<p>Йонас Ли</p> <p>Элиас и Драг</p>

Когда-то давным-давно на Квалхолмене в Хелгеланде жил бедный рыбак по имени Элиас с женой Карен, которая до замужества работала в доме пастора[1]. Они жили в небольшой построенной собственными руками хижине, и днем Элиас работал в рыболовной артели.

Квалхолмен был уединенным островом, и временами казалось, что его населяют призраки. Иногда, когда муж уходил на работу, жена слышала странные звуки и крики, которые не предвещали ничего хорошего.

Каждый год приносил им по ребенку; и после семи лет брака в доме было семеро детей. Но оба они много и упорно работали, и к моменту рождения последнего Элиасу удалось скопить кое-какую сумму денег. Теперь он мог позволить себе шестивесельную лодку и, следовательно, стать хозяином собственной рыболовной артели.

Однажды он шел по берегу с большим гарпуном в руке и вдруг увидел греющегося на солнце огромного тюленя, для которого их встреча оказалась столь же неожиданной, как и для Элиаса.

Элиас действовал быстро. Не сходя с места, он метнул в тюленя длинный тяжелый гарпун и попал прямо в спину чуть ниже шеи. И вдруг — ах незадача! — тюлень встал на дыбы, опираясь на хвост, высокий, как мачта, и вперил в него налитые кровью глаза, обнажив зубы в такой дьявольской и злобной усмешке, что Элиас едва с ума не сошел от страха. Потом он нырнул в море и исчез под водой, оставляя за собой кровавый след.

Больше Элиас его не видел; но в тот же день отломанное древко гарпуна без железного наконечника прибило к берегу рядом с лодкой, привязанной недалеко от дома.

Элиас вскоре забыл о тюлене. Той же осенью он купил шестивесельную лодку и поставил ее в сарай, который построил за лето.

Однажды ночью он лежал и думал о своей новой лодке, как вдруг ему пришло в голову, что для верности нужно поставить под нее дополнительные подпорки. Он питал нелепую привязанность к лодке, поэтому ему ничего не стоило встать, зажечь фонарь и спуститься к ней на берег.

Войдя в сарай, он поднял над головой фонарь и внезапно заметил на сваленных в углу сетях лицо, удивительно напоминающее морду того тюленя. Оно злобно поморщилось от света. Его рот открывался все шире и шире, и через мгновение Элиас, не успев ничего понять, увидел удаляющуюся из эллинга грузную фигуру человека. Однако ему хватило времени, чтобы разглядеть длинный железный наконечник, торчащий из его спины.

Только теперь до Элиаса дошло, с кем он повстречался. Но тем не менее его больше беспокоила безопасность лодки, нежели собственная жизнь.

Ранним январским утром он вышел на промысел на своей лодке вместе с двумя другими рыбаками, и из погруженных во тьму прибрежных скал до него донесся голос. Ему показалось, что он смеется над ним.

— Будь осторожен, Элиас, когда купишь себе фембёринг[2]!

Но прошло немало времени, прежде чем Элиас сумел купить фембёринг, — только после того, как его старшему сыну исполнилось семнадцать лет.

В конце года Элиас погрузился со всей семьей в свою шестивесельную лодку и отправился в Ранен, чтобы обменять ее на фембёринг. Дома они оставили лишь маленькую девчонку-лопарку, недавно прошедшую обряд конфирмации, которую они приютили несколько лет назад. Он облюбовал одну фембёринг — небольшую шхуну, которую лучший в округе кораблестроитель закончил и просмолил лишь этой осенью. Вот на эту фембёринг он и обменял свою лодку, доплатив разницу наличными.

Элиас решил, что пора отправляться домой. Перед отъездом он зашел в деревенский магазин и закупил продукты к Рождеству для всей своей семьи, в том числе и небольшой бочонок бренди. Они с женой изрядно выпили, отмечая удачную сделку, и Бернту, своему сыну, тоже дали попробовать.

И наконец отплыли домой на новой фембёринг. Никакого балласта, кроме себя самого, жены, детей и припасов к Рождеству, у него не было. Его сын Бернт сидел на носу, жена вместе со вторым сыном управляли фалом, сам Элиас сидел у румпеля, а двое младших сыновей двенадцати и четырнадцати лет по очереди откачивали воду.

До дома им предстояло пройти миль пятьдесят, и не успели они выйти в открытое море, как стало ясно, что фембёринг ждет первое испытание. По воде побежали белые барашки, с брызгами разбиваясь о борт, — начинался шторм. Вот тогда Элиас понял, какое судно он купил. Оно бежало по волнам легко, словно чайка, и он готов был поклясться, что ему даже не придется идти под единственным парусом, как при такой погоде пришлось бы поступить, управляя обычной фембёринг.

Ближе к вечеру он заметил неподалеку еще одну фембёринг. Она споро бежала по волнам со всей командой на борту и с четырьмя зарифлеными парусами в точности, как на судне Элиаса. Судя по всему, они шли тем же курсом, что и Элиас, и ему показалось странным, что он не видел их раньше. Она явно хотела устроить с ним гонку, и когда Элиас это понял, то не удержался и снова отпустил риф.

Они неслись на огромной скорости мимо мысов, островов и шхер. Никогда прежде Элиас не чувствовал в себе такой силы и ловкости в управлении судном, а фембёринг оправдала каждую крону, которую он за нее заплатил, — это была лучшая лодка в Ранене.

Тем временем шторм усиливался, уже несколько раз их захлестнуло гигантской волной, которая, разбившись о нос, где сидел Бернт, прокатилась по палубе до самой кормы.

Когда над морем сгустились сумерки, второе судно приблизилось к ним почти вплотную, и теперь они шли совсем рядом, так что при желании могли перебрасываться ковшами для вычерпывания воды. Так они и двигались весь вечер бок о бок среди бушующего моря.

Элиас подумывал о том, что надо бы снова забрать тот последний риф, но ему не хотелось уступать победу в гонке, поэтому он решил ждать, пока другая лодка не возьмет риф, — ей тоже приходилось не сладко. Они все замерзли и промокли и периодически пускали по кругу бутылку с бренди.

Море фосфоресцировало в темноте вокруг лодки, вспыхивая зловещим светом в белых гребнях волн, окружавших другую лодку, которая рассекала светящуюся воду, оставляя за собой глубокую пенную борозду. В этом свете он различал даже концы канатов на соседнем судне. Он также видел команду на борту в штормовках, но поскольку они находились с подветренной стороны, то стояли к нему спиной и были почти полностью скрыты за высоким планширом, вздымавшимся вместе с волнами.

Внезапно в темноте показался белый гребень гигантского буруна, и через секунду он со страшной силой ударил в нос судна, где сидел Бернт. На мгновение фембёринг остановилась и неуверенно закачалась, треща шпангоутом от напряжения, но потом выровнялась и устремилась вперед, а волна покатилась дальше.

Все время, пока фембёринг боролась с буруном, с другой лодки доносились нечеловеческие крики.

Но когда все закончилось, его жена, управлявшая фалом, закричала:

— О Боже, Элиас, море забрало у нас Марту и Нильса! — и ее крик ножом вонзился в его сердце.

Это были их самые младшие дети, девяти и семи лет, которые находились на носу рядом с Бернтом.

— Крепче держи фал, Карен, или потеряешь других! — только и ответил Элиас.

Элиас быстро сложил четвертый риф и подумал, что следовало бы подтянуть и пятый парус, так как шторм все усиливался. Но с другой стороны, если он хотел провести лодку по высоким волнам, нельзя было полностью убирать парус.

Однако они продвигались с большим трудом, несмотря на частично зарифленый пятый парус. Море бушевало и поднимало снопы брызг. В конечном итоге Бернту и Антону, второму по старшинству сыну, который помогал матери с фалом, пришлось взяться за нок-рею — к этому средству прибегают только в самых крайних случаях, когда судно оказывается в безвыходном положении даже после зарифления последнего паруса — в данной ситуации пятого.

Судно соперников, которое на время скрылось из виду, вновь вынырнуло рядом с ними с тем же количеством парусов, что и на лодке Элиаса.

Теперь команда соседей вызывала у Элиаса неприязнь. Из-под капюшонов штормовки мелькнули лица двух матросов, державших нок-рею, и в причудливом рисунке брызг они показались ему скорее призраками, нежели живыми людьми. Они не издавали ни звука.

С подветренной стороны прямо по курсу он заметил пышный гребень нового буруна, вздымавшегося перед судном, и подготовился к встрече с ним. Он повернул нос под косым углом к волне и выпустил часть паруса — таким образом лодка набрала скорость, чтобы проскочить сквозь бурун.

Море обрушилось на них ревущим потоком. На мгновение лодка накренилась. Когда все закончилось и судно вновь выровнялось, он не увидел у фала жены, а у нок-реи Антона — обоих смыло волной.

И в этот раз он услышал сквозь рев шторма дьявольские голоса, к которым примешивались отчаянные крики жены, звавшей его на помощь. Когда он понял, что ее выбросило за борт, то пробормотал себе под нос: «Во имя всего святого!» — и больше ни слова не произнес.

Он предпочел бы отправиться за ней, но в то же время понимал, что только от него зависит спасение оставшихся троих детей — Бернта и двух младших сыновей двенадцати и четырнадцати лет, которые сначала вычерпывали воду, но потом он усадил их на корму позади себя.

Бернту теперь приходилось одному управляться с нок-реей, и отец с сыном изо всех сил старались помочь друг другу. Элиас не мог отпустить румпель; держал его мертвой хваткой, и рука давно онемела от напряжения.

Через некоторое время вновь показалась соседняя лодка; она, как и раньше, лишь ненадолго пропадала из вида. Теперь он ясно различал грузную фигуру, которая, как и он, сидела на корме, держась за румпель. Каждый раз, когда рулевой поворачивался спиной, Элиас отчетливо видел торчащий из шеи железный наконечник сантиметров десять длиной, который был ему хорошо знаком.

Теперь в глубине души он твердо знал две вещи: во-первых, это не кто иной, как Драг собственной персоной[3]. Это он ведет свою лодку вровень с его, он заманил его в объятия смерти. Во-вторых, сегодня ночью он последний раз вышел в море. Ибо тот, кто увидел Драга, конченый человек. Он ничего не сказал сыновьям, дабы не пугать их, но сам молчаливо вверил свою душу Господу.

Несколько часов назад из-за шторма он вынужден был отклониться от курса, и, когда вдобавок ко всему пошел снег, он понял, что всякие попытки пристать к берегу придется отложить до рассвета.

Тем временем они плыли дальше.

Иногда мальчики на корме жаловались, что им холодно, но с этим ничего нельзя было сделать — ведь они промокли до нитки — и кроме того, Элиаса одолевали тяжелые мысли. Его охватило непреодолимое желание отомстить за себя. Если бы не трое оставшихся детей, жизни которых он должен сохранить, больше всего на свете ему сейчас хотелось резко сменить курс и попытаться протаранить и потопить проклятую лодку, которая словно в насмешку продолжала идти рядом, и чей дьявольский замысел стал ему полностью понятен. Однажды его гарпун уже сумел поразить монстра, так почему бы теперь не пустить в ход нож или багор? Он с радостью отдал бы жизнь ради того, чтобы нанести смертельный удар этому чудовищу, которое безжалостно отняло самое дорогое, что у него было, но не насытилось до сих пор и требовало новых жертв.

В три или четыре часа утра вдалеке вновь показался белый гребень катившей к ним волны. Это была настоящая громадина, и Элиас даже подумал, что их унесло слишком далеко от берега и они очутились среди бурунов. Но нет, на самом деле это была всего лишь гигантская волна.

Потом он отчетливо услышал чей-то смех, и до него донесся крик с соседнего судна.

— А вот и твоя фембёринг, Элиас!

Элиас, который предвидел катастрофу, громко повторил: «Во имя всего святого!» — велел сыновьям держаться покрепче и сказал им: если лодка пойдет ко дну, они должны ухватиться за ивовые прутья уключины и не отпускать их, пока она вновь не всплывет на поверхность. Он отправил старшего из мальчиков на нос к Бернту, а младшего оставил рядом с собой. Пару раз он тайком погладил его по щеке, убеждая себя, что у малыша крепкая хватка.

Исполинская волна подмяла под себя судно, оно встало на корму, высоко задрав нос над водой, и наконец ушло вниз. Когда лодка снова вынырнула, килем вверх, вместе с ней на поверхность всплыли Элиас, Бернт и двенадцатилетний Мартин, вцепившиеся в ивовые прутья. Третий брат исчез.

Теперь им прежде всего нужно было срезать снасти с одной стороны, чтобы избавиться от мачты, которая в противном случае будет раскачивать лодку снизу, а потом забраться на корпус и выпустить воздух, который поднимает судно слишком высоко на поверхности и мешает ему противостоять шторму. Для них это был вопрос жизни и смерти. С большим трудом они справились со своей задачей, и Элиас, который первым вскарабкался наверх, помог сыновьям выбраться на безопасное место.

Так они просидели всю долгую зимнюю ночь, отчаянно цепляясь за корпус сведенными судорогой руками и окоченевшими коленями, а волны одна за другой налетали на них, обдавая ледяной водой.

Через несколько часов Мартин, которого отец поддерживал как мог все это время, умер от истощения и холода, и его смыло волной.

Несколько раз они звали на помощь, но в конце концов перестали, увидев тщетность своих попыток.

Когда, оставшись вдвоем, они сидели на корпусе судна, Элиас поведал Бернту, что ему скоро суждено «отправиться вслед за матерью», но он твердо надеется, что Бернт непременно спасется, если поведет себя как настоящий мужчина. А потом он рассказал ему о Драге — как он ранил его гарпуном в шею, за что Драг теперь ему мстит и не остановится, пока не расквитается с ним.

Около девяти утра наконец рассвело. Тогда Элиас передал сидевшему рядом Бернту свои серебряные часы на медной цепочке, которая порвалась, когда он вытаскивал их из-под застегнутой одежды.

Он сидел еще некоторое время, но когда стало светлее, Бернт увидел, что лицо отца превратилось в бледную маску мертвеца. Волосы в некоторых местах разделились на проборы, как часто бывает перед смертью, кожа на руках потрескалась от напряжения. Бернт понял, что отец близок к смерти. Несмотря на килевую качку, он попытался дотянуться до отца и поддержать его. Но когда Элиас это заметил, он жестом остановил его.

— Оставайся на месте, Бернт, и держись крепче! Я иду к матери! Во имя всего святого!

И с этими словами опрокинулся в море.

Когда море получило свою жертву, оно на время успокоилось, как известно всякому, кому доводилось плыть, сидя верхом на корпусе корабля. Бернту стало легче держаться за киль, и с занимающимся светом дня в нем зародилась новая надежда. Шторм постепенно стихал, тучи разошлись, и при ярком свете ему показалось, что он узнает местность, — он понял, что его относит к родному дому, к Квалхолмену.

Он снова стал звать на помощь, хотя больше надеялся на течение, несущее его, как ему было известно, к берегу, огибая выступающую часть острова, который усмирил бушующее море.

Его относило все ближе и ближе к берегу и наконец прибило к одной из шхер. Плывущая рядом с лодкой мачта билась о подводные камни, поднимаясь и опускаясь вместе с прибоем. Его мышцы и суставы одеревенели от долгого сидения, вцепившиеся в киль пальцы не разжимались, но ему все же удалось сползти с судна в шхеру. Затем он подтянул мачту и зачалил фембёринг.

Маленькой лопарке, которая оставалась дома одна, на протяжении двух часов казалось, что она слышит крики о помощи, и в конце концов она поднялась на холм, чтобы посмотреть на море. Оттуда она увидела Бернта в шхере и перевернутую фембёринг, бьющуюся о камни. Она тотчас бросилась в лодочный сарай, вытащила старую гребную шлюпку и вдоль берега поплыла к шхере, огибая остров.

Бернт проболел всю зиму и в тот год не ловил рыбу. Лопарка ухаживала за ним. Люди говорили, что с той поры он временами выглядит странно. Он больше никогда не выходил в море; он стал его бояться.

Он женился на лопарке и переехал в Малинген, где построил себе дом и начал новую жизнь. Он и сейчас там живет, и дела у него идут хорошо.