Захватывающая история королевского ожерелья, украденного шайкой, возглавляемой графом Калиостро. В результате этой дерзкой кражи была несправедливо опорочена честь королевы Марии-Антуанетты, что повлекло за собой французскую революцию и казнь королевской семьи. Всю эту историю описал когда-то Дюма-отец, но он воссоздал в первую очередь саму грандиозную аферу. В настоящем же романе показано, что произошло далее. А далее было чрезвычайно интересный судебный процесс. Главарь шайки граф Калиостро был отпущен на свободу, а заточена была лишь графиня де ла Мотт. Из заключения графиня бежала в Англию, а потом, по легенде, оказалась в России, сначала в Петербурге, а потом в Крыму, храня у себя последние остатки великого бриллиантового ожерелья. Этот русский след и воссоздан в книге.
1.0
У истоков французской революции 1789-го года лежит один чрезвычайно громкий уголовный процесс (1785–1786 годы), связанный с дерзким похищением редкостного бриллиантового ожерелья.
Похищение было совершено шайкою, во главе которой стояли графиня Жанна де ла Мотт и граф Алессандро Калиостро, знаменитый авантюрист с оккультной репутацией.
Вина преступников на суде была полностью доказана, но молва, тем не менее, упорно продолжала обвинять в воровстве королеву Марию Антуанетту, а если и не в воровстве, то хотя бы в сообщничестве с шайкой ла Мотт — Калиостро.
Потом эта история аукнулась в революции и прежде всего в процессе по делу самой королевы, который состоялся в 1793 году.
На процессе афера была представлена во всех своих грязных подробностях. При этом обвинение пыталось представить дело таким образом, будто аферу спланировала лично сама королева:
«Общественный обвинитель Фукье-Тенвиль: Мария, вдова Людовика Капета, это правда, что вы впервые повстречались с графинею де ла Мотт в Малом Трианоне?
Королева: Я вообще ее никогда не видела.
Фукье-Тенвиль: Разве она не оказалась вашей жертвой в деле со знаменитым ожерельем?
Королева: Она не могла быть моей жертвой, раз я ее не знала»[1].
Реально Мария Антуанетта вряд ли имела прямое отношение к истории с ожерельем, но история эта во многом способствовала дискредитации общего имиджа королевы.
О некоторых весьма существенных обстоятельствах этого чрезвычайно громкого некогда уголовного дела, явившегося явным предвестием крушения монархии Бурбонов, и пойдет речь в предлагаемом повествовании.
Шайка, провернувшая аферу с ожерельем, была не многочисленна. Она действовала в следующем составе:
Граф Аллесандро Калиостро (подлинное имя — Джузеппе Бальзамо; из семьи итальянских лавочников; уголовное прошлое его пестро и разнообразно), граф Никола де ла Мотт (жандармский офицер из роты бургиньонцев[2]) и его легкомысленная супруга графиня Жанна де ла Мотт де Валуа, а также ее возлюбленный Рето де ла Виллет (он подделывал королевские письма) и модистка Николь Леге по прозвищу «Олива» (она была двойником королевы).
Объектом же аферы явились королева Мария Антуанетта, безнадежно влюбленный в нее кардинал и епископ Страссбургский Луи де Роган и королевские ювелиры Боемер и Боссанж, создавшие уникальное ожерелье из 629-ти бриллиантов.
Я начинаю свое повествование фактически с того, на чем Александр Дюма закончил свой роман «Ожерелье королевы» — с ареста, суда и казни графини де ла Мотт, непосредственной похитительницы бриллиантового ожерелья.
Дюма живо, сочно, точно изложил грандиозную аферу, но фактически опустил самый уголовный процесс, который как раз, с моей точки зрения, и представляет совершенно особый и даже, пожалуй, исключительный исторический интерес.
В общем, я решил сосредоточиться непосредственно на самом уголовном процессе (приговор был зачитан 31-го мая 1786-го года).
В последней части романа Михаила Кузмина «Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро» также воспроизведена история с графиней де ла Мотт.
Сделано это было вполне по схеме Дюма — от русской версии легенды (а такая была и есть) Кузмин почему-то уклонился или же не обратил на нее внимания.
Но при этом автор «Чудесной жизни», видимо, бесконечно любя своего героя, вывел его за пределы аферы века, превратив Калиостро в стороннего наблюдателя и скорее морализатора, чем участника.
Между тем, Калиостро был, можно сказать, главарем шайки и основным разработчиком аферы «Collier de la Reine» (ожерелье королевы), хотя, конечно, и графиня де ла Мотт проявляла немалую активность и очень даже хотела во что бы то ни стало заполучить ожерелье.
В «Завоевателе Парижа», первом моем историческом романе (он представляет собой биографическую хронику жизни графа Людовика Александра Ланжерона де Сэсси, генерала и губернатора) я пошел по эффектному, но довольно-таки традиционному и даже изъезженному пути — взял за основу исторические документы и попробовал их расцветить и дополнить.
Но потом мне стало очевидно, что негоже вставлять в художественный текст подлинные документы. Такой путь есть лишь доказательство собственной творческой лени.
Документы писатель должен так же выдумывать, как и все остальное: он должен уметь вообразить документ.
Придя к этому радикальному выводу, я решил свой новый роман — «Бриллиантовый скандал (Старая угололвная хроника. Случай графини де ла Мотт)» — полностью построить на подложных документах — их надо было придумать от начала и до конца, но при этом, по мере возможности, совершенно не нарушая и не изменяя фактической схемы событий.
Иначе говоря, свою главную задачу я вижу отныне в сочинении правдивых по сути своей исторических документов, ни в чем не грешащих против истины.
Юрий Тынянов как-то гениально заметил, что и документы лгут. Вот я и решил открыто сфальсифицировать документы, но выстроить их при этом на реальной исторической основе.
И теперь я предлагаю абсолютно вымышленные, но одновременно внутренне достоверные, как мне кажется, тексты — две связки якобы старых бумаг.
Создание исторических стилизаций, копирование внешних примет старых документов — все это при написании настоящего романа совершенно не входило в мою задачу, даже исключалось, пожалуй.
Надо сказать, что словесная эквилибристика вообще меня мало привлекает; скорее отталкивает.
Ритуально этикетные для восемнадцатого — начала девятнадцатого столетий типы письма сами собой благополучно умерли, и я отнюдь не собирался и ни в коей мере не собираюсь их теперь воскрешать.
При создании данного выпуска «Старой уголовной хроники» меня, прежде всего, занимали вовсе не стилистические изыски, не игры с мертвыми формами, а реконструкция реальных личностей и их совершенно реальных поступков; зачастую безумных, но все-таки реальных.
Кроме того, я пробую хотя бы пунктирно реконструировать некоторые весьма необычные исторические коллизии, которые во многом были предопределены этими личностями, обладавшими повышенной, предельно концентрированной, взрывоопасной дозой авантюрности.
В своих памятных записках не могу не отметить некоторых обстоятельств, связанных с довольно продолжительным пребыванием моим в Крыму, в Кореизе — восхитительном имении княгини Голицыной, моей неизменной благодетельницы.
Княгиня Анна Сергеевна Голицына, урожденная Всеволожская, при всей своей исключительной доброте, была, мягко говоря, особою в высшей степени необычной. Однако к сему, кажется, все уже давно привыкли у нас, почти перестав обращать внимание на ее бесцеремонные выходки. А они и в самом деле бывали бесцеремонными и даже порою совершенно невозможными, невообразимыми.
Однако свой рассказ о княгине Анне Сергеевне я начну, ежели позволят любезные читатели, еще с докореизских событий, о коих знаю понаслышке, но вместе с тем, сколько могу судить теперь, довольно точно.
Княгиня с юных лет примкнула к одной христианской секте и совершенно отрицала брачное сожительство между людьми, почитая сие за страшнейший грех.
Вот что, в частности, рассказывают об ее замужестве — история весьма примечательная и по-своему, как мне кажется, весьма пикантная.
Вышла замуж Анна Сергеевна за писаного красавца, князя Ивана Александровича Голицына, бывшего в ту пору адъютантом Великого Князя Константина Павловича (впоследствии он стал камергером Императорского Двора и, между прочим, безотказно исполнял буквально все поручения и просьбы своей строптивой и весьма своенравной супруги).
Во время венчания эта очень странная женщина, говорят, держала в руках портфель, который весь снизу доверху был набит деньгами.
По окончании обряда она вручила портфель своему новоявленному супругу со следующими словами: «Здесь, князь, ровно половина моего приданого. Вы возьмете его себе, а засим — позвольте с вами проститься и пожелать вам всего наилучшего: каждый из нас пойдет своею дорогою. И вы, и я сохраним за собою полную свободу действий».
И князь Голицын немедленно уехал; ясное дело, — с портфелем, который он с не скрываемой благодарностью принял у Анны Сергеевны.
Вот такое вышло занятное венчание! О нем потом еще долго судачили. И в Москве и в Петербурге, да и до провинции слухи докатились о том, как княгиня Голицына прилюдно вручила новоявленному супругу своему портфель, туго набитый ассигнациями. По церкви пронесся ропот публики — такой выходки явно никто не ожидал.
Теперь обращаюсь непосредственно к кореизскому житью, к виденному и слышанному мною собственными глазами и ушами.
А довелось мне узнать в Крыму, надо сказать, немало любопытного и даже необычного, настолько необычного, что до сих пор никак забыть не могу!
Судите сами, любезные читатели.
Честно поведаю все, чему была очевидцем, и что особенно запомнилось мне из крымского житья-бытья.
Прежде всего хочу заметить, что в пору своей жизни в Кореизе одевалась княгиня Голицына исключительно по-мужски, в длинный черный сюртук и черные же суконные панталоны.
А еще Анна Сергеевна никогда не расставалась со своею плетью, коею она собственноручно расправлялась со своими и даже с окрестными татарами. Но помимо последних, пред деспотическою старухою страшно трепетали даже исправники, заседатели и прочие представители местной власти, вообще-то вполне самовластные, но Голицыной явно побаивавшиеся.
Ничтоже сумняшеся, Анна Сергеевна пристреливала и отправляла на свою кухню скотину, принадлежавшую ее соседям.
От многочисленных аборигенов не раз поступали на княгиню жалобы Таврическому губернатору Казначееву, и тот как-то попробовал ее урезонить.
Однако Анна Сергеевна без околичностей заявила губернатору: «Ты — дурак!» И сказано это было, между прочим, при многочисленных свидетелях. Говорят, Казначеев чуть не зарыдал и с той поры боялся даже подступиться к ее сиятельству.
Но при всей этой неизменной воинственности, в гостиной у княгини Голицыной неизменно лежало Евангелие, и каждого приходящего к ней в дом Анна Сергеевна буквально заставляла прочитывать хотя бы главу из Святого писания. Думаю, что ежели бы кто не согласился, — запросто пошла бы в ход плеть, первейшая подруга воинственной княгини. Но до этого не доходило — Анне Сергеевне никто не решался отказывать.
Кстати, великолепный голицынский Кореиз граничит с роскошною Верхнею Ореандою, имением генерала-майора Ивана Осиповича Витта, начальствовавшего тогда над всею тайною полициею Юга России и над южными военными поселениями.
Сей Витт поднаторел во всякого рода интригах и провокациях и был скор на совершение любой мерзости. У меня он вызывал даже не то, чтобы страх, а животный ужас.
По словам Великого князя Константина Павловича (как я слышала об этом от Анны Сергеевны), «Витт есть мошенник и бездельник в полном смысле слова, вполне готовый для виселицы».
При сем Витте безотлучно находилась не менее пятнадцати лет, да потом была выгнана генералом его возлюбленная Каролина Собаньская, дама красоты и хитрости совершенно необыкновенной, даже сверхъестественной и, пожалуй, что и демонической.
Сказывают, свой род Собаньская, урожденная графиня Ржевусская, ведет чуть ли не от польского короля Яна Собесского.
А еще говорят, что она является правнучкой французской королевы Марии Лещинской, супруги Людовика Пятнадцатого и бабки несчастного Людовика Шестнадцатого.
Выходит, Каролина в свойстве не только с польскими, но и с французскими королями. Может, и поэтому она столь неслыханно дерзка и заносчива.
Знаменитый французский писатель Оноре де Бальзак, создатель «Евгении Гранде» и «Отца Горио», был женат на Эвелине, младшей сестре Каролины.
Так вот де Бальзак, как сказывала мне Анна Сергеевна, выразился о Собаньской, своей свояченице, следующим образом и, кажется, довольно точно: «une folle hypocrite, la pire de toutes» (безумная лицемерка, худшая из всех). Cудя по этим выразительным словам, могу сделать заключение, что создатель «Человеческой комедии», кажется, ее побаивался, а также стыдился и, во всяком случае, относился к ней в высшей степени неодобрительно.
Это именно Собаньскую негодяй Витт неоднократно подсылал следить за великими поэтами нашего времени Пушкиным и Мицкевичем. И вот что совершенно поразительно: Пушкин и Мицкевич хотя и знали отличнейшим образом, что она подослана к ним от презираемого и опасного Витта (все же он был начальник тайной полиции Юга и командующий военных поселений!), не могли устоять пред чарами Каролины.
А чары были такие, что и Пушкин и Мицкевич без памяти влюбились в Собаньскую, да так влюбились, что наш Александр Сергеевич посвятил ей свой шедевр «Что в имени тебе моем? Оно умрет как звук печальный…», а Мицкевич посвятил ей свои бессмертные «Крымские сонеты».
И повторяю: Пушкин и Мицкевич прекраснейшим образом были осведомлены, что имеют дело с дамой с весьма запятнанной репутацией, имеют дело с платным полицейским агентом. Они знали, что прелестная Каролина подослана к ним лично генералом Виттом, и все-таки продолжали сходить по ней с ума, искали встреч и жаждали близости.
Факт, конечно, исключительный и, пожалуй, труднообъяснимый, если вообще объяснимый!
В общем, сила страсти, которую способна была внушить Собаньская, была совершенно исключительной и даже небывалой для наших дней — это была истинная Клеопатра.
Сия Каролина (Лолина, как ее называли в здешних краях, впрочем, известна она была и как Лоли) убежала еще в году 1816-м от своего законного супруга, одесского негоцианта Иеронима Собаньского, весьма удачно промышляющего зерном (у него в Одессе свой торговый дом и широко известный хлебный магазин), и затем связала жизнь свою с Виттом, личностью совершенно омерзительной, грязной. Но вместе с тем он был чрезвычайно умен, широко образован и бесстрашен.
Да, Каролина была выдана за Собаньского почти девочкой, и был он ее старше на целых тридцать лет.
Узнав, что Собаньская оставила законного своего мужа (а развод она сумела получить только в 1825-м году, через девять лет после разъезда с Собаньским), наша Анна Сергеевна поначалу пришла в сильнейшее негодование, даже бешенство.
«При первой же встрече с этою негодницей я плюну ей в морду» — заявила княгиня Голицына при большом сборе гостей, стуча хлыстом, с коим никогда не расставалась, по столу. Угроза была серьезная и вполне, кстати, исполнимая.
Но когда на балу у таврического губернатора Анна Сергеевна увидела впервые Собаньскую, урожденную графиню Ржевусскую, то в такой мере была очарована ее необыкновенно привлекательною наружностию и присущим ей подлинно аристократическим, даже королевским блеском, что сама подошла к Каролине, обняла, поцеловала и воскликнула: «Боже, какая же вы душечка!»
С этого дня Каролина зачастила к нам в Кореиз, и это понятно: сумасбродная старуха буквально таяла перед нею.
А когда генерал Витт выгнал свою многолетнюю сожительницу и помощницу (Каролина была одним из самых опытных его агентов), то Анна Сергеевна Голицына приняла в ее судьбе необыкновенно горячее участие.
Перво-наперво, княгиня решила отомстить генералу Витту, и вот каким образом она это сделала. История прелюбопытная!
Анна Сергеевна распорядилась установить крест на одной из скал Верхней Ореанды, да так, чтобы он был виден из окон генеральского дома.
«Поставьте его на горе», — громогласно заявила княгиня, обращаясь к толпе вечно напуганных своих слуг. — «Пусть сей крест служит живым укором проклятому графу, обидевшему нашу Лолину, и напоминает ему, проклятому, о дне Страшного Суда».
Но установлением креста дело тут вовсе не ограничилось.
Княгиня Голицына открыто устраивала у себя в имении свидания Каролины с хорватом Чирковичем, адъютантом Витта, вскорости ставшим ее супругом, дослужившимся, не без содействия неутомимой княгини, до должности бессарабского губернатора.
Действительно, Анна Сергеевна, прибегнув к своим петербургским связям (и в частности, к содействию своего супруга), активно способствовала продвижению сего Чирковича по службе.
Когда же Каролина вынуждена была окончательно расстаться со своим Виттом, то она на какое-то время даже поселилась в Кореизе, под крылышком у княгини Голицыной.
Тут-то Анна Сергеевна и провела с Собаньскою не один долгий час — беседы между ними буквально не умолкали (велись они и наедине, и в присутствии нас, компаньонок).
Особливо Каролина обожала расспрашивать княгиню Голицыну о графине Жанне де Гаше де Круа, которая некогда, когда еще не перебралась в свой маленький домик, примостившийся у Аюдага (Медвежьей горы), жила в Кореизе, под гостеприимным кровом Анны Сергеевны.
А, кстати, домик сей графиня де Гаше получила в дар от своей благодетельницы Голицыной, выкупившей очаровательную избушку на курьих ножках у владельца имения Артек, польского графа Густава Олизара.
О графине де Гаше де Круа были у нас самые таинственные слухи, один другого удивительнее.
В частности, ее производили в величайшие мошенницы прошлого столетия, чуть ли не из-за которой и произошла первая французская революция, и пала династия Бурбонов.
Сию графиню де Гаше я прекраснейшим образом помню — необыкновенно живая и задиристая была старушонка. И весьма боевая, даже лихая, пожалуй, чуть ли не бешеная, несмотря на свой преклонный возраст.
Ходила в мужском костюме и не расставалась с пистолетами. Дружила с контрабандистами, которые не раз захаживали по делам в ее одинокий домик в Артеке, у Аюдага. И умерла по-особому, по-мужски: говорят, она разбилась, не удержавшись в седле на одной из горных тропок.
После смерти ее доподлинно выяснилось, что, и в самом деле, являлась она вовсе не графинею де Гаше де Круа, а печально знаменитою во французской истории графинею Жанной де ла Мотт, той самою графинею де ла Мотт, что украла королевское ожерелье, была судима, высечена и клеймена на Гревской площади, была именно тем существом, которое во многом и погубило репутацию несчастной страдалицы — королевы Марии Антуанетты.
Ясное дело: феерическая история дерзкой авантюристки графини де ла Мотт (скандальный уголовный процесс, суд, смелое бегство из тюрьмы, инсценировка самоубийства, новое исчезновение, появление в Крыму) не могла не привлекать Каролину.
Анна Сергеевна не только поведала Каролине Собаньской массу бесценных подробностей о графине Гаше де Круа (по первому браку графине де ла Мотт, урожденной де Валуа), но и показала еще оставшиеся ей от графини и хранившееся теперь у нее в тайном шкапчике весьма ценные бумаги, непосредственно касающиеся до этого громкого, но таинственного дела.
И две связки бумаг княгиня даже дала Каролине на память — дар поистине бесценный. Знаю все это в точности, ибо слышала от самой княгини Голицыной, поведавшей нам обо всем потом, уже после отъезда Каролины из Кореиза.
Впоследствии, по смерти Чирковича (а произошло это в году 1846-м), Каролина Собаньская оставила пределы нашей империи и перебралась в Париж, давно уже ее манивший.
Говорят, что она едва не заполучила в супруги знаменитого критика Сент-Бева. Но замуж Каролина вышла за французского литератора Жюля Лакруа (он, кстати, на четырнадцать лет ее моложе). Может быть, сей Лакруа и не так уж широко известен, но я всегда с наслаждением читаю его романы, пьесы и стихи.
Да, один свой поэтический сборник, сказывают, он посвятил Каролине, божественной своей Каролине, гениальной интриганке и бесподобной красавице, даме изобретательно хитрой, необыкновенно страстной и исключительно коварной; я бы даже, завидуя, сказала так: гениально коварной.
Между прочим, брат Жюля Лакруа Поль — тоже литератор (он пишет под псевдонимом «библиофил Жакоб»), и он посвятил Каролине целый труд свой о баронессе Крюденер.
Сию баронессу я отлично помню: она была ближайшей подругой и наставницей княгини Голицыной.
Сказывают, что «библиофил Жакоб» был многолетним любовником Каролины.
Я не раз слышала, что Каролина Собаньская увезла с собою в Париж, помимо горстки фамильных бриллиантов (она, надо сказать, хотя и чрезвычайно родовита, но при этом довольно-таки бедна и долгие годы, утверждают, находилась на содержании российской тайной полиции и лично генерала Осипа Витта, мерзавца из мерзавцев), целый баул с документами и всякого рода историческими раритетами. И сии раритеты имеют самое непосредственное отношение не только к России и Польше, но и к Франции предреволюционной эпохи.
Совершенно очевидно: там находилось и то, что Каролина в свое время получила в дар от княгини Анны Сергеевны Голицыной, своей кореизской благодетельницы.
При этом у меня нет никаких сомнений в следующем.
Именно в бумагах семейства Лакруа, полагаю, теперь и нужно искать разгадку исчезнувшего королевского ожерелья из 629-ти бриллиантов, которое так и не досталось королеве Марии-Антуанетте и вообще принесло множество бед всем, кто до него касался или хотя бы думал о нем.
И еще меня не оставляет надежда, что Каролина Собаньская-Лакруа хотя бы в один из своих многочисленных альбомов внесла записи бесценных рассказов Анны Сергеевны Голицыной о графине Жанне де ла Мотт и о громком уголовном процессе, омрачившем последние годы правления несчастной королевской четы — Людовика Шестнадцатого и Марии Антуанетты.
Но ежели этого вдруг по каким-то причинам и не было сделано, то уж непременно Каролина вклеила в альбомы подлинные бумаги, связанные со скандальным процессом графини де ла Мотт и графа Калиостро. А ежели Каролина не вклеила ничего в альбомы свои, то в любом случае она сии наиинтереснейшие бумаги непременно сохранила и просто не могла не сохранить. Н е м о г л а! Я просто убеждена в этом.
Вот хотя бы одним глазком взглянуть на дар, полученный Собаньскою от княгини Голицыной, дамы вздорной и сумасбродной, крутой на расправу, но при этом безмерно щедрой и отзывчивой!
Хотя бы удалось взглянуть, дабы, наконец, можно было постигнуть до конца историю загадочной французской графини, вдруг неожиданно поселившейся на исходе царствования Государя Александра Павловича в Старом Крыму, сначала в голицынском Кореизе, а потом в имении «Артек», тогда почти что пустынном!
Увы, ныне я вполне уже постигаю, что любопытство мое на сей счет вряд ли будет в ближайшее время должным образом удовлетворено.
Однако вместе с тем знаю я и то, что, конечно, неизбежно настанет пора, когда рукописные сокровища из собрания семейства Лакруа, оставаясь в пределах частной коллекции, станут все-таки доступны для всеобщего обозрения. Во всяком случае, ученых мужей рано или поздно допустят до этих бесценных сокровищ, до этих исторических деликатесов.
Тогда-то тайна пропавшего за несколько лет до революции уникального королевского ожерелья, состоящего из 629-ти бриллиантов, и будет, наконец, окончательно и бесповоротно раскрыта, тогда-то она, слава Богу, и выплывет на свет божий!
Осознание сего обстоятельства, конечно, сильно успокаивает меня, но вместе с тем не могу не признаться: страсть как хочется самой узнать правду, да видно не судьба!
__________
Богатейший парижский архив Каролины Адамовны Собаньской (1794–1885), урожденной графини Ржевусской, давно привлекал к себе внимание исследователей, но все дело в том, что к этому бесценному рукописному собранию довольно долго не было никакого доступа.
Лишь несколько лет назад (а именно в 2004-м году) на торги парижского аукционного дома Drouot (Друо), открывшиеся 12-го мая, был выставлен листок из альбома Собаньской — это был автограф стихотворения Александра Пушкина «На холмах Грузии лежит ночная мгла». Но затем раритет был снят с торгов и еще до аукциона его приобрел «Внешторгбанк».
Страничка из альбома Собаньской была, конечно, золотой, но все же крупинкой, а точнее этот драгоценный листок, надеемся, явился первой ласточкой.
И вот, наконец-то, грандиозный архив начинает по-настоящему раскрываться для скрупулезного изучения. Без сомнения, будет сделано немало находок и счастливых открытий, ведь архив, судя по всему, таит в себе целые россыпи сокровищ.
Сейчас мы предлагаем вниманию читателей первый блок материалов, извлеченных из рукописного собрания Каролины Собаньской. Но надеемся, что не за горами новые публикации, которые поднимут неизвестные дотоле пласты русско-франко-польских связей.
Считаю своим профессиональным долгом предупредить читателей о следующем.
По рекомендации редакторов настоящего издания, замысловатые стилистические обороты, характерные для письменной речи восемнадцатого столетия, приведены мною в соответствие с нормами современной мемуарно-эпистолярной традиции.
Сделано это исключительно с той целью, чтобы облегчить знакомство читателей со странными документами и в целях общей динамизации корпуса бумаг из архива К. А. Собаньской.
ГРАФ АЛЕССАНДРО КАЛИОСТРО,
он же
ГРАФ ФЕНИКС
(вырванный листок из старого альбома)
У нее точеная фигурка, прекрасные руки, необыкновенно белый цвет кожи, выразительные голубые глаза — живые и умные, чарующая улыбка, но слишком маленький рост, слишком большой рот и несколько длинное, как бы вытянутое лицо.
Однако самым серьезным недостатком во внешности нашей прелестной графини, надо сказать, является вовсе не это.
Природа по странному своему капризу, создавая ее грудь, остановилась на половине дороги, и эта половина заставляет пожалеть о другой.
Поразительно при этом, что графиня пользуется колоссальным успехом у парижских кавалеров. И многим, надо сказать, она, по доброте своей, отвечает полною взаимностью.
Утверждают, что успех графини во многом объясняется ее чрезвычайно тонким умом, но он, надо сказать, не столько тонкий, сколько дерзкий и даже наглый, не столько глубокий, сколько неудержимый.
И еще следует иметь в виду вот что: ум графини де ла Мотт приправлен изрядною дозою бешенства, которое прорывается всегда неожиданно, но сразу никогда не утихает. Ее ум — это бурлящий водопад, с виду такой нежный, но зачастую весьма опасный для окружающих.
Впрочем, на самом деле все это только украшает нашу милую Жанну, делая ее непредсказуемой и прелестно очаровательной.
И еще надобно иметь в виду, что графиня просто не знает непреодолимых преград. Все дело в том, что она привыкла любою ценою добиваться осуществления любых своих желаний, какими бы фантастическими и безумными они ни казались.
Граф!
Вы столь же глубоко искренни, столь же глубоко правдивы и откровенны, сколь неподражаемо и изысканно любезны и никогда при этом не отступаете от присущего вам неискоренимого чувства справедливости.
Безо всякого сомнения, восхитительная галантность, поразительная наблюдательность, живой, проницательный ум в вас счастливо соединяются с неискоренимой щедростью доброты и преданности по отношению к своим друзьям, адептам, ученикам.
И я бесконечно признательна и вместе с тем, не скрою, потрясена, что столь выдающийся человек как вы — магистр тайных наук, великий кофт египетского масонства, предсказатель будущего, создатель эликсира жизни — проявляет внимание к моей достаточно скромной особе, пусть и принадлежащей к королевскому роду.
Ваш разговор, наполненный таким очарованием, ваш столь изящный ум, ваша душа, столь благодарная и созданная для того, что искренне и великодушно, делают общение с вами неоценимым, и нет такого препятствия и такого расстояния, которые могли бы помешать мне насладиться ими.
Дружба, которую вы мне оказали и которой я горжусь, очень глубоко тронула меня. Заслуживать ее все больше, оправдать и отплатить за нее самым щедрым образом будет одной из приятнейших забот до конца моей жизни.
(ВЫДЕРЖКА ИЗ «ОПРАВДАТЕЛЬНЫХ МЕМУАРОВ» ГРАФИНИ ЖАННЫ ДЕ ЛА МОТТ БАРОНЕССЫ ДЕ СЕН-РЕМИ ДЕ ВАЛУА)
Сей мнимый, самозванный граф (он себя еще также именует графом Фениксом и маркизом Пеллегрини и также без всяких на то оснований) довольно приземист и имеет явную склонность к полноте, однако в движениях своих необыкновенно быстр, даже, я бы сказала, чересчур быстр.
Одевается пышно, цветисто (обожает бархат всех оттенков), но при этом аляповато и безвкусно, что выдает его довольно низкое происхождение.
Во время проводимых им сеансов он, как правило, появляется в длинном шелковом наряде, на лиловой бархатной обделке которого отчетливо выделяются загадочные буквы пурпурного цвета. Головной убор его в таких случаях состоит из золотопарчевого тюрбана, усыпанного блестящими каменьями.
Короткие и жирные пальцы Калиостро всегда унизаны перстнями, украшенными бриллиантами невероятной величины.
Одержим припадками падучей болезни.
Изготавливает «эликсир жизни» якобы из оленьего сердца и сбывает его весьма успешно. Омолаживая дряхлеющих аристократок, приобрел целый легион восторженных защитниц.
Молва упорно утверждает, что Калиостро может превратить мелкие жемчужинки в крупные и даже способен сотворить из ничего бриллиантовый перстень, но надо помнить только, что это утверждает именно глупая и доверчивая парижская молва, коей верить ни при каких обстоятельствах нельзя.
Но мнимый граф, если в чем и является магом, так в карточной игре — тут он, действительно, неподражаемый, неслыханный виртуоз. Вообще он величайший мастер на всякого рода хитроумные каверзы, которые не редко позволяют ему ускользать из лап закона.
Сеансы же Калиостро по предсказанию будущего есть чистейшее мошенничество. Говорю с полным знанием дела, ибо сама в сих сеансах, каюсь, принимала не раз участие.
Самый ужасный день в моей несчастной жизни есть тот, когда меня свела с ним судьба. А я ведь, по наивности своей, считала этот день исключительно счастливым, радуясь, что встретила, наконец, великого чародея и вместе с тем исключительно доброго человека.
Калиостро и в самом деле оказался великим, но только мошенником, даже, пожалуй, величайшим мошенником, оказался великим и коварным соблазнителем, совершенно не ведающим пощады.
Калиостро не раз, с присущей ему вкрадчивостью, говорил, ласково заглядывая мне в глаза: «Графиня, вы ведь знаете, я имею дар предсказания?! Так вот верьте мне, Жанна, королевское ожерелье должно принадлежать именно вам, и оно будет принадлежать вам так же, как вам будет принадлежать корона французских королей».
Потом я поняла, хотя и слишком поздно, увы, что Алессандро Калиостро — вот подлинный источник всех моих страшных злоключений, всех бед, постигших меня.
Своими грязными уговорами и заманчивыми посулами он безжалостно увлек меня в бездну, и из нее мне вырваться навряд ли удастся. Мошенник безвозвратно погубил мою репутацию, и теперь по его милости я до конца вынуждена буду носить клеймо воровки.
Это Калиостро, самозванно произведший себя в графы и присвоивший еще себе бог знает какие титулы (он величает, например, себя «великим кофтом египетского масонства»), именно он придумал безумную аферу с умыканием королевского ожерелья из 629-ти бриллиантов, ту самую аферу, которая погубила и меня, принадлежащую к роду Валуа, да и всю французскую монархию.
И надо сказать, что Калиостро дирижировал этою аферою из Лиона, где поначалу находился. Но на следующий же день после того, как де Роган принес мне ожерелье (а произошло это 29-го января), Калиостро мигом явился в Париж, и спешил он недаром.
Сей мнимый граф забрал себе самые крупные, самые бесценные камни, а мне и супругу моему графу Николя де ла Мотту оставил лишь бриллиантовую мелочь, бриллиантовый мусор — истинно так!
Господи! Будь же справедливым и накажи негодяя Калиостро!
Ежели не настигнет его казнь, то пусть, по меньшей мере, он будет заживо погребен в тюремных застенках. А еще лучше, ежели настигнет его Святая Инквизация и заточит его в своих страшных подземельях.
Неисчислимые страдания жертв Калиостро неминуемо должны быть отомщены!
И вообще, этого чересчур проворного толстяка, этого маниака, страстно одержимого поиском бриллиантов, необходимо остановить, иначе он натворит еще немало бед и завлечет в свои сети еще не одно невинное существо и устроит еще не одну бриллиантовую аферу.
Должна сказать, что я сделала для себя одно открытие, и весьма неожиданное. Но чтобы сделать его, мне пришлось девять месяцев отсидеть в Бастилии.
Калиостро, чтобы заполучить новые бриллианты, готов на любое безумство, готов на преступление, готов даже на убийство!
(ПЯТЬ НИКОГДА НЕ ПУБЛИКОВАВШИХСЯ СТРАНИЦ ИЗ «ОПРАВДАТЕЛЬНЫХ МЕМУАРОВ» ГРАФИНИ ЖАННЫ ДЕ ЛА МОТТ БАРОНЕССЫ ДЕ СЕН-РЕМИ ДЕ ВАЛУА)
Я была бедна и несчастна, хотя и происхожу по прямой линии от Генриха Второго де Валуа, короля Франции.
Генрих Второй даровал своему сыну, рожденному от благородной девицы Николь де Савиньи, титул барона де Сен-Реми и поместья Фонтетт, Шателье, Ноэз, Бовуар. Я родилась в поместье Фонтетт, но дела наши находились в весьма плачевном состоянии, и вскоре все, завещанное нашему роду королем, уплыло от нас.
Супруг мой граф Николя де ла Мотт служил простым жандармом, не располагая даже сколько-нибудь приличным жильем. Я же вынуждена была жить в Париже, — все время приходилось подавать разного рода прошения.
Я надеялась, что хоть кто-нибудь обратит внимание на нищенское существование представительницы королевского рода де Валуа.
Сначала я снимала жалкую лачугу, но затем кардинал де Роган, епископ страсбургский, вняв моему ужасному положению, поселил меня в своем пустовавшем домике на Сен Клод.
Весь Париж твердил, что я являюсь любовницею кардинала, но это гнуснейшая выдумка, совершенно ничего не имеющая под собою. Де Роган принимал в моей судьбе живейшее участие из чистого человеколюбия. Признательность моя кардиналу была безмерна, но только я не представляла, как же мне отблагодарить его преосвященство. И вот представился совершенно неожиданный случай.
Сад и галерея дворца Пале-Рояль пользовались в то время среди парижан какой-то исключительной, неслыханной популярностью.
Пале-Рояль — это маленький город. Нет, это целое государство.
В саду дворца в три часа дня гулял, можно сказать, весь веселящийся Париж. И вот весною 1784-го года на одной из таких прогулок я познакомилась с Николь Леге, модисткой и дочерью инвалида.
Собственно, в Николь не было ничего замечательного, кроме одной особенности: сия модистка как две капли воды была похожа на королеву Марию-Антуанетту. И я поначалу даже решила, что передо мною переодетая королева, но вульгарность манер Николь Леге разрушила все сомнения.
Вечером я написала письмо в Лион к графу Калиостро и поведала о неожиданном знакомстве.
Потом, по прибытии в Париж, Калиостро стал моим соседом. Он поселился в Маре, сняв особняк на Сен-Клод.
Калиостро являлся большим другом кардинала Луи де Рогана (именно кардинал и пригласил его во Францию) и вообще, как мне казалось в ту пору, был совершенно замечательной личностью: умница и чародей, предсказатель будущего, создатель чудодейственного эликсира, магистр тайных наук.
Я просто обожала получать от Калиостро советы, впрочем, как и кардинал де Роган, что привело к последствиям поистине ужасающим.
Калиостро срочно вызвал меня письмом в Лион. Выслушав в подробностях мой рассказ о Николь Леге, он радостно улыбнулся и загадочно заметил:
«Вот теперь графиня, у вас, наконец, появляется шанс отблагодарить кардинала».
«Что вы имеете в виду, граф?» — изумленно спросила я.
«Графиня, неужели вам не ясно?»
Я отрицательно мотнула головой.
Калиостро рассмеялся и сказал:
«Но вы ведь знаете, что у кардинала есть странная блажь: он влюблен в королеву?»
Я кивнула. Калиостро тем временем продолжал:
«Вы ведь согласны со мною, графиня, что это чистейшая блажь, что у милейшего кардинала нет совершенно никаких шансов стать любовником королевы?»
Я опять же кивнула, а Калиостро между тем продолжал:
«Что же делать, графиня? Кардинал-то страдает и сильно страдает».
Я в полнейшей растерянности молчала.
«А мы ведь можем помочь ему», — заметил граф. Но растерянность моя только увеличилась.
«Как, графиня, неужели вы не догадываетесь?» — воскликнул Калиостро.
Я отрицательно мотнула головой.
«Слушайте же внимательно», — сказал Калиостро: «Появился способ успокоить кардинала. Наш дружеский долг повелевает нам прибегнуть к небольшому обману, дабы можно было ублажить де Рогана. Приоденьте вашу модистку (впрочем, наряд я достану) и устройте с нею встречу кардинала. Де Роган и не догадается, что перед ним не королева. Так мы осчастливим нашего бедного друга. А так хочется его успокоить».
Затея была дерзкая, но весьма заманчивая. Я, не раздумывая, согласилась. Очень уж хотелось отплатить кардиналу добром.
И потом, его преосвященство так доверчив. Он убежден, что я и в самом деле чрезвычайно близка к королеве. И вот появился шанс, что можно будет продлить загоревшиеся у кардинала надежды.
Теперь надо было уговорить Николь, не вдаваясь особенно в цели затеянной авантюры. Но Николь Леге и не стала задавать вопросов «зачем» да «почему».
Она все восприняла как чистейшую шалость, а эта дурочка любила шалости.
В общем, Николь согласилась участвовать в нашем необычном предприятии. А я ей по этому случаю дала новое имя — «Олива»; сие, между прочим, есть анаграмма от моей родовой фамилии «Валуа»[6].
Встреча кардинала де Рогана с мнимой королевой прошла в высшей степени удачно.
Кардинал был счастлив, и еще он теперь считал, что я являюсь едва ли не ближайшей подругой королевы. Это, конечно, было не так, но я не стала разуверять беднягу.
Я полагала, что моя человеколюбивая авантюра завершена, но не тут-то было.
Кардинал написал письмо королеве и передал его мне. Письмо было пылким и безумным.
Я уже готова была рассказать де Рогану правду, но меня опять «выручил» граф Калиостро, великий мастер на всякого рода каверзы и низости.
Он сказал, что у него есть люди, которые могут имитировать разные почерки, и они напишут для него письмо от имени королевы. Калиостро добавил, что он соглашается на это токмо ради спокойствия нашего друга кардинала.
Не прошло и дня, как Калиостро переслал мне мнимое письмо от королевы к кардиналу. Поразительно, но де Роган сразу же поверил в его подлинность. Прочтя сию откровенную подделку, кардинал был вне себя от восторга, и его счастливое состояние оправдывало в моих глазах тот обман, на который мне пришлось пойти.
Его преосвященство написал ответное письмо и со слезами на глазах (он чуть ли не на колени бросался предо мною) умолял передать его Марии-Антуанетте. Выхода не было: пришлось согласиться.
А вскоре, когда я опять приехала в Лион, Калиостро вручил мне очередное мнимое послание королевы для передачи кардиналу. Но это не все.
Кардинал стал требовать новых свиданий с Марией Антуанеттой. И опять я, предварительно посоветовавшись с Калиостро, покатила с дурочкой Николь Леге (Оливой) в Версаль.
Мнимая королева, судя по всему, была весьма довольна своею ролью (еще бы не радоваться — мы одели ее в роскошное платье из белого индийского муслина), а я вот внутренне страдала.
Все дело в том, что авантюра наша, целиком измышленная графом Калиостро, все никак не кончалась. И я не открывала столь затянувшийся обман только потому, что исключительно берегла покой души моего благодетеля кардинала де Рогана.
Так что намерения у меня были самые чистые, а вот в чистоте намерений графа Калиостро постепенно я стала все более и более сомневаться, но вырваться из его дьявольских объятий, увы, уже не было никакой возможности, и это чрезвычайно удручало меня.
Граф явно задумал недоброе и даже страшное для многих по своим последствиям. Так и оказалось.
Авантюра имела удручающе кровавый конец, изменивший во многом ход мировой истории. Но я-то была во всех отношениях невинна и сама являлась жертвою чудовищного обмана, погубившего репутацию королевы Франции и навсегда исковеркавшего мою жизнь.
Вручая как-то мне во время нашей встречи в Лионе очередное мнимое послание королевы Марии Антуанетты к кардиналу, Калиостро многообещающе улыбнулся и заметил:
«Графиня, чувствую я, что Вы хотели бы уже достойно завершить роман де Рогана с королевой? Не так ли? Я ведь прав?»
Естественно, я радостно кивнула в ответ. И вот что сказал мне тогда сей ужасный человек — вернее не человек, а демон в человеческом обличье:
«В таком случае предлагаю, милая моя графиня, следующий финал, великолепный финал. Есть возможность преподнести королеве чудесный подарок-сюрприз, и кардинал может нам тут оказать неоценимую помощь, естественно, при вашем любезном посредничестве. Соблаговолите выслушать меня, графиня, самым внимательнейшим образом. Уверяю вас, что королева будет счастлива и в знак признательности окажет вам множество благодеяний, и прежде всего вы получите в дар расположение Ее Величества, а это важнее всего».
Калиостро остановился, внимательно оглядел меня и после минутного раздумия продолжал свой рассказ:
«Вы, конечно, слышали об уникальном бриллиантовом ожерелье, которое заказал покойный король Людовик Пятнадцатый для своей последней фаворитки, мадам Дю Барри? История-то была весьма громкая».
Я кивнула — да кто же об этом не слышал?!
«А слышали ли вы, графиня, о том», — спросил меня Калиостро, — «что королевские ювелиры Боемер и Бессанж после неожиданной смерти Людовика продержали у себя ожерелье не менее десяти лет, а теперь предложили его за 1.600.000 ливров королеве Марии Антуанетте?».
«Да, да, и Ее Величество отказалась», — заявила я.
«А знаете ли вы, графиня», — опять спросил меня Калиостро, — «что ожерелье потрясло королеву и что ежели бы у нее была в наличности требуемая сумма, то она тут же выложила бы ее владельцам чудо-ожерелья?»
Этого я уже не знала.
«Так вот, графиня», — торжественно сказал мне Калиостро, — «сделайте следующее. Вы должны сказать кардиналу, что ежели он хочет заслужить у королевы полнейшее благоволение, то ему необходимо приобрести для Ее Величества это ожерелье. А для начала ему надобно явиться к королевским ювелирам Боемеру и Боссанжу и немедленно начать вести с ними переговоры. Мне и вам они доверять, понятное дело, не будут, а вот кардинал де Роган, обладающий тремя миллионами ливров годового дохода и приравненный к тому же к принцам крови, вполне пользуется несомненным расположением королевских ювелиров. Так что без кардинала нам с вами никак не обойтись. Без де Рогана сюрприз не получится. Действуйте, графиня. Остальное мы с вами уясним потом».
На этом мы и расстались. Я отправилась назад в Париж и, естественно, приняла совет графа Калиостро, не раздумывая. Мне так хотелось быть представленной королеве, а тем более подружиться с ней!
Тогда я еще совсем не подозревала обмана, не чувствовала, что граф Калиостро затеял ничто иное, как грандиозное воровство, а не подарок королеве, затеял грандиозное воровство, которое подорвет во многом престиж Бурбонов. Но на тот момент я все еще верила этому страшному шарлатану. Однако скоро мне пришлось прозреть и прозреть с ужасом, кляня себя за непростительную доверчивость.
Я переговорила с кардиналом. Его преосвященство с восторгом принял предложение быть представителем самой королевы в тайных переговорах (дабы король ни о чем не проведал раньше времени) с придворными ювелирами Боемером и Боссанжем. Надо сказать, что де Роган тут же ринулся в их роскошную ювелирную лавку на площади Вандом и сразу же уладил дело, договорившись о сроках платежа.
Происходило это в январе, а было решено, что всего будет четыре взноса, по четыреста тысяч каждые полгода, и первый взнос — первого августа.
Ювелир Боемер передал Рогану чудо-ожерелье. Более этот жирный саксонский еврейчик никогда не увидел ни самого ожерелья, ни денег за него — доверие к кардиналу обошлось ему слишком дорого. Десять лет он ждал этого дня, и это оказался день его финансовой гибели.
Я клятвенно заверила кардинала, что сегодня же передам ожерелье королеве.
В тот же день я отправилась в Лион. Вечером, за ужином, граф Калиостро вручил мне мнимое письмо королевы к Рогану, в коем она благодарила кардинала, присовокупив, что не может принять такого подарка и будет порциями выплачивать ему всю сумму.
Еще Ее Величество просила кардинала, буде это возможно, отсрочить первый взнос на три месяца, добавив также, что чрезвычайно ценит посредничество кардинала в сем весьма щекотливом деле.
Кстати, на ужине у Калиостро был и некто Рето де ла Виллет: именно он-то и подделывал для графа Калиостро чужие почерки. Это был отвратительный, скользкий субъект, все время глядевший на меня своими масляными, похотливыми глазками. В Париж я вернулась вместе с сим Рето.
Наутро ко мне явился де Роган, и я передала ему мнимое письмо от королевы, полученное мною давеча. Кардинал был совершенно счастлив, но настойчиво стал требовать нового свидания с Марией Антуанеттой. Естественно, я клятвенно обещала передать просьбу кардинала Ее Величеству. Однако свидание не состоялось.
Кардинал добился, дабы королевские ювелиры отсрочили первый платеж на три месяца, однако Боемер вместе со своим компаньоном Боссанжем потребовал аванс в пятьдесят тысяч ливров.
У де Рогана в наличности не было требуемой суммы, и тогда я подсказала ему: «Ваше преосвященство, а не попросить ли денег у евреев?»
Кардинал тотчас пригласил к себе богача Серф-Беера, попросил у него пятьдесят тысяч ливров для помощи одному бедному дворянину и сделал при этом следующее предуведомление (сцена происходила при мне): «Ваша любезность будет иметь огромное значение и для вас лично, и для всех ваших единоверцев».
В тот же вечер требуемая сумма была у нас. Но Боемер прислал записку, в которой он заявил, что полностью доверяет кардиналу и не нуждается в гарантии пятидесяти тысячи ливров.
И тогда кардинал оставил дар евреев мне в качестве признательности за мои усилия, направленные на сближение его с королевой. Так что в роли бедного дворянина пришлось выступать мне.
Все шло как по маслу, но затем вдруг начались неожиданные неприятности.
Ювелир Боемер (этот «роковой дурак», по счастливому выражению королевы Марии Антуанетты) с громадным опозданием, уже после того, как он отдал кардиналу де Рогану ожерелье, вдруг решил навести справки относительно совершенной им сделки.
Ювелир понесся к придворной даме госпоже Кампан, и вот что она сообщила ему: «Никакого ожерелья королева не получала, — это мне доподлинно известно. Видимо, любезнейший, вы стали жертвою воров». Говорят, Боемер при этих словах чуть в обморок не хлопнулся.
Госпожа Кампан доложила о странном деле королеве. Мария Антуанетта потребовала к себе придворного ювелира.
Боемер рассказал, что продал ожерелье кардиналу де Рогану. Кардинала вызвали во дворец, и он объяснил, что выступал представителем королевы и что передал мне ожерелье, дабы я вручила его королеве.
И тут Мария Антуанетта воскликнула: «Но я сроду не видывала никакой графини де ла Мотт — она никогда не была мне представлена». И это чистейшая правда.
Ха-ха! Кардинал настолько потерял голову из-за королевы, что разум совсем покинул его. Только этим я могу объяснить ту немыслимую доверчивость, которую он обнаружил в сем деле.
Да, в Париже в течение лета постепенно достаточно широко стали распространяться слухи, что в Версале, оказывается, периодически появляется девица, удивительно похожая на королеву.
Беда грянула 15-го августа. В этот день граф Калиостро (он прибыл в Париж еще в последних числах января) известил меня, что арестована и заточена в Бастилию наша мнимая королева (дурочка Николь Леге, баронесса Олива).
В этой записке граф также настоятельно требовал, дабы я передала ему на сохранение бриллиантовое ожерелье. Но тут я поняла, что не могу долее оставаться послушной идиоткой, исполнительницей гнусных затей виртуозного мерзавца.
Стало мне ясно и то, что граф Калиостро не кто иной, как вор. Не маг, а вор. И отдать ему королевское ожерелье было бы верхом глупости.
Что же мне оставалось делать? Не возвращать же ожерелье болванам-ювелирам?!
Между прочим, я тогда полагала (считаю так и сейчас), что имею на это ожерелье гораздо более прав, чем этот проходимец Калиостро. Графский титул он ведь сам себе присвоил, в то время как я принадлежу к королевскому роду Валуа, к прямому потомству Генриха Второго, и вполне могла бы быть королевой Франции.
По ознакомлении с запиской Калиостро, мною срочно было принято решение немедленно вызвать в Париж своего супруга графа Николя де ла Мотта. Как только он прибыл, я вручила ему заветное ожерелье и попросила оставить службу и немедленно выехать в Лондон под вымышленной фамилией д’Арсонваля.
Вскорости после того, как мой супруг граф де ла Мотт отбыл в Англию, в Бастилию, вслед за мнимою Марией Антуанеттою (ясное дело, я разумею эту дурочку Николь Леге, «Оливу»), заточили меня, Калиостро, кардинала де Рогана и подделывателя почерков Рето де Виллета («шалуна Рето» — как я его называла).
Но само-то чудо-ожерелье, состоящее из 629-ти бриллиантов, осталось на свободе, и, причем, в месте недоступном для происков мнимого графа и его соглядатаев, и для королевских ищеек, и для агентов кардинала Рогана. Все они рыскали в поисках ожерелья, но, надо сказать, совершенно безуспешно.
Так что я расцениваю все происшедшее как полнейшую мою победу.
Да, я всех сумела обвести вокруг пальца, даже этого величайшего мошенника, мнимого графа Калиостро, который задумал великую аферу, но все-таки не заполучил всего королевского ожерелья. А он ведь знал толк в бриллиантах и любил их феерический блеск.
Да, Калиостро забрал самые крупные бриллианты, но само-то ожерелье осталось у меня.
Главное теперь заключалось в том, чтобы поскорее выбраться из Бастилии.
Увы, для этого мне пришлось пройти через суд (никогда не забуду: грязная толпа ревела от восторга, когда оглашали приговор) и казнь (я была публично высечена и клеймена как воровка), тогда как негодяй Калиостро улизнул от наказания и был всего лишь выслан за пределы Франции.
Кардинал Луи де Роган, а ведь это именно он заключил с королевскими ювелирами сделку о покупке ожерелья, был всего лишь лишен сана и сослан в дальний приход в Оверне.
Николь Леге и Рето де ла Виллет были также освобождены от какого бы то ни было наказания, хотя они явно совершали поступки, подлежащие вмешательству закона.
Явная, вопиющая несправедливость — наказанию была подвергнута одна лишь я.
Эта дурочка Николь выдавала себя за королеву, а Рето де ла Виллет писал подложные письма от имени королевы — и им ничего!
Суд оправдал их, презренный парламентский суд, решивший отыграться на мне одной, несчастной и невинной.
Но несчастья всегда только закаляли меня.
И я знала, что у меня еще будет возможность отомстить королеве, этой блудливой австриячке, этой сумасшедшей мотовке («мадам Дефицит»), упрятавшей меня сначала в Бастилию, а потом в Сельпатриер — приют для проституток и воровок.
И думаю, что в итоге мне все же удалось отомстить.
ГРАФ АЛЕССАНДРО КАЛИОСТРО,
он же ГРАФ ФЕНИКС
О ГНУСНЫХ ПРОДЕЛКАХ ОТВРАТИТЕЛЬНОЙ МОШЕННИЦЫ ГРАФИНИ ДЕ ЛА МОТТ
(ИЗ МЕМУАРА, ПИСАННОГО В БАСТИЛИИ)
Графиня, искусно игравшая добрейшее существо, на поверку оказалась сущим монстром, исчадием ада, подлинным укором человечеству.
Поначалу я сочувствовал несчастиям Жанны, старался вызволить из нищеты, но постепенно во всех поступках графини стала для меня проступать самая несомненная монструозность.
Отступать, впрочем, мне было несколько поздно — Жанна, укутавшись в тогу невинности и жертвы печальных обстоятельств, уже успела завлечь меня в свои гнусные, богомерзкие аферы.
Как-то графиня прибыла ко мне в Лион и поведала о том, что познакомилась с модисткой Николь Леге, которая удивительным образом напоминает королеву Марию Антуанетту. Я заметил, что грех этим совпадением не воспользоваться. И графиня воспользовалась, но только в ужасающе корыстных целях, чего я никоим образом не предполагал.
Я свел графиню с мессиром Рето де ла Виллетом, и она тут же сделала его своим любовником и засадила за изготовление фальшивых писем королевы к кардиналу де Рогану.
Но это еще не все.
Графиня де ла Мотт упросила устроить меня сеанс для кардинала де Рогана, дабы убедить его, что королева и в самом деле хочет, дабы кардинал выкупил для Ее Величества ожерелье.
Я поддался уговорам графини и предсказал де Рогану, что королева оценит его бескорыстный поступок. В итоге кардинал успокоился, заключил сделку с ювелирами и получил от них ожерелье, которое и вручил затем Жанне, дабы та отдала его королеве.
Жанна ожерелье оставила поначалу у себя, а затем вызвала графа де ла Мотта и отправила его с ожерельем в Лондон.
Время как будто было. Первый платеж должен был состояться через три месяца. Однако все раскрылось гораздо ранее, ибо ювелир Боемер вдруг начал подозревать неладное и обратился со своими сомнениями в Версаль. И разразился грандиозный, даже невиданный, скандал.
Так невинная шутка превратилась в грандиозную аферу, поколебавшую во многом устои династии Бурбонов.
ЛУИ ДЕ РОГАН, КАРДИНАЛ, ЕПИСКОП СТРАСБУРГСКИЙ, КОМАНДОР ОРДЕНА СВЯТОГО ДУХА, ГЛАВА АББАТСТВ НУАРМУТЬЕ И СЕН-ВААСТ
(ИЗ МЕМУАРА О СЕАНСАХ ГРАФА АЛЕССАНДРО КАЛИОСТРО)
Свидетелем и участником сеансов графа Калиостро я был неоднократно. Вот как все обычно происходило.
На стол ставят стеклянный шар с чистейшей водой. Затем приводится «голубка» в белом переднике.
Чтобы быть «голубкой», надобно родиться под определенным созвездием. Быть девицей ангельской чистоты и иметь голубые глаза.
В роли «голубки» довольно часто выступает графиня Жанна де ла Мотт, ближайшая ученица графа. Голубые глаза у нее были, а вот ангельской чистоты, смею уверить, — никогда.
Но идем далее в описании обряда.
Произносятся разные заклинания, которые неизменно заканчиваются магическими словами «Гелиос, Мене, Тетрагамматон».
После этого Калиостро ставит «голубку» на колени перед столом, кладет ей руку на голову и вызывает «добрых гениев» или души великих людей. Сии последние отнюдь не всегда обладают покладистым характером, порою упрямятся и не желают входить в стеклянный шар с водою.
Непослушные «добрые гении» приводят графа Калиостро в самую настоящую ярость. Однажды, когда дух Моисея не явился на его вызов, граф в гневе обозвал величайшего законодателя вором. Но в громадном большинстве случаев великие люди и «добрые гении», которых вызывает Калиостро, в конце концов входят в стеклянный шар.
Когда это происходит, вода мутнеет, а «голубка» с криком падает на ковер, извивается в конвульсиях и безошибочно предсказывает будущее.
Один раз, когда «голубкой» была графиня де ла Мотт, в стеклянный шар явилась душа Людовика Пятнадцатого и сказала «голубке», что королева Мария Антуанетта полюбит меня душою и телом.
Теперь-то я отлично понимаю, что этот сеанс был не что иное, как спектакль, заранее подготовленный и отрепетированный графом Калиостро и облагодетельственною мною графинею де ла Мотт.
А перед покупкой королевского ожерелья я спросил у Калиостро: «Граф, будет ли к добру сие дело? Полагаюсь целиком на ваши способности предсказателя».
Калиостро устроил сеанс, вызвал духов (опять же при посредстве «голубки» де ла Мотт — будь она проклята), и духи твердо признали, что из дела выйдет большое благо как для меня, так и для королевы.
Вот я и решился выкупить ожерелье, а точнее решился заключить сделку с королевскими ювелирами Боемером и Бессанжем.
Тогда я свято верил в магические способности графа Калиостро и рассказывал об этом повсюду (собственно, я и пригласил его во Францию), а он был всего лишь чрезвычайно ловкий обманщик, и более ничего.
Калиостро сказал мне: «Ваша душа достойна моей» и обещал изготовить для меня горы золота при помощи философского камня, и я, о горе мне, поверил этому шарлатану!
Наивно верил я и графине де ла Мотт, столь многим мне обязанной, ведь это именно я поднял ее из полнейшей нищеты. А она оказалась сообщницей Калиостро: вдвоем они гнуснейшим образом использовали меня, думая добыть себе бриллианты.
Прозрение, увы, наступило слишком поздно, уже после свершившейся катастрофы, когда уже ничего нельзя было поправить.
Доверчивость к «друзьям» моим, доверчивость к тем, кому я много и бескорыстно помогал — вот что меня окончательно и бесповоротно сгубило. На своей шкуре я понял опасность и даже гибельность доброты, но поздно, увы, слишком поздно.
Вместо изъявлений благодарности, граф Калиостро и его гнусная сообщница графиня де ла Мотт прибегли к обману, выдав площадную девицу за королеву Франции, и затем бессовестнейшим образом втянули меня в жуткую, скандальную аферу, навеки сгубив мою репутацию.
Чем же я заслужил подобное обращение со мною? Чем?
Графине Жанне де ла Мотт баронесса де Сен-Реми де Валуа, с согласия короля и королевы, устроили в Бастилии свидание с мнимым графом Калиостро. При этом произошло совершенно непредвиденное. Случилась сцена, аналогов коей никогда не было в истории Бастилии.
Вот что произошло.
Оттолкнув королевского советника, который как раз и учинил перекрестный допрос, графиня схватила со столика горящий канделябр и швырнула его в Калиостро, пронзительно закричав: «Вор и обманщик! Это ты, ты присвоил самые крупные бриллианты, а мне оставил лишь мелкие камешки. Это ты настоящий вор!».
При этом, горящая свеча попала графине в глаз и обожгла ее. Впрочем, никаких последствий для здоровья обвиняемой не последовало.
В результате этой невозможной выходки свидание было прервано.
Сторожа Бастилии жалуются, что графиня неоднократно кусает их то в ногу, то в икру, то рвет зубами края их одежды, — в общем, куда успевает дотянуться, благо росту она небольшого.
Королевский советник Жан Баптист Максимилиан Пьер Титон полагает, что графиня Жанна де ла Мотт намеренно имитирует приступы помешательства, надеясь этим облегчить себе наказание. Впрочем, прибегает она и к другим средствам, столь же безуспешным.
Только завидев Калиостро, графиня в сердцах крикнула:
«Я никогда прежде не имела дело со столь наглыми и гнусными обманщиками! Вы — мнимый граф Калиостро, мнимый граф Феникс, мнимый Великий Кофт. И ежели ваше заклинание обладает столь могучею силой, почему вы не прибегнете к нему. Дабы выбраться из этого проклятого места?! Прикажите, «Великий Кофт», и стены Бастилии раздвинутся, как воды Красного моря! Ну же? Я жду, великий маг и предводитель масонов…»
Калиостро молчал, как будто взбесившаяся графиня и не произносила ничего. Заметив это, Жанна де ла Мотт разразилась жестким торжествующим смехом, который должен был продемонстрировать, что молчание Калиостро уже есть несомненное поражение. Однако на мнимого графа и мнимого великого кофта этот демонстративный смех его недавней сообщницы, казалось, не произвел ровно никакого действия.
Калиостро не издавал, буквально, ни единого звука. А взгляд его, казалось, был совершенно пуст. Полное и обычно подвижное лицо создателя «эликсира жизни» было похоже на маску, может быть, даже посмертную.
Мнимый граф в высшей степени искусно делал вид, что он не видит и не слышит кидающуюся и рычащую графиню де ла Мотт.
Калиостро вел себя так, как советовал его единоплеменник, великий флорентиец Алигьери: «взглянул и — мимо».
Это-то как раз и сводило совершенно с ума вконец рассвирепевшую графиню.
(ИЗ ЗАПИСКИ, ОТПРАВЛЕННОЙ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ ЕЕ КОРОЛЕВСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ МАРИИ АНТУАНЕТТЕ)
Мнимый граф Алессандро Калиостро (на самом деле его зовут Иосиф Бальзамо), коего я ознакомил с показаниями графини де ла Мотт, заметил, между прочим, следующее:
«Николь Леге, модистка, как две капли воды похожая на королеву, попала в наше поле зрения отнюдь не благодаря графине. Тут ее сиятельство слегка преувеличивает. С Николь Леге в парке Пале-Рояля познакомился граф Николя де ла Мотт и довольно быстро сделал ее своей любовницей. Но когда граф, наконец, представил Николь своей супруге, то она тут же известила меня об этом. А потом она прибыла ко мне в Лион и обо всем в подробностях рассказала.
Я сразу же сообразил, что поразительное сходство модистки с Марии Антуанеттой нам необходимо использовать и поделился сим соображением с графом и графиней де ла Мотт. И графиня выразила то мнение, что для дальнейшего околпачивания кардинала де Рогана, для того, чтобы он во всем был послушен нам, стоит выдать модистку за королеву. «Ежели мы устроим кардиналу встречу с «королевой», то он будет настолько благодарен нам, что выполнит любое наше желание» — так заявила графиня де ла Мотт.
И еще одна деталь, утаенная от королевского следствия «забывчивою» графинею.
Николь Леге трудилась для нас отнюдь не даром. Графиня де ла Мотт пообещала ей пятнадцать тысяч ливров, ежели она под видом королевы встретится в Версале с де Роганом.
Правда, получила Николь Леге только четыре тысячи ливров. Они, между прочим, выданы были из тех сумм, что ежемесячно выдавал графине кардинал де Роган. Своих денег у Жанны не было от роду.
Так что имейте в виду: кардинал еще и оплачивал подкуп лица, которое должно было воспользоваться его чудовищной доверчивостью и погубить всю его карьеру».
Это и многое другое мнимый граф Калиостро повторил (вообще говорит он двусмысленно, насмешливо и крайне нагло) и при личном свидании с графиней, которое я устроил им в Бастилии.
Тут-то вышедшая из себя графиня и схватила горящий канделябр, и запустила его в Калиостро, но пострадала при этом только она сама. Калиостро же остался совершенно не опаленным.
Надо вообще сказать, что графиня де ла Мотт чрезвычайно ныне сердита на Калиостро, и все время кричит, что это именно он предложил ей провернуть сию грандиозную аферу и воздействовал на нее одним обманом и фантастическими посулами.
Графиня пытается убедить королевское следствие, что ожерелье украли кардинал Луи де Роган и Алессандро Калиостро, а всю вину взвалили на беззащитную графиню де ла Мотт.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА N 9
Королевский советник Титон: Обвиняемая, назовите себя.
Обвиняемая: я — графиня ла Мотт де Люз де Сен-Реми де Валуа, веду свой род от короля Генриха Второго.
Королевский советник Титон: Обвиняемая, соблаговолите сообщить, какие отношения связывают вас с Ее Величеством Марией Антуанеттой?
Обвиняемая: Ровным счетом никакие.
Королевский советник Титон: Вы уверены, обвиняемая? Вы ничего не запамятовали?
Обвиняемая: Увы, я никогда не была представлена Ее Величеству Марии Антуанетте, хотя по происхождению своему вполне заслуживаю этого. И Ее Величество прекраснейшим образом осведомлена, что принцесса из рода Валуа пропадает в нищете и безвестности. Но, видимо, Мария Антуанетта не хочет, чтобы во Франции восторжествовала справедливость.
Королевский советник Титон: Обвиняемая, довожу до вашего сведения: кардинал де Роган убеждает следствие, что вы чрезвычайно близки к королеве, пользуетесь неограниченным доверием Ее Величества и…
Обвиняемая: Кардинал — наглый обманщик и несет невесть что. Повторяю: я никогда и в глаза не видывала Марию Антуанетту. Ни-ког-да! Я не была представлена Ее Величеству, хотя и выказывала таковое желание. Но мне было отказано.
Королевский советник Титон: Обвиняемая, но кардинал де Роган, епископ Страсбургский, утверждает, что это именно вы передавали ему послания Ее Величества, что это именно вы отвозили его в Версаль на встречу с королевой, и что именно вам он вручил ожерелье с тем, чтобы вы передали его королеве.
Обвиняемая: И вы верите этому вруну? Да всем давно известно, что королева его презирает и не хочет даже глядеть в его сторону. О каких тайных свиданиях тут может идти речь! Ни при каких обстоятельствах королева не могла бы иметь приватные встречи с кардиналом. Опомнитесь и не повторяйте всякий вздор. Я мечтала познакомиться с королевой, но в Версале не захотели видеть несчастную сиротку. К сожалению, так все и было. А что происходило и происходит в кардинальских бреднях — сие мне не ведомо.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА N 10
Королевский советник Титон: Обвиняемый, соблаговолите назвать себя.
Обвиняемый: Я тот, кто есть. Родился несколько тысячелетий назад. Не раз встречался с Сократом. И это именно я предсказал греческому мудрецу его гибельную участь. Знаком с Авраамом и Иаковом и еще кое с кем. В земле фараонов я в совершенстве постиг великие тайны жрецов. Разгуливая по берегу Тивериадского озера, видел Иисуса и беседовал с ним.
Королевский советник Титон: Обвиняемый, вернемся, однако, во Францию, где вы рекомендуетесь как граф Алессандро Калиостро, и где вы арестованы как соучастник или даже как вдохновитель гнусной аферы.
Обвиняемый: Согласен, вернемся во Францию. Только имейте в виду, что я не только граф Калиостро, но еще и граф Феникс. И уничтожить меня еще никому не удавалось — я всегда воскресаю.
Королевский советник Титон: Господин обвиняемый, — шутки в сторону. Соблаговолите разъяснить следующее. Как врач, лечащий одержимых и бесноватых, практикуете вы бесплатно и, видимо, являетесь благородным человеком. Зачем же вам понадобилось устраивать сию гнусную аферу с ожерельем? Неужели Вы не понимали, что тень при этом падет на королеву Франции? Молва уже утверждает, что это Ее Величество присвоила себе ожерелье, не желая платить за него.
Обвиняемый (усмехаясь): Это-то как раз и входило в мои замыслы, господин королевский следователь, когда я задумывал путешествие ожерелья из ювелирной лавки Боемера и Бессанжа. Тень страшная и зловещая должна упасть на королеву. И с этим ничего уже нельзя поделать. Ей придется ответить за невинную кровь, пролитую по вине французской короны. Мне давали читать во Франкфурте завещание тамплиеров, погубленных жадным и вероломным королем Филиппом Четвертым. И в завещании было сказано: «Растопчи лилию». Так вот, час настает. А орудием возмездия будет никто иная, как воровка де ла Мотт. Так было решено и так будет.
Королевский советник Титон: Обвиняемый, давайте сейчас отдалимся от высоких материй, от завещания тамплиеров и тому подобного. Ответьте на конкретный вопрос: где сейчас находится королевское ожерелье?
Обвиняемый: Оно с самого же начала было и осталось у этой воровки. Она отказалась передавать его мне и хранила у себя, спешно по дешевке распродавая отдельные бриллианты. Но когда началась охота, графиня вручила ожерелье своему супругу и отправила его тайком в Англию. Поначалу сей проходимец оставался в Лондоне, а затем, видимо, опасаясь преследования, под вымышленной фамилией д’Арсонваля начал переезжать из города в город и, естественно, с ожерельем, а вернее, с тем, что от него оставалось.
Королевский советник Титон: Обвиняемый, откуда вам все это известно? Вы ведь находитесь в Бастилии.
Обвиняемый (улыбаясь): О, любезнейший, у меня есть своя почта, а для моих почтарей никаких стен просто не существует. Так что то, что рассказываю я, совершенно точно соответствует реальности. У вас еще в этом не раз будет возможность убедиться. В общем, ожерелье в Англии. Разыскивайте его, коли можете. Но уверяю вас, что оно во Францию уже никогда больше не вернется.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА N 11
Королевский советник Титон: Обвиняемая, назовите себя.
Обвиняемая: я — Николь Леге, модистка.
Королевский советник Титон: Понимаете ли вы, что участвовали в деяниях, недостойных и караемых законом?
Обвиняемая: Конечно же, я догадывалась об этом. Но ко мне ведь обратились с просьбою сами граф и графиня де ла Мотт, любимейшие мои друзья и благодетели. Помилуйте, могла ли я им отказать? Они сказали, что намерены совершить невинную, но забавную шутку, и что опасности тут для меня нет никакой. К тому же, графиня вручила мне целых четыре тысячи ливров и обещала дать еще одиннадцать. И было еще одно обстоятельство. Когда в первый раз они повезли меня в Версаль, графиня весьма сильно подпоила меня, и я, соответственно, мало что соображала в ту минуту. А иначе, я, может, и струхнула бы.
Королевский советник Титон: А прежде вы знали, что похожи на королеву?
Обвиняемая: Даже и не догадывалась. Мне открыла на это глаза только графиня де ла Мотт. Она же и предложила поучаствовать в невинном розыгрыше кардинала де Рогана, дав мне для сего дела имя баронессы Оливы.
Королевский советник Титон: А слышали ли вы хоть что-нибудь о похищении королевского ожерелья или хотя бы о самом ожерелье, изготовленном ювелирами Боемером и Бессанжем?
Обвиняемая: Нет, об этом, мессир, я не знаю ничего. Что же теперь будет со мною, мессир? Наверно, королева сильно гневается? И король недоволен? Но я не думала ни о чем дурном. Я и вправду полагала, что участвую в веселом розыгрыше. Господи! Какой ужас! Что же будет теперь? У меня на руках отец, несчастный инвалид! Да, под страшный удар подставили меня граф и графиня…
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА N 12
Королевский советник Титон: Обвиняемый, назовите себя.
Обвиняемый: я — шевалье Ретто де Виллет.
Королевский советник Титон: Писали ли вы по наущению графини де ла Мотт письма от имени королевы? И не вы ли, шевалье, состряпали соглашение о покупке королевского ожерелья, также якобы подписанное королевой?
Обвиняемый: Отпираться, кажется, нет смысла: да, это был я.
Королевский советник Титон: Обвиняемый, как и при каких обстоятельствах вы познакомились с графинею де ла Мотт?
Обвиняемый: Нас свел граф Алессандро Калиостро, знавший меня как подделывателя почерков. И вскорости после этого я и графиня де ла Мотт стали большими друзьями.
Королевский советник Титон: Было ли графинею что-либо обещано вам в награду?
Обвиняемый: Графиня обещала ввести меня в число своих любовников, ежели я изготовлю обещанные документы. И обещала также дать впридачу пять бриллиантов из королевского ожерелья.
Королевский советник Титон: И что? Все условия соглашения были выполнены?
Обвиняемый: Да, неукоснительно. Бриллианты я даже уже успел продать, выручив за каждый по пятидесяти тысячи ливров. Деньги хранятся у меня дома, в тайнике под ковром.
Королевский советник Титон: Обвиняемый, а знали ли вы, что идете на преступление, подделывая подпись королевы?
Обвиняемый: Знал, конечно. Но чтобы завоевать благосклонность графини де ла Мотт, я был готов на все. К тому же граф Калиостро всячески поддерживал меня в сем деле. Вот я и решился.
Королевский советник Титон: Но неужели вы не догадывались, что имеете дело с мошенниками?
Обвиняемый: Что вы?! Это — уважаемые люди. Их высоко ставит сам кардинал де Роган, а ведь его преосвященство является командором ордена Святого Духа, членом множества академий, князем, приравненным к принцам крови.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА N 13
Королевский советник Титон: Обвиняемая, соблаговолите назвать себя.
Обвиняемая: я — Жанна де ла Мотт де Люз де Сен-Реми де Валуа.
Королевский советник Титон: Обвиняемая, как же могло случиться, что представительница дома Валуа оказалась в воровской шайке?
Обвиняемая: Это все затеял Калиостро вместе с приятелем своим кардиналом де Роганом и втянул меня в сию гнусную аферу. И мнимый граф до конца долго не раскрывал преступных своих замыслов, а выцеживал их мне маленькими капельками, так что я и не сразу постигла весь ужас того, что им готовится.
Королевский советник Титон: Уж ли, графиня? Вы так невинны и наивны? У вас репутация дамы чрезвычайно умной и отнюдь не наивной.
Обвиняемая: Да, да! Я именно невинна и наивна — именно так и не иначе.
Королевский советник Титон: Ладно, не станем сейчас выяснять степень вашей невинности. Скажите лучше, где вы спрятали королевское ожерелье?
Обвиняемая: О, это вопрос совершенно не ко мне. Кардинал де Роган вручил мне ожерелье для передачи Ее Величеству, а у меня ожерелье забрал на хранение Калиостро и присовокупил: «У меня хранить его будет надежнее. Кардинал может зайти к вам (то есть к себе, вы ведь в его доме) и как-то ненароком обнаружить ожерелье». Сказал и унес. Более я ожерелья и не видела.
Королевский советник Титон: А вот Калиостро указывает на вас, графиня. Он утверждает, что вы обещали отдать ему ожерелье, но так и не отдали.
Обвиняемая: Он подлец, и обманщик, и еще вор. Не верьте, не верьте ему!
Королевский советник Титон: А вот Калиостро утверждает, что королевское ожерелье увез с собою в Лондон ваш супруг граф Николя де ла Мотт. Что вы можете сказать по этому поводу?
Обвиняемая: Неужели вы все-таки верите этому обманщику? Этому мнимому графу? И не хотите верить мне, де Валуа, ведущей свой род от Генриха Второго?
Королевский советник Титон: Обвиняемая, мы проверили то, что сообщил нам мнимый граф Калиостро — ваш супруг и в самом деле скрывается от французского королевского правосудия в Англии, и тайком занят распродажей отдельных бриллиантов. Все это теперь не подлежит ни малейшему сомнению, так что учтите — отпираться бессмысленно.
Обвиняемая: Ложь, сплошная ложь. Почему вы все строите на показаниях этого мерзавца? Собственно, я не знаю, где сейчас находится мой супруг, полагаю, что в нашем доме, но я ему никакого ожерелья не вручала. Не собиралась этого делать и не могла, ибо ожерелье находилось у Калиостро, в его доме на Сен-Клод. Возможно, опасаясь ареста, он переправил ожерелье в какое-то более надежное место. И это все, что я могу сообщить вам. Прошу верить мне.
ПРОТОКОЛ N 14
(отрывок)
Королевский советник Титон: Обвиняемый, соблаговолите назвать себя.
Обвиняемый: я — Луи де Роган, принадлежу к княжеской ветви Роган-Гимене, кардинал, епископ Страсбургский, командор Ордена Святого Духа, провизор Сорбонны.
Королевский советник Титон: Ваше преосвященство, объясните мне одно весьма щекотливое обстоятельство. Понимаете, степень вашей доверчивости просто немыслима, невообразима. Может быть, ее можно хоть как-то принять, но понять, уверяю, невозможно. Скажите: Вас обманывали грубо и глупо, а вы действительно совершенно ничего не видели? Ни о чем не догадывались? В вашей душе не шевельнулись подозрения?
Обвиняемый: Уж поверьте мне, так все и было. И потом, это ведь мои друзья, как же я мог не верить им? Графиню де ла Мотт я облагодетельствовал, вырвал ее из нищеты, сыпал ей золото горстями, отдал ей свой дом — она-то ведь и собственного угла не имела в Париже, мыкалась по жалким лачугам. Я и представить не мог, что она решится так гнусно и подло обмануть меня. Такой неблагодарности я не подозревал. А граф Калиостро — мой друг, и опять же он чрезвычайно многим обязан мне. Это я ведь и пригласил его во Францию, и подыскивал на первых порах для него клиентуру. А он вдруг затеял супротив меня такое? Просто невероятно! Я ведь верил каждому его слову, выполнял любое его желание. А он взял и погубил меня, сделал меня всеобщим посмешищем. Зачем? Зачем? Не постигаю.
Королевский советник Титон: Ладно, вы им доверились. Допустим. Но как же вы поверили, что королева вам будет писать любовные письма? Поверили, что она будет приходить к вам на свидания. Это ведь совершенно невозможно.
Обвиняемый: Почему же невозможно?! У Ее Величества прежде ведь бывали любовники, и наверняка она им писала записочки, да и встречалась с ними тайком в Версале. Почему же она не могла писать мне и встречаться со мною? Скажите, что же тут есть такого уж несбыточного? И вообще, ожерелье, которое стоит более миллиона ливров, вполне может растопить чье угодно сердце, в том числе и сердце нашей королевы.
Королевский советник Титон: Хорошо, ваше преосвященство. Оставим сейчас сию тему. Ответьте-ка лучше еще вот на какой вопрос. Что вы можете сказать об отношениях, которые существовали между Калиостро и графиней де ла Мотт? Тут в Бастилии они стали лютыми врагами, и чуть ли не дерутся (графиня, во всяком случае), а что же было прежде?
Обвиняемый: Я не очень себе представляю, что они стали врагами. Они души друг в друге не чаяли. И Калиостро даже говорил, что настанет время, когда он возложит на головку Жанны де ла Мотт де Валуа французскую королевскую корону. И вообще, Жанна была верной ученицей Калиостро, она участвовала в его сеансах и даже помогала проводить их — я сам был свидетелем. Конечно, может быть, их теперь развело в разные стороны королевское ожерелье, которое привело их в Бастилию. Однако прежде они были такие друзья, что и представить себе невозможно.
Королевский советник Титон: Благодарю вас, ваше преосвященство. Ваши признания оказывают Франции неоценимую услугу, что, однако, отнюдь не извиняет вашей непростительной доверчивости. А мнимый граф Калиостро и графиня де ла Мотт были, между прочим, не просто друзья, — они были самые несомненные сообщники. Жаль, что вы это не поняли в свое время. Тогда бы вы не оказались жертвою шайки этих отъявленных воров и их бесчестных пособников, а репутация нашей королевы не была бы под ударом, как это получилось теперь.
Обвиняемый: А о моей репутации вы даже не говорите. Между тем, она теперь безнадежно погибла. И от этого страдаю не только я, но и церковь Христова несет урон. Вы же все почему-то печетесь о королеве, что несправедливо: церковь выше королевы.
Королевский советник Титон: Обвиняемый, вы, действительно, стали в Париже всеобщим посмешищем, но только это вы явились тем лицом, которое разрушило вашу же репутацию. Как ни страшно это признавать, но вам придется признать сие.
Обвиняемый: Признаю, но это доброта ослепила меня и сделала столь ужасающе доверчивым.
Королевский советник Титон: Так ли уж вы невинны, ваше преосвященство? Помните, вы говорили графине де ла Мотт: «Калиостро обещал мне совершенно из ничего наделать кучу бриллиантовых перстней»?! Помните?
ЖАН БАПТИСТ МАКСИМИЛЛИАН ПЬЕР ТИТОН, КОРОЛЕВСКИЙ СОВЕТНИК
(ЗАПИСКА, ПРЕДСТАВЛЕННАЯ ИХ КОРОЛЕВСКИМ ВЕЛИЧЕСТВАМ)
В Париже в последнее время активно судачат о том, что граф Николя де ла Мотт, распродав большую часть бриллиантов (из тех, что оставались от королевского ожерелья), покинул Лондон, отправился в Константинополь и принял там мусульманскую веру.
Однако на поверку оказалось (мои агенты установили сие доподлинно), что граф никуда из Англии не уезжал и не собирался. Да это и понятно. Зачем же графу уезжать из Англии и тем более из Лондона?! Глупее ничего нельзя было бы придумать.
Лондон — это ведь ныне рай для всевозможных злодеев, а Англия есть подлинная родина преступления.
В Лондоне, в частности, сосредоточена целая колония проворовавшихся кассиров, расстриженных монахов, бесчестных литераторов и специалистов шантажа. Так что графу там самое место.
И англичане имеют обыкновение не выдавать наших ужасных преступников. Где же графу де ла Мотт прятаться вкупе с ожерельем, как не в Лондоне?!
Только он явно боится, что мы можем как-нибудь тайком его выкрасть, дабы привести на суд. И вот, с целью обезопасить себя, граф и сочинил нелепейшую историю про Константинополь и про переход в ислам.
Я намереваюсь продолжить розыски графа де ла Мотта. Но что же делать, коли мы обнаружим его?
Вряд ли английское правительство согласится выдать его нам. Конечно, графа можно выкрасть, но тогда он не сможет быть на суде и, значит, мы не вправе будем учитывать его официальные показания.
Так что граф де ла Мотт напрасно беспокоится: он находится в безопасности. Ему ничего не угрожает, ибо нет никакой возможности доставить его во Францию. Увы, но это так.
Что касается ожерелья, то достоверно удалось выяснить следующее.
Оказывается, основную часть бриллиантов граф де ла Мотт продал лондонским ювелирам Грею и Эльясону, получив от них пять тысяч фунтов стерлингов, а также впридачу: медальон, пару жирандолей, перстень, жемчужное колье и мешочек с жемчугом, заколку для сорочки, женский несессер из атласа и золота, перочистки, булавки, ножички, стальные вилки, серебряные серьги.
Кроме того, за несколько бриллиантов Грей изготовил для графа и графини де ла Мотт перстни и крошечное колье из двадцати двух камешков.
Я полагаю, что граф такой же помешанный, как и его супруга: отдавать бесценные бриллианты за перочистки, заколки для сорочек и стальные вилки — это ведь что-то невообразимое! И, тем не менее, именно так все и обстоит.
Грей и Эльясон представили нам полный список вещей, которые они отдали графу де ла Мотту. Копия прилагается.
(ВЫРЕЗКА ИЗ «МЕРКЮР ДЕ ФРАНС»)
Совершена грязная, недостойная и глупая мистификация.
Несчастную модистку приодели, подпоили, а затем свезли в Трианон, и там она в темном парке сыграла роль королевы перед ошалевшим от счастья кардиналом.
Кажется, обсуждать тут нечего. Но дело в том, что поведение мнимой королевы кто-то счел вполне правдоподобным.
И вообще, при этом возникают довольно-таки странные вопросы. Судите сами, любезные читатели.
Королева не назначала тайного свидания кардиналу, но почему же столь близкий ко Двору человек, как де Роган поверил, что Мария Антуанетта назначила ему тайное свидание?
Королева не покупала у Боемера и Бессанжа бриллиантового ожерелья тайком от короля, в рассрочку, под чужим поручительством. Но почему же тогда придворные ювелиры поверили в это?
Странные вопросы, и ответа на них нет, что чрезвычайно прискорбно, ибо может очень плохо сказаться (и уже сказывается) на репутации нашей королевы.
(ВЫРЕЗКА ИЗ «МЕРКЮР ДЕ ФРАНС»)
Публика заняла места еще с вечера. Подсудимых привели в 4 часа ночи. Заседание началось в шесть часов утра.
Приговор был объявлен только в девять часов вечера, после заседания, которое длилось целых восемнадцать часов.
Графиня Жанна де ла Мотт была единогласно приговорена «ad omnia citra mortis» (ко всему, за исключением смерти). Парламент внес уточнения: публичное наказание розгами, наложение клейма на плечо, конфискация имущества и пожизненное заключение в женский приют Сельпетриер.
К такой же каре заочно приговорен граф Николя де ла Мотт, находящийся ныне в Англии.
Модистке Николь Леге вынесен оправдательный приговор. Кардинал Луи де Роган, мнимый граф Алессандро Калиостро и Рето де Виллет от всякой ответственности по делу освобождены.
Кардинал при этом лишается всех своих многочисленных должностей и званий, а также теряет право появляться в присутствии короля и королевы.
Калиостро же и Рето де Виллет подлежат высылке за пределы французского королевства.
Услышав приговор, графиня де ла Мотт пришла в неистовство и стала осыпать королеву такою бранью, что офицеру стражи пришлось обвязать ей рот черным атласным платком, крепко-накрепко стянув его.
(МЕМУАР КОРОЛЕВСКОГО СОВЕТНИКА ЖАНА БАПТИСТА МАКСИМИЛЛИАНА ПЬЕРА ТИТОНА)
ОТРЫВОК ПЕРВЫЙ
Графиню Жанну де ла Мотт, баронессу де Сен Реми де Валуа доставили в женский приют «Сельпатриер» в бесчувственном состоянии и совершенно истерзанном виде. Раны от клеймения обильно кровоточили. Литера «V» (voleuse)[8], выжженная на плечах и на груди графини, образовывала на первых порах одно страшное сочащееся месиво.
Как только графиня пришла в себя… Но сначала несколько слов о приюте «Сельпатриер».
В середине прошлого столетия король Людовик Четырнадцатый дозволил устроить в Малом арсенале Парижа убежище для нищих. Малому арсеналу принадлежал огромный участок земли; там изготовлялась селитра, отчего вся эта усадьба получила название Сельпетриер. Однако на самом деле эти никакое не убежище, а самая настоящая темница для девиц дурного нрава — гулящих, воровок и убийц. И жуткая, надо сказать, темница.
Все здания приюта совершенно не пригодны для жилья. Жильцы Сельпатриер, скорченные и покрытые грязью, сидят в каменных комнатенках, узких, холодных, сырых, лишенных света и воздуха. Те, кто помещаются в эти клоаки, отдаются на произвол сторожей, а сторожа эти набираются из арестантов — отъявленных разбойников. Женщины, часто совершенно голые, сидят закованные цепями в подвалах, которые наполняются крысами во время поднятия воды в Сене.
Горестно писать об этом, но дела обстоят именно так, а не иначе.
Так вот, как только графиня де ла Мотт пришла в себя (ее поместили не в подвал, а во флигелек, зловонный и убогий, но все-таки это был не подвал, где можно лишь сидеть скрючившись), она тут же стала изрыгать проклятия по адресу королевы, рычать, плевать и кусаться.
На шум прибежал смотритель. Это был Кривой Жан, известный тем, что он лишил невинности, а затем убил и съел не менее семидесяти малюток от пяти до десяти лет. Появился он совершенный разъяренный криками графини и тут же, не раздумывая, погрузил руку в сочащуюся рану на ее груди. Жанна вскрикнула и потеряла сознание, что чрезвычайно развеселило ее новых товарок — своды комнаты огласило их веселое ржание.
Вот что при этом следует знать об устройстве флигеля, в который поместили графиню де ла Мотт, представительницу королевского рода де Валуа.
Флигель, окруженный целой грядою огромных зловонных луж, являл собою отделение для помешанных и состоял из двух палат, буйной и тихой.
Графиня оказалась в тихой палате, в коей стояло шесть больших кроватей и восемь поменьше. Причем, в каждой большой кровати помещается по четверо, по пятеро, и никак не менее.
Легко представить себе, что когда возбужденные жилицы флигеля, очутившиеся на одной кровати, начинали наносить друг другу удары, царапались и плевались, то единственный палатный служитель (Кривой Жан), запасшись веревками и вооруженный палкой с острым железным наконечником, принимал деятельное участие в побоище, пока ему не удавалось связать по рукам и ногам зачинщицу драки.
Когда графиня де ла Мотт опять очнулась, соседки по кровати начали ее щипать, норовя просунуть свои дикие грязные ногти поближе к страшным ранам, зиявшим на груди и плечах узницы. Сквозь многочисленные кровавые бороздки уже явственно выступала литера «V».
Графиня, как могла, отмахивалась от новоявленных товарок, но страшные ногти все приближались, и было ясно, что они вот-вот вонзятся в несчастную графиню.
«Чего вы хотите от меня?» — в ужасе зашептала Жанна (кричать она теперь боялась, ибо опасалась нового появления Кривого Жана, который как был, так и остался бешеным насильником).
«Ты должна нам сказать, где спрятано ожерелье королевы. И мы ни за что не отстанем от тебя, пока ты не скажешь нам. Где? Где ожерелье из бриллиантов?» — шепнула одна из соседок, жалкое существо, буквально источавшее гниль.
И тут Жанна, уже не думая о кривом смотрителе, яростно захохотала, а потом с наслаждением плюнула в мерзкую гнилую опухоль, в которой уже почти нельзя было различить ни глаз, ни носа, ни рта. Началась яростная потасовка, но она была молчаливой, ибо появления Кривого Жана сейчас не хотел никто.
Страшные ногти уже смыкались над кровоточащей грудью графини, свежая, сочная, багрово-пунцовая литера «V» уже была почти в плотном кольце, но тут из соседней кровати выпрыгнула дородная девица; она была совершенно голая, и груди ее колыхались как два гигантских шара. Это была Анжелика. Думаю, что в Париже не сыщется ни одного детородного органа, который хотя бы пару раз не посетил ее податливого лона (и я грешен, каюсь).
Анжелика буквально расплющила соседку-гнилушку, да и остальным обитательницам кровати, в коей поместили графиню, порядком досталось. Кольцо страшных грязных ногтей над кровоточащею грудью новой обитательницы флигеля «Сельпетриера» решительно распалось.
Жанна на сей раз была спасена. В мерзком месте, уготованном ей судьбою, она могла спокойно дожидаться, пока раны зарубцуются и литера «V» займет, наконец, свое прочное, надежное место в границах ее белейшего кожного покрова.
А Анжелика сделалась с этой поры подлинным ангелом-хранителем графини де ла Мотт де Валуа.
Правда, теперь весь флигель люто ненавидел графиню, похитительницу королевских бриллиантов, и случись вдруг что с Анжеликой, участь Жанны незамедлительно была бы решена в самом худшем смысле этого слова: графиню не просто добили бы, а растерзали бы ее плоть на кусочки.
Но с Анжеликой было все в порядке, и ее никто не собирался никуда усылать — она регулярнейшим образом удовлетворяла все любовные прихоти Кривого Жана, и соответственно сей смотритель ни за что бы не допустил исчезновения Анжелики.
Весь совершенно необозримый любовный пыл последней расходовался поначалу на одного этого выродка (потом, правда, клиентура Анжелики в «Сельпетриере» значительно расширилась), и Кривой Жан постепенно, к изумлению всех обитательниц флигеля, стал совершенно благостен, как никогда прежде. В общем, графиня была под надежнейшей защитой и стала неуклонно приходить в себя: ее ненавидели, но боялись даже приблизиться.
ОТРЫВОК ВТОРОЙ
Раз в неделю от двух до трех дня графиню де ла Мотт неизменно посещал ее адвокат мэтр Дуалло.
Этот довольно-таки противный и юркий старикашка без памяти влюбился в Жанну, еще когда она сидела в Бастилии. Однако их бурный роман делу ее освобождения совершенно не помог. Не содействовало освобождению и то, что графиня зачем-то заявила на процессе, что она беременна от своего адвоката. Конечно, это добавило толику скандальности, но не принесло никакого облегчения
Мэтр Дуалло сразу же по завершении процесса выпустил свой мемуар (защитительную речь) — и пятитысячный тираж разошелся в одну неделю. Но выиграл-то от этого один лишь только адвокат, мэтр Дуалло. Вообще он чрезвычайно увертлив и выгоду свою блюдет неукоснительно, и безо всяких отклонений.
Собственно. Президент «Сельпетриера» не дал дозволения пускать мэтра Дуалло прямо во флигель (о лежании его в кровати со своею подопечной и речи не было), но Анжелике в конце концов удалось уломать Кривого Жана.
Да, свидания происходили непосредственно в постели (понятное дело, за пределами флигеля о данном обстоятельстве тогда никто не знал). При этом остальных товарок предварительно сгоняли с кровати — их место занимала Анжелика.
Последним обстоятельством Кривой Жан был не весьма доволен, но Анжелика убедила его, что сие совершенно необходимо и что она в постели внимательно следит за тем, дабы мэтр Дуалло не передал бы графине каких-либо тайных посланий или же оружия. И Кривой Жан сдался.
Собственно, он стал настолько зависим от Анжелики, что уже ни в чем не смел ей отказать. За радость вхождения в ее ненасытное лоно он готов был отдать хоть весь «Сельпетриер». На творившиеся во флигеле безобразия начальство приюта закрывало глаза, и не исключено, делалось это потому, что и оно стало пользоваться услугами добрейшей Анжелики.
В общем, каждую неделю мэтр Дуалло встречался со своею подопечной под охраною зоркой Анжелики. Продолжалось это почти год — одиннадцать месяцев и семнадцать дней. А потом грянула страшная беда.
Да, мэтр Дуалло довольно-таки часто приносил графине книги благочестивого содержания. Сей факт в том году неоднократно отмечали парижские газеты, но на самом-то деле помыслы графини де ла Мотт тогда были чрезвычайно далеки от благочестивости, даже слишком далеки.
Как-то Анжелика сообщила Кривому Жану, что в издании Экклезиаста, доставленном адвокатом, было вложено письмо самой Марии-Антуанетты.
Кривой Жан отвечал, что ежели королева решила написать заключенной письмо, то он не смеет этому препятствовать.
Правда, Жан осведомился: «Что же написала Ее величество?» Анжелика отвечала, что, собственно, это краткая записка: «Королева извиняется, что невольно доставила графине столько неприятностей и даже страданий».
Услышав это, Жан махнул рукой и примолвил: «Это совершенно невинно! Пускай переписываются».
Однако, Анжелика утаила от Кривого Жана вот какой факт.
Мэтр Дуалло принес как-то своей подопечной томик псалмов, в который была вложена тончайшая пластинка из воска. Анжелика незаметно извлекала сию пластинку и спрятала ее, а когда уставший после утех любви Кривой Жан заснул, Анжелика вынула у него из карман брюк ключ от палаты и быстренько сделала восковой отпечаток.
Когда в следующий раз явился мэтр Дуалло, Анжелика незаметно вручила ему сей отпечаток. Еще через неделю у Анжелики уже был свой ключ от палаты. Собственно, он принадлежал графине, но Анжелика хранила его у себя — так было гораздо безопаснее.
В один из следующих своих приходов мэтр Дуалло принес в ящике с книгами мужской костюм — Анжелика опять-таки спрятала его у себя, но предназначался он, понятное дело, для графини.
ОТРЫВОК ТРЕТИЙ
И вот в один из дней графиня де ла Мотт из «Сельпатриера» навсегда исчезла.
Произошло это на рассвете. Переоделась в мужской костюм, отперла своим ключом дверь и выскользнула на волю. Никто ее не видел, никто за нею не гнался.
Выйдя за ворота приюта, она побежала к королевскому саду лекарственных растений, затем ринулась на набережную Опиталь, где сумела поймать случайно проходивший фиакр. А погони все не было.
Так же благополучно графиня из Парижа проследовала в Ножан, в Труа, в Нанси, в Мец, оттуда в имперские земли, а уже оттуда и в Великобританию, где ее ждал супруг, граф де ла Мотт, уже успевший распродать часть бриллиантов, в Великобританию, где она становилась недостижимой для нашего полицейского преследования.
Да, графиня де ла Мотт дала Анжелике на память о себе два бриллиантика из исчезнувшего ожерелья королевы. Так, во всяком случае, утверждают обитательницы флигелька из «Сельпатриера», в коем содержатся тихие помешанные. Они помнят и графиню, и Анжелику, и по-прежнему дружно их ненавидят.
Король и королева были в совершеннейшем бешенстве, узнав, что Жанна улизнула — ей ведь было определено вечное заключение, и без права на помилование. Но реакция Версаля это еще не все. У этой истории были и общественные последствия, и нешуточные.
ОТРЫВОК ЧЕТВЕРТЫЙ
Шум, вызванный исчезновением графини из приюта «Сельпатриер», был поистине страшен. Газеты одно время только об этом и писали, называя графиню Жанну де ла Мотт де Валуа невинной страдалицей, утверждая, что ожерелье королева украла сама у себя, и тому подобные глупости. Бегство графини как бы всполыхнуло антикоролевские настроения.
А вот Кривого Жана выгнали со службы и даже под суд собирались отдать. Так и не отдали, а надо было бы! Ох, как надо было бы! Да и Анжелику стоило бы допросить в Бастилии.
Сия девица таинственным образом исчезла незадолго перед самым уходом Жана, страстного своего обожателя, из приюта «Сельпатриер», заведения невыразимо гнусного и даже по-своему жуткого.
Говорили, что Кривой Жан, собственно, и способствовал ее исчезновению из приюта. Но Анжелика при этом отнюдь не досталась Кривому Жану, как можно было бы предположить. Однако оказалось, что ежели он и спас ее, то сделал это отнюдь не для себя, хотя думал именно о себе и своих удовольствиях, а не о ком-либо ином.
Некоторое время спустя после исчезновения графини, мои агенты обнаружили Анжелику в качестве экономки в доме мэтра Дуалло, адвоката, безуспешно защищавшего графиню, к радости королевы.
Надо же! Вот проворным оказался старикашка сей мэтр Дуалло! И мемуар тиснул, принесший баснословную выручку, и эту отъявленную мошенницу Жанну де Валуа вызволил из мерзкого, страшного приюта, получив за это приличную мзду, и приобрел еще вдобавок, обойдя кривого Жана, неутомимое лоно Анжелики, а это ведь такое сокровище, что стоит, пожалуй, и всего ожерелья.
Но самое ужасное то, что графиня де ла Мотт смогла беспрепятственно покинуть стены приюта «Сельпатриер».
Она бежала в Англию, но, увы, не для того, чтобы молчать. Решив подзаработать, что ей и удалось, графиня стала выпускать записки и брошюрки, посвященные королевской семье, полные гнуснейших инсинуаций. А то, что она при этом говорила об истории с ожерельем, было чистейшим и беспардоннейшим враньем. И все это было только на руку бунтовщикам и всем отъявленным негодяям.
(ВЫРЕЗКА ИЗ «МОРНИНГ КРОНИКЛ», 1789)
В Оксфорде появился шестнадцатистраничный памфлет «Письмо графини Валуа-Ламотт к французской королеве». Издание помечено октябрем 1789-го года.
Письмо написано на «ты» и выдержано в тонах повышенной резкости. По-своему оно является гнусной революционной бумажкой.
В частности, графиня Жанна де ла Мотт баронесса де Сен-Реми де Валуа заявляла, обращаясь к королеве: «Недоступная твоей бессильной злобе (подавись ею), сообщаю тебе, что отрываюсь от второй части своих мемуаров только для того, чтобы пожелать тебе гибели».
Графиня также сообщала, что разоблачит все тайны французского Двора. Но все дело в том, что никаких королевских тайн она не знает, ибо при Дворе никогда не была. Но это ничего не значит: она может выдумывать что угодно.
Графиня де ла Мотт не великая мастерица писать, но и эта проблема легко разрешима — в Лондоне полно наемных перьев, способных с легкостью излить любую грязь и в любых количествах.
В редакцию «Меркюр де Франс» поступило сообщение, что графиня не прочь, дабы король и королева выкупили у нее рукопись этих мемуаров, полных всякого рода гнусных фантастических измышлений.
Стратегия выработана совершенно безошибочная: сначала сия представительница дома Валуа печатает разного рода мерзости о королеве, а затем выражает готовность с легкостью прекратить публикацию своих пасквилей за приличное вознаграждение.
Надо сказать, что графиня де ла Мотт в совершенстве постигла искусство шантажа, и ее пресловутые мемуары преднамеренно и продуманно грязны. Черня королевскую чету, она думает исключительно о пополнении своего кошелька.
Видимо, проданные бриллианты не принесли графине благополучия и теперь ей приходится опускаться все ниже и ниже на дно.
ВЫРЕЗКА ИЗ «МОРНИНГ КРОНИКЛ»
1791
Всего на тридцать четвертом году жизни прекратила свое земное существование знаменитая графиня Жанна де ла Мотт баронесса де Сен-Реми де Валуа, преступница и воровка, приговоренная к вечному заключению за кражу королевского ожерелья, но сумевшая бежать из женского приюта «Сельпатриер».
Оказавшись на свободе, графиня жила в Лондоне и в довольно стесненных обстоятельствах.
В июне сего года некий торговец мебелью Макензи подал на нее жалобу за неуплату какой-то суммы. По этой жалобе к графине де ла Мотт явился на дом судебный пристав. Когда графиня, услышав стук в дверь, осведомилась и узнала, что это явился пристав, то она решила, что это прибыли за ней, дабы водворить ее назад в «Сельпатриер». В припадке дикого ужаса графиня де ла Мотт выбросилась из окна и разбилась.
Тяжело раненную, искалеченную, ее перевезли к соседу, парфюмеру. Там она после долгих мучений и умерла.
Агенты полиции, занимавшиеся с 1787-го года, розыском и поимкой графини Жанны де ла Мотт, отозваны и занимаются расследованием других дел.
Правда, на свободе все еще остается граф Николя де ла Мотт, но он вряд ли сможет пролить свет на местонахождение королевского ожерелья.
Надо думать, что графиня эту тайну унесла с собою в могилу.
ДВЕ НЕИЗВЕСТНЫЕ СТРАНИЦЫ ИЗ «ОПРАВДАТЕЛЬНЫХ МЕМУАРОВ» ГРАФИНИ ЖАННЫ ДЕ ЛА МОТТ БАРОНЕССЫ ДЕ СЕН-РЕМИ ДЕ ВАЛУА
СТРАНИЦА ПЕРВАЯ
С момента моего побега из женского приюта «Сельпатриер» королевские агенты неустанно шли по нашему с графом де ла Моттом следу.
Мне доподлинно известно, что король дал распоряжение французскому посланнику в Лондоне Адамару во что бы то ни стало разыскать нас и любым способом доставить в Париж для препровождения в «Сельпатриер».
События 1789-го года дали мне и мужу некоторую передышку, но с начала 1791-го года на нас опять началась охота и яростная, но в первую очередь, конечно, искали меня.
И было ясно, что при таком раскладе революционные ищейки рано или поздно придут за мною: наша голь, оказывается, позарез нуждалась в королевском ожерелье, а я решила, что оно будет принадлежать роду Валуа или никому.
И вот что тогда мы придумали.
Муж мой снимал грязную и тесную комнату в Ламберте, довольно-таки убогом уголке окраинного Лондона но зато в милом домике, увитом хмелем. Я, естественно, поселилась там, по прибытии в столицу Британии. Главное преимущество нашего жилища состояло в том, что в этакую глушь редко кто заглядывал из чужих.
Из соседей я общалась с одним только парфюмером, довольно быстро став его клиенткой. И вообще, это был довольно симпатичный человек, но главное, он был необычайно жаден до денег, а значит, его можно легко подкупить — таких людей я всегда держу на примете и легко могу найти с ними общий язык.
У парфюмера была дочь, довольно-таки странная девица, но внешне она чем-то напоминала меня — во всяком случае, малым ростом, большим ртом и белейшей кожей.
Я заплатила парфюмеру почти все, что у меня было — пятнадцать тысяч ливров и поехала погостить к одному покровительствовавшему мне лорду, в его имение в графстве Сассекс.
Тем временем дочь парфюмера поселилась в нашей квартирке и переоделась в мои наряды. Но это еще не все.
По уговору с парфюмером, было инсценировано самоубийство мнимой графини де ла Мотт (дочка парфюмера весьма ловко прыгнула на рассыпанную под окном гору подушек).
За две тысячи ливров, которые я парфюмеру оставила особо — для отдельной статьи расходов — священник Ламбертской церкви сделал запись о мой смерти, а за три тысячи ливров на Ламбертском кладбище была водружена моя могила, которая, естественно, была совершенно пустой. Но в гроб никто не заглянул, и все продолжали верить, что я погибла, выбросившись из окна. А парфюмер стал жить со своей дочкой безбедно и счастливо.
Мне, конечно, расходы пришлось понести весьма изрядные, но зато я так и не была водворена назад в это жуткое, мерзкое, зловещее место — женский приют «Сельпатриер».
СТРАНИЦА ВТОРАЯ
Надо сказать, что парфюмер все исполнил неукоснительно.
Никто как будто не заметил подмены. Вообще спектакль удался на славу.
О моих похоронах взахлеб писали едва не все британские и французские газеты. Но главное другое: меня и пропавшее ожерелье с этой поры начисто перестали искать.
А графа де ла Мотта я более уже никогда и не видела. И слава Богу! Знаю только, что он вернулся во Францию и умер там потом в нищете и безвестности.
Впоследствии в своих мемуарах Николя патетически писал: «Так в возрасте тридцати четырех лет ушла женщина, жизнь которой представляла собою сплошные горести». Между тем, он отличнейшим образом знал, как все обстояло на самом деле.
Гощение же мое в Сассексе было весьма и весьма удачным. Там я познакомилась с французским эмигрантом графом Гаше де Круа, нашедшем в туманном Альбионе убежище от революционных бурь. Это был чрезвычайно милый и симпатичный человек. Там же в Сассексе мы и обвенчались. Так я стала графинею де Гаше.
Жили мы тихо и счастливо, и так продолжалось до самой кончины графа. О графине де ла Мотт, кажется, все забыли, так что ничто не нарушало наш семейный покой. Вернее говоря, о графине-то не забыли, просто считали ее трагически погибшей в припадке панического ужаса.
Произошла за эти годы только одна встреча, связанная с моею прошлою жизнью, но она, слава Богу, никакого ущерба мне не причинила, а скорее доставила радость.
Вот что произошло.
Однажды мы навестили нашего сассекского лорда. У него, как оказалось, гостила придворная русская дама мистрисс Бирх, в коей я вдруг узнала очаровательно-шаловливую девицу Cazalet, мою задорную соотечественницу.
С сей Cazalet в Страсбурге я провела когда-то немало чрезвычайно приятных часов.
Кстати, ее духовником и возлюбленным был кардинал Луи де Роган, чье имя теперь напрочь привязано к истории с королевским ожерельем.
Посещала она в Страсбурге и сеансы графа Калиостро, но быстро разочаровалась и даже ополчилась супротив него. Калиостро опять-таки более чем прикосновенен к истории с ожерельем, но мы о сей скользкой теме даже не упоминали, а просто упивались погружением в невинное наше прошлое.
Двум респектабельным дамам окунуться в свою бедную счастливую юность было теперь весьма забавно и даже по-своему увлекательно и заманчиво.
Между прочим, мистрисс Бирх усиленно звала нас всех в Санкт-Петербург, расписывая северную пальмиру самыми радужными красками и особенно выхваляя императрицу Екатерину Вторую, к коей, по ее словам, она весьма приближена.
Однако я решилась воспользоваться сим чрезвычайно любезным приглашением лишь когда несчастный граф Гаше де Круа уже покинул наш земной мир.
Мне стало неуютно в Сассексе без моего милого, нежного графа, и я отправилась в далекую Россию, уже давшую приют многим моим соотечественникам. И никогда потом, надо сказать, не жалела о принятом решении. Тем более, что отправлялась-то я, как будто, на неуютный север, а в итоге все равно оказалась на знойном и живописном юге.
(ДВА ОТРЫВКА ИЗ ЗАПИСОК МАДАМ БИРХ, УРОЖДЕННОЙ ГАЗАЛЕ)
Графиня Жанна Гаше де Круа сделалась в Санкт-Петербургском высшем обществе широко известною благодаря своему колкому остроумию и яростным, но блистательным эскападам, направленным супротив покойной королевы Марии Антуанетты.
Однако при этом никто даже не догадывался, что под именем графини де Гаше скрывается клейменная на Гревской площади графиня де ла Мотт. А я молчала как рыба. И Жанна знала, что я в любом случае не подведу ее.
И вдруг в Санкт-Петербург явился граф Калиостро, во второй раз вознамерившийся покорить саму императрицу Екатерину Вторую. Первая его попытка окончилась полнейшим фиаско. И вот мнимый граф прибыл в Россию опять.
Все бы ничего, но самое ужасное тут было то, что Калиостро запросто мог бы раскрыть инкогнито моей старой подруги. И я уверена, что он сделал бы это не задумываясь, ведь из Бастилии Калиостро и графиня де ла Мотт, бывшие до того сообщниками, вышли заклятыми врагами.
Когда Калиостро прибыл в Петербург, на время я спрятала Жанну в своем подмосковном имении, а сама принялась убеждать государыню в том, что граф Калиостро не граф вовсе и что он не маг, а мошенник и вор, что это именно он придумал аферу с ожерельем, подставив бедного и доверчивого друга своего, кардинала Луи де Рогана.
И Калиостро наконец-то был выдворен из России. Более того, императрица написала комедию «Обманщик», в которой вывела этого шарлатана, а графиня де ла Мотт вернулась в Санкт-Петербург, но на первых порах старалась решительно избегать встреч со своими соотечественниками, прежде всего с теми, кто мог бы узнать ее.
В общем, она счастливо избежала разоблачения.
Между прочим, императрица Екатерина чрезвычайно интересовалась делом о пропавшем королевском ожерелье, не раз расспрашивала многих о сей скандальной истории и всех ее участниках.
Ее Величество не раз говорила в моем присутствии и в присутствии графини де Гаше, что ничто так не приблизило ужасный, безумный 1789-й год, как процесс над похитителями ожерелья, как «бриллиантовый скандал», по ее счастливому выражению.
Однако государыня даже помыслить не могла о том, что хорошо известная ей графиня Жанна де Гаше де Круа и знаменитая графиня де ла Мотт, якобы погибшая в Лондоне, есть одно и то же лицо.
Так что тайна держалась, и моей подруге все еще удавалось хранить свое инкогнито, и слава Богу!
Императрицы Екатерины Великой уже не было с нами. На престоле сидел божественно прекрасный Александр, ее внук.
Его Величество Александр Павлович благоволил ко мне, может быть, в память о своей великой бабке.
Более того, весьма милостива ко мне была и государыня Елизавета Алексеевна, проводившая в беседах со мной долгие часы.
Однажды Александр Павлович оказался свидетелем одной нашей беседы, в коей я слегка приоткрыла завесу, окутывавшую прошлое графини Жанны де Гаше.
Государь, не медля, пригласил к себе графиню для приватной беседы.
Полагаю, что Его Величество задал ей немало весьма щекотливых вопросов, и Жанне, ясное дело, пришлось Императору открыться во всем.
Графиня потом рассказала мне: «Его Величество обещал сохранить мою тайну в полной неприкосновенности».
Вскоре (произошло это в августе 1824-го года), однако, графиня навсегда покинула Санкт-Петербург, отправившись вместе с княгинею Анною Сергеевною Голицыной в Крым в составе группы миссионерок.
Несомненно, сделано это было по указанию Государя.
Можно сказать, что Жанна была услана подальше, с глаз долой, дабы ее инкогнито не было раскрыто.
Заботливость Государя была просто восхитительна!
Княгиня Голицына обосновалась в Кореизе, весьма обширном имении, и с нею какое-то время там находилась и графиня де Гаше, пока не приобрела маленький домик в Артеке.
А я с графинею более уже никогда не встречалась (правда, переписка меж нами не прерывалась): через два года она покинула наш грешный мир.
(ОДНА СТРАНИЦА ИЗ «ОПРАВДАТЕЛЬНЫХ МЕМУАРОВ» ГРАФИНИ ЖАННЫ ДЕ ЛА МОТТ БАРОНЕСЫ ДЕ СЕН-РЕМИ ДЕ ВАЛУА)
Кажется, таких правдивых и искренних бесед у меня не было никогда — ни прежде, ни потом.
Когда российский император Александр Павлович осведомился, внимательнейшим образом глядя мне в глаза, не имею ли я хоть какого-то отношения к знаменитой графине де ла Мотт де Валуа, я не могла кривить душой и тут же созналась, что графиня Жанна де ла Мотт, принадлежащая к прямому потомству Генриха Второго, — это я.
Государь стал выспрашивать у меня всякие подробности про историю с королевским ожерельем.
Прежде всего, Его Величество осведомился, сколько там бриллиантов.
«Шестьсот двадцать девять», — ответила я тут же.
Совершенно особо Александра Павловича интересовала личность графа Калиостро.
Я сказала Государю совершенно искренне: «Ваше Величество, это шарлатан, и личность его в сем деле самая отвратительная. И если он старался о чем, так о погублении французской королевской фамилии. И Екатерина Великая поступила мудро, изгнав его из пределов Российской Империи».
«Хорошо», — сказал Государь, — а что же ожерелье? Оно выходит совсем не интересовало его?»
«Ваше Величество, сей мнимый граф знал множество способов разбогатеть, владел тайнами карточной игры, но всего этого было ему мало. И тогда он придумал аферу с королевским ожерельем», — отвечала я.
«А разве ожерелье осталось у Калиостро?» — тут же спросил Государь и заметил:
«Молва упорно указывает на вас, графиня. И сей слух уже держится не первый год. Будьте добры, сделайте необходимые разъяснения».
Я была застигнута предложением Государя совершенно врасплох.
Раскрыть истину никак нельзя было и, увы, мне пришлось солгать императору — просто не было иного выхода: «Ваше Величество, к моему огромному огорчению ожерелье осталось у Калиостро».
Государь поглядел на меня крайне недоверчиво, лукаво улыбнулся, но ничего не сказал.
Александр Павлович отошел к стене и стал барабанить пальцами по стеклу, а затем повернулся лицом прямо ко мне и молвил, тихо, но чрезвычайно внятно:
«Графиня, убедительно прошу вас, никому не рассказывайте о нашей беседе и никому более не открывайте вашей тайны. Должен заметить, что пусть и невольно, но вы содействовали падению французской королевской династии и явились сообщницею страшного и мерзкого шарлатана. Я думаю, что Вам следует несколько поменять место своего пребывания — в Петербурге вас могут узнать некоторые официальные лица. Поезжайте-ка вы в Крым и живите там с миром. Полагаю, что сей край будет напоминать вам родную Францию гораздо более, чем наш холодный Петербург».
На этом высочайшая аудиенция как раз и была закончена.
То был мой первый и последний разговор с императором Александром Павловичем.
Скоро Его Величества не стало. Он преставился в Таганроге, при невыясненных обстоятельствах. А затем вдруг зашаталась и вся великая северная держава.
В России начался мятеж, который был жестоко подавлен взошедшим на престол Николаем Павловичем, младшим братом Александра Павловича. Многих тогда (говорят около сотни человек) сослали, а пятерых казнили через повешение.
Знаю по себе: казни, благословленные и инспирированные королем, — это плохой знак и для королевства, и для будущего всей династии.
Я глубочайшим образом убеждена, что монарх непременно должен быть справедливым, но никак не имеет права быть мстительным.
Да, возвращаясь к той единственной, памятной аудиенции, что дал мне Государь Александр Павлович, хочу сказать следующее.
Его Величество, прощаясь, заверил меня, что будет всегда свято блюсти мою тайну, всячески препятствуя тому или иному ее разглашению в российском обществе.
Правда, впоследствии ожерельная тайна моя как-то все-таки выплыла на свет божий, но я абсолютно уверена, что Государь не нарушил данное мне слово.
Причина тут лежит в другом. Кто-то, видимо, все же признал меня — не иначе.
Может быть, сыграло свою роль и то обстоятельство, что граф Николя де ла Мотт, бывший супруг мой, вернувшись во Францию, оказался на поверку непозволительным и опасным болтуном: он сболтнул на мой счет немало лишнего.
Но все это, по сути, не имело уже особого значения: я была теперь почти что на другой планете — в Старом Крыму, где чувствовала себя почти в полной безопасности среди местных контрабандистов, чрезвычайно почитавших меня.
И потом, в Крыму у меня была верная защитница — княгиня Анна Сергеевна Голицына, дама строгая, суровая и даже явно воинственная, но при этом бесконечно преданная своим друзьям и вообще всем страждущим.
Собственно, именно Анна Сергеевна и связала меня с контрабандистами, ставшими в итоге своего рода моею верною крымскою гвардиею.
Графине Гаше де Круа, оказавшаяся на самом деле печально знаменитою Жанною де Валуа, графинею де ла Мотт, приобрела себе домик в Артеке (его называют «Чертовым домиком» по явной связи хозяйки его с нечистою силою), но, правда, она подолгу гостила у княгини Голицыной в Кореизе.
Вообще у графини в Крыму была своя совершенно особая известность.
Упорно говорили, что она никогда не снимала лосиной фуфайки, которую носила на теле, и настоятельно требовала, дабы в ней ее и похоронили. Однако ее не послушались, но об этом чуть позже.
Это была старушка небольшого роста, с лицом умным, но отнюдь не кротким, с живыми и блестящими глазами, в минуту бешенства подчас огненно сверкавшими.
Носила она бархатный берет с перьями, но во всем остальном одевалась по-мужски.
У графини был чрезвычайно изящный французский язык, но была она со своими спутниками насмешлива и резка, а с некоторыми бедными француженками из своей свиты, которые раболепно прислуживали ей, повелительна и надменна безо всякой деликатности.
В беседе ее постоянны были обмолвки, таинственные намеки о графе Калиостро, о разных личностях двора Людовика Шестнадцатого как о людях своего знакомого кружка, так что соответствующие подозрения у нас не могли не возникнуть.
И конечно, вызывали множество толков запрет графини Гаше трогать ее тело и указание непременно хоронить ее в том, в чем была.
И все-таки тайна раскрылась. Дело-то все в том, что воля графини так и не была выполнена. Вот как это случилось.
Старая армянка, служанка ее, обмывая тело графини после кончины, заметила на спине покойной выжженное клеймо. И оно было не одно. Этому есть свое объяснение.
Во время экзекуции на Гревской площади графиня де ла Мотт рванулась из рук палачей, поэтому изображение лилии оказалось нечетким. И процедура была повторена. Так что это именно у графини де да Мотт выжжены два клейма «V» (воровка).
Сомнений никаких нет: графиня Гаше де Круа принадлежит к королевскому роду де Валуа. Она и графиня Жанна де ла Мотт есть одно и то же лицо.
Когда известие о кончине графини де Гаше дошло до Петербурга, шеф корпуса жандармов граф Александр Христофорович Бенкендорф не медля прислал в Крым нарочного c секретным предписанием.
Тот, по прибытии, дотошно обыскал все вещи, оставшиеся после графини, обнюхал весь «Чертов домик», но так и уехал ни с чем, печальный и испуганный, — от начальства его ждал серьезный нагоняй. Известное дело: граф Александр Христофорович шутить не любит.
Испуг и печаль Бенкендорфова нарочного понять можно. Все дело в том, что знаменитая синяя бархатная шкатулка графини де Гаше была совершенно пуста — ни бумаг, ни бриллиантов там не оказалось.
Душенька моя, Каролина!
Ненаглядный ангел мой!
Препровождаю к Вам, вместе с доставшимися мне бумагами заинтересовавшей Вас особы (разумею графиню де Гаше, а вернее говоря графиню де ла Мотт), и три бриллиантовые подвески из знаменитого ожерелья королевы (collier de la Reine), того самого ожерелья, чуть ли не из-за которого, как утверждают, и грянула во Франции революция, а король и королева лишились своих голов.
Милая моя Каролина, хоть вам-то сии подвески, надеюсь, принесут удачу, которую Вы, такая умница и красавица, всенепременно заслуживаете.
Будьте счастливы, душенька, и помните, помните о счастливых днях, проведенных в Кореизе, и обо мне,
Приступив к изучению материалов из рукописного наследия К. Собаньской (в частности тех из них, что связаны с историей предреволюционной Франции), мы сочли необходимым для получения дополнительных сведений о судьбе графини Жанны де ла Мотт вступить в переписку с рядом крымских краеведов[9].
Переписка эта дала нам возможность выяснить следующий круг фактов, а точнее легенд, бытующих и доныне в Крыму.
Несмотря на два выжженных клейма, графиню де ла Мотт все-таки решили хоронить по христианскому обряду. Однако поблизости не нашлось ни одного служителя католического культа, и отпевание делал армянский (грегорианский) священник.
И, соответственно, графиню похоронили на армянском старокрымском кладбище. Произошло это 23-го апреля 1826-го года.
Утверждают, что на могильной плите был выбит вензель в стиле рококо. Рядом поставили вазу, а наверху — небольшой крест.
Кажется, впоследствии на месте этого кладбища был разбит персиковый сад. Так что следов от могилы, в которой были упокоены останки графини, увы, нет.
А вот домик графини Жанны де ла Мотт в Артеке («Чертов домик»), подаренный ей княгинею А. С. Голицыной, к счастью, полностью сохранился: он совсем крошечный, миниатюрный, но довольно старинный, — был выстроен еще в семнадцатом столетии местным мастером по обжигу извести.
Правда, графиня собиралась приобрести у своего соотечественника барона Александра Карловича Боде, директора училища виноградарства в Судаке, большой дом с садом, принадлежавшем некогда крымскому хану, — там были развалины монетного двора и глубокое подземелье, с которым местное население связывало предания о кладе.
Однако, сделка не состоялась, и графиня так и осталась в своем «Чертовом домике», стоявшем на побережье.
К ней по-прежнему как будто заглядывали контрабандисты и вели какие-то таинственные, долгие беседы. Поговаривают даже, что графиня у них была за начальство, ибо ведала в том крае всею контрабандою. Утверждают и то, что она и после смерти бродит где-то тут, в Артеке.
Вообще с «Чертовым домиком» связывают немало поразительных легенд, которые, вероятно, еще будут в недалеком будущем собраны и расцвечены дотошными краеведами.
И тогда, может быть, возникнет, кристаллизуется что-то вроде крымской готики, а «Чертов домик», несмотря на всю свою миниатюрность, обрастет текстами, созданными в криминально-меланхолической стилистике, и возьмет на себя функцию чуть ли не готического замка.
В Крыму упорно говорят до сих пор о периодическом появлении в Артеке привидения какой-то «Белой Леди».
Считается, что «Белая леди» — это дух обитавшей некогда в Артеке графини Жанны де ла Мотт.
Графиня поразила воображение многих современников и потомков, в том числе и воображение Каролины Собаньской, дамы весьма неординарной и необыкновенно дерзкой, по своему повышенному градусу авантюрности вполне бывшей духовною роднею графине.
Напомним, что российский император Николай Первый следующим образом выразился о Каролине: «Она самая большая и ловкая интриганка и полька, которая под личиной любезности всякого уловит в свои сети».
Да, существенное значение имело еще и то обстоятельство, что графиня Жанна де ла Мотт и Каролина Собаньская фактически принадлежали к французской королевской семье. Однако графиня де ла Мотт боролась с королем и королевой (в особенности с королевой), а вот Каролина, при всем том, что она была платным агентом на службе в русской тайной полиции, всегда оставалась воинствующей польской монархисткой.
И еще надо иметь в виду, что есть между Жанной и Каролиной одно довольно тонкое, но при этом, как нам кажется, весьма значимое различие.
Графиня де ла Мотт была, конечно, авантюристкой, но в первую очередь она являлась все-таки мошенницей, а вот Каролина Собаньская была выдающейся авантюристкой, однако, судя по всему, ее при этом все-таки, на наш взгляд, мошенницей считать нельзя.
Но, как бы то ни было, личность графини привлекала Собаньскую. И вот что еще важно: крымские предания о графине Жанне де Гаше (де ла Мотт) и ее тайне начали активно распространяться уже с двадцатых годов XIX-го столетия. И эти предания живы до сих пор и весьма активно функционируют; можно даже сказать, что разрастаются.
Крымское звено истории с королевскими бриллиантами, как выясняется, оказалось вдруг вполне живым и действенным.
Говорят, что привидение Белой леди обычно появляется невдалеке от того места, где графиня де ла Мотт спрятала некогда королевское ожерелье, вернее попробовала уберечь то, что к тому времени оставалось от уникального изделия Боемера и Бессанжа, французских королевских ювелиров.
Дух графини не в состоянии забрать с собою ожерелье, но одновременно он никак не может и расстаться с ним. Вот привидение и кружит вокруг, опасаясь, как бы кто не отыскал сокровище и не присвоил его себе (смотрите, например, электронную артековскую энциклопедию и ряд других сетевых публикаций[10]).
Утверждают, что «Белая Леди» до сих пор неусыпно стережет свои бриллианты, никого не подпуская к заветному тайнику.
Так, во всяком случае, считают нынешние крымские старожилы, так они объясняют появление «Белой Леди» в Артеке, невдалеке от очаровательного «Чертова домика».
Новая мифология южного полуострова, кажется, внесет свои дополнения и коррективы в захватывающую, полную неожиданных поворотов историю о графине Жанне де ла Мотт и похищении шайкою графа Калиостро королевского ожерелья из 629-ти бриллиантов, в ту самую историю, о которой в свое время столь живописно поведал Александр Дюма-отец в своем романе «Ожерелье королевы», хотя писатель, увы, и прервал описание этого удивительного случая, строго говоря, на полпути: он опустил (может быть, по незнанию) крымскую часть ламоттовской легенды[11].
Конечно, и теперь тут далеко не все прояснено, но все-таки самый сюжет знаменитого бриллиантового скандала, явившегося одним из предвестий первой французской революции, отныне можно считать, мы полагаем, в общих чертах наконец-то очерченным и в принципе досказанным.
Но надо признать и то, что пока что намечена лишь схемка, не слишком последовательно прописанная, но все-таки довольно четкая, и привлечены некоторые наиболее выразительные, яркие факты, связанные с делом об ожерелье.
Загадочная жизнь сумасшедшей авантюристки графини де ла Мотт еще ждет своего подробного и развернутого описания.
Граф де Ланжерон и графиня де ла Мотт, которым Вы посвятили два исторических романа, использовав в одном случае подлинные документы, а в другом — вымышленные, оказываются (во всяком случае, в вашей интерпретации) в высшей степени символическими фигурами. Эти два персонажа, каждый на свой лад, завершают великую эпоху (лично мне хорошо и печально известную). Поэт-солдат Ланжерон оканчивает еë героически, а бесноватая ла Мотт — скандально-уголовно. Можно было бы даже сказать, что они представляют два лица
В истории графини де ла Мотт производит впечатление совершенно уникальное и фантастическое стечение обстоятельств, которое позволило осуществить это «эпохальное» похищение, оставившее след в коллективной памяти. Причина здесь не «легковерие», как говорит плохо информированный писатель Алданов, а
Ваши документы, а особенно протоколы допросов, в этом смысле, действительно, очень точны, хотя и выдуманы. В предисловии вы говорите о «подложных документах», что создает впечатление, что речь идет о фальшивых документах, вроде векселей. В действительности документы — не фальшивые и даже не совсем выдуманные в смысле мистификации, а
С точки зрения философской можно было бы сказать, что всë есть
Сплошные повествования меня утомляют, существенные моменты в них почти теряются. А уж об этих эпических потоках и говорить не приходится! В них вообще ничего не различается: одна только поблескивающая муть, пока эта вода не остановится в каком-нибудь темном омуте, даже без чертей. Выбирая только документы, и притом только существенные их части («отрывки»), вы создаете мозаику, где каждый элемент ясно различается и имеет собственное значение, не смешиваясь в одну текущую и растекающуюся
Возьмем, к примеру, графиню. Ее очертания даны очень резко, как срез на бриллианте, в силу чего ее отношение ко всем другим персонажам, с которыми она входит в соприкосновение, обозначены также очень резко и определенно: ненависть, ярость и т. п. Очень хороша сценка, когда она хватает светильник и бросает его в Калиостро, но при этом сама обжигается, кричит, кусается, как бешеная собака, что ее приходится связать, чтобы она не нанесла вреда себе и другим. Затем, когда ее прижигают, она даже вырывается из рук палачей. Симуляция ли это? Из документов выходит, что вроде бы да, но все же полной уверенности нет. Писец, составлявший протокол допросов и официальную докладную записку о фактах, которых он был свидетелем, не имел, слава Богу, времени размышлять на этот счет, хотя, понятно, не мог удержаться даже в минимальной степени от отношения к происходящему.
Другая сцена, когда Кривой Жан погружает руку в кровавую рану графини, и она падает без чувств, убеждает, что ярость ее — непритворная, является спонтанной реакцией ее демонической натуры, определяющей ее гневное отношение с людьми вообще. Это настоящая дьяволица, приобретающая в иные, моменты черты древней фурии. Не была ли она, в самом деле, ее исторической
Судейские протоколы, отчеты следователей, которые пишут по должности и без всяких литературных намерений, или отрывки из мемуаров позволяют сразу выделить главные черты персонажей в их, так сказать, первозданной сухости, не разбавленные авторскими комментариями, после которых в глазах остается один только дрожащий, как привидение, туман. Представляю себе какого-нибудь современного сочинителя ужасов. Он бы описал во всех отвратительных подробностях, удовлетворяя современный вкус ко всему безобразному и извращенному, как Кривой Жан изнасиловал своих малюток, убил их, а потом съел, дав при этом кулинарный совет будущим убийцам, как приготовить попикантней своих жертв. К счастью, королевский советник Титон, будучи судейским чиновником, а не литератором, ограничивается в своем мемуаре только самой необходимой информацией, из которой, однако, следует совершенно инфернальная картина, но при этом без всяких дурно пахнущих подробностей.
Судейские записи оказываются протоколами ада, в который нисходит графиня и из которого она победно выходит, обманув всех демонических его обитателей. Но удается ей это потому, что она сама принадлежит к тому же самому демоническому роду. Разница между Жанной де ла Мотт и Кривым Жаном состоит только в стиле. Скромный грязный Жан придушил семьдесят малюток, а неистовая Жанна дала людоедам-революционерам видимость морального оправдания для устроенной ими адской бойни. Они устроили бы ее в любом случае, но с оправданием как-то приятней.
Сверх своих сторожевых функций Кривой Жан действует также и в качестве maestro
Понятно, советник Титон нисколько не думал об инициационных ритуалах (хотя, может быть, что-то слышал о масонах, популярных в то время), составляя свой мемуар, а только старался, следуя правилам судебного расследования, точно передать случившееся, не прибавляя ничего своего. Только в одном месте он не удержался от маленького комментария, рассказывая о неутомимом лоне полногрудой Анжелики, что совершенно простительно, как согласятся со мной все ценители женских прелестей, сколько бы их мало ни осталось в этот век, когда всë возвращается к первобытной слитости, когда небо не отличалось от земли, а мужчина от женщины.
И как раз благодаря этой документальной точности, в рассказе о злоключениях графини проступают очень древние черты. Говорю это на основании моего личного знакомства с древнеегипетскими обрядами, свидетелем и даже участником которых мне довелось быть. Схема всегда остается одной и той же: неофит, прибывающий в Страну смерти, проходит испытание и получает посвящение. Высшим пунктом, на котором выясняется годность испытываемого, является его пребывание в утробе чудовища. Так что эта
Однако на этом мифология в этой истории не оканчивается. Более того, благодаря своей мифичности эта история оказала такое огромное впечатление на современников и ее даже причисляли к одной из причин Великой Революции, что совершенно нелепо. Говорю это в качестве свидетеля всех ее ужасов и непотребств.
Всë, абсолютно всë в этой истории было против логики и здравого смысла. Кому, как не мне это знать! И именно документы, а не рассказ о событиях, как у ловкого, но не очень умного выдумщика Дюма, выделяют необыкновенно отчетливо абсолютный абсурд случившегося. Можно даже сказать, что в силу своей абсурдности
Здесь я позволю себе предположение, что прототипом графини в знаменитом романе Александра Пушкина была графиня де ла Мотт, а образцом для сюжета — похищение бриллиантов. Бедный Германн
Отвечая на вопрос императора Александра, графиня говорит совершеннейшую правду, хотя и представляет ее как ложь, что также очень характерно для настоящих демонов: «Ваше Величество, к моему огромному огорчению, ожерелье осталось у Калиостро». Но еще раньше об этом можно было догадаться из сценки с перекрестным допросом в Бастилии: графиня в ярости кидает канделябр в графа, свеча попадает ей самой в глаз, впрочем, без всяких «последствий для здоровья обвиняемой», но зато «в результате этой невозможной выходки свидание было прервано», т. е. эта сценка с самого начала была согласована. Больше их уже не пытались свести на допросе, что могло бы иметь нежелательные последствия. Графа освободили, хотя и выслали, а графиню хотя и посадили в приют, но зато «чудо-ожерелье, состоящее из 629-ти бриллиантов, осталось на свободе».
На этом история отношений между графом Калиостро и графиней де ла Мотт не оканчивается, более того, она является основной историей, которой скрепляется вся эта документальная мозаика. Ироническая помета Каролины Собаньской на письме графини свидетельствует, что она высчитала истинную природу этих отношений. На основании документов, хотя и вымышленных — с поверхностной материальной точки зрения, но подлинных с глубинной идеальной, — они реконструируются с логической ясностью.
И в самом деле, событие должно иметь какую-то логику или его вовсе нет. В помете граф называется «учителем», а графиня — «ученицей». Следовало бы уточнить, в каком смысле, но это вполне проясняется через свидетельство кардинала де Рогана. Он очень удивляется, что они стали врагами, и рассказывает, как графиня участвовала в сеансах, устраиваемых графом Калиостро, по вызыванию духов умерших, исполняя роль медиума («голубки»). Как следует из мемуара кардинала де Рогана, у Калиостро, кроме графини, были и другие «голубки», но эта была, без сомнения, самая одаренная, умевшая очень естественным образом извиваться в конвульсиях, что она очень хорошо продемонстрировала, кусая стражников в Бастилии. Само собой понятно, чтобы имитировать эти припадки нужно иметь особую психическую структуру, которую я определил бы как «демоническую». Здесь мы имеем более чем достаточно примеров. Важно отметить, что эти природные качества должны культивироваться, как и все другие ремесленные навыки. Говорю это по собственному опыту.
Портрет графа Калиостро («довольно приземист и имеет явную склонность к полноте», «короткие и жирные пальцы») не представляет его особенно привлекательным с эротической стороны, даже напротив. Для привлечения голубок-учениц он явно пользовался более изощренными методами, и если имел с ними сношения (что совсем не исключено, и кое-какие факты из его биографии указывают в этом направлении), то главным образом в профессиональных целях формирования голубки-медиума. Более значительной является другая «медицинская» деталь: «одержим припадками падучей болезни». Самой по себе болезни этого рода, разумеется, недостаточно, чтобы создать вокруг себя магнетическое поле, как это удается сделать графу. Без сомнения, речь идет о персонаже совершенно уникальном, с повышенной чувствительностью и интеллектуальными способностями, выходящими за пределы обычного. В каком-нибудь другом месте он сделался бы шаманом, но в Европе
Графиня вовсе не лжет, утверждая, что это «он придумал безумную аферу с умыканием королевского ожерелья». Более того, она совершенно точно определяет эту аферу как
Начальный пункт есть Абсурд, а посему похищение священного ожерелья следует законам абсурда. В этом также нет ничего удивительного. Абсурд, как и всякая другая вещь, имеет законы, которые есть результат соприкосновения бессмысленного с насыщенным смыслом, в результате чего это последнее реализует свои скрытые потенции, но в чисто отрицательном смысле, т. е. как Абсурд. Но в тот момент, когда ожерелье перемещается из потайного места в лавке Боемера в тонкие пальчики графини, а затем переходит в жирные ручки графа Калиостро, на место мифа вступает железная криминальная логика, хотя миф всегда остается в глубине сцены, которая легко восстанавливается, если отвлечься от мифа.
Граф Калиостро вполне сознает символическое значение этого похищения. Вместе с ожерельем в его руках оказался
Граф Калиостро говорит об этом со всей возможной определенностью, которая следователям кажется словами разыгрывающего комедию обманщика: «Тень страшная и зловещая должна упасть на королеву. И с этим ничего уже нельзя поделать. Орудием возмездия будет никто иная, как воровка де ла Мотт». И начинает вести себя соответствующим образом, культивируя миф, который сам собой родился, как Брахма из яйца, правда, не без участия графа. Следует сказать, что он и сам не подозревал, что там таилось в этом яйце. На его счастье (или несчастье) в нем оказался чудный камушек, из которого вырос, как лотос в индийской сказке, миф, возбудивший пресыщенное воображение современников и разросшийся, как сорняк, до такой степени, что заслонил собой даже Великую Революцию, которая стала как бы его следствием.
Опираясь исключительно на собранные вами документы, попытаюсь восстановить отношения похитителей, т. е. графа Калиостро и графини де ла Мотт. Они также строятся по мифологической схеме, но теперь уже вполне сознательно и продуманно. Граф в этом пункте обнаруживает себя как гениальный мифолог и выдающийся криминал. Не скрываю своего восхищения этим сомнительным персонажем, которого лишенные воображения историки называют обманщиком. Ручаюсь, это был честнейший человек из всех, которых я знал. Дело в том, что ему никто не верил, однако все его у себя принимали, кроме этой вульгарной Пасифаи Екатерины, великой единственно своим влагалищем.
Впрочем, верили ему или не верили, граф особенно не беспокоился. С искусством поистине удивительным он умел обращать в свою пользу как веру, так и безверие. За исключением одного случая, когда ему не поверил Святой Отец, и это стоило ему свободы и жизни. Но это уже другая история, на которой задерживаться не буду из уважения к Святому Престолу, хотя ныне его уже больше почти никто не уважает.
Главным образом здесь говорит графиня де ла Мотт, афишируя свою ненависть к графу Калиостро при каждом удобном и неудобном случае. Набрасывается она даже на королеву, хотя эта деликатнейшая дама не имела решительно никакого участия в деле и никак не могла повлиять на решение суда (монархия в те времена была уже слишком слаба, чтобы навязывать судам свои желания, даже справедливые). Сама по себе неумеренность и площадная грубость этих поношений вызывает подозрение. Романтическое бегство из Hôpital de la Salpêtrière превращает графиню окончательно в мифическую фигуру, род древней фурии, «орудие возмездия», которое ожидает «лилию» за ее кровавые преступления. Замечательно само по себе превращение этого чудного цветка из символа власти и чистоты в знак проклятия.
Графиня становится центральной фигурой в мифологии, созданной Калиостро. Без нее она сразу бы провалилась, исчезнув навсегда и беспамятно в запыленных связках старой уголовной хроники. Кроме всех других причин, эстетического и мифологического характера, здесь действуют чисто практические соображения, имеющие своей целью направить внимание исключительно на графиню, превратившуюся в мстящую Эриннию. На сеансах по вызыванию духов Калиостро вполне испытал и узнал графиню, чтобы на нее положиться. Срыв, впрочем, всегда возможен, но это входит в
Всë, что говорит графиня о «бриллиантовом мусоре», — совершенная правда. С этим мусором она отправляет в Лондон своего послушного мужа графа де ла Мотт, который бессмысленно транжирит деньги, вырученные с продажи мелких камушков, создавая впечатление, что все бриллианты переместились вместе с ним в Англию. Если бы следователи, допрашивавшие Калиостро в Бастилии, с бóльшим вниманием отнеслись к словам графа, то они легко могли бы догадаться об истинных целях английского вояжа графа де ла Мотта. И хотя Калиостро фиглярствует, как Гермес, доказывающий Аполлону, что он, несмышленый ребенок, не мог украсть его коров, желая убедить следователя, что у него нет никаких бриллиантов, и все они отправились в недоступную для французского правосудия Англию, тем не менее, он проговаривается: «Но когда началась охота, графиня вручила ожерелье своему супругу и отправила его тайком в Англию». Советник Титон явно что-то заподазривает, спрашивая «откуда вам все это известно? Вы ведь находитесь в Бастилии».
Вряд ли королевский советник, производящий, кстати, впечатление человека совсем не глупого, поверил графу, услышав энигматический ответ Калиостро: «у меня есть своя почта, а для моих почтарей никаких стен просто не существует». В любом случае, никаких других дорожек, кроме английской, у Титона не было: из Франции бриллианты явно куда-то улизнули, а Лондон все же был ближе, чем Неаполь или Палермо. И именно в Лондон отправляется граф, изгнанный из Франции. В ваших документах этот факт многозначительно умалчивается. Он бы сразу и слишком прямо навел на никогда не прекращавшуюся связь графини с графом и согласованность их действий.
Вслед за графом Калиостро бежит из приюта графиня. В этой итальянской истории с «ключиком» легко угадать изобретательную руку (хотя и с толстыми короткими пальцами) графа Калиостро. Не следует забывать, что граф идет из традиции дерзких побегов из гробовых темниц, которые стали очень модными в романтической литературе следующего века. Так что, устроить побег графини с возбуждающими воображение деталями было для него сущим пустяком, который, однако, имел весьма серьезные последствия. Вместе с графиней из адского приюта вышел на широкое европейское (и даже азиатское) пространство также миф, который более не имел никаких препятствий для своего распространения. Поэтому король и королева в бешенстве, а графиня сразу принимается за сочинение самых нелепых и злостных пасквилей в итальянском духе (с помощью честнейшего графа Калиостро, надо думать). Миф становится естественным элементом для графини, а также доставляет ей необходимый доход в стесненных обстоятельствах (эти «обстоятельства» также принадлежат к элементам мифа), т. е. она живет мифом во всех смыслах и отношениях.
Но что же граф Калиостро? Он отходит куда-то в тень, более того, сам становится тенью, живет как бы в тени графини. На это предположение наводит весьма странное следование событий и совпадений. Графиня устраивает свое самоубийство, а в это время едет погостить к одному «знакомому лорду» в графстве Сассекс, у которого знакомится с французским эмигрантом графом Гаше де Круа, «очень милым и симпатичным человеком», за которого графиня выходит замуж. Больше никаких подробностей об этом очередном графе не сообщается. Остается также неясным, вышла ли она замуж за графа Гаше де Круа при жизни своего первого мужа графа де ла Мотт или после его смерти. Графиня говорит, что «он вернулся во Францию и умер там потом в нищете и безвестности», но когда именно не сообщает. Известно, однако, что он пережил графиню и умер в 1831 году, т. е. она вышла во второй раз замуж, если это замужество в самом деле имело место, при живом муже. Впрочем, милый и симпатичный граф Гаше де Круа вряд ли допытывался у нее о своих предшественниках или пытался добраться до сокровенных тайн ее лона, которые она, как можно предположить, после того, как ее отмечали на Гревской площади, тщательно скрывала.
Замечательно также другое совпадение: сразу после смерти своего второго «мужа» графиня встречается всë у того же таинственного лорда со своей старой знакомой, которая, как и она, посещала в Страсбурге сеансы графа Калиостро, т. е. также была одной из его «голубок». После всех этих странных совпадений с достаточной долей вероятности (не следует забывать, что мы находимся в сфере вероятного и никогда определенного) можно утверждать, что «знакомый лорд» был никем иным, как графом Калиостро, к которому слетались его старые «голубки», и что это он устроил и оплатил самоубийство графини, а потом женил на ней графа Гаше де Круа, который в качестве эмигранта находился в очень стесненных обстоятельствах, а посему не стал задавать нескромных вопросов.
Этот граф Гаше де Круа также умирает в нужный момент, с почтительной готовностью удалившись в иной мир (за счет всë того же Калиостро), когда было совсем затухший миф срочно нуждался в возобновлении, но уже на новой, теперь уже российской почве, где он имел счастливое продолжение в «Пиковой даме» Александра Пушкина. Удивляюсь проницательности этого литератора. А чего стоит один только граф Сен-Жермен! Мне он очень напоминает Калиостро. Между прочим, это он изобрел жизненный эликсир, а не Сен-Жермен. С не меньшим основанием можно утверждать, что «ожерельная тайна выплыла на свет божий» совсем не потому, что кто-то признал графиню или граф де ла Мотт, который, по словам графини, давно уже умер, что-то выболтал (уж не на том ли свете?). И в самом деле, кто бы стал благодетельствовать графине Гаше де Круа, если бы она была только Гаше де Круа и за ней не скрывалась таинственная графиня де ла Мотт?
Следующая история о высылке графа Калиостро из России дает
Похищение королевского ожерелья (это надо подчеркнуть, ведь оно изготовлялось для короля) оказалось символическим, и потому мифологическим. Вместе с ожерельем был похищен не просто престиж королевы, а последний остаток сакральности, на которой держалась королевская власть. Как просто и легко она осела, показали события несчастного 1789 года. Если эта власть еще держалась, то это не потому, что была полиция, а только благодаря своей сакральности. Эта сакральность в любом случае сошла бы на нет, даже если бы бедная Мария Антуанетта была образцом святости, а несчастный Людовик — воплощением добродетели. (Кстати, это был человек добросердечный и благочестивый, и как раз именно за эти прекрасные качества, достойные восхищения, он взошел на плаху.) Но тут вмешалось ожерелье, как бы притянувшее на себя последний остаток королевской сакральности, которая вдруг рассеялась, как призрак на спиритическом сеансе графа Калиостро. В этой сакральности и состоит тайна ожерелья, его мистический символизм, который притягивает к себе всех попадающих в его магнетическое поле.
Возвращаюсь к документам. Значение имеет не то, что они вымышленные или настоящие, а соответствуют ли они логике событий или ей противоречат. Ваши вымышленные документы дают все необходимые элементы, из которых составляется миф, как это происходит с камушками, образующими никем не предусмотренную конфигурацию, если их случайно рассыпать. А ведь камушков-то было 629! И самое замечательное, что спустя много лет после того, как прошли события несравненно более значительные, эта мифологическая конфигурация, образовавшаяся в результате похищения ожерелья, продолжает эманировать свою версию событий: «вы содействовали падению французской королевской династии», говорит совсем старенькой графине де да Мотт (дело происходит в 1824 году) император Александр и отправляет ее в жаркий Крым, который по его словам «будет напоминать вам родную Францию гораздо более, чем наш холодный Петербург».
Довольно двусмысленное замечание, но очень в духе этого странного персонажа, создавшего вокруг себя также самую нелепую мифологию, на которую клюнули некоторые простодушные литераторы. Александр с симпатией и пониманием относится к своему демоническому собрату (он точно просчитал этого переодетого в женщину беса) и поэтому отправляет ее в Крым, где собралось избранное демоническое общество, состоявшее из неотразимо-очаровательной Каролины Собаньской, бесноватой княгини Голициной, дав ей в качестве «гвардии» местных контрабандистов, с которыми она, как нетрудно догадаться, приобрела немало других ценностей (бриллиантовые подвески, которые графиня оставляет княгине Голициной, а та их дарит Собаньской, думается, имели не королевское, а контрабандное происхождение), оставившие, однако, публику совершенно равнодушной в виду отсутствия в них всякой мифологичности.
Но это еще не всë, господин Автор. Размышляя над историей высылки графа Калиостро из России, как ее рассказывает мадам Бирх, в меня закралось сомнение (удивляюсь, как это я раньше об этом не подумал): боится ли графиня Гаше де Круа, что Калиостро узнает в ней графиню де ла Мотт или признает в ней только Гаше де Круа, т. е. разоблачит уже не кражу ожерелья, а миф? В этом пункте, как Автор, так и Читатель, которого я здесь представляю своей скромной персоной, раз и навсегда должны отказаться от праздного вопроса: а как оно всë было на самом деле? Реально существует только Миф, а всë остальное — более или менее произвольные конфигурации из точек, которые профессиональные фальсификаторы называют Историей.
Cледует признать, что вымышленные документы, в которых вы решили воссоздать «миф ожерелья», являются также наилучшей формой для того, чтобы представить иллюзорную природу мифа вообще. Эта история королевского ожерелья по своему значению и следствию очень схожа с историей о кольце, которое всегда возвращается к своему владельцу, предвещая несчастье. В одном случае потеря вещицы-элемента приносит несчастье, а в другом — ее нахождение, но схема в том и другом случае остается одной: что-то должно быть потеряно, чтобы сохранить или изменить данное состояние.
Итак, ожерелье теряется, и эта потеря становится мифом. Было много потерь, но не все они стали мифом, т. е. сама по себе потеря не есть миф, сколь бы громадной она ни была. Похищение ожерелья французских королей стало мифом, вернее, могло превратиться в миф только в один единственный момент, когда открывается бездна. И поэтому все персонажи, разыгрывающие этот миф, есть не более, как маски, отблески на лице бездны. Как шапка Аида делает всякого надевающего ее невидимым, так и миф превращает всякого входящего в него в тень. Так случилось со всеми персонажами, вошедшими в «миф ожерелья». Все они переместились, и очень быстро, в царство теней. В самую настоящую тень (увы!) уже при жизни превратился граф Калиостро, сидя в темнице, из которой его не смогли вывести даже знакомые духи. В конце концов, они освободили его, но уже после смерти. Духи, по своей природе, очень капризны, и поэтому совершенно невозможно знать, что у них на уме даже специалисту.
А вот, как и где окончила свои дни графиня де да Мотт, это остается совершенной тайной. Мария Игнатьевна Сударева, компаньонка княгини Голициной, утверждает, что графиня Гаше де Круа и «графиня Жанна де ла Мотт есть одно и то же лицо». Основывается она на том, что на спине умершей графини Гаше де Круа нашли выжженное клеймо, даже два клейма с буквой «V», т. е. воровка. Я бы на ее месте не спешил с выводами, ведь мы находимся в мире теней, а теням доверять особенно не следует. Ей, понятно, очень не хочется расставаться с мифом, как и всем людям, которые с ним встретились лицом к лицу, даже если это ложный миф. Но я в качестве специалиста по духам, зная их неверную натуру, должен заметить, что, хотя знаменитый герой Одиссей, пришедший в Аид, вроде бы разговаривает с индивидуальными тенями, всë это есть чистейшая иллюзия. В действительности есть только аморфная масса, из которой под влиянием крови жертвенного животного и высматривающего взгляда героя выделяются призрачные образы, а затем снова с ней сливаются.
Все персонажи, которые вошли в миф, как, кстати, и сам Гомер, в отношении которого нет даже уверенности, есть ли он один или их было много, стали тенью, вернее слились в единую, в себе неразличимую теневую массу. Может быть, Мария Игнатьевна и права, и это именно графиня де ла Мотт умерла в Крыму в своем доме в Артеке. Всë ведет именно к этому заключению, но тени, с которыми мы столкнулись, погрузившись в «миф ожерелья», препятствуют полной уверенности.
Совсем не невозможной представляется предположение, что настоящая графиня де ла Мотт умерла от раны в Сельпатриере, т. е. она уже не очнулась после того, как ее потрогал Кривой Жан. Бежала же из приюта другая клейменная воровка при содействии адвоката Дуалло, который, зная, что графиню ждут в Англии, надеялся с ее помощью добраться до бриллиантов, а посему подкупил Жана и Анжелику, чтобы они скрыли смерть настоящей графини де ла Мотт. И когда появилась угроза разоблачения, эта ложная графиня симулировала самоубийство, явившись в образе графини Гаше де Круа, которую всë тот же мэтр Дуалло отправил как можно подальше, т. е. в Россию. Это, между прочим, объяснило бы ее страх встретиться с графом Калиостро.
Двойное клеймение, которое Сударева объясняет тем, что «графиня де ла Мотт рванулась из рук палачей», и поэтому «процедура была повторена», также легко объяснить. В действительности было не повторение, а двойное клеймение за двойное воровство. Почему нет? Правда, этой версии как будто противоречит сожительство графини со своим мужем графом де ла Мотт: не мог же он не признать самозванки. С другой стороны, он имел тысячу причин сделать вид, что речь идет о самой настоящей графинe де ла Мотт, а его патетическая фраза в мемуарах могла относиться не к ее самоубийству в Лондоне, а смерти в Сельпатриере, зная «отличнейшим образом, как все обстояло на самом деле». И он жил «мифом ожерелья», как и все, имевшие к нему какое-то причастие, включая графа Калиостро. И как все главные участники «дела», и он должен был испытать свою
Но останавливаюсь, дабы самому окончательно не превратиться в тень, оказавшись, как Одиссей, в стране мертвых, которых вы попытались оживить с помощью документов, а не крови барана, как это делалось в добрые гомеровские времена. Какой способ лучше, затрудняюсь сказать. Тени ведь всë равно останутся тенями
СУГУБО ДОСТОВЕРНОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ, ЦЕЛИКОМ СОСТАВЛЕННОЕ ИЗ ВЫМЫШЛЕННЫХ ИСТОЧНИКОВ
TOMUS SECUNDUS
Cum
del Santissimo Padre Nostro Signor
Benedictus CXVI
IN ROMA MMMCCXCI
ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ
Материалы второго тома «Бриллиантового скандала» представляют собой итог многолетних разысканий большой исследовательской группы, которая на основе скрупулезной архивной работы попыталась сложить мозаические портреты не только одной графини де ла Мотт, но и всех остальных участников шайки (Калиостро, граф де ла Мотт, Рето де ла Виллет и Кривой Жан).
Неоценимую помощь нам оказал при этом достопочтенный отец Микеле Пеллегрини, монах ордена святого Бенедикта в Венеции, автор работ об архаических ритуалах, начальник хора и изобретатель машины времени (кроме того, он и поныне хранит тайну «эликсира жизни»).
Кто же способен постигнуть, кто таков Калиостро?
— Калиостро.
Мнение об этом удивительном человеке, как и о всяком предмете, разделялось на партии: иные считали Калиостро за искусного шарлатана, другие — за тайного политического агента, иные — даже за действительно сверхъестественного человека.
ОТ АВТОРА
Признаюсь, я совсем не уверен в том, что смогу остановиться на втором томе «Бриллиантового скандала».
Кажется, заветная ниточка только что стала по-настоящему раскручиваться, и совсем даже без моего авторского вмешательства. Фактически мне остается быть только свидетелем и в каком-то смысле реконструктором.
Кроме того, так хочется высветить облик КАЖДОГО участника шайки Калиостро
Но даже и поставив финальную точку в повествовании, полагаю, так и не удастся разрешить до конца загадку этой весьма темной уголовной истории, во многом изменившей облик королевской Европы.
Работая над настоящим томом «Бриллиантового скандала», я выдумывал только документы, но никак не факты, которые выглядят подчас фантастическими, но тем не менее являются совершенно реальными.
Я обнаружил вдруг роман Ивана Лукаша «Граф Калиостро» (Берлин, «Издательство писателей», 1925), но в нем, увы, совсем ничего не сказано о парижском «бриллиантовом скандале» 1785–1786 годов.
Однако, русская художественная калиостровиана возникла, на самом деле, задолго до двадцатых годов прошлого столетия, а именно с антикалиостровских комедий Екатерины Второй.
Впоследствии, в учено-литературном журнале «Отечественные записки» за 1851-й год (том LXXVII) в прозаическом цикле В.Р.Зотова «Старый дом» была опубликована повесть «Калиостро в Петербурге».
Но еще прежде, в 1849-м году, в литературном журнале «Современник» (том XVII) была опубликована повесть неизвестного автора «Старая зала (тысяча первая повесть о чародействе Калиостро)». Подозреваю, что автором ее является сам издатель — господин Николай Некрасов.
Исторических документов, относящихся к графу Алессандро Калиостро, сохранилось несчетное множество, однако большинство из них недостоверно и даже подложно. Однако «Записки мага» А.М. Гамулецкого являются на этом фоне отрадным исключением.
Деятельность и даже имя А.М. Гамулецкого сейчас полностью забыты. Но мы обязаны по справедливости оценить его заслуги перед русским магическим искусством.
Антон Маркович Гамулецкий (1753–1850) родился в Польше. Ему было 27 лет, когда в 1780-м году Варшаву посетил граф Калиостро. Его магические сеансы произвели на Гамулецкого неизгладимое впечатление. Тогда именно сей последний и был принят в число учеников знаменитого мага и алхимика.
Пребывание Калиостро в Варшаве было непродолжительным (около двух месяцев). Его разоблачили как «делателя золота» и ему пришлось немедленно покинуть Польшу. Однако впечатление, произведенное на Гаумулевского магом и чревовещателем, судя по всему, было исключительно сильным.
Через пять лет, в 1785-м году, Гамулецкий едет в Париж, где входит в ближайший круг Калиостро. Под влиянием своего учителя он сам начинает давать магические сеансы, проявляя исключительную техническую изобретательность.
В 1795-м году Гамулецкий въезжает в пределы Российской империи, Он служит сначала в рижской полиции, затем переводится в петербургскую таможню, а с 1799-го года служит в петербургской полиции брандмайором. Вышел в отставку в чине коллежского регистратора. Потом он еще служил на Московском почтамте, но вскоре оставил службу и переселился в Петербург.
В столице Российской империи Гамулецкий «устроил кабинет с разными механическими и физическими явлениями»[12] (дом Керстена на Почтамтской улице). Успех был оглушительный. Тогда на Невском проспекте, у Казанского моста, им был открыт и просуществовал до 1842-го года «Храм очарований или механический, физический и оптический кабинет господина Гамулецкого де Колла».
Текст записок А.М. Гамулецкого хранится в отделе письменных источников и редких книг Пензенского краеведческого музея.
С «Оправдательными мемуарами» графини Жанны де ла Мотт баронессы де Сен-Реми де Валуа я ознакомился довольно-таки давно, еще в пору пребывания своего в Англии в 1785–1786 годах.
Мне оба тома сей возмутительной и наделавшей много шуму исповеди дал учитель мой граф Алессандро Калиостро, заметивший при этом с весьма косою усмешкою: «Верить там почти ничему нельзя, но чтение презанятное, молодой человек».
«Оправдательные мемуары» — вещь чрезвычайно яростная, если не бешеная. Однако, кое в чем пресловутая Жанна де ла Мотт, надо сказать, все-таки оказалась права, просто учителю моему в силу ряда причин это было не очень с руки признавать.
Я прямо об этом как-то заявил графине, и она была совершенно счастлива и называла меня после того не иначе, как «мой нежный друг».
В обществе это поняли совершенно превратно, и тут же поползли по Лондону упорные слухи, что Жанна сделала меня очередным свои возлюбленным, что я предал учителя своего и стал сообщником графини де ла Мотт, помогая ей сбывать остатки знаменитого бриллиантового колье.
Но то были именно слухи, исключительно вздорные и абсолютно ни на чем не основанные.
Все дело в том, что я никогда не изменял графу Калиостро, будучи вернейшим его учеником, и никогда не состоял в числе возлюбленных Жанны и, значит, никак не мог находиться под влиянием сей последней.
Просто случилось так, что отчаянная лгунья несколько раз вдруг сболтнула правду, и я был тот именно человек, который отважился признать в некоторых из ее признаний истину. И это все.
Ей Богу, становиться сообщником сумасшедшей негодяйки у меня и в мыслях никогда не было!
И не стоит искать никаких совпадений между моими скрупулезными записками и скандальными «Оправдательными мемуарами» графини Жанны де ла Мотт де Валуа, мерзавки с трагической судьбою (в воскрешение ее в Крыму я никоим образом не верю).
Теперь, по прошествии стольких лет, наверное, уже можно кое-какие тайны, связанные с пропавшим королевским ожерельем из 629-ти бриллиантов, вынести уже и на свет божий.
Надеюсь, мой бесхитростный и ПРАВДИВЫЙ рассказ позволит сделать некоторые немаловажные уточнения ко всей этой знаменитой некогда истории, послужившей прелюдией к великой смуте 1789-го года[13].
А история совершенно загадочная и до сих пор не до конца проясненная.
Жанна де ла Мотт была, конечно, — сомнений никаких не может быть — исчадием ада, и все же тут не следует все сваливать на ее одну.
Королевский советник Жан Батист Титон де Виллотрен, да, да, милостивые государи и государыни, именно тот самый, что по личному распоряжению Их Королевских Величеств допрашивал в Бастилии и величайшего чародея графа Алессандра Калиостро, и легковернейшего герцога де Рогана, и отъявленную воровку графиню Жанну де ла Мотт де Валуа.
Так вот, королевский советник Титон де Виллотрен отнюдь не оставил после себя мемуаров, хотя и в самом деле мог бы поведать свету немало любопытнейшего о знаменитом бриллиантовом ожерелье, исчезновение коего, собственно, и дало начало Великой французской революции.
Книжонка же, на коей означено имя королевского советника Титона де Виллотрена, есть на самом деле ни что иное как изделие бесстыжей воровки Жанны де ла Мотт.
С полнейшим на то основанием предупреждаю: книжонка сия наполнена самым ужасающим враньем, и верить ей ни в ком разе не следует.
Бежав из заключения в Лондон, издавна служащий приютом для изменников и негодяев, графиня вначале выпустила свои «Оправдательные мемуары».
Шуму было немало, и звонкие фунты потекли в пустой кошелек графини, но вскоре сей золотой поток остановился, ибо для всех, кажется, стало очевидно, что «Оправдательные мемуары» есть разведенная чернилами мерзкая, отвратительная грязь.
И тут графиня придумала новый трюк — вылила на публику ушат помоев и вранья под видом мемуаров почтеннейшего Жана Батиста Титона, королевского советника.
Укажу теперь на самые вопиющие выдумки воровки Жанны де ла Мотт.
Несчастная французская королева Мария Антуанетта никоим образом не оказывала содействие бегству графини из тюрьмы Сельпатриер.
Во-первых, королева и в глаза никогда не видывала де ла Мотт де Валуа, ни супруги, ни супруга.
Но главное то, что Ее Величество могло, разве что, только проклинать воровку-графиню, но никак не помогать ее спасению, ведь именно графиня своими постыдными действиями очернила в глазах парижского общества королеву.
Однако доказательством того, что королева Мария Антуанетта не являлась сообщницею де ла Мотт, служат не только сии общие соображения.
Все дело в том, что человеком, коий помог графине бежать из Сельпатриера, был Ваш покорный слуга. Да, да, именно так.
Именно я встретился тайно с Кривым Жаном и вручил ему увесистый мешочек золотых монет, именно я ждал проклятую бегунью на набережной и в заранее нанятой карете отправил ее в Кале, а оттуда на утлом рыбацком суденышке — прямиком в Лондон.
Свидетельствую: я самолично довел беглую графиню де ла Мотт до лондонского кабинета графа Алессандро Калиостро.
Именно Калиостро, мой великий учитель, и оплатил бегство де ла Мотт из отвратительного, зловонного Сельпатриера, в застенках коего томятся сотни воровок и блудниц.
Именно по убедительнейшей просьбе графа я и участвовал в сем малопривлекательном деле.
В Лондоне я, опять же по просьбе моего драгоценного наставника, снял для графини тихий, уютный домик, в уголке британской столицы, надежно укрытом от любопытных взоров.
По мере того, как стало ясно, что Бурбоны не оставляют надежду на поимку графини, Калиостро решил переправить Жанну де ла Мотт де Валуа куда-нибудь в английскую глушь, предварительно инсценировав ее самоубийство, что и было удачно совершено. И совершено было опять же не без моего участия, но исключительно на средства моего учителя.
Я отвез графиню в Эссекс, где она и осталась, боясь и носу высунуть, ибо ей страшно не хотелось возвращаться в Сельпатриер.
Однако королевские ищейки продолжали усердствовать, видимо, не очень-то веря, что такая мерзавка как графиня де ла Мотт способна лишить себя жизни.
И тогда у Калиостро, коий был всегда феноменально находчив, созрел новый план: дабы посланцы Бурбонов не обнаружили Жанну ла Мотт, он решил выдать ее замуж (это при живом-то муже!) и прочно прикрыть ее новой фамилией.
Возлюбленный учитель мой после долгих раздумий остановился, в конце концов, на кандидатуре графа де Гаше, весьма милого и чрезвычайно охочего до звонкой монеты — последнее было как раз то, что нам и надо — старичка.
Я вручил сему графу де Гаше шкатулку, туго набитую поддельными бриллиантиками, а впридачу тот взял еще и Жанну де ла Мотт де Валуа (бриллиантик не только поддельный, но и еще и ядовитый), ставшую вскорости графинею де Гаше.
Теперь до дважды клейменой беглянки из Сельпатриера ищейкам Луи Шестнадцатого и Марии Антуанетты было уже никак не добраться.
Да, а от прелестной Жанны де ла Мотт Калиостро, в ответ на многочисленные свои благодеяния, ждал лишь одной ответной услуги, — записок, способных опорочить Марию Антуанетту и ее августейшего супруга.
И графиня, при всей бесстыжести своей, тут оказалась весьма благодарной: она без устали поставляла графу целые вороха бумаг, начиненных самыми невозможными злобными выдумками.
Вначале Жанна представила свои подлейшие «Оправдательные мемуары», а затем сочинила и записки королевского советника Жана Батиста Титона де Виллотрена.
В общем, сия Жанна ЧЕСТНО исполняла обязательства, взятые пред графом Калиостро.
Полагаю, что «честность» графини в сем деле объяснялась двумя обстоятельствами: во-первых, Калиостро щедро оплачивал ее труд скандальной мемуаристики, а во-вторых, она сама люто ненавидела Марию-Антуанетту, будучи убеждена, что имеет еще более прав на королевский трон, нежели она.
И была еще одна причина необычайной податливости графини пред Калиостро.
Мой учитель не раз обещал графине (самолично слышал), что, в конце концов, он возведет ее на престол, но только предварительно необходимо как можно сильнее уронить в глазах общества чету правивших тогда Бурбонов.
Вот Жанна де ла Мотт и старалась изо всех своих отвратительных силенок угодить графу, опорочивая Марию Антуанетту и Луи Шестнадцатого.
Да, этой совершенно безумной воровке ох как хотелось стать королевою Франции!
Я уверен, что мой великий учитель никогда всерьез не помышлял о том, чтобы возвести на трон эту сумасшедшую нищенку, но вот отомстить семье, некогда подло уничтожившей славный орден тамплиеров, граф очень даже хотел. Он не раз говорил мне о том, что пролитая королем Франции кровь рыцарей ордена взывает к отмщению, и что час справедливости неминуемо настанет.
И в этих благороднейших целях Калиостро, подлинный маг доброты, готов был пользоваться даже услугами отъявленной воровки и мерзавки Жанны де ла Мотт, в совершенстве владевшей способностию обливать других грязью!
Жанна была нужна ему как орудие мести, и не более того; как орудие мести, чрез которое можно будет покончить с королевскою властью во Франции.
У графа, вероятнее всего, были самые разнообразные виды на мадам де ла Мотт, но только он ни при каких обстоятельствах никак не собирался возводить ее на трон.
Но покамест Жанна надеялась, она была более или менее послушна, не дозволяя проявляться особенно открыто бешеному своему норову.
Сие совершенно однозначно, господа.
В начале мая 1780-го года граф Калиостро неожиданно объявился в Варшаве, где мне и посчастливилось с ним познакомиться и даже попасть в число его ревностнейших адептов.
Калиостро бежал к нам из России, где он сотворил немало чудес, что как раз и подвело его (люди ведь так неблагодарны): у княгини Волконской вылечил больной жемчуг, у генерала Бибикова увеличил рубин в перстне на одиннадцать каратов, а заядлому игроку Костичу показал в пуншевой чаше знаменитую талию, и тот на другой же день выиграл свыше ста тысяч.
К величайшей горести моей, государыня Екатерина Алексеевна, при всем огромадном уме своем, не верила в чудодейственные способности графа и даже высмеяла их в комедии своей «Обманщик».
Герой сей комедии утверждает, например: «Я малые алмазы переделываю большими, иногда для своей забавы. Например, безделушка, которая у тебя на руке, перстень, буде мне отдашь, я тебе возвращу величиною в один камень, втрое противу того, как он теперь».
В одну ночь Калиостро скрылся и из Варшавы (недоброжелатели и завистники обвинили его в надувательстве), пробыв в ней менее двух месяцев. И у нас он творил чудеса, что подняло буквально ропот возмущения в варшавском обществе[14].
Потом граф стал писать мне из Страсбурга, зазывая для участия в своих магических сеансах, но сие оказалось возможным лишь через четыре года.
В Париж я прибыл по неотступному зову графа Калиостро в конце 1784-го года. Точнее говоря, прибыл я с первоначала в Лион, где находился тогда граф.
А в январе 1785-го года на шестерке лошадей, запряженных в раззолоченную карету, с лакеями на запятках, предшествуемый курьерами и скороходами, сопровождаемый многочисленной челядью, одетой в красочные ливреи, мой сиятельный учитель въехал в Париж. Представители семидесяти масонских лож встречали великого гостя.
В одной карете с Калиостро находились кардинал де Роган (он называл графа не иначе как божеством: бросался к ногам магика и целовал его руки) и я.
По прибытии мне довелось неотлучно находиться при великом моем учителе и всюду сопровождать его.
В частности, я присутствовал едва ли не при всех встречах Калиостро с графинею де ла Мотт.
Был я и очевидцем того, как эта отвратительная особа дрожащими своими ручками вывалила на громадный письменный стол графа, заваленный бумагами и уставленный всевозможными пробирками, заветное ожерелье из 629-ти бриллиантов.
Калиостро тут же отобрал для себя 17 самых крупных камней (все они были величиною с грецкий орех), успокоив графиню, что он нарастит их и превратит в бриллианты небывалой величины, и тогда их можно будет продать с особою выгодою.
Все остальное графиня унесла с собою.
Прощаясь, Калиостро заметил ей, что надобно не медля вызвать графа де ла Мотта и переправить его с остающимися бриллиантами чрез Ла Манш, графиня молча кивнула и выбежала вон.
Впоследствии о сих 17-ти бриллиантах не было ни слуху, ни духу. Несомненно, Калиостро (а он всегда был страстный — даже болезненно страстный — охотник до бриллиантов) переправил их в надежнейшее место, мне совсем не ведомое.
Впрочем, шевалье Рето де ла Вилетт, проходимец и один из любовников графини де ла Мотт, говорил мне потом, что 17 заветных бриллиантов Калиостро несомненно, хранил в шкатулке жены своей Лоренцы (кстати, она была дочерью старьевщика, хотя и величала порою себя принцессою Санта-Кроче), также страстной охотницы до сверкающих камушков.
Но достоверно я на сей счет ничего не ведаю. Ясно лишь то, что граф и не думал выпускать из своих рук бриллианты, бывшие украшением знаменитого редкостного ожерелья, которое Людовик Пятнадцатый предназначал в дар фаворитке своей, мадам дю Барри.
Когда великого моего учителя арестовали и его стал допрашивать королевский советник Жан Батист Титон де Виллотрен, то Калиостро ничтоже сумняшеся отвечал (знаю об этом с его же собственных слов), что все ожерелье осталось у графини де ла Мотт и что он вообще его в глаза не видывал.
Графиня, правда, кричала «Этот обманщик выманил у меня самые лучшие камни», но господин королевский советник, естественно, поверил не ей, истеричке и врунье, а магу и чародею, лгавшему вдохновенно и без меры.
В общем, по прибытии в Париж я неотступно сопровождал великого своего учителя, вплоть до того момента, когда в августе 1785-го года его поместили в Бастилию.
Но и тут связь между нами отнюдь не прерывалась: от Калиостро регулярно передавали мне записочки со всякого рода поручениями, которые я неукоснительно исполнял.
И в частности, граф пересылал мне письма для Жанны де ла Мотт. Я вкладывал сии письма в пакет, запечатывал его и пересылал уже от своего имени к Жанне де ла Мотт, в Бастилию.
По получении ответов, я опять же укладывал их в пакет и отправлял в Бастилию, но уже на имя графа Калиостро.
В записках своих к графине Калиостро делал ценнейшие указания, как ей надобно отвечать на расспросы королевского советника Жана Батиста Титона и прокурора Бразона.
Собственно, все де дикие сцены, о коих судачил весь Париж, когда сия пресловутая Жанна в кабинете мэтра Титона швыряла в Калиостро зажженным канделябром, были чистейшей комедией и, между прочим, комедией, заранее сочиненной.
Калиостро, в передававшихся чрез меня записках своих, объяснял графине де ла Мотт, что ежели она на грядущем процессе будет объявлена главною преступницею, то он, выйдя на свободу, не только освободит ее (Жанну), но и поможет ей взойти на французский престол.
Особенно мне запомнилась строчка: «Графиня, поймите: Вы должны быть непременно осуждены и клеймены — это-то как раз и заклеймит навсегда позором Луи и Марию-Антуанетту».
Оттого графиня де ла Мотт, при всем своем бешеном и коварном норове, и исполняла послушно все указания графа Калиостро, что ей взбрела на ум сумасшедшая идея стать французскою королевой.
И еще, как я понял, графине ужас как хотелось отомстить проклятой австриячке за то, что она французская королева, в то время как представительница дома Валуа прозябает в нищете.
И еще одно весьма немаловажное обстоятельство не могу не упомянуть сейчас.
Жанна де ла Мотт ведь она была «голубкою» Калиостро и непременною участницею знаменитых его магических сеансов.
И то, что граф Калиостро и графиня де ла Мотт устроили в Бастилии, было ведь на самом-то деле ничем иным, как грандиозным магическим сеансом, за коим последовало падение Бастилии и падение Бурбонов.
В центре зала — шар, наполненный хрустально чистой водой. После заклинаний Калиостро духи входили в шар и вода мутнела. Жанна, стоя на коленях, пристально вглядывалась в шар и затем сбивчиво начинала говорить, что ей видится внутри.
Как графиня неистовствовала, как извивалась в конвульсиях, в хриплых, бессвязных речах, на глазах у потрясенных зрителей описывая видения, кои на самом деле были детально подсказаны ей предварительно графом Калиостро!
Точно так же и ее несуразные в своей дикости как будто выходки на допросах в Бастилии были подробнейшим образом заранее продуманы графом.
Кому же сие знать, как не мне!
Да, великий магический сеанс прошел в высшей степени успешно: ни зрители, ни судьи даже не заметили, что разыгрывается спектакль.
Неистовые ссоры, столь ловко и тонко сочиненные графом Калиостро, были лишь прикрытием деятельности заговорщиков, которые вовсе и не думали порывать друг с другом.
В общем, записки, которые я пересылал в свое время в Бастилию, сыграли-таки свою роль в истории: французское королевство рухнуло, сполна напитав щедрые, благодатные земли людскою кровию.
Между прочим, у Калиостро был крест с буквами L.P.D. вокруг него. Это были начальные слова фразы: «Попирай лилии ногами».
Речь, разумеется, шла о королевских лилиях.
Ему приказано было топтать сии лилии, и он топтал.
Результат всем известен.
И еще в одном деле, отнюдь не пустячном, сумел оказать я содействию моему великому учителю.
Судом граф Калиостро и де Роган были оправданы, а вот Жанна де ла Мотт была осуждена, единственная изо всей шайки (ее супруг был приговорен к галерам заочно).
Однако, хотя граф Калиостро и был выпущен из Бастилии, указом короля Франции ему было велено в течение 24-часов оставить Париж, а в течение трех недель покинуть пределы Франции.
Найдя на время спасительное убежище в Англии, Калиостро всюду стал кричать, что арестовывавший его полицейский комиссар Шеннон обокрал его: из дома на Сен-Клод будто бы пропало много ценных вещей, в том числе и «эликсир жизни».
Французская королевская власть оставила сию жалобу без последствий.
Тогда Калиостро послал меня в Париж с бумагою, в коей он выразил все свои претензии. Тут уже правительству Людовика Шестнадцатого нельзя было не реагировать.
Чрез меня генерал-прокурор передал Калиостро следующее: «Пусть граф вернется в Париж и представит суду доказательства своей жалобы».
Это была чистая ловушка. Судите сами: Калиостро ведь королевским указом был воспрещен въезд в Париж.
Ознакомясь с предложением генерал-прокурора, граф совершенно разъярился и написал послание к французскому народу, в коем, в частности, утверждал, что Бастилия вскоре будет разрушена и станет местом всеобщего гуляния.
Как мы знаем теперь, пророчество моего великого учителя полностию исполнилось.
По желанию Калиостро я переправил сию брошюру во Францию.
Между тем, в Лондоне недоброжелатели и завистники моего великого учителя продолжали все более и более шуметь — кажется, скандал инспирировался из самого Версаля обиженными и даже разгневанными королем и королевою.
Чрез издававшуюся в Лондоне газетенку «Курье де л’Эроп» о графе стали распространяться всякие гнусные небылицы.
На берегах Темзы стали утверждать даже, что Калиостро и не граф вовсе и на самом деле не Калиостро (всплыло и старое английское дело, когда его обвинили в покраже бриллиантового браслета), и он спешно предпочел удалиться в Швейцарию, в Базель.
Я отправился вместе с ним, ежечасно учась искусству творения чудес.
Затем Калиостро вернулся в Италию (Турин, Генуя, Верона, Венеция, Тренто, Рим). Все это время я по-прежнему был с ним, покамест мой учитель не был взят под стражу Святейшею Инквизициею.
Мне также угрожала опасность, ведь я был учеником Калиостро и, смею надеяться, что любимым учеником.
Тогда я и обратил свои стопы в сторону пределов Российской империи, найдя там для себя долговременный и надежный приют и даже впоследствии сумев открыть в Санкт-Петербурге «Храм очарований или механический, физический и оптический кабинет».
Должен признаться, что ежели бы не уроки, взятые мною в свое время у графа Калиостро, сей «Храм очарований» не мог бы даже и возникнуть.
Так что нынешним беспрецедентным успехом своим, в конечном счете, обязан я никому иному, как великому учителю моему.
Калиостро на самом-то деле и есть подлинный патрон моего кабинета, чудесами своими ныне сводящего с ума едва ли не весь Петербург.
Территорию Российской империи я более никогда не покидал, и ни в коем случае не собираюсь этого делать.
Да и как и на кого я оставлю единственное, бесценное свое детище — «Храм очарований»?!
Антон Гамулецкий некогда и в самом деле был моим учеником, но, как выясняется теперь, совершенно неблагодарным.
Впрочем, где вы видели благодарных учеников? Это ведь племя изменников, только и помышляющих о том, как бы повыгоднее продать (предать) своего учителя.
И все же автор «Записок мага» несколько изумил меня.
В 1785-м году Гамулецкий, действительно, обретался в Париже, но все остальное в данных записках является плодом его досужей выдумки.
Он оказался не только болтуном, но при этом еще и отчаянным врунишкой.
И никаких писем моих к графине Жанне де ла Мотт де Валуа сей Гамулецкий не передавал в Бастилию, да, собственно, и не мог передавать. Бастилия отнюдь не была тогда домом свиданий, и свободный обмен записочками был там мало возможен.
Ни королевский советник Титон де Валлотрен, ни прокурор Бразон такого бы не дозволили — смешно даже помыслить об этом.
И не было у меня никакого сговора с мерзавкою Жанною де ла Мотт.
Более того, ежели бы сия мнимая графиня не заявила мэтру Титону де Валлотрену, что это я стою у истоков бриллиантовой аферы, меня бы вовсе не привлекли к следствию. О каком же сговоре тут может идти речь?!
И так далее и тому подобное.
В общем, Антону Гамулецкому как автору меморий ни в коем случае нельзя верить.
Скажу прямо: ученик мой решительнейшим образом заврался, и вранье его оказалось самым что ни на есть беспардонным.
А вот фокусник он был, надо сказать, отменный, кое в чем, пожалуй, даже и превзошедший меня. Так что «Храмом очарований» я могу только гордиться, но никак не «Записками мага».
Прошу сие непременно учесть.
НАТАЛИЯ ПЕТРОВНА ГОЛИЦЫНА, УРОЖДЕННАЯ ГРАФИНЯ ЧЕРНЫШЕВА
(начато июня 14-го дня 1831-го года в Санкт-Петербурге)
«Заметки и случаи из моей жизни и моих путешествий» (это большая красная тетрадь: картон, обтянутый кожей, с золотым тиснением), принадлежащие перу Н.П.Голицыной, несомненно, представляют собой ценнейший вклад во всемирную калиостровиану, который еще предстоит оценить по достоинству как калиостроведам, так и всем, интересующимся создателем «эликсира жизни».
При этом в высшей степени любопытна личность автора «Заметок».
Это та самая Наталья Петровна Голицына (1741–1837), прототип «старой графини» из «Пиковой дамы» А.С. Пушкина.
Оказывается, она, живя с 1784-го по 1791-й год в Париже и находясь в эпицентре салонно-придворной жизни, имела не только доверительные беседы с Сен-Жерменом, но и узнала немало любопытного об ученике его, графе Алессандро Калиостро (многие считали даже, что Калиостро был какое-то время слугою у Сен Жермена) и составила даже из парижских сплетен конца 18-го столетия своего рода калиостровский компендиум.
«Заметки и случаи из моей жизни», как и «Заметки о событиях моей жизни», представляющие в совокупности основной корпус богатейшего мемуарного наследия Н.П.Голицыной, хранятся в отделе рукописей Национальной Российской Библиотеки (фонд 64)
Они, как и весь архив княгини (около 45-ти тысяч листов, размещенных в 111-ти картонах), были в свое время извлечены из голицынской родовой усадьбы Большие Вяземы[15].
Родилась Н.П. Голицына 17-го января 1741-го года. Отцом ее был П.Г. Чернышев, граф и сенатор, российский посланник во Франции.
Часть юных лет своих провела во Франции (1760 — 1763-е годы). После свадьбы опять уехала в Париж, где сблизилась со двором Марии Антуанетты. Ее называли тогда «Московской Венерой».
Все предреволюционные годы Н.П.Голицына была в Париже, будучи свидетелем бурных событий, потрясших Европу.
Между прочим, она прибыла в столицу французского королевства 13-го сентября 1784-го года и, значит, буквально на ее глазах разворачивался весь скандал с пропавшим королевским ожерельем.
В 1790-м году княгиня вернулась в Россию. На поклон к ней стал ездить аристократический, чиновный, дипломатический Петербург. Она в своем особняке на углу Гороховой и Морской принимала всех.
Умерла Н.П. Голицына почти 97 лет от роду. Она оставила своим потомкам 16 тысяч крепостных крестьян, дома, усадьбы в разных концах России, семейные легенды, богатейший архив, фамильную портретную галерею.
В ходе пребывания моего в Париже в 1784 — 1790-х годах, мне удалось предать бумаге ряд случаев из жизни графа Алессандро Калиостро, имя коего тогда было чуть ли не у каждого на устах.
Немало в свое время поведала мне на сей счет и сама королева, а также графиня де Сегюр и герцогиня Кулэнвиллье де Рюссо, тогдашние мои приятельницы, отнюдь не принадлежавшие к числу адептов Калиостро, скорее напротив.
Собственно, достоверных известий о графе никто не знал и не знает до сих пор.
Вот я и решила на основе давних своих записей составить биографический очерк Калиостро из расхожих сплетен, попробовав взглянуть на них критическим оком.
Начинал граф Калиостро с того, что у себя на родной Сицилии торговал фальшивыми театральными билетами, а еще подделывал векселя и завещания и, наконец, ограбил в Палермо золотых дел мастера Мурано, после чего и бежал с родного острова, но об этом особо.
Говорил граф на разных языках, но на всех, без исключения, с иностранным акцентом: у него был резкий сицилийский выговор.
Он щеголял перстнями и табакерками, украшенными редкой величины бриллиантами и иными драгоценными камнями, но все же предпочитал именно бриллианты, любя их, надо сказать, сверх всякой меры.
Утверждали, что ежели Калиостро и сходил по чему-то с ума, так это по бриллиантам.
Эта страсть развилась в нем с самых юных лет, еще в пору пребывания в Палермо.
По вечерам граф музицировал на клавесинах, взглядом зажигал и гасил свечи, выводил тени из графина с водой, а еще рассказывал о житье своем в Египте и Медине, случайно обмолвившись, что поспорил однажды ни с кем иным, как с пророком Мухаммедом.
А еще граф величал себя современником Юлия Цезаря.
Забавнее всего то, что ему верили, и даже более того. Вельможи высшего круга, в особенности дамы, прославляли его чудеса.
Неслыханно! В высшей степени подозрительных парижанок Калиостро превратил в восторженных дурочек.
Пребывая первый раз в Лондоне (было это, кажется, в году 1776-м), Калиостро начал свои подвиги с того, что распустил слух, будто он владеет тайною угадывать нумера, выходящие в лото и в лотерею.
Нашлись-таки наивные лондонцы, кои поверили этому, в их числе мистер С. и мисс Ф.
Впоследствии они обвинили Калиостро в том, что он похитил у них драгоценный браслет с бриллиантами под тем предлогом, что возьмет этот браслет для того, дабы посредством таинственных химических манипуляций увеличить вдвое вделанные в него бриллианты.
С Калиостро как-то встретился профессор Норберг из Упсалы и заговорил с ним по-арабски, ибо Калиостро уверял всех, что прожив не один год в Египте и Аравии, отличнейше знает сей язык.
Оказалось, однако, что знаменитый чародей не понял даже, на каком языке говорят с ним.
Калиостро со всею сериозностию утверждал в одном обществе, что он присутствовал на браке в Кане Галилейской и был свидетелем чуда превращения воды в вино.
Находясь в Англии, Калиостро обещал осветить весь Лондон морскою водою, которую он превратит в масло.
Когда в январе 1785-го года граф Калиостро въезжал в Париж в сопровождении герцога де Рогана, то от толпы встречавших отделился вдруг огромный старик в жидовской одежде и, сверкнув глазами крикнул: «Стой, бездельник, и сейчас же верни мне все мое золото!». При этих словах Калиостро тут же спрятался вглубь кареты, а де Роган приказал кучеру гнать изо всей мочи, не беря в расчет толпящихся зевак.
Сей старик был некий Мурено, золотых дел мастер из Палермо. Как сказывают, Калиостро, будучи еще в юношеском возрасте, предложил ему отыскать клад, хранившийся в одной из окрестностей Палермо.
Мурено с охотою согласился. Когда они подходили к пещере, оттуда раздался чудодейственный голос. Он возвестил, что посещающий пещеру должен оставить у входа 500 унций золота. Мурено, скрепя сердце (ибо был он скуп сверх меры), пошел к себе в лавку за золотом.
Вернувшись, Мурено оставил заветный мешочек у входа, а сам углубился в мрачные, темные своды. Калиостро вызвался караулить плоды стариковских сбережений.
Клада Мурено так и не смог отыскать, а по выходе из пещеры к горю своему обнаружил, что и мешочек исчез, вместе с коим простыл и след графа Калиостро, который тогда еще не был графом и носил совсем другую фамилию.
И вот, через много лет, золотых дел мастер встретил его в золоченой карете на одной из парижских улиц, но и тут маг ускользнул от него.
Калиостро приобрел в Париже дом, который роскошно обставил. На стенах золотыми буквами были начертаны молитвы.
В огромной, изысканно меблированной зале, между прочим, стояли обшитые золотисто-синим шелком кресла для знаменитых мертвецов — Монтескье, Вольтера и других.
Их тени из загробного мира давали ответы на вопросы потрясенных зрителей.
Как-то на одной из парижских улиц Калиостро встретил худого, носатого корсиканца и сказал ему следующее:
«Я вижу, что вас снедает непомерное честолюбие. Утешьтесь: вы будете владеть половиною мира».
Корсиканец расхохотался магу прямо в лицо:
«Что ж, в таком случае вы должны стать моим первым министром».
«О, нет» — печально ответил Калиостро корсиканцу. — «К тому времени, когда вы достигнете цели, меня уже погубят враги мои».
Сим корсиканцем, сказывают, был сам Наполеон Бонапарт, будущий император.
Настоящую побасенку поведал мне Оливье, служивший у нас тогда в должности гувернера.
Однажды на ужине, в присутствии великосветского своего покровителя кардинала де Рогана, граф Калиостро вызвал тени Даламбера, Вольтера, Дидро и Монтескье.
Фурор был необыкновенный!
Казалось, кардинал вот-вот лишится чувств. За ним готовились последовать и остальные гости.
Кардинал, вконец сведенный с ума графом, поверил устроенному для него представлению: был потрясен и счастлив и едва не падал ниц пред обнаглевшим сицилийским шарлатаном.
Де Роган с трепетом целовал руки у графа и, чуть ли не рыдая, как со смехом говорила мне потом королева, называл его величайшим из великих. При сих словах в зале раздались бурные овации.
С криками «Божественный! Божественный!» сиятельные дамы и господа припадали к ногам Калиостро.
Две дамы (Крамайель и Романье) умерли от лекарств (ха-ха! то был «эликсир жизни»!), данных им чародеем.
Разразился грандиозный скандал.
Несмотря на это, граф пользовался большим почетом, жил роскошно на улице Сен-Клод, держал ливрейных слуг, обшитых галунами, давал блистательные балы и обеды.
Ежели бы графиня де ла Мотт де Валуа не назвала Калиостро главным зачинщиком в деле о пропавшем ожерелье из 629-ти бриллиантов, граф продолжал бы по-прежнему роскошествовать и тешить своими фокусами парижскую публику.
Калиостро прибегнул однажды к весьма странному средству, дабы доказать превосходство свое над врачами.
Граф предложил составить микстуру из сильнейших ядов, с тем, чтобы он сам и его противники выпили ее. И тогда останется жив тот, кто прав.
Ясное дело, никто на сие не согласился.
Граф Калиостро упорно пытается представить себя родоначальником еще не виданной формы масонства. На Востоке-де он познал секреты самого давнего, восходящего ко временам египетских фараонов, учения.
Между тем, египетского масонства не было и в помине. Сие есть выдумка графа, бывшего непревзойденным, можно даже сказать, что гениальным, шарлатаном.
Главную ложу египетского ритуала Калиостро утвердил еще в 1784-м году в Лионе, в пору пребывания своего в сем граде.
Там было выстроено (уже после отъезда графа в Париж) здание главной ложи, нечто вроде храма; в центре его парадного зала на фоне усеянного серебряными звездами голубого полотнища красовался бюст графа с надписью «Божественному Калиостро».
Калиостро завел в Париже женские масонские ложи, и в них устремилось множество девиц и дам самого знатного происхождения (было там даже несколько принцесс).
Вообще, шуму от этого явилось чрезвычайно много. Слухи на сей счет, один соблазнительней другого, были весьма распространены как в высшем, так и в низшем обществе.
Сказывают, что при обряде посвящения, по неуклонному требованию графа, кандидатки должны были принимать участие, примерив на себя наряд прародительницы нашей Евы.
Именно у одной из сих избранниц Калиостро, как я слышала в свое время от покойной Амалии Ивановны Свешниковой, и оставил на сохранение 17 бриллиантов величиною с грецкий орех — из тех, что украшали знаменитое королевское ожерелье, на которое посмела посягнуть злодейка Жанна де ла Мотт де Валуа, дважды клейменная по приговору парламентского суда.
Когда готовилось похищение знаменитого ожерелья из 629-ти бриллиантов, граф Калиостро верховодил всею своею шайкою, в том числе и отъявленными негодяями супругами де ла Мотт, кои, собственно, и явились главными исполнителями его прегнусных замыслов.
Однако, как видно, в какой-то момент сия неуравновешенная парочка решила самолично завладеть всеми камушками и вышла из повиновения, но, правда, ненадолго, ибо без Калиостро, опытнейшего и чрезвычайно увертливого шарлатана, им пришлось бы совсем худо.
И супруги де ла Мотт добровольно вернулись к «великому кофту» и опять послушно и неукоснительно стали исполнять дававшиеся им указания.
Но, конечно, семнадцать крупнейших бриллиантов (а их Калиостро захватил сразу) не давали им ни малейшего покоя.
Тем не менее, судя по всему, Жанна и Николя де ла Мотт так и остались с одним бриллиантовым мусором.
Семнадцать наикрупнейших камней, увы, так и исчезли, и совершенно бесследно.
История о том, что Калиостро оставил их у одной из новоявленных масонок, по правде говоря, доверия у меня отнюдь не вызывает.
Это — сказочка, рассчитанная на простаков, кои не имеют совершенно никакого представления о великом алхимике и гроссмейстере египетского масонства.
Граф слишком любил бриллианты, чтобы оставлять их у кого бы то ни было. И сие есть непреложный, многократно подтвержденный факт.
Королева как-то сказала мне, что Калиостро, если к чему и испытывал страсть, так к сверкающим камушкам.
(несколько извлечений)
А.И. Свешникова (1743–1785) происходила из обедневших дворян Смоленской губернии, по матери своей принадлежа к внебрачной ветви рода князей Прозоровских (они именовались Розоровскими).
В 1781-м — 1785-м годах она была компаньонкою княгини Н.П.Голицыной.
В обязанности А.И.Свешниковой как компаньонки, прежде всего, входило следующее. Она ежедневно после вечернего чая читала вслух статьи из философского словаря Д’Аламбера, Вольтера и компании, а на сон грядущий знакомила княгиню с изделиями французской эротической музы (при этом за каждый двусмысленный оборот, примененный легкомысленными галлами, получала от Наталии Петровны звонкую оплеуху).
А.П.Свешникова скончалась в Париже в последних числах марта 1785-го года при весьма неожиданных обстоятельствах: по одним слухам, от побоев, причиненных ей княгинею (но побои в любом случае имели место), а по другим — от лечения графа Калиостро (и оно также имело свое место).
Дневники А.И. Свешниковой (21 тетрадка) полностью сохранились в составе архива Н.П. Голицыной.
Полный текст дневников готовится к печати в издательстве «Новое литературное оборзение» (в комментировании принимают также участие проф. Николай Богомольников, доктор филологии Роман Лейбун и кандидат педагогических наук Абрам Блинблат; шеф-редактор Ирина Прошкина).
Графу Калиостро, великому моему учителю, давно уже нет равных в отыскании кладов и в разоблачении воров.
Граф не раз объявлял, что ему дано знать свыше о существовании места, где зарыты важные магические рукописи и драгоценности.
А как Калиостро угадывает выигрышные номера лотерей — сие просто непостижимо! Но это еще не все, и даже далеко не все.
В свое время, светлейшему князю Григорию Александровичу Потемкину граф, будучи искуснейшим и непревзойденнейшим алхимиком, вдвое увеличил его золотой запас. Светлейший был потрясен.
Да, так именно и было. Сие сведение есть самое что ни на есть вернейшее.
Да и на что только он не способен, великий учитель мой, неподражаемый маг и чародей, живший еще до потопа и спасшийся, между прочим, с Ноем в его ковчеге!
Не постигаю я никак: почему это княгиня Наталия Петровна именует графа «величайшим обманщиком», «наипервейшим вором» и в сердцах обзывает его даже не раз «сицилийским разбойником», «подлым алхимиком» и «фокусником»?!
Сии в высшей степени несправедливые характеристики не раз уже доводили меня до самых неутешных рыданий.
Мне даже кажется порою, что княгиня просто дразнит меня, в душе испытывая к Калиостро самую несомненную симпатию, ежели не прямой восторг.
А подразнить меня Наталия Петровна очень даже любит, даже почитает сие своим прямым долгом.
Собственно, я и не представляю вовсе, как же это можно, не восхищаться графом и творимыми им необыкновенными чудесами, как же это можно, не верить в его божественность.
Я ощущаю облегчение и радость уже от одного взгляда великого чародея.
Под его неоценимым наставничеством я беседую с великими покойниками прошедших эпох, с особою охотою разговаривая с Вольтером, Д’Аламбером и Монтескье и с невыразимым нетерпением ожидаю вознесения своего на следующую ступень.
Граф Калиостро обещал непременно отправить меня в духовное путешествие по планетам.
Мне единственной выпадет счастье посетить обитаемые миры, после чего я буду возведена в степень защитницы земного шара.
И это еще не предел!
По словам великого моего учителя, я и сама смогу потом создавать новые земли, как это уже делали, как он говорит, Моисей, Илия и Христос.
Неужели сие окажется возможным?!
Коли так, он и вправду божественен — граф Алессандро Калиостро, граф Феникс!
Кто же способен еще подарить мне большее блаженство, нежели он?!
Я уже сейчас чувствую безудержные приливы грядущего счастья!
О радость!
Великий учитель мой еще дней с десять назад обещал увеличить вдвое все камешки на моем рубиновом браслетике, доставшемся после бесценной моей матушки, Стефании Никаноровны Свешниковой, урожденной Розоровской.
И сегодня после сеанса Калиостро возвратил мне рубиновый браслетик, и каждый камешек уже напоминал не мелкую горошинку, как было прежде, а алую, спелую, сочную вишенку.
Теперь я отдала графу мое жемчужное колье, подарок княгини Наталии Петровны, и великий учитель мой обещал проделать с сим колье то же самое, что и с рубиновым браслетиком моей матушки.
То-то княгиня моя Наталия Петровна будет поражена, увидя мои выросшие как на дрожжах жемчуга, — ее сиятельство ведь заядлая приверженка Сен-Жермена и не верит совсем в чудодейственные способности божественного графа Калиостро, несравненного масона-алхимика. Не верит и все тут! А честит его как!
И напрасно! Граф ведь в науке чародейства намного превзошел светского шаркуна Сен-Жермена.
Надеюсь, что княгиня Наталия Петровна в недалеком будущем вынуждена будет смириться пред сею очевидностию.
Княгине, при всей ее чрезмерной своенравности, придется-таки уверовать в моего великого учителя.
Обидно только, что вытянувшихся, выросших жемчугов не увидит моя матушка, урожденная княжна Прозоровская, — то-то было бы ей радости, бедняжке! Я уверена: она бы даже всплакнула от восторга.
Сегодня граф Калиостро, граф Феникс, основатель и гроссмейстер египетского масонства, принял меня в своем особняке на улице Сен-Клод.
Головной убор Калиостро состоял из золотопарчевого тюрбана, щедро украшенного блестящими каменьями.
На пальцах его сверкали перстни, украшенные бриллиантами невероятной величины.
Было поистине восхитительно, должна я сказать!
Всюду развешаны были мечи и шпаги, расставлены молотки, кубы и наугольники, а также статуэтки Изиды и священного быка Аписа.
Большое металлическое распятие поблескивало на столе. Горящие свечи в массивных серебряных канделябрах были расставлены в виде магических фигур.
Стол был накрыт длинной, до полу, черной скатертью с вышитыми золотом магическими эмблемами.
Великий учитель, очертив на полу магический круг (и круг тут же начал светиться зеленоватым светом)[16], сообщил, что отныне начинается новая степень моего посвящения, по завершению коей я уже смогу наконец-то начать желанное духовное путешествие по другим планетам.
Верю всем сердцем, что так оно и будет.
Великий учитель мой!
Ты и в самом деле велик! Ты воистину божественен!
Смущает меня, конечно, в силу прирожденной моей стыдливости, что пред началом путешествия по планетам, придется мне совершенно обнажиться пред учителем.
Но ведь он учитель мой! Я ведь и так пред ним всегда обнажена.
В общем, я полностию готова к новой, высшей степени моего посвящения.
А вот бесстыжий Оливье, тот, что ходит ныне у Голициных в гувернерах, смеет потешаться над тем, что я доверилась во всем графу Калиостро, и открыто говорит, что тот дурачит слезливых идиоток (грубый намек в мою сторону) и доверчивых сладострастников вроде кардинала де Рогана.
Готовиться к возрождению, как мне разъяснил учитель, сперва надо будет сорокадневным постом, в уединении, принимая травы и капли, указанные им. Но это не все.
На 32-й день надо будет пустить себе кровь. Тогда, слава Господу, начнутся конвульсии, лихорадка, обмороки. Но и это еще далеко не все.
Затем, наконец, мне дозволено будет принять ванну с раствором materia prima.
Вернее сам учитель окунет меня в ванну с раствором materia prima.
Сам учитель!
То-то будет блаженство! Подлинное блаженство!
Сам учитель очистит меня от земной скверны и подготовит к многократным духовным путешествиям.
Когда я буду распростерта ниц на дне ванной, каждое прикосновение ко мне учителя сквозь раствор materia prima будет снимать слой за слоем скопившуюся за тысячелетия грязь.
И ежели многократно повторять сию операцию по очищению, то я, по словам графа Калиостро, смогу прожить 5, 557 лет.
О скорее бы уже все началось!
Скорее бы учитель приступил к процедуре моего духовного очищения!
А гувернер Оливье, гнусный подпевала княгини Наталии Петровны, пускай себе потешается надо мною и над верою моею в божественность Калиостро.
Пренеприятно также, что второй гувернер — Флоре — вторит сему Оливье, упражняясь в беспрестанных насмешках. Ну, и Бог с ними!
Я уже предвкушаю, как граф Калиостро приближается ко мне, как склоняется надо мною, как его пухлые, несравненно мягкие пальцы, унизанные огромным количеством сияющих перстней, начинают вибрировать вкруг моей поникшей, ждущей плоти…
Настоящая публикация подготовлена к печати по копии: она сохранилась в Лондонском муниципальном архиве в деле по процессу, возбужденному против графа Алессандро Калиостро.
Шевалье Рето де ла Вилетт, бывший одним из участников шайки Калиостро, несмотря на все свои усилия, так и не был прощен французской королевской властью.
Упадаю к стопам Вашего Королевского Величества в надежде на Всемонаршую милость.
Будучи вовлечен злодеем Калиостро в преступный сговор и исполняя послушно злодейскую волю означенного шарлатана, впоследствии я осознал всю глубину моего падения, искренно покаялся и верю, что заслужу, в конце концов, Высочайшее прощение.
Дабы Ваше Королевское Величество не сомневалось в моей нынешней преданности, спешу сообщить следующее.
Незадолго до своего заключения в Бастилию, сей Калиостро передал 17 наиболее крупных бриллиантов (все они величиною с целый грецкий орех), выломанных из королевского ожерелья, на хранение маркизе де ла Саль, верной своей ученице, а поговаривают, что и любовнице.
Сия маркиза является непременною участницею заседаний женской масонской ложи, устроенной Калиостро. Собственно, эти заседания есть не что иное, как самые настоящие оргии.
О том, что именно маркизе де ла Саль Калиостро доверил хранение королевских бриллиантов, поведала мне Лоренца, супруга шарлатана, страшно недовольная и даже возмущенная сим обстоятельством.
Нижайше преданный французской короне и ее предстателям, льстящий себя надеждой, что мне будет дозволено вернуться из изгнания и доживать дни свои в благословенном французском королевстве
Черновик письма к императору Николаю Первому, которое, кажется, так и не было никогда отправлено, чудом уцелел среди обширных дневников Каролины Адамовны Собаньской (все они в кожаном черном переплете и с медным замком на обрезе).
Дневники хранятся в библиотеке парижского Арсенала[17].
Каролина Адамовна Собаньская (1795–1885), как теперь окончательно установлено[18], была едва ли не главной пушкинской музой, подиной «утаенной любовью» нашего великого поэта[19], и поэтому даже самые незначительные как будто факты, связанные с нею, имеют для нас общее значение.
Осмеливаюсь обратиться к Вашему Императорскому Величеству с одним необходимым объяснением.
Знаю, что в столичном обществе упорно говорят о том, что мне досталось в дар от княгини А.С.Голицыной несколько бриллиантовых подвесок — остаток от знаменитого королевского ожерелья, и что сие сокровище будто бы досталось княгине Голицыной от графини де Гаше (Жанны де ла Мотт).
Признаюсь, что более вздорной чепухи я и не слыхивала никогда. Графиня де Гаше, известная врунья, не имела ровно никакого отношения к графине де ла Мотт и ничего не дарила княгине Голицыной, ибо ей нечего было дарить. А от княгини — клянусь честию — я никогда не получала в дар никаких бриллиантовых подвесок.
Более того, мне достоверно известно, что знаменитое бриллиантовое ожерелье вовсе никогда не покидало территорию Франции.
Довожу до сведения Вашего Императорского Величества рассказ, любезно сообщенный мне братом моего супруга, известным парижским литератором Полем Лакруа[20], знающим немало историй о пропавших драгоценных камнях.
«Во время расчистки мусора в разрушенном Тюильрийском дворце один рабочий по имени Огюст Долоне обнаружил железный сундук, на крышке которого явственно еще виднелись три лилии.
Сундук найден был в подвале под садом, доступ в который предоставлялся лишь членам королевской фамилии и, вероятнее всего, где зарыт сундук было известно только Людовику Шестнадцатому.
Сундук отправили в министерство внутренних дел, где состоялся совет министров. Принцесса Амалия Бурбонская, уведомленная о находке по телеграфу, прибыла в Париж с курьерским поездом, села в фиакр вместе с префектом полиции и отправилась вместе с ним на площадь Бово, где ее ожидали председатель совета министров и другие министры.
Принесли сундук, принцесса достала изящной работы ключ и всунула в замок, но, несмотря на ее усилия и усилия всех присутствующих, отпереть сундук не удалось.
«Замок покрыт ржавчиною, его необходимо смазать», — заметил префект полиции. Последовали его совету. После трех поворотов в замке крышку удалось поднять, и тогда из уст всех присутствующих вырвался крик удивления.
Префект полиции вынул из сундука множество бриллиантов, сапфиров и наконец — сомневаться было невозможно — знаменитое ожерелье королевы.
Итак, это ожерелье, которое никогда не надеялись отыскать, которое, по распространенному мнению, разграбили и увезли с собою Калиостро и чета графов де ла Мотт, находилось на самом деле в саду Тюильрийского дворца».
Кажется, сей достовернейший рассказ (а господин Лакруа — свидетель глубоко авторитетный, он не один год занимается историею драгоценных камней) в монарших глазах должен совершенно обелить меня.
Всемилостивейший государь мой! Ваше Императорское Величество!
Примите уверения в моей неизменной преданности к российскому престолу.
Рассказ французского литератора Поля Лакруа (псевдоним: «Библиофил Жакоб»), приведенный в письме Каролины Собаньской к российскому императору, совершенно апокрифичен и, должен сказать без обиняков, не вызывает у меня ни малейшего доверия, хотя он и заключает в себе массу чрезвычайно любопытных деталей.
Скорее всего, рассказ этот, как я полагаю, сочинила сама Собаньская, никак не желавшая расставаться с остатками знаменитого ожерелья и не желавшая показывать, что они хранятся именно у нее.
Точнее говоря, одну из историй Поля Лакруа она вписала в сюжет легенды о пропавшем ожерелье и сделала это, конечно, совершенно преднамеренно. Вообще, ослепительная Каролина, не исключено, считала, что у нее есть свои особые права на это редкостное колье, вызвавшее в свое время грандиозный скандал и чуть ли даже не революцию 1789-го года.
Каролина ведь приходилась правнучкой Марии Лещинской, французской королеве и супруге Людовика Пятнадцатого, который как раз и заказал колье для своей возлюбленной дю Барри.
Если хотя бы часть королевского бриллиантового дара оказалась бы вдруг у мадам Собаньской-Лакруа, то это, как мне кажется, в глазах ее означало хотя бы частичное торжество исторической справедливости.
Обстоятельно комментированная публикация новых архивных материалов, не исключено, прольет свет на эту в высшей степени загадочную историю, много раз уже рассказывавшуюся, но так до сих пор и не досказанную до конца.
Альбомы и дневники Каролины Собаньской требуют самого настоятельного изучения. Это может содействовать обнаружению хотя бы остатков колье.
Исчезнувшие редкостные бриллианты, как и сопутствующие им бесценные бумаги (не исключено, что они прольют свет на многие темные места пушкинской биографии), даст Бог, все-таки рано или поздно отыщутся.
В любом случае, поиск, несомненно, должен быть продолжен.
1.
Гамулецкий фактически повторяет версию графини, что это Калиостро организовал всю «аферу» и взял себе самые крупные камни, то есть он дает подтверждение, что его учитель — самый обыкновенный мошенник, как и он сам, поскольку всячески ему содействовал.
Все это слишком бросается в глаза, а посему воспоминания Гамулецкого нуждаются (думаю) не просто в примечании, но в ироническом комментарии, показывающем, что если он имел целью оправдать своего маэстро, то оказал ему медвежью услугу.
Гамулецкий представил Калиостро как самого обыкновенного вора, действующего совместно с подонками, вроде графа де ла Мотта, а свои несомненные гипнотические способности использующего в криминальных целях.
Ученый кот, хотя и принадлежит к мошеннической секте пушкинистов, в общем-то прав в своей критике очаровательной, неотразимой Каролины.
Из ее письма выходит, что ни Калиостро, ни кто-то еще не имел никакого отношения к похищению, а ожерелье украла через Рогана сама королева, то есть повторяет версию антимонархистов (она-то ярая монархистка!).
Ящичек, в самом деле, могли найти, но с драгоценностями, которые король и королева спрятали под угрозой нападения.
Кроме того, зачем было Собаньской писать это письмо, которое она, по всей видимости, не отправила ввиду его полной бесполезности?
Оно производит впечатление революционного листка: власть имущие — самые обыкновенные воры. Это было бы совершенной бестактностью. Представляю себе реакцию Николая!
Или она хочет оправдаться, что не вывозила контрабандных драгоценностей? Зачем? Этим бы она выдала себя полностью, подтвердив, что участвовала каким-то образом в нелегальном перевозе украденных ценностей.
Даже совершенно нелепое действие имеет логику. Собаньская поступает неубедительно и даже глупо, но цель ее совершенно ясна: отвести от себя подозрения в контрабандных переправках, которыми она занималась, сидя под крылышком Витта. Лучшего места и представить невозможно. Поэтому она с ним сожительствует — ей удобно, к ней никто не может подступиться, сама тайная полиция содействует ее контрабандным делам.
Почему нет? Это нисколько не убавляет очарования Собаньской, а только прибавляет еще больше.
Все поэты тогда были без ума от разбойников, а уж от разбойниц — тем более.
2.
Что касается Калиостро, или черт знает, как его звали, я с вами полностью согласен, то есть речь идет о персонаже
У Михаила Кузмина это полностью отсутствует, и потому его Калиостро скучен и бесцветен, как впрочем, и сам Кузмин (он замечательно перевел Апулея, но собственные его фантазии монотонны).
А у вас эта
Эти два персонажа внутренне сродни, поскольку имеют колоссальную внутреннюю энергию, хотя каждый реализует ее по-разному.
Голицына коллекционирует истории, но не рассказывает их. Это тоже очень характеризует персонаж.
Я от всей души ненавижу (вы меня вынуждаете высказаться) всех литературных критиков, типа белинских и добролюбовых, которые порят правду-матку, не понимая абсолютно ничего в литературе и не прочитав прежде внимательно того, о чем имеют наглость писать.
Я высказал свои соображения (не критику) по поводу Гамулецкого. Мой комментарий добродушен, но Калиостро — сицилиец, то есть он скрытен и не забывает обид.
Это не значит, что он мстителен, как Сальери. Какой-то фокусник-дилетант, вроде Гамулецкого, представляет его как вульгарного криминала.
Да, конечно, он организовал весь этот
Вы подчеркнули в комментарии читателя раздражение, а не добродушие, и так должно быть.
Я могу только (в качестве «критики») повторить ваши слова: здесь пока фрагменты, «случаи», из которых складывается картина.
Вы хотите, чтобы я высказался о картине, которой еще нет?
Пока есть только «случаи» (и даже не все).
ОТ АВТОРА
Из настоящего выпуска «Бриллиантового скандала» читатель сможет узнать, как распорядился королевскими бриллиантами легкомысленный и беспутный граф Николя де ла Мотт, который и в самом деле вовсе не был графом, точно также, впрочем, как и граф Алессандро Калиостро.
Кроме того, читателю представляется редкостная возможность узнать о путешествии из Эдинбурга в Ньюкасл, которое совершил вышеупомянутый де ла Мотт в компании с учителем итальянского языка по имени да Коста.
Как обычно, все документы мною были вымышлены, но это отнюдь не отменяет их исключительной правдивости.
POST SCRIPTUM
И особая признательность моему издателю, коего я почитаю подлинным своим единомышленником.
МАРКИЗ. И это ожерелье ты намерена присвоить?
МАРКИЗА. Разумеется! Ты только приготовься к отъезду. Едва сокровище окажется в наших руках, мы тотчас его используем. Сперва мы его разломим, и ты уедешь в Англию. Где для начала с умом продашь или выменяешь камни помельче…
Все материалы, представленные в настоящем выпуске, подготовлены на основе коллекции Калиостровианы, хранящейся в Отделе рукописей и редких книг фундаментальной научной библиотеки Угорского университета (г. Ханты-Мансийск, Россия).
Все эти персонажи (Калиостро Сен-Жермен и им подобные) — гностического типа, но в эпоху, когда никто ни во что не верит. Интересно, не правда ли? Влечение к тайне, но без Бога. Эта тема имеет также прямое отношение к распространению всяких (и притом самых нелепых) эзотеризмов в наше время. С этими «эзотерическими» персонажами мне пришлось лицом к лицу встретиться в Пьемонте. Есть современные итальянские исследования об «эзотерической» стороне Калиостро. Так что вы затронули тему, которая идет много дальше просто уголовного дела и даже «скандала». В этом пункте совершенно необходимо идти к источникам, какие бы мифические они не были.
В моих путешествиях мне приходилось немало встречаться со странными персонажами, заглядывать, так сказать, в хтоническое подполье человеческого существования. Все ваши персонажи выходят из этого демонологического слоя.
Демоническую основу персонажа не так легко ухватить и еще труднее дать ей соответствующее выражение.
«Демоны» Достоевского — лубок с надписью. Демоническое как-то связано с патологическим, но не совпадает с ним. Пушкин чувствовал очарование демонического. У Достоевского — одна только патология, разукрашенная, как лубок, самодельной идеологией.
Свидетельствую пред Вашим Королевским Величеством, что граф Николя де ла Мотт отнюдь не принадлежал к роду славных графов де ла Мотт, а был, как мне доподлинно известно, самым обыкновенным бродягой из местечка Люневиль. Там он поступил в жандармы и служил в роте бургундцев, когда судьба свела его с юною Жанною де Люз де Сен Реми де Валуа.
Женившись на ней, сей Николя самовольно принял титул графа де ла Мотта де Валуа.
Впоследствии, небезызвестный Вашему Королевскому Величеству кардинал де Роган, любовницей которого сделалась Жанна, приобрел для ла Мотта патент на чин капитана.
(ИЗВЛЕЧЕНИЯ)
Как только герцог Луи Рене Эдуар де Роган-Гемене, епископ Страсбургский, член всех академий и любимец всех знатных дам Парижа, доставил Жанне де ла Мотт заветное ожерелье для передачи собственно в руки Ее Величества королевы Марии Антуанетты, Жанна тут же кликнула своего супруга графа Николя де ла Мота.
И как только за сияющим от счастья герцогом де Роганом закрылась дверь, начался дележ добычи. И уже на следующее утро граф Николя де ла Мотт, служивший во французской жандармерии, спешно отправился в Лондон, на Бонд-стрит — в поисках покупателей.
Сколько камешков он увез с собою, никто не знает. Но вскоре графиня, оставшаяся в Париже, приобрела и отделала свой дом в Бар-сюр-Обе. Накупила мебели тысяч на полтораста, всякого добра, лошадей, истратила большие деньги на туалеты.
Когда пропажа ожерелья открылась, тут же начались аресты. Основная часть шайки оказалась в Бастилии. Но граф де ла Мотт, пребывавший в туманном Альбионе, был недосягаем для французской полиции.
Между тем королева, желавшая доказать полную свою непричастность к сей краже, требовала непременно захватить всех участников, без малейшего исключения.
Поэтому не жалели не усилий, ни денег для поимки графа де ла Мотт. Только он мог указать, куда исчезла большая часть бриллиантов.
2.
О графе Николя де ла Мотт в Париж вдруг пришла весть, что он из Лондона уехал в Константинополь, принял там магометанство и подвергся даже операции обрезания.
Однако вскорости мы узнали, что граф в Турцию не уезжал, а магометанство принимать и не думал. А вот Лондон он оставил после того, как там на него было совершено несколько покушений, по разным причинам не удавшихся.
Де ла Мотт стал переезжать из одного английского города в другой под вымышленной фамилией шевалье д’Арсонваля.
Наконец, в Эдинбурге граф познакомился с учителем итальянского языка неким Франсуа Беневентом (ему было уже тогда 82 года), именовавшим себя да Коста.
Николя открылся во всем сему да Коста и перешел под его покровительство. Не исключено, что сие покровительство он купил ценою нескольких бриллиантов из той части ожерелья, что была на тот момент в его распоряжении.
Когда министр иностранных дел, престарелый граф Верженн донес обо всем этом королеве, то Ее Величество распорядилось, дабы мы за любую цену приобрели расположение сего Франсуа Беневента и это, конечно, с тою целию, чтобы в итоге заполучить графа де ла Мотта со всеми остававшимися у него бриллиантами.
Нам ничего не оставалось, как начинать действовать.
(ОТРЫВОК)
Когда мой престарелый дядюшка Франсуа Беневент (да Коста) приютил у нас шевалье д’Арсонваля, то мы и ведать не ведали, что оказали благодеяние самому графу Николя де ла Мотту, знаменитому французскому аристократу, преследуемому жестокосердыми Бурбонами.
Подружившись с дядюшкой и проникнувшись к нему самой искренней симпатиею, граф все открыл старику и даже показал нам свою роскошнейшую коллекцию бриллиантов.
Я полюбила ла Мотта всею нежностию девической своей души, тем более что после каждого нашего совместно проведенного вечера Николя вручал мне чудесный маленький бриллиантик.
Дядюшка потом забрал их у меня и спрятал в заветном своем ларце. Но я и сейчас еще живо представляю себе каждый из этих бриллиантиков, крохотных, но таких искристых.
Николя де ла Мотт был совершенно восхитительный кавалер, но, видимо, он при этом был еще и чрезвычайно образован.
Во всяком случае, дядюшка мой, славившийся в нашем городе как знаток ученых бесед, проводил с графом в своем кабинете долгие часы. Когда я спрашивала у дядюшки, о чем же они говорят столь долго, он только отшучивался.
А однажды я увидела, как дядюшка ласково перебирал, стоя у окна, несколько огромных бриллиантов, — они были из коллекции графа.
Чем дядюшка мой заслужил столь щедрый дар, не представляю до сих пор, но, конечно, какая-то причина была — не иначе.
Может быть, впрочем, все объясняется достаточно просто: дядюшка ведь выдал графа за своего племянника, вот Николя и выразил свою благодарность посредством бриллиантов.
Или же дядюшка оказал де ла Мотту еще какую-нибудь услугу.
ГРАФ АДАМАР
(три отрывка)
1.
За несколько лет до Первой французской революции я оказался в должности посланника Его Королевского Величества в Лондоне, по тем временам довольно хлопотливой.
Однако особенно много тревог доставил мне граф Николя де ла Мотт — собственно, графом никаким он не был, а был скорее разбойником с большой дороги.
Королева велела любым способом выкрасть его, но в Англии за такие проделки грозила виселица, самая что ни есть всамделишная.
Да и как было выкрасть этого молодца, коли он в каждом прохожем видел французского полицейского?!
Но вот доставляют мне из Эдинбурга письмо, помеченное 20-м марта 1786-го года, от некоего Франсуа Беневента (да Косты), учителя.
В этом письме сей Беневент предложил мне обеспечить увоз из Англии не только графа де ла Мотта, но и всех находившихся у него бриллиантов. За свои услуги сей педагог запросил десять тысяч гиней.
Несмотря на непомерность запрошенной суммы (десять тысяч гиней ведь равняется 260-ти тысячам ливров), я немедля переправил письмо да Косты Ее Величеству.
И уже в конце апреля министр Верженн сообщил мне следующее.
Предложение да Косты принимается. Ему можно выдать одну тысячу гиней и дать твердые гарантии в отношении остальной суммы, которую он получит, как только граф де ла Мотт окажется под стражей в любом из французских портов.
Я тут же известил да Косту, а исполнение секретного королевского поручения возложил на д’Арагона, первого секретаря посольства.
Сей д’Арагон, в прошлом офицер, ради исполнения распоряжения королевы готов был на все и виселицы ничуть не страшился.
2.
По плану неутомимого и предприимчивого д’Арагона, да Коста должен убедить графа де ла Мотта покинуть Эдинбург якобы по той причине, что там оставаться уже небезопасно, ибо французской полиции стало известно, что гостящий у да Косты племянник есть на самом деле спешно разыскиваемый французскими властями граф Николя де ла Мотт.
Старик должен привести графа в Ньюкасл, после чего надо будет убедить де ла Мотта посетить находящийся неподалеку порт Шилдс. А в Шилдсе уже должно стоять судно с надежным экипажем.
Между прочим, сам д’Арагон и подыскал наиболее подходящее судно.
Оно, действительно, ни у кого не должно было вызвать подозрений, поскольку в нем уже не первый год вывозился во Францию уголь.
В Шилдсе Франсуа Беневент должен угостить де ла Мотта изрядной порциею снотворного, после чего графа перенесут на корабль и вскоре он окажется в руках французского правосудия. А сопровождать графа в его принудительном путешествии во Францию должны были Кидор и Гранмезон, полицейские, специально вызванные в Лондон из Парижа.
Задумано все было отличнейшим образом и организовано было превосходно, однако к вящей ярости королевы граф Николя де ла Мотт в тот раз так и не покинул, увы, берегов туманного Альбиона.
3.
29-го апреля Беневент (да Коста) известил из Эдинбурга д’Арагона, что на днях, как и было уговорено, вместе с графом де ла Моттом отбывает в Ньюкасл.
Прибывшие уже из Парижа опытные полицейские ищейки Кидор и Гранмезон вручили да Косте, как и было уговорено, тысячу гиней задатка.
Однако, при встрече с д’Арагоном, состоявшейся уже пред самым отъездом в Ньюкасл, да Коста выдвинул множество предлогов для отказа участвовать в похищении.
В частности, старик заявил д’Арагону, что граф де ла Мотт вдруг заподозрил опасность: он категорически отказывается ехать из Ньюкасла в Шилдс и решительнейшим образом намерен возвратиться в Эдинбург.
Так и произошло: они вернулись, где их уже со страстным нетерпением ожидала Сусанна да Коста, мечтавшая, правда, скорее, о встрече не с дядюшкой, а с его мнимым племянником.
Д’Арагон был безутешен. Он страдал искренно и глубоко; можно сказать, что был в трауре. Мы же все пребывали в страхе, ожидая гнева Ее Королевского Величества. И гнев Марии-Антуанетты не замедлил себя долго ждать, но возвращению графа де ла Мота сие никак не способствовало.
ШЕВАЛЬЕ Д’АРАГОН
Разразившаяся катастрофа явилась для нас полнейшею неожиданностию.
И только потом я понял, что случайности не было и что проклятые французы вкупе с жидком да Костою просто обвели нас вокруг пальца.
Сусанна да Коста (Беневент), племянница старика, призналась мне в следующем, получив от меня в дар подвеску из фальшивых алмазов.
Дядюшка с де ла Моттом отнюдь и не собирались ехать из Ньюкасла в Шилдс.
Оказывается, Беневент (да Коста) признался во всем ла Мотту и даже разделил с ним поровну полученные от Вашего сиятельства гинеи.
Но это не все.
Сусанна Беневент стала утверждать, будто бы весь план был разработан ЗАРАНЕЕ графом де ла Мотт.
Выходит, старик Беневент и не собирался похищать графа. То была ловушка для нашей королевы.
Все так и было. Но только идея-то была моя, а не этого тупицы ла Мота, бывшего моего супруга. Он ведь с роду никогда ничего придумать не мог; правда, исполнитель был отменный — ничего не скажешь.
Я томилась тогда в Сельпатриер — жуткой темнице, ежечасно проклиная Бурбонов, кои упекли меня в это страшное место. И думала ежечасно о грядущей мести своей Луи и Марии-Антуанетте.
А потом я вдруг поняла, что можно надсмеяться над сею четой коронованных идиотов и не покидая своего заключения. Тогда и была мною набросана записка к графу де ла Мотту. Адвокат мэтр Дуалло передал ее по назначению, а граф все в точности исполнил.
Говорят, королева была в полнейшей ярости.
На радостях я велела ла Мотту одарить старичка да Косту парочкой великолепных бриллиантов, а Сусанне да Коста (я не ревнива и широко смотрю на жизнь) просила передать преогромный букет атласных белых роз.
Итак, показаниям графа Адамара вполне можно верить — он только был не в курсе, что вся сия проделка была задумана именно мною, томившейся тогда в ужасном Сельпатриере, а никак не графом.
Граф Николя де ла Мотт умер в 1831-м году. Произошло это в Париже, в больнице для бедных. Бриллиантов, как видно, уже у него не было и в помине.
Участие в самом грандиозном воровстве XVIII-го столетия удачи графу не принесло.
Что касается дальнейшей судьбы Франсуа и Сусанны да Коста, то к настоящему времени сведениями на сей счет мы, увы, не располагаем.
Вызывает сомнения, что графиня могла организовать эту штуку из Сельпатриера. Откуда она узнала о попытке похищения графа? От него самого, когда прибыла в Лондон? Ведь какое-то время они жили вместе.
С другой стороны, она пребывает в постоянном delirium, то есть в естественном состоянии для этого демонического рода.
Очень неосторожно было с ее стороны тратить деньги сразу, но нетерпение также очень характерная черта демонов.
Скорее всего, да Коста решил не рисковать, удовлетворившись тысячью гиней и ни о чем не сообщать графу (предвидеть его реакции невозможно).
Я, как всегда, выстраиваю все логически. И как всегда объективное (то есть наиболее логическое) изложение событий дает королевский советник Титон де Валлотрен. Существенно, впрочем, не это.
Грандиозное похищение — со всеми своими грандиозными следствиями — было совершено крайне ничтожными существами (патологической лгуньей «графиней», фантастически легкомысленным «графом»), благодаря совершенно невозможному в нормальных условиях стечению обстоятельств.
Абсурд здесь является в своей концентрированной форме, и поэтому становится Тайной.
Ничтожность персонажей не соответствует величию Дела. Случаи, которые следуют после основного Случая, обнаруживают это разительное несоответствие.
Одним словом, великое рождается из ничтожного, но только как Абсурд, как чистая случайность.
Сейчас начинает образовываться картина: абсурдно все — революция в плане историческом, судьба персонажей в плане «экзистенциальном».
После вашего романа личность Калиостро чрезвычайно заинтересовала меня.
Он — пророк тайны без Бога.
Отсюда, между прочим, вышел весь этот истерический Достоевский: без Бога все позволено.
Но у Калиостро это много оригинальнее: чтобы войти в тайну, надо преступить позволенное. И поэтому вратами тайны становится преступление.
Так что вы вступили в опасные области.
А я всего лишь с любопытством следую за вами.
Но и это еще не конец. «Бриллиантовый скандал» продолжается.
Ожерелье разъято на куски, но маркиз еще здесь, их можно задержать, отнять у них камни, заклеймить обманщиков и без шума изгнать их из пределов страны…
Публикация Александра Лаврушкина
Шевалье Рето де Виллет служил в жандармах вместе с моим супругом графом де ла Мотт.
Шевалье являет собою истинного рыцаря и восхитительного кавалера. А во мне он всегда видел королеву и относился ко мне как к королеве. Я едва успевала намекнуть на желание, как он тут же бросался его исполнять.
Шевалье во всем безукоризнен, и заключение его в Бастилию было одной из тех вопиющих несправедливостей, что совершили развратные Бурбоны.
И они еще ответят за это, и как ответят! Скоро, скоро Гнев Божий падет на них!
Шевалье Рето де Виллет, несмотря на благородное свое происхождение, смолоду был замешан в воровских и разного рода незаконных проделках.
Он подделывал печати, штампы, выправлял фальшивые документы, в том числе и завещания, мог подделать любой почерк. В общем, это был подлинный виртуоз пера и кисти.
Не раз он попадал в тюрьму по обвинению в мошенничестве, но каждый раз каким-то образом выпутывался.
Шевалье де Виллет не оставил позорного своего ремесла и после того, как был принят жандармом в роту бургундцев. Однако полнейшее падение его произошло после того, как он сблизился с графинею де ла Мотт и стал соучастником преступных ее замыслов. А она доверяла шевалье не менее, ежели не более, чем супругу своему.
После дележа бриллиантов, насколько я знаю, и де Виллету досталась какая-то доля, но какая именно не могу в точности сказать, ибо не имел к сему делу ровно никакого отношения.
МЭТР ТИТОН: Обвиняемый, соблаговолите назвать себя.
ДЕ ВИЛЛЕТ: я — шевалье Рето де Виллет. До заключения своего в Бастилию служил жандармом. Рота моя стояла в Люневеле.
МЭТР ТИТОН: Шевалье, поделитесь основными обстоятельствами знакомства своего с супругами де ла Мотт.
ДЕ ВИЛЛЕТ: Господин королевский советник! Николя я знаю с того времени, как помню себя. Вдвоем мы и проказничали всегда. Но истинная дружба меж нами началась все-таки именно после того, когда он женился, а произошло сие пять лет назад. Все дело в том, что Николя был величайшим знатоком всех люневельских девиц (да и девицы из окрестных деревень были ведомы ему отнюдь не понаслышке). В общем, он определил меня в утешители к своей супруге. И это еще более сблизило меня с Николя. Собственно, мы стали членами единого дружного семейства.
МЭТР ТИТОН: Занятно, занятно — ничего не скажешь. Шевалье, а в Париж вы тоже прибыли вместе?
ДЕ ВИЛЛЕТ: Господин королевский советник, конечно же, вместе. Нас разлучила только Бастилия. Но до Парижа мы еще отправились в Страсбург. Там графиня де ла Мотт приобрела двух кавалеров-советчиков: кардинала де Рогана и графа Калиостро. Собственно, вскоре они стали полноправными членами нашего семейства. Причем, вначале кардинал начал волочиться за графиней, заплатив все ее долги, и одновременно стал обожествлять Калиостро, который вылечил его от астмы и обещал увеличить, по меньшей мере, вдвое бриллианты на его перстнях. Все это привело в итоге к тому, что образовалось новое семейство, во главе которого стоял уже Калиостро, хотя роль графини отнюдь не упала. И едва ли не каждую ночь мы все пировали в Саверне, роскошнейшем кардинальском дворце, и строили весьма заманчивые планы на будущее.
МЭТР ТИТОН: И что же потом, шевалье? Давайте приблизимся уже к Парижу.
ДЕ ВИЛЛЕТ: В Париж мы отправились втроем — в прежнем составе: графиня, граф и я. Предварительно был выработан план похищения королевского ожерелья (при этом кардинал был посвящен лишь в отдельные детали), и Калиостро должен был появиться в Париже, когда заветное ожерелье будет уже находиться в худеньких, но нестерпимо очаровательных ручках Жанны. Все и было совершено по сему плану.
МЭТР ТИТОН: Шевалье, а Калиостро прибыл один? Его кто-нибудь сопровождал?
ДЕ ВИЛЛЕТ: Господин королевский советник, да кардинал просто уже не отходил от Калиостро. Глядел на него с диким обожанием, рыдал от восторга и вертелся, вертелся вокруг. И формально это кардинал привез Калиостро в Париж, дабы тот излечил от гангрены кардинальского дядюшку маршала Субиза. И Калиостро вылечил маршала, в результате чего преклонение кардинала пред графом вышло уже совершенно за пределы приличия. Жанна подсмеивалась, а сам Калиостро, казалось, ничего не замечал, принимая подобострастие обезумевшего де Рогана как должное.
МЭТР ТИТОН: Должен признаться, шевалье, что кардинала отрезвила только Бастилия. Именно в этих стенах в нем и заговорил голос разума. Что ж, отдыхайте, а мы наш интереснейший разговор еще продолжим.
МЭТР ТИТОН: Обвиняемая, соблаговолите назвать себя.
ЖАННА ДЕ ЛА МОТТ: баронесса де Сен Реми графиня де ла Мотт де Валуа
МЭТР ТИТОН: Что вы можете поведать, любезнейшая графиня, о некоем шевалье Рето де Виллете?
ЖАННА ДЕ ЛА МОТТ: Пустейший малый, весьма мало чтящий закон и способный на любую авантюру. Но зато он сочинял милые песенки и превосходно играл на мандолине, а мне он даже посвятил игривую поэмку «Бриллиант моей страсти». Мне она не очень-то нравилась, но вот граф де ла Мотт был в восторге. Да, а еще он рисовал, правда, все в порнографическом вкусе, но рисовал, надо сказать, отменно. И еще де Виллет писал разными почерками. Сочинит какую-нибудь несуразность или гадость и пошлет под чьим-нибудь именем своим знакомым. Бывало, что люди после того не раз ссорились люто, даже до дуэлей доходило.
МЭТР ТИТОН: Вот это уже по-настоящему интересно. Так это шевалье де Виллет писал для Рогана письма от имени королевы?!
ЖАННА ДЕ ЛА МОТТ: Кто ж еще?! Конечно, он.
МЭТР ТИТОН: А кто же, любезная графиня, привлек его к сему занятию? Вы не в курсе случайно?
ЖАННА ДЕ ЛА МОТТ: Естественно, я в курсе. К писанию писем королевы Рето привлек граф Калиостро (это ведь он у нас был заправилой), но Рето при этом говорил, что идет на это только ради меня — дурачок ведь был влюблен в меня и даже не раз громогласно заявлял, что когда-нибудь сделает меня своею супругою. Но я лично считаю, что он, по примеру графа де ла Мотта, хотел к своей завалящей фамилии было добавить сверкающее слово «де Валуа». Между прочим, когда пошел у нас дележ бриллиантов, то сей Рето, говоривший прежде, что подделывает письма только ради меня, вдруг объявился и стал требовать своей доли и таки вытребовал.
МЭТР ТИТОН: Графиня, значит вы подтверждаете, что письма от имени королевы изготавливал шевалье Рето де Виллет?
ЖАННА ДЕ ЛА МОТТ: Именно так, господин королевский советник. Это был он и только он.
МЭТР ТИТОН: Это все, что я сейчас намеревался узнать у вас.
МЭТР ТИТОН: Обвиняемый, соблаговолите назвать себя.
ДЕ ВИЛЛЕТ: я — шевалье Рето де Виллет.
МЭТР ТИТОН: Шевалье, что вы можете сказать относительно писем Ее Величества, полученных кардиналом де Роганом.
ДЕ ВИЛЛЕТ: Господин королевский советник, королева никогда не писала этих писем.
МЭТР ТИТОН: Кто же их писал в таком случае?
ДЕ ВИЛЛЕТ: Их писал я.
МЭТР ТИТОН: Вы, шевалье?! По поручению королевы?
ДЕ ВИЛЛЕТ: Что вы, господин королевский советник! Королева мне ничего не поручала.
МЭТР ТИТОН: А кто же тогда получил? Может быть, граф Калиостро он же граф Феникс, он же маркиз Пелегрини?
ДЕ ВИЛЛЕТ: Господин королевский советник, граф Калиостро со мною вообще никогда не говорил о письмах королевы к кардиналу де Рогану и, соответственно, ничего не поручал на сей счет.
МЭТР ТИТОН: Может тогда вы по собственному почину сочиняли сии письма, шевалье? Или все-таки вы делали это по чьему-то поручению?
ДЕ ВИЛЛЕТ: Господин королевский советник, мне поручили изготовить письма от имени Ее Величества королевы.
МЭТР ТИТОН: И кто же это был, если это не был Калиостро? Отвечайте же, шевалье. Я весь внимание. Отвечайте — не медлите.
ДЕ ВИЛЛЕТ: Графиня де ла Мотт… Она даже не поручила, а приказала мне сделать это. Я отказался, но тогда графиня пришла в исступление и крикнула, что в таком случае отрекается от меня. И я согласился, господин королевский советник. Изготавливая письмо, я вручал его Жанне, а она уже затем передавала кардиналу, естественно, каждый раз говоря ему, что письмо передала ей самолично Мария Антуанетта.
МЭТР ТИТОН: Что ж, шевалье, с этим как будто все ясно. Но у меня к есть к вам еще вопросец, и немаловажный. Касается он гарантийного письма, которое кардинал де Роган вручил королевским ювелирам Боемеру и Бассанжу, владельцам заветного ожерелья. На этом письме есть отметки, сделанные королевой Марией Антуанеттой, и есть даже ее подпись.
ДЕ ВИЛЛЕТ: Господин королевский советник, это тоже моя работа, совершенная опять же под давлением графини де ла Мотт.
МЭТР ТИТОН: Шевалье, значит, вы расписались вместо королевы?
ДЕ ВИЛЛЕТ: Именно так, господин королевский советник.
МЭТР ТИТОН: Я видел эту бумагу; на ней написано: «Одобряю. Мария-Антуанетта Французская».
ДЕ ВИЛЛЕТ: Так я и написал.
МЭТР ТИТОН: Но почему, шевалье, вы так написали? Известно ведь всем, и вам в том числе, что королева подписывалась «Мария-Антуанетта Австрийская», и никак иначе. Вы все ставили под удар. Слава Господу, ювелиры ничего не заметили. Разъясните, вы сделали это не подумав?
ДЕ ВИЛЛЕТ: Господин королевский прокурор, я, конечно же, знал, что Ее Величество не подписывается «Мария-Антуанетта Французская». И забыть сего никак не мог. Дело вот в чем. История мне эта никак не нравилась. Дело шло к краже королевского ожерелья, что грозило нам, по меньшей мере, галерами. Вот и я решил предупредить ювелиров Боемера и Бассанжа о приближающейся катастрофе. Написав «Мария-Антуанетта Французская», я тем самым ставил сигнал опасности. Но, увы, королевские ювелиры так ничего и не заметили, как не заметил моего предупреждения и кардинал де Роган, вручивший им документ с фальшивою королевскою подписью.
МЭТР ТИТОН: Сложно, очень сложно, шевалье, но постараюсь вам поверить, хоть это очень непросто.
МЭТР ТИТОН: Обвиняемый, соблаговолите назвать себя.
ДЕ ВИЛЛЕТ: я — шевалье Рето де Виллет.
МЭТР ТИТОН: Шевалье, на сей раз у меня к вам возникли вопросы, связанные с дележом ожерелья.
ДЕ ВИЛЛЕТ: Господин королевский советник, об этом я мало что знаю.
МЭТР ТИТОН: Шевалье, а вот графиня де ла Мотт прямо показывает, что вы были в доле.
ДЕ ВИЛЛЕТ: Господин королевские советник, мое дело было написать письма, что я и сделал из почтения к графине, и это все.
МЭТР ТИТОН: И что же, шевалье, вам не перепало ни одного бриллианта?
ДЕ ВИЛЛЕТ: Графиня де ла Мотт подарила мне три мелких бриллиантика, но какая же это доля?
МЭТР ТИТОН: Три бриллиантика, конечно, никак не могут составлять какой бы то ни было доли, ведь в ожерелье было 629 камней. Но неужели графиня подарила вам всего три бриллиантика?! Неужели она настолько скупа?
ДЕ ВИЛЛЕТ: Я также был потрясен ничтожностью дара; точнее, это был не дар, а плата за сочинение королевских писем. И плата, надо сказать, была чрезвычайно низкой.
МЭТР ТИТОН: А вот графиня де ла Мотт с упорством утверждает, что вручила Вам не менее десяти бриллиантов и были они более или менее крупными.
ДЕ ВИЛЛЕТ: Господин королевский советник, может быть, она собиралась это сделать, но, увы, не сделала. Три махоньких бриллиантика, и все.
МЭТР ТИТОН: Шевалье, и где теперь эти бриллиантики? Можно на них взглянуть?
ДЕ ВИЛЛЕТ: Господин королевский советник, это невозможно, ибо у меня купила их за тысячу ливров княгиня Наталия Петровна Голицына, дочь бывшего российского посланника у нас, та самая, которую называют «московской Венерой». Но княгиня покамест пребывает в Париже; справьтесь у нее; я думаю, что она согласится показать.
МЭТР ТИТОН: К княгине непременно обращусь, будьте уверены. Шевалье, а знаете ли вы что-нибудь о той доле бриллиантов, что досталась Калиостро? Все дело в том, что он начисто отрицает это, в то время как графиня де ла Мотт утверждает, что он забрал и унес с собою 17 самых крупных бриллиантов.
ДЕ ВИЛЛЕТ: Господин королевский советник, кардинал де Роган при мне привез на квартиру графине заветное колье, я еще был там. На следующий день из Лиона явился собственною персоною Калиостро — он был вызван запискою ла Мотта — и, несмотря на яростное противодействие Жанны (видел опять же собственными своими глазами), схватил 17 камней из разломанного колье.
МЭТР ТИТОН: Просветите, кто же в таком случае разломал бесценное колье? Не вы ли, шевалье? И где Калиостро может хранить эти 17 камней? Обыск в этом отношении ничего не дал, хотя был основательно перерыт весь дом графа на Сен Клод. Была при этом обнаружена масса интересного, но только не 17 сверкающих бриллиантов, недавно еще украшавших великое изделие Боемера и Бассанжа.
ДЕ ВИЛЛЕТ: Господин королевский советник, колье разломал самолично граф Калиостро, и проделал он это весьма чисто и ловко. Затем он отделил для себя 17 самых крупных камней. Графиня де ла Мотт стала весьма бурно протестовать, но Калиостро даже слушать ее не стал и забрал добычу с собою. Что же касается местонахождения сих семнадцати бриллиантов, то не имею ни малейшего понятия, господин королевский советник. Однако же я уверен, что граф имеет свой тайничок в особняке одной из своих знатных учениц.
МЭТР ТИТОН: Шевалье, надеюсь, что ныне вы откровенны со мною. И ежели вы действительно откровенны, то я уверен, что сие обстоятельство скажется на вашей судьбе самым благоприятнейшим образом.
Выпускать в свет откровения Рето де Виллета, этого отъявленного мошенника и вора, по меньшей мере бессмысленно.
Сей Рето всегда способен был или исказить, или же вовсе скрыть истину, но не более того.
Для кого же может быть предназначена данная книжонка?
Уверен: она понадобится только для тех, кто не хочет знать, что же на самом деле произошло с ожерельем из 629-ти бриллиантов, которое по указанию Людовика Пятнадцатого было изготовлено королевскими ювелирами Боемером и Бассанжем.
Надеюсь, что сведущие люди разоблачат измышления Рето де Виллета, королевского жандарма, который был замешан во множестве подлогов и других преступлений.
СПРАВКА
дана в том, что в селе Большие Вяземы, в бывшей усадьбе князей Голицыных, обнаружена шкатулка черного мрамора, в которой в крохотном атласном мешочке спрятаны три бриллиантика; там же вложен листок с надписью: «бриллианты из королевского ожерелья; были куплены у Рето де Виллета. Княгиня Наталия Голицына, урожденная графиня Чернышева». Ныне шкатулка препровождается в Москву, в Исторический музей.
До Москвы шкатулка не доехала — исчезла в пути.
СЛУЧАЙ КРИВОГО ЖАНА
ОТ АВТОРА
Данному выпуску первоначально я предполагал дать название «Людоед и шлюха», однако граф Феникс обратился ко мне с посланием, в котором убеждал меня не делать этого.
Прилагаю текст послания:
«Ба! Да у меня в библиотечке есть целая книга о каннибалах с разными способами приготовления закланных жертв, зажаренных полностью или сначала выпотрошенных и нашпигованных всякими овощами и фруктами.
Нет, нет, надо дать более торжественное название этому пиршеству демонов. Что-то вроде: «Падение Бастилии, или взятие Сальпетриера». Или: «Страшный суд Революции». Можно и так, перефразируя Делакруа: «Свобода на баррикадах — свобода Сальпетриера».
Название «Людоед и шлюха» снижает и не отражает возвышенности момента. Не людоед, а пожиратель старого мира. Не шлюха, а та, которая рождает новый мир из своего безмерного лона. Не «малюток» уже, а титанов-прометеев, которые, как боги в Вальхалле, пируют в священной роще Сальпетриера».
В настоящий выпуск включены материалы одного следственного дела, примыкающего к розыску пропавшего ожерелья из 629-ти бриллиантов.
За неоценимую помощь в собирании материалов для составления настоящего выпуска «Старой уголовной хроники» благодарю проживающего ныне в Мадриде графа Феникса (маркиза Пеллегрини).
Людоед — это народный монстр.
РАССЛЕДОВАНИЕ ПО ДЕЛУ ОБ ИСЧЕЗНОВЕНИИ ГРАФИНИ ЖАННЫ ДЕ ЛА МОТТ ДЕ ВАЛУА БАРОНЕССЫ ДЕ СЕН РЕМИ
Тем несчастным умалишенным, воровкам и жрицам Венеры, что помещены в лечебные казематы Сальпетриера, жить не просто страшно, а еще зачастую смертельно опасно, ибо зимою, когда на Сене случается паводок, подвалы, расположенные на уровне водостоков, становятся не только гораздо более нездоровыми, но к тому же превращаются в прибежище для множества громадных крыс, каковые по ночам набрасывались на узниц и грызли их везде, куда могли добраться.
Мы обнаружили женщин, у коих ноги, руки и лица покрыты ранами от зубов сих мерзких существ, часто опасными; многие умирают от укусов.
Безумные женщины в припадке буйства посажены на цепь, словно собаки, у дверей своих камер; от надзирательниц их отделяет длинный коридор, отгороженный железною решеткою, чрез которую им просовывают пищу и солому (на ней они спят); окружающие их нечистоты частично удаляют граблями. Все это напоминает зверинец для хищных животных.
(ОТРЫВОК)
СМОТРИТЕЛЬ ЖАН ГРАНЖАН
Кривой Жан (именно под этим именем его знали в Сальпетриере, и в особенности тогда, когда он стал бешеным и безжалостным вожаком одной из парижских революционных банд) родился в Савойях; подлинная фамилия его — Гранжан.
Сызмальства Кривой Жан был пастухом, отличаясь крайнею исполнительностию и совершенно невообразимою аккуратностию. А с подопечными своими овцами и козами был он ласков просто беспримерно и даже, пожалуй, нежен. Маркиз Л., владелец тамошних мест, не мог нахвалиться им как работником.
Однако, вследствие одинокой своей пастушеской жизни, Кривой Жан вдруг вернулся в природное свое состояние. И однажды он подверг насилию свою маленькую дочь (ей не было еще и восьми лет). Но этим дело, увы, в тот раз не ограничилось.
Кривой Жан задушил ее своим вязаным шейным платком, затем вырезал самые нежные (то бишь интимные) части ее тельца, поджарил, завернув в капустные листья, и затем съел.
Полицейский комиссар тут же, не мешкая, посадил Кривого Жана (или Жана Гранжана) под замок.
Жан при задержании своем не оказал власти ни малейшего сопротивления, но не прошло и суток, как сей монстр своими молотоподобными кулачищами буквально раздробил дверь хлева, куда был заперт, и бежал в неизвестном направлении.
Через несколько месяцев Кривой Жан вдруг был обнаружен в Париже, и вот по какому весьма необычному случаю.
Оказывается, он вскрывал могилы на кладбище Монпарнас, вытаскивал оттуда тела покойниц, подвергал их насилию, после чего вспарывал им животы своим савойским ножом и развешивал внутренности в виде гирлянд на крестах гробниц и ветвях деревьев.
Сии празднества Кривой Жан устраивал исключительно по вечерам, а точнее на исходе ночи. А утренние часы он посвящал поиску малюток женского пола и лакомился, как мог, ими.
Да, он любил поедать невинные создания и, надо сказать, поедал их, к страшному огорчению суетливых парижских мамаш.
Ясное дело, как только представилась возможность, Кривой Жан был взят под стражу, но затем королевскому прокурору пришла счастливейшая мысль, как можно с пользою распорядиться дарованиями сего монстра. Решение было принято нетривиальное, но единственно верное.
Кривой Жан был определен в больницу-тюрьму Сальпетриер на должность смотрителя, и, надо сказать, он наилучшим образом справлялся с бешеными и беспутными обитательницами сего ужасающего заведения. А ведь и в самом деле, с ними мог справиться только зверь, превосходящий их своим зверством. Вот Кривой Жан и справился. И как еще справился!
Сальпетриер, кажется, впервые за всю свою весьма буйную историю притих и успокоился. Ему нужен был монстр, и он получил его.
А жительницы Сальпетриера, попавшие туда по причине своего распутства, даже и возликовали: Кривой Жан удовольствовал каждую, и по многу раз.
Из лечебных казематов Сальпетриера, кажется, вовсе перестали раздаваться крики — был слышен лишь визг крыс. Правда, продолжалась такая благодать лишь до поры до времени.
Пропажа ожерелья из 629-ти бриллиантов и появление в Сальпетриере дважды клейменой графини Жанны де ла Мотт де Валуа, сего чудовища в человеческом облике, в корне изменило ситуацию.
После неожиданного бегства Жанны, осужденной на вечное заключение, Кривого Жана с треском погнали из Сальпетриера. И более того: по распоряжению королевского прокурора он был даже отправлен в Бастилию.
Однако факт остается фактом: обитательницы Сальпетриера, пока там в качестве смотрителя находился Кривой Жан, буквально трепетали пред ним (он ведь мог не только прибить, подвергнуть грубейшему насилию и задушить, а еще и съесть, и совершенно запросто!) и вели себя в рамках принятых установлений.
КОРОЛЕВСКОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ
Королевский советник Титон: Обвиняемый, назовите себя.
Кр. Жан: Будто не знаете? Ясное дело, я — Кривой Жан.
Титон: Повторяю — назовите истинное свое имя.
Кр. Жан: Ладно уж. Коли хотите играть в свои полицейские игры, пусть будет по-вашему. я — Жан Леже, в недавнем времени смотритель Сальпетриера, а еще прежде был пастухом.
Титон: Отчего же вы ушли из Сальпетриера? Надоело, может быть? А, господин Леже?
Кр. Жан: Да нет. Совсем не надоело, ваша милость. Выгнали меня и выгнали, хочу вам сказать, по злостному навету.
Титон: Расскажите-ка лучше, любезнейший, об исчезновении графини де ла Мотт. Она тут выпустила записки, в коих утверждает, что это вы и некая Анжелика, заключенная в Сальпетриер за распутство, помогли ей бежать.
Кр. Жан: Да вранье это, ваша милость. Чистой воды вранье. Анжелика, конечно, — паскудная девка, готовая на любое распутство, но я-то держал ее в строгости. Теперь, небось, распоясалась.
Титон: А графиня пишет, что подкупила вас обоих бриллиантиком из пропавшего королевского ожерелья.
Кр. Жан: Ваша милость, неужто вы верите подобному вздору?! Неужто эта наглая врунья может еще кого-то убедить?! Да, дождешься от нее бриллиантов! Как же!
Титон: Однако, графиня Жанна де ла Мотт все-таки исчезла из Сальпетриера?! Что вы на это скажете, любезнейший? Как вы это объясните?
Кр. Жан: Ваша милость, не имею ни малейшего понятия. Ей Богу! Нашего брата, дураков, ведь не сеют, а мы сами родимся.
Титон: Но ей кто-то передал черный мужской костюм, а это ведь не иголка, а целый костюм — его в кармане не спрячешь!
Кр. Жан: Не спрячешь, ваша милость, никак не спрячешь!
Титон: И графиня отомкнула дверь ключом. Как она могла раздобыть второй ключ? Он ведь один и бессменно находился при вас, любезнейший?! Не так ли?!
Кр. Жан: Да, с ключом никогда я не расставался. Ни единого разу.
Титон: Вот объяснения графини. Какое-то могущественнейшее лицо помогло ей бежать. Возможно даже, что сама королева.
Кр. Жан: Ваша милость, но ее величество никогда не посещало Сальпетриер. При мне, во всяком случае. Проверьте, коли не верите.
Титон: Да, я и так знаю. Но графиня де ла Мотт утверждает, что записки от ее величества передавал мэтр Дуалло, адвокат. Ему будто дозволялось даже во время посещений делить с графинею общую постель — под одеялом он и передавал якобы королевские послания.
Кр. Жан: Ваша милость, сие утверждение есть самая откровенная чепуха. После казни на Гревской площади мэтра Дуалло и след простыл. О какой постели тут речь?! Простите за грубость, но это выдумка для идиотов. Неужели вы думаете, что ежели бы мэтр Дуалло даже и объявился в Сальпетриер, то я дозволил бы ему разделить постель с опаснейшею преступницею де ла Мотт, осужденной на пожизненное заключение?! За эту наглейшую врунью и бесстыжую воровку на том свете, почитай, уж три года провиант получают.
Титон: Согласен, что графиня вернее всего врет. Но все-таки она бежала. Каким образом? Жду ваших объяснений, любезнейший. И имейте в виду — вы обязаны мне их дать. В противном случае, мне придется поверить графине, какую бы чушь она ни порола. А вы останетесь в Бастилии до тех пор, пока я не узнаю, как все же исчезла графиня де ла Мотт, и кто именно ей содействовал в сем предприятии. Конечно, здесь нет таких полчищ крыс, как в Сальпетриер, но крысы есть и они, между прочим, пребольно кусаются. И ежели вы не раскроете мне тайну исчезновения графини, то я припомню вам всех съеденных вами малюток. И тогда придется основательно погостить в Бастилии, а тут весьма сыро, и воздух — гнилой, не то что в Савойях.
Кр. Жан: Но ваша милость, я и в самом деле не понимаю, как сие чудовище могло сбежать и не могу представить даже, кто графине де ла Мотт оказал содействие.
Титон: Любезнейший пастушок, а ведь за вами числятся не только съеденные малютки, а еще и безобразия, устроенные не раз на монпарнасском кладбище. Так что не упрямьтесь и припоминайте побыстрей. Я полагаю, что в Бастилии, хоть место это и надежное, вам задерживаться никак не стоит. Уж больно климат здесь мерзкий. Боюсь, как бы здоровьице ваше не повредилось.
Кр. Жан: Ваша милость, исчезновение графини Жанны де ла Мотт де Валуа из Сельпатриера для меня есть подлинно загадка за семью печатями. Ума не приложу, как эта паскудница раздобыла ключ и бежала. Не представляю и то, кто ей мог передать черный мужской костюм. Могу лишь сказать одно: все, что она сама говорит о своем исчезновении, есть сущий вздор.
Титон: Обвиняемая, назовите себя.
Анжелика: Господин мой, Анжеликой зовут меня.
Титон: Этого совершенно недостаточно.
Анжелика: В квартале Cострадания, где я обитаю, меня называют не иначе как Анжелика-давалка. А фамилии-то у меня и нет, да и не было вовсе. Давалка так давалка. Я не против.
Титон: Ладно, приступим. Что ты можешь сказать о человеке, именуемом Кривой Жан?
Анжелика: Ненасытное чудовище. Прежде чем ублажу — семь потов сойдет, хоть я по доброте своей привыкла всех ублажать без разбору. Но он, треклятый, мечет стрелы свои просто без остановки. Думала, что помру, пока графиня не объявилась: она, слава Господу, часть трудов взяла на себя.
Титон: Послушай, Анжелика. Вот что ты мне расскажи. А посетители бывали у вас?
Анжелика: Бывали всенепременно.
Титон: А мэтр Дуалло, адвокат захаживал?
Анжелика: Ни единого разу, господин мой.
Титон: Такой маленький, вертлявый, носатый, верещит как кузнечик…
Анжелика: Нет, нет, его не было. А вот графиня рассказывала о нем мне не раз, это помню.
Титон: А скажи-ка мне вот что — а кто чаще всего захаживал? Не припомнишь?
Анжелика: По выходе своем из Бастилии и пред отправкою своею из Парижа пришел граф Калиостро, весьма аппетитный толстячок и живой как огонь. Крик стоял такой, что чуть крысы не сбежались. Наругавшись всласть с графинею, он зашел потом к Жану и оставил ему мешочек с драгоценными каменьями (но я-то полагаю, что там были одни умело раскрашенные стекляшки). А потом от Калиостро все человек стал наведываться: немного поболтает с графиней, высыпет прямо на постель ей пачку книг и пакетик с фруктами и шасть прямиком к Жану, и точили они лясы каждый раз не менее часа, а о чем — не ведаю.
Титон: Послушай, а графиня тебе дарила что-нибудь?
Анжелика: Да нет, господин она не из таковских.
Титон: Бриллиантик тебе от нее случайно не достался?
Анжелика: Бриллиантик? О-хо-хо! Вы что, шутить изволите?! Какой еще там бриллиантик!
Титон: А что тебе известно об исчезновении графини?
Анжелика: Да, ничего. Исчезла и все тут. Днем зашел человек от Калиостро, принес ей в подарок черный костюмчик, а на рассвете графиня и сбежала. И даже не простилась со мною.
Титон: Любезная моя Анжелика, а что, Калиостро с Жаном были прежде знакомы?
Анжелика: И как еще были, господин мой!
Титон: Что же именно ты можешь припомнить на сей счет?
Анжелика: Да и припоминать ничего не надо, господин мой. Сему Калиостро Кривой Жан оказывал массу услуг — не бесплатно, разумеется. Он поставлял, а точнее одалживал графу, сальпетриеровских идиоток. У нас ведь публика весьма разнообразная — воровки, шлюхи, а также еще умалишенные всех мастей, от одержимых бесами до форменных идиоток. Так вот, нынче в высшем кругу парижского общества пошла мода на идиоток. Слыханное ли дело?!
Титон: Что ты имеешь в виду, любезная? О какой моде речь?
Анжелика: Да о любовной моде, мой господин.
Титон: Как так?
Анжелика: Нешто вы не знаете, господин мой? Герцогам да графам в несчастном нашем отечестве надоели модистки да корсетницы (видать, чересчур разборчивые), и они теперь трахают идиоток из Сальпетриера — те все с собою позволяют делать и ничего не просят (разве что леденцов), только хотят продлить удовольствие.
Титон: А ежели поточнее, любезная моя?
Анжелика: Мне доподлинно известно, господин мой, что чрез Кривого Жана Калиостро поставлял идиоток и герцогу Орлеанскому, и герцогу Шартрскому, и графу д’Артуа и, конечно, благодетелю своему кардиналу Луи де Рогану. Поставлял для любовных утех. Да и себя граф Калиостро отнюдь не забывал: он брал, правда, идиоток в качестве «голубок», для участия в своих магических сеансах, и вот по какой причине. Произошел такой казус. Перед дверью, завешанною черным сукном, ставили восьмилетнюю девочку. Ей Калиостро наливал в руку масло, заставлял целоваться с ангелами, которые будто являлись ей. Но потом ребенка расспросили как следует и выпытали, что все ответы были заранее подсказаны ему графом и только заучены девочкою. После сего случая Калиостро и стал предпочитать идиоток, которые зачастую и двух слов связать не могут. К тому же граф и сам стал заглядываться на наших сальпетриеровских идиоток, ценя их исключительную невинность да совершенно особую податливость.
Титон: А что же Кривой Жан получал взамен, любезная моя?
Анжелика: А граф Калиостро безвозмездно одаривал его эликсиром жизни, да еще, коли идиотки удовольствовали как следует кардинала де Рогана или герцога Шартрского, старого греховодника, высыпал Жану прямиком в карман целую пригоршню фальшивых бриллиантиков. Так что Калиостро да Жан мой были — не разлей вода.
Титон: Весьма занятную историю ты поведала мне сейчас, милейшая Анжелика. Любопытство мое сильно раззадорено. Поставлять идиоток в спаленки наших аристократов — это ловко, конечно, придумано. Но хочется мне еще что-нибудь узнать о великом маге и о смотрителе Сальпетриера.
Анжелика: Так спрашивай, господин мой.
Титон: Коли меж ними и в самом деле была такая дружба, не мог ли граф Калиостро попросить Кривого Жана выпустить на волю графиню Жанну де ла Мотт? Или хотя бы содействовать этому? Что скажешь об этом?
Анжелика: Да запросто мог, господин мой. За добавочный флакончик эликсира жизни Кривой Жан и не на такое пойдет. Но, на самом деле, я о сем событии ничего в точности не знаю. Ясно мне только одно: Жан решил прежде достигнуть бессмертия, а потом уже опять заняться поеданием малюток. Между прочим, он не раз говорил мне: «Поглощая невинных, я чувствую, как сам очищаюсь». В общем, за калиостровский божественный флакончик Кривой Жан выпустит из Сальпетриер кого угодно — это уж непременно. К тому же и не привык он графу отказывать. Но в точности вам все расскажет сам Кривой Жан.
Титон: Любезная Анжелика, ты вела себя образцово. От имени их Королевских Величеств душевно благодарю тебя. Ужасно обидно только, что тебе ничего не известно про исчезнувшее ожерелье. Графиня и в самом деле не подкинула тебе ни одного бриллиантика, даже самого завалящего? Что ж… Видно так и было.
Титон: Обвиняемый, назовите себя.
Кр. Жан: я — Кривой Жан.
Титон: Сия шутка неуместна. Я уже предупреждал вас. Назовите себя, обвиняемый.
Кр. Жан: я — Жан Леже, коли вы настаиваете.
Титон: Так-то лучше. Формы законности должны быть соблюдены неукоснительно. Господин Леже, я имел продолжительную беседу с небезызвестной вам Анжеликой и узнал массу прелюбопытного.
Кр. Жан: Да, она способна нести одну лишь чушь. И врет при этом — имейте в виду — еще почище графини де ла Мотт.
Титон: Господин обвиняемый, оставим сейчас в покое Анжелику. Поговорим-ка лучше о вас и графе Калиостро.
Кр. Жан: Увы, я никогда не имел чести быть представленным великому магу.
Титон: Никогда?
Кр. Жан: Когда закончился процесс, граф приходил в Сальпетриер проститься с Анжеликой, но я при сем не присутствовал.
Титон: А эликсир жизни вы ведь пробовали?
Кр. Жан: Только слышал, а пригубить никогда не удавалось. Чертовски дорогая штука. Не по моему карману.
Титон: Сказывают, что это именно вы, вняв просьбе графа, выпустили из Сальпиетриера графиню Жанну де ла Мотт де Валуа.
Кр. Жан: И охота повторять вам чушь этой толстозадой идиотки. Над ее глупейшими фантазиями смеется весь Сальпетриер. А теперь станут смеяться вдвойне, если не втройне: наконец-то нашелся чудак, который ей поверил.
Титон: Ключ был только у вас, господин обвиняемый. И замок не был сломан — дверь была именно отомкнута.
Кр. Жан: Сие до меня не касается. Искать доказательства и собирать улики — ваше дело, а не мое. Я знаю лишь то, что честно соблюдал свои обязанности и преступницу графиню Жанну де ла Мотт никуда не выпускал. А как она отомкнула дверь, мне неведомо. Об этом должны проведать вы, господин королевский советник.
А Кривой Жан, при всей своей противоестественной страсти к поеданию малюток, рассуждает, надо сказать, вполне разумно и даже хитро.
Во всяком случае, королевский советник Титон расколоть его, как видно, так и не смог.
ЭПИЛОГ, СОСТОЯЩИЙ ИЗ ДВУХ ЧАСТЕЙ
При взятии Бастилии, в числе прочих узников получил свободу и Кривой Жан, сидевший по делу об исчезновении графини Жанны де ла Мотт. На следующий же день он был в числе тех, кто разбил ворота женской больницы Сальпетриер.
Громилы начали с того, что убили пять престарелых женщин, потом бросились на молодых арестанток и публичных женщин и перебили из них душ тридцать, насилуя одновременно как живых, так и мертвых.
Этим, однако, дело не окончилось: они проникли в спальню сиротского отделения и растлили там массу маленьких девочек, а затем перебили их.
Кривой Жан устроил в тот день в Сальпетриере отличный ужин, целое пиршество, обжарив тельца жертв в капустных листьях и обильно полив чесночным соусом. А вместо вина он выставил дюжину флаконов с «эликсиром жизни».
Надо сказать, что за время своего сотрудничества с графом Калиостро у Кривого Жана, как я выяснил, скопилось изрядное количество этих флакончиков, которые хранились в тайнике, устроенном в одном из сальпетриеровских подвалов.
Еще один эпизод. Во время сего пиршества с корзиною булок пробегала одна из служительниц Сальпетриера. Жан и его сподвижники отняли у нее хлеб и начали его пожирать, макая каждый кусок в раны еще трепещущих жертв.
Кривой Жан быстро был признан обезумевшей толпой за своего признанного главаря. Он потом повел новоявленных своих сообщников по детским приютам — искать девочек.
И каждый вечер в Сальпетриере закатывались ужасающие пиршества: ужины из жареных малюток. Кривой Жан ласково называл это «младенцевскими пирушками».
Между прочим, рядом с Кривым Жаном все время находилась пышнотелая девица, удивительно напоминавшая Анжелику. Это и была сальпетриеровская Анжелика. Впоследствии, кстати, по протекции Жана она получила орден «Почетная шлюха республики», коим чрезвычайно гордилась.
К Кривому Жану присоединилась, кстати, и Николь Леге (баронесса д’Олива), в 1785-м году с успехом сыгравшая роль нашей несчастной королевы — эту дурочку (Николь, разумеется) я допрашивал в свое время, она казалась тогда потерянной, наивной, нагло обманутой графинею де ла Мотт.
Революционная банда Кривого Жана, кроме поедания малюток, занималась также «священными экзекуциями», а именно с большим воодушевлением секла «блядей-аристократок», как тогда говорили.
Сорвав с них одежды, Жан и его подопечные, включая Анжелику и Оливу, гоняли затем обезумевших дам и девиц розгами по длинным монастырским коридорам, садам и террасам, осыпая ударами и подвергая оскорблениям, более жестоким, чем сама смерть.
Граф Калиостро в одном из своих обращений к Франции, сколько я помню, назвал Кривого Жана подлинным героем революции, апостолом свободы, неутомимым борцом с королевским режимом, с его прогнившими институтами и установлениями.
Сказывают, что в савойских горах в честь Кривого Жана односельчанами его не так давно был водружен памятник, подпись под коим красноречиво гласит: «Врагу насилия и тирании».
Несомненно, имя и деяния Кривого Жана войдут в хроники революционного времени, хотя он был всего лишь обыкновенным монстром и клиентом графа Калиостро.
Эпиграф (слова Марии Антуанетты), кажется, весьма удачен. Он отмечает чрезвычайно важный пункт: встреча трона с уголовщиной, то есть с хтоническим низом (классическое описание этого низа см., например, в «Золотом осле» Апулея).
Людовик и Мария-Антуанетта были вовлечены в эту встречу с уголовщиной без вины и даже против своей воли, но на самом деле это решительно ничего не меняет: само по себе это соприкосновение (вольное или невольное) вызывает заражение, род исторического «СПИДа» (пользуясь современным выражением, надо сказать, очень удачным, но в мои времена, к счастью, неизвестным), от которого нет никакого противоядия.
Открывается подпольная клоака, из которой выходят всякие инфернальные существа, вроде Кривого Жана, Анжелики-давалки, графини де ла Мотт, графа Калиостро (всех не перечесть), завораживая своими некрофильскими играми даже прелатов, вроде шутовского кардинала де Рогана, и принцев прогнившей крови, вроде герцога Шартрского и графа д’Артуа.
Маловероятно, что Калиостро ходил навещать графиню в Сальпетриер и вообще встречался лично с Кривым Жаном. Из допросов выясняется более существенный факт: популярность этого персонажа среди существ, деформированных как нравственно, так и физически, принадлежащих ко всем слоям — самым высшим и самым низшим. Он стоит как бы в центре, в котором, как в клоаке, собираются отравленные (радиоактивные) отходы эпохи.
Это и есть революция. Об этом пророчествует Калиостро. Он — пророк клоаки, хотя его толстые плебейские пальцы унизаны перстнями с бриллиантами (фальшивыми?).
Он возбуждает искусственными средствами (эликсирчиками, неизвестно из чего намешанными, и прочими магическими средствами) в больших и малых, которые еще совсем недавно даже не считались человеческими существами, а причудой природы и ухмылкой дьявола, жажду бессмертия. Но какого?
Эликсир Калиостро дарует бессмертие и очищение даже людоеду и прогнившему сифилитику.
Бессмертие кривых и гнилых.
Граф был совершенно прав, когда назвал своего почитателя и клиента Кривого Жана подлинным героем революции.
Он определил в этих двусмысленных словах (других слов, кроме двусмысленных, он, как и всякий пророк, не произносил) метафизическую
Калиостро, вообразивший себя Иоанном Крестителем (хотя правильно было бы назвать его смесителем), пророчествует Приход. Но чей? Кривого Жана.
Отравленным плодом ожерелья, как Древа Познания, стала революция.
То, что вначале было мифом, символом (или простым воровством), оканчивается грандиозным каннибальским пиршеством в Сальпетриере.
Это — как пир во время чумы: Чума, которая пирует собственной персоной со своими адептами.
ОТ АВТОРА
Третья часть «Бриллиантового скандала» состоит из двух мозаичных портретов — Лоренцы Феличиани и Николь Леге.
Без этих двух весьма проворных особ представление о шайке Калиостро — де ла Мотт и о бриллиантовом скандале будет просто неполным.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
СЛУЧАЙ ЛОРЕНЦЫ ФЕЛИЧИАНИ, ИЛИ ИСТОРИЯ ОДНОЙ ИЗМЕНЫ
Приехав в Рим, он женился на Лоренце Феличиани. Калиостро отличался весьма специфическим представлением о браке: например, супружескую измену с ведома другого супруга изменой он не считал.
Большую роль в разоблачениях Калиостро сыграла Лоренца, которая давала показания против мужа, но это ей не помогло. Она была приговорена к пожизненному заключению в монастыре, где вскоре умерла.
Главной причиной всех его жизненных трудностей был его брак с Лоренцей Феличиани, которая была орудием в руках иезуитов; и двумя меньшими причинами были его исключительно добрая натура и та слепая доверчивость, которую он проявлял в отношении своих друзей, некоторые из которых стали предателями и его ненавистными врагами. Никакое из тех преступлений, в которых его обвиняли, не привело к уменьшению его славы и к ухудшению его посмертной репутации. Но все это произошло из-за его слабости к недостойной женщине…
ОТ АВТОРА
Парижский парламентский суд в 1786-м году графа Калиостро оправдал, а римский суд инквизиции в 1791-м году признал его виновным.
Об этом и пойдет сейчас речь.
Да, на сей раз из шайки Калиостро — ла Мотт я попробую крупным планом высветить еще одну фигурку, а именно Лоренцу Феличиани, имевшую несчастье быть супругой великого авантюриста.
Два документа из коллекции рукописей и редких книг Ульяновского исторического музея
I
Лоренца, ненаглядная моя!
Прошу тебя быть по возможности исключительно милостивой к де Рогану, кардиналу, герцогу и весьма любезному кавалеру.
Ради Господа, исполняй все его желания, сколь бы причудливыми они тебе ни казались.
От тебя теперь зависит то, окажется ли бесценное ожерелье у нас в руках, или нет.
Целую тебя в лоб и всюду.
II
Лоренца, душенька!
Молю: не отказывайся. Ты всегда была покладистой в смысле исполнения моих желаний (а это не прихоть, а именно желание).
В общем, тебе надобно непременно привязать к себе кардинала. Более того, надобно во что бы то ни стало убедить его, что королева вскоре изберет его к себе в фавориты, а затем он будет сделан и первым министром.
Соглашайся на все. Пойми, от этого зависит наше благоденствие. Ты ведь знаешь: зря я просить не буду.
И обещаю: вернемся тогда в Рим и заживем там беспечно и счастливо.
Некоторые из имен графа Алессандро Калиостро:
Джузеппе Бальзамо, Тискио, Мелина, Бельмонте, маркиз Пеллегрини, маркиз де Анна, граф Феникс, граф Гарат.
Как южный горячий ветер, как ослепительный свет полдня, я пришел к вам на холодный и туманный Север, повсюду на своем пути оставляя частицу самого себя, растачивая себя, убывая с каждым шагом, но оставляя вам немного света, немного тепла, немного силы.
Так буду я идти, покуда не приду к концу своего поприща, когда роза расцветет на кресте.
Знак Калиостро
Это — знак, которым Калиостро подписывал свои письма. Символизирует змея, пронзенного стрелой. Змей несет яблоко в зубах. Это не он придумал, а у кого-то позаимствовал (не помню у кого именно).
Истолковать очень легко: масоны — победители греха и истинные хранители тайны. Однако с точки зрения мифологической это еще проще.
Яблоки Гесперид приносит для Геракла Атлант. Сам же он не может приблизиться к ним. Это также классический фольклорный мотив: кто-то просит героя принести спрятанный где-то или у кого-то волшебный предмет.
Впрочем, золотое (или вернее бриллиантовое) яблочко графа имело более конкретное значение, хотя для его добывания он воспользовался аналогичными фольклорными посредниками (графиня де ла Мотт и ее шайка).
Вопрос о правде и вымысле давно потерял для меня всякий смысл.
Кое-кто утверждает, что я не умер в страшной крепости Сан-Лео: все это, мол, чистейший вымысел тюремных чиновников боявшихся увольнения, а просто сбежал.
Другие утверждают, что нас было двое, похожих один на другого, как две капли воды.
Одного и в самом деле звали Бальзамо, и он был сыном лавочника из Палермо. А другой — самый настоящий граф ди Калиостро, происходивший из очень древней фамилии и т. д. и т. п.
И это Бальзамо судили, а не Калиостро, который в это время находился на Мальте в своем замке.
Я не отрицаю — я пришел в этот мир не для того, чтобы что-то распутать, а для того, чтобы все запутать.
По завершении римского процесса граф Калиостро был переведен из замка Святого Ангела в крепость Святого Льва (Сан Лео), в горах Тосканы. Крепость расположена была на неприступной скале. Осужденного помещали в ящик и с помощью веревок и блоков поднимали наверх, и он навсегда оказывался в каменном мешке. Убежать оттуда никому никогда не удалось.
Полагаю, что достопочтенному и многознающему ученому коту Михаилу Умпольскому не стоит все же быть столь категоричным. Надобно мурлыкать ему как-то помягче и посвободней.
Конечно, из Сан Лео убежать невозможно. Но говорят, Калиостро искусно сымитировал приступ столбняка. Тюремщики сочли, что он умер, и спустили бездыханное как будто тело мага вниз, дабы там предать его земле. Тут-то Калиостро и дал деру.
Так что есть сильное подозрение, что он действительно спасся, покинув навсегда страшную тюрьму Сан Лео, и, возможно, по сей день продолжает совершать свои путешествия и свои магические сеансы, но уже под другими именами, — может быть, как Виктор Топоров, или как Михаил Шишкин, или как Дмитрий Быков.
А вот Лоренца Феличиани, исключительно неверная супруга графа Алессандро Калиостро, и в самом деле умерла в монастыре Святого Аполлония, куда была заточена, окончив дни свои в слезах и в сожалении о содеянном. Но помочь ей уже ничем нельзя было.
По правилам инквизиции никаких имен не сообщалось. Известны только имена официальных обвинителя и защитников.
Решение об аресте Калиостро принял на тайном совещании (как в политбюро) лично папа Пий VI. Он же, спрятавшись за решеткой, слушал допросы этой «масонской гидры», то бишь меня.
Были законы против масонов, но они никогда не апплицировались, а за давностью лет (более 50-ти) потеряли легальную силу даже в самом папском государстве (а вне его они вообще никогда не действовали), то есть осуждение было заранее заготовлено и шло против всех правил.
Калиостро могли только выслать за пределы государства, но ни в коем случае не приговаривать к смерти. Папа изменил приговор на пожизненное заключение.
В Риме в то время по официальным спискам инквизиции проживало более ста масонов, но никого из них не тронули, обрушив только на Калиостро закон без всякого прецедента.
Посылаю Вам портрет достопочтеннейшего князя-епископа славного города Тренто Пьетро Вижилио Тунна, который взял под свое покровительство Калиостро и сделал все, чтобы обезопасить путь графа в Рим.
Он снабдил его паспортом, рекомендательными письмами и даже попросил у Государственного секретаря папского государства кардинала Иньяцио Бонкомпаньи-Людовизи охранную грамоту для Калиостро. Тот ответил, что Калиостро, не имея никаких прежних судимостей в папском государстве, не нуждается и в пропуске.
Это письмо послужило легальным документом для защиты Калиостро.
Повторяю: он был арестован и осужден незаконно, завлеченный обманом в Рим. Письмо кардинала Иньяцио Бонкомпаньи, главы папского государства, свидетельствует о том без всякого оправдания.
И особенно оскорбительно было переименовывать его в Бальзамо, что меня лично возмущает от всей души.
Ноябрь не за горами. Приближаются тяжелые зимние времена, что меня чрезвычайно удручает. Графу Калиостро было сидеть в каменном колодце и не знать, что снаружи — лето или зима.
Кстати, на процессе в Риме граф выдавал явные признаки безумия. Похоже, что на его мозг начал действовать сифилис или какая-то заразная болезнь, но на основании каких данных делается такой вывод, непонятно. Надо бы спросить у врачей. Вот уж точно по Эсхилу: хотел лечить других, а сам себя вылечить не мог.
Его предупреждали об аресте, но к советчикам отнесся свысока.
Калиостро явно страдал логореей и говорил на смеси сицилийского диалекта с французскими барбаризмами.
Нормальный человек понять его не мог (бред в чистом виде), но других он явно завораживал — точно как шаман, который произносит совершенно никому непонятные звуки, но гипнотизирует. Классический случай — как с этиологической стороны, так и с психоаналитической.
Лоренца Феличиани, нежнейшая супруга моя, верная спутница в моих многотрудных и долгих странствиях, по возвращении нашем в Рим, обратилась с доношением в Святую Палату, то бишь в Инквизицию, как теперь вы говорите.
Совершила она сию гнусность при посредстве мерзкой своей семейки, которая, собственно, и сподвигла ее на измену мне.
В доношении своем нежнейшая супруга моя объявила меня слугою дьявола. Да-да, именно так.
А ведь я сию Лоренцу осыпал всю драгоценнейшими каменьями, что и не снилось родителю ее, вонючему старьевщику. Но как оказалось, всех этих благодеяний было для нее недостаточно.
Позарилась Лоренца моя вместе с отвратным родителем своим на бриллианты, что выдрал я из ожерелья, украденного воровкой де ла Мотт.
Заветных бриллиантов Лоренца так и не получила, да и не было возможности у нее их разыскивать после моего ареста, ибо и ее саму следом прихватили.
Бриллиантов-то не получила, а я оказался в застенке (разумею Замок Святого Ангела).
Чрезвычайно забавно при этом, что и господ-инквизиторов, этих псов веры, весьма занимала судьба знаменитого ожерелья из 629-ти бриллиантов.
Обвинители в Риме были убеждены, что Калиостро имел прямое участие в ожерельном деле.
В своем блистательном меморандуме защитник Калиостро адвокат Константини указывает, что Калиостро был оправдан Большим парижским парламентом, после более чем полугодового расследования, а посему абсолютно нелепо и против всякого здравого смысла основывать обвинения против Калиостро на доносе этой бляди Лоренцы, а не на суждении высшего судебного органа Франции, которому даже король должен был подчиниться.
И дело здесь не в каких-либо сверхъестественных poteri Калиостро, которых он не имел, или в дьявольской хитрости, которой он не обладал.
Калиостро, действительно, оставил неожиданно Лион и приехал в Париж сразу по совершении кражи. Но совпадение, как хорошо известно особенно юристам, вовсе не означает причинно-необходимой связи, если нет материальных и прочих дополнительных доказательств.
Разумеется, Калиостро был замешан в дуэльной истории, но в какой мере и каким именно образом, это сказать абсолютно невозможно.
А отправившись в Рим, он проявил просто фантастическую неосторожность. Калиостро потерял чувство реальности, но это также объяснимо с чисто психологической точки зрения: он растворился в собственном мифе, который вел его к логическому концу, а конец этот, в силу объективной необходимости, требовал мифа для своей окончательной кристаллизации.
Устраивая суд над Калиостро, папские чиновники имели главной своей целью разрушить миф Калиостро, вернуть его к начальному пункту, где он есть пустое безразличие, чистая потенция, то есть «Бальзамо».
Но это была совершенно безнадежная операция: именно этот процесс окончательно кодифицировал Калиостро («обессмертил») и полностью отделил от него «Бальзамо», к которому он, действительно, больше не имел ровно никакого отношения.
Если бы мы хотели посмотреть на Калиостро «в себе», то есть очистить его от наслоений мифа, то от него ничего не осталось бы.
Бедная, бедная Лоренца Феличиани (когда мы находились в Риме, она — дочь старьевщика! — между прочим, уже величала себя принцессой Серафиной)!
Как только я узнал, что она донесла на меня в Святую Палату, я сразу же понял: участь сей сластолюбивой и сребролюбивой дурочки (главный ее грех, впрочем, в том, что она опять стала слушаться своего идиота-родителя) решена, и она все оставшиеся дни свои окончит в заточении, пройдя пред этим чрез страшные пытки.
Измена великому магу не может пройти безнаказанно; даже в том случае, ежели маг смилостивится и окажет прощение.
Так все и произошло. Я и простил Лоренцу, но это уже для ее судьбы никакого значения не имело.
Изверги из Святой палаты ее допрашивали — ужас какой! — аж 43 раза, а затем заточили бедняжку навечно в монастырь. Там она и умерла за несколько дней до смерти Иосифа Бальзамо, но никак не Калиостро.
Вообще, о смерти графа могут говорить лишь безграмотные глупцы. Имейте это в виду.
Ежели Калиостро умер, то в таком случае его просто не было. Никогда. А если он был, то значит, он не умер.
17-го мая 1789-го года Калиостро выехал из Тренто и 27-го мая прибыл в Рим. 27-го ноября родственники Серафины-Лоренцы подают на Калиостро донос, а 15-го декабря прибывает также донос самой Серафины, подтверждающий обвинения со стороны отца и деверя.
27-го декабря на особом совещании (конгрегации) Инквизиции (Santo Uffizio) было принято решение, что Калиостро должен быть заключен под стражу. Он был арестован вечером того же дня и отправлен в замок Святого Ангела.
Так называемый информативный процесс начался 3-го января 1790-го года и закончился 30-го апреля. Конститутивный (составной) процесс начался 5-го мая и окончился 12-го ноября. Калиостро подвергли длиннейшим допросам, но без всяких пыток.
Следователи, по правилам инквизиции, оставались безымянными. Известны только имена обвинителя (Giovanni Domenico Libert) и защитников (Gaetano Bernandino и Carlo Luigi Kostantini).
24-го ноября имела место первая беседа защитников с Калиостро.
Защита была проведена блестяще, как свидетельствует мемуар Костантини, опубликованный впервые и полностью в следующем издании: Antonio Zieger «Il tramonto di Caliostro», Trento, 1970. Это — фундаментальный труд; в его состав включены также документы из частных архивов.
На конкретных примерах там показано, что Серафина (Лоренца Феличиани), ее отец и деверь — личности, не заслуживающие ни малейшего доверия.
Указывается также техническая невозможность приписываемых Калиостро фальсификаций.
Приговор Калиостро был вынесен Трибуналом Инквизиции, состоявшим из высших прелатов (Папа также присутствовал, спрятавшись за решеткой), 7-го апреля 1791-го года на основании bando (правительственный указ) Firrao, обнародованного 14-го января 1739-го года.
Этот указ предусматривал смертную казнь за принадлежность к масонским обществам и был опубликован по приказу папы Климента XII, но никогда не возобновлялся и не применялся, а посему даже не был включен в собрание законов, по которому регулировалось уголовное право того времени, а посему он уже не мог иметь никакой юридической силы.
И тем не менее, этот недействующий закон был применен по отношению к Калиостро.
16-го апреля он был переведен в крепость Святого Льва (Сан Лео) — провинция Пезаро и Урбино, 23 километра от Римини на Адриатическом море — безо всякого права на помилование, где и умер 28-го августа 1795-го года.
Похоронен Калиостро в неосвященной земле, тайно и без гроба.
Между прочим, инквизиции были известны имена 112-ти масонов, принадлежавших к различным ложам, но никто из них не подвергся преследованию и даже не должен был оставить Рим.
Письмо господина Жульковского, с копией коего Вы, дорогой автор, меня столь любезно ознакомили, весьма любопытно и в общем-то заслуживает доверия. Только знайте: все, что сказано о смерти Калиостро, есть плод досужей выдумки.
Могила графа не найдена, и поэтому господин Жульковский никак не может знать, как именно был похоронен великий маг.
Я, кстати, имею достоверные сведения, что этой могилы и не было никогда, и по понятной причине: Калиостро не был похоронен, ибо создатель «эликсира жизни» — жив.
Замок Святого Ангела — это папская крепость-тюрьма, выросшая вокруг мавзолея императора Адриана.
Признаюсь, мне было там неуютно. Страха я не испытывал. Святая палата меня не страшила. Но измена нежной Лоренцы сильно уязвила меня. Хотя более всего грустно мне было от того, что Лоренца обрекла себя в будущем на муки.
Замок Святого Ангела.
Три следователя Святой Палаты (инквизиции) и Лоренца (Серафина) Феличиани.
Первый следователь: Сеньора Феличиани, вы подтверждаете, что супруг ваш Джузеппе Бальзамо имел регулярные сношения с дьяволом?
Лоренца: Да, подтверждаю.
П.с.: Вы отдаете себе отчет в том, что вы говорите, сеньора?
Лоренца: Конечно, отдаю.
П.с.: Сеньора Феличиани, но ведь вы участвовали в магических сеансах, которые проводил ваш супруг под именем графа Калиостро?
Лоренца: Участвовала. И что с того?
П.с.: Ваш супруг вызывал души мертвецов, вел с ними беседы, и вы способствовали ему.
Лоренца: Да.
Второй следователь: Выходит, и вы состояли на службе у дьявола.
Лоренца: Неужели не ясно, сеньоры, — он заставлял меня. Что я могла поделать? Он ведь муж мой все-таки…
В.с.: Хорошо, оставим это покамест. Сеньора Феличиани, вы также сообщили в Священную Палату, что Джузеппе Бальзамо основал систему египетского масонства и имел тысячи адептов.
Лоренца: Так и есть, сеньор. Джузеппе — один из главных масонских заправил в здешнем мире. И его, правоверного католика, отнюдь не останавливает то обстоятельство, что масонство запрещено папою.
В.с.: Сеньора Феличиани, а подтверждаете ли вы, что супруг Ваш основал в Париже и женскую масонскую ложу?
Лоренца: Да, это мне известно, сеньоры.
В.с.: А нам, сеньора Феличиани, стало известно, что вы являетесь великим магистром женской ложи. Вы подтверждаете это?
Лоренца:…Да…
В.с.: Но ведь масонство запрещено Папою. И вы сами это сказали. Так что, сеньора, вы не станете теперь отпираться, что не знали этого указа? Или все-таки станете?
Лоренца: Да… но… сеньоры…
В.с.: Он вас заставлял. Мы знаем.
Лоренца: О, как вы догадливы…
Третий следователь: Сеньора Феличиани, вы понимаете, что сами выносите себе смертный приговор?
Лоренца: Сеньоры, но вы же сами догадались, что Джузеппе заставил меня стать великим магистром.
Третий следователь: Сеньора Феличиани, вы дважды оказались пособником дьявола: как «голубка» на магических сеансах мнимого графа Калиостро и как великий магистр женской ложи.
Лоренца: Синьоры… выходит, меня буду судить вместо Джузеппе?.. Это несправедливо, сеньоры. Виноват-то он, а не я.
Замок Святого Ангела. Лоренца и три следователя Святой палаты.
Первый следователь: Сеньора Лоренца Феличиани, Святую палату все более интересуют магические сеансы, которые проводил ваш супруг Джузеппе Бальзамо под именем графа Калиостро.
Лоренца: Сеньоры, я все поведаю вам как на духу: ничего не утаю.
П.с.: Вас Джузеппе использовал в качестве «голубки»: вы угадывали будущее, вызывали духи умерших. Не так ли?
Лоренца: Да, именно так, сеньор.
П.с.: Сеньора Лоренца Феличиани, а кроме вас, кто еще на этих сеансах исполнял роль «голубки»?
Лоренца: Да, эта безумная графиня де ла Мотт, та, что украла королевское ожерелье.
П.с.: Вы и в самом деле почитаете графиню безумной?
Лоренца: На сей счет не может быть ни малейшего сомнения. Эта припадочная почитала себя почти что королевой
П.с.: Сеньора Феличиани, вы так худо отзываетесь о графине де ла Мотт, а между тем, супруг ваш утверждает, что вы были нежнейшими подругами. То же говорила и баронесса д’Олива — третья участница вашего триумвирата.
Лоренца: И вы, досточтимый сеньор, верите этой шлюхе?
П.с.: Значит, сеньора, ваш супруг и баронесса лгут? Я правильно вас понял?
Лоренца.: Да не лгут они. Я частенько виделась в Париже с графиней: из любви к Джузеппе мне приходилось терпеть ее бешеный нрав. Супруг говорил, что графиня де ла Мотт очень ему нужна и что я еще должна за нею присматривать. Куда ж мне было деваться?
Второй следователь: Ладно, оставим покамест графиню де ла Мотт. Сеньора Феличиани, постарайтесь припомнить вечер в страсбургской резиденции кардинала де Рогана, когда Джузеппе устраивал сеанс, а вы были за «голубку». Происходило это незадолго до ожерельного скандала.
Лоренца: Отлично помню, сеньор.
В.с.: Что же вы тогда, сеньора Феличиани, напророчили кардиналу де Рогану?
Лоренца: Я сказала, что вскорости он станет избранником французской королевы, но произойдет это только после того, как он выкупит для ее величества то ожерелье из 629-ти бриллиантов.
В.с.: О-го!
Лоренца: Сеньор, но вы же понимаете, я предсказывала то, что предварительно подсказывал мне мой супруг. Именно так, а не иначе. Кардинал все мялся, не решаясь заняться приобретением этой баснословно дорогой вещицы. Это было последнее средство. И кардинал, действительно, после этого сдался.
В.с.: Выходит, сеньора Феличиани, и вы сыграли свою роль в этой немыслимой авантюре.
Лоренца: Сеньор, поймите: я никак не могла отказать моему супругу. Просьбы Джузеппе подчас бывали весьма странные, но я всегда их исполняла. Он полагал, например, что измена с ведома мужа вовсе не есть измена. И в тот вечер он настоятельно попросил меня отправиться в апартаменты кардинала и провести с ним ночь, дабы закрепить успех, достигнутый в ходе сеанса.
В.с.: О-го!
Лоренца: И я пошла, ибо привыкла беспрекословно исполнять все желания Джузеппе.
Третий следователь: Вы и в самом деле были исключительно верной женой, сеньора Феличиани.
Лоренца: Да. А на следующее же утро кардинал де Роган велел заложить карету и отправился в Париж, к королевским ювелирам Боемеру и Бессанжу: подписывать гарантийное письмо. Так что ежели б не я, неизвестно еще как бы все сложилось. Джузеппе был мною доволен как никогда.
Т.с.: В самом деле, сеньора Феличиани, вы оказались тут весьма важной фигурой. Ежели б королевский советник Титон узнал об этом прежде, вам, несомненно, пришлось бы задержаться в Бастилии.
Лоренца: Сеньор, вы шутите?
Т.с.: Сеньора Феличиани, поговорим серьезно. Супруг ваш Джузеппе Бальзамо рассказал нам, что именно вам принадлежит идея сеанса, в ходе которого кардиналу де Рогану будет внушена мысль, что, выкупив ожерелье, он получит в награду французскую королеву. Что же: он солгал нам?
Лоренца: Да нет, не солгал. Но и Джузеппе не все знал. На самом деле идею такого сеанса придумала графиня де ла Мотт, рассказала мне, а я потом поведала Джузеппе. И он уже все продумал до мелочей и устроил. Кардинал оказался в ловушке, а за этим уже последовало и воровство ожерелья.
Замок Святого Ангела.
Лоренца и три следователя Святой палаты.
Первый следователь: Сеньора Феличиани, как и куда исчезло ожерелье? Итак, после счастливо проведенного магического сеанса кардинал де Роган сдался и отправился к королевским ювелирам подписывать гарантийное письмо. Что было потом?
Лоренца: Сеньор, ювелиры вручили кардиналу заветное ожерелье, и его преосвященство, счастливый, отправился с ним на квартиру к графине де ла Мотт. Та обещала, что сегодня же ожерелье будет у королевы. Между тем, я и супруг мой уже находились по пути в Париж. Явились мы прямиком к графине. Там уже находился и граф де ла Мотт. Все ждали нас. Джузеппе виртуозно произвел своего рода хирургическую операцию по извлечению из золотых и серебряных гнездышек всех 629-ти бриллиантов. Когда он колдовал над ожерельем, все смотрели на него, затаив дыхание. По окончании работы, Джузеппе отделил основную часть бриллиантов и отдал ее графине и графу де ла Мотт; самые же крупные камни (числом 17) он рассовал себе по карманам и стремительно выбежал вон. Я хотела двинуться за ним, но Джузеппе знаком приказал мне оставаться. Это все, что мне известно.
П.с.: Сеньора Феличиани, неужто вы ничего еще не в силах припомнить об исчезнувшем ожерелье?
Лоренца: Сеньор, увы, этих бриллиантов я более и в глаза не видывала. Джузеппе на все мои вопросы хранил гробовое молчание. В общем, не знаю, сеньор; к величайшему сожалению, не знаю. Однажды он, правда, проболтался, что отдал 17 бриллиантов на сохранение одной из своих учениц, но сие маловероятно. Джузеппе камни такой цены вряд кому-то мог доверить. Но где он их прячет, не представляю.
П.с.: Сеньора, попробуйте; это крайне важно.
Лоренца: И хотела бы, да вспоминать нечего. Джузеппе упорно скрывал от меня местонахождение камней. Подозреваю, правда, что он таскал их с собою. У него есть в изобилии плоские коробочки из пробкового дерева и с двойным дном: там вполне могут поместиться и 17 заветных бриллиантов. Но уверенности у меня совсем никакой нет.
П.с.: Сеньора Фелличиани, как же найти сию пропажу? Я почти уверен: ежели бы 17 бриллиантов вдруг отыскались, это открыло бы пред вами ворота замка Святого Ангела.
Лоренца: Все понимаю, но Джузеппе не отдаст бриллиантов никому и ни при каком условии — в этом я не сомневаюсь. Он ведь не случайно их прятал даже от меня. И из-за них он-то и отдал меня в наложницы де Рогану. Бриллианты поистине сводили и сводят его с ума; и он в своей жизни уже принял из-за них немало страданий. Выстоит мой супруг и теперь.
Второй следователь: Ну, Святую палату еще никому не удалось одолеть. Вместо того, чтобы слагать героические легенды о небывалой стойкости вашего супруга, припомните, сеньора: может у Джузеппе Бальзамо есть тайники?
Лоренца: Наверняка, есть, сеньор, но о них мне, увы, ничего неизвестно. Может, в нашей римской квартирке? Я сама дорого бы дала, дабы узнать о местонахождении королевских камушков. Я ведь тоже имею права на эти бриллианты, ибо это именно я, в ущерб своей супружеской верности, всячески обхаживала кардинала де Рогана! Да, Джузеппе оказался неблагодарным. Это-то как раз и развязало мне руки, и сподвигнуло на то, что я все же решилась обратиться в Святую Палату.
Третий следователь: Сеньора, поразмыслите-ка лучше как следует о возможных тайниках вашего супруга. Пропавшее ожерелье непременно должно быть отыскано. Хотя бы во имя торжества истины. И особенно именно теперь, когда во Франции рухнула династия Бурбонов.
Замок Святого Ангела.
Лоренца и три следователя Святой палаты.
Первый следователь: Сеньора Лоренца Феличиани. Святую палату чрезвычайно заинтересовал один предмет в вашем римском жилище. Я имею в виду крест, на коем выложены бриллиантами три буквы: L.P.D. Что сие означает?
Лоренца: Крест принадлежит моему супругу Джузеппе Бальзамо, именующему себя графом Калиостро.
П.с.: Супруг ваш отказался раскрывать тайну трех букв.
Лоренца: Что ж, в таком случае отвечу я: Lilium pedibus destrue. Соответственно: «Попирай лилию ногами».
П.с.: Просто и невероятно. Речь идет о падении Бурбонов, теперь уже и в самом деле падших. Они уже попраны. Но при чем же тут крест, сеньора?
Лоренца: Придется как видно поведать и об этом, хотя Джузеппе будет сильно недоволен мною.
Второй следователь: Бояться нечего — сеньора Феличиани, вы находитесь под защитою Святой палаты.
Лоренца: Что ж, расскажу все без утайки. Джузеппе, как ведомо всем, создал высшую степень масонства — египетскую, которую он принял от самого праотца Еноха. Но вот чего я самолично явилась свидетельницею: Джузеппе неоднократно был гостем у гроссмейстера Мальтийского ордена, и тот вроде бы передал супругу моему какие-то орденские тайны. Но это еще не все. Джузеппе как получивший от Еноха высшее масонское посвящение является поручителем и хранителем ордена храмовников (тамплиеров), безжалостно погубленного в свое время королем Филиппом Проклятым и папою Климентом Пятым. Как всем известно, Великий магистр ордена Жак де Моле был приговорен к сожжению, И будучи объятым пламенем, он призвал на суд Божий короля и папу и проклял весь род короля Франции. И Джузеппе вручена миссия мстителя.
В.с.: И в этом как раз и заключается тайна принадлежащего ему креста?
Лоренца: Именно так, сеньор. Как поручитель храмовников Джузеппе обязан попрать французскую корону, попрать лилии. И это уже произошло, как вы знаете. Теперь очередь за блюстителем святого креста — за тем, кто занимает папский престол. Так что ежели Святая палата отпустит моего супруга, то это явится прямою и страшною угрозою для Церкви — Невесты Христовой.
Третий следователь: Синьора Лоренца Феличиани, а не поясните ли вы нам, каким именно образом ваш супруг стал поручителем ордена тамплиеров? Святой палате не совсем понятно, как же это могло произойти?
Лоренца: Поясню с удовольствием, сеньор. Джузеппе на одном из своих магических сеансов (и «голубками» были как раз я и графиня де ла Мотт), устроенном в страсбургском дворце кардинала де Рогана, вызвал дух великого гроссмейстера ордена тамплиеров Жака де Моле. И великий гроссмейстер возложил на супруга моего святую обязанность мстить палачам ордена. Это — сущая правда. Кардинал де Роган присутствовал (он едва не потерял сознание) и может подтвердить. После этого сеанса супруг мой Джузеппе как раз и принял решение раз и навсегда опозорить Бурбонов ожерельным скандалом. Это и было первым попиранием королевских лилий, приготовлением к 1789-му году и к последующим, еще более кровавым.
Третий следователь: Сеньора, то, о чем вы поведали нам сейчас, крайне и исключительно важно, и будет доведено до сведения его святейшества папы. Тайна креста, которым обладает Джузеппе Бальзамо, наконец-то, благодаря вам, разгадана. Крест-то оказался непростой, совсем непростой. Это скорее жезл, подобный тому, коим владел брат Моисея Аарон. Но хранитель креста, оказывается, обладает не столько властью, сколько правом мщения. Он мстит за погибших еще в 1304-м году храмовников, мстит палачам ордена и их потомству. Поразительные вещи открыли вы нам, сеньора, совершенно поразительные. Именем Святой палаты благословляю вас и благодарю. Сегодня вы спасли церковь Христову.
Замок Святого Ангела.
Лоренца и три следователя Святой палаты.
Первый следователь: Сеньора Лоренца Феличиани, у Святой палаты возник еще один дополнительный вопрос, связанный с вашим рассказом о кресте с необычною надписью «L.P.D». А точнее даже несколько вопросов. Постарайтесь быть точны, насколько сие возможно. Вот первый вопрос. Когда у вашего супруга появился этот крест? Ежели не месяц, то припомните хотя бы год. Это исключительно важно.
Лоренца: Ничего нет легче. Когда Джузеппе арестовали и препроводили в Бастилию (а случилось это несчастье 22-го августа 1785-го года), то он забрал с собою и этот крест. А сам крест появился у него…кажется… всего дней за десять-пятнадцать до ареста. Иными словами, числа десятого августа. Да, да, именно так.
П.с.: Идем далее, сеньора Лоренца. Буквы выложены на кресте камнями. А что это за камни, вы случайно не знаете?
Лоренца: Сеньор, Джузеппе сказал мне, что это фальшивые бриллианты, коих у него, это я знаю точно, великое множество. И в самом деле, те бриллианты, что на кресте, такие же огромные, величиною с грецкий орех, как и те, которыми засыпана у Джузеппе целая корзина в его кабинете.
П.с.: Синьора, а вы не обращали внимания на то, каким именно количеством фальшивых бриллиантов выложены буквы на кресте, принадлежащем вашему супругу?
Лоренца: Признаюсь, нет. Даже и не думала никогда об этом. А сколько же их, сеньор?
Второй следователь: Семнадцать.
Лоренца: Семнадцать?!
Второй следователь: Да, и кстати, они совсем не фальшивые, сеньора. Мы проверили. Это — семнадцать настоящих бриллиантов. Собственно, в совокупности они представляют целое состояние, и нешуточное. Так что, сеньора Лоренца, крестик оказался вдруг весьма дорогим. Вот так-то!
Лоренца: Сеньор, ей-Богу, я не обманывала вас. Джузеппе сказал мне, что они фальшивые. Я и подумать не могла… Неужто это настоящие бриллианты? Настоящие? В это невозможно поверить! Просто невозможно.
Третий следователь: Неужто вы полагаете, что Святая палата превратилась отныне в сборище шутников?! Но вы еще не все знаете, сеньора. Святая палата призвала на беседу самого кардинала де Рогана, и он уже дал свое заключение.
Лоренца: Не может быть! В это невозможно поверить! Нет! Нет! Не говорите дальше, сеньор! Я не в состоянии признать этого! Он не мог меня так обмануть! Я ведь все для него делала!
Т.с.: Сеньора Феличиани! Кардинал де Роган клятвенно заверил Святую палату, что буквы на кресте выложены камнями, которые украшали прежде ожерелье из 629-ти бриллиантов, тех самых, да, да, тех самых.
Лоренца: Я отказываюсь слушать вас дальше, сеньор. Ужас-то какой! Я не хочу даже думать, что так может быть.
Т.с.: И все же, сеньора, вам придется дослушать меня, ибо потом мы зададим вам еще один вопросец. Ознакомившись с заключением кардинала де Рогана, мы призвали к себе и бывших королевских ювелиров Боемера и Бессанжа.
Лоренца: Сеньор, умоляю! Пощадите меня… Остановитесь, сеньор… Я не в состоянии этого слушать… Я не вынесу…Поймите, просто не вынесу…
Т.с.: Сеньора! Бывшие королевские ювелиры Боемер и Бессанж полностью подтвердили заключение кардинала де Рогана. Действительно, буквы на кресте выложены самыми отборными бриллиантами, взятыми из того знаменитого ожерелья, которое король Людовик Пятнадцатый заказал для своей возлюбленной Жанны Бекю, того самого ожерелья, что было украдено воровкою графинею де ла Мотт. Так что ваш супруг во всех своих странствиях возил с собою крест, который являл собою его самую большую ценность. Немаловажно еще и то, сеньора, что угроза королевской короне и папской тиаре была вымощена королевскими бриллиантами. Занятно, а? Да, Джузеппе Бальзамо — превеликий забавник. Не так ли, сеньора Феличиани? Или вы не согласны? А может, вам все-таки была известна тайна креста? Неужели сеньор Бальзамо, действительно, все скрыл от вас, законной супруги своей? Так уж и скрыл? И не приоткрыл дверцу даже на щелочку!
Лоренца: Такого все-таки я себе не представляла. Господи! Что же это за чудовищное сочетание нечеловеческой хитрости и невероятной подлости! Я ненавижу Джузеппе… И это уже бесповоротно и обжалованию не подлежит. Святой палатой он должен быть осужден без права помилования. Он достоин самой страшной, самой лютой казни … Он должен быть непременно сожжен! Сожжен!
Первый следователь: Сеньора Феличиани, вы, действительно, ни о чем не догадывались? ТАК УЖ И НИ О ЧЕМ? Вы и в самом деле полагали, что столь важный девиз супруг ваш Джузеппе Бальзамо выложит исключительно фальшивыми бриллиантами?! Мыслимо ли подобное легковерие? Да не притворяетесь ли вы, сеньора Лоренца?! Надеюсь, вы помните, что находитесь не на увеселительной прогулке, а в Святой палате?! Тут притворство уже не очень уместно, а точнее совсем не уместно.
Лоренца: О, как же я ненавижу его! Так воспользоваться моею прирожденною доверчивостью! А ведь я была верна ему и изменяла только с его согласия. Кошмар! Чуть ли не каждый день я ведь видела этот крест (Джузеппе держал его обычно на виду) и даже представить себе не могла, что на нем те самые бриллианты! Те бриллианты, ради которых я ласкала Рогана и, превозмогая отвращение, исполняла все его любовные прихоти! Все до самой единой. Сеньоры! Не жалейте, не жалейте бесчестного супруга моего — этого подлеца и обманщика! Фокусника проклятого! Несносного чревовещателя! Умоляю, обреките его на самые чудовищные муки! Он заслужил их в полной мере!
Лоренца-Серафина — персонаж с богатыми комическими возможностями, и очень в итальянском духе.
Она не умела ни читать, ни писать. Калиостро объяснял это тем, что знатных римских не учат ни читать, ни писать, ибо они заняты другими делами. Какими — остается только гадать.
Лоренца с очень ранних лет посещала соседку-сводню, как сообщает Костантини, где с ней и познакомился юный граф.
После осуждения Калиостро ее поместили в монастырь, а когда французы выселили оттуда всех монашек, след ее совершенно пропал. Предполагают даже, что она изменила имя, опасаясь мести за свое предательство.
Есть целая книга (по-итальянски) «Жена Калиостро». Содержимое ее мне неизвестно.
Вместе они устраивали всякие представления, но также обладали редкой способностью притягивать к себе всякие невероятные истории.
Мне абсолютно доподлинно известно, что Лоренца Феличиани закончила свои дни в римском монастыре Святой Аполлонии.
Граф Калиостро не раз использовал собственную жену в качестве соблазнительницы. Ограничусь одним характерным случаем.
Лоренца вскружила голову одному состоятельному господину, Он попросил о свидании. Лоренца дала согласие. Калиостро накрыл парочку в самый неподходящий момент. Любителю дамских прелестей пришлось раскошелиться. Но вскоре деньги кончились, и Калиостро попал за долги в тюрьму. Спасла его прелестная Лоренца: своей трогательной беспомощностью она разжалобила состоятельного господина, и тот выкупил Калиостро.
Заверяю, что граф Калиостро никогда ничего подобного сего не позволял.
Сообщение кота Жульковского есть самая беспардонная клевета.
Имейте при этом также в виду, что граф Калиостро смолоду занимался алхимическими опытами, и золото у него просто не переводилось.
Имейте в виду: обвинение меня в ереси было чисто формальным. Никаких реальных оснований оно не содержало.
Да, антимасонский указ Папы был, но на деле он ведь никогда не применялся. Рим кишел масонами, однако их ведь никто не трогал.
Объяснение тому, что меня арестовали и стали судить за ересь, есть на самом деле только одно.
Отец супруги моей Лоренцы — жадюга из жадюг — донес, что у меня припрятаны бриллианты из пропавшего королевского ожерелья.
Это сообщение чрезвычайно заинтересовало Папу Пия VI-го, давно мечтавшего о серьезном пополнении своей коллекции камней.
Однако ни родитель Лоренцы, ни Папа не получили ровным счетом ничего. Лоренца же еще при этом жестоко пострадала, а вот ее проклятые родичи-таки, увы, вышли сухими из воды.
Господи! Как и с кем мне только Лоренца не изменяла! Не перечесть! Она была само воплощение предательства.
Я сам посылал ее к своим друзьям и недругам, прося грешить с ними, дабы сохранялась видимость послушания с ее стороны.
А еще она была отчаянная воровка и бешеная врунья; в общем, вторая графиня де ла Мотт. Не зря кардинал де Роган отличал их обеих — ему всегда по душе были твари.
Они вдвоем (Лоренца и графиня) и погубили этого несчастного сластолюбца и честолюбца.
Наказание, что понесла Лоренца, кажется, вполне законно. Но мне было жаль ее. И сейчас еще жаль.
Лоренца — это и была моя единственная ересь.
Я стал собирать (по привычке) информацию о Калиостро и деле ожерелья.
Знаменитый Compendio 1791-го года (материалы римского процесса) прочитал. Это — собрание анекдотов, основанных, главным образом, на свидетельствах доносчицы-жены и ее родственников, то есть с юридической точки зрения они не имеют никакой ценности. Есть довольно любопытные сведения о масонстве, но также под определенным углом.
Прочитал я также меморандум защитника Калиостро, монсиньора Костантини, в котором он пункт за пунктом — с ясностью, логикой и остроумием — показывает безосновательность (во всяком случае, недоказуемость) большинства обвинений.
Между прочим, обвинители хотели приписать Калиостро также обычные преступления, но затем отказались от первоначального своего намерения и сосредоточились исключительно на ереси, в результате чего Калиостро, как Троцкий, оказался великим ренегатом ортодоксии, что никак не соответствует (в отличие от Троцкого) его интеллектуальным качествам.
Костантини демифологизировал Калиостро, а обвинители на римском процессе мифологизировали его. Победил, как всегда, миф.
То, что Калиостро был не чист на руку, впрочем, как и многие его современники, включая Руссо и Вольтера, в этом нет никакого сомнения. С другой стороны, вокруг Калиостро сложилась целая мифология.
Ему приписывали дела, к которым он не имел никакого отношения. Впрочем, он сам этому способствовал: ему важно было, чтобы о нем говорили; плохо или хорошо, это ему было не важно.
После отбытия Калиостро из Парижа в Лондон о нем писал продажный пасквилянт, оплаченный Бурбонами. Он облил мага грязью, как никто другой, и первый во всеуслышание заявил, что тот вовсе не граф и вовсе не Калиостро.
Понятно, что Калиостро ненавидел Бурбонов, но реальные причины для этого появились только после того, как его посадили в Бастилию.
Вполне возможно, что именно он и надоумил Рогана, но все это обернулось против него, то есть он не учел как ближних, так и дальних следствий, что заставляет сомневаться в его интеллектуальных способностях. Магу они и не нужны, но в рискованных делах и финансовых операциях необходимы.
Рогану, как утверждает Компендиум, он стоил миллионы. Жил Калиостро на широкую ногу. Деньги и подарки текли рекой в его широкие карманы. Филантропию он превратил в очень прибыльное дело. Ввязываться в авантюру вместе с Роганом и де ла Мотт никакой нужды ему не было и, кроме того, было очень ненадежно и опасно.
Но что было глупее, чем отправиться в Рим, где масонство преследовалось по закону, с женою, которая его предавала и продавала неизвестно сколько раз?!
Это соединение глупости и хитрости, плутовства, наивности и мании величия как раз и составляет едва ли не главное очарование Калиостро.
В Лас Вегасе он бы имел колоссальный успех — с девочками, с мальчиками и даже без них.
Вы интересуетесь, каким образом я узнал об истинных целях Святой палаты касательно меня?
Узнал очень просто и, главное, наверняка.
Монсиньор Костантини, защищавший меня на том процессе, в беседе со мною сказал, что полностию верит в мою невиновность, что обвинения возведены на меня совершенно вздорные, что доносы Лоренцы и ее проклятых родичей глупы и неосновательны. Но затем монсиньор перешел на шепот и добавил следующее:
«Но имейте в виду — есть только один путь к безболезненному выходу из той скверной истории, в которую вы попали. Дело в том, что Папу исключительно интересует судьба пропавшего ожерелья из 629-ти бриллиантов. И ежели вы поможете напасть на след хотя бы нескольких камешков, ворота замка Святого Ангела для вас тут же откроются».
Ясное дело, я сразу же осведомился у своего защитника: «Ну, а как не помогу?»
Монсиньор, как помню, вздохнул, сокрушенно покачал головой и молвил, внимательно глядя мне в глаза:
«Граф, пока не вы укажете на место, где хранятся остатки ожерелья, Святая палата не отпустит вас».
Я отрицательно покачал головой и ничего не сказал.
«Что ж» — сказал тогда монсиньор Костантини: «мое дело вас поставить в известность; поступайте, как знаете».
Теперь я доподлинно знал, что судей моих отнюдь не интересует, являюсь я или не являюсь еретиком. Их волнует лишь судьба пропавшего ожерелья.
Однако, я вовсе не намерен был помогать Святой палате.
Не для того я, рискуя собственной репутацией и безопасностью, отбирал 17 крупнейших бриллиантов, чтобы они достались потом Папе Римскому.
Правда, впоследствии эти бриллианты, к моему величайшему огорчению, все же оказались в распоряжении Святой палаты, но произошло это совершенно без моего участия. Всему виною явилась измена супруги моей Лоренцы, неискоренимой шлюхи и прирожденной предательницы.
В общем, настоящая причина моего ареста на самом деле совсем не была связана с моею масонскою деятельностию, алхимическими опытами и с моими магическими сеансами.
Прошу, милостивый государь, данное обстоятельство никак не упускать из виду.
Да, я еще понадобился инквизиции для того, дабы на меня свалить всю вину этого развратного дурачка и отчаянного ловеласа кардинала де Рогана, собственно того, кто и унес бриллианты и вручил их этой воровке и врунье графине де ла Мотт.
Монсиньор Джиованни Доменико Либерт, обвинитель Святой Палаты!
Я была оклеветана супругом моим Джузеппе Бальзамо, бесчестно выдающим себя за некоего графа Алиссандро Калиостро.
Я никогда не имела ровно никакого отношения к дьявольским его сеансам (вызывание покойников), к противоестественным алхимическим опытам и к участию в злонамеренной масонской секте.
И это еще не все.
Джузеппе также возвел на меня напраслину в связи с громким ожерельным делом, к коему я опять же не имела отношения.
И еще он буквально заставил меня стать любовницею кардинала де Рогана, как за шесть лет до этого бросил меня в объятия светлейшего князя Потемкина, желая заслужить благосклонность русской императрицы Екатерины.
Припадаю к стопам господина обвинителя в надежде, что справедливость восторжествует.
По окончании римского процесса 1791-го года граф Калиостро был отправлен в тюремную крепость Сан Лео, а жена его Лоренца Феличиани была отпущена на свободу.
Однако, она тут же была обвинена в ереси как многолетняя пособница своего супруга в его дьявольских деяниях (участие в магических сеансах) и магистр женской масонской Ложи.
Состоялся новый суд, по решению которого Лоренца заключена была навечно в монастырь Святого Аполлония.
Я не принадлежу ни к какой эпохе и ни к какому месту.
Моя духовная сущность пребывает в вечности — вне времени и пространства.
И ежели я погружаюсь в мои мысли, восходя по течению времен, ежели я простираю мой дух к иному существованию, чем то, которое вы воспринимаете, я становлюсь тем, кем желаю быть.
Это был политический процесс с заранее заготовленным приговором. Cледует помнить, что мы в 1790 — 1791-м годах, в самый разгар революции.
Масонство, как утверждают некоторые историки, имело свою часть (какую, сказать трудно, и они не очень уточняют) в подрыве системы Старого режима.
«Компендиум» 1791-го года пытается оправдать кардинала де Рогана и переложить вину на Калиостро, но делает это очень грубо, метолом инсинуаций, без какого-либо фактического доказательства.
Костантини опровергает и это обвинение: если бы могущественный клан де Роганов и сам кардинал были бы уверены в вине Калиостро, то этому последнему было бы несдобровать.
Понятно, что ни обвинители, ни защитники, ни сам Папа толком не понимали, что происходит. Рим в те времена был глухой провинцией, как бы вне истории, а Папы занимались всякими мелкими интригами.
Политический характер процесса был очевиден с самого начала, хоть его и пытались представить, как суд над еретиком и вообще над масонской ересью.
Костантини также показывает, что никаким еретиком Калиостро не был (и это правда) по той простой причине, что он не имел никаких определенных религиозных идей и тем более какой-то особой антикатолической доктрины.
Калиостро предупреждали, но он легкомысленно отнесся к предупреждениям.
Он, кажется, сам стал верить своим вымыслам, что у него бесчисленное множество последователей, что, если с ним что-то случится, то масоны сразу придут ему на помощь.
Однако Европе было совсем не до Калиостро.
Была другая проблема, и поважнее: революция. Но и папские инквизиторы совершенно неверно оценили ситуацию, занимаясь почти целый год графом Калиостро, о котором все забыли и который чисто случайно был замешан в политический процесс, каковым явился суд над Роганом.
Процесс по ожерелью только наполовину был уголовным, а под конец вообще стал исключительно политическим: обесценилась королевская власть и поднялся в цене парламент: почти все адвокаты стали потом революционерами. Полный бред, бессмыслица, но очень в духе Калиостро.
Если он и был гением, то только гением абсурда. Это функционировало очень хорошо в последние годы совсем обезумевшего старого режима, но перестало производить впечатление после революции: безумие перешло здесь всякие вообразимые пределы
Но Калиостро уже не мог быть иным: он был плотью от плоти Старого режима и потому мог окончить свою «одиссею» только абсурдно, как и сам этот режим.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПОСЛЕДНИЙ БРИЛЛИАНТ.
СЛУЧАЙ НИКОЛЬ ЛЕГЕ
Кому именно пришла в голову гениальная мысль, графу или графине, — этого мы не знаем; думаю, что скорее — графине. Заключалась мысль в следующем: кардинал де Роган хочет войти в милость к королеве — а что, если ему выдать за королеву девицу Николь Леге?! С какой целью? Роган, конечно, выразил бы благодарность людям, устроившим это дело. Однако, уж очень был велик и риск. На всем этом предприятии был налет шалой истерической шутливости, свойственной именно госпоже ла Мотт.
Смазливая, соблазнительная Николь была, должна я признаться, обыкновенной парижской шлюхой, причем, самого дешевого пошиба. Но я ей всегда только сочувствовала.
Бедняжка! Я уверена — лишь отчаянная нищета толкнула ее на скользкий и опасный путь.
Родитель ее был солдат-инвалид (ему ядром оторвало обе руки), без всяких средств к существованию, о матери же не было известно совершенно ничего. Что же было делать девочке? Вот и стала она толкаться среди всякого сброда, готова была расстилаться пред каждым, дабы хоть как-то прокормить несчастного отца и себя.
И так продолжалось до того счастливого случая, когда на бедняжку обратил внимание мой супруг граф Николя де ла Мотт (не существует на свете юбки, которую он бы пропустил). Произошло это во время одной из увеселительных прогулок в Пале Рояле.
Граф тут же вцепился в такой лакомый кусочек, какой представляла собой Николь Леге, еще не успевшая достаточно обтрепаться, и привел ее к нам в дом.
Николь сделалась моею горничной и целый день была при мне, лишь на ночь, ежели супруг мой оказывался на месте, переходя в его полновластное владение. Я и Николя были ею чрезвычайно довольны: девица Леге исполняла буквально все наши прихоти.
Да и не только наши. С графом частенько наезжал в Париж его однополчанин Рето де ла Виллет. Иногда он ночевал на моей половине (мы с ним отличные друзья), а иногда оставался на половине Николя, и тогда Николь Леге обслуживала их двоих. Жили все мы в полнейшем мире.
Первоначально я занимала особняк кардинала де Рогана, по долгу службы пребывавшего в Страсбурге. Супруг мой служил в роте бургиньонцев и бывал в Париже только наездами.
Затем кардинал де Роган, бывший в ту пору бесценным моим благодетелем, подарил мне домик в Бар-Сюр-Об, и Николь перебралась со мною туда.
Когда в Париж прибыл граф Калиостро (а прибыл он тогда всего на несколько часов, дабы переговорить со мною по одному важному делу; я тогда по наивности не понимала, что это дьявол в человеческом обличье), он обратил усиленное внимание на Николь Леге и даже предложил ей на время поехать с ним в Лион, чтобы принять участие в его магических сеансах на правах «голубки», хотя уж чего не было у Николь, так это именно невинности.
Из Лиона Калиостро прислал мне записку, в коей поделился одним немаловажным открытием. Он обратил внимание на то обстоятельство, что Николь Леге удивительным образом схожа с тем портретом королевы Марии-Антуанетты, который он видел в страсбургском кабинете кардинала де Рогана.
Калиостро написал также, что мы непременно должны извлечь из этого пользу для нашего дела.
К тому времени как раз возникли сложности с кардиналом де Роганом. Его преосвященство с готовностью откликался на все мои просьбы и ждал того же от меня.
Кардинал хотел стать первым министром, полагая что этого можно добиться чрез получение благосклонности самой королевы. И тут он рассчитывал на мое содействие, ожидая, что я как принцесса устрою ему свидание с Ее Величеством в Версальском парке.
Отказать я кардиналу не могла, но и такую встречу устроить тоже не могла. Меж тем, кардинал ждал.
Рето де ла Виллет, владевший искусством воспроизводить разные почерки, уже написал от имени королевы несколько благосклонных писем к кардиналу. Но этого было недостаточно, ибо кардинал жаждал именно встречи.
Письмо графа Калиостро указало на спасительный выход и одновременно приблизило нас к катастрофе.
Я написала ему, что Николь должна вернуться ко мне, ибо я ей намерена поручить нечто крайне важное.
Вскоре появилась Николь, сиявшая при одном только произнесении имени Калиостро. Я легко уговорила ее сыграть роль королевы, пообещав ей более чем приличное вознаграждение.
Бедняжка не могла отказаться от денег: она ведь, как я уже говорила, вынуждена была содержать еще и отца своего. Правда, впоследствии Николь проявила черную неблагодарность, сочтя полученное вознаграждение недостаточным.
Заручившись ее согласием, я написала кардиналу, что королева наконец-то решилась назначить свидание ему в версальском парке.
Де Роган примчался из Страсбурга. Николь превосходно сыграла роль королевы, и уже на следующее же утро кардинал подписал гарантийное письмо и получил взамен от Боемера и Бессанжа заветное ожерелье, а сам уехал назад в Страсбург.
Я тут же вызвала Николя и графа Калиостро. Можно догадаться, что они прибыли незамедлительно.
Калиостро тут же выпотрошил ожерелье, правда, он забрал себе семнадцать самых великолепных бриллиантов, несмотря на мои самые горячие протесты.
Основную часть я вручила Николя, и он тут же отбыл в Лондон — продавать. Мешочек с бриллиантами получил Рето де ла Виллет. Но он оказался настоящим ослом, этот умник. Рето стал сбывать бриллианты по такой низкой цене, что парижские ювелиры подали жалобу на него. Так дело и раскрылось. Рето де ла Виллет был арестован.
Тогда я спешно услала за пределы Франции Николь Леге, ведь попадись она, тут же рассказала бы королевским приспешникам, как выступала по моей просьбе в роли Марии-Антуанетты. И она, действительно, на мою беду, об этом потом рассказала.
В общем, по моему настоянию Николь спешно отправилась в Брюссель со своим новым любовником — неким де Туссеном. Но эту дурочку выкрали. Вернее, был послан один проклятый иезуит, и он заманил ее назад в Париж, где она была тут же арестована и препровождена в Бастилию[22].
После того, как аббату удалось добиться ареста Николь Леге, сбежавшей в Бельгию, и де Виллета, скрывавшегося в Женеве, а кроме того найти лондонских ювелиров, которым продавал бриллианты граф де ла Мотт и получить от них соответствующую декларацию, дело приняло совсем другое направление.
От королевского советника Титона Николь Леге во время допросов, увы, не скрыла буквально ничего. Тогда уже, благодаря ее словоохотливости, арестовали и меня.
Совершенно возмутительно, что сия преступница, посмевшая выдать себя за королеву Франции, судом была оправдана, в то время как я, принадлежащая к королевскому роду Валуа, была осуждена.
Да, во время пребывания своего в Бастилии, Николь Леге родила, утверждая, что отцом ребенка является Туссен, с коим она бежала из Парижа. Но это — наглая ложь.
Без всякого сомнения, отцом ребенка является никто иной, как граф Калиостро — этот дьявол в человеческом облике.
И еще одно. Пока Рето де ла Виллет собирал в мешочек отданные ему бриллианты, а я пошла провожать спешно удалявшегося со своею добычею Калиостро, Николь Леге быстро, даже молниеносно, схватила небольшую горстку камешков и, не раздумывая, запихала ее себе в рот.
Рето буквально остолбенел от изумления и не оказал никакого противодействия. А мне он только потом решился поведать об этой жуткой сцене.
Вот до чего эту дурочку Николь довела ненасытная алчность!
Историю шайки Калиостро — де ла Мотт отныне можно считать завершенной.
Калиостро крайне интересен, но еще интересней эпоха, в которую он попал и одной из символических фигур которой он сделался.
J. de Saint-Amand. La derniere annee de Marie-Antoinette. Paris, 1882, p. 283–284.
Был ли он графом доказать невозможно: все его бумаги пропали при взятии Бастилии.
Часть бумаг была передана в библиотеку Арсенала (в их числе несколько альбомов Каролины Собаньской). Основной же корпус документов хранится в частном архиве.
Слова «Бриллиантовый скандал» вписаны рукою Каролины Собаньской.
На полях сохранилась помета, сделанная рукою Каролины Собаньской: «Восхитительно! Какая нежная дружба учителя и ученицы! И во что она вылилась потом?!»
Le Valois — Oliva.
Женский приют «Сельпатриер» в конце XVIII-го столетия был тюрьмой для воровок и проституток.
Воровка.
Нам только пришлось исключить данные, сообщенные крымоведом Александром Люськиным, по причине их чрезвычайной вздорности.
О сокровищах «Миледи», бриллиантах королевы, контрабандистах и привидениях // Малая артековская энциклопедия (http.//artekovetc.ru/ivitation6. html). См. также: http:// kovalvan.boom.ru /mott.htm
Марк Алданов в своем очерке о графине де ла Мотт эту крымскую часть начисто отвергает (Сочинения. Кн. 2: Очерки. М.: Изд-во «Новости», 1995, с. 111–155), не в силах постигнуть, что и легенда является историческим источником.
Пушкарев И. Описание Санкт-Петербурга. СПб, 1830, ч. 2, с. 407.
Некоторые пассажи из «Записок мага» текстуально совпадают с «Оправдательными мемуарами» графини де ла Мотт.
Существует книжка графа Мощинского «Калиостро, разоблаченный в Варшаве, или достоверное сообщение о его алхимических операциях». Которую мне до сих пор так и не удалось подержать в руках.
Шереметев П.С. Вяземы. Пг., 1916.
От натертого фосфора.
Обзор парижского архива К.Собаньской см: В.Фридкин. Записки Каролины Собаньской // Наука и жизнь, 1988, N 12, с. 140–144.
Т.Г.Зенгер. Три письма Пушкина к неизвестной // Звенья. М. — Л, 1933, т. 2, с. 200–221. Примечание Сергея Фомичухина.
См.: М.Яшин. «Итак, я жил тогда в Одессе…» — Нева, 1977, N 1.
Поль Лакруа (1806–1884) — писатель, автор истории царствования Николая Первого. Был любовником Каролины Собаньской.
Письма от графа Феникса и маркиза Пелегрини были и в самом деле мною получены.
Этот иезуит — некий аббат Жоржель (Georgel), сыгравший в расследовании ожерельного дела немалую роль (это был человек кардинала де Рогана — он был при нем секретарем французского посольства в Вене, а затем и главным викарием Страсбургской кардиналии).