Повесть[1]

Рисунок Евгения Аносова

Раю он увидел еще с машины. Она перебегала разбухшую от грязи дорогу, выбирая места посуше. Она была так погружена в это занятие, что даже не заметила Бориса, на ходу спрыгнувшего с «газика» и бросившегося ей наперерез. И только когда он ее окликнул, она подняла глаза и радостно воскликнула:

— Борька!

Теперь она уже не разбирала, где грязь, где сухо.

Первый вопрос, конечно, об Юрке:

— Ну что там?

— Полный порядок. Передает привет!

— Я ужасно беспокоилась…

— Ну и зря!

— Знаешь, у нас только и говорят, как вам там достается.

— Ничего особенного, — пожал плечами Борис.

— За медикаментами?

— Разумеется. За чем же еще?

— Боречка, пошли быстрей! — заторопила она его. — А то можешь не успеть!

— Почему?

— Мы перебираемся на новое место!

— Куда?

— Куда-нибудь в тыл подальше. Боимся, что фрицы прорвутся!

На улице и во дворах стояли и грузились машины. Связисты сматывали провода. Из одного дома в другой перебегали озабоченные ординарцы…

Рая быстро шагала впереди, ведя Бориса за собой какими-то задворками. Наконец они вышли к длинному каменному сараю, около которого возвышалась гора пустых ящиков из-под медикаментов и стояли порожние бутыли.

Пробежав глазами список, начальница медсанбатовской аптеки, суровая, замкнутая Лиза Мнухина, сказала санитару:

— Выдайте старшему лейтенанту одни перевязочные материалы!

Что ж, она права. Аспирин им сейчас без надобности. Так же как десятки других мирных лекарств. За неделю боев под Лауценом к ним в медсанвзвод не поступило ни одного больного. Зато число раненых растет с каждым днем.

Однако сегодня рано утром, когда Борис уезжал из бригады, положение там было еще терпимым. Несмотря на свежие подкрепления, немцам не удалось сколько-нибудь продвинуться. Правда, в двух местах они слегка потеснили мотострелковый батальон Чепарина. Но, судя по всему, ненадолго. Заглянувший на минутку в медсанвзвод Юрка сообщил, что Чепарин дал слово Бате к вечеру вернуть утраченное…

Сказал Юрка и еще что-то важное. Но что — Борис не мог вспомнить, хоть убей! Очевидно, в то время он или отвлекся, или был невнимателен. Он не совсем уверен, что речь шла о Рае. Скорее всего нет. Последнее время Юрка почему-то избегал говорить о ней. Даже привет, который он просил передать, вряд ли можно было считать настоящим. Ведь первым напомнил о Рае Борис. Прощаясь, он не выдержал и спросил: «Привет передавать?» И Юрка, смеясь, ответил: «Разумеется!» И было в этом ответе и в этом смехе что-то такое легковесное и бездумное, что Борис растерялся. Неужели Юрка охладел к ней? После того, что у них было?

Только бы она не догадалась…

А Рая сразу принялась за дело. Принесла откуда-то пустой мешок. Борис держал его, а она с санитаром кидала туда бинты и вату. Иногда он встречал ее взгляд, тут же теплевший от дружеского расположения к нему…

Потом за ней прибежала санитарка:

— Товарищ старший лейтенант! Раненых привезли! Две машины!..

Перевязочные пакеты, которые Рая держала в руках, посыпались обратно в ящик. Не взглянув на Бориса, она устремилась к выходу. И он понял, что в эту минуту она ни о чем, кроме Юрки, не думает: а вдруг он там, среди раненых? Неужели так, со страхом и надеждой, она встречает каждую машину?

Выходя из аптеки, Борис нос к носу столкнулся со Славкой Ковалевым, который был адъютантом комбрига до Юрки, а сейчас командовал разведротой корпуса.

— Слышал? — взволнованно спросил тот. — Час назад немецкие танки вышли к Куммерсдорфу и перерезали дорогу на Лауцен!

— На Лауцен? Я же только оттуда!

— По-видимому, окружены наша бригада и сто тридцать вторая!

Значит, они все там, в окружении. И Юрка, и весь медсанвзвод, и добрый десяток его друзей! они там, а он тут, в безопасности! Может быть, многих из них уже нет в живых…

Что же делать? Как доставить туда перевязочные материалы? Когда он уезжал, бинтов и ваты оставалось всего на полдня.

— Да, положение, — выслушав Бориса, согласился Ковалев. — А ты попробуй сходить в штаб корпуса. Может быть, там что-нибудь придумают?

— Попробую…

Закинув за спину мешок с бинтами и ватой, Борис быстрым шагом двинулся к центру городка.

За какие-нибудь полчаса, пока он получал перевязочные материалы, улицы неузнаваемо изменились. По ним потянулись колонны грузовиков и обозы, спасающие от возможного прорыва немцев военное имущество.

Борис шагал, не обращая внимания на машины, которые то и дело заезжали на тротуар, превращая его в густое и вязкое месиво… Ясно одно: он должен во что бы то ни стало добраться до бригады! Где бы она ни находилась!

Борис потянулся за планшеткой с картой, но нащупал лишь пустоту. И тогда он вспомнил, что не взял ее с собой. Обычно он никогда не расставался с планшеткой, но сегодня, рассчитывая скоро вернуться, оставил ее в штабной «санитарке». Таким образом, ко всем его тревогам прибавилась еще одна: в планшетке находились фотокарточки Раи, которые она подарила ему еще в училище. Он уже тогда был влюблен в нее по уши. Она, конечно, видела это и, чтобы не отставать от подруг, вовсю крутивших с ребятами из фельдшерского батальона, тоже принимала его ухаживания. Впрочем, ей, как и ему, казалось, что она его любит. Но только после того, как они попали на фронт и попросили, чтобы их направили в одну часть, они поняли, что не надо было этого делать. Ровно через месяц Рая переехала в блиндаж к комбригу, высокому, стройному, седоватому полковнику, в которого нельзя было не влюбиться. Ходили слухи, что они расписались в Киеве. А потом в ее жизнь и в жизнь полковника вихрем ворвался молодой и прекрасный как бог Юрка.

Но эти фотокарточки принадлежали ему, Борису, и никому больше. И все же он не хотел бы, чтобы их кто-нибудь увидел. Даже Юрка, хотя тот и так все знал от Раи.

Боже, какая ерунда лезет в голову! Если и суждено кому-нибудь заглянуть в планшетку, то фрицам. А им плевать на все фотокарточки мира!

— Товарищ старший лейтенант!.. Товарищ старший лейтенант! — вдруг услыхал он позади.

Борис обернулся. К нему бежал, лавируя между машинами, солдат в новенькой офицерской шинели с подоткнутыми полами. Борис узнал его. Это был ординарец начальника обозно-вещевого снабжения бригады капитана Осадчего со странным именем — Коронат.

— Товарищ старший лейтенант! Шагайте до ратуши!

— А что там?

— Помпотех собирает всех наших!

— А он разве здесь?

— Здесь!

— А зачем собирает, не знаешь?

Коронат быстро посмотрел направо, налево и, убедившись, что никто не подслушивает, тихо сообщил:

— Знамя спасать.

— Как, знамя спасать?

У Бориса перехватило дыхание. Неужели дела в бригаде настолько плохи, что в самый раз подумать о спасении знамени?

Он на мгновенье увидел Юрку, комбрига, медсанвзводовцев, отстреливающихся от наседающих на них гитлеровцев. Горстку людей, оставшихся в живых. Последних защитников гвардейского знамени…

Затем очнулся. Спохватился — где Коронат? Только что был здесь и уже куда-то исчез.

А, вон он где!.. Смешно, по-бабьи поддерживая подвернутые полы шинели, Коронат перебегал дорогу. Куда он? Наверно, увидел еще кого-то из их бригады…

Около высокого старинного здания ратуши стояло несколько машин, виднелись небольшие группки бойцов. Издалека Борис заметил и зампот Рябкина. Маленький и кругленький, тот носился вдоль колонны и отдавал какие-то распоряжения. Внешне подполковник меньше всего был похож на боевого офицера. Недаром его комичная наружность многих вводила в заблуждение.

— Мальцев! — долетал до Бориса хриплый голос зампотеха. — Сгоняйте на склад, привезите десять ящиков гранат! Семь — противотанковых и три — лимонок!.. Суптеля! Да помогите же им установить ДШК!..

Все, к кому он обращался, тотчас же бросались выполнять приказания. Знали, что он все помнит и все видит. Вот и сейчас, распекая лейтенанта Фавицкого за опоздание, Рябкин вдруг обернулся и прямо без передышки принялся пробирать артиллерийского техника Иванова, который в это время где-то за две-три машины от него допустил, по-видимому, оплошность.

Борис поставил мешок на подножку ближайшей машины и направился к подполковнику Рябкину. Но того уже несло в другой конец колонны. Большинство из собравшихся Борис знал. Это были солдаты и офицеры различных тыловых служб: ремонтники, химики, кладовщики, музыканты, короче говоря — вся «тыловая братия», включая двух портных, братьев Агафоновых, и бригадного парикмахера Филиппа Ивановича. Недели две назад всех их, в связи с обострением обстановки на передовой, отвели в тыл корпуса. Сделано это было не потому, что так уж берегли их, — просто чтоб не путались под ногами. А они, выходит, снова понадобились…

Несколько обособленно от тыловиков держалась «черная пехота» — танкисты с подбитых и находящихся в ремонте «тридцатьчетверок».

Попадались на глаза и раненые. Одни из них передвигались, опираясь на палку, и сильно прихрамывали. У других были забинтованы голова или рука. Видимо, подполковник Рябкин обратился к выздоравливающим и легкораненым за помощью. И те откликнулись.

Ого! Старые знакомые! Все начальники служб!

— Привет гээсэмщикам! Ну как, горюче-смазочных материалов хватит только туда или обратно тоже?

— Хватит! Горючих туда, а смазочных — обратно!

— Бог ты мой! И финансы с нами?

— А как же! Бить фрицев рублем!

— Салют трофейной команде! За новыми трофеями?

— Нет, за старыми! Что вы там побросали!

Это была их обычная манера разговора друг с другом, та легкая и беззлобная пикировка, которая не мешала им одновременно быть и серьезными. Конечно, никто так свободно не владел метким и острым словом, как Юрка. Но то был Юрка, дитя двух столиц — Киева и Москвы. В первой он родился, во второй — жил и учился…

Из-за ближайшей машины вынырнул подполковник Рябкин. Чем-то озабоченный, он устремился к голове колонны. Но на полпути оглянулся и увидел следовавшего за ним Бориса:

— А… доктор!

Не останавливаясь, крепко пожал руку.

— И вы с нами?.. Очень хорошо! Садитесь в мою машину!

Борис закинул в «доджик» мешок и поднялся в кузов. Там уже сидели четыре офицера. Двоих Борис знал хорошо. Среднего роста, кряжистый, с ранними залысинами, начальник обозно-вещевого снабжения Осадчий всегда был ему несимпатичен. Может быть, тем, что казался сам себе значительной фигурой: как же, обувал и одевал целое соединение!

Со вторым офицером — капельмейстером бригады Лелекой Борис находился даже в приятельских отношениях, то есть при встречах они проявляли друг к другу чуть больше интереса, чем это позволяли время и обстоятельства. Одно не нравилось в этом человеке — его улыбочки. Он и сейчас отметил появление Бориса одной из них — сладчайшей.

Еще два офицера — оба в одинаково новых шинелях, в одинаково скрипящих ремнях, с одинаковыми брезентовыми полевыми сумками. И лицами — с одинаково легким пушком на щеках и верхней губе, с одинаково открытым и испуганным выражением — они были похожи. Борис взглянул на них с любопытством и жалостью: таким же цыпленком два года назад начинал и он свою фронтовую жизнь. Он живо представил, каково им: прямо с корабля на бал!

Поздоровавшись за руку с офицерами и шофером зампотеха Хусайновым, Борис сел рядом с капитаном Осадчим.

— Как дела там?

— Говорят, фрицы Лауцен взяли, — хмуро ответил Осадчий.

— А наши как? — каким-то не своим, сдавленным голосом спросил Борис.

— До утра, сообщили, продержатся…

— Быстрее бы добраться туда!

— Эй, принимайте! — раздалось за бортом машины, и сержант из трофейной команды перебросил к ним в кузов деревянный ящик с лимонками.

Вслед за лимонками в распоряжение Бориса и его товарищей по «доджику» поступил ящик с противотанковыми гранатами, несколько трофейных автоматов, одно ПТР, а под конец — огромное количество патронов. Теперь они были вооружены до зубов. Оставалось немного — научиться всем этим пользоваться.

Но едва они принялись за противотанковое ружье, как послышались радостные голоса:

— Идут!.. Идут!..

Сквозь непрерывный шум автомашин прорвался гул танковых моторов и отчаянное лязганье гусениц… Через несколько минут из-за поворота показались две «тридцатьчетверки».

С передней машины соскочил офицер в черном комбинезоне. Твердой походкой он подошел к помпотеху и доложил о прибытии.

— Что это за танки? — спросил Борис Осадчего.

— Только что из капитального ремонта, — ответил тот.

Подошел подполковник Рябкин.

— Ну как, все на местах?

— Все, товарищ гвардии подполковник, — ответил Борис.

— Тогда поехали, — сказал тот, усаживаясь рядом с Хусайновым.

«Доджик» рванулся вперед, объезжая встречные машины. А за ним двинулась и вся колонна.

Борис сидел на боковой скамейке спереди и неотрывно смотрел на дорогу, забитую отводимыми тылами. Чтобы ликвидировать пробку, часть машин направили в обход. По обочинам протянулись новые колеи. Но они быстро одна за другой затекали грязью и становились труднопроходимыми. В них, покрывая натужным ревом шум проходящих по дороге машин, буксовали «газики», «зисы» и «форды». Доставалось даже «студебеккерам». Два из них на свой страх и риск свернули с колеи в чернеющую гладь пахоты и там безнадежно застряли.

Десятки машин — и ни одной из их бригады. Нет, прозевать, не заметить они не могли. Что-что, а отличительные знаки своего соединения — два раздельных полукруга и рядом единицу на дверце кабины и заднем борту — они бы увидели мигом…

— Странно, — сказал Борис.

— Что странно? — быстро отозвался зампотех.

— Что нет машин.

— Они могут выходить и той дорогой! — кивнул он головой куда-то в сторону, — Смотрите по карте.

Он вынул из кармана шинели сложенную в несколько раз двухверстку и развернул ее перед офицерами.

— Вот Лауцен. Вот наша дорога. А вот вторая. Сложнее, но короче! — Его толстый волосатый палец ничего не искал и был предельно точен. — Они вполне могут выходить здесь! А?

Он поднял на Бориса свои большие выпуклые глаза.

— Да, могут, — согласился Борис. — Если…

— Что если?

— Если осталось кому выходить…

С осуждением глядя на Бориса, подполковник заметил:

— Доктор, я бы не решился лечь на операцию к врачу, который всегда ожидает худшего. — И он медленно свернул карту.

Борис расстроился. Это был упрек и выговор одновременно. Обиднее всего — от командира, которого он уважал и чьим расположением к себе дорожил. И нисколько не становилось легче от того, что сам пример вроде бы и не имел к нему прямого отношения: все-таки он был военфельдшером, а не врачом, и, естественно, операций не делал. А с другой стороны, он никакой вины за собой не чувствовал, сказал лишь то, что тревожило его. Да и, честно говоря, он не видел серьезных причин сожалеть о сказанном и поэтому быстро успокоился. Но неприятный осадок все равно остался…

Вдруг зампотех воскликнул:

— Стой!

Хусаинов резко остановил «доджик». Подполковник спрыгнул на землю и бросился к заляпанному грязью «хорьху».

— Наши? — спросил один из младших лейтенантов.

— Нет, чужие, — ответил Осадчий.

Оттуда заметили Рябкина и остановили машину. В ней тоже было несколько офицеров. Одному из них, сидевшему впереди, подполковник долго и крепко жал руку.

— Кто это? — поинтересовался Лелеко.

— Зампотех сто тридцать второй, — ответил Хусаинов, знавший всех зампотехов корпуса.

— Всего-то? — усмехнулся Лелеко.

— Герой! — ахнул один из младших лейтенантов.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво спросил у него товарищ. Он расстегнул шинель, и я увидел золотую звездочку!

— Вам повезло, дорогой.

Это Лелеко. Ему почему-то не дают покоя эти два паренька. Тот, кто заговорил о Герое, покраснел — понял, что над ним подсмеиваются.

Но Лелеке все мало:

— Подумать только: встретить на фронте живого Героя!

Оба новичка готовы были провалиться сквозь землю. В самом деле — так опростоволоситься!

«Еще слово, и я его обрежу!» — решил Борис.

— Да их здесь не меньше…

Но фразу закончил уже Борис:

— …чем капельмейстеров, вы хотите сказать?

Быстрый удивленный взгляд в его сторону и неопределенная улыбка на тонких губах.

Лица у обоих пареньков вытянулись, и они молча переглянулись.

— Вы так думаете? — запоздало и кисло сыронизировал Лелеко.

— Разумеется, товарищ капельмейстер бригады, — сказал Борис, четко произнося каждое слово.

После этого разоблачения Лелеко моментально сник: снова стал «тихим капельмейстером шумного оркестра».

Вернулся подполковник. Стоя внизу, сказал:

— Последняя новость: час назад вышла из окружения сто тридцать вторая. — Помолчав, бросил Хусайнову: — Поехали!..

И опять их маленькая колонна в пути.

Это было перед началом боевой операции… Рядом с ними стояли танки третьего батальона. Люки открыты. Перед машинами — их экипажи. Борис, находившийся на правом фланге медсанвзвода, при желании мог дотянуться рукой до левофлангового танкиста, круглолицего младшего сержанта с посиневшим от холода носом.

Наконец издалека донеслась команда:

— Под знамя, смирно!

Через некоторое время в безмолвной и морозной тишине раздались четкие и размеренные шаги знаменосца и его ассистентов. Перед строем бригады медленно проплывало знамя. Их прославленное гвардейское знамя. В уголке у древка сверкало золото и серебро орденов. Невольно все вглядывались в полотнище, во многих местах пропоротое осколками.

Когда знамя поравнялось с Борисом, он почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Так было с ним всегда, когда выносили знамя. И это не поддавалось ни контролю рассудка, ни личным, не имеющим сейчас ровно никакого значения, настроениям.

А потом комбриг опустился на колени и поднес к губам край знамени. Вслед за ним встали на одно колено офицеры штаба, командиры батальонов и рот, экипажи танков. Вся бригада. Это длилось минуту, не больше. Но и ее было вполне достаточно, чтобы Борис ощутил свою слитность со всеми и с каждым в отдельности…

И вот сейчас над их знаменем, над прошлым, настоящим и будущим бригады, нависла смертельная опасность.

Можно понять зампотеха, в душе позавидовавшего соседней сто тридцать второй — самое страшное у нее позади. Пройдет неделя-другая, и она, пополненная новыми танками и людьми, снова под своим знаменем пойдет в бой. Но не здесь, под каким-то поганым Лауценом, о котором они раньше и не слыхали, а там, где в скором времени начнется решающее наступление на Берлин.

А у них… у них все страшное еще впереди!

— Смотрите, как поредело, — заметил подполковник.

И верно, встречные машины уже не шли сплошным потоком, переливаясь, как прежде, через край на обочины. Между отдельными машинами появились разрывы. Шоферы прибавляли скорость. Начались обгоны. Были минуты, когда дорога совсем пустела.

Все чаще я чаще встречались следы недавних боев. Сгоревшие и подбитые немецкие танки, опрокинутые и покореженные орудия, брошенные и раздавленные автомашины, фургоны с пожитками, брички, покинутые беженцами, трупы лошадей и множество бумаг, разносимых ветром в разные стороны…

Чей-то радостный возглас:

— Наши!

Мимо проскочили два новых «зиса» с каким-то грузом, накрытым брезентом. Их заметили поздно, потому что впереди шел, загораживая собой, огромный грузовик. Сомнений быть не могло! Два раздельных полукруга и единица!

— Стой! — запоздало крикнул им вслед зампотех.

Но с других машин тоже увидели их — и остановили. Оказалось, они везли в бригаду хлеб, но с полдороги, узнав об окружении, повернули назад. Сопровождавший «зисы» старшина Петряков из продснабжения не скрывал своей радости:

— Еще б немного, так к немцам бы и влетели!

— Значит, решили оставить бригаду без хлеба? — в упор спросил его подполковник.

— Так мы ж…

— Да там, мать вашу… — вспыхнул зампотех, — десять дорог! Если даже девять перерезали, то одна все равно осталась!

— Товарищ гвардии подполковник, да откуда нам…

— А мне плевать, откуда! Вы ведь не первоклассник, а боевой старшина!.. Так вот, после рейда пойдете в штрафную!

— Слушаюсь…

Оба «зиса» развернулись и заняли место в хвосте колонны.

Подполковник отходил медленно:

— Вот гусь!.. Вот заячья душа!..

Теперь навстречу им двигались уже совсем редкие колонны автомашин.

Долго, минут двадцать, шли люди в гражданской одежде — незадолго перед этим освобожденные из фашистского плена. Сейчас они уходили вместе с тылами, чтобы снова не попасть в руки немцев.

Вскоре донесся не прекращающийся гул артиллерийской пальбы.

— Товарищ гвардии подполковник, сколько примерно до передовой? — спросил Борис.

— Километров шесть…

Впереди показалась развилка трех дорог, и в середине ее — маленькая одинокая фигурка. Когда подъехали ближе, увидели девушку-регулировщицу. На ней была широкая, видно, с чужого плеча, плащ-палатка и надвинутая на самые глаза, как у бывалого солдата, пилотка. За спиной у нее висел карабин.

— Стой! — закричала она, размахивая красным флажком.

— Что, дорогуша? — подъехав, спросил подполковник.

— Куда едете? — строго спросила она.

— Вот по этой дорожке, — ответил зампотех, показывая на среднюю дорогу.

— Нельзя туда!

— Почему нельзя? — Подполковник вылез из машины.

— Бьет прямой наводкой!

— А откуда бьет?

— А отовсюду! Не разбери-поймешь!

— Так уж отовсюду! — усмехнулся подполковник.

— Товарищ командир, проезжайте скорее!

— Еще одну минутку, дорогуша. — Рябкин окинул взглядом местность и достал карту. Потом спросил регулировщицу: — Ты не сможешь показать на карте, откуда, по-твоему, бьет немец?

Девушка долго разглядывала квадрат, развернутый перед ней подполковником. Неуверенно ткнула пальцем, спросила:

— Я здесь стою?

— Чуточку левее возьми. Видишь развилку дорог?

Палец приблизился к развилке. Девушка вопросительно посмотрела на зампотеха.

— Здесь, здесь, — подтвердил Рябкин и добавил: — Вон видишь маленькую точечку между дорогами? Это ты и есть.

— Вы уж скажете, — улыбнулась регулировщица.

— Так откуда он бьет?

— Оттуда, — уже уверенно показала она. — И отсюда!

— А может быть, нам удастся проскочить? — спросил зампотех.

— Не проскочите, товарищ подполковник. Они уже две колонны разнесли, — ответила она.

— Куда?.. Стой! — вдруг встрепенулась девушка и бросилась за «санитаркой», мчавшейся к развилке.

Борис вздрогнул — ему показалось, что рядом с шофером Рая.

«Санитарка» проехала еще несколько метров и остановилась.

— Куда едете? — строго спросила регулировщица. Ответа слышно не было. — Туда нельзя! Туда нельзя, говорят!.. Вон они тоже хотели, — кивнула она на колонну, — да не отважились!

Из кабины «санитарки» выглянула Рая. Выходит, не ошибся! Неужели она едет в бригаду, к Юрке?

Борис поднялся, помахал ей рукой. Она увидела его и обрадовалась. Выскочила из кабины и направилась к ним.

Она шла, и ее глаза сияли при виде стольких знакомых лиц.

«С нами?» — взглядом спросил ее Борис.

Она поняла и на ходу закивала головой: «С вами!»

Колонна свернула на левую дорогу, пока еще свободную от обстрелов, и продолжила свой путь… Рая села рядом с Борисом. Спросила: почему не зашел перед отъездом? Он ей был очень нужен. Она хотела, чтобы он сходил к начсанкору и сказал, что своими силами сто тридцать первая с эвакуацией раненых не справится. Она это точно знает, так как за весь день оттуда в медсанбат не поступило ни одного человека. Между тем сто тридцать первая ведет ожесточенные бои. Раненых там, она уверена, больше, чем где бы то ни было. Значит, все дело в том, что их не на чем вывозить. Конечно, если бы это сказал начсанкору Борис, никаких вопросов не возникло бы. А так… Но, слава богу, все обошлось. Майор приказал направить за ранеными медсанбатовскую машину и двух медиков, санинструктора и военфельдшера — ее. Этого она и добивалась.

Борис не смотрел на Раю. Он-то понимал, что все она затеяла ради Юрки. Знала бы она, что тот…

На душе у Бориса было муторно. Хорошо, что к ним подсел Лелеко. Несколько солдатских анекдотов, которые он рассказал без передышки, один за другим, на какое-то время отвлекли Бориса от грустных мыслей. И даже то, что капельмейстер, разговаривая с Раей, неотрывно смотрел на нее увлажненным взглядом, почему-то не задевало его. В конце концов, кто она ему? Да и какое дело ему до того, кто и как на нее смотрит?

К тому же не до этого. Буквально с каждым метром все больше ощущалось приближение фронта. Слышна была артиллерийская перестрелка. Вдали над лесом стлался дым.

Тревожнее и беспокойнее становилось и на дороге — начиналась неизвестность. Уже можно было проехать полкилометра, километр — и не встретить ни одной машины. Но когда они попадались, помпотех останавливал их и расспрашивал водителей. Слухи о положении под Лауценом были самые противоречивые. Одни утверждали, что окруженные части полностью уничтожены. Другие — что сопротивление продолжается. И каждый при этом клялся, что сам только что оттуда и все, что там делается, видел своими глазами. О сто тридцать первой некоторые слышали, что она все там же, под Лауценом.

У поваленного столба с указателем «Нах Лауцен» подполковник остановил колонну. Командиру танкового взвода Горпинченко он приказал выдвинуть «тридцатьчетверки» вперед. Всех, кто был в «доджике», попросил пересесть на другие машины, а туда посадил «черных пехотинцев». Они должны были следовать в голове колонны, на некотором расстоянии от переднего танка, и быть, как он сказал, «ушами и глазами отряда».

Рая побежала к себе на «санитарку…

Борис легко подтянулся к борту «студебеккера» и очутился в кузове.

— Вперед!

Борис оглянулся. «Санитарка» шла последней, за машинами с хлебом. Видны были лишь край фургона и угол кабины. Борис приблизился к правому борту. На этот раз он увидел Раин локоть — один локоть. Если бы кто знал, как он устал от своей любви за эти два с половиной года! За полгода в училище и два года на фронте. Если бы кто знал…

Кто-то неожиданно воскликнул:

— Самолеты!..

Два «мессершмитта» вынырнули из-за леса и на бреющем полете, обстреливая колонну из пулеметов, пронеслись над дорогой. Это произошло так быстро, что все были застигнуты врасплох. Одни водители дали полный газ, другие затормозили. Многие бойцы не успели добежать до кюветов и попадали, где придется. Борис так и остался сидеть верхом на борту — одна нога здесь, другая там…

— Сейчас вернутся!..

Борис спрыгнул на землю и бросился к «санитарке. Небо над головой снова прорезал рев возвращающихся «мессершмиттов». Застучали пулеметы.

— Боря, сюда! — услыхал он голос Раи. Она лежала за небольшим бугорком и махала рукой. Жива, не ранена, больше ему ничего не надо.

И вдруг сразу стало тихо. Борис поднял голову и увидел, что самолетов уже нет. Поднимались и шли к машинам солдаты и офицеры.

— Где доктор? Вы не видели, где доктор? — взволнованно спрашивал кто-то.

— Я здесь! — крикнул Борис и быстро пошел на голос.

Из-за машины выбежал сержант из трофейной команды.

— Доктор, там один ранен!.. И убит один!

— Раненый где?

— Там, у танка!..

У второй «тридцатьчетверки» прямо на дороге сидел солдат. Двое поддерживали его за спину. Раненый тяжело дышал и захлебывался кровью. Борис расстегнул ему ворот: ранение в грудь! Срочно наложить тампон — и в госпиталь!

Все равно придется снять шинель…

А, Рая! Он совсем не слышал, как она подошла.

— Дай я тебе помогу…

Вдвоем у них, действительно, дело пошло быстрее. За какие-нибудь пять минут они наложили на рану тугую повязку и ввели обезболивающее. Помпотех согласился с их предложением — оставить с раненым санинструктора. На первой же попутной машине тот отвезет его в госпиталь.

Затем они осмотрели убитого. Это был тот самый Коронат, который в городке собирал людей. Его так и похоронили — с подоткнутыми полами шинели.

— По машинам!..

Через километр их остановили. Молоденький майор-артиллерист, сопровождаемый автоматчиками, отозвал в сторону подполковника Рябкина и что-то долго говорил ему, показывая вперед на дорогу. И тут Борис заметил, что из-за кустов на обочине выглядывали тоненькие стволы противотанковых пушек. Иптаповцы! Да, это были они — истребители вражеских танков.

Вернувшись к колонне, зампотех собрал офицеров и проинформировал их о сложившейся обстановке. Дальше по дороге ехать нельзя. В пяти километрах отсюда, прямо за тем лесом, гитлеровцы сосредоточили большое количество танков и самоходок. Судя по всему, они попытаются прорвать позиции, занимаемые истребительным противотанковым полком, и выйти на главное шоссе. Если им это удастся, положение усложнится. Поэтому артиллеристы обратились к ним с просьбой, если можно, поддержать их танками и людьми. Пришлось сказать о знамени. Они все поняли. Даже подсказали, как незаметней проскочить к Лауцену… Вон там начинается старая лесная дорога. Она ведет чуть ли не до Куммерсдорфа. А оттуда до Лауцена рукой подать. Только надо иметь в виду, что этой дорогой пользуются и немцы, и наши. Вчера по ней просочились сюда вражеские мотоциклисты. Так что следует смотреть в оба!

В заключение подполковник Рябкин обратился к Горпинченко:

— Старший лейтенант, как рация?

— Радист как будто наладил…

— Очень хорошо. Постарайтесь связаться с бригадой, установить ее точное местонахождение!

— Слушаюсь!..

Набежали низкие серые тучи. Поэтому, когда колонна свернула в темный лес, у Бориса появилось ощущение быстро надвигающегося вечера. Хотя было всего шесть часов, подполковник заранее распорядился ни в коем случае не включать фары. Приказал он и приглушить моторы. Все же рев от перегретых танковых двигателей был настолько силен, что порою не слышно было слов, сказанных рядом. Особенно на танке Горпинченко, куда Борис перебрался.

Дорога из-за подступавших к ней лесных сумерек казалась узкой, как тоннель. Впрочем, она и была такой. Бойцам все время приходилось наклонять голову, пропуская над собой низко нависшие ветки. Танки шли под сплошной треск придорожных кустов, задевая и перемалывая гусеницами пни.

Борис приблизился к зампотеху:

— Товарищ гвардии подполковник! А может быть, это хорошо, что от наших танков столько грохота? Подумают, что целый батальон, и побоятся напасть на нас…

— Ротой? — иронически продолжил Рябкин. — И нападут батальоном? Нет, доктор, лучше нам не переоценивать мощь наших боевых сил.

Конечно, он прав. В первом же серьезном бою за какие-нибудь несколько минут от их механизированного обоза останется мокрое место. Разумеется, это очень эффектно — на короткое время обмануть противника, сбить его с толку. Но что пользы от этого? Так ни бригаде не поможешь, ни знамени не спасешь. В их положении главное — как можно меньше привлекать к себе внимания, постараться быстрее и незаметнее соединиться с бригадой. Все остальное лишено смысла…

— Товарищ гвардии подполковник!

Опять Горпинченко. Он чем-то взволнован и обрадован.

— Что случилось?

— Кажется, поймали!..

Волнение командира взвода передалось всем. Подполковник даже привстал на цыпочки.

— Где она? Что передает?

— Несколько слов не удалось разобрать…

— Ну говорите же, что она передала?

— Позывные… И три раза повторили: «Помните, мы здесь… помните, мы здесь. Майнсфельд, Лауцен. Майнсфельд, Лауцен…»

— Майнсфельд — это южное предместье Лауцена! Стало быть, они отошли туда и там дерутся… Больше ничего не разобрали?

— Сплошной треск…

— Тогда передайте им… Нет, ничего не передавайте. Пока работайте только на прием!

— Есть пока работать только на прием! — ответил Горпинченко и спустился в танк.

Подполковник сел на ящик, поставленный кем-то на броню, и вынул из кармана шинели свою помятую карту.

— Доктор, посветите, — сказал он, подавая Борису карманный фонарик. — И оба с Фавицким загородите свет.

После того как они прикрыли собой зажженный фонарик, зампотех принялся изучать карту. Потом провел ногтем линию и сказал:

— Вот здесь должны быть немцы…

Но первые немцы встретились им раньше. Их было двое. Два дезертира. Они шли по дороге и, увидев «доджик», сиганули в кусты. Чья колонна впереди, они не знали. Можно не сомневаться, что с не меньшей, если не с большей резвостью они спрятались бы, попадись им на пути немецкие машины. Но их заметили. Через несколько минут место, где они находились, было окружено «черными пехотинцами».

Ни о каком сопротивлении немцы и не думали, вышли с поднятыми руками и охотно дали себя разоружить. Вначале их приняли за разведчиков, но с первых же их ответов на допросе подполковнику стало ясно, что они дезертиры.

Высокий немец все время улыбался широкой, обнажавшей десны улыбкой и с готовностью отвечал на все вопросы. Второй — ростом пониже — поддакивал всему, что выкладывал его приятель, но сам говорил мало.

В результате они сообщили много интересного. Выяснилось, что, кроме этой, есть еще одна дорога на Куммерсдорф — значительно короче. Начинается она в километре отсюда и также идет лесом. Правда, кое-где есть участки, покрытые гатью. Но что один или два плохих участка дороги для таких замечательных танков! Высокий немец шагнул к «тридцатьчетверке» Горпинченко и даже похлопал ее, как коня.

Странное дело — и Борис это чувствовал, — ни тот, ни другой дезертир не ожидали для себя от встречи с русскими каких-либо особо скверных последствий. Между тем подполковник Рябкин не знал, что с ними делать. Он не мог ни отправить их в тыл, ни отпустить на свободу. В первом случае все упиралось в сопровождающих — не хватало, чтобы он разбрасывался людьми перед боем! Во втором случае — он не имел права рисковать судьбой рейда. Если этих двоих схватит полевая жандармерия, они, спасая свою шкуру и вымаливая прощение, не колеблясь сообщат о русской колонне.

Оставалось или взять их с собой, или… Подумав, зампотех решил, что первое все-таки лучше. В конце концов они могли пригодиться в качестве проводников. И тем, что не пришлось вот так просто, не в бою, пролить человеческую кровь, были довольны все, за исключением, может быть, капитана Осадчего, горевшего желанием отомстить за смерть своего ординарца. Борис сам слышал, как он, подойдя к зампотеху, сказал: «Ну чего с ними валандаться?» Но подполковник никак не среагировал на эту реплику.

Одного дезертира забрали к себе на «доджик» «черные пехотинцы». Второго, что улыбался открытыми деснами, посадили на танк старшего лейтенанта Горпинченко.

Дорога, о которой говорили немцы, действительно была в километре от того места, где их схватили. По ней давно не ездили — колея старая, едва различимая, кругом бугорки и ямки. И все-таки, несмотря на такое запустение, кое-где проглядывали следы машин.

Наступил вечер.

Колонна двигалась медленно, пробираясь сквозь темноту.

— Включить подсветку! — после долгого колебания приказал зампотех.

Загорелись подфарники. Но теперь подполковник Рябкин не находил себе места от беспокойства — как бы их из-за этой подсветки не обнаружил противник.

Улыбчивый немец, догадавшись о состоянии русского командира, сказал, успокаивая:

— Dort sind keine deutsche Soldaten. Sie sind im Kummersdorf![2]

— Доктор, скажите ему, что нам все равно, где их бить, в Куммерсдорфе или раньше…

Борис перевел.

— Ja, ja[3]! — поспешил согласиться немец.

Дорога шла ровно — и вдруг покато устремилась вниз. И в ту же минуту вверх по косогору побежали деревья, оставляя колонну наедине с широким и темным небом.

Откуда-то издалека, из низины, долетела дробь автоматной и ружейной перестрелки. С короткими перерывами протяжно повизгивал немецкий шестиствольный миномет. Продолжали ухать орудия.

Время от времени из-за дальней черноты леса уходили в небо ракеты — белые, красные, зеленые Кто знает, может быть, среди них был й призыв о помощи? Возможно, Майнсфельд — там?..

Борис спросил об этом пленного. Тот энергично закачал головой:

— Nein, nein. Dort ist Kummersdorf![4]

— Майнсфельд левее, — заметил подполковник.

Спуск кончился. Снова у дороги замелькали частые тени деревьев. В лицо ударило сыростью и прохладой. Стыли близкие камыши какого-то большого озера.

Под колесами захлюпала грязь.

Впереди подскакивал на жердях гати «доджик». «Черные пехотинцы» сидели и стояли в напряженных позах, держась друг за друга.

Тонкие бревна и хворост, не выдержав тяжести тридцатьчетверок», глубоко уходили в топь. Танки двигались, увязая по самое днище. Каждый метр давался с трудом. Горпинченко уже устал материться.

— А вдруг этот фриц решил стать немецким Иваном Сусаниным? — не удержался, чтобы не потрепаться, Фавицкий.

— Что ж, тогда у нас есть шансы попасть в оперу, — ответил Борис.

— Но прежде чем угодить в оперу, надо основательно застрять!

— Ну, за этим дело не станет…

Но «тридцатьчетверки» все-таки прошли.

Борис подошел к «санитарке». Рая сидела молча в уголке кабины. И нельзя было понять: то ли дремлет, то ли задумалась.

Он заглянул в кабину. Рая как-то отрешенно спросила:

— Боря, ты?

— Собственной персоной!

— Оттуда ничего нет?

— Ничего. Если что будет, мигом дам знать.

— Боря!

— А?

— Ты не обижайся на меня…

— А с чего я должен обижаться на тебя? — спросил Борис, и у него на мгновенье перехватило дыхание.

— Не надо обижаться, — тихо повторила она.

— Команда «По машинам!» — сказал Борис. — Я пошел!.. Не грусти, Рай!

Танк Горпинченко уже тронулся. Борис догнал его. К нему протянулось несколько рук. Он ухватился и поднялся на корму.

Было около десяти вечера, когда колонна остановилась на окраине леса. От начинающихся полей, залитых лунным светом, ее отделяли всего несколько рядов деревьев и мелкий кустарник.

Зампотех и начальники служб вышли на опушку. Перед ними как на ладони лежала вся местность. Отчетливо был виден Куммерсдорф. На окраине его догорало какое-то здание, и свет от пожарища тускнел прямо на глазах. Вдалеке, километрах в пяти-шести от Куммерсдорфа, темнел Майнсфельд. Стояла тишина, прерываемая редкими пулеметными и автоматными очередями. Где-то двигались танки — были слышны рокот моторов и лязганье гусениц.

Подполковник поделился своими соображениями. Путь в Майнсфельд — это неплохо видно и отсюда — лежит через Куммерсдорф, захваченный немцами. Обойти последний невозможно: место открытое, лунной ночью хорошо просматривается. К тому же кругом грязь, передвигаться по ней можно лишь со скоростью пешехода. Нет сомнения, что колонна будет расстреляна в упор, как мишень на полигоне. Еще хуже предложение старшего лейтенанта Агеева, командира второго танка, — попытаться проскочить по дороге. Дальше центра Куммерсдорфа им не уйти.

— Запомните, — прохрипел он, обращаясь к офицерам, — от нас никто не ждет разгрома вражеской группировки… Задача, которая поставлена перед нами, имеет громадное значение только для нас, для нашей бригады. От того, захватят ли фрицы наше знамя или не захватят, ход войны не изменится… Наш долг, — многозначительно понизил он голос, — избегать встреч с противником. Но лишь до тех пор, пока мы не понадобимся.

Из-за деревьев вышел Горпинченко.

— Ну что? — нетерпеливо спросил его зампотех.

— Бригада не отвечает…

— Может быть, у вас опять что-нибудь с рацией?

— Я сам проверил: рация исправна.

— Передайте стрелку-радисту, чтобы продолжал работать на прием… Подождем еще полчаса. Не ответят, будем принимать решение сами.

Никому не хотелось говорить. Стояли и прохаживались молча. Смотрели в сторону уже скрытого под надвигающимися темными облаками Майнсфельда. С нарастающей тревогой думали: а что если там уже всё? Недаром город производил какое-то странное впечатление — ни признаков боя, ни признаков жизни. Стреляли же где-то рядом с Куммерсдорфом.

И вдруг слева глухо и раскатисто прогремели орудийные выстрелы. Тотчас же загрохотали ответные.

— Смотрите! — радостно воскликнул Борис. Он увидел, что темноту Майнсфельда прошили несколько огненных трасс.

Некоторое время все молчали, ожидая возобновления артиллерийской дуэли. Но больше выстрелов не было.

Снова подошел мрачный Горпинченко.

— Глухо, как на том свете.

— Ну что ж, попробуем установить с бригадой связь другим путем… Где Срывков?

— Я здесь, товарищ гвардии подполковник! — Из-за широкой спины Осадчего выскользнул быстроглазый солдатик в шапке-ушанке, из-под которой выглядывала повязка. Это был Федя Срывков, один из лучших разведчиков бригады. Раненный еще в начале наступления, он почти два месяца провалялся в госпитале. Выписался, как и все выздоравливающие, до срока, когда стало известно о нависшей над частью опасности.

— Срывков, у тебя нет желания прогуляться до бригады?

— Отчего ж, можно.

— Один пойдешь или с кем-нибудь?

— С кем-нибудь все ж лучше. А вдруг одного убьют или ранят?

— Кого возьмешь?

— Суптелю можно? — помедлив, нерешительно спросил Федя.

— Суптелю? Кого угодно, только не Суптелю…

Суптеля когда-то тоже был разведчиком. Потом его как бывшего токаря-универсала перебросили к ремонтникам, где поручали самые сложные работы. Естественно, зампотех им очень дорожил.

— Товарищ гвардии подполковник! — с решительностью, которой он и сам не ожидал от себя, сказал Борис. — Можно, со Срывковым я пойду?

Срывков даже присвистнул от удивления. Не меньше его удивился и зампотех.

— Вы?.. А зачем это нужно? У нас еще людей хватает!

— Разрешите, я объясню!

— Ну, объясните, — без интереса сказал Рябкин. Видно было, что для себя он решил: не отпускать, что бы Борис ни говорил.

И Борис, понимая это, а потому волнуясь и торопясь, выложил все, что его мучило. И то, что в бригаде скопилась уйма раненых, а перевязочных материалов уже утром, когда он уезжал оттуда, оставалось всего на несколько часов работы. И то, что если срочно не доставить туда бинты и вату, то раненные начнут умирать от заражения крови и гангрены.

Подполковник заколебался. Чтобы окончательно убедить его, Борис заявил, что если ему не разрешат пойти со Срывковым, он пойдет один, потому что это его прямой долг и обязанность.

Зампотех сдался.

— Ну хорошо, доктор. Я вижу, что другого выхода у вас нет.

— Спасибо, товарищ гвардии подполковник!

— За что мне спасибо? Спасибо скажете немцам, если они вас не заметят.

Срывков фыркнул. Борис сердито взглянул на него.

— А теперь слушайте внимательно, — сказал зампотех. — Постарайтесь добраться до бригады к полуночи. После того как доложите комбригу о том, что мы здесь и ждем его приказаний, попросите его немедленно связаться с нами по радио. Если они почему-либо не считают нужным выходить в эфир, сразу возвращайтесь обратно. Я имею в виду одного Срывкова. Доктор может остаться там. О своем прибытии в бригаду известите нас тремя зелеными ракетами. У меня все. Вопросов нет?

— Все ясно!.. Разрешите идти, товарищ гвардии подполковник?

— Идите!

Срывков лихо козырнул и повернулся через… правое плечо. От неожиданности Борис даже рот разинул. Вот тебе и бывалый солдат! Но зампотех почему-то оставил это грубое нарушение строевого устава без внимания. Может быть, не заметил. Лишь напоследок предупредил:

— Десять минут на сборы!

— Есть десять минут на сборы! — весело ответил Срывков и позвал Бориса. — Пойдемте, доктор!..

У колонны они разошлись. Срывков полез к себе, в кузов «газика». Борис зашагал к «санитарке». Заглянул в кабину. Раи там не было.

— Где старший лейтенант? — спросил он водителя.

— А внутри! — сладко зевнул тот.

Борис подошел к задней дверце, постучал. Никто не ответил. Он постучал сильнее.

— Кто там? — услышал он голос Раи.

— Это я!

— А, Боря, ты! — открыла дверцу Рая. — Я немного вздремнула… Заходи.

Борис поднялся в кузов, сел на табуретку у железной печурки. Рая опять залезла на носилки, которые служили ей постелью, села, поджав под себя ноги.

— Боря, хочешь есть?

— Знаешь, Рай, я сейчас иду туда.

— Куда? — не поняла она.

— В бригаду.

— В бригаду? Ты идешь в бригаду? — Она привстала на носилках.

— Ну да. Там, наверное, все простыни изрезали на бинты. Надо отнести им это. — Борис подтянул к себе мешок с перевязочными материалами.

— Боренька, возьми меня с собой! — Она вскочила на ноги и заглянула ему в лицо. — Ну, возьми, я тебя очень прошу!

— Как я могу тебя взять? Я ведь не командир отряда.

— Ну хорошо, я пойду к подполковнику! — Она сердито стала застегивать шинель.

— Все равно не разрешит!

— Почему не разрешит?

— Потому что он скажет, что тебе там нечего делать…

— А тебе есть что делать?

— Что тебе там нечего делать без машины, — поправился Борис. — А на машине туда не проехать…

Рая бросила застегивать шинель. Но, уже признав его правоту, она неожиданно выкрикнула:

— Ты нарочно мне это говоришь, нарочно! Ты всегда не хотел, чтобы я была с ним! Ты всегда, всегда ему завидовал!

Борис побледнел. Да, она права, что он завидовал Юрке. Но разве он мешал им, стоял у них на пути, не желал им счастья?

Он молча встал, поднял мешок на плечо и двинулся к выходу. У двери обернулся и спросил:

— Что передать Юрке?

Она ответила, помедлив:

— Чтоб поберег себя…

— Хорошо, — сказал Борис и спрыгнул на дорогу. Но он не сделал и десятка шагов, как его остановил взволнованный и как будто испуганный голос Раи:

— Боря! Подожди!

— Что еще?

Она подбежала к нему:

— Ни пуха ни пера тебе!

— К черту!..

Откуда-то из темноты вынырнул Федя Срывков.

— Давайте поможем!

— Ничего, я сам.

— Самому-то зачем? Коли подсобник есть…

— Какой подсобник? — недоуменно спросил Борис.

— Эй, фриц! — позвал Федя.

Из той же темноты вышел и приблизился к ним высокий дезертир.

— А он куда?

— А с нами! Подполковник приказал. Говорит, раз дезертир, значит, все лазейки знает!

Улыбаясь открытыми деснами, немец взял у Бориса мешок и легко вскинул его на плечо.

— Так оно лучше, — подытожил Федя, выходя на опушку…

Свет луны буквально ослеплял. Их свободно могли увидеть издалека. Но до кустов, за которыми они рассчитывали укрыться, было не меньше трехсот-четырехсот метров. Первым ткнулся в грязь и пополз по-пластунски Федя. Его примеру последовал Борис. Немцу же мешал ползти мешок, который он то закидывал за спину, то тянул волоком. Иногда он смешно вставал на четвереньки и так отдыхал.

Срывков покрикивал на него:

— Schnell!.. Schnell[5]!

Что другое, а команды по-немецки он знал назубок.

И немец изо всех сил толкал ногами и руками землю, пытаясь догнать их. Ему изрядно доставалось. Но оба — и Срывков, и Борис — не испытывали ни жалости, ни желания помочь ему.

До кустов они доползли благополучно. Дальше им предстояло, маскируясь кустами, пробежать большой кусок до оврага, который шел в обход Куммерсдорфа слева. Этой дорогой несколько часов назад дезертировали из-под Лауцена высокий немец и его приятель.

Федя и Борис условились: делать короткие пробежки между кустами и подольше осматриваться.

После двадцати минут такого бега они оказались у широкого и довольно глубокого оврага. Кубарем скатились на самое дно. Конечно, в том, что они шли внизу, был немалый риск. Если бы их увидели сверху, то ничего не стоило бы забросать их гранатами. Зато и обнаружить было труднее.

Срывков и Борис двигались гуськом, держа перед собой автоматы. Немца они пустили вперед — на всякий случай: овраг сильно петлял, за каждым новым поворотом их подстерегала неизвестность.

Время от времени Срывков вскарабкивался по склону и, высунув голову, осматривал местность. Один раз поднялся и Борис… Расстояние до Куммерсдорфа заметно сократилось. Сквозь деревья проглядывали дома, сараи, какие-то сооружения. Резко выделялась водонапорная башня. Где-то справа постреливали из пулеметов. Иногда в тишину вгрызался нутряной звук немецкого шестиствольного миномета. Какие-то очаги сопротивления? Но пленный по-прежнему утверждал, что в Куммерсдорфе — немцы и русских там нет. Странно и непонятно.

Когда овраг вышел к первым домам, дезертир остановился и сделал знак: внимание!.. Замерли. Услышали голоса. Немцы!.. Звуки приближались к оврагу. Уже можно было разобрать отдельные слова, смешки.

Борис быстро огляделся и одновременно со Срывковым увидел растущее на правом склоне раскидистое дерево. Ярко освещенное луной, оно отбрасывало в овраг густую сеть теней. Мгновенье, и они скрылись в ветвях — настоящих и отраженных.

Федя шепнул Борису:

— Скажите фрицу: ежели надумает сбежать, первая пуля — ему.

Борис перевел.

— Nein, nein[6]! — испуганно заверил немец.

— Тише!..

Смеясь и громко разговаривая, солдаты подошли к краю оврага. Из их реплик Борис понял, что им зачем-то нужно перебраться на другую сторону. Но ширина и глубина оврага несколько охладили их пыл. Правда, один из солдат все время порывался съехать на заднице под горку, но остальные его удерживали.

Сцена над оврагом закончилась тем, что солдаты поспорили, кто дальше пустит струю.

— Сейчас потопают назад, — с облегчением шепнул Федя.

Борис усмехнулся. В логике Феде не откажешь. Эти четыре фрица достаточно откровенно выразили свое отношение к оврагу. Да и вряд ли они полезут в собственные брызги.

Так оно и было. Вскоре они пошли прочь от оврага.

— Хорошо, что не над нами, — сказал Борис.

— Для них-то уж точно хорошо, — заметил Срывков.

Высказался и пленный. Презрительно бросил:

— Scheiβdreck[7]!

— Ну, потопали!.. — сказал Федя и обратился к замешкавшемуся немцу: — Vorwärts! Vorwärts![8]

Тот послушно занял свое место в голове цепочки. На этот раз они прошли совсем мало — метров двести, не больше. Их остановили новые голоса… Опять немцы! Голоса звучали глуховато и приближались к ним низом. Встреча была неизбежной… Что делать?.. Они знали одно — что не должны, не имеют права вступить в бой. Так же как возвратиться ни с чем. 

— Быстро наверх! — приказал Срывков и первым бесшумно выбрался из оврага. — Давай!

Подталкивая друг друга и мешок, Борис и пленный взобрались вверх по склону. Где-то на середине Борис весь внутренне замер — вот-вот, казалось, им в спину ударит автоматная очередь.

Наверху их ждал Срывков. В руке у него они увидели гранату. Значит, он готов был швырнуть ее, если бы гитлеровцы заметили их.

— Ложись!

Они легли.

Голоса приближались. Немцев было трое. Они тянули связь и ругали какого-то фельдфебеля, который сам завалился спать, а их погнал на линию. Вскоре голоса и шаги раздались прямо под ними, а затем стали отдаляться.

Обождали еще.

— Пошли! — сказал Срывков и спустился вниз. За ним съехали в овраг и Борис с пленным.

Метров через триста, как предупредил их дезертир, начинался самый трудный и опасный участок пути. Овраг подходил близко к домам, а так как правый склон постепенно сходил на нет, то их легко могли увидеть из окон. Кроме того, в одном месте над оврагом был перекинут мост, охраняемый пулеметчиками.

Срывков пошел рядом с пленным.

— Зовут-то тебя как? Фрицем?

— Ганс Клозе, — ответил тот и улыбнулся открытыми деснами.

— Ганс? Ганс так Ганс…

По тому, как Федя это сказал, Борис почувствовал, что он что-то задумал. И не ошибся.

— Товарищ старший лейтенант! — обернулся Срывков к Борису. — Переведите ему, что у меня к нему дело есть…

Борис перевел. Пленный рассыпался в любезностях: он, мол, всегда рад помочь господину унтер-офицеру.

— Ишь ты, рад! — усмехнулся Срывков. — Доктор, передайте ему, что ежели он жить хочет, а не гнить в земле сырой, то должен делать все, что я скажу…

Когда Борис перевел, немец в знак согласия бурно закивал головой:

— Jа! Jа!

— Стоп! — сказал Срывков, и они остановились. — Доктор, возьмите у него мешок и дайте мне свой автомат.

— Это еще зачем? — Борис даже отодвинулся.

— Да не бойтесь. Сейчас сами увидите!

— Ну, хорошо, — сказал Борис и отдал автомат.

Срывков вынул обойму и принялся ее разряжать.

Патроны так и защелкали в его коротких пальцах. Разрядив обойму, он вставил ее в автомат и протянул его пленному:

— На, держи, говорят тебе!..

Но тот все дальше отводил руки с мешком от автомата.

— Доктор, возьмите у него мешок!

Борис все понял. То, что придумал Срывков, было здорово, хотя и рискованно. Но это, пожалуй, единственная возможность добраться до своих.

Понял все и немец. Он отдал мешок и нерешительно взял автомат.

— Доктор! — сказал Срывков. — Спрячьте пистолет и гранаты под шинель. А шинель расстегните…

С этой минуты им предстояло разыграть из себя свежих русских пленных, а дезертиру — их конвоира. Договорились с Гансом: если спросят о них, сказать, что это захваченные в плен русские. Расчет был простой: вряд ли кого-нибудь особо заинтересуют санитар и фельдшер. А если поинтересуются, что в мешке, говорить правду — бинты и вата. Часть пусть назовет тоже свою. За несколько часов боевых действий не так легко установить, кто убит, кто ранен, кто в плен попал или пропал без вести, а кто дезертировал…

— А ежели не то вякнешь, — предупредил Срывков, многозначительно поводив под шинелью своим ППС, — быть тебе покойником!..

На этот раз перевод не понадобился.

— Vorwärts! — вдруг закричал на них Ганс, и закричал так натурально, что Борис даже вздрогнул.

И они зашагали.

Улицы Куммерсдорфа были забиты боевой техникой. Отовсюду выглядывали танки, самоходки, орудия, грузовые и легковые машины. Вдоль оврага стояли, задрав в небо стволы, тяжелые минометы. Кругом сновали вооруженные солдаты и офицеры. Определенно что-то готовилось. И никому не было дела до двух русских пленных, бредущих в овраге в сопровождении служаки-конвоира.

А Ганс Клозе и впрямь старался вовсю:

— Schnell!.. Schnell!.. Vorwärts Hunde!.. Schnell![9]

И это были далеко не самые крепкие ругательства, которыми он их осыпал. Порой Борису казалось, что Ганс Клозе вошел во вкус и забыл о своем положении. Как бы он еще не надумал поправить свои дела за их счет!

И все-таки, несмотря на эти не очень приятные размышления, на душе у Бориса была какая-то странная легкость. Если бы каких-нибудь два часа назад ему сказали, что он будет вот так спокойно, не испытывая особого страха, шагать под охраной липового конвоира перед вооруженными до зубов гитлеровцами, он бы ни за что не поверил. И не только шагать, но и с жестоким любопытством смотреть на тех, радуясь тому, как они со Срывковым их обманули. Это было почти как во сне, в котором некого и нечего бояться, где никогда не поздно, при первой же серьезной опасности, проснуться.

Борис спохватился: пока он занимался самоанализом, Срывков не терял времени зря — подсчитывал, запоминал. Как разведчик он не мог упустить такую возможность. Досаде Бориса на себя не было границ, тем более что уже пошли улицы, где нечего было запоминать, — с двумя-тремя машинами у домов. Чтобы как-то наверстать упущенное, Борис стал лихорадочно припоминать, где и что он видел три минуты назад.

— Федя, ты не помнишь, сколько было минометов, восемь или девять? — тихо спросил Борис.

— Двенадцать, — ответил Срывков.

— Schweigt Jhr, Schweine! — продолжал орать на них Ганс. — Schnell! Rechts![10]

Впереди показался мост. Неужели тот самый, по которому он проезжал сегодня утром? Ну конечно же! Значит, здесь они должны повернусь на Лауцен…

Мост невысокий, деревянный. Но тем не менее с обеих сторон он охранялся пулеметами. Посередине его прохаживался часовой с автоматом. 

Срывков и Борис уже не сомневались в Гансе. Рискуя жизнью, он явно делал ставку на них. Но полной уверенности не было. Мог же он там, в центре Куммерсдорфа, нарочно усыпить внимание «пленников», чтобы здесь, на окраине, неожиданно выдать их с головой?

Но как конвоир он по-прежнему был на высоте. Орал так, как будто ему платили за каждое слово:

— Schnell!.. Schnell!.. Donnerwetter![11]

Услышав громкую брань, часовой шагнул к перилам. Когда они приблизились к мосту, он спросил Ганса, кого это он ведет и куда. Тот охотно ответил. И добавил, что из-за этих русских свиней должен не спать всю ночь. Но сочувствия в солдатах, охранявших мост, он этим не вызвал. Часовой сказал, что и они сами третью ночь не смыкают глаз — по всей вероятности, русские вновь попытаются прорваться…

— Los! Hinauf![12] — рявкнул Ганс.

Они полезли вверх по крутому левому склону, держа мешок за углы, но добрались только до середины и скатились снова в овраг. При этом у Феди широко распахнулась шинель и из-под руки блеснула сталь автомата. Борис с ужасом оглянулся на часового, облокотившегося на перила: разглядел или нет? Но разве проследишь за выражением лица с такого расстояния, да еще ночью, пусть даже лунной?..

Между тем поза у солдата не менялась. Конечно, с какой стати ему тотчас же поднимать крик? Чтобы первому получить пулю? Можно не сомневаться, что он не подаст вида до тех пор, пока не будет уверен в своей безопасности…

А Ганс, похоже, ничего не видел. Он опять обрушился на них с руганью. Но сейчас она казалась Борису такой неестественной, такой наигранной, что он еще раз бросил тревожный взгляд на часового: надо быть слепым, чтобы ничего не заметить.

Все это длилось какую-то долю минуты. А дальше начиналось то, что могло быть уже следствием промаха. Часовой крикнул Гансу, чтобы он поднимался по другому, покатому склону. Голос немца прозвучал как-то подозрительно спокойно. Возможно, это и была западня. Ведь теперь они должны будут пройти через весь мост под дулами пулеметов.

— Кажется, влипли, — быстро шепнул Борис Срывкову.

— Да подожди ты! — отмахнулся тот.

Они поднимались по склону, и на них в упор глядели, выжидая чего-то, семь… нет, девять вооруженных гитлеровцев. Ни реплик, ни шуточек. Одно настороженное молчание зверя, приготовившегося к прыжку.

— Schnell!.. Schnell! — продолжал усердствовать Ганс. Но как неестественно и фальшиво звенел в тишине его голос!

Они прошли мимо пулеметного поста, вступили на мост. Сейчас их в любое мгновенье могли прошить очередью. Сапоги скользили по грязи. Каждый шаг отдавался в сердце — ведь следующий мог стать последним.

Часовой, который оказался фельдфебелем и, судя по всему, командиром пулеметного взвода, шагнул к ним и сделал знак остановиться. Борис ощутил горячую бугристую поверхность лимонки. Но немец обошел их. Его интересовал Ганс. Он снова спросил, куда тот ведет пленных. Ганс ответил, как условились: в штаб, в Лауцен. «А там что, своих пленных нет?» — осведомился фельдфебель. И тут Ганс проявил самостоятельность, начал хохота. Смеялся он до того искренне, до того заразительно, что фельдфебель стал ему вторить — сперва сдержанно, а потом, все больше постигая смысл этого смеха, громко и открыто. Вскоре они хохотали оба. Уж они-то хорошо знали, какой ценой немцам удалось окружить в Лауцене русских гвардейцев и почему нет пленных.

Но этот неожиданный и дружный хохот встревожил Срывкова: не над ними ли смеются фрицы? Встретив его вопросительный взгляд, Борис незаметно покачал головой: ничего опасного. Срывков опустил веки: мол, понял.

В этот момент фельдфебель резко оборвал смех: либо заметил, что они переглянулись, либо подумал, что дальнейший смех в присутствии пленных неуместен. А может быть, вспомнил о подозрительном блеске под Фединой шинелью?

Фельдфебель прошелся у них за спиной. Все! Борис почувствовал, как у него сдавило в груди. Краем глаза он увидел Срывкова. По его напряженной позе видно было, что он тоже весь как сжатая пружина. Первым он, бесспорно, срежет фельдфебеля. «А мне надо, — быстро соображал Борис, — одну гранату швырнуть в тот пулемет, а другую, если останется время, в этот…»

Где-то сзади застыл Ганс. В эти мгновенья решалась и его судьба. Отступать ему уже поздно.

Фельдфебель прошелся вперед и остановился. И вдруг неожиданно заорал:

— Weg, russische Hunde!..[13]

Борис и Федя переглянулись. Хотя смысл этих слов был им понятен, они все-таки усомнились: неужели пронесло?

И они так же, как это сделали бы настоящие пленные, только чуточку торопливей, чем хотелось, обошли фельдфебеля стороной и зашагали по мосту.

Вскоре они услышали:

— Marsch!.. Marsch!..[14]

Это их догонял Ганс, у которого опять прорезался голос.

Понемногу противники угомонились. Стихла и без того редкая стрельба в Куммерсдорфе, который остался уже далеко позади. Ничем не тревожимая тишина лежала и над Майнсфельдом. Но дорога на Лауцен еще жила. Здесь-то Ганс и встретил шофера из штаба своего полка. А было это так. На обочине дороги, на половине пути между Куммерсдорфом и Лауценом, стоял камуфлированный бронетранспортер. В его моторе возился человек в куртке. Когда они проходили рядом и Ганс, по обыкновению, начал кричать на них, тот поднял голову и удивленно произнес:

— Hans Klose?

— Наlt! — остановил их Ганс и вроде бы радостно воскликнул: — А! Rudi!

Шофер не скрывал своего удивления, увидев Ганса в качестве конвоира в таком отдалении от части. Но после встречи с фельдфебелем тот был подготовлен и к этому вопросу: дескать, это медики из танковой бригады, окруженной в Майнсфельде. Их захватили в Куммерсдорфе и сейчас по приказанию командира дивизии переправляют в Лауцен. 

— О, verstanden! — закивал шофер головой и, вытирая руки тряпкой, предложил: — Na, wollen wir fahren?[15]

Хочет подвезти. Что же делать?

Ганс тоже растерялся. Кивнул головой приятелю, а сам, когда тот на секунду отвернулся, жалобно взглянул на своих пленников.

— Was steckst du denn?[16] — нетерпеливо проговорил шофер. Он смотрел на Ганса уже с любопытством и ждал.

Продолжалось это ожидание, может быть, мгновенье, но всем троим оно показалось невероятно долгим.

Наконец, поняв, в чем дело, Федя усиленно заморгал.

— Wird es nicht Knall geben?[17] — быстро нашелся Ганс.

— Ah! Jch pfeife darauf! — воскликнул шофер. — Steigt ein![18]

Они втроем сели сзади — не мог же конвоир оставить пленных без присмотра!

Что задумал Срывков, Борис сообразил сразу. Но для того чтобы все вышло, не провалилось, необходимы особые условия. Хорошо, если до поворота на Майнсфельд они будут одни на дороге. Но стоит только появиться другим машинам, их со Срывковым как миленьких доставят в расположение немецкой части. Конечно, они постараются не допустить этого, но тогда придется вступить в бой и не выполнить задания. Кроме того, еще неизвестно, как поведет себя Ганс, который явно обо всем догадывается. Вдвоем с шофером они могут оказать серьезное сопротивление. Так что Федина затея весьма рискованна…

Самое обидное, что они со Срывковым не имеют возможности ни посоветоваться, ни обговорить все. Остается следить за каждым жестом, каждым движением разведчика, быть готовым ко всему. И к тому, чтобы помочь Срывкову, который, по-видимому, возьмет на себя шофера. И к тому, чтобы нейтрализовать, если потребуется, Ганса. И к тому, чтобы отстреливаться…

Главное сейчас — неожиданность.

А пока Борис не пропускал ни одного слова из реплик, которыми перебрасывались Ганс и шофер. В целом разговор их был малоинтересен. Вспоминали давние выпивки, драки. Были у них и какие-то общие любовные похождения, которые тоже закончились обильными возлияниями.

На Бориса и Срывкова шофер вообще не обращал внимания — как будто их и не было.

Вдалеке возвышались темные постройки Лауцена…

Скоро должен быть поворот на Майнсфельд. Борис хорошо помнил его — там стоял накренившийся столб с полуоторванным указателем.

Срывков сделал Борису знак. Все ясно! Его и Федины мысли работали в одном направлении. Что ж, он готов. Выхватить из расстегнутой кобуры пистолет и наставить его на Ганса — дело одной секунды.

Когда до поворота осталось каких-нибудь четыреста-пятьсот метров, на дороге из Куммерсдорфа показалась автоколонна.

Теперь их судьбу решали секунды…

Конечно, с машин не могли не видеть идущий впереди бронетранспортер. Но что в нем делается, с такого расстояния разглядеть невозможно. Только когда они свернут в Майнсфельд, там, может быть, заподозрят что-то неладное.

Но это еще в будущем, измеряемом метрами и секундами. Пока же они со Срывковым связаны рукам и ногам: не могут ни прибавить скорости, ни ускорить события. Единственное, что в их силах, это терпеливо дожидаться поворота.

А шофер, как нарочно, не спешил. Дружески неторопливая и спокойная беседа с Гансом располагала его к такой же неторопливой и спокойной езде.

Расстояние же между ними и колонной сокращалось с каждой минутой. Борис сосчитал: восемь тяжелых машин, груженных, по-видимому, боеприпасами. Матово серебрились в лунном свете лобовые стекла…

Оттуда, вероятно, уже видно каждое их движение.

Но у них нет другого выхода. Наконец впереди мелькнул наклоненный столб… Все! Пора!.. Они метнулись одновременно: Срывков к шоферу, Борис к Гансу, который даже не удивился. Очевидно, он давно ждал этого. Почувствовав у живота пистолет, он лишь сжался.

Срывков наставил на шофера автомат и приказал:

— Links!..

Повторять не пришлось. Тот понял, что шутки с вооруженными пленными плохи…

Так по майнсфельдской дороге они проехали с полкилометра…

Но когда Срывков наклонился, чтобы взять лежащий на сиденье и все время мозоливший ему глаза автомат, шофер резко крутанул руль. Федя не устоял на ногах и отлетел к противоположному борту. Немец схватил одной рукой оружие и полоснул назад длинной очередью. На второй очереди у него заел автомат… Срывков покачнулся. Уже падая, он слабеющей рукой нажал на спусковой крючок. Пули прошли над немцем, не задев его. Борис вскинул пистолет. Но в этот момент шофер пригнул голову и стал бросать машину из стороны в сторону. Бориса начало швырять от борта к борту, и он никак не мог прицелиться в сидевшую за рулем фигуру. Когда же ему удалось подобраться немного ближе, водитель дал полный газ, и Бориса снова отбросило к заднему борту. Там он опустился на одно колено и, держась рукой за прыгающее сиденье, выстрелил… Мимо!.. Еще раз!.. Мимо!..

На большой скорости бронетранспортер въехал на пахоту и стал разворачиваться…

Цепляясь за борта, Борис медленно продвигался вперед. Наткнулся на Ганса, державшегося обеими руками за скамейку. Странно, что он перестал думать об опасности, которая могла угрожать ему с этой стороны. Неужели тот и сейчас с ними?

До шофера оставалось совсем мало, как вдруг сильный взрыв смешал все. Борис почувствовал, как что-то с огромной силой подняло его в воздух и оттуда швырнуло в глубокую черную яму…

Когда он очнулся, то мучительно пытался сообразить, где он и что с ним. Наконец понял: бронетранспортер наскочил на мину!.. Кругом было минное поле, преграждавшее путь к Майнсфельду с юга… Борис встал, и перед его глазами все поплыло. Тогда он опустился на колени и пополз к машине. Первым, кого он увидел, был убитый Срывков. Уже мертвому, ему взрывом оторвало обе ноги. Ганса он нашел в десяти метрах от бронетранспортера. Тот был ранен в живот и тяжело дышал. Борис спросил его: «Наns, hӧren Sie mach?»[19] Но их бывший «конвоир» ничего не ответил. Борис наложил ему тугую повязку и накрыл шинелью. Вскоре тот умер, так и не приходя в себя…

Шофера нигде не было. Уйти он никуда не мог. Вероятно, его разнесло в клочья.

Мешок с перевязочными материалами оказался цел. Но в одном месте он был забрызган чьей-то кровью.

Борис нашел автомат Срывкова, вскинул на плечи мешок и двинулся по дико петлявшей колее бронетранспортера к дороге — как ни трещала у него голова, он сообразил, что так меньше шансов напороться на мину.

Вскоре его увидели мотострелки из батальона капитана Чепарина, находившиеся поблизости в боевом охранении. Один из них провел его через минное поле и показал дорогу…

Что ж, он этого ожидал. Кому же еще возвращаться в отряд после гибели Срывкова, как не ему? Приятная неожиданность лишь то, что подбросить его туда собираются на «ПО-2», который с сегодняшнего дня был придан бригаде в связи с создавшимся положением.

— Вот смотрите! — Комбриг взял лежащий на карте карандаш. — Немцы обложили нас со всех сторон. С запада и севера — в самом Лауцене. На востоке они перерезали основную дорогу и захватили значительную часть Куммерсдорфа. На юге дорога блокирована фаустниками. Их немного. Зато восточнее, — карандаш уперся в подкову леса, — сосредоточено около двадцати танков и самоходок.

— Я знаю это место, — воспользовавшись короткой паузой, вставил Борис. — Иптаповцы предупредили нас, что там немцы, и мы свернули в лес…

— Правильное решение, — заметил комбриг.

— Молодчина медицина! — похлопал Бориса по плечу начальник политотдела майор Бурженков и засмеялся, довольный неожиданной рифмой.

— Смотрите и запоминайте, — предупредил Бориса полковник. — Сегодня с рассветом, а именно в шесть сорок пять, мы предпримем новую попытку прорыва. На этот раз здесь!..

Карандаш провел южнее Майнсфельда невидимую линию.

К пяти ноль-ноль будут готовы проходы в минном поле. Небольшие заслоны и фаустники, которые встретятся у нас на пути, мы надеемся, будут опрокинуты с ходу… А вот дальше нас ожидают неприятности. Мы сразу можем попасть под удар этих двадцати танков, а также тридцати танков, которые наверняка будут брошены на нас из Куммерсдорфа.

— Двадцать плюс тридцать… — начал почему-то вслух складывать Борис.

— Да, пятьдесят, — сказал комбриг. — Против пятнадцати… Задача Рябкина состоит в том, чтобы отвлечь на себя эти танки, тем более что вы от них близко… В Куммерсдорфе аналогичная задача будет поставлена перед батальоном Яценко.

— А разве Яценко в Куммерсдорфе? — удивился Борис.

— Да. Сегодня днем он зацепился за северную окраину городка, и немцы ничего не могут с ним поделать.

— Так вот в чем дело, — протянул Борис. — А то мы никак не могли понять, что там за стрельба.

— И последнее, — сказал комбриг. — Последнее по счету, но первое по важности. Передайте от меня подполковнику, что бой пусть начнет затемно до начала прорыва…

«Кукурузник» летел в кромешной тьме. Где-то над ним висела луна, прикрытая плотными и темными облаками. Хорошо, что ее уже нет, а то бы их запросто увидели с земли. Зато мотор слышно, наверно, за много километров. Шли они низко, и, как сообщил пилот, выше пятисот метров не поднимались. Близость земли ощущалась буквально пятками. Но разглядеть ничего не удавалось: густо темнели какие-то неясные тени.

Несмотря на считанные минуты полета, Борис стал дремать: сказывались усталость и напряжение этого долгого и тяжелого фронтового дня — дня, которому не видно ни конца, ни края.

А в полусне сегодняшний день дробился мелкими и неровными осколками. И только одна последняя стычка с начсанбригом расползалась во времени и пространстве.

Началось все с того, что Борис, радуясь предстоящей встрече со своими, спустился в длинный и низкий подвал, где размещался медсанвзвод, и увидел смутившуюся при его появлении врача Веру Ивановну.

— Вот привез бинты и вату! — сказал Борис, сбрасывая мешок на пол.

— А у нас уже есть, — ответила она, поджав губы.

— Заняли у кого?

— Боря, что случилось? — тихо спросила Вера Ивановна, покосившись на дверь в соседнюю комнату. — Почему вас так долго не было?

— Как почему? — Борис даже растерялся.

— Николай Михайлович вами недоволен, — шепнула она и опять оглянулась на дверь. Никого на свете, включая немцев, она не боялась так, как начсанбрига.

Борис вспыхнул:

— Только и всего?

— Боря! — упрекнула она его…

Борис с грохотом вошел в комнату начсанбрига. Тот встретил его вопросом:

— Вы где шляетесь?

— Я вам могу дать адреса. Сходите.

— Люди воюют, а вы пользуетесь любым поводом, чтобы околачиваться в тылу! Мне не нужны такие военфельдшеры!

— В таком случае разрешите идти?

— Идите!..

Борис четко повернулся и направился к выходу. У двери обернулся, сказал с усмешкой:

— Позвоните комбригу. Он представит вам исчерпывающую информацию насчет моего времяпрепровождения…

Надо было посмотреть на Николая Михайловича. Этой фразе под занавес позавидовал бы даже Юрка.

Но когда Борис проходил подвальными отсеками, сплошь забитыми ранеными, и слышал, как те стонали, ругались, хрипели, звали санитаров и врачей, вся злость на Николая Михайловича у него пропала. Бесспорно, майор был груб и несправедлив. Но понять его можно. Он отвечал за жизнь и здоровье десятков людей, и вдаваться в какие-то частности у него просто не было времени.

Вдруг на Бориса напало смутное беспокойство. Оно явно не имело никакого отношения к видениям.

Он сделал над собой усилие и окончательно проснулся… Ах, вот в чем дело! Самолет шел с приглушенным мотором и, похоже, планировал.

Борис посмотрел вниз. Ни черта не видно! Тянулись лишь какие-то тени… А ведь совсем недавно все это пространство было залито ослепительным лунным светом, и они втроем брели по нему, подвергаясь смертельной опасности. И вот двоих уже нет и никогда больше не будет…

Летчик сообщил:

— Сейчас будем садиться!

— Уже прилетели? — удивился Борис.

— Еще нет. Пакет просили доставить…

Самолет пошел на снижение. Но сел он не сразу, а некоторое время покружив в воздухе в ожидании сигнала с земли.

Наконец небо осветили две ракеты… Загорелись костры… Можно садиться! После короткого пробега самолет остановился…

Подошли двое.

Не выпуская из рук автомата, пилот потребовал:

— Пароль!

Ответил бас:

— Самара!

— Саратов, — сказал отзыв летчик. — Срочный пакет майору Яценко!

Чьи-то руки взяли пакет. Из темноты прогудел бас:

— Мигом доставим! — И добавил: — С вами адъютант полетит!

— Какой адъютант?

— Комбрига! — услышал Борис голос, который он узнал бы среди тысячи других.

— Юрка!

Юрка Коновалин подтянулся на руках и перевалился через борт Борису на колени.

— Борька, сукин сын!

Он и здесь, в немецком тылу, не забыл побриться и наодеколониться…

— Ну как, расселись? — спросил летчик.

— Полный порядок! — крикнул в переговорную трубку Коновалин. — Выходи из облаков! Атакуй с тыла!

«Кукурузник» быстро поднялся в воздух.

— Куда это он? — удивился Юрка.

Борис рассказал о рейде тыловиков. Хотел сказать о Рае, но в последний момент передумал: «Потом скажу».

— Ловко придумано! — засмеялся Юрка. — Здесь Яценко нанесет отвлекающий удар, там Рябкин. Словом, прикройте нас, идем в атаку!..

В его веселых словах была горечь.

И тут Борису пришла в голову мысль: а почему бы, собственно говоря, не вывезти знамя на самолете? В этом случае немцам уж точно не видать его как своих ушей!

Он поделился ею с Коновалиным. Тот насмешливо произнес:

— Слушай, давай внесем предложение: хранить знамена в тылу, отдельно от частей. А?

Вот так он всегда — доводил не понравившуюся ему мысль до абсурда и еще ждал ответа.

— Иди к черту! — проговорил Борис.

— Спасибо.

Некоторое время они сидели молча.

— Юрка!

— Что?

— Не помню, говорил ли я тебе, что там Рая? — чуточку слукавил Борис.

— Где там? — всем корпусом повернулся тот.

— У Рябкина.

— Чего ей у него надо?

— Тебя.

Коновалин хмыкнул и отвернулся.

Скоро самолет стал снижаться. Неужели долетели? Так быстро? Летчик оповестил:

— Иду на посадку!

— Боря! Меня здесь нет, — торопливо проговорил Коновалин.

— Она будет убита, когда узнает.

— А она не должна знать!..

— Что у вас произошло?

— Тебе непременно надо знать?

— Да.

— Она опять встречалась с Батей.

— Неправда!

— Ого! Как горячо ты заступаешься за нее!..

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ничего нового, милый Боря, — обнял Бориса за плечи Юрка.

— Интересно, что за сволочь накапала тебе на нее?

— Так я и скажу!

— Ну и держи эту гадость при себе!

— Значит, ни слова?

— Как хочешь.

Сигнальная ракета осветила кабину. Через несколько секунд самолет, подпрыгивая на ухабах, бежал по полю…

— Ну, бывайте! — сказал Борис.

— Бывай!..

Борис спрыгнул на землю и, положив пакет в карман, зашагал навстречу появившимся из темноты солдатам боевого охранения.

А самолет снова взял разбег и поднялся в воздух.

Около «доджика» выстроилось восемь бойцов. Шестеро из них — «черные пехотинцы». Этой группе дано задание незаметно подобраться к немецким танкам, находившимся в трех километрах отсюда, и забросать их противотанковыми гранатами. Все были добровольцами.

Получив последнее напутствие подполковника, группа двинулась в путь.

Затем зампотех и Борис, которого тот уже не отпускал от себя, подошли к соседнему строю. Там стояли так называемые «бронебойщики». Их было одиннадцать. Из них только двое имели опыт стрельбы по танкам. Остальные держали противотанковые ружья в руках впервые. Командиром «бронебойщиков» подполковник назначил капитана Осадчего: оружие тот знал слабо, зато его слушались и даже побаивались. Помощником себе Осадчий взял одного из младших лейтенантов, которого звали Миша Степанов. «Пусть учится», — сказал он зампотеху. Но у кого и чему тот будет учиться, так и осталось Рябкину неясным.

«Бронебойщики» получили задание: в полутора километрах от того места, где сосредоточились немецкие танки и самоходки, скрытно занять на опушке леса огневую позицию. Кроме того, им было сказано: без приказа огонь не открывать. Помнить, что стрелять в лобовую броню бесполезно. Бить исключительно по гусеницам и бензобакам. Терпеливо ждать, пока танк или самоходка повернется боком.

Дальше шла самая многочисленная и, пожалуй, самая боеспособная группа — «мотострелки»: автоматом и гранатой умел пользоваться каждый. Для удобства ее разбили на три отделения. Командиром отделения стал начфин, второго — начальник службы ГСМ, третьего — начхим.

Следующей была пятерка «фаустников» во главе со старшиной Кондратьевым, большим знатоком трофейного оружия. Но так как никому из них раньше не приходилось стрелять фаустпатронами, то никакого специального задания зампотех им не дал. Просто сказал: бейте танки, когда подойдут очень близко.

Немного подумав, зампотех приказал им догонять «мотострелков». «В общем, не теряйтесь!» — напутствовал он их.

Хмуро и молчаливо встретили подполковника экипажи «тридцатьчетверок». Они не сомневались, что бой будет тяжелый…

Подполковнику Рябкину не надо было ничего говорить, он все понимал. Поэтому и сказал то единственное, что еще имело смысл, — как избежать, оставаясь на поле боя, открытого и неравного столкновения с сильным противником. Это, во-первых, огонь вести из засады. Во-вторых, чаще менять огневую позицию. А в-третьих, заманивать вражеские танки и самоходки — пусть подставляют борта бронебойщикам и фаустникам.

Смотр своих «боевых сил» подполковник Рябкин закончил коротким напутствием медикам, выстроившимся в стороне, у медсанбатовской «санитарки». В связи с тем, что Борис фактически стал его адъютантом, обращался он в основном к Рае, которая, к тому же, была представителем медсанслужбы корпуса. Она принимала это как должное — видимо, и в самом деле считала себя главным медиком отряда. А ведь всего полчаса назад, казалось, ничто ее не интересовало — ни война, ни медицина, ни свое место в ней. Ничто, кроме Юрки… Узнав о возвращении Бориса, она сама разыскала его. И он вынужден был схитрить — сказать, что уже собрался идти к ней. А так, мол, у Юрки все в порядке, жив- здоров, тоскует. Хорошо, что она не видела в темноте его, Бориса, лицо.

— Доктор, поехали! — окликнул Бориса подполковник.

Ничего не поделаешь, придется ехать, товарищ новоиспеченный адъютант!

«Доджик» рванулся и, объехав какого-то отставшего солдата, выскочил на опушку.

Вдоль окраины леса гуськом шли бойцы. Многие — согнувшись под тяжестью оружия. Временами они сливались с деревьями и пропадали во тьме, и только слышно было, как громко чавкала и хлюпала под ногами грязь… Промелькнула пятерка с фаустпатронами под мышкой… Довольно долго тянулись отделения «мотострелков»… Остались позади «бронебойщики» с противотанковыми ружьями на плечах. Не видно было одних гранатометчиков. Их первыми поглотили ночь да поле…

«Доджик» остановился. Дальше нельзя. Дальше, в километре отсюда, немцы…

Сразу же после взрыва небо над немецкой танковой частью исполосовали десятки ракет. Густо рассыпалась дробь автоматных и пулеметных очередей… Но почему всего один взрыв? Неужели у остальных сорвалось?.. И вдруг снова вздрогнула земля. Из-за деревьев в небо плеснуло пламя…

Борис сжался, ожидая новых взрывов. Но время шло, а их не было. И уже, очевидно, не будет… Кто же из восьми швырнул свои гранаты, а кто нет?

Вверх пошла красная ракета. Это выстрелил стоявший в «доджике» подполковник Рябкин. Вслед за ним стали палить из ракетниц и остальные. Так договорились раньше — чтобы привлечь к себе внимание немцев.

Замешательство гитлеровцев продолжалось секунды. Вскоре на опушке, освещенной горевшей машиной, показались танки и самоходки.

Начало танковой атаки застало Бориса у «бронебойщиков». Он прибежал сюда с приказанием зампотеха немедленно поджечь сарай, стоявший неподалеку от них в поле: на фоне пожара лучше будут видны вражеские машины. Чтобы не выдать раньше времени бронебойки, поджечь решили бензином. Выбор Осадчего пал на младшего лейтенанта Степанова, который, повторив звонким юношеским голосом приказание, растворился в темноте. А через несколько минут началась атака.

Расстояние от «бронебойщиков» до танков сокращалось с невероятной быстротой, а сарай все еще не горел. Не случилось ли чего со Степановым?

— Слушай! Давай посылай второго человека! — крикнул Борис Осадчему.

— Тебя, что ли? — буркнул тот.

— А меня не надо посылать, я сам пойду. У кого есть спички? — спросил Борис у солдат.

Ему подали коробок. Он молча взял его и побежал по пахоте.

Но тут вверх по стене сарая устремился огонек, за ним второй, третий…

Борис оглянулся: до танков было чуть больше километра. В стороне мелькнул «доджик». Борис кинулся к нему. Но его не заметили, и машина пронеслась мимо.

Где Рая? Зная ее, он уверен, что она будет там, где опаснее. Надо бы последить за ней, а то полезет в самое пекло или угодит к немцам. Но он связан по рукам и ногам своим неожиданным адъютантством! На кой черт оно ему? Он фельдшер, и никто больше!..

— Товарищ старший лейтенант! — окликнули его.

К нему от горевшего сарая бежал Степанов. Чего он так долго возился?

— Спички отсырели… Товарищ старший лейтенант, мне не влетит за задержку?

— Пусть лучше влетит! — искренно пожелал пареньку Борис.

— Почему? — не понял тот.

— Потом поймете… Жмите во все лопатки к своим! Скоро у вас там начнется!..

Младший лейтенант побежал к пэтээровцам…

Борис встал. Где же зампотех? Не у «мотострелков» ли?..

В это время справа началась беглая орудийная пальба. Оказалось, что «тридцатьчетверки» Горпинченко и Агеева неожиданно вышли во фланг немецким танкам и самоходкам и первыми открыли огонь. Черноту осветили всплески выстрелов… Есть!.. Есть!.. Один за другим вспыхнули два фашистских танка!.. Ну и молодцы наши! Ну и молодцы!.. Стрелял, несомненно, Горпинченко. Немцы заметались. Что, съели?! А это уже совсем здорово!.. Снаряд настиг еще одну машину! Три танка за три минуты — такое не часто бывает! Любо-дорого смотреть на такую работу!..

Ах, вот что! Немцы решили взять смельчаков в клещи… Ведя на полном ходу огонь из орудий, два фашистских танка двинулись в обход слева, а три — справа… ^

Все! Немецкая болванка угодила в одну из «тридцатьчетверок». Машина рванулась, проехала немного и встала… Как же так?.. Чья она — Горпинченко или Агеева?.. Вторая «тридцатьчетверка» продолжала отстреливаться… И вдруг из нее вырвался сноп огня. Борис до крови закусил губу… Тотчас же немцы перенесли огонь на первый, уже подбитый ими танк. Его охватило пламя. Из люков выскочил экипаж, но его тут же скосили из пулеметов…

Немецкие танки разворачивались.

Борис побежал к темнеющим неподалеку траншеям и окопам. Рядом пронеслась и ушла веером в землю пулеметная очередь…

Свалился в первый попавшийся окоп.

Знакомый голос сказал:

— Теперь держись!

Филипп Иванович? Лучший брадобрей корпуса! Юрка называл его сулинский цирюльник. Филипп Иванович был из Сулина, что возле Шахт. Он гордился тем, что первым из фронтовых парикмахеров стал вводить в своей части бакенбарды. Юрка — и тот целых два дня ходил по бригаде этаким Васькой Денисовым.

Филипп Иванович держал в руках фаустпатрон и с отчаянной решимостью поджидал неприятельские танки и самоходки.

— Филипп Иванович, а где остальные ваши? — спросил Борис.

— Агафонычи, что ли? — так называл он портных, братьев Агафоновых. — А вон они!.. А чуток подальше сам Кондратьев!

— А пятый где?

— Ездовой-то?.. А кто его знает! Он не наш…

Борис замер. Танки и самоходки, которые после боя двигались беспорядочно, снова выстроились и теперь приближались к позиции «бронебойщиков».

— Доктор, на цигарку не найдется? — спросил Филипп Иванович.

Борис не ответил. Три машины — два танка и самоходка — ворвались в полосу света, отраженного горящим сараем, и понеслись дальше, поливая из пулеметов темноту.

Они же сами просятся, чтобы их подбили! Ну сколько можно выжидать? Господи, неужели проскочат?!

Но нет, одно за другим дробно защелкали противотанковые ружья…

Самоходка, которая шла крайней с той стороны, завертелась на месте и остановилась… Вот тебе и Осадчий! Если бы и дальше так пошло!.. Впереди идущий танк стал на ходу разворачиваться… Ну что же они медлят? Ну что же медлят?.. Но в это время опять ударили бронебойки. Подбитая самоходка задымила. Будешь знать, стерва!.. Второй танк задом попятился к горящему сараю и оттуда выстрелил из пушки. Вслед за ним открыли огонь и три новые, вынырнувшие из темноты, самоходки… Затем все пять машин, не прекращая стрельбы, устремились на позиции «бронебойщиков». Но почему молчит Осадчий? Почему он молчит? Неужели все?.. Едва разъяренные самоходки и танки ворвались на опушку леса, как ожило одно из противотанковых ружей. Оно сделало два торопливых и не метких выстрела и тут же замолкло, раздавленное танком…

— Доктор, уходите! — крикнул Филипп Иванович.

На окопы, занятые «фаустниками» и «мотострелками», двигалось шесть танков.

Понемногу светало, и Борису отчетливо была видна каждая машина.

Когда танкам до «мотострелков» оставалось каких-нибудь пятьсот метров, они прибавили ходу и открыли непрерывный огонь по окопам.

Борис крикнул:

— Филипп Иванович, у вас нет противотанковых гранат?

— Нет. Вон у хлопцев их полно!..

Борис выбрался из окопа и, согнувшись в три погибели, метнулся к «мотострелкам». За спиной ударили две пулеметные очереди. Он спрыгнул в ближайший окоп. Там находился офицер с перевязанной головой.

— Иванов? — Борис узнал артиллерийского техника. — Ты не видел, где подполковник?

— Где-то там! — кивнул тот головой.

— Противотанковые гранаты есть?

Иванов достал откуда-то у себя из-под ног гранату.

— Держи!

— А больше нет?

— Успей эту швырнуть!

Прижимая к груди тяжелую гранату, Борис вылез из окопа. Из соседней траншеи донеслись стоны. Он скатился туда. Раненый сидел, прикрыв лицо руками. Кто это? Узнать невозможно. Осколок снаряда срезал у него нос, губы, подбородок. Одна сплошная рана.

— Это я, Фавицкий, — просипел горлом раненый. — Пристрели меня.

— Больше мне делать нечего!.. Сейчас наложу повязку. А в госпитале тебе сделают пластическую операцию. Физиономия не хуже прежней будет, можешь не сомневаться…

Сильный взрыв сдвинул стенки траншеи. На спину Борису упал ком земли, но он не скинул его — продолжал перевязку.

Через несколько секунд раздался еще один сильный взрыв.

— Что там? — выдохнул Фавицкий.

— Дают фрицам прикурить! — ответил Борис, накладывая повязку.

Сквозь пальбу до него донесся голос:

— Сестра!.. Сестра!..

— Ну, все! — Борис закончил перевязку. — Ты подожди меня здесь, а я пока сбегаю посмотрю! Там еще раненые!

Борис высунулся из траншеи. Этого он никак не ожидал! Танки, оставив на поле две подбитые «фаустниками» машины, отказались от лобовой атаки и начали обходить отряд справа. Зато самоходки, что шли слева, остановились на опушке леса и трусливо, с расстояния, открыли огонь…

Чем все это кончится?

Борис вылез на бруствер и, согнувшись, побежал в направлении стонов. Новый разрыв просыпал близко целую пригоршню осколков. Сгоряча Борис не обратил внимания на легкий удар в правое плечо. Когда же в этом месте стало горячо и мокро, он понял, что ранен. Но так как боли не было и рука двигалась, то он отнесся к этому довольно спокойно. Тем более, сейчас ему было не до себя: стоны раздавались еще в двух-трех местах…

Когда он сбежал в большую воронку, сохранившуюся с давних времен, то увидел там Раю, которая перевязывала раненого солдата.

Она страшно обрадовалась Борису.

— Боренька, я сейчас!..

Закрепив повязку английскими булавками, она успокоила солдата:

— Ну все, милый. Через месяц снова будешь как новенький!.. Боря! Мне надо тебе что-то сказать…

— Там раненые…

— Я знаю… Если что со мной случится, — проговорила она, заглядывая ему в глаза, — мою полевую сумку передашь комбригу.

— Комбригу?

— Да, так надо.

— Юрке что передать из шмуток?

— Господи, до чего же вы все, мужики, глупые…

— А яснее?

— Неужели тебе непонятно, что обо мне Батя будет помнить всю жизнь! А Юрка… а Юрка быстро утешится… Ну как, передашь?

Борис услышал чье-то чертыхание, прерываемое стонами.

— Надо идти!

— Что это у тебя? — воскликнула Рая, заметив у него на рукаве шинели расплывшееся темное пятно.

— Так, пустяковина.

— Боря! Постой!.. Ты же ранен! Дай, перевяжу!

— Потом, сказал Борис и выбрался из воронки.

Пока Борис занимался ранеными, обстановка изменилась. Фашистские танки, которые шли в обход, уже поворачивали — по-видимому, чтобы напасть с тыла.

Из оврага, находившегося сразу за рядами траншеи и окопов, на короткое время показалась приземистая фигура зампотеха. Подполковника Рябкина поддерживали под руки два «черных пехотинца», господи, неужели и он ранен?..

Борис вылез из окопа и, зажав рукой уже сильно мозжившую рану, помчался к оврагу. По верхнему гребню его обоих склонов тянулись траншеи и окопы. В зависимости от направления неприятельского удара бойцы могли переходить с одного склона на другой. В настоящее время они держали оборону с тыла.

Здесь же, в овраге, укрылись от обстрела «санитарка» и «доджик». Около них прямо на земле лежали и сидели раненые.

Борис подошел к группе офицеров, окруживших подполковника Рябкина, который, сидя на снарядном ящике, отдавал распоряжения. Он был очень бледен. На одной ноге у него пузырем топорщился разрезанный и перетянутый бинтом сапог.

— Доктор! — сказал он, увидев Бориса. — Меня тут без вас и ранили, и перевязали… Ну что ж товарищи, по местам.

Ему помогли встать на ноги, и он, поддерживаемый двумя «черными пехотинцами», начал медленно подниматься по склону.

Борис добрался до свободного окопа. Там прижался раненым плечом к стенке и положил перед собой в нишу противотанковую гранату.

— Где он?

Рая? Она съехала к нему в окоп, разгоряченная бегом и очень решительная.

— Борька, наконец-то я тебя нашла!.. Дай перевяжу!..

— Ты что, не видишь? — кивнул он на приближающиеся танки.

— А плевать! Давай руку!

Она заставила его наполовину снять шинель и принялась за перевязку.

— Рай, сойдет!

— Еще немножко!..

Они оба вздрогнули, услышав чей-то отчаянный выкрик:

— Фельдшера!.. Фельдшера сюда!..

— Боря, я пойду! — сказала она и, воспользовавшись тем, что он никак не мог натянуть на раненую руку шинель, опередив его, выскочила из окопа.

Борис взял из ниши гранату. Почему она такая тяжелая? Ее можно докинуть, только когда танк всего в нескольких метрах…

А танки и не думали приближаться. Когда до оврага им осталось метров двести пятьдесят — триста, они неожиданно вытянулись в одну линию и, держась на расстоянии, начали в упор расстреливать окопы и траншеи.

Борис втянул голову в плечи и прижался горячей щекой к холодной и скользкой стенке окопа, в сплошном грохоте слились выстрелы и разрывы. Осколки с коротким свистом пролетали над затылком и вонзались где-то рядом. Как в ознобе дрожала земля…

Какое-то неясное, но неодолимое побуждение заставило Бориса приподняться и выглянуть наружу. Он не сразу разглядел в утренней дымке маленькую юркую фигурку, ползком пробирающуюся к танкам. Рядом поднимались разрывы, а боец все полз и полз, кто это? На затылке белеет повязка. Кто-то из выздоравливающих…

И тут Борис увидел второго бойца, двинувшегося к танкам. Кто это, с такого расстояния разглядеть было трудно. Но что-то в этом человеке, в его узкой и подвижной спине, задевало и тревожило память.

Немцы его тоже заметили. Весь огонь, казалось, они сейчас перенесли на обоих смельчаков.

Когда первому бойцу до «мертвой зоны» оставался какой-нибудь десяток метров, он вдруг замер и уже больше не двигался. Было видно, как немцы послали в лежащего еще несколько длинных пулеметных очередей. Но, может быть, он притворился мертвым, чтобы потом, при первом же удобном случае, швырнуть гранату? Такое тоже бывало.

Теперь все внимание приковано ко второму бойцу. В отличие от первого он передвигался короткими перебежками. Правда, так больше риска, зато, если повезет, можно быстрее добраться до танков.

Немцы вели себя крайне нервозно — по-видимому, решили, что вслед за этими двумя двинутся и другие.

Затаив дыхание, Борис следил за поединком человека с танками.

До поры до времени парню везло. Он преодолел добрую треть пути, когда его в первый раз слегка задела пуля или осколок. Во всяком случае он лишь споткнулся и чуть дольше обычного поднимался с земли. Но на этом кончилось его везение. Во время следующей пробежки он был снова ранен, упал на колени, а затем ткнулся лицом в землю.

О том, чтобы оказать медицинскую помощь первому бойцу, не могло быть и речи — он лежал рядом с танками. Да и, похоже, ему уже вряд ли что-нибудь поможет. Зато второй был жив. Борис видел, как он пытался незаметно подползти к ближайшей воронке. Вдруг раненый обернулся. Да это же Хусаинов, шофер зампотеха!

Что же делать? Как добраться до него? В сущности, надо повторить его смертельный бросок. Да тут есть над чем призадуматься…

В эту минуту Борис увидел в одной из траншей Раю. Наклонив голову, она торопливо закрепляла у ремня санитарную сумку — чтобы не болталась при беге.

На раздумье не оставалось времени. Значит, или он, или она… Боясь, что Рая снова опередит его, Борис быстро перевалился через бруствер.

Он пополз, превозмогая боль в плече, стараясь не думать о том, что его в любое мгновенье может разнести в клочья снаряд, прошить пулеметная очередь. Густой ядовитый дым тола стлался по земле, ел глаза, забивал горло. А кругом по-прежнему все громыхало, звенело, дрожало. Борис оглянулся: видит ли его Рая? А то, не заметив его, поползет тоже. Кто-то отчаянно махал ему рукой: назад, назад!.. А вдруг он ошибся, неправильно понял Раин жест? Может быть, она всего лишь закрепляла санитарную сумку, чтобы удобнее было лазить по окопам?.. Но даже если она не собиралась идти, назад он не повернет: все равно там, у воронки, раненный Хусаинов!..

Борис решительно отвернулся и пополз дальше, загребая землю здоровой рукой.

Но тут что-то огромное и тяжелое навалилось на него сверху, прижало к земле. И тотчас же наступила тишина. Борис пытался подняться, но не смог. Коротко обожгла мысль: «Неужели умираю?» Но пока в ярких и обрывочных видениях угасало сознание, тонкой нитью пульсировала надежда: «А может быть, я только ранен? И тишина эта не что иное, как конец боя?..» А потом все исчезло.

Когда он пришел в себя, его еще окружала тишина. Затем в нее ворвались первые далекие голоса. Один был женский — как будто Раин…

— Осторожней!.. Осторожней!..

Кого-то они несут. Очевидно, кто-то еще ранен… И тут он ощутил легкое покачивание. Неужели речь шла о нем?.. Ну да, он же на носилках!.. Где он? Куда его несут?.. Перед ним вспыхнула узкая светлая полоска неба. Он не сразу понял, что лежит лицом вниз и видит только одним полузакрытым глазом…

Когда и как кончился бой? И что с ним, куда ранен? Спросить бы у кого…

— Рая! — позвал он.

Но она почему-то не ответила, не подошла к нему… Тогда он попробовал приподнять голову и тут же опустил ее — острая боль пронзила затылок, челюсти…

С земли повеяло сыростью и холодом. Расползался туман — зыбкий и прозрачный.

— Носилки поставьте здесь, — услыхал он снова далекий женский голос.

Санитары осторожно опустили носилки. Но изголовье оказалось выше ног, и Борис увидел рядом с собой других раненых, сидящих и лежащих в тумане. Их было много, может быть, несколько десятков. Но среди тех, кто попал в его поле зрения, он заметил лишь две или три знакомые физиономии. Странно, где же остальные раненые — Рябкин, Фавицкий, Хусаинов?..

— Комбриг! — донесся чей-то предупреждающий возглас.

Комбриг? Стало быть, бригада вышла из окружения, и их отряд соединился с ней!

— Когда придут машины за ранеными?

— Если ничто их не задержит, то через полчаса, товарищ гвардии полковник, — ответил тот же женский голос.

— Не затягивайте эвакуацию. Постарайтесь отправить всех одним рейсом.

— Это невозможно.

— Постарайтесь, доктор.

— Хорошо, товарищ гвардии полковник.

Да это же Вера Ивановна! Как он ее не узнал! Одно неясно — почему эвакуацией занимается она, а не начсанбриг, как обычно?..

Где Юрка? Где Рая? Не может быть, чтобы они не знали, что он тяжело ранен!

Обдирая нос и подбородок о жесткий брезент, Борис с большим трудом повернул голову. Там, у его изголовья, сидел немец с забинтованными обеими руками. Это был тот, второй дезертир, пониже ростом, молчальник, которого Борис потерял из виду. Он тоже ранен. К тому же — своими. Но сейчас он загораживал собой все на свете!.. Как сказать по-немецки, чтобы посторонился?.. Нет, начисто из головы вылетело! А, черт с ним, пускай себе обижается! И Борис произнес:

— Weg![20]

Немец посмотрел на него и отвел взгляд.

— Weg! — уже начал сердиться Борис.

Немец удивленно взглянул и наклонился к нему:

— Haben Sie etwas gesagt?[21]

Борис видел перед собой круглое небритое лицо немца и чувствовал, как снова погружается в тишину.

А потом, спустя какое-то время, тишина вновь отступила, и он услышал вдалеке голос — торжественный и красивый, как у диктора московского радио.

— Они пали, отдав свои молодые прекрасные жизни за нашу победу…

Неужели сейчас хоронят погибших? Но кого? Кого?.. С невероятными усилиями Борис согнул здоровую руку и просунул кулак под голову, подняв ее еще на несколько сантиметров. Но и по эту сторону носилок сидели и лежали раненые. Стоял, держа на весу раненую кисть, Лелеко — словно готовился взмахнуть перед невидимым оркестром дирижерской палочкой…

— Слава героям, павшим за свободу и независимость нашей великой Родины!..

Значит, братская могила там, через дорогу. Борис узнал голос говорившего. Это был начальник политотдела майор Бурженков.

— Мы никогда не забудем ваши имена…

И стал называть погибших… Смертью храбрых пали подполковник Рябкин, капитан Осадчий, Фавицкий, Филипп Иванович, экипажи обоих танков и другие. Где-то в середине этого скорбного списка шел Юрка. И последней, как прикомандированную к части, упомянули Раю…

Борис лежал пластом на носилках и тихо, почти беззвучно плакал.