого, как тебе. Кстати — ты комсомолка? Есть ли у вас в колхозе комсомольская организация? Что она делает? Почему ты ничего не пишешь в письмах о ваших комсомольцах? О райкоме комсомола?

Если думаешь еще ехать в Москву, чтобы, как раньше, через тов. Ковпака или других товарищей добиться рассмотрения в центральных органах твоих писем о состоянии дел в колхозе, — конечно, это твое намерение правильное. Но думается мне, что надо бы тебе побывать и у тов. Школьникова. Поговори с ним обстоятельно о положении дел в колхозе. Может быть, удастся вам вернуть Квасова. Поговори также и о том колхозе, откуда ты уехала. Если там все повернулось по-старому — конечно же этого терпеть нельзя!

…Если захочешь еще поделиться со мною своими мыслями, рассказать о своей жизни — пиши, не стесняйся.

Желаю тебе, Зина, всякого добра!

2/I 1957

…Видишь ли, то, что я собирался написать, я уже написал. Эта штука лежит вот сейчас передо мною на столе. А что с нею делать — не знаю. Пожалуй, это даже не литература, не статья, а докладная записка по самым нетерпежным вопросам. Может быть, придется выступить с этим на пленуме Союза (на партгруппе), а печатать это вряд ли надо. Хотя я представляю себе, что при нормальных условиях это могло бы быть и напечатано, и ответ какой-то последовал бы, в виде тоже статьи или решения — как в свое время Ленин отвечал воронежскому профессору Дукельскому.

…Что еще сейчас буду писать — не знаю. На что-нибудь объемистое, вроде биографического романа, — рука не поднимается. Как-то сейчас не до беллетристики…

…Если имеешь интерес к очерковой деревенской литературе, прочти в № 4 «Сибирских огней» за 1956 год очерк Леонида Иванова «Сибирские встречи». Очень здорово, в смысле глубины. Какая же замечательная литература появляется в последнее время! Такая деловая, хозяйская…

12/I 1957

На Кубани я работал с 1932 года. Был сначала заместителем председателя райколхозсоюза в Курганинском районе, затем там же заворготделом райкома партии, затем секретарем станичного парткома в Темиргоевской (которая входила тогда в Курганинский район). С 1934 года стал работать в газете «Молот». Эта газета была тогда краевой, большого Северо-Кавказского края, куда входила и Кубань. Работая в «Молоте», был на положении разъездного корреспондента-очеркиста, а жил в Армавире. Потом перешел в газету «Колхозная правда», тоже краевую. После разделения края, с 1937 года работал в газете «Армавирская коммуна», а после в «Большевике» (сейчас «Советская Кубань»), но оставался жить в Армавире, а затем переехал в станицу Родниковскую Курганинского района. Там я оставался жить и уйдя совсем из газеты на свободную литературную работу, там меня и война захватила, в конце сорок первого года ушел оттуда на фронт. Семья летом сорок второго года эвакуировалась оттуда в Грузию…

В бытность разъездным корреспондентом кубанских газет мне пришлось объездить почти всю Кубань. Но больше всего мне знаком Армавирский куст, «Новая линия», те станицы, где говорят почти так, как на Дону, ближе к русскому языку, не на испорченном украинском, как говорят в станицах, вышедших из Запорожья. Поэтому и разговорная речь в кубанских рассказах у меня не такая, как, скажем, в очерках Ставского или в «Железном потоке».

На кубанском материале у меня написаны все ранние, довоенные вещи. Все, что попадалось Вам в моих сборниках, помеченных довоенными годами, — это все из кубанских наблюдений. Трудно мне сейчас назвать прототипов персонажей этих вещей, прототипов много, не с одного человека писаны и «Прасковья Максимовна», и «Дед Ошибка», и герои «Гостей в Стукачах», от каждого встреченного интересного человека бралась какая то характерная черточка, все это обобщалось, типизировалось. Но больше всего, пожалуй, дала мне материала станица Родниковская. Из соревнования родниковских колхозов, которое я наблюдал в течение ряда лет (тогда в станице было четыре колхоза), и родились «Гости в Стукачах».

Мой незаконченный роман я уничтожил, никаких черновиков не осталось. Писал «под Шолохова», потому и обнаружил вдруг, что вещь слабая, подражательная, кончать ее не стоит. Бледное подобие «Поднятой целины» на кубанском материале (и годы были взяты примерно те же). Уничтожив рукопись романа, начал с маленьких вещей, стал вырабатывать в них свой голос, свой взгляд на жизнь, свое отношение к материалу.

О работе своей на Кубани я, конечно, мог бы Вам рассказать гораздо больше, чем написал, но это уже будет автобиографический роман, в рамки письма всего не втиснуть. Когда-нибудь, возможно, и засяду за такой роман, но сейчас мешают другие темы.

22/I 1957

Дорогой товарищ Арагон!

Сердечно благодарю Вас за Ваши статьи о моих книгах, за теплое к ним отношение.

Отдельно от этого письма… посылаю Вам только что вышедшую в издательстве «Советский писатель» мою книгу «Трудная весна». Помещенный в этой книге цикл очерков «Районные будни» — моя последняя работа. Эти очерки охватывают события в нашей деревне приблизительно за последние 4–5 лет. Прошу принять эту книгу в знак моей признательности и глубокого уважения к Вам.

Я люблю Ваше творчество писателя-коммуниста, борца. Желаю Вам здоровья, сил, хорошего рабочего настроения.

Вы знакомы с переводчиком моих книг Эдуардом Парейром? Если знакомы и встречаетесь с ним, прошу передать также и ему мой привет и благодарность за его труд. Если бы я знал его адрес, я бы послал ему тоже книгу.

Крепко жму Вашу руку, всякого Вам добра!

14/II 1957

…Те письма-отклики на мою статью, что мне показывали в редакции, содержат, по-моему, много важных вопросов, которые бы надо как-то суммировать, в виде сводки, что ли, и послать в ЦК…. Вопросы там государственного порядка. Просто как-то нехорошо на душе, когда думаешь, что эти письма, в которые люди вложили столько мыслей и горячего желания чем-то помочь нашему делу, лежат бездейственно в редакции…

9/IV 1957

Знаешь ли ты, писали ли тебе, что в издательстве «Молодая гвардия» (Москва) выходит отдельной книжкой сборник твоих вещей — «Ветер весны» и «Что нового у нас в редакции», обе части? Я написал небольшое предисловие к книге. Выйдет, вероятно, скоро, числа 15 апреля сдают в набор. Возможно, приедешь на фестиваль и получишь авторские экземпляры. Кажется, мы опередим китайское издательство? Там твоя книга еще не издавалась?

С большой радостью прочитал в статье Чэнь Ляо («Женьминьжибао», 1 марта) упоминание о твоих вещах в очень крепких выражениях: «Произведения, остро рисующие тему величайшей политической борьбы современности, прозвучавшие как голос эпохи». Поздравляю, родной мой! Крепко обнимаю тебя! Как радостно, что теперь тебе гораздо легче будет печатать свои очерки и повести, — семафор открыт. Кажется, это уже не первое упоминание твоего имени в печати — в таком духе?

Ну, а мне легче никогда не будет, потому что с каждой новой вещью приходится копать все глубже и глубже… Грустные мысли приходят иногда мне в голову, дорогой Лю Биньянь. Порою кажется, что очерки мои (в том числе и «Трудная весна» с дневником Мартынова) начинают играть даже какую-то отрицательную роль. Отрицательную в том смысле, что успокаивают читателей. Читатель верит в силу печатного слова иногда даже как-то наивно, по-детски. Раз написано в книге, раз поднят писателем какой-то вопрос, значит, будет сделано, значит, все это осуществится в жизни, необходимые перемены произойдут. Ох, «написано» это еще далеко не «сделано»! И чтобы сделать — для этого писательских прав не хватает.

«И опять приходится налегать на весла… Но все таки, все-таки впереди — огни!»… Помнишь «Огоньки» Короленко?

…Напиши мне, пожалуйста, какие еще произведения, главным образом молодых китайских писателей, ты считал бы нужным переводить и издавать у нас на русском языке? Ты чувствуешь, как вот такое взаимодействие, взаимоподдержка укрепляет, удваивает наши силы?..

Со своей стороны рекомендую тебе прочитать в № 3 «Нового мира» очерк Леонида Иванова «Сибирские встречи», очерк А. Одинцова «Среди болот» в № 1 альманаха «Наш современник», там же очерковую повесть о строителях В. Канторовича «История инженера Ганьшина» (окончание пойдет во втором номере альманаха). Последняя вещь будет тебе, вероятно, особенно интересна по близости к твоим промышленно-строительным темам. Я, может быть, не совсем верно сказал. Темы-то у нас не промышленные и не сельскохозяйственные, а человеческие. Но все же какая-то область жизни нам всех ближе, и мы ставим своих персонажей в определенные производственные отношения. Прочти великолепную по глубине мысли и стилю изложения статью авиаконструктора О. Антонова в № 2 журнала «Знамя» — «Почему новая техника внедряется с боем?».

…Раз уж ты привлек внимание читателей, советую тебе не делать больших перерывов, чаще давать в журналы свои вещи. И немедленно присылай все, что у тебя будет написано нового, мне — для перевода здесь и напечатания в наших журналах.

Последняя часть «Что нового у нас в редакции» у тебя самая сильная. Это особенно приятно. Значит, мастерство твое растет. А насчет критических замечаний — об этом мы поговорим при встрече, когда приедешь на фестиваль…

4/VII 1957

Дорогой Леонид Иванович!

С большим удовольствием прочитал Ваши очерки «Как уходит и возвращается слава». Пусть это еще дальше от «чистой беллетристики», чем «Сибирские встречи», но как это нужно, то, что Вы пишете! Если бы только читалось это всеми, кто имеет отношение к сельскому хозяйству! Но надо сделать, чтобы читалось.

…Честно должен заметить: Вы еще с недостаточной силой подходите к типизации и обобщениям. У Вас великолепный анализ, а синтеза маловато. И не доводите местами разговор до предельного накала. Ну что ж, может, действительно это должен сделать за Вас кто-то другой. Взаимодействие в бою.

…Почему Вы для пущей убедительности не назвали точно область и районы? Или и здесь у Вас — имена вымышленные? Если так, то жаль, здесь это уже как-то не оправдывается, не вяжется с самой формой очерка, от этого вещь может только проиграть. Тут уж не поймешь — зачем автор хитрит и почему он не решается огласить настоящие имена. Ведь тут у Вас совершенно нет никаких претензий на беллетристику, вещь написана как документальная, и в данном случае ни к чему обманывать читателя и вуалировать факты. Тут именно нужно тыкать носом в факты: да, действительно, в таких-то районах, в таких-то совхозах происходит это все. Не верите мне — поезжайте, посмотрите собственными глазами.

…Помните, у Джека Лондона в очерках об Ист-Энде — потрясающая протокольная точность. «Это было в таком-то году с Рождества Христова, такого-то числа, такого-то месяца, в столько-то часов дня, на углу такой-то и такой-то улиц Лондона…»

7/XI 1957

…У нас сейчас Валерик… Везет мне на Дон Кихотов. И он привез мне в подарок к празднику такую же каслинскую статуэтку. Значит, уже — два. Как вы в одно думаете об отце. А может, он все-таки не Дон Кихот? Или, может, Дон Кихоты не такие уж чудаки не от мира сего и чего-то в жизни делали и сделают?..

11/XI 1957

…Я перебираю в памяти наши встречи, разговоры в ту пору, когда ты был переводчиком при поездках нашей делегации по Китаю в 1954 году. Помню, тебя очень удручал формализм в мышлении тех людей, которые полагают, что раз проведена кампания, вынесено хорошее, правильное решение, значит, все уже сделано. Не то в Чунцине, не то в Шанхае нам кто-то в очень благодушном тоне рассказывал, как охотно и усердно учатся капиталисты в кружках по изучению марксизма, как они активно поддерживают мероприятия компартии, и вообще этот товарищ говорил нам о перевоспитании капиталистов в социалистическом духе как о задаче, почти уже решенной. После этой беседы ты, помню, предупреждал меня: «Не поддавайтесь легкомысленному настроению тех наших кадровых работников, которые уверяют вас, будто успешно завершили уже перевоспитание капиталистов. Дело гораздо сложнее и труднее, чем им представляется, за внешней покорностью некоторых капиталистов скрывается иногда бешеная ненависть. С капитализмом нам предстоит еще немало повозиться, и возможно даже обострение классовой борьбы — когда мы круче повернем дело социалистических преобразований». Твои трезвые комментарии помогли мне тогда правильнее, именно с позиций общих для нас всех законов классовой борьбы, оценить обстановку в Китае.

…Всматривайся в души человеческие, так всматривайся, такими пытливыми глазами, как будто вообще в первый раз в жизни видишь людей и все в них тебе ново.

…Легче идти тогда и на большие обобщения в ширину, когда какой-то конкретный участок жизни изучен в глубину.

14/XI 1957

Такое хорошее письмо от одного солдата, бывшего рабочего из колхозников, что не удержался, отпечатал его и посылаю тебе. Это — к разговору о том, какая сейчас молодежь. Помнишь? Так вот смотри, какие есть — думающие, серьезные, требовательные.

И как, оказывается, запали читателям в душу несколько строк, сказанных мною в дневнике Мартынова о комсомольце Шорине, агрономе. Он у меня даже не появляется в действии, вскользь сказал о нем, а это уже не первый читатель поминает в письме Шорина.

Только вот таких ребят, как этот «рядовой Соколов Александр», надо, Валерик, искать, не полагаясь на удачу, что они сами будут тебе встречаться в жизни целыми косяками…

6/XII 1957

Я пишу задуманную статью «Без беллетристики», добрался уже до 90-й страницы. И еще будет, пожалуй, столько же. В общем, с отработкой (а отрабатывать придется, взвешивая каждое слово!) до весны хватит. Поскольку вошел в рабочую колею, жизнь идет содержательно и не скучно.

…Купил Л. Соловьева «Ходжу Насреддина» в новом издании со второй частью, написанной в 1954 году, — «Очарованный принц». Тоже — здорово!

7/I 1958

У нас началась суровая зима. Сегодня сильно завьюжило. С моего балкона прямо прет в комнату снегом через дверные щели. Сижу за столом в ватнике. Но ничем, кроме собственного запаса тепла в брюхе, что накопилось с прошлых лет, не подогреваюсь. Работа греет. Над иной страницей даже жарко становится.

10/II 1958

Проводили Валерку — быстро пролетели каникулы — и опять остались одни. Мопассан говорил, что если в доме к 30 годам не заводятся дети, то в нем заводятся призраки. А у нас и были дети, а теперь вот — нет. Писал бы хоть почаще…

…Сегодня посылаю еще книгу — Эптона Синклера «Автомобильный король» — о Генри Форде — старике. А сам читаю сейчас его «Джунгли». Ты читал эту вещь? Или выслать? Ну и писатель! Только сейчас узнаю его по-настоящему. Его «Крушение мира» и «Между двух миров», оказывается, далеко не лучшие его вещи. В этих многотомных романах он мне показался каким-то холодным и искусственным, а тут, черт возьми, — кровью пишет!..

«Поиски героев Бреста» прочитал? Как?..

15/II 1958

…Люди, когда поработаешь с ними плечо к плечу, откроются тебе своей интимной, не доступной ни для какого «приезжего представителя» стороной. Разве написал бы Горький свои чудесные ранние рассказы, если бы не исходил пешком Россию, не пек булки в пекарне Семенова, не грузил баржи на Волге, не встречался и не проводил ночи напролет в задушевных разговорах с тысячами интереснейших людей? А сибирские рассказы и очерки Короленко? Ведь это все лично пережитое, выстраданное им. Вообще все по-настоящему большое в литературе рождается только из великих мучений. И личные страдания, и большое раздумье над общественными явлениями, и упорные тяжелые поиски — вот что помогает писателю создавать подлинно крупные произведения литературы, но отнюдь не благодушное, беспечное настроение и телячьи восторги. У меня лично было так: чем тяжелее приходилось мне в жизни, тем лучше писалось. В таких случаях пишешь кровью, сам чувствуешь, будто с каждой написанной строчкой укорачиваешь свою жизнь вдесятеро быстрее, нежели бы она укорачивалась естественным путем, горишь, как сухое дерево на ветру, но себя не жалеешь.

…Твое раздумье над местом литературы в социалистическом обществе разрешит только сама жизнь. Столкнешься лицом к лицу с глубокими процессами жизни, близко сойдешься с разными людьми, обобщишь свои мысли и чувства с мыслями и чувствами многих людей, наберешься от народа мудрости, железной уверенности в неизбежности победы света над тьмой — и поймешь сам, что и как нужно сейчас писать. Такие темы вечны: борьба честности с подлостью, талантов с бездарностью, хозяйского отношения к жизни с рабьим пресмыкательством. Вечны темы о любви, дружбе, о чистоте и благородстве человеческих отношений. Именно литературе принадлежит в социалистическом обществе большая роль в воспитании нового человека, хозяина земли. А каким он должен быть, этот новый социалистический человек, освобождающийся от пережитков рабьего прошлого?.. Вот об этом-то и надо думать. И надо этого страстно желать — чтобы люди стали самым прекрасным созданием природы на земле!..

Но нужно сейчас писать очень крепко. Нужно брать за сердца не только актуальностью затронутых вопросов, но и большой художественностью. Эту задачу я и перед собою ставлю.

…О моих любимых русских писателях я, кажется, тебе уже рассказывал. Это и Короленко, и Глеб Успенский, и Куприн (очень хороший писатель!), и Бунин (этого я люблю, главным образом, как художника), и Горький — особенно ранние его рассказы, а также «Мать», пьесы — и Чехов, и Лесков. Не говоря уже о Л. Толстом, Щедрине, Пушкине, Гоголе, Герцене. Из советских писателей очень люблю Шолохова, Макаренко, Маяковского, Твардовского, Фадеева.

Ты не стесняйся, дорогой Биньянь, прямо пиши мне, какие книги, каких авторов, наших или иностранных, хотел бы от меня получить…

А хорошо ли ты знаком с французской литературой?

Вот где еще было много великих!.. И не забывай учиться у своего великого — у Лу Синя. Я очень люблю Лу Синя, как-то очень близко чувствую и понимаю его душу…

19/III 1958

…На Ваши вопросы биографического порядка мне трудно ответить — вопросов много, и это надо написать целую повесть.

Я, между прочим, это и делаю сейчас. За лето напишу и сдам в печать листов 10 автобиографических писательских записок, нечто вроде «Золотой розы» Паустовского, но, конечно, все иначе. Другая у меня жизнь, другой путь в литературу, другое отношение к действительности и обязанности писателя…

Образование у меня — 5 классов таганрогского технического училища. Бросил учебу потому, что нечем было жить.

20/III 1958

…Откуда, от каких плохих критиков перенял ты эту дурацкую манеру не говорить ни да, ни нет, а отделываться отдельными замечаниями?.. Не знаю, как у тебя устроены глаза, но я, старый дурак, при всем том, что жизнь научила меня критически разбираться во всем и глубоко анализировать каждое явление, не хочу терять способности давать и общую оценку вещам…

30/VI 1958

…Между прочим, интересный случай произошел с читательницами моих книг в области Пардубице, уезд Голице. Женщины приняли за существующий в натуре город Троицк, названный у меня в «Районных буднях», и послали по адресу: «Курская область, г. Троицк, женскому комитету» посылку, всякие подарки женщинам, письма и пр. Посылка там месяцы блуждала: нет такого города в Курской области, и женского комитета нет, но председатель женского комитета в Голице Мария Боровцова оказалась очень энергичной женщиной и добилась, что наш Главный почтамт предпринял розыски по следам «Районных будней». Догадались наконец спросить меня, какой я город имел в виду, когда писал очерки. В общем, я переадресовал посылку и письма на Льговский райком партии. Теперь и там организовали женский комитет. Подарки выставили в районном Доме культуры. Завязалась переписка, послали в ответ чехословацким колхозницам посылку, письма, возможно, даже поедут друг к другу в гости…

5/VI 1958

Я дней через 10, пожалуй, поеду с писательской делегацией в ГДР, на две недели. Там срочно выпускают второе издание моей книги — по требованию партийных организаций… В странах народной демократии эта книга все больше и больше читается в партийных кругах. Многие обкомы в Венгрии, Болгарии, Чехословакии проводят по ней читательские конференции. Это радует крепко.

…В ЦО ГДР была большая и очень крепкая статья о моей книге. Даже неловко пересказывать все те выражения, в которых меня хвалят…

7/IX 1958

Дорогой Леонид Иванович.

Примите мой сердечный привет!

Знаю, что Вам сегодня очень тяжело. Разделяю Ваши возмущение подлейшей статьей безымянного автора… Вполне возможно, что… и другие газеты обрушатся на Вас — и за те очерки, что печатались в альманахе и «Новом мире». Будьте готовы к самому худшему. Но я знаю, что Вы человек крепкий, ударов в своей жизни вынесли немало, вынесете и этот.

Не знаю еще, не совсем обдумал, как, в какой форме и где я выступлю в Вашу защиту, но — выступлю. За Вас я буду драться, пока сам на ногах стою. В конце концов, эта драка не только за Вас, а вообще за право литературы мыслить. Пожалуй, об этой истории с Вами надо будет поговорить на съезде писателей. Вам самому неудобно, а мне — очень удобно.

Вы не делегат съезда писателей РСФСР?

Я через некоторое время напишу Вам более обстоятельное письмо — о материалах, которые мне хотелось бы получить от Вас дополнительно к Вашим очеркам, — для выступления на съезде или для письма в ЦК, не знаю еще, в какой форме все это выльется. А сегодня мне хотелось Вам написать просто несколько слов, пожать Вам руку, крепко Вас обнять.

Не вешайте носа!

10/IX 1958

Дорогой Андрей!

После поездки в Арктику, прямо скажу, я ожидал от тебя большего. «Право командира» на самом деле повторение пройденного. Причем рассказ слабее, чем «Всегда в полете». Я не согласен с теми читателями рассказа, которые говорят, что Мослаков получился у тебя монументальной фигурой. Внешне — да, выписан он хорошо, запоминается, а душевных его устоев я не увидел, не почувствовал.

Да и почему тебя вообще так тянет на всякие «аварийные случаи»? Это уже вызывает досаду.

И почему ты интереснее, больше, полнее и охотнее рассказываешь о своих наблюдениях, чем излагаешь их на бумаге? Задумайся над этим. Может быть, тебе надо бы меньше рассказывать, чтоб не расплескивать прежде времени то, что носишь в душе, а больше думать над бумагой, в одиночку!.. Такой процесс работы, конечно, скучноват и труден, не то что беседы с друзьями, но это единственно верный процесс.

В Москву пока не еду, театр не вызывает. Значит, еще не нужен им там. Увидимся, вероятно, когда ты вернешься. С Делюсиным встречался, говорил?..

Рассказ остался у меня. Если нужен — напиши, вышлю. Пиши еще, другое!

6/I 1959

…На Ваши «музейные» вопросы отвечаю: в Армавире я жил с февраля 1935 года по сентябрь 1938 г. Был я там сначала в качестве корреспондента «Молота»; потом «Колхозной правды», а затем, после того как меня выперли из «Колхозной правды»… меня взяли на работу в «Армавирскую коммуну». Там я был в 37–39 гг., а затем перешел в «Большевик» и переехал на жительство в станицу Родниковскую, числился собкором по Курганинскому району.

13/II 1959

Поражаюсь, как Вы докопались, что «Прасковья Максимовна» «зачата» Ярошенчихой в колхозе им. Менжинского. Да, так оно и было. Но неужели она меня помнит? Я ведь тогда был безвестным корреспондентом «Большевика», да и посидели мы с нею всего один вечер, она плакала и, собственно, ничего связного и не рассказала мне о своих трудностях. Кажется, я ничего и не написал в газете о ее звене «фактического». Как она меня могла запомнить? Прямо какая-то фантастика!..

3/III 1959

…С кукурузой и у нас такая же история, как у вас. Хвастались, что заготовили силоса на 2 года, а сегодня уже много районов без кормов.

Что-то нужно делать, что-то писать, просто матом, — об этом очковтирательстве. Но кто напечатает? Или опять садиться за докладные?..

21/III 1959

…Посылаю тебе ту пьесу, что ты печатал в «Новом мире». Хочешь — посмотри, какой она приняла окончательный вид при доработке. Пьеса, если помнишь, была жестоко разругана Дорофеевым в «Литературке».

Курский театр поставил пьесу. Премьера была в начале февраля, сегодня прошел уже десятый спектакль. Большой, настоящий успех. Правда, пришлось самому посидеть месяц на репетициях. Главным образом, изгонял всякую «театральность» и добивался реализма. Добился. Зрители — разные, и городские и колхозники, — принимают спектакль очень горячо…

…Многое я дотянул в пьесе. А из статьи Дорофеева взял несколько абзацев и вложил их в реплики Лошакова, усилил образ. Спасибо критику!

9/VI 1959

…Твои намерения — взяться по-настоящему за перо, когда перестанешь держаться за ручки управления, — весьма приветствую. Буду помогать тебе всем, чем смогу. На моих глазах есть несколько примеров, когда люди, много пожившие, много повидавшие, начали писать уже в зрелом возрасте, и — успешно. Чувствую, что главная форма помощи тебе — это заставить тебя писать. Пиши сам, без соавтора, десять раз рви, десять раз начинай заново. А потом посмотрим, что получится.

Но пока ты еще летаешь. Это разговор, так сказать, о будущем…

22/ VI 1959

Дорогой Николай Иванович!

Спасибо за телеграмму, за поздравление с днем рождения, 55 лет — это не так уж весело, но все же лучше, чем 55 лет со дня смерти.

Рукопись прочитал…

Трудно мне судить о Вашей работе объективно, поскольку речь идет обо мне, но, кажется, работа, в общем, серьезная, большая. Замечаний у меня много — всякие фактические неточности и пр., — их найдете на полях.

Много повторов и просто ненужных, особенно там, где Вы разбираете самые ранние мои, никому не известные вещи. Это же может представлять интерес только для весьма ограниченного круга читателей. Сокращать надо беспощадно.

Самое главное замечание — слишком много громких слов по моему адресу. Убирайте их. Притушите всякие восклицания. В то же время не могу согласиться с тем, что я — только «очеркист». И Вы становитесь на дорожку многих критиков, которых я же и спутал, назвав первые главы «Районных будней» очерками. Неужели весь цикл «Районных будней», в том виде, в каком он вылился, это обыкновенные очерки? Критики не находят новых слов для определения новых жанров, не нашли и Вы их. А почему Вы решили, что «С фронтовым приветом» — это очерковая повесть? В каком смысле здесь понимать это — очерковая?

Вообще в литературных кругах у меня есть немало таких «доброжелателей», которые, особенно в последнее время, всячески стараются низвести меня к званию только очеркиста. Зачеркивают и пьесы мои, и рассказы, не говоря уже о том, что вряд ли «Районные будни» и «С фронтовым приветом» — очерки.

…Не мне, конечно, подсказывать Вам, что надо написать о моей драматургии. Но Вы же сами видели спектакль «Навстречу ветру», читали статьи в газетах о нем, знаете, как спектакль был принят московскими зрителями…. С последней редакцией «Насти Колосовой» Вы могли познакомиться, я бы Вам выслал. Не моя вина (а моя беда), что Малый театр не справился как следует с постановкой этой пьесы. Читали Вы статью И. Соловьевой «Пьеса и ее прочтение» в газете «Советское искусство» за 12 декабря 1951 года? Осенью, вероятно, Курский театр поставит «Настю»…. Недавно я читал эту пьесу актерам, и все сошлись на том, что «Настя» сильнее, чем «Навстречу ветру», и ничуть не устарела. Так и я думаю…

…В общем, и Лапшин слишком легко разделался с моей драматургией в диссертации, и Вы той же линии придерживаетесь.

…Еще раз прошу — не преувеличивайте мое место в ряду других литераторов, не ставьте меня в неловкое положение перед собратьями по перу, выбирайте более скромные слова и в этом смысле строго проверьте весь текст…

6/IX 1959

Уважаемый Давид Иванович!

…Пьеса «Навстречу ветру» — не о продаже тракторов колхозу, не в этом главный конфликт. Для меня это было лишь сюжетной основой, чтобы вывести в пьесе Лошакова, лошаковщину, Андрея и его товарищей и их борьбу с лошаковщиной. Поэтому пусть актер, который будет играть Андрея, бережет всю страсть души к решающему месту спора о праве кухарки управлять государством. Андрей говорит: ладно, ну, может быть, я ошибаюсь, может, как-нибудь иначе решится дело, не колхозам будет передана техника, а на совхозы их переведут, но я могу, имею право высказать свои предложения? Андрей чувствует себя одним из многих миллионов хозяев государства, у него есть какие-то соображения по части лучшего устройства дел в деревне, они государственно важны, эти соображения, но как же их высказать, если лошаковы зажимают рот? А Лошаков — это человек, который всерьез убежден в том, над чем издевался Маяковский, — что нам «думать неча, если думают вожди».

Вот на это надо делать акцент в спектакле, а не на вопрос о продаже тракторов. Иначе все измельчает и будет лишь скучный и ненужный спор о делах, уже практически решенных жизнью.

12/XII 1959

Дорогой Михаил!

Рад был получить от тебя письмо. Незадолго перед получением твоего письма читал «Ледовую книгу» Юхана Смуула в «Роман-газете» и думал о тебе. С радостью нашел в книге несколько строк о тебе. Жаль, что мало. Вы, видимо, не очень близко сошлись с ним. Он очень плохо говорит по-русски, это, вероятно, затрудняло ваши разговоры. Что ж ты ни разу не говорил мне, что Смуул был в вашей экспедиции? Я давно его знаю… писатель по-настоящему талантливый. Очень люблю его «Письма из деревни Сыгедате» и «Удивительные приключения мухумцев». Не читал эти вещи? А какого ты мнения о «Ледовой книге»? Мне нравится спокойный, без ахов и охов, тон этой книги, ее юмор, большая человечность. В общем, это лучшее из всего, что написано нашими писателями — «путешественниками» за последние годы. Стоит «Фрегата «Паллады» Гончарова, разделяешь мое мнение?

Не укрепить ли тебе связь с Юханом Смуулом — на предмет, может быть, возможной будущей взаимной работы над твоими полярными дневниками? Он получил полярное «крещение», жил во льдах, плавал в них, летал над ними, чувствовал хоть немного то, что и ты чувствовал, вам нетрудно «спеться».

А может быть, тебе не нужны никакие соавторы. Вот долетывай последние месяцы и садись писать. А я потом посмотрю твои рукописи — что у тебя будет получаться. От простого редактирования и той помощи, которую я оказывал многим начинающим авторам, я никогда не откажусь.

А все-таки хотелось бы недели две-три провести с тобой в полетах в Арктику. Пусть в качестве обыкновенного платного пассажира. Ты пишешь, что будешь летать до мая. Вот где-нибудь там — в апреле, мае. Хотелось бы быть с тобою в самых последних твоих полетах — поприсутствовать при твоем прощании с Арктикой, с воздухом. Это будут грустные минуты в твоей жизни, но именно в эти минуты мне бы хотелось побыть с тобой. Я говорю — в качестве обыкновенного пассажира, чтоб не брать на себя каких-то определенных журналистских обязательств. Полетать просто так, для души. Ведь я Арктику не видел! А там, кто знает, — может быть, что-нибудь и напишется из этого.

Обдумай, Михаил Николаевич, серьезно прошу тебя об этом, возможности двух-трех таких полетов с тобою. Только чтоб маршрут был все же более или менее интересным.

А летом, может быть, вместе побываем в гостях у Смуула в Эстонии?..

Я за последнее время написал еще пьесу «Летние дожди». Это уже пятая моя пьеса, считая и ранние — «Бабье лето», «Настя Колосова». До премьеры печатать не буду. А поставлю ее, вероятно, опять сам, в Курском театре. Может быть, и эту постановку театр опять повезет в Москву.

Так что, видишь, нашел выход: занимаюсь пока драматургией, театром.

Если раньше, «наступая на горло собственной песне», я писал главным образом «деловые» проблемные очерки — когда была возможность их печатать, — то имею я право теперь, хоть бы временно, год-два, заняться «чистым искусством»?

Ведь братья писатели меня художником не считают, только очеркистом-публицистом…

Если хочешь, пришлю пьесу до напечатания, в рукописи. Но это немного позже, когда окончательно отработается текст.

Крепко тебя обнимаю!

Твой В. Овечкин. Привет Татьяне Сергеевне.

Жена передает тебе сердечный привет. Говорит, что когда читала в книге Смуула о тебе, ты витал перед нею как живой. Точный портрет.

Москва

Воровского, 52, Союз писателей

4/IX 1960

…Надавали мне читатели и писатели разных подарков, в том числе — рога пятнистого оленя, моржовый клык, кабаний клык, кусочек дерева с фрегата «Паллада», поднятый со дна Тихого океана 17/Х 1948 года, книгу «Владивосток» с тисненной золотом надписью: «Такому-то от трудящихся Владивостока — в память о пребывании в столетнем городе», и пр. А в Благовещенске подарили из библиотеки книгу «Трудная весна», зачитанную до дыр. Это был, пожалуй, самый приятный подарок. А какие интересные и волнующие встречи с читателями были в районных центрах на озере Ханка, в таежном селе Анучино (в Приморье)! И как здорово там люди принимали мою пьесу «Время пожинать плоды», какие разговоры о жизни разгорелись вокруг этой пьесы!

…Такого теплого, сердечного отношения к себе, как на Дальнем Востоке, я еще не встречал. Видимо, в таком суровом, отдаленном от центра крае люди как-то глубже и серьезнее думают о жизни. И теснее жмутся друг к другу. И всякой дряни среди них там меньше. Дрянь не выдерживает, отсеивается.

И вот еще приятная особенность Дальнего Востока — край без церквей (по всему Д. В., кажется, две действующих церкви) и без самогона в деревнях. И без соломенных крыш. Строятся люди там добротно, надолго. И все переселенцы, будь то русские, украинцы или белорусы, чувствуют себя одинаково русскими людьми, без всякого национализма. «Ни черненьких, ни беленьких — все приятно смуглявенькие»… Новая, молодая интернациональная Россия с большим будущим…

18/Х 1960

…Насчет печати, если тебе придется ею заниматься в институте, могу тебе посоветовать вот что. Во-первых, совершенно необходимо подобрать актив — один ты ничего не сделаешь. Подобрать и более или менее владеющих пером ребят, и рисовальщиков-карикатуристов, и фотокоров. И газета, и боевые листки, все это может стать интересным только тогда, когда это будет творчеством многих, а не одного редактора. Рекомендую почаще заглядывать в газету «Известия». В смысле верстки, заголовка, броской, привлекающей внимание подачи материала, у этой газеты есть чему поучиться. Бойтесь, как огня, больших и состоящих из общих фраз, написанных «вообще» статей.

Очень важно вот что. Взять верный, горячий, заинтересованный в деле тон. Когда пишете какую-то заметку и помещаете ее — думайте, для чего пишете, чего хотите этим достичь. Если кого-то драите, даете какой-то острый материал — чтобы это не было просто острословием и зубоскальством, чтобы была боль за этого парня, горячее желание ему помочь. Газета — не для упражнений на ее страницах в остроумии — а для дела, для интересов курса, факультета. Если будете гореть вот таким большим желанием вывести с помощью печати свой курс, факультет в передовые — это определит и верный тон газет. Не просто — выпускать хорошие газеты, чтобы вас отметили и похвалили, а чтобы помочь делу. Этим надо жить.

Кроме фото и рисунков (если попадутся способные рисовальщики) давайте фотомонтажи. Помнишь фотомонтажи в газетах Житомирского. Можно делать убийственно смешные монтажи. И вообще фото, отражающих вашу жизнь, надо помещать побольше. Не думаю, что надо строго делить печать на сатирическую и юмористическую. У тебя должна быть целая сеть «уловителей» всяких смешных случаев в вашей жизни, чтобы все бралось на карандаш. Кроме сатиры очень нужен и обыкновенный юмор, добродушный, дружеский, чтобы ребята смеялись и веселее жилось им. Можно объявить конкурсы на лучшие фото и фотомонтажи.

А когда приедешь на каникулы — привези мне все, что у вас будет выпущено за это время. Тогда будет у нас уже более конкретный разговор — на живых примерах.

23/VIII 1961

…Начинается горячее время — подготовка к областной конференции, съезду. Надо выступать по вопросам сельского хозяйства. Поездил по области, на днях еще поеду. Несмотря на хороший урожай — нерешенных вопросов — масса. И обстановка для разговора о них опять складывается не очень благоприятная…

3/IX 1961

Дорогие друзья Халлдор и Аудур!

Уже больше месяца прошло, как мы улетели из Исландии, но все было как будто вчера. Вспоминаю дни, проведенные в Исландии, с чувством сердечной благодарности к Вам за теплоту и ласку, за Ваше доброе к нам отношение, за все Ваши заботы. Часто встают перед глазами уютный Рейкьявик, горные перевалы по пути на север, Ваш гостеприимный домик на холме у речки…

Послал Вам свою книжку на английском языке. Это, к сожалению, все, что осталось у меня из моих книжек на английском. Тут два рассказа, написанные в разное время, а третья вещь — это отрывок из большого цикла очерков «Трудная весна» и «Районные будни». Полностью этот цикл вошел в ту книгу, что я дал Вам в Рейкьявике (на русском).

Встретимся ли еще? Не теряю надежды, что встретимся. На этот раз, может быть, в Советском Союзе?..

От всей души желаю Вам добра!

Привет Вашим славным дочкам.

19/IX 1961

…Съезжу на Рязанщину. Она меня не привлекала, когда туда устремлялись сотни писателей и журналистов, во времена липовых «успехов» и страшного барабанного боя. Но теперь… я предвижу там массу драматических коллизий. Именно теперь надо туда ехать! Ведь не народ же виноват во всем, что там случилось. Там немало честных тружеников, неповинных в очковтирательстве. Но в каком они теперь оказались положении!

Во мне копошится новая вещь (на этот раз — проза), и вот для нее-то мне и необходимо побывать на Рязанщине…

16/VII 1962

Дорогой Александр Трифонович!

Прочитал в № 6 «Москвы» повесть А. Яшина «Сирота» с большим удовольствием. Здорово! Хочется даже написать об этой повести. Скромная тема, без потуг на охват всех мировых проблем, но сказано много, и хорошо сказано, и подтекст богатый. По-моему, это лучшее из всего, что появлялось в журналах за последние месяцы.

Но вот в чем дело. Повесть эта, оказывается, была у нас, и ее категорически отвергли. И еще одну повесть давал Яшин — «Выскочка» — и ту отвергли. Показывали эти вещи тебе? Или без тебя отвергли?

Грустная история.

А я в письме стал упрекать Яшина: почему, мол, обошел «Новый мир», почему в другой журнал понес.

Эх!.. Ну, ладно. Дай бог, чтобы это была последняя наша утеря.

Всякие домашние трудные обстоятельства не дают мне возможности уехать. Но при первой возможности собираюсь поездить по дальним краям.

3/IV 1963

Дорогой Лева!

Вот и стал я ташкентским жителем.

Переехали мы с женою, главным образом, из-за ребят, без которых нам последние годы было очень скучно. А как приживемся здесь, привыкнем ли к здешней летней жаре — дело покажет.

Я, конечно, не собираюсь замыкаться только в среднеазиатской тематике, буду выезжать отсюда и в Россию, и на Волгу, в Сибирь…

1/Х 1963

Дорогой Александр Трифонович!

Пишу с сомнением — застанет ли тебя письмо в Москве? Может, после трудов праведных… отбыл куда-нибудь на отдых? В таком случае, для верности, вложу это письмо в другой конверт, а адресую Наталье Павловне и попрошу ее переслать тебе туда, где ты сейчас находишься.

Положение с урожаем в Сибири подтверждает мои весенние прогнозы, заставляет меня еще раз туда поехать, теперь уж основательно покопаться в итогах года, всяких причинах и следствиях и написать то, что у меня задумано. Пусть это будет не очень беллетристическое произведение, весьма дельные, откровенно публицистические очерки, но это надо сделать.

Я за лето поездил порядочно и по Средней Азии. Побывал в Голодной степи (а раньше в Фергане и Самарканде), в Сурхандарьинской и Бухарской областях, пожил полмесяца в Киргизии, на Тянь-Шане в горном лагере геологов у старшего сына, был на Иссык-Куле, думаю на днях съездить и в Таджикистан, к младшему сыну, который тоже сейчас на полевых работах. Назревает у меня уже и среднеазиатская тема (тоже — для публицистики пока что). Интересна здесь проблема 2–3 урожая в год. Без дополнительных огромных капиталовложений, без строительства новых водохранилищ и поворачивания рек вспять, без распашки целинных земель — просто по-настоящему использовать то, что уже есть, то, что уже построено колхозами и совхозами и что от аллаха дано (в смысле климата)! В Алжире-то — по 4 урожая в год собирают!

Возможно, все это: и Сибирь, и среднеазиатские заготовки — выльется у меня в один цикл очерков. Что и как их свяжет тематически и эмоционально, на какой стержень все это нанижется — еще не знаю. А начну я это все, кажется, уже в декабре, не раньше.

Не мог бы ты мне дать еще командировку в Сибирь? Пока мне нужно только удостоверение — для предъявления в обкомы и гостиницы. Денег сейчас туда не переводи, буду ездить за свои. Если все получится удачно, начну очерки и ты их примешь и поместишь — ну, тогда, будь милость твоя, оплатишь командировку. А не выйдет с очерком — не оплачивай и поездку. Выехать из Ташкента я предполагаю 15–17 октября. Побывать хочу в Курганской и Омской областях, Алтайском и Целинном краях. Срок командировки — месяц.

26/II 1964

…За Вашу рецензию на мой двухтомник — большое спасибо. Кстати, это пока единственный отклик в критике на выход двухтомника.

…Есть в Вашей статье неточность. Вы пишете: «целый ряд образов-персонажей, единодушно признанных в критике типическими, автор «Р. Б.» написал, по его собственному свидетельству, «почти с натуры». Это не так. Мое «свидетельство» — это был просто добросовестный «обман» читателя — для большего привлечения внимания. На самом деле «почти с натуры» у меня списан только один Долгушин. Но и тот поставлен в совершенно другие сюжетные ситуации, в «выдуманные», а не списанные с фактов.

14/VI 1964

…Ребята обратили мое внимание на повесть Юрия Пиляра «Люди остаются людьми» в № 11 «Юности» за прошлый год и в нескольких номерах за этот год. Прочитал в больнице. Действительно, здорово. Рекомендую и тебе, если не читал. Особыми художествами повесть не блещет, но как документ о немецком плене и последующих мытарствах солдата — сильная вещь. Я немного знаю этого Пиляра, встречался с ним — славный парень.

7/VII 1964

Эх, Саша, какого человека и писателя потеряли! Как обухом по голове сегодня — сообщение в газетах о смерти Маршака.

Я не был так близок к нему, как ты, всего лишь несколько встреч коротких, но было в нем что-то удивительно привлекательное, человечное такое, и очень я его полюбил. Я уж не говорю о книгах. Чудесный поэт.

Я никого не знаю из его семьи, не знаю, кто у него остался, как их зовут, и не могу поэтому написать им. Передай семье, если это будет удобно, мое большое сердечное сочувствие их горю. А Самуилу Яковлевичу поклонись и от меня. Но письмо это ты получишь уже после похорон.

Жму твою руку.

21/VII 1964

Спасибо за книжку. Хорошая повесть. Тебе проза удается лучше, чем Эренбургу стихи. Как прозаик — приветствую твои перебежки.

Всех людей выписал хорошо. Особенно понравилось мне, что для этой темы ты взял не сынка богатых родителей. Тут нет «дурного влияния» семьи или школы, нет вообще пресловутых «отцов и детей», пошел не по проторенной схеме, а совсем по-другому все повернул. А тема — богатая, много дал читателю для раздумья. И отлично, что не «перевоспитал» ты Павла, и даже не намекнул на возможность перевоспитания, таким его и оставил. И дом он разорил, и бабушка померла, и с Нюркой неизвестно что будет. Конец правильный, и житейски, и литературно. Примирением Шурки с Павлом погубил бы все. Пусть он гад, Павел этот, так и ходит, как волк на воле, и ничем его не возьмешь, кроме капкана или стрихнина…

19/VIII 1964

…Роман Б. Брехта «Дела господина Юлия Цезаря» я не знаю. У меня есть только сборник его пьес (не всех), а проза его мне совсем неизвестна. Где попался тебе этот роман? В журнале каком-нибудь или в отдельном издании? Посмотрю в магазинах. Пьесы Брехта я очень люблю. Как и Ремарк — не по-немецки талантлив. И своеобразен. А с канонами драматургическими обращается весьма непочтительно…

26/Х 1964

Дорогой Саша!

…Вот сейчас мне очень захотелось вернуться в Россию из своей добровольной ташкентской ссылки. Но практически это трудно осуществимо. А жить здесь вообще-то стало невмоготу. Не подумай, что по каким-то особенным причинам, нет, относятся ко мне здесь хорошо, просто потому что — не Россия, не родное, с которым был связан всю жизнь. Я даже и не предполагал, что я до такой степени русский человек. Сейчас просто какая-то окопная тоска по родным краям, как на фронте было. Вероятно, и возраст имеет значение. Старое дерево в новую почву пересаживать нельзя. Не по-научному я с собою поступил.

Хотя мои приглашения прилететь в Ташкент остаются гласом непьющего в пустыне, еще раз приглашаю. Юбилейные празднества (40-летие республики) отодвинуты на месяц, начнутся 20/XI. Вот и прямой повод тебе и Марии Илларионовне прилететь к нам в гости на несколько дней. Куплю целого барана, а погода, думаю, и в ноябре позволит съесть его, в виде плова или бешбармака, на берегу Сырдарьи. Конечно, к моему приглашению присоединяется и Екатерина Владимировна. И сын Валентин с женою (а Валерий уже в части в Казахстане…).

О последней верстке, вчера полученной и прочитанной, напишу, как обычно, Е. Герасимову. Очень понравились мне воспоминания Майского — содержательные и дельные.

8/XII 1964

…Не знаю, когда дам в печать новые вещи. Пишется мне сейчас очень трудно, из-за плохого состояния здоровья. Но ведь свет клином на мне не сошелся. Есть немало молодых писателей, способных плодотворно разрабатывать деревенские темы. Думаю, что сейчас они станут больше писать и «глубже пахать».

9/XII 1964

Дорогой Юра!

Получил Ваше письмо и вырезку из «Советской России» с Вашей статьей.

Статья мне очень понравилась. И, как читатель заинтересованный, я не сетую даже на обилие цифр. Без них разговор был бы менее доказательным, острым, так как цифры, Вами приведенные, просто убийственны.

Сильно написали Вы статью. Согласен с каждой строкой Ваших оценок и выводов.

И конечно, от души приветствую Ваше намерение написать для «Нового мира» очерки «Кубань — Вологда». У Вас это получится хорошо, уверен.

Если будете на Кубани, то, может, случится Вам заехать в Курганинский район?.. Курганинский район был бы для Ваших очерков, пожалуй, типичным как «вышесредний», почти передовой Кубанский район. А условия там, в смысле климата и почв, богатейшие. Это просто богом отмеченный район, за какие заслуги — не знаю. Расстояние от засушливого и суховейного Армавира небольшое, а разница в климате — огромная. В Курганинском районе надо уметь получать урожаи пшеницы ниже 30 центнеров! Но, кажется, — умеют. Потому что и чистые пары ликвидировали, и травы распахали, и отдавали все внимание кукурузе и пр. и пр….

15/XII 1964

Дорогой Лева!

Получил твое второе письмо. Да, нерадостно это все, черт побери, что ты пишешь о поездках. Просто — огромное несчастье, и для всего их народа, и для нас. И несчастье-то совершенно не заслуженное их народом. Другой участи он достоин. О, идиоты и мерзавцы, что же они делают! Ведь от всего этого, будь у них побольше экономической и военной мощи, один шаг к фашизму, к какой-нибудь его восточной разновидности, к чингисханству. И особенно отвратительно все потому, что их методы («пусть цветут все цветы» и пр.) — это сплошная ложь, коварство, провокации. Низость и подлость! До чего же это все дойдет?..

15/XII 1964

… Спасибо большое за «Липяги». Очень понравилась Ваша повесть, или как ее назвать. Душевно, умно, мягко написана. Хорошо выдержан трудный стиль повествования — глазами учителя, — нигде нет сбоя. Все как-то очень свежо, и по содержанию, и в смысле формы. В общем, это Ваша большая удача, с чем Вас и поздравляю от всей души…

1/I 1965

Дорогой Александр Трифонович!

Прими мое поздравление с сорокалетием и передай его членам редколлегии и всем сотрудникам редакции.

Вряд ли смогу приехать на юбилейные торжества (а когда они будут?). Я уже месяца два сильно хвораю и лечусь дома кустарным способом, но толку никакого, поэтому на днях лягу в больницу, чтоб взялись за меня там основательно. Перечислять болезни свои, с чем именно ложусь в больницу, не буду, это не интересно, но поверь, что я действительно сейчас не транспортабельный, не уклоняюсь и не симулирую. Продержат меня в больнице, думаю, недели 3, а то и месяц. Так что, прошу тебя, если не приеду, вот этими причинами и объясни отсутствие.

Прочитал в верстке твою статью «По случаю юбилея».

Одно замечание. Ну, что ты исключаешь «Районные будни» и вообще очерк из художественной прозы — бог тебе судья. Неправильно и то, что я открыл якобы «новую» форму очерка. Очерк не фактографический, с вымыслом и даже сюжетом, всегда существовал в старой русской литературе и занимал в ней большое место. Я только, может быть, способствовал «восстановлению в правах» этой старой формы. Но вот о «Районных буднях» у тебя — фактические неточности. Упоминая только те первые главы, которые ты печатал, ты как бы перечеркиваешь все остальные разделы цикла. Так и называешь «Районные будни» небольшим очерком, напечатанным до сентябрьского Пленума ЦК (кстати, не только до сентябрьского Пленума, но и до XIX съезда, еще при жизни Сталина, в сентябре 1952 г.). Ты не печатал те последующие главы, которые давала «Правда», ты не печатал «Трудную весну» — это уже печатал Симонов, но в общем-то весь цикл «Районные будни» составил листов 25, и писал я его и печатал 4 года. Вот тебе и небольшой очерк! И все разделы, между прочим, были написаны и опубликованы до принятия решений по поднятым в них вопросам. Сводить все очерки «Р. б.» только к самым первым главам, которыми я открывал цикл, а об остальном ни слова не сказать, похерить цикл — несправедливо. И я просто не понимаю, почему ты это делаешь.

Теперь — о моем житье в Ташкенте, о выезде или невыезде отсюда. Когда я тебе написал, что с удовольствием уехал бы отсюда, это просто вырвался стон души. Никаких конкретных планов переезда у меня нет. В Москву? Ни в коем случае! О Москве и речи нет. Я подумывал просто о России, о каком-нибудь областном или даже не областном городе, но чтоб было свое, русское, родное. Только не в Москву. Туда меня не тянет. Но и для такого переезда, не в Москву, никаких реальных возможностей у меня нет, главная причина — денег нет…

17/II 1965

…Недавно стал я перебирать в памяти, Порфирий, прошлые далекие годы, и пришла в голову мысль, что в этом году исполняется ровно 40 лет нашему колхозу им. Мичурина (выросшему из коммуны им. Калинина). Ровно 1 сентября 1925 года состоялось у нас, первых коммунаров, первое организационное собрание коммуны. С этого дня и пошла она жить.

Не знаешь, что происходит сейчас в колхозе им. Мичурина? Так ли он называется по-прежнему или изменилось название? Каковы его хозяйственные дела? В каких он границах сейчас, какие хутора отошли к нему? Где центр колхоза, правление? Кто председатель? Как его фамилия, имя, отчество и что он за человек, чей, откуда, как работает?

… Я хочу написать и в колхоз, председателю, и районным товарищам, напомнить им, что колхозу им. Мичурина 1/IX этого года исполняется 40 лет. Наверняка это самый старый колхоз в районе (да и в области немного таких стариков колхозов, зачинщиков коллективизации). Хочу посоветовать товарищам, чтобы они как-то отметили юбилей нашего колхоза, нельзя же такие вещи оставлять без внимания.

16/III 1965

Дорогой Юра!

Получил Ваше письмо с вырезкой из «Советской России». Спасибо. Статья Ваша хорошая. Давно пора литераторам взяться за экономические вопросы так, как Вы за них беретесь, — поскольку сами экономисты ни черта в этой области не делают. За что ни возьмись — все надо нашему брату начинать! Ну что ж, такова уж наша участь — лезть наперед батька в пекло.

…Читали в № 1 «Нового мира» статью Троепольского об уничтожении рек в Воронежской области? Превосходная статья!.. А вот никак не хочет человек мне поверить, что его «золотая жила» не в сатире.

А когда берется за перо попросту, без всяких претензий на сатиру — получается великолепная, боевая, огромной взрывчатой силы настоящая Публицистика с большой буквы. Я рекомендовал Твардовскому обратиться к областным газетам и местным отделениям Союза писателей — чтобы там устроили обсуждение статьи Троепольского на предмет выяснения: а не губят ли и в их краях реки, как в Воронеже. И чтоб потом журналу выступить на эту тему еще раз — уже с обобщенным материалом по всему Союзу или, по крайней мере, по ряду областей…. Это была у меня первая мысль, возникшая сразу после прочтения статьи Троепольского: хорошо, что в Воронежской области нашелся писатель Троепольский, который ударил в набат (в рамках одной области пока что), а что же делается в тех краях, где нет своих Троепольских и некому об этом написать?

Рад за Леонида Ивановича, что его добром поминали на писательском съезде…

IV 1965

…А Диккенса у вас в библиотеке нет? Я, ты знаешь, не очень люблю этого классика, но в одном романе у него, где главный герой попадает в Америку, такой точный ее портрет (в сатирическом духе), что хотя он и столетней давности, но и сегодня не теряет остроты и злободневности. А как он вылепил национальный характер американцев. Это — в романе «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита». Стоит прочесть, если есть он у вас. Удивительно, что американцы не притянули Диккенса к суду — за оскорбление их нации, государственных принципов, всяких святынь и пр. и пр. Книга эта из таких, что и войну может вызвать между двумя государствами…

25/VI 1965

…Неудовлетворенность написанным — это нормальное состояние хорошего писателя. Но из этой неудовлетворенности выход один — поездка, встречи с людьми, раздумья над новыми вещами и письменный стол. Пиши, Федор Михайлович, пиши и пиши, несмотря ни на что! Все незаконченное доведи до точки — и пришли мне, все новые свои вещи, которых я не знаю…

4/IX 1965

Получил ваше послание, поздравление с сорокалетием коммуны. Очень оно меня взволновало. Большое вам спасибо. Передай всем товарищам, подписавшим письмо, что я их сердечно благодарю, такое поздравление мне дороже всего самого дорогого. Тебе — особое спасибо, самое большое. Это ты придумал, ведь только ты один знал об этой дате, в моей жизни — важнейшей. Сколько бы я ни делал за свою жизнь глупостей и не того, что нужно было бы делать, а вот в те годы, еще мальчишкой, я сделал действительно то, что нужно было людям, и это ляжет на правую чашу весов на судилище у Великого Тойона, те шесть лет коммунарских много грехов перетянут…

20/IX 1965

Дорогой Саша!

Ну, я уже дома. На этих днях в Ташкенте был Ю. Черниченко, он расскажет тебе, как «вывозил в люди» меня из больницы. Вчера он улетел в Москву.

Выписался из больницы — это не значит выздоровел. Просто совесть не позволила занимать койку еще несколько дней, и так почти 2 с половиной месяца ел казенный габер-суп. Чувствую себя еще паршиво. Вдобавок к сердцу и спондилез еще меня скрутил, с трудом передвигаюсь даже по квартире, а о поездках куда-либо в ближайшее время и думать нечего. Предписали мне строжайший режим, полное во всем воздержание, и главное, что смешит меня до слез, — запрещено волноваться и нервничать. «Устраните причины!» — отвечаю я врачам.

А переезд в Россию следует решать только так: приехать мне в Москву, самому помотаться по Подмосковью (в областные города меня уже не тянет), высмотреть, выбрать что-нибудь вроде Звенигорода, или Истры, или Загорска (все эти городки мне пока незнакомы) и потом уже обращаться в верха с конкретной просьбой о предоставлении жилья в таком-то именно населенном пункте. В один заход, в один приезд в Москву решить, устроить все, вплоть до получения ключей от квартиры. И потом возвращаться в Ташкент уже с тем, чтобы грузить шмутки в вагон и переезжать. Только так.

Но не знаю, когда теперь я смогу приехать в Москву. При наилучшем стечении обстоятельств (в смысле поправки здоровья) — не раньше, пожалуй, как месяца через два.

Ю. Черниченко передал мне, что Ирине Павловне Архангельской нужны сведения о моем участии в Отечественной войне и имею ли я медаль «За победу над Германией». Я написал все, что требуется. Прошу тебя передать ей мое письмо.

Дома на столе нашел груду верстки. Прочитать успел пока очень немногое.

Очень понравилась статья Лисичкина «Что пробудит чувство хозяина?». Конечно, об этом можно и нужно писать еще много, развивая вширь и вглубь мысли автора этой статьи, но для начала и то, что он сумел высказать в небольшой статье очень сжато (местами даже слишком сжато), — и то здорово.

Целиком и полностью согласен со статьей о Евтушенко. И то, что сказано о «Братской ГЭС» и что сказано вообще о Евтушенко, — все правильно.

Еще раз перечитаю «На деревню дедушке» М. Лифшица, но боюсь, что и при вторичном чтении опус его понравится мне не больше.

Перемудрил он. Много есть хороших мыслей, но они загублены неудачной формой, пережимами, зубоскальством не к месту и вообще всем тем туманом, что он напустил. 99 читателей из ста, уверен, просто ни черта не поймут в его статье. Не лучше ли пока не печатать ее, возвратить автору — пусть он перепишет ее попроще?

Дельная, по-моему, статья и Волина «Продиктовано жизнью». А в каком номере она идет? К Пленуму ЦК не поспеет?

На Пленуме будешь?

А как твое здоровье сейчас? Знаю, что курить ты не бросил. Но не мне уговаривать тебя бросать — я и сам не бросил. Но — сократил, раза в три.

Как статья Черниченко о пшеницах — идет? В каком номере?

Статья Румянцева в «Правде» порадовала.

Привет сердечный!

28/IX 1965

Дорогой Владимир Яковлевич!

Большое спасибо за книгу. Сразу же прочитал ее, как только получил. Хорошая книга. И очень много полезного, в смысле познавательности, и литературно хорошо написана. Есть, правда, затяжки, перегрузки маловажным, которые местами затеняют главное. Но таких мест не так уж много. А по поводу редакторских в вымарок не очень горюйте, в большинстве случаев, мне кажется, они сделаны правильно, без ущерба для книги.

…Съездить в Москву мне необходимо, чтобы решить практически на месте вопрос о переезде обратно в Россию. Есть у меня такой план, не знаю, позволит ли здоровье его осуществить. Поселиться думаю в Подмосковье, в каком-нибудь небольшом городке, в часе езды по электричке. А здесь мне уже осточертело все. Очень затосковал по России. Живя ближе к Москве, смогу активнее работать в редколлегии «Нового мира». Сюда ведь мне присылают не все спорные материалы, несмотря на мои настойчивые просьбы. Присылают обычно уже верстку, а не рукописи…

6/Х 1965

…Как Крым выглядит? Лучше, чем в 42-м? Хотя что ж я спрашиваю, вы по Керченскому полуострову не проезжали. И воды из Семи Колодезей не пили. И Тайгуч, с тем блиндажом, что мы с тобой, Коля, вырыли, далеко от вас оставался. Не тот Крым.

…С сердцем как будто неплохо. Так что, может, и прав один врач-оптимист, уверявший меня, что у многих людей сердце после инфаркта становится даже здоровее и работает лучше, чем до.

Ну — решения Пленума порадовали. Правильные избраны пути для подъема промышленности. Все дело теперь — в неуклонном выполнении принятых решений. Без отступлений. Ни по одному пункту. Напротив — кое в чем надо идти и дальше. Попал в точку — ковыряй дальше. Между прочим, многое из решений Пленума следовало бы, по-моему, перенести и на совхозы…

…Обращаю ваше внимание, Коля и Магдала, на прекрасную статью Антипенко в № 8 «Нового мира» — «Тыл фронта». Уверен, что даже такой мирный (в смысле не военный) человек, как Магдала, прочтет ее с большим интересом…

17/X 1965

…Я очень опасаюсь, как бы у нас не был сглажен всякими отступлениями и корректировками тот хозрасчет, о котором сейчас наконец-таки заговорили. Сейчас у нас, мне кажется, самое главное — ни на йоту не отступать от того, что замыслили, решили. Замахнулись — так бить! Избави бог от жалостливости к тем, кто и впредь, в новых условиях, станет халтурить, выпускать негодную продукцию, манипулировать с «валом» и пр. Мы должны стать зверски жестокими к негодяям и применять к ним экономические санкции в полную меру, без всяческого либеральничания. Пусть на одном заводе (из двух совершенно одинаковых) рабочий получает, к примеру, 100 руб., а на другом — 180–200. И пусть с первого завода рабочие бегут, пусть над ними даже нависнет угроза закрытия, а у ворот второго завода пусть собирается толпа пришедших наниматься…. В общем, довольно убеждать лодырей, жуликов, комбинаторов и всяческих прочих паразитов только газетными передовицами. Надо принимать меры, и такие, чтобы очень явственно дали им почувствовать, что шутки шутить с ними не собираются, что время болтологии кончилось.

…Здоровье мое налаживается, но очень медленно… Но я в общем-то предупрежден врачами, что поправляться буду долго, медленно, и, как истый мичуринец, особых милостей от природы не жду…

19/Х 1965

Дорогой Саша!

Прочитал «Русскую пшеницу» Черниченко. Очень хорошая, по-моему, статья, поработал парень крепко над нею — как и над другими темами, за которые брался раньше. Вопросы, поднятые в статье, очень серьезны и очень заслуживают вмешательства власть имущих. Одним годом, даже одной пятилеткой положения, конечно, не выправишь, но начинать выправлять надо.

Вот уж месяц, как я вышел из больницы, но в Москву приехать смогу, вероятно, не скоро. Очень медленно поправляется здоровье. И кроме сердца то одно, то другое вдруг начинает барахлить — то печенка, то селезенка, то еще черт знает что. Видимо, инфаркт такое сильное потрясение для всего организма, что после него долго не очухаешься. Не только в Москву не могу приехать, но и дома ни к чему не гожусь, читать-писать почти не могу, больше лежу. А в последние дни стало особенно плохо, как было и до лечения, снова удушье, бешеное сердцебиение, боли в сердце — боюсь, что врачи опять уложат меня в больницу. Вот уж осточертела она мне!

А как твое здоровье? Тебя-то вылечили как следует? Или освобожден «условно»?

Питаюсь тут всякими слухами. Во-первых, будто в отделе литературы будет (или уже пришел) новый начальник, вместо Поликарпова. Верно?

Так вот — пока что в Москву я не ездок, не осилю это мероприятие. А когда смогу — не знаю. Дай бог, чтоб обошлось без вторичного помещения в больницу.

Если выберешь свободную минуту — напиши мне.

Сердечный привет!

4/II 1966

…В последнее время ты, Коля, мне очень нравишься. И книжка твоя, которую я прочитал с большим удовольствием (некоторые вещи — с наслаждением), и твои литературно-публицистические подвиги. Не знаю, как отнесся бы я несколько лет назад к твоим филиппикам против Джона — Ячменного Зерна, может, посмеялся бы, но сейчас отношусь совершенно серьезно и присоединяюсь к твоим выводам и предложениям. А твоя затравочная статья в «Иностр. лит.» к разговору о тинэйджерах — просто очень здорово. И вообще вся публицистическая часть этого молодежного номера журнала сделана очень хорошо…

22/II 1966

Дорогой Александр Трифонович!

…Троепольский еще готовит выступление о реках? Не сдал еще рукопись? А Черниченко пишет о подсобных промыслах в колхозах? Очень важная и большая тема…

Приветствую появление в «Н. м.» рассказов моего бывшего земляка курянина Евгения Носова. Не потому, что он курянин, а потому, что рассказы хороши. Теплые, человечные, умные. Писатель он серьезный, вырос на моих глазах, и если привлечь его как следует к журналу, от него можно ждать только добра.

IV 1966

Дорогой Григорий Иосифович!

Прочитал в «Звезде Востока» № 3 Вашу статью о моем «Избранном», вышедшем в издательстве «Ташкент». Большое спасибо. Меня очень порадовало Ваше глубокое понимание всего, что мне хотелось сказать этой книгой.

Многие критики, писавшие о моих вещах, делали упор почему-то на агротехнику и всякие организационные вопросы колхозного строительства — будто это главное в моих книгах. И я в их статьях выгляжу поэтому каким-то ярым пропагандистом передовой агрономии, только и всего. Но, ей-богу же, я этим не грешен. Не пропагандировал ни торфоперегнойные горшочки, ни кукурузу, ни квадратно-гнездовой сев, ни «елочки». Если и пропагандировал когда-либо что-либо, то только в очерках о Терентии Семеновиче Мальцеве — и то его творческие принципы главным образом, а не шаблонное перенесение повсеместно мальцевской системы земледелия.

Очень возмущает меня, когда критики приписывают моим книгам то, чего в них нет, и не видят или не хотят видеть того, что в них есть. Ведь критические статьи формируют и отношение читателей к тем или иным книгам. А вот Ваша статья именно помогает правильному пониманию содержания книги. Безусловно, мои очерки, повести имеют какое-то и «прикладное» значение, помогли, возможно, извлечь некоторые уроки из наших ошибок в руководстве колхозным строительством. Но все же главное в них — человеческая сторона дела, а не сельскохозяйственная. И Вы как раз с этой стороны и подходите к ним в своей статье.

И в той части статьи, где Вы пишете о повести «С фронтовым приветом», и там, где говорите о «Районных буднях», всюду у нас с Вами — полное взаимопонимание. Ваша небольшая статья доставила мне гораздо большее удовольствие, чем иные огромные статьи, чуть ли не в 2–3 листа объемом, где авторы-критики имели достаточную площадь, чтобы много нужного сказать читателям о моих книгах, а не сказали почти ничего.

Еще раз — спасибо за статью.

14/IV 1966

Дорогой Терентий Семенович!

С большим удовольствием прочитал в предсъездовские дни в «Правде» Ваши «Раздумья о хлебе». С каждой строкой в этой статье полностью согласен. Согласен и с Вашими предложениями о поисках более совершенных форм заготовок хлеба… Вопрос о заготовках (или закупках) сельскохозяйственной продукции, в первую очередь зерна, о формах этих заготовок, таких формах, какие наилучшим образом стимулировали бы рост производства, остается у нас, на мой взгляд, вопросом, не до конца еще решенным. При нынешних установлениях в этой области имеются еще лазейки для произвола и несправедливостей. А эти лазейки надо закрыть, все, решительно и наглухо! Надежно закрыть. Повсеместных высоких урожаев хлеба и по-настоящему высокой продуктивности животноводства мы достигнем лишь тогда, когда производители будут очень заинтересованы (материально) в повышении урожайности зерна, производства мяса, молока и пр. Не заставлять надо колхозы продавать свою продукцию государству, а создать такие условия, чтобы самим колхозам было выгодно как можно больше произвести зерна, мяса и пр. и как можно больше продать продукции государству. Одной агротехникой этого дела мы не решим. Если мне не очень выгодно выращивать тридцатицентнеровые урожаи, то зачем я буду к ним стремиться, утруждать себя новыми сложными методами обработки почвы и ухода за посевами, расходовать большие деньги на гербициды, мин. удобрения и т. п. Я удовлетворюсь и 6–7 центнерами урожая, которые получу и при самой примитивной агротехнике. Так ведь?

…Часто вспоминаю, Терентий Семенович, нашу последнюю встречу в Шадринске в гостинице и нашу беседу. Все-таки многое из того, о чем нам тогда мечталось, уже сбылось. Думаю, что с вреднейшим некомпетентным вмешательством во внутриколхозные дела всяких невежд и самодуров уже покончено. Во всяком случае, у колхозников есть теперь крепкая защита от многих налетчиков, командовавших: сеять так-то, а не так-то, пары изгнать, травы предать анафеме! У меня все эти годы сильно болела душа о целине. Но похоже, что и на целине наведут порядок. Конечно, в один год не поправишь всего того, что за 11 лет там накуролесили, но за 3–4 года, думаю, можно целинные земли и урожаи на них привести в более или менее удовлетворительное состояние. Теперь и Ваши принципы в агрономической науке и колхозной полеводческой практике восторжествуют…

…В последние годы я мало работал. Больше над чужими рукописями сижу, чем над своими, пишу рецензии на них, одни ругаю, другие хвалю, пробиваю им дорогу в журналы, встречаюсь с авторами, помогаю, в общем, литературной молодежи стать на ноги. И могу похвалиться неплохими результатами: несколько человек из таких моих «подшефных» уже зарекомендовали себя способными литераторами-публицистами, на деревенские, главным образом, темы. Я возлагаю на них большие надежды. Обращаю Ваше внимание на появляющиеся время от времени в журнале «Новый мир» очерки Ю. Черниченко. Очень дельно пишет. Да у Вас, пожалуй, есть его книжка «Стрелка компаса», в которую включен очерк и о Вас — «Осень под Шадринском»? А в «Новом мире» последняя его статья была «Русская пшеница», в № 11 за прошлый год. Поднял очень наболевший вопрос — о качестве наших пшениц.

А над своими вещами мне не дает работать нездоровье. После прошлогоднего инфаркта я до сих пор еще не оправился как следует. Совершенно лишен возможности выезжать куда-либо из дому. А без поездок в колхозы я писать не могу. Для того чтобы писать, мне надо постоянно освежать, пополнять из первоисточника запас старых наблюдений и впечатлений…

25/IV 1966

…Инфаркт, кроме сильного ухудшения общего состояния и сердца в первую очередь, оставил на память о себе и какие-то повреждения в печенке, почках, и врачи не очень точно еще выявили и диагностировали все повреждения. Как после изгнания оккупантов — подсчет убытков еще продолжается…

…Насчет моего переезда в Подмосковье. Туманное дело… Задержит меня в Ташкенте еще и то обстоятельство, что я приступаю к писанию книги о колхозе «Политотдел» и его людях, его председателе Хване. Лучшего колхоза и лучшего председателя я в своей жизни не видел. Это был корейский колхоз (переселенцы с Дальн. Вост.), но сейчас там много и узбеков, и русских, и казахов, в общем, колхоз интернациональный (какой была в свое время сельская коммуна «Сеятель», помнишь?). Очень у меня разгорелся зуб на эту книгу. Хван часто приезжает ко мне, и я бывал у него в колхозе много раз. Книга об этом колхозе, как она обдумалась у меня, дает возможность тесного и органического переплетения с моими личными воспоминаниями — о коммуне, о первых годах сплошной коллективизации, о 32–33 гг. на Кубани, о колхозах, которые я повидал за границей, в социалистических странах, чувствую, что найду форму очень просторную для большого разговора о колхозном прошлом и настоящем (и будущем), для вольных авторских отступлений. В общем, по форме это будет опять что-то новое, даже в сравнении с «Районными буднями».

…Думаю, что даже при таком состоянии здоровья, как сейчас (не худшем), я уложусь с этой книгой в год. Так что рукопись может даже поспеть к 50-летию Октября. Никогда не писал к юбилеям, но тут как-то само собою получается.

…Я, поразмыслив, считаю просто гражданским долгом своим написать об этом колхозе — для всей страны. Чтобы все узнали, деревенские люди в первую очередь, какой может быть колхозная жизнь у нас. «Политотдел» — это уже настоящий сельскохозяйственный город. Это еще даже слабо сказано. Далеко не в каждом рабочем поселке или городе найдешь такой материальный уровень, культуру быта и производства, такую жизнь, как в этом колхозе. И такими могут, должны стать все колхозы!

Никогда не писал документальных вещей, но пришло время попробовать силы и в этом жанре. Для убедительности, для достоверности думаю богато снабдить книгу фото. Писатель может соврать, увлечься, приукрасить, а фото — не врет. Вот, это документы, смотрите — какие в «Политотделе» дома, стадионы, сады, гаражи, ремонтные мастерские, Дворец культуры, Дом бракосочетаний, дороги, поля, стада, гостиницы, полевые дома отдыха, школы, больницы и пр. Надо сделать книгу предельно убедительной, лупить читателя по башке всем: и текстом, и фотографиями, и цифрами. Тот случай, когда автору цифр бояться не придется. Ведь цифры в «Политотделе» потрясающие. Например, доход колхоза за прошлый год составил 80 миллионов в старых деньгах!..

14/V 1966

Дорогой Калестин Степанович!

Большое спасибо за фото, которое Вы прислали мне. Прекрасный снимок, очень верно выбран кадр, — та капля, в которой отражается мир, — можно час сидеть перед этим фото и все вспоминать, вспоминать… Атмосфера, настроение войны переданы лучше, чем через какие-нибудь взрывы, развалины. И самое поразительное — хотя голова жеребенка почти скрыта за животом матери, видишь выражение его морды. И вся его фигура, выражение морды говорят, что жеребенок не ищет сосков, он просто прильнул к матери, понимая, что она мертва. Это не вольный домысел мой, это все есть на Вашем фото. Но раскрывается оно не с первой минуты, а когда внимательно вглядишься в снимок, во все его подробности.

… Снимок поставлен на книжный шкаф у стены напротив письменного стола, и когда сижу за столом, он всегда передо мною…

Май 1966

Пишу вам не с того света, а с этого пока, не писал раньше потому, что ждал окончания землетрясения, но, видно, не дождешься его, землетрясение наше потеряло чувство меры…

…Говорят, человек становится взрослым, лишь когда испытает любовь, голод и войну. Надо добавить: и землетрясение. Я теперь уже совсем взрослый. Можно сказать даже — чересчур…

15/V 1966

Я знаю книги В. Канторовича, очень люблю и ценю творчество этого писателя, умного, честного, умеющего наблюдать жизнь и делать из своих наблюдений правильные и смелые выводы. Все, что выходит из-под его пера, то, по крайней мере, что появляется в журналах и газетах, немедленно прочитываю, и всякий раз — с большим интересом. Многие его вещи перечитал не раз. Короче — мне близко и весьма симпатично то, что пишет В. Канторович, хотя тематика его произведений и не деревенская, а я — «деревенщик».

При всем этом, однако, предложение Ваше насчет рецензии на «Сахалинские тетради» принять не могу. Во-первых, по причине нездоровья. Рецензия не роман, но и на нее надо затратить много сил, а я день хожу кое-как, а три лежу. Во-вторых, Сахалин я не знаю, не бывал там, и считаю себя не вправе разбирать книгу, написанную о том, что мне знакомо лишь по литературе, а не по личным наблюдениям. И в-третьих, я же не критик, рецензии писать не умею, пробовал когда-то, но, убедившись, что это не мое дело, теперь уж не пишу.

Таким образом, предложение Ваше хоть и по сердцу мне, но не по возможностям.

17/V 1966

…Вы просите сообщить для школьного музея кое-что, касающееся моей жизни в Ефремовне.

Жил я в Ефремовне с 1923 по сентябрь 1925 года. Сам я таганрожец, родился (в 1904 году) и вырос в Таганроге, учился там в техническом училище, а в 1921 году голод загнал меня в Котломину, где моя сестра Александра Владимировна Овечкина учительствовала в то время. Я жил у сестры, сапожничал, потом шил сапоги на хуторе Бальвы у кулаков Федора и Сергея Бальвы, Романа Калачева, Якова Гирича, а в 1923 году поселился в Ефремовке. Здесь я и сапожничал, и заведовал избой-читальней, и руководил самодеятельным драмкружком, и работал учителем в школе ликбеза.

В 1924 году в Ефремовне организовалась ячейка комсомола. Всех первых комсомольцев уже не помню, помню лишь некоторых. Были среди них Поликарп Кириченко, Даниил Кириченко, Федор Марченко, Тимофей Лойтаренко, жена моя Екатерина Лойтаренко (девичья фамилия), Ефросинья Волкова и др.

… Секретарем ячейки избрали меня. В комсомоле я состоял, как и другие организаторы нашей ячейки, с 1924 года. Секретарем работал до самого ухода из Ефремовки.

В 1925 году, в сентябре, по инициативе комсомольцев была организована сельскохозяйственная коммуна из бедноты села Ефремовки. В коммуну имени М. И. Калинина (так мы ее назвали) вошли, со своими семьями, Семен Петрович Кириченко, Владимир Стефанович Лойтаренко, Харитон Петрович Кириченко, я, Тимофей Лойтаренко и Николай Леонтьевич Маслов, тоже ефремовец, но в последние годы проживавший в Михайловке. Нам отвели землю из госфонда и дали пустовавшее бывшее имение помещика Деркачева в Федоровском сельсовете. Меня избрали председателем коммуны. В последующие годы мы принимали в коммуну и федоровцев, и латоновцев, заняли и второе бывшее помещичье имение с большим фруктовым садом, Чекелёво, затем соседи наши стали вступать в коммуну целыми хуторами, хозяйство наше выросло и укрепилось, во много раз увеличилось число коммунаров, прием мы не ограничивали, и люди шли к нам отовсюду, но ядром коммуны имени М. И. Калинина, ее учредителями были ефремовцы, вот те шесть семей, которых я назвал выше.

Работал я председателем коммуны шесть лет, до 1931 года, затем был выдвинут райкомом партии на партработу в Федоровку — секретарем сельпарткома. Коммуна через несколько лет (когда я ушел уже оттуда) была преобразована в сельскохозяйственную артель и стала называться колхозом имени Мичурина…

В 1932 году я переехал на Кубань, работал там, в Курганинском районе, заместителем председателя Райколхозсоюза, затем зав. орготделом райкома партии, после — секретарем станпарткома в станице Темиргоевской. С 1934 года стал работать в газетах («Молот», «Колхозная правда» и др.), потом начал печататься в московских журналах, в 1941 году был принят в Союз писателей СССР. Жил до самой войны на Кубани, в станице Родниковской, Курганинского района.

…В партию я вступил в 1920 году. В Отечественную войну был на Крымском, Сталинградском, Южном, 4-м Украинском фронтах, демобилизован в звании капитана…

2/VIII 1966

…Ради бога, не уговаривайте меня насчет переселения под Москву. Я из тех трудновоспитуемых, которые от чрезмерных уговоров делают как раз все наоборот. А с тех пор как началось землетрясение, я в каждом письме, от всех получаю такие уговоры. Уже просто боюсь распечатывать письмо, а читая очередное доказательство преимуществ Подмосковья перед Ташкентом, лезу на стену и начинаю ненавидеть Подмосковье. Не только, кажется, не переселюсь туда, но вообще никогда и не приеду.

То, что я начал писать здесь, это — на год работы. Если не больше. Пока не кончу, ни о каких переездах и думать не хочу.

8/IX 1966

Дорогой Александр Трифонович!

Из верстки, полученной за последние дни, очень понравилась мне статья И. Кона «Психология предрассудка» и статьи Луначарского с комментариями А. Ермакова. Высказывания Луначарского об искусстве, литературе, политике партии в руководстве художниками очень нужны, важны во всех отношениях — и для себя, для нашего подкрепления, для упрочения наших позиций, для внутреннего, так сказать, пользования, и для сравнения с тем, что происходит сейчас в Китае. Вряд ли китайские громилы прочтут эти статьи в «Новом мире», а если прочтут, то вряд ли они их чему-нибудь научат, но они, статьи Луначарского, помогут нашему читателю еще лучше разобраться, что в нынешнем китайском «культурном» мракобесии нет ничего, ни капли нет ничего, схожего с ленинским отношением к художникам, к искусству и литературе. Может, ты как раз и имел в виду эту двоякую пользу от статей Луначарского, отбирая их для журнала?

А статья Кона (написанная в общем-то не очень блестяще, мне сдается, что она недостаточно популярно написана, перегружена терминами настолько, что, читая ее, надо иметь под рукой словарь) ценна тем, что хоть в малой мере, хоть чуть-чуть заполняет тот пробел… Кон заходит издалека и не всегда перебрасывает мостики от того далекого, чуждого к нашему домашнему, но сама тема статьи — этнические предрассудки — так богата ассоциациями, что позволяет читателю обойтись и без авторских мостиков, он сам их строит в тех местах статьи, где им надо бы быть. В общем, очень хорошо, что у нас появится эта статья. Пусть хоть в таком заходе, не лобовом, но все же это — нужное начало большого, очень назревшего разговора.

Что означает появление в «Правде» двух статей Троепольского? Что губители рек и прочей природы потерпели поражение? И что открыт путь для новых его выступлений в журнале на эти темы? Хорошо, ежели так.

Ну теперь — о моем домашнем.

Екатерина Владимировна вернулась домой из своего большого вояжа. После Малеевки, где пробыла месяц, она ездила к сестрам в Таганрог и Сальск. А на другой день, как вернулась, — опять толчок, 5 баллов. А через день — еще толчок, 3 балла. Но такие слабые толчки сейчас у нас уже никого не пугают. Вероятно, это все-таки уже самые последние судороги.

Говорила Екатерина Владимировна (но не ручается, что это всерьез было сказано тобою), что ты собираешься приехать в Ташкент. Трепанулся? Или в самом деле хочешь приехать? Это было бы здорово! Решайся — ведь всего 4,5 часа лету. Если не можешь надолго — хоть на 2–3 дня приезжай. Хочешь — съездим куда-нибудь, в Самарканд или Бухару, хочешь — проведем эти дни в Ташкенте. Или — в колхозе «Политотдел», где ты, ручаюсь, отдохнешь душою. Половим там, между прочим, сазанов и карасей на прудах (я однажды поймал там на удочку 60 рыбин, весом каждая в полкилограмма). Не буду тебя насиловать никакими обязательными туристскими маршрутами, сам выберешь то, что тебе больше понравится. А еще лучше будет, если прилетите вдвоем с Марией Илларионовной. Екатерина Владимировна целиком и полностью присоединяется к моему приглашению.

Теперь, когда дом мой не пуст, есть на кого оставлять квартиру, я буду чаще и на более продолжительный срок выезжать в «Политотдел». Да, я не отступаюсь от своего намерения написать об этом колхозе. Рассказ о «Политотделе» переплетается с моими воспоминаниями о нашей коммуне, где я председательствовал, о первых шагах колхозного движения. Я чувствую возможность все это очень органично соединить, слить. Именно слить, а не склеить. Тема просторная, о многом можно высказаться! Наблюдая сегодня «Политотдел» (по моему убеждению — лучший колхоз в Советском Союзе), и бешено радуешься торжеству идеи коллективизации, и бешено злишься — почему не везде так? Ведь это же доступно всем!

Это все сделано, нажито своими руками, собственным горбом, на совершенно бесплодной (до колхоза) земле, на болотах, которые, прежде чем превратить их в орошаемые поля, сначала пришлось осушить. Колхоз «Политотдел» — это тот идеал, который мерещился нам, первым голодным коммунарам в Приазовье, когда мы зачинали свою нищую (в то время) коммуну. И я думаю, что, если бы я не ударился в эту дурацкую литературу, и вернулся в свою бывшую коммуну (сейчас — колхоз) хотя бы сразу после войны, и меня избрали бы там опять председателем, — и наш колхоз сейчас ничем не уступал бы «Политотделу». Не пришлось бы ехать за тридевять земель любоваться этим красавцем колхозом — у себя дома достигли бы такого же идеала… Когда меня выдвинули из коммуны на партийную работу, то отрывали от коммуны с мясом, и эта рана осталась у меня не зажившей на всю жизнь. Много лет тоска по коммуне спать не давала, бумажки, канцелярии всякие, столы, за которыми приходилось в этих канцеляриях штаны протирать, просто ненавидел, все это мне казалось каким-то эрзацем жизни, никому не нужным, и в первую очередь не нужным самим канцеляристам. Да не казалось, так оно и было. Настоящая моя жизнь осталась там, в нашей коммуне: земля, посевы, работа на полях, рост хозяйства, строительство, новый общественный уклад, рост людей. Сегодня вкладываешь в дело усилия, труд (не бумажный, настоящий!), а завтра уже видишь результаты. Все — зримо, осязаемо. Эх!.. Да и поныне я половиной своего существа — там, где осталось самое живое дело из всех дел, что за свою жизнь переделал, и не очень я уверен, что из многих путей, лежавших передо мною, выбрал самый нужный для себя и для людей, и часто думаю, что там я был более к месту. И уж морального удовлетворения получал бы гораздо больше. А там — черт его знает!..

Но книга о «Политотделе» — работа большая, надолго. Дай бог, чтоб за год управился. Трудность этого нового для меня жанра заключается, во-первых, в том, что документальных вещей я раньше не писал, никогда не придерживался строго фактов, не списывал своих литературных героев с реальных прототипов. А тут от реальности — ни на шаг, стало быть, меньше надо давать воли фантазии. А во-вторых, все то, что я до сих пор писал, я писал, с кем-то и с чем-то ожесточенно споря, опровергая то, с чем не согласен, утверждая свое. В «Районных буднях» ведь в каждой строчке — полемика. А тут вроде бы не с кем да и не из-за чего полемизировать, нет повода ругаться.

Смогу ли давать в «Н. м.», по мере написания, куски, отдельные главы (последовательно или отрывками) — не знаю. Это зависит от того, как утрясется композиция вещи. Во всяком случае, буду искать такую композицию, чтоб позволила печатать отрывки, не дожидаясь окончания всего задуманного.

А с деньгами на «творческую командировку» дело обстоит так. Ты говорил и Вильяму Александровичу, ташкентскому писателю, и Екатерине Владимировне, что это не литфондовские деньги (которыми ты хочешь снабдить меня), а «новомировские». Но я получил выписку из постановления секретариата Союза, в которой говорится, что по твоему ходатайству мне предоставляется творческая командировка по Узбекистану — 30 дней — за счет Литфонда. Стало быть, и процедура обычная литфондовская. И Кондратович телеграммой просил меня сообщить в Союз писателей, с какого числа оформить мне командировку, после чего я получу командировочное удостоверение именно оттуда, из Союза.

А что я могу туда сообщить? Я был в «Политотделе» уже много раз, и еще много раз буду жить там, и по неделе — две, и по два-три дня, и когда кончу к ним ездить — не знаю. И, конечно, не буду всякий раз отмечаться там «прибыл», «убыл». Было бы даже стыдно отмечаться о прибытии — убытии в колхозе, находящемся всего в 20 километрах от Ташкента. В общем, ничего я в Союз писателей не сообщал и не буду сообщать. Из-за какой-нибудь сотни рублей бумажек и бюрократизма всякого — на тысячу. Бог с ними, с этими командировочными, обойдусь без них. Я не брал творческих командировок для поездок из Курска в колхозы области, когда писал «Районные будни». Верно, я был тогда богаче, но и сейчас обнищал еще не совсем до ручки. Да и зачем мне принимать от Союза писателей такого рода подачку, когда тот же Союз, в то же самое время взыскивает с меня гораздо большую сумму. Я на днях подписал договор с «Советским писателем» на издание однотомника в 1967 году (старые вещи), а весь гонорар Лесючевский заворачивает в погашение аванса, полученного мною в этом издательстве еще в 1959 году. Ну, кажется, все написал. Это я потому так длинно расписался, что давно не видались.

Жаль, что ташкентец наш, Александров, когда был у тебя, постеснялся попросить билет на «Теркина» — было бы кому рассказать мне обстоятельно о спектакле. Идет он еще? Видела спектакль наша сваха, мать жены старшего сына, сплошной восторг, но кроме «Ах, как здорово, как чудесно!» я от нее мало чего добился.

Жара у нас уже кончилась, посвежело, и даже дождики перепадают, так что погода вполне подходящая для твоего приезда. А до 3/IX было 40° и даже 42–43.

Дьявольски жаркое лето стояло. Она-то, эта жара, и наделала бед в Ферганской долине, растопив берега одного горного ледникового озера, откуда хлынула вода на кишлаки и поля. На бедный Узбекистан в этом году — все шишки. Но урожай, в общем, хороший, и с зерном было неплохо, и хлопок не подкачал. Уборку хлопка уже начали.

Ребят наших дома нет. Старший, Валентин, в Таджикистане, на полевых работах, а младший, Валерий, в Кызылкумах — по той же линии, по разведке ископаемых. Квартира пустая, есть где поместиться, если приедете. Приезжайте!

Передавай сердечный привет от Екатерины Владимировны Марии Илларионовне. И от меня. И тебе такой же привет.

Поздравляю тебя и всю редакцию с полутысячным номером! Пожелал бы тебе быть редактором «Нового мира» до тысячного номера, но думаю, что ты и сам себе такого лиха не желаешь. Обнимаю!

15/Х 1966

…Вспоминаешь ли ты, Коля, Тайгуч? Я — очень часто. Это признак старости — очень ярко встает в памяти прошлое…

А помнишь, как мы блиндаж сооружали с тобою? Ты был явно не приспособлен к земляным работам, но все же копал не плохо. А приезд Мдивани с дарами грузинской земли — помнишь? А разбомбленных овец на улице села — после налета «юнкерсов»? А мандариновую настойку в Краснодаре?

Не предвидел я тогда, что мой разговор с Березиным отбросит меня не ближе не дальше как к Сталинграду. А если бы и предвидел, все равно такой разговор с ним состоялся бы…

Ну вот, опять что-то загудело, и дом пошатнулся. Не то толчок, не то тяжелый грузовик проехал…

19/Х 1966

…Хван привез много интересных материалов из Москвы: проект нового устава сельхозартели, проект устава Райколхозсоюза. Все это сейчас у меня, сегодня начну читать. И напишу свои замечания — пока еще не поздно, пока это еще в проектах…

Книги, что ты мне оставил, прочел, и Рыбакова, и «Жаркое лето в Берлине». Да, здорово. Особенно — «Жаркое лето». Хорошо, что Кьюсак главным героем вывела немца по происхождению, без прикрас. Она забралась, так сказать, в самое логово зверя. И все так подкреплено фактами, такой документальной и художественной аргументацией, что не возникает никаких сомнений в достоверности…

13/I 1967

…Я боюсь, что мы в ближайшем будущем помешаемся на объективных факторах (в первую очередь — литераторы). Да и сейчас уже есть признаки начинающегося помешательства. Подводим подо все только объективную экономическую основу и не желаем видеть ни в чем необходимости кое-чего и «субъективного». А какая это опасная штука!.. «Помилуйте, у нас все поставлено на научные рельсы, все приведено в согласие с объективными законами, и если дело не идет, то тут уж не мы виноваты, что-то, значит, с этими объективными законами не доработано».

Если положиться во всем лишь на «объектив», то можно дойти черт знает до чего. Не нужны и организаторские таланты, и горячая душа, и честность, и любовь к людям, и мужество — все заменит объектив-робот. Это уже какая-то кибернетическая чертовщина шиворот-навыворот.

Согласны, ты и Магдала, со мной? Не считаете меня идеалистом? Ей-богу, я был и остаюсь большим материалистом, чем те, кто сейчас носятся с объективными законами как дурень с писаной торбой.

17/II 1967

Дорогой Владимир Яковлевич!

Спасибо за присланную Вами статью «Полемические мысли об очерке». Статья интересная и в общем, сдается, правильная.

Но скажу Вам прямо — очень мне надоело уже читать всякие рассуждения обо мне как об очеркисте. Если нечего сказать обо мне в связи с литературой вообще, та не надо бы поминать меня и в связи только с очерком.

Я очеркистом себя не считаю. Очерки (если уж дотошно разобраться) — это беглые наброски, эскиз; это лишь черновое, контурное очерчивание, кроки; застолбление (а не самостоятельная глубокая разработка) участков. А я не занимался застолблением и перепродажей участков, на которые «сделал заявку», сам разрабатываю свои темы. И мне кажется, разрабатываю не так уж мелко.

Окрестили меня очеркистом… невзирая на то, что «С фронтовым приветом», «Районные будни» и «Трудная весна» — да, собственно, вся моя проза не укладывается в рамки привычных представлений об очерке, повести и пр., что это, пожалуй, какая-то новая литературная форма, которой пока еще не найдено название; невзирая на мои пьесы, а их у меня написано семь, они издавались сборниками, ставились в Малом театре, Ярославском, Курском… невзирая на то, что кроме спорных по форме «гибридов» — не то очерков, не то рассказов — у меня есть и «чистокровные» рассказы. Кому-то из писателей (и литературоведов) выгодно, видимо, держать меня на «Малой земле» очерка (по крайней мере, в их толковании моих вещей) и не пускать на «Большую землю» литературы. Была бы их полная воля, они бы вообще перечислили меня из художественной литературы в журналистику. Работал, мол, много лет в газетах, писал для газет, печатался в газетах — какой он, к черту, писатель? Журналист, газетчик! Но бог с ними, недоброжелателями. Плохо, что некоторые и доброжелатели, с чужого голоса, усердно твердят то же самое: «черкист», «черкист»…

7/V 1967

…Перечитываю сейчас «Голдсборо» Стефана Гейма и недоумеваю, почему я не обратил твое внимание на эту книгу, не порекомендовал ее прочитать…. Вот где показана Америка и даны разгадки многому, что творится в этой страшной стране. Книга написана 15 лет назад, но я не думаю, что она устарела как зеркало американской действительности.

…«Гроздья гнева» рядом с «Голдсборо» — гроздья винограда, а не гнева. А уж о писателях прошлого и говорить нечего. Джек Лондон ездил в Лондон в поисках трущоб, хотя у него под боком были Нью-Йорк, Чикаго с еще худшими трущобами. «Железная пята» его?.. Тоже — не то. Смесь марксизма с ницшеанством никогда ничего хорошего не давала. А ведь там главный герой — супермен, нечто вроде Сына Солнца, в революционном варианте. И ужасов наворочено слишком много, так что они уж и не пугают. А «Голдсборо» — это не беллетристика, жизнь…

22/V 1967

…И статью Вашу в «Правде» за 11 апреля читал, и «Думы об урожае» прочел сразу же, как получил. Несмотря на то что Вам в Ваших выступлениях в печати приходится много раз повторять одно и то же, так как существо, основы Вашего агрокомплекса остаются неизменными и надо эти-то основы еще и еще раз разъяснять людям, долбить и долбить в одну точку, пока не дойдет это всем до сознания, — несмотря на все это, я в каждой Вашей новой статье нахожу много нового, в смысле дальнейшего развития Ваших идей, совершенствования Ваших методов выращивания высоких урожаев в любых погодных условиях. С огромным удовольствием прочитал я и статью и книжечку.

Нет, Терентий Семенович, все же Вы счастливый человек, невзирая на то, что очень много хлебнули горького. Вы не можете сетовать на то, что труды Ваши не поняты и не оценены и что у Вас нет или мало последователей. Один тот факт, что под урожай нынешнего года было уже вспахано без оборота пласта более 10 миллионов гектаров, о многом говорит. Очень много у Вас последователей, которые в той или иной степени руководствуются Вашими методами. А сколько тысяч агрономов и председателей колхозов горячо благодарны Вам не только за агротехнические рекомендации, а главным образом за Вашу гражданскую смелость и последовательность в утверждении основного Вашего принципа: земледелец должен быть свободным от догм и шаблонов, он работник творческого труда, и никакой устанавливатель шаблонов… не вправе душить его инициативу, мешать ему стать подлинным творцом урожаев. Это уж — не для одной какой-то определенной почвенно-климатической зоны, а — для всего Советского Союза! Пусть еще не окончательно и не всюду утвердился этот принцип, но — лед сломлен. Весна идет на смену зимним холодам, и придет рано или поздно.

Много Вы сделали и делаете, Терентий Семенович, очень много, велики Ваши труды, но — велика и отдача. Вы ее видите, эту отдачу, ощущаете, и с каждым днем все сильнее ощущаете. Вот это я не называю счастьем…

16/VII 1967

Наконец-то дошла к нам хоть маленькая весточка о Лю Биньяне. Правда, ничего утешительного в ней нет.

В «Лит. газете» за 14/VI в статье… Н. Надеева о Китае, в которой говорится о разгроме литературы китайской и травле лучших писателей, есть такие строки:

«Еще в 1952 году Дин Лин в статье в журнале «Женьминьвэньсюэ» предупреждала об опасности подмены в литературе живых полнокровных образов надуманными, абстрактными схемами. Четыре года спустя об этом с еще большей силой писали Цинь Чжаоян, Лю Биньянь. Участь этих писателей оказалась весьма плачевной».

Вот и все, что о нем сказано. Я напишу письмо в «Л. Г.», попрошу сообщить мне адрес Н. Надеева и свяжусь с ним. Возможно, он располагает большими сведениями о Лю Биньяне, чем дал в статье.

4/IX 1967

…Занимаюсь сейчас главным образом корреспонденцией и рецензированием скопившейся в огромном количестве верстки из «Нового мира». Ничего более или менее значительного в верстке этой, к сожалению, нет…

О смерти Эренбурга знаешь уже, конечно. Хотя он и немало прожил, а все же не время было ему помирать. Трудно будет привыкать к мысли, что его уже нет в живых.

Неутешительный процесс происходит в литературе: умирает хороших писателей больше, чем появляется за это же время новых имен, подающих надежды. А может, это мое ощущение обманчивое? Просто новые имена еще не так прочно утвердились в нашем представлении о литературе, как живут в нем имена старые, привычные? Кажется, что одного умершего старика и десять новых, молодых не заменят. А может, дело и не так обстоит? Заменят, может?..

20/IX 1967

…Прочитал в «Комсомольской правде» Вашу статью «Кого пахарем считать». Прекрасная статья! Для меня, человека, много лет уже пристально следящего за Вашими трудами на земле и выступлениями в печати, в ней не так уж много нового — в смысле существа самой Вашей системы земледелия. Но статья написана с какой-то особой глубиной, очень проникновенно и задушевно. Весьма удачно привели Вы афоризм Энгельгардта: «Не тот пахарь, который хорошо пашет, а тот пахарь, который любуется своей пахотой». Глубокая мысль! В Вашей статье эта верная мысль Энгельгардта приобрела характер художественного образа (художественно-философского, я бы сказал), очень сильного и убедительного — для тех, по крайней мере, кто способен задумываться о подобных вещах. А таких, уверен, все же немало. Таких, что способны задумываться о цели жизни. Прочитал статью прямо-таки с наслаждением. Все в ней хорошо: и то место, где Вы вспоминаете клубача, сопровождавшего делегатов на съезд колхозников-ударников, и примеры из области «приспособления истины к безопасности», и совершенно верное утверждение, что природа не терпит самоуверенных работников, и все остальное.

Очень хотелось бы, чтобы эту Вашу статью прочло как можно больше молодых агрономов и студентов сельскохозяйственных вузов, да и просто молодежи, безотносительно, причастна ли она к сельскому хозяйству…

14/X 1967

…С утра зарядил дождь, и льет, и льет, теперь уж можно с полным основанием сказать — осенний дождь, так как и время по календарю — осень. Но в пейзаже лишь дождь говорит об осени, а деревья еще совсем мало потеряли листьев, многие даже стоят еще в полном летнем убранстве и лишь свежеют от этих осенних дождей, омываются и по-молодому зеленеют, будто и не собираются терять лист и готовы так зеленеть и красоваться до самой елки. И несмотря на дождь — тепло. Если б не мочило, то можно ходить и без пальто. Но мне что-то нынче затянувшееся лето надоело. Пора бы ему и честь знать. Если бы в доме уже топили, то рад был бы увидеть за окном и снег. В России, бывало, в это время уже припорашивало первым снежком, непрочным, правда, но все же это был уже первый звонок зимы. А здесь — ни первого звонка, ни второго, ни самого поезда. Нет самого главного, что так интересно и волнительно наблюдать в природе, — смены времен года. Как один англичанин говорил об исландском климате: «А в Исландии вообще нет климата! Есть только 365 дней дурной погоды в году!»

Если почта сработает как обычно, то есть письмо будет тащиться 6–7 дней, то получите его как раз к твоему дню рождения, Валерий. Поздравляем тебя с знаменательной датой. Нину просим обнять и поцеловать тебя покрепче от нашего имени. Вот уж который год случается, что свой день рождения ты встречаешь не с нами. Так что если не получаешь подарков в этот день от нас, то — сам виноват. Надо в Ташкенте сидеть, а не скитаться по всяким там Дружбам и Кызылкумам.

Очень ждем вас…

1967

Дорогой Валерик!

Получили твое письмо, в котором ты сообщаешь, что оно — последнее и что после него нам остается уже ждать лишь тебя самого, а не писем твоих. Ну что, согласны на такую замену. Получить тебя — это, конечно, лучше, чем получить письмо от тебя.

Ну и это письмо тебе последнее. Боюсь даже, что не успеешь его получить.

Вчера от Вали было письмо, а вслед за ним — телеграмма с поздравлением с днем рождения. Спасибо вам, ребята, что не забываете батька. Твое поздравление тоже пришло как раз вовремя — вчера утром. Точно рассчитал.

Валя — все там же. Передвигаются лагерем все выше по саю и горам, живут на месте не больше недели. Для переездов и подъемов от лагеря к месту работы используют имеющуюся у них пятерку лошадей. Но кавалеристы из них — хреновые. Валентин однажды сверзился с лошади, потому что седло съехало на пузо — плохо затянул подпруги. Не в отца пошел, со мною таких конфузий не случалось ни разу. Если падал, то только вместе с конем…

27/I 1968

Дорогой Михаил Макарович!

В трудное положение поставил ты меня своей повестью[21]. Но сначала — о самой повести.

Не могу сказать, чтобы она мне очень понравилась. Она сыровата, производит впечатление вещи, над которой ты мало посидел. Это сказывается и в языке, и в композиции, ее сбивчивости, и в растянутости отдельных глав, и в недописанности некоторых характеров. Однако при всем этом повесть свидетельствует, что ты можешь иметь успех, и немалый, на пути перехода от детской и юношеской тематики к тематике «взрослой». Мне даже кажется, что тебе давно пора уже по-настоящему браться за новые темы — новые для тебя в смысле ориентации на взрослого читателя. И второе, о чем говорит повесть: деревенская тема — твоя тема, ты, оказывается, достаточно хорошо знаешь деревню, чтобы хорошо писать о ней. В общем, повесть, при условии, что ты еще крепко над ней попотеешь, потрудишься так, как если бы это был лишь первый черновик, может стать хорошей, вполне пригодной для напечатания, может стать твоей творческой удачей. Но повторяю: нужно над ней не только посидеть, но и поседеть. В таком же виде, как сейчас, она ниже твоих возможностей.

Теперь — в чем же трудность моего положения. А в том, что я не могу о ней писать в «Н[овый] м[ир]», ни Твардовскому, ни Дорошу, не могу делать свои замечания и спрашивать о решении редакции, в общем, не могу даже дать им понять, что я знаю о написании тобою этой повести и что она находится сейчас у нас. Почему? Вряд ли нужно тебе это объяснять. Да потому, что я вижу твои карты. Догадываюсь, чувствую, знаю, что на этот сюжет, на Бамбизова с его выстрелом тебя толкнуло то, что произошло со мною. И хотя Бамбизов не списан с меня (я даже не говорю — не списан в точности, так как он вообще с меня не списан), но аналогии все же достаточно ощутимы. Да и сам сюжет — даже если б не было ни малейшей схожести со мною во всем прочем — не позволяет мне подавать свой голос за или против твоей повести, выключает меня из внутриредакционного обсуждения этой вещи. Боюсь, что сюжет, именно сюжет (сюжет не как таковой, а в силу его совпадения с житейским «сюжетом» одного из членов редколлегии журнала) смутит и других наших товарищей, и самого[22] Твардовского, и тебе, возможно, будет даже прямо указано на это. Если рукопись отклонят, то, пожалуй, именно из-за этого совпадения.

Полагаю, что ты согласишься со мною насчет моей позиции и не станешь настаивать, чтобы я писал Твардовскому о твоей повести. Но это, конечно, не означает, что меня не интересует ее судьба. Все, что тебе будут о ней говорить, Твардовский ли, Дорош или другой ли (или даже, может быть, ее прорецензируют), все это ты сообщи мне. Если будут рецензии, не поленись перепечатать и пришли мне копии. Рукопись я пока оставляю у себя. Ладно? Не нужен тебе сейчас этот экземпляр?

Ну вот о повести все пока.

Прошу прощения, что долго не писал — и накануне Нового года и после, весь этот месяц, тяжело болел. Все то же — сердце. И сейчас на строфантине, и стало быть — на полулежачем режиме. Смог позволить себе лишь поездку к Хвану с Узилевским в прошлое воскресенье, да и то расплачивался за эту поездку три дня тяжелыми приступами. И ведь ни грамма не выпил, только и было всего волнений, что — горячие разговоры и споры. Какой я к черту стал писатель, Михаил Макарыч! Малейшее душевное волнение — и вот уже припадок. А разве можно писать, не волнуясь? Эх!..

Елка прошла без снега и морозов, лишь позавчера выпал первый снег, да и то всего лишь один день продержался. Все обещает у нас нынче очень раннюю весну.

До сих пор жалею, что ты мало побыл со мною, когда приезжал, черт бы побрал этого румына и всю твою возню с ним. Заскочил ко мне на одну минуту — как будто мы с тобою по-прежнему живем в одном городе и в любой час можем созвониться и прийти друг к другу, посидеть, поговорить. Вот уехал ты, а когда нам теперь еще доведется встретиться? Планы мои насчет переезда в Россию — бесплодные мечтания. Причина их неосуществимости — полное и прочное безденежье…

Обнимаю тебя.