В открытое окно врывался шум океанского прибоя, были слышны азартные крики любителей пляжного волейбола, и еще издалека доносилась музыка — песня из кинофильма «Привидение», которую второй месяц, с тех пор как фильм вышел в прокат, крутили по всем радиостанциям.

Уже несколько дней в Майами стояла почти сорокаградусная жара. Если бы не вода, это местечко на земле можно было бы смело назвать адом. Но лазурный океан, сочная зелень и желтый песок делали его раем.

Майкл Томпсон, мужчина лет сорока, на свои сорок и выглядевший, лежал в постели, едва прикрывшись простыней, задумчиво курил гаванскую сигару и стряхивал пепел прямо на ковер.

Любовница мистера Томпсона, Нэнси Дуглас, сидела у него в ногах и делала себе педикюр. На ней была только пестрая гавайская рубашка Майкла, легкомысленно застегнутая на верхнюю пуговицу, так что при каждом движении соблазнительно обнажались самые сокровенные места.

Нэнси не торопясь покрыла ногти бесцветным лаком и, подождав немного, в три приема — мазок посередине, мазок слева, мазок справа — стала накладывать на каждый ноготок ярко-алый лак.

Делала она это медленно, с удовольствием, стараясь поймать взгляд Майкла. Но мистер Томпсон смотрел строго перед собой и, казалось, не замечал ничего вокруг.

— Что-то случилось, дорогой? — томно спросила Нэнси.

— Заткнись, — огрызнулся Майкл.

— Неприятности с кредиторами? — как ни в чем не бывало продолжала мисс Дуглас. — Я слышала от Маргарет, что у тебя отбирают яхту… Плакало наше путешествие…

Майкл Томпсон лягнул Нэнси ногой, правда, несильно.

— Сказал тебе: заткнись! Не мешай думать.

На Нэнси грубость любовника не произвела никакого впечатления.

— А если ты переживаешь из-за своего дорогого тестя, — все так же томно сказала она, — то здесь и думать нечего…

— Женщина, — отчеканил мистер Томпсон, — тебя это не касается! — Но вдруг смягчился и стал рассуждать вслух: — Мой дорогой тесть… Главное, никак не могу понять, куда этот сволочной старик подевал деньги? И какие! По моим подсчетам, миллионов восемь — десять. Пока мы кувыркались с тобой на Гаити, он втихаря провернул это дело. И никаких концов. Единственное, что мне удалось выяснить, — он получил всю сумму наличными… Тогда деньги могут быть где угодно. В депозитном сейфе какого-нибудь банка… Какого? И в каком городе? Нью-Йорке? Чикаго? Или в Оклахома-Сити? А вдруг они зарыты на кладбище… в могиле его дочери? Старик не может простить мне смерть Джуди. Как будто это не она убила троих человек. Как будто это меня должны были казнить на электрическом стуле, а казнили ее. Старик придумал отличную месть: продал фирму, в которую я за пятнадцать лет вложил уже не меньше, чем он, и оставил меня без гроша. Я — нищий! Мне даже не на что нанять адвоката, чтобы затаскать его по судам.

— Продай коллекцию…

Майкл на секунду замер, потом положил сигару в пепельницу и потянулся к бутылке виски, уже полупустой. Он сделал большой глоток и уставился на Нэнси.

— Теперь твоя очередь как-нибудь ему напакостить, — продолжала она. — Он не может простить тебе смерть дочери… Это понятно. Но дело есть дело. Продать акции, половина которых по праву принадлежит тебе… В твоих руках коллекция. Продай ее. С деньгами все будет улажено, и мы наконец-то поплывем на Багамы. Ах, Багамы! Моя последняя хрустальная мечта!.. Продай! У меня и покупатель есть.

— Какая же ты стерва! — оценил предложение Майкл и сделал еще один глоток. — Старик начал собирать коллекцию, когда ни Джуди, ни меня, а тебя и подавно, не было на свете. Коллекция стоит не меньше двух миллионов.

— Чарли даст тебе за нее пятьсот тысяч.

— Кто такой Чарли? — вскипел Майкл.

— Я же только что говорила тебе — покупатель.

— Ты не только стерва, ты еще и потаскуха! — заключил мистер Томпсон.

Нэнси пожала плечами.

— Это приятель Маргарет. Чарли занимается антиквариатом. Одевается всегда в черное… А при виде старинного оружия он просто становится сам не свой. Если тебя интересует, спала ли я с ним, то — спала.

Такое признание подействовало на мистера Томпсона успокаивающе.

— Продать коллекцию, — задумчиво проговорил он, — очень щекотливая идея… Там собраны клинки со всех уголков мира. Там есть шпага, которой касалась рука первого президента Америки. Там есть нож, который оставил на месте преступления Джек-Потрошитель. Там есть мизерикорд — «кинжал милосердия», которым предок тестя маркиз Демилло добивал своих соперников. Его самого убили на дуэли из-за такой же потаскушки, как ты. Продать коллекцию… Ты забываешь, что у меня есть еще дочь. Это и ее коллекция тоже.

— Как ты меня растрогал! Ну просто до слез. Вдруг вспомнил, что у него есть дочурка. Думаешь, кого твой любимый тесть упомянет в своем завещании? Тебя, алкоголика и бабника?..

— Но-но, полегче.

— …или любимую внучку Дженни? Ей твои деньги и деньги твоего дорогого тестя вообще без надобности. Вот ее судьба: как только ей исполнится семнадцать, она выйдет замуж за Алана Напье, через три года разведется, отсудит себе кругленькую сумму и будет жить припеваючи, проклиная тебя за свое несчастливое детство.

— Ты еще и ведьма, — убежденно сказал Майкл. — Если продать коллекцию — это убьет старика…

Произнеся последнюю фразу, мистер Томпсон замолчал.

Тем временем Нэнси закончила педикюр. Она вытягивала поочередно стройные загорелые ноги и, растопырив пальчики, любовалась своей работой. Алый лак на фоне смуглой кожи смотрелся очень эффектно.

Нэнси проворно поднялась и, прихватив пузырек с лаком, направилась к трюмо в стиле ампир, стоявшему возле кровати в том же стиле. В пепельнице на трюмо все еще дымилась гаванская сигара, распространяя по комнате сладкий аромат.

Нэнси сделала шаг, полы рубашки, которая была на ней, распахнулись, обнажив узкие девичьи бедра и лобок, украшенный золотистой полоской подбритых волос.

— Искусительница, — простонал мистер Томпсон.

Он поймал Нэнси за руку и резким движением повалил ее на постель.

— Сумасшедший! — радостно завизжала Нэнси и уронила пузырек с лаком на ковер.

Приятель Маргарет, Чарли, оказался рафинированным молодым человеком с тонкими усиками. В черное одет он не был: цветные шорты до колен, просторная футболка с тремя хохочущими обезьянами, и спортивные тапочки на босу ногу.

Пока его подручные снимали со стены, обитой красным бархатом, всевозможные мечи, сабли, шпаги, рапиры, кинжалы, стилеты, поблескивающие сталью клинков и золотом инкрустаций, и аккуратно упаковывали по ящикам, Чарли деловито обошел дом, внимательно осматривая старинную мебель, картины на стене, многочисленные безделушки и статуэтки, беспорядочно расставленные тут и там.

— Что скажете, Чарли? — спросил мистер Томпсон, которого забавлял знакомый Нэнси Дуглас.

— Скажу, что вы всеядны, Майкл… Отличный клинок! — показал Чарли на стилет, рукоятка которого была сделана в виде тела змеи с головой льва.

— Хотите чего-нибудь выпить?

— В такую жару? Разве что шабли.

— Поздравляю, Чарли. У вас превосходный вкус. Есть восхитительное шабли сорок шестого года. Великолепный год! Прекрасные воспоминания. В этот год я впервые попробовал женщину…

За обещанным вином пришлось спуститься в подвал, оборудованный под погребок, загроможденный стеллажами с запылившимися от времени бутылками.

Мистер Томпсон прошел в дальний угол, где у него хранилось шабли, бережно взял последнюю бутылку и уже хотел идти обратно, как вдруг ему пришло в голову, что деньги, которые тесть получил за акции, находятся в доме. Здесь — в винном погребке.

Нет, слишком просто, — одернул себя Майкл.

Но на всякий случай он внимательно осмотрел цементный пол, и в двух местах, где стены не были заслонены стеллажами, постучал костяшками пальцев по кирпичной кладке…

Нет, денег здесь нет. Но где они?

Придется вытряхивать их из старика нетрадиционными методами, решил мистер Томпсон, но это — после Багам Пусть сначала переживет потерю коллекции и поймет, что он, Майкл, способен на все. А если не переживет — тем лучше. Тогда деньги всплывут сами собой — после оглашения завещания, а с дочерью договориться будет проще…

У шабли был освежающий вкус.

— Что вы скажете по поводу этого подсвечника, мистер Томпсон? — спросил Чарли, смакуя каждый глоток вина. — Я бы с удовольствием купил его у вас. Обожаю подсвечники не меньше, чем оружие. Бронза шестнадцатый век, по моему разумению, Франческо Костеллани. Я бы дал вам за него…

— Как-нибудь в другой раз, дорогой Чарли. Через три часа мы с Нэнси отплываем на Багамы. У меня еще куча дел. Не хочется испортить себе отдых из-за какой-нибудь мелочи.

— Завидую вам, Майкл. Хоть океанской воды хватает здесь, но смена обстановки — это всегда праздник. Только на вашем месте я бы повременил с отплытием Вы ничего не слышали о штормовом предупреждении? Ожидается настоящий тайфун.

— Конечно слышал. Мы пройдем южнее, а потом повернем на север.

— Хочу обратить ваше внимание, Майкл, вы рискуете!

— Может быть… Вы мне не поверите, Чарли, но я — везунчик. Допьем? — Мистер Томпсон разлил остатки вина по бокалам. — Это была последняя бутылка шабли, — сказал он.

Телефонный звонок был наглым и бесцеремонным, как проститутка с парижской улицы Сен-Дени. От неожиданности Кирилл вздрогнул. И проснулся.

«Никак опять Америка?» — подумал он и, не открывая глаз, потянулся за трубкой.

— Господин Успенский? Вас беспокоит Нью-Йорк! Надеюсь, я тебя разбудил, елы-палы? — раздался жизнерадостный голос Марка Шварца. — Пообщаемся?

— Тебе что, баксы девать некуда? Второй звонок за ночь! — Кирилл зевнул, открыл глаза, посмотрел на часы — половина шестого. Солнце уже заглядывало в открытое окно, освещая ковер на стене, а на нем — начищенное до блеска холодное оружие: морской кортик, саблю, охотничий нож и старинный стилет с рукояткой в виде тела змеи с головой льва.

— Представляешь, меня только что заловила парочка здоровенных негров, елы-палы. Не подумай чего плохого, — сыпал Марк. Слышимость была исключительная, Кириллу даже пришлось отвести трубку подальше от уха. — Вот, черненькие мои, стоят рядом… Привет от моего российского друга!.. Это я не тебе. Интересные экземпляры. У одного нет передних зубов — типичный наш доморощенный зек. А второй в очках и очень улыбчивый — наверное, серийный убийца… О! Они тоже тебе шлют привет.

— Ты что, выпил? — догадался Кирилл.

— Я тебя забыл спросить: она хорошенькая?

— А по мне хоть Баба-Яга. Завтра распишемся, через месяц разведемся. Что негры-то от тебя хотят?

— Говори «черные» — они это любят. Вырабатывай привычку сейчас. Приедешь — будет не до этого.

— Ну и что черные? Чего им надо?

— Предложили, ну, вежливо так предложили, позвонить в любую точку земного шара по ворованному радиотелефону. Всего за десять долларов. Не мог отказать. Так что цени! Ты для меня — пуп Земли, елы-палы. — Марк рассмеялся. — Так говоришь, она хорошенькая?

— В твоем вкусе. Только не упрашивай. С собой я ее не возьму. Фотографию привезу. Хочешь?

— Ты помнишь нашу учительницу по математике?

— Таисию? А как же. Все выводила нас в люди… Да! Знаешь, что я подумал… Бизнес-классом я не полечу. Хватит с меня первого.

— Она мне тут приснилась.

— Кто?

— Да Таисия, Господи! Помнишь, как она тебе линейкой заехала, когда ты Самохиной подножку поставил?.. О! Негр в бок толкает. Тот, что на зека похож. А еще говорил: время не ограничено. Сейчас… Еще минуту… Это я не тебе. Ну ладно, закругляюсь. Поздравляю тебя и твою Марину с фиктивным браком. Еще раз. А то, может, передумаешь? Поздненько в наши-то годы начинать новую жизнь!.. Ты представить себе не можешь, что такое тоска по родине!.. Шучу. С тобой ведь, если ты что решил, бесполезно бороться. Насчет билета — подумаю. Все! Елы-палы! Пока!

Кирилл положил трубку и включил магнитофон. Из динамиков тихо полилась музыка: песня из кинофильма «Привидение», который шел лет семь назад.

Через пять минут он резко откинул одеяло и выпрыгнул из постели.

Все равно теперь не уснуть, а лежать вот так, без дела — пытка.

Кирилл нашел в шкафу красно-бело-синие спортивные трусы, футболку «Адидас», белые носки, быстро оделся и тихо вышел из квартиры.

Кирилл бежал свою обычную дистанцию. Где-то на середине пути к нему пристроилась рыжая дворняжка. Она не отставала и не обгоняла его. Только изредка совсем по-человечески бросала благодарный взгляд. Наверное, когда-то у нее был хозяин, который вот так же бегал по утрам, и она вместе с ним…

Кирилл подбежал к своему дому, остановился у подъезда.

— Ну что, будем прощаться? — чуть запыхавшись, обратился он к собаке. — Извини, домой тебя пригласить не могу. Маман страсть как не любит вашего брата.

Собака склонила голову набок, словно сожалея о несбывшихся надеждах, и, даже не тявкнув на прощание, побежала по своим собачьим делам.

Он никому ничего не сказал. Первое, что сделал, — поставил машину на стоянку и пошел бродить по городу.

Этот случай с грузовиком не выходил у него из головы. Как расценить происшедшее? Знак свыше? Хорошо, пусть знак. Но поощряющий? Отвращающий? Или это случайность, простая, дурацкая случайность? Если бы не девушка…

Кирилл вновь и вновь прокручивал в голове все сначала: скрежет железа, звон разбитого стекла, крик… Но постепенно мысли его пришли в порядок и потекли в привычном русле: Марина, Америка, Марк Шварц…

Можно было возвращаться домой.

Мать встретила его настороженно, все пыталась заглянуть в глаза.

— На тебе лица нет, — наконец заключила она, — что-то со шведами?

— Шведы? Ах, шведы! Шведы нажрались, как финны. Мы разобрали их по одному. Мне достался лом килограмм на сто двадцать. Пока нес к машине, пока из машины… Еще лифт в гостинице не работал… Я так устал, мать!

— Я сварила компот. А когда возвращалась из магазина, за мной увязалась рыжая дворняга. Я скормила ей всю колбасу. Ты же салями не очень…

— Почему я не собака?

— У нас Егор Сильвестрович, — предупредила сына Людмила Васильевна.

— Колдун Евстратиков пожаловали.

— Не называй его так. Он от этого бесится… Колдун Егорий!

Кирилл прошел в комнату.

Колдун Егорий, мужчина неопределенного возраста, с длинными черными, торчащими в разные стороны волосами, такой же черной, но ухоженной бородкой, стоял у окна вполоборота к Кириллу, приложив правую ладонь к стеклу.

— Приветствую, — бросил Кирилл. — Подзаряжаемся?

— Вот сколько тебя знаю, Киря, не любишь ты меня. Бывало, маленького тебя беру на руки, а ты так и норовишь меня обделать… А я тебя все равно люблю. Вот хоть мать спроси. Люблю, как родного.

Егор Сильвестрович внимательно посмотрел на Кирилла.

— Вижу, прицепил ты к себе какую-то заразу! — сказал он. — Вон тащится за тобой, будто хвост. Ну-ка, сейчас я этот хвост…

Егорий отдернул руку от стекла и сделал хватательное движение. Потом словно стал наматывать на локоть невидимую веревку и завершил операцию молитвой и крестным знамением.

Кирилл наблюдал за его действиями с улыбкой. Людмила Васильевна — скорее с восхищением.

— Эх, Киря, слушался бы меня, был бы счастливым человеком, — вздохнул Егорий.

Кирилл принял душ, поужинал и ушел в свою комнату.

Он набрал номер Марины, приготовившись услышать либо короткие гудки, либо бесконечные длинные.

Трубку подняли сразу.

— Да-а, — протянул томный женский голос.

— Добрый вечер, дорогая, — выдохнул Кирилл.

— Ты! — обрадовалась Марина, и это неприятно задело Кирилла. — А мне нечего сказать тебе, Кирюша… Не пришла, сама не знаю почему. Вот и все.

— Как в том анекдоте: женщина, ты сама не знаешь, чего хочешь… Я думал, с тобой что-то случилось. Даже и не знаю, рад ли я, что ошибся. Вообще зря, наверное, я втянул тебя в эту историю. Ты — баба ничего… Не в смысле: ничего из себя не представляющая, а в смысле — хорошая. Мужика тебе надо. Попроще.

— Какой у тебя голос…

— Какой?

— Не знаю… Эротичный… Не знаю… Мне кажется, я дура. Я уже жалею, что не пришла. Может быть… Может быть, попробуем еще раз?

— Нет, дорогая. Предпочитаю никаких дел с тобой больше не иметь. У тебя все мыслительные процессы проходят в спинном мозге, а это всегда дает непредсказуемый результат.

Марина хихикнула.

— Хочешь унизить? Мне нравится. Скажи… Скажи, что я стерва. — Голос ее вдруг стал низким, бархатным.

— Ты стерва, — сказал Кирилл.

— Скажи, что я — дрянь и потаскуха… Скажи…

— Ты паскуда, самая настоящая паскуда, Маришка, — прошептал Кирилл. Разговор совершенно неожиданно подействовал на него возбуждающе. — Если бы ты была рядом, я бы снял с тебя трусики, взял ремень и отшлепал тебя по голой попке.

— Хорошо, — еле слышно проговорила Марина, — еще… Ну, пожалуйста, еще…

Кирилл вдруг ясно представил себе ее комнату. Марина в полурасстегнутом халатике раскинулась в мягком кресле. Глаза ее полузакрыты, ресницы подрагивают. Одна нога закинута на подлокотник так, что видно ажурное нижнее белье…

Кирилл положил трубку.

Действительно, стерва, подумал он, мазохистка. Надо же! Нет, нет. Нужна женщина. Девушка. Хоть с улицы. Предложить ей фиктивный брак, заплатить, не скупясь…

Сердце у Кирилла екнуло: записная книжка! Совсем вылетело из головы. Но только где она, эта записная книжка?

Кирилл задумался. Он схватил ее, кинулся за девушкой… Потом вся эта катавасия… А куда же он подевал книжку?

Кирилл поднялся, подошел к платяному шкафу, открыл дверцу, проверил карманы пиджака.

Так и есть: засунул во внутренний карман. Кирилл вернулся на место и занялся записной книжкой.

Пролистнув ее, Кирилл наткнулся на несколько кулинарных рецептов, вырезанных из газеты, какие-то квитанции и справки. Открыл первую страницу — и взгляд его мгновенно выхватил фамилию… Кирси.

Кирси! Таисия Владимировна? Учительница по математике? Они с Марком вспоминали ее сегодня. Как странно…

Он взглянул на адрес, прочитал: «Садовая», и воспоминания захлестнули его.

Была ранняя весна… или поздняя зима. До выпускных экзаменов оставалось несколько месяцев. А потом либо институт, либо все остальное. Таисия Владимировна вела у них математику с пятого класса. И с пятого класса была классной руководительницей. Этот случай с Самохиной — тоже пятый класс.

Наверное, Самохина нравилась Кириллу. Странные знаки внимания оказывал он ей: щепки, щелчки, тычки… Бедная девочка. А кончилось все подножкой. Самохина только что ответила урок и возвращалась на свое место… Вот тут-то он сдуру и выставил свое копыто.

Таисия, ни слова не говоря, взяла со стола линейку, рубанула, как саблей, Кирилла по голове и преспокойно продолжила урок. Санкция была кровавой, но действие возымела. Кирилл в одночасье превратился в пай-мальчика и оставался им до выпускного класса.

Таисию, наверное, мучила совесть. Может, даже ее преследовали кошмары, а по ночам снились кровавые мальчики. Так или не так, но в десятом классе она сама предложила Кириллу подготовить его в институт. Кирилл согласился, но при одном условии: вместе с Марком Шварцем, его закадычным дружком.

Они ходили домой к Таисии по средам и воскресеньям. Ее муж, Станислав Александрович, был простым работягой, невзрачным, ничем не примечательным мужичком, беззаветно преданным шахматам. Они с Марком видели его не иначе, как за шахматной доской, разбирающим бесконечные партии.

Станислав Александрович здоровался всегда одним и тем же манером: он чуть приподнимал голову, смотрел исподлобья и говорил:

— Женихам привет!

Наверное, эта фраза казалась ему остроумной. Или он намекал на свою дочь — Владу?

Влада Кирси… Записная книжка принадлежала не Таисии, а ее дочери.

В тот год ей было, кажется, двенадцать. Такой долговязый гадкий утенок, готовый вот-вот превратиться в нечто. Когда он увидел ее в первый раз? Да, ранняя весна. Воскресенье. Недалеко от дома Таисии Кирилл заметил девочку. Она расхаживала по снегу, нестерпимо белому в лучах весеннего солнца, смотрела под ноги и удивленно и радостно повторяла:

— Солнце выпало!.. Солнце… выпало…

И это было поразительно. Услышав магическое: «Солнце выпало!» и увидев, что это истинная правда, Кирилл вдруг остро почувствовал: да, весна! Начало! Канун! И еще что-то большее! Почувствовал, как прошла четкая граница по его жизни, словно черная трещина по льду. Здесь — детство, бестолковое отрочество. Там — непонятно что.

Станислав Александрович часто работал по выходным. Таисия иногда уезжала к своим родителям, которые жили за городом. Тогда Влада звонила ему и Марку и от имени своей маман отменяла занятия.

Несколько раз Кирилл оказывался наедине с Владой. (Марк опаздывал, Таисия опаздывала…) Влада смело взяла на себя роль лидера в их отношениях. Лихо тыкала ему и даже предлагала себя взамен Таисии.

— Знаешь, как она меня натаскала? Я прямо хоть сейчас могу на физико-математический поступать. Меня даже к доске не вызывают — боятся. Ставят пятерки в журнал — через каждые три клеточки.

Кирилл общался с Владой неохотно. Просто не знал, как себя с ней вести. Сюсюкать? Вроде поздно. Говорить как с равной? Ну, это уж точно — рано.

Вообще-то проку в занятиях, положа руку на сердце, было мало. Но на занятия Кирилл приходил регулярно: у Таисии были связи именно там, куда собирался поступать Кирилл, — в финансово-экономическом. В критической ситуации она могла выручить.

Была еще одна причина. Ему просто нравилось бывать в этом доме. Запах, обстановка, ковры, высокие лепные потолки и бронзовые ручки… Уютно, покойно. Таисия что-то объясняет, сидя напротив. Голос ровный, убаюкивающий.

— Понятно? — спрашивает она.

Марк кивает, Кирилл кивает. А на самом деле ничего не понятно. А за окном — снег. Уже темно. В доме напротив — огни. Там тоже какая-то жизнь. Мерцают экраны телевизоров, мелькают тени… Хорошо…

Кончилось это все неожиданно, вдруг, в одно из воскресений.

Кирилл пришел тогда на занятия, как всегда вовремя.

— Хочешь кофе? — с порога предложила Влада.

— А что Таисии… Таисии Владимировны нет?

— Я испекла печенье. Татарское национальное лакомство. Мед, мука… Очень вкусно. Вот.

— А Станислав Александрович?

— Мне нравится кофе по-польски. Я вчера пробовала… Запах по квартире стоял просто офигительный.

— Что, и Марка нет?

— А на домоводстве, представляешь, нас учили рисовую кашу варить… А я, между прочим, уже плов сама готовлю. Вот.

— Ты специально? Я тебе про красных, а ты мне про белых!

— Ну и ладно, — обиделась она.

— Ну хорошо, хорошо, — смягчился Кирилл, — давай свой кофе, да покрепче.

Он увидел, как заблестели от радости глаза Влады, заметил, что одета она сегодня по-особенному, по-взрослому: красная плиссированная юбка, белая блузка с кружевным воротником и черный бархатный жилетик. Кажется, тогда он заподозрил что-то непростое в ее отношении к себе. «Путь к сердцу мужчины лежит через желудок», — вот что вспомнилось Кириллу.

Они прошли на кухню. Эта странная кухня… Попадая сюда, Кирилл всякий раз словно проваливался во времени и пространстве. Кухня была похожа на красный угол добротной крестьянской избы. Стены — под дерево. Петухи на всех дверцах, струганый стол и прочные незатейливые табуретки.

Кухню оборудовал Станислав Александрович. Он вообще был мастер на все руки… В свое время… Но на тот момент, когда Кирилл стал бывать в доме семейства Кирси, отца Влады интересовали уже только шахматы.

Кирилл расположился поудобней, а Влада принялась суетиться вокруг.

— В первом классе, — сказала она, открывая банку с кофе, — я сидела с мальчиком, которого звали Давид. У него были вот такие губы, и красные-прекрасные. Я решила, что они у него красные, потому что он тайком целуется со всеми девчонками в классе. И только меня не хочет целовать. Мне было так обидно… Однажды я подкараулила его после уроков и сказала: если ты меня не поцелуешь, я тресну тебя портфелем по голове… Он испугался и убежал. Представляешь? Вот… А ты целовался уже с девчонками? — без всякого перехода спросила она.

— Не рано ли тебе, Владислава, говорить на эти темы? Вот! — тоном строгого учителя произнес Кирилл.

Влада бросила на него странный взгляд, от которого Кириллу хотелось закрыться, как от удара.

— Мама говорила, что, по теории больших чисел, если бы люди жили бесконечно, то в конце концов дети становились бы старше своих родителей. Вот.

— Чего? — удивился Кирилл.

— Когда человек состарится, уже неважно, сколько ему лет: семьдесят или сто семьдесят. Вот.

Кирилл вдруг понял, что хочет сказать ему Влада. Разница в несколько лет, говорила она, ничего не значит. Пройдет время, и они станут ровесниками… А пройдет еще немного…

Почему-то стало неприятно. Кирилл нахмурился.

— Ты лучше за кофе смотри. Убежит сейчас. Повариха. И перестань говорить «Вот!»

— Да, повариха. А что ты думаешь, — не обратила она внимания на последнюю фразу, — мой прадедушка был поваром у князей Юсуповых. Князь был за границей и перекупил его у одного барона. Тогда у нас фамилия была Киркси. С буквой «к» в середине. А потом буква потерялась, и мы стали просто Кирси. Ты ешь печенье, ешь.

Кирилл не заметил, как подчинился.

— Я люблю готовить. Мама терпеть не может, а я люблю. У меня прадедушкины гены. Только у меня времени не хватает — я на спортивную гимнастику еще хожу. Вот. Это печенье я испекла по своему рецепту… Ну, почти…

— Вкусно. А что с дедушкой… с прадедушкой?

— Ничего… А кем был твой прадедушка?

— Ну, это очень просто — морским офицером. Вот его кортик. Дедушка белых рубал направо и налево. Вот его сабля. Папа добавил охотничий нож и еще старинный стилет — получилась маленькая коллекция.

Кирилл внимательно посмотрел на Владу. Наверное, сейчас она изображала из себя взрослую, сидела прямо, держа чашку двумя пальцами. Мизинец смешно торчал где-то в стороне, как будто был сам по себе. Влада серьезно смотрела Кириллу в глаза, словно пыталась внушить какую-то мысль.

Таисия так и не появилась.

Они говорили два часа, а потом Кирилл стал собираться домой. Влада стояла в прихожей и молча наблюдала, как он натягивает ботинки, заматывает вокруг шеи сине-белый шарф… Когда Кирилл застегивал молнию на куртке, Влада решительно подошла к нему, цепко схватила за воротник и потянула Кирилла к себе. Она впилась в его губы своими губами, неумело, но азартно, и Кирилл, к своему ужасу, ответил ей. Сколько продолжался поцелуй, он не помнил. Помнил только, что вырвался и убежал от Влады, которая уже тащила его обратно в комнату.

«Дрянная девчонка!» — ругал он ее всю дорогу домой, но понимал, что вкус этого поцелуя ему уже не забыть никогда…

Больше Кирилл в доме Кирси не появлялся.

Потом от Марка он узнал, что Таисия через Владу отменила занятия в то воскресенье. Влада позвонила Марку, а ему она не позвонила…

Воспоминания отпустили.

Кирилл еще раз перелистал записную книжку, вернулся к первой странице.

«Все-таки интересно, что стало с ее прадедушкой?» — подумал он и поднял телефонную трубку.

Влада сидела в своей комнате и плакала. Началось все с обиды на новую, очередную сожительницу своего дяди, цветущую хохлушку лет пятидесяти, Оксану Даяновну. Десять минут назад та набросилась на Владу без всякой причины, наверное, чтобы размяться.

Налетела, потрясая в воздухе рукой, в которой только сабли не хватало. Да так по-молодецки, точно сидела верхом на горячем жеребце. При этом вид у нее был вполне добродушный, словно она не скандалила, а увлеченно рассказывала что-то интересное, захватывающее.

Дядя, Борис Степанович, наблюдавший ссору, равнодушно покуривал папироску и покашливал в кулачок. Когда Влада бросала на него умоляющий взгляд, он отворачивался, притворяясь, будто ищет что-то у себя за спиной.

Толстая Оксана и высушенный дядя, парочка из какой-то глупой комедии, смех! Но Влада плакала.

Позволив слезам пролиться, она уже плакала обо всем на свете. О том, что ей не нравится вид из окна дядиной квартиры: деревья, за ними пустырь и дальше — заводские трубы. О потерянном на прошлой неделе зонтике. О забытой сегодня в таксофоне записной книжке…

Записную книжку было жаль больше всего. Влада не сделала и десяти шагов, как вспомнила о ней. И тут этот ненормальный грузовик… Подумать страшно, если бы она дозвонилась до Аллы да заболталась бы… С ней случилось бы то же, что с таксофоном. Тогда бы она сегодня не плакала. И завтра не плакала бы. Никогда не плакала бы.

О записной книжке она, конечно же, сразу забыла. Только увидела, что произошло, перед глазами все поплыло. Ей показалось, что при этом погибло человек десять, не меньше. Чего со страху только не померещится!

Влада взяла со столика зеркальце, утерла слезы и стала внимательно разглядывать свое отражение. Чуть припухшие глаза, чуть покрасневший нос — это придавало лицу кротость.

К заплаканным глазам здорово пошли бы бриллиантовые сережки и перламутровая помада, подумала она.

Влада поставила зеркальце на место и подошла к большому зеркалу, висевшему у двери. Она взяла с полки расческу и начала медленно причесываться. Послушные темно-каштановые волосы, плавные, убаюкивающие движения. Влада пристально посмотрела в свои глаза. Они были у нее темно-зеленые, как два бутылочных осколка… Или как два изумруда. Кому что нравится.

А все-таки она прехорошенькая. Мужчина, который знает толк в неброской, потаенной, а потому роковой женской красоте, встретив Владу, стал бы ее пленником уже до конца жизни.

За стенкой перебранивались дядя и Оксана. Точнее, Оксана бранила дядю. Видимо, ему это нравилось. Вот уже второй месяц Оксана жила у них на правах хозяйки и уходить не собиралась.

Боже, как хорошо было в детстве! Уютный дом, в котором все сделано умелыми отцовскими руками, мать, добрая и умная, рядом с которой и Влада чувствовала себя умнее… и сильнее. Влада вдруг вспомнила Кирилла Успенского — свою первую настоящую любовь. Детскую, наивную, полную слез и разочарований. До сих пор она не может забыть его.

Да, в ее жизни были мужчины. Сколько? Это ее большой секрет. Ей делали предложение пять раз!.. Ну ладно — три. Она честно пыталась забыть Успенского. Ведь и не было ничего: приходил, уходил… Поцелуй не в счет! Но Кирилл не отпускал. Она ждала его. Гнала от себя всех, разрывая отношения раз и навсегда. Вот, добросалась. Как написано в одном старом романе: «Она была уже немолода, ей было двадцать пять».

Ей тоже двадцать пять… И она — одна. Если бы не институтская подружка Алла, то и поплакаться-то некому…

Влада взяла губную помаду и так же медленно, как причесывалась, стала красить губы. Ей вдруг представилось, что это Кирилл пальцем нежно проводит по ее губам. Влада закрыла глаза, бессильно опустила руки. Голова закружилась, и это было так приятно, что у нее невольно вырвался тихий стон.

В этот момент с шумом распахнулась дверь и в комнату просунулась голова Оксаны.

— Что я тебе девочка — до телефона бегать! — почти прокричала она. — Иди, какой-то мужик тебя домогается! Голос очень сексуальный!

Влада прошла в коридор, взяла трубку.

Оксана скрылась в комнате, где у телевизора сидел дядя, оставив дверь нараспашку, — ясно, не хотела пропустить ни слова.

— Я слушаю.

— Влада? — раздалось на другом конце провода. Нет, она не узнала того, кто говорил.

— Я слушаю, — повторила Влада, но уже другим тоном. Что-то все же ей почудилось.

— Даже не знаю, как говорить: на «ты» или на «вы»… — Голос смолк. И Влада молчала.

— Это Кирилл Успенский. Если ты, конечно, еще помнишь меня.

— Да, — спокойно подтвердила Влада.

— Помнишь? Это удивительно, — сказал Кирилл и продолжил: — Волею судеб в мои руки попала твоя записная книжка.

— Да, — повторила Влада, и голос ее был все так же спокоен и ничего не выражал.

Кирилл сделал паузу. У него даже появилось желание бросить трубку, прекратить этот натянутый разговор, от которого, правда, ничего особенного он не ждал.

— Если тебе эта книжка нужна… Я могу… Я готов передать ее тебе.

— Да, — опять сказала Влада.

— Может быть, тебе неудобно говорить? — догадался Кирилл.

— Да, — чуть теплее ответила она.

Кирилл оживился.

— Тогда назначь время и место.

— Нет.

— То есть это должен сделать я?

— Угу, — для разнообразия сказала Влада.

— Хорошо. Завтра. В двенадцать. Где бы? У Исаакия? Нет. Метро «Горьковская». На улице, на ступеньках. Годится?

— Да.

— Тогда до встречи.

— Да, — только и смогла ответить Влада, потому что ее уже давно душил сладкий комок в горле. Она еще ничего не понимала, до нее еще не дошло, что случилось. Но она уже чувствовала: что-то тронулось там, на небесах, и ее ангел-хранитель, так долго находившийся в немилости у Господа Бога, прощен, а вместе с ним — и она.

— Ишь ты, как говорить научилась, — проворчала Оксана, — все «да» да «да»… А чего «нет»? Нет-то чего?

— Ладно, — проворчал Борис Степанович, — отвяжись от нее. Пусть себе…

Влада вернулась в свою комнату, села у окна и просидела так до поздней ночи, глядя на заводские трубы и улыбаясь.

Они договорились встретиться на следующий день.

Ночью Кирилл долго не мог уснуть. Конечно, он думал о Владе. Теперь, когда эйфория первых часов общения прошла, он, словно врач, пытался поставить себе диагноз. Неожиданно в его руки попалась прекрасная бабочка. Она настолько прекрасна, что не может не тронуть даже самое равнодушное сердце, не может не внушить любовь к себе даже самой черствой душе. Кирилл еще контролировал ситуацию. Можно не ходить на завтрашнее свидание. Душа поболит немного — и перестанет… И он сохранит самое дорогое, что ему досталось от прошлого, — свободу.

Но, с другой стороны, не пойти — это и значит признать, что Владе хватило одного дня, чтобы привязать его к себе.

Кирилл ворочался в постели, то скидывая с себя одеяло, то укрываясь с головой.

Нет, надо подходить с другого конца. Влада нужна ему не как женщина, а как жена! Да, жена. Она займет место Марины… А если он еще будет при этом что-то испытывать к ней, тем лучше для них обоих. Вот и все, просто и честно — штамп в паспорте.

Кто будет свидетелем на регистрации, Кирилл даже не задумывался. Конечно, Михаил!

В четверг, после традиционной игры в футбол — пять на пять — в спортзале одного из училищ, который они арендовали вот уже несколько лет, Кирилл рассказал Майклу о Владе. Рассказал все, без утайки.

Они остались вдвоем в сауне: яркий свет, запах эвкалипта… В предбаннике слышались смех и возня — там победители угощали пивом побежденных.

— Получается, что ты ее любишь, — сделал вывод Михаил.

— Когда мы в постели, я ее очень люблю, — с улыбочкой сказал Кирилл, — по пять-шесть раз… Кажется, я говорю пошлости… Если честно, Майкл, не знаю! У меня сейчас в голове одна Америка… Сидели в Шуркином садике, защипало в носу… Взял и сказал: выходи за меня. А она возьми да ответь: я согласна. Ну, что мне теперь?.. И потом, штамп в паспорте все равно нужен. Правда, вроде я как бы виноват перед Владой. Вроде как я обманул ее. Вроде воспользовался ею. Но ведь она согласилась выйти за меня! Значит… любит. А если любит — простит.

— Ты должен сказать про Штаты до регистрации.

— Я хотел, но не хватило духу. Скажу, но после.

— Нет, ты должен сказать до…

— Не надо наступать мне на горло… Знаешь, на сколько я попадаю, если не улечу самое позднее через две недели?! И даже не думай затевать интриги… Понял? Ну… Даешь пять.

Они пожали друг другу руки.

— Ладно, как хочешь. Но с Мариной было честнее.

— Вот потому я и оказался в дураках. Женщине нельзя оставлять выбор. Женщину нужно ставить перед фактом. Знаешь, мне кажется, у нас с ней все будет хорошо. Я не люблю сантименты, но она мне дорога. Боюсь называть это любовью… Помнишь, я тебе рассказывал? Когда она была еще подростком…

— Поцелуй-то…

— Поцелуй. Вкус его до сих пор у меня на губах… Что-то я совсем сопли распустил. Значит, договорились — завтра!

На следующий день после регистрации Кирилл повел молодую жену по магазинам — делать ей подарки. Перед этим он с интересом осмотрел Владу со всех сторон, словно видел первый раз в жизни.

— Ты обворожительная женщина, — с удивлением сказал Кирилл. — У тебя шикарные волосы, которым не нужна никакая прическа. Нежная, вызывающе нежная шея… Не шея, а мечта вампира! Чувственные губы… Нескромные! Они у тебя постоянно просят поцелуя… Требуют! У тебя правильный нос… Носик… Трогательный овал лица… А грудь! А руки! А ноги! Да ты у меня просто богиня! Бьюсь об заклад, твои размеры: девяносто — шестьдесят — девяносто. Угадал?

— Почти, — ответила разомлевшая от комплиментов Влада.

— Кажется, мы никуда не едем, — сказал Кирилл.

Не спуская глаз с жены, он задернул занавески, ласково заключил Владу в объятия и стал медленно покрывать поцелуями все те места, которыми минуту назад восхищался. Он поймал губами мочку ее правого уха и стал щекотать языком. Рука его скользнула под шелковую блузку. Он провел ладонью по ее голой спине, по талии, потом по животу и двумя пальцами нежно ухватил сосок, который тут же сделался упругим.

Влада тихонечко застонала. В этот момент в кухне раздался грохот, послышались причитания Людмилы Васильевны. Судя по звуку, она уронила пустую кастрюлю.

Влада резко отстранилась, быстрым движением поправила волосы и с упреком посмотрела на мужа.

Кирилл хотел возобновить любовную прелюдию, но Влада оттолкнула его.

— Ты что, из-за маман? Какая ерунда! Подумаешь, пошумела немножко.

Он опять потянулся к Владе.

— Я не хочу сейчас! — упрямо произнесла она.

Кирилл, сжав зубы, с минуту молчал.

Что значит «не хочу», когда хочет он! Бросить ее на кровать, сорвать одежду… И пусть себе кричит и плачет. Она — его жена!

— Кажется, мы все-таки едем, — взяв себя в руки, сказал он. Но обида осталась.

Влада с удивлением узнала, что в свое время Нью-Йорк был столицей США. А поскольку он севернее Вашингтона, то и выходило, что Нью-Йорк — северная столица, то есть почти Санкт-Петербург. Это была счастливая мысль, которой она с радостью поделилась с мужем в одном из писем.

Звонил он редко. Телефонная связь в основном работала в направлении С.-Петербург — Нью-Йорк. Людмила Васильевна названивала сыну, не считаясь с затратами, была в курсе всех его дел и делилась информацией с Владой, по десять раз повторяя одно и то же.

Его редкие звонки Влада не любила. Иногда даже не подходила к телефону. А вот письма…

Письма всегда были праздником.

Однажды с одним из писем вышла странная история. Влада только вынула его из почтового ящика, поднялась домой и сразу нарвалась на телефонный звонок Михаила.

Она говорила с Майклом полчаса. Точнее, Михаил говорил с ней. А когда положила трубку, письма не нашла. Письмо исчезло. Вдвоем со свекровью они перевернули всю квартиру — никаких результатов. Влада уже в открытую плакала, и тогда Людмила Васильевна вызвала Егория.

Колдун Егорий приехал, походил по комнатам, потом снял с полки туристический справочник по Нью-Йорку, в котором и оказалось письмо. Как оно туда попало — осталось загадкой. Осталось загадкой и то, как Егорий смог найти его.

В своих письмах к Владе с большим количеством скобок — двойных и даже тройных — Кирилл вел себя как очаровательный пошляк.

“…Тебе нужно было организовать в Питере фирму по оказанию сексуальных услуг по почте, — отвечала ему Влада, — ты заработал бы больше денег, чем в своей дурацкой Америке…”

Когда она уже стала терять интерес к бумажной эротике и Кирилл по ответным письмам почувствовал это, он придумал “игру”, которую (сыграв раз), Влада приняла на “ура”…

“Жена! — писал он. — (Извиняюсь за жесткость обращения. Не хочу распускать слюни. Мужчину суровость украшает! [Не верь! Каждую ночь я рыдаю в подушку и засыпаю с наушниками на ушах (слушаю нашу кассету), на которых (на тех и на других) я натер уже огромные мозоли.] Я внемлю звукам, порожденным нашей страстью (кассету, как и обещал, берегу, привязал к ней гранату и в случае чего подорву ее вместе с собой), и душа моя выпрыгивает из тела и бежит к тебе по тонким астральным слоям, трепеща от любви. [По-моему, написано красиво. Перечитал и получил истинное наслаждение.] (Кокетничаю.)

Находясь вдали от тебя и проникнувшись твоими настроениями, я пришел к выводу, что я тебе нужен. Здесь и (одновременно) — там. Не имея возможности физически находиться сразу в двух местах, я обнаружил (смотри выше), что способен достигать тебя душой. Открытие это подвигает меня [кстати, пока не забыл — позвони Шекловитову, он передаст тебе деньги (не хочу, чтобы ты нуждалась еще хоть в чем-то, кроме меня] на эксперимент…

А сейчас серьезно. Я назначаю тебе свидание. Приходи в первый четверг октября в Эрмитаж. Ровно в двенадцать часов встань перед картиной Рубенса “Союз Земли и Воды” и смотри на нее внимательно. Очень внимательно. (Спокойно!) Я буду там! Я подойду и встану за твоей спиной. Ты почувствуешь это. Смотри на картину. У нас будет всего несколько минут. Только, умоляю, не оборачивайся! Если обернешься — все испортишь. Итак: первый четверг октября. Я обязательно буду.

И немного нескромностей…”

С утра на город спустился туман. Это был первый нью-йоркский туман на памяти Кирилла. И притом самой высшей пробы (в пяти метрах уже ничего не было видно), прямо так и хотелось взять и шлепнуть на него: сделано в Америке.

Такси, в котором ехал Кирилл, на самом деле не ехало, а ползло. Водитель включил фары, но это мало помогло.

— Похоже на конец света, — заметил он.

Открыв рот, таксист уже не смог его закрыть. Он стал подробно рассказывать, кто он, откуда, за какую бейсбольную команду болеет, не обращая внимания на Кирилла, как будто рассказывал все это самому себе.

Кирилл честно пытался слушать таксиста — тот сыпал незнакомыми словечками, и в другое время Кирилл не успокоился бы, пока не вытащил из таксиста весь его словарный запас. Но сейчас он только вежливо кивал, а сам думал о своем.

Да, сегодня день был особенный, и туман здесь ни при чем. Сегодня его — Кирилла — день рождения. И ехал он не куда-нибудь, а на свидание с женой… в Александровском саду…

“Муж! — писала Влада. — Мой дорогой супруг! Или, как там говорят у вас в Америке: мой медовый! Хочешь верь, хочешь не верь, а свидание состоялось. Я была там, где ты мне велел, как послушная и любящая жена, в то время, в которое ты велел, и… мне понравилось. Поздравляю, мой медовый, идея оказалась плодотворной, и с меня причитается. Так и быть… Приснюсь тебе в ближайшую ночь. Явлюсь к тебе, как капуста, надев сто одежек, чтобы ты получил стократное удовольствие, раздевая меня.

Медовый мой! Хочу сделать тебе подарок. Приходи в свой день рождения в Александровский садик, сядь на нашу скамеечку (это место на карте Нью-Йорка отмечено у меня флажком) и сосредоточься. Я приду. Ты почувствуешь это… Но… (ничего не могу поделать). Условие то же: ты не должен оборачиваться, что бы ни случилось. Если обернешься, можешь потерять меня навсегда…"

Александровским садом они с Владой называли Центральный парк.

В этом парке Кирилл был на следующий день после приезда. Марк Шварц устроил ему большую обзорную экскурсию.

— Хочу, чтобы Нью-Йорк у тебя из ушей полез, елы-палы, — сказал он и добился своего.

Начало было хорошим. Марк привез его на угол Пятой авеню и Восемьдесят второй улицы — в музей Метрополитен. Они поднялись по главной лестнице на второй этаж и пошли прямо, никуда не сворачивая. Кирилл увидел картины Рембрандта, Рафаэля, Боттичелли, Эль-Греко, Веласкеса. Сразу повеяло Питером… Эрмитажем…

— Знаешь что, — сказал Шварц, когда они вышли из музея, — чего мы топчемся в центре? Будет время, ты здесь сам все облазишь. Давай-ка я тебе покажу дно! Район между Сто десятой и Сто восемнадцатой улицами!

И он повез Кирилла в Гарлем. Там они очень долго искали приключений, заходя в кафешки, бары и клубы, в которых так и не встретили ни одного “белого”. Хорошо кончиться это не могло, но, к счастью, все обошлось. Их никто не тронул, хотя косые взгляды они ощущали на себе постоянно.

Потом были Бруклин, Гудзон, Брайтон-Бич…

Когда под конец обзорной экскурсии они переплывали на пароме бухту, чтобы попасть с Манхэттена на Стейтн-айленд, и с палубы смотрели на парад небоскребов, словно напоказ выставленных вдоль побережья, Кирилл уже ничего не чувствовал. Смотрел так — для справки. Но потом часто вспоминал увиденное. И небоскребы задним числом казались ему огромными “неправильными” воздушными шарами, которые парили в закатном небе: подуй — и они улетят…

Очень похоже он воспринял Нью-Йорк, когда самолет шел на посадку. Была плотная облачность. Самолет, словно речная галька, брошенная опытной рукой, сделал с десяток “блинов” по поверхности облаков, как по поверхности воды, и вдруг нырнул на глубину. Нью-Йорк прыгнул навстречу, будто индеец из засады. И в этот момент солнце пробило облака и обрушилось на Манхэттен…

Словно именинный пирог со свечами! — подумал тогда Кирилл.

— Один? Без жены? — встретил его в аэропорту Кеннеди Марк Шварц, как будто они расстались только вчера и прилетел Кирилл не за чем-нибудь, а чтобы скоротать пару свободных деньков.

Уши у Марка в самом деле оказались трубочкой. Михаил был прав. А в остальном от Марка, которого знал Кирилл, ничего не осталось. Еще разве что глаза…

Шварц безобразно растолстел, от чего казался ниже ростом. К тому же он стал до невозможности развязным.

— Какой у нее номер сисек? — расспрашивал он о Владе. — А у тебя стоит? Все нормально? Она довольна тобой?..

Говорили они друг с другом исключительно по-русски. Хотя Кириллу не терпелось с порога пустить в ход свой английский.

— Наломаешь еще язык, елы-палы, — сказал Марк. — Знаешь, как по всему русскому тоскую! Тут на Уолл-стрит услышал, как двое матом ругаются, — хорошо так стало!.. Одиноко здесь, Кирилл.

Первое время Кирилл жил у Шварца.

— Приучайся экономить, — учил его Марк, — это — по-американски. Живи у меня, пока я тебя не выгоню.

Но Кирилл ушел сам.

Недели через три он снял неподалеку двухкомнатную квартиру — Марк оказался слишком беспокойным хозяином.

Во-первых, выяснилось, что он здорово закладывает. Кирилл попил с ним первую неделю, а на вторую вспомнил, что приехал в Америку не затем, чтобы пить русскую водку, не просыхая. И во-вторых… Марк не мог пить без женщин. И не мог пить с одной и той же больше одной ночи подряд.

Чуть ли не каждый вечер он приводил в дом новую проститутку, а то и двух, и гудел до утра.

— Хорошая девочка! — кивал пьяный Марк на проститутку. — Хочешь вторым номером? Я заплачу!

Район, в котором они с Марком обитали, был относительно благополучным. В основном здесь жили представители “среднего класса”.

Квартира, куда съехал от Марка Кирилл, находилась на втором этаже двухэтажного дома, приличного с фасада, но вызывающего мысль о капитальном ремонте при взгляде с тыльной стороны.

Соседями Кирилла по этажу оказались американец итальянского происхождения Нино Антонелли и “стопроцентная” американка по имени Сюзанна Пайпер, Сюзи.

Мистер Антонелли работал в страховой компании, Сюзи — фотокорреспондентом в одном женском журнале. Было видно, что они симпатизируют друг другу.

— Знаете, на кого вы похожи, мистер Успенски? — Сюзи так и произносила его фамилию — без “и”, невозможно растягивая “е”. — Вы похожи на доброго русского медведя…

Мисс Пайпер была симпатичная. А каким взглядом она смотрела на Кирилла!

Вообще женский вопрос, на удивление, превратился для него чуть ли не в гамлетовский: изменять или не изменять? Ответ напрашивался сам собой — изменять! В конце концов, мужик он или нет? Для себя Кирилл раз и навсегда решил, что жену любит! И очень! А как писал тот же Шекспир, может ли измена любви безмерной положить конец? Но, не понимая самого себя, Кирилл вот уже какой месяц хранил верность жене.

Он решился было на интрижку с Сюзи, но та сбила его, заняв вдруг активную позицию. Она искала с ним встречи. И если поначалу они виделись раз или два в неделю, то с определенного момента стали пересекаться несколько раз в день: на лестнице, на улице, в кафетерии у дома и даже в недорогом ресторанчике рядом с офисом Кирилла.

Здесь не нужно было быть большим психологом, чтобы понять: Сюзи его домогается. Но своим поведением она лишь пробудила в Кирилле “мальчишескую” гордость. Счастье мужчины: я хочу! А отнюдь не — она хочет. Кирилл делал вид, что ничего не замечает, и старался поддерживать с Сюзи ровные отношения. Он даже попросил ее сделать пару снимков (мисс Пайпер, как профессионал, держала камеру всегда под рукой), собираясь послать их домой в Питер.

— Я занесу вам фотографии, Кирилл, как-нибудь вечерком, — пообещала Сюзи.

Кирилл получил работу в брокерской конторе, с которой Шекловитов, его бывший шеф, проводил рискованные операции. В этих операциях Кирилл принимал самое активное участие. Контора была средней руки, но процветала. Босс, Пол Эвинг, попробовав раз крошки от “русского пирога”, мечтал о кусках покрупнее.

— Мистер Успенски, — говорил Пол Эвинг, будучи по делам в Питере, когда Кирилл еще и не помышлял о Нью-Йорке, — мне бы парочку таких, как вы, и мы бы здесь горы своротили.

Это была шутка. Но работу, в обход Шекловитова, Пол Эвинг предложил Кириллу всерьез. В общем-то с этого предложения все и завертелось.

— Только мне не нравится, что вы холостой, мистер Успенски. Вам обязательно нужно жениться, — поставил единственное условие будущий босс. — Настоящий работник — семейный работник! Это мое глубокое убеждение. И никто не убедит меня в обратном!

Уик-энды Кирилл проводил с Марком. Тот простил его за “побег”, и они продолжали держаться друг за друга. Марк таскал Кирилла по всевозможным увеселительным заведениям и по аукционам. Аукционы были страстью Марка Шварца.

Марк никогда ничего не покупал, но всегда торговался.

— Это посильнее покера будет, — объяснял он Кириллу, — весь смак в том, чтобы твое слово оказалось предпоследним…

Часть свободного времени Кирилл сознательно тратил на одинокие пешеходные прогулки.

Одевшись попроще, он буквально прочесывал Нью-Йорк вдоль и поперек.

Кирилл совал свой нос куда только можно. Когда впервые он оказался в центре Манхэттена на Сорок второй улице, заполненной всевозможными секс-шопами и секс-увеселениями, он с ходу влетел в какое-то заведение, заплатил один доллар и вдруг оказался в темной тесной кабинке с ярко освещенным окном. За окном, на черном бархате, широко раскинув руки и ноги, прикованная к полу золотыми цепями, в ослепительном свете лежала обнаженная девушка.

Картина эта, как бритва, полоснула Кирилла по глазам: физиологическая откровенность позы, цепи, свет, хрупкость девушки и — самое поразительное — ее улыбка…

Он вышел на улицу полупьяный от стыда и желания вернуться назад и остаться там навсегда.

На крыше Эмпайр-стейт-билдинг Кирилл так долго стоял на одном месте, завороженно глядя вниз на тонущий в неподвижной дымке город, что к нему подошел невесть откуда взявшийся полицейский и предложил спуститься вниз…

В Чайна-тауне в первом подвернувшемся ресторанчике он впервые попробовал есть рис палочками. Но, поймав на себе насмешливый взгляд официанта, разозлился, потребовал ложку и демонстративно съел все до последней рисинки…

Квартал ювелиров на Сорок седьмой улице сразил его свой роскошью. Сюда он уже больше никогда не приходил. Вид драгоценностей подействовал на него угнетающе и заставил краснеть за то “скромное” колечко, которое он подарил Владе…

В магазине мужской одежды на Мэдисон-авеню Кирилл выбрал себе галстук с рельефным оттиском статуи Свободы. Но если бы он сначала поинтересовался ценой… Галстук Кирилл так ни разу и не надел.

Уик-энд проходил, и Кирилл вновь погружался с головой в работу.

Он просыпался, приводил себя в надлежащий вид, делал кофе, бутерброды и тосты с джемом. Облачался в свежую рубашку, костюм-тройку, прихватывал кейс и превращался в типичного американского клерка.

Раз в неделю Кирилл писал жене длинные дурашливые письма и получал в ответ такие же. У них с Владой был настоящий почтовый роман.

В одном из писем Влада назвала Нью-Йорк “северной столицей” Соединенных Штатов. Прочитав это, Кирилл почувствовал щелчок в мозгах… И в одно мгновение Бродвей превратился в Невский, Бруклин — в Гражданку, Стейтн-айленд — в Васильевский остров, Центральный парк — в Александровский сад, а сам Нью-Йорк стал Санкт-Петербургом… И они вдруг оказались в одном городе. Совсем рядом. Бродили по одним и тем же улицам. Но не могли встретиться…

И тогда… Тогда Кирилл придумал эту игру в свидания.

Влада закрыла за свекровью дверь и пошла в свою комнату переодеваться, но ее вернул в прихожую звонок телефона.

— Можно Людмилу Васильевну? — раздался в трубке томный женский голос.

Она узнала его.

Обычно, когда в трубке раздавался этот голос, от томности которого Владу переворачивало, она сразу звала к телефону свекровь и уходила к себе. Этот женский голос… По обрывкам разговоров Влада могла понять, что свекровь давала кому-то отчет о том, как живется в Америке ее сыну. Один раз Влада не удержалась, подняла трубку параллельного аппарата. Оказалось, что этот томный голосок принадлежал Марине — той самой, из ювелирного магазина.

Раскрыв тайну, Влада, когда звонила продавец-консультант, продолжала спокойно звать к телефону Людмилу Васильевну, но признавалась себе, что чувствовала бы себя еще спокойнее, если бы эти звонки прекратились.

И вот опять она звонит.

— Это, случайно, не Марина? — холодно спросила Влада.

— Это Марина. — Голос вдруг стал дурашливым, как будто разговаривали с ребенком.

— Я вас прошу больше сюда не звонить! — твердо сказала Влада и повесила трубку.

Вот так! Ни с кем она Кирилла делить не собирается.

Влада оделась, критически осмотрела себя в зеркале: впечатляющий теплый жакет с узором в норвежском стиле, кокетливые темно-коричневые шорты, удобный толстый пуловер в тон жакету и вызывающе грубые ботинки. Вид у нее в этой одежде был бесшабашный, но, без всякого сомнения, женственный.

Внизу она столкнулась с почтальоншей, которая только что разложила по ящикам корреспонденцию. На всякий случай Влада проверила, нет ли письма от Кирилла. Она не ошиблась. Достав письмо, Влада тут же распечатала его.

Ничего не понимая, она вертела в руках фотографию, на которой Кирилл довольно откровенно обнимал какую-то женщину, и пыталась перевести с английского фразу, написанную на обороте незнакомым почерком. Влада поняла только первые два слова: “Ваш муж…”

Она еще раз внимательно изучила адрес на конверте. Никаких сомнений — конверт надписывал Кирилл.

Так ничего и не поняв, Влада вернулась домой, взяла словарь и стала переводить загадочную фразу. Через минуту она прочитала: “Ваш муж вам изменяет".

Изменяет, повторила она про себя.

Залез на колени Мейсон. Влада с раздражением смахнула его на пол.

Странное письмо. Почерк на конверте Кирилла, а фотография явно компрометирующая. Одно из двух: либо это его очередная дурацкая шуточка, либо кто-то хочет наклепать на ее горячо любимого мужа. Но тогда почему конверт надписал он сам?

Влада спрятала письмо в сумочку и решительно поднялась.

В конце концов, что произошло? Изменяет? А разве она не знала с самого начала, что этим все и кончится? Было бы смешно и даже глупо: молодой мужик год без женщины. В вечной любви он ей не клялся. И она не клялась!

Погода была неприветливая. Тучи заволокли все небо. Подмораживало. Лужи стояли затянутые первым льдом, опавшие листья гремели под ногами, словно железные…

Влада доехала на метро до Гостиного двора и пошла пешком по своему традиционному маршруту: Михайловский садик, Марсово поле, Дворцовая площадь, Александровский сад.

Когда она сворачивала на Миллионную, то почувствовала, что кто-то идет с ней рядом, какой-то мужчина, нога в ногу.

Влада остановилась, и мужчина остановился.

— Костя! Это вы?! — узнала она. — Один? Без съемочной группы?

— Все! Кина теперь долго не будет. Причина банальна — финансы. Жаль, конечно. Работали на одном энтузиазме, даже зарплаты не получали — только бы снять… Не сняли.

— Так вы теперь безработный?

Влада пошла вперед, но гораздо медленнее.

— Я ведь только ребятам помогал, друзьям по ВГИКу. А работаю я в рекламном агентстве. Аудиовидеоролики, уличная реклама… Да вот! — Костя показал на рекламный щит с изображением бутылки пива. — Тоже наша работа!

— Сегодняшняя встреча… Опять случайность?

— Не буду врать. Я ждал тебя, Влада. Можно даже сказать, караулил. Я уже неделю сюда прихожу. Помнишь, ты говорила, что любишь здесь гулять?

Влада опять остановилась и посмотрела на Константина: высокий лоб, короткие черные волосы, и внимательный, изучающий взгляд.

— А мы ведь так и не поздоровались, Влада… Здравствуй.

— Здравствуй, Костик… Надеюсь, ты не маньяк. Сейчас маньяков развелось — только успевай отбиваться.

Влада снова медленно пошла вперед. Костя послушно последовал за ней.

— Ты злая, Владислава.

— Не называй меня так. Мне это неприятно. Просто Влада. Зачем ты меня караулил?

— Знаешь, совесть замучила. В прошлый раз, кажется… да что там, так и есть. Я тебе нахамил. Хочу попросить прощения.

Константин сделал несколько быстрых шагов вперед, развернулся и вдруг встал перед Владой на одно колено.

— Простите, милая девушка, вашего обидчика, и вы приобретете самого верного друга, которого вам только могла послать судьба.

Они привлекли к себе внимание: несколько прохожих с любопытством оглянулись. Одна пара даже остановилась.

— Ты с ума сошел, — растерялась Влада, — перестань сейчас же!

— Я прощен? — и не думал подниматься с колена Костя.

— Прощен, прощен, — торопливо проговорила она.

Костя легко вскочил и как ни в чем не бывало занял свое место подле Влады.

Они шли в направлении Дворцовой площади. Костя рассказывал что-то о кино: имена, названия фильмов (гениально, посредственно, лажа)… Влада слушала его вполуха, но ей было приятно, что рядом кто-то идет, что-то говорит, что кому-то она небезразлична.

— Давай подержимся на счастье за пальчик атланта, — предложил Костя, когда они проходили мимо Эрмитажа.

“Это будет моей местью за твою измену, муж,” — подумала Влада и дотронулась до атланта.

Подул пронизывающий ветер. Влада почувствовала, что ей холодно.

— Нет! — воскликнул Костя. — Не могу смотреть на твои синие губы. У меня есть предложение. Я живу здесь недалеко. Представь, через десять минут: горячий кофе, бутерброды и вот такая коробка шоколадных конфет.

Влада отрицательно покачала головой.

— Ну, опять, — сокрушенно сказал Костя. — Да я не буду на тебя набрасываться! Мне не нужно твое тело! Мне нужно твоя душа…

— Душа дороже тела, — ответила Влада.

Костя посмотрел на часы “ролекс”.

— Фальшивка, — поймал он взгляд Влады, — стоят всего десять долларов, но от настоящих не отличишь. У меня в запасе еще одно предложение. Через полчаса в Доме кино премьера. Там на мое имя пригласительный билет на двоих… Как ты на это смотришь?

— А что за кино? — засомневалась Влада. — И потом… Я не совсем одета.

— Распахнись-ка, — приказал Костя.

Влада послушно распахнула жакет.

— То, что надо, — оценил он, — для киношников даже шикарно.

Они развернулись и пошли в обратную сторону.

Через двадцать минут Влада уже прогуливалась в пестрой толпе по фойе Дома кино. Костя стоял у колонны и оживленно разговаривал с мужчиной лет сорока — сорока пяти в цветастом джемпере.

Они подошли к ней.

— Вот, Влада, познакомься. Вася Костромин — клипмейкер, административно-коммерческий директор нашего рекламного агентства. И талантливый режиссер. Это у него сегодня премьера… Вася, вот Влада. Женщина, которая понравилась мне с первого взгляда.

— Ты покажи женщину, которая тебе со второго взгляда понравилась, — пошутил Костромин. — А ты, Влада, — ничего, что мы на “ты”? — из актрис?

— Нет.

— А хотела бы сняться?

Влада пожала плечами.

— Фактура у тебя хорошая. Так и просится на упаковку. Я тут скоро начну снимать рекламный ролик. Будем проталкивать новые гигиенические суперпрокладки. Ты бы сделала мне одолжение, если бы согласилась, Влада. А?

В этот момент раздался первый звонок, и народ потянулся в зал.

— Мы продолжим разговор, — сказал Костромин, — приходи в буфет, как начнется кино. Кино-то — так себе.

Они с Костей сели с краю, а когда съемочная группа во главе с Костроминым закончила представление фильма и погас свет, потихонечку встали и вышли в фойе.

Первые три слова, которые Дженни попросила перевести с английского на русский, были: деньги, золото и бриллианты…

Кирилл никак не предполагал, что знакомство с этой американкой продлится дольше нескольких часов, которые они провели вместе в день знакомства.

Тогда… Кирилл просто сбежал от Дженни. Да, сбежал. После всего, что было между ними.

По дороге к дому миссис Томпсон Кирилл был до противности разговорчив. Он без разбора хватал темы, как голодный без разбора хватает куски, и говорил, говорил, говорил… Наверное, он был похож на павлина, распустившего хвост.

Да, эта женщина возбуждала его. И она это видела.

Дженни в основном молчала. Только когда они выбрались из парка, успела сказать, что собиралась сегодня совершенно в другое место — в спортивный клуб. Но перед самым ее уходом позвонили из клуба и сообщили, что там прорвало канализацию.

— И у вас прорывает?! — удивился Кирилл.

— Еще как! — уверила его Дженни. — Я была уже настроена на спорт… А если я настроилась, меня трудно остановить.

Когда они приехали и Кирилл помог Дженни выйти из машины, к ним бросился швейцар.

— О, миссис Томпсон, — сделал он страшное лицо, — вы опять сломали себе ногу в двух местах! Я помогу вам…

— …сломать в третьем, — закончил фразу Кирилл.

— Все в порядке, Билли, — сказала Дженни растерявшемуся швейцару, — поставьте машину в гараж, она мне больше не понадобится сегодня.

Они прошли мимо консьержки, поднялись на второй этаж и вошли в квартиру Дженни.

— А это мое гнездышко. — Миссис Томпсон ввела Кирилла в просторную гостиную.

Кирилл огляделся.

Гостиная была обставлена строго, но изысканно. Несколько диванов и кресел. Несколько столиков с вазами. Книжные шкафы. Ковер на полу… Телевизор. Музыкальный центр и бесконечный ряд пластинок, аудиокассет и компакт-дисков.

Был еще камин, над которым — слева и справа — висели картины. Одна — битва крестоносцев с сарацинами. На другой — два римских легиона.

Стена напротив камина была завешена синим бархатом, за которым чудилась сцена с декорациями.

— Я хочу показать вам свою коллекцию холодного оружия, мистер Успенски, — сказала миссис Томпсон, кивнув на синие бархатные занавески, — уверена, вы получите удовольствие. Но чуть попозже… Пожалуйста, подождите меня несколько минут.

Дженни оттянула и отпустила спортивный костюм на груди, давая понять Кириллу, что ей нужно переодеться.

— Если хотите, можете послушать музыку, — добавила она, — я скоро.

Она развернулась, сделала шаг, но тут зазвонил телефон, и Дженни подняла трубку.

— Привет, дорогой, — сказала она. — Помню… Но я не смогу. — Дженни посмотрела на Кирилла долгим взглядом. — Нет настроения… Все нормально… Приезжать не надо. Хочу отдохнуть от всего. Ну, извинись за меня… А вспомни, как они нас нагрели… Ну все, все… Завтра позвоню. — Дженни положила трубку и небрежно бросила: — Мой друг Мартин… Так подождите меня, Кирилл. Я мигом.

Она ушла, слегка прихрамывая, не закрыв за собой дверь. Исчезла, но легкое возбуждение, которое Кирилл испытывал в ее присутствии, осталось.

Он прошелся по гостиной, как бы примеривая ее к себе, погладил диван. Короткие ворсинки леопардовой шкуры, накрывающей его, приятно щекотнули ладонь, и Кирилл вдруг понял, почему Дженни выбрала именно шкуру. Так она могла ласкать свое тело, когда оно требовало ласки.

Где-то совсем рядом послышался шум воды.

Значит, миссис Томпсон не закрыла двери, через которые прошла, сделал вывод Кирилл. Что это? Провокация?

Кирилл выбрал наугад пластинку: Чайковский. Первый концерт для фортепьяно с оркестром.

Музыка заглушила шум воды, но Кирилл все равно ничего не мог поделать со своим воображением.

Он смотрел на синий бархат, завешивающий стену, а видел ярко освещенную ванную комнату и Дженни, подставившую свое тело под упругие струи.

Дженни стоит к нему спиной, и Кирилл видит два выступающих позвонка у самой шеи, чуть торчащие лопатки, аккуратную попку с ямочками, длинные стройные ноги…

Он хочет, чтобы она повернулась к нему лицом, и Дженни поворачивается… Кирилл видит маленькие пальчики ног, бедра, живот, непокорную, упрямую грудь со светло-коричневыми сосками, тонкую шею и лицо…

Если это провокация, сказал себе Кирилл, то я на нее поддаюсь.

Кирилл поднялся и медленно пошел в направлении, в котором несколько минут назад скрылась Дженни.

Он попал в полутемную спальню и увидел еще одну дверь, наполовину прикрытую, за которой были слышны плеск воды и голос Дженни: она негромко напевала.

Кирилл сделал еще несколько шагов и очутился в большой, ослепительно белой комнате, с зеркалом во всю стену и мраморной чашей посередине. Дженни лежала в радужной пене, доходившей ей до подбородка и скрывающей ее тело.

— Долго же пришлось тебя ждать, — улыбнулась она Кириллу и протянула руку в пенном кружеве.

Кирилл откликнулся на зов. Дженни поднялась ему навстречу. Он, словно боясь передумать, порывисто обнял ее, влажную, свежую, и нашел губы Дженни.

Она сдерживала его нежными, но властными движениями. Лаская его, она одновременно дала понять, расстегнув несколько пуговиц на рубашке и молнию на брюках, что пора бы раздеться.

Она достаточно близко сошлась… с Мариной.

Это вышло как-то само собой. Но не без участия Людмилы Васильевны.

— Я не могу подойти, — кричала она из кухни или из комнаты, — поговори с Мариной сама.

И Влада говорила. Сначала говорили только о нем — о Кирилле. Потом круг тем постепенно стал расширяться. И кончилось все предложением Марины сходить на выставку в Манеж.

— Хорошая идея, — оценила Влада, — а то я в последнее время нигде не была… Все с подачи Майкла — казино да рестораны…

Появление Марины в жизни Влады совпало с появлением Кости.

После того эпизода, когда в офисе на Васильевском она отдалась ему, между ними больше ничего не было. И не потому, что Влада жалела о том, что произошло, а, наоборот, потому что хотела, чтобы все это повторилось еще раз.

Костя был настойчив, звонил и искал встречи.

— Я тебя прошу, — умоляла Влада, — не надо мне звонить. Если свекровь все узнает, она меня убьет. Я тебе сама позвоню… Может быть…

— Я все понял, — с грустью говорил Костя, — ты должна разобраться в себе… Хорошо, пусть будет по-твоему. Я жду твоего звонка.

Косте не пришлось бы долго ждать, если бы не Марина со своими расспросами: как там Кирилл, как там твой муж? Вот именно — муж!!! Ее муж! И надо помнить об этом.

Письма от Влады стали приходить реже. И это было нормально. Во-первых, у нее стало меньше свободного времени — поступил сигнал от маман, а потом и сама Влада подтвердила, что устроилась на работу в одно рекламное агентство. Во-вторых, Кирилл сам стал писать реже, по той же причине — нехватка времени.

Кирилла закрутило, замотало. И прежде всего работа, которая требовала его целиком: и тело, и душу, и мысли. Приходилось пропускать через себя огромный поток информации: что, где, почем.

Кирилл просиживал за компьютером с утра до вечера, просматривая бесконечные колонки цифр со всех бирж мира. И все это нужно было верно оценить и принять решение: что купить, что продать.

Он еще ни разу не ошибся.

Его заметили. У него появились свои клиенты, которые со спокойной душой доверили ему свои деньги — и немалые.

Кирилл поменял квартиру — поближе к Дженни. Но на самом деле (он не хотел себе в этом признаваться) — подальше от Сюзи.

Поменяв квартиру, Кирилл понял, что без машины — труба! Он уже стал подбирать себе сравнительно недорогую, но престижную модель, но тут вмешалась Дженни.

— Можешь ездить пока на моей, — предложила она.

— А как же ты? — Кирилл колебался.

— У меня их три, дорогой, — ответила Дженни.

Вообще Дженни была решительной бабой. Все уик-энды она таскала его по своим знакомым. Поначалу Кирилла принимали с холодком. Но по мере того как шли в гору его дела, отношение к нему менялось, и очень скоро Дженни стали приглашать на вечеринки вместе с Кириллом.

Обычно это были ужины в одном из трех ресторанов с французскими названиями: “Париж”, “Версаль” или “Лафайетт”. Всегда не более шести человек — три пары. Кто платит за эти “пати”, для Кирилла оставалось загадкой: наличными при нем никто никогда не расплачивался.

У Кирилла уже скопилось около двадцати визиток знакомых Дженни, которым она его представила. Там были адвокаты, банкиры, бизнесмены, аристократы, проедающие состояние, нажитое предками. Был главный редактор “Нью-Йорк таймс” и менеджер по связям с общественностью из “Пикчерз бразерс”.

Потихоньку Кирилл начинал использовать связи, так щедро переданные ему миссис Томпсон. А начал он договором с “Нью-Йорк таймс” на серию статей об экономическом положении в России.

Дженни познакомила его со своей давнишней подругой, швейцаркой Евой Фрид из Базеля.

Знакомство состоялось в ресторане “Олд Бургунди” в отеле “Хилтон”, где остановилась Ева.

Подруга Дженни оказалась редкостной красоты женщиной. Нет, это была даже не женщина, а живое произведение искусства. На встречу Ева надела белое платье, выглядевшее ослепительным на фоне красных стен ресторана.

Ева не понравилась Кириллу так, как ему нравилась Дженн. Но лицо ее обладало невероятной, притягивающей взгляд силой. Кирилл весь вечер занимался только швейцаркой.

Дженни ничего не сказала Кириллу ни во время ужина, ни после. Даже виду не показала, что ревнует. Но Еву Фрид он видел в первый и последний раз. Она улетела на следующий день в Европу. Кирилл узнал об этом не от Дженн, а от служащего отеля “Хилтон” в ответ на просьбу соединить его с номером мадам Фрид.

Эта женщина еще долго не выходила у Кирилла из головы. Он вспоминал о ней со странным детским восторгом.

— Знаешь, кто пригласил нас в этот раз, дорогой? — спросила как-то Дженни. — Мой бывший муж Алан. У Алана в этот уик-энд день рождения. Даже не знаю, что ему подарить… У него все есть.

— Бывший муж? — засомневался Кирилл. — Может быть, мне не стоит идти с тобой, Дженн? Где он живет?

— В Патуоге. Это недалеко от Нью-Йорка. У него вилла на берегу океана. Учти, Алан приглашал нас обоих.

— Прогулка за город…

— Значит, ты согласен?

Вместо ответа Кирилл нашел ее губы. Дженни с готовностью ответила, и через минуту они забыли и про Алана, и про его день рождения.

Людмила Васильевна что-то заподозрила.

— Ты здорова? — спросила она как-то за ужином.

Влада пожала плечами.

Это был обычный ужин на кухне — Людмила Васильевна со своей сигаретой, Влада и колдун Егорий.

Повисла пауза. Влада смотрела в окно, за которым падал мартовский снег, но чувствовала, как свекровь шарит взглядом по ее лицу.

— Евстратиков, она здорова? — спросила Людмила Васильевна с той же интонацией.

— Что касается тела — никакого сомнения.

Людмила Васильевна пустила тоненькую струйку дыма.

— Ну, и слава Богу. Смогу спокойно посмотреть сыну в глаза, когда вернется.

Людмила Васильевна разлила по чашкам чай, поставила в центр стола разрезанный на куски пирог.

— Владочка у нас прямо как жена декабриста, — ласковым голосом сказала она, — муж в ссылке, а она его ждет, ждет… Мой шалопай такой верности не заслуживает… Помню, я в молодости… А, Евстратиков! — Людмила Васильевна рассмеялась.

От окончательного разоблачения Владу спасало железное алиби — работа. Если она задерживалась допоздна, претензий быть не могло — она задерживалась в офисе. Иногда Людмила Васильевна устраивала вечерние проверки, звонила на работу Владе, и всякий раз та оказывалась на месте. Откуда Людмиле Васильевне было знать, что звонит она по номеру сотового телефона и Влада говорит с ней из квартиры Кости.

Самолет Нью-Йорк — Санкт-Петербург набирал высоту.

— ЕБЖ, пара-тройка часов, и мы дома, — сказал по-русски сосед слева от Кирилла, — а там вовсю весна, время картошку сажать…

ЕБЖ? Если будем живы, вспомнил Кирилл. Он внимательно оглядел крепкого старичка, своего соседа, и узнал его. Это с ним Кирилл летел из России в Америку.

— Здорово, отец, — обрадовался Кирилл. — Что, назад, на историческую Родину? Не сошлись характерами с зятем-негром?

— К дочери лечу, — поделился старик, — она у меня замужем в Питере за “новым русским”. Вот, переманила к себе. Я у них, когда в Америку-то улетал, три денька погостил — ничего живут. Сам-то я из-под Омска. Поживу в Питере, огляжусь, а потом, может, в Австралию подамся — к другой дочери.

— Сколько же у тебя дочерей, отец?

— По паспорту — пять. Но я думаю, их раза в три больше… Сыновей я не считаю. Я молодой был — охочий до этого дела… Но захомутать себя никому не давал. Колесил туда-сюда, пока в Красный Яр не попал. А там отец моей Алевтины навел на меня двустволку, и тут я понял, что семья — это тоже неплохо. Алевтина мне пять девок и родила. Но зато все как на подбор — красавицы! Вот такие же, как твоя! — И он кивнул на Дженни, сидевшую справа от Кирилла.

Старик улыбнулся Дженни, и та улыбнулась в ответ.

Кирилл пояснил Дженни, при каких обстоятельствах встретил старика в первый раз. Она оценила такое совпадение и прибавила:

— Кстати, Алан узнал, что я лечу в Россию вместе с тобой… Он сказал, что, вероятно, будет в Санкт-Петербурге в то же время.

— Этого нам только не хватало, — встревожился Кирилл.

Старику-соседу он на всякий случай растолковал, что миссис Томпсон не кто-нибудь, а его деловой партнер.

Старик кивнул, но по его глазам Кирилл понял, что тот ему не поверил.

А между тем Кирилл сказал чистую правду.

В саду под яблонями накрывали столы, вытянувшиеся в один ряд. Пахло свежестругаными досками и влажной землей.

— Сюда еще две бутылки водки, — распоряжалась Людмила Васильевна, размахивая сигаретой, и толстая Оксана послушно ставила водку туда, куда ей показали, — а туда — шампанское…

— Нет, не пойдет, — махнул папироской дядя Влады, Борис Степанович, — тут сяду я! Сюда водку, туда — шампанское и всякое амаретто!

Людмила Васильевна, вздохнув, согласно кивнула.

Кирилл и Шекловитов, издали наблюдавшие эту сцену, понимающе переглянулись.

— Активный тебе родственничек достался, — сказал Шекловитов, — и в напитках разбирается.

— Да он мужик ничего. И пьянеет быстро. Пара стаканов — и его уже из пушки не разбудишь… На чем я остановился?

— Она сказала, что ни за что не отпустит тебя одного в Питер.

— Вот-вот… Не потому, что не доверяет, а потому, что у меня могут возникнуть трудности при вывозе стилета за границу…

— Но я же видел! Он висит у тебя там, где висел!

— В том-то и дело! Весь фокус заключался в рукоятке. Нужно было всего лишь отвинтить голову льва и…

— Хозяин! — послышался крик со стороны дома, — принимай работу!

— Камин готов, — пояснил Кирилл. — Да! Я же тебе ничего не сказал про этот дом! Мой свадебный подарок жене! Здесь жили ее дед с бабкой. Правда, ремонтировать тут… выше крыши… Фактически все пришлось строить заново. Но ты бы видел, как блестели глаза Влады! Вот когда я почувствовал по-настоящему, что делать подарки приятно!

— Ты сказал своей благоверной, сколько тебе это стоило?

— Зачем? Пусть привыкает жить, не считая денег. Я же еще затеял подземный гараж и новую баньку…

Они прошли в дом и сразу попали в просторную пустую комнату.

— Чадить не будет? — Кирилл деловито рассматривал камин, облицованный изразцами.

— Обижаешь, хозяин, — ответил старший из рабочих.

— Протопить бы…

— Нет, путь денька два постоит — схватится. Ну, а если чего… или работа там какая… Так телефон известный.

Кирилл расплатился наличными, и рабочие ушли.

— Здесь будет гостиная, — обвел Кирилл рукой комнату, — здесь должно быть очень уютно. Я уже заказал мебель и наборный паркет…

Наверху раздавался стук топора, визжала электродрель, и были слышны крики:

— Заноси! Заноси, чтоб тебя!..

— А это еще что там у вас? — кивнул на потолок Шекловитов.

— Балкон на втором этаже строю, — пояснил Кирилл, — вид прямо на реку. Будем там по утрам чай пить и природой любоваться. Местных мужиков нанял — толковые ребята.

Шекловитов кивнул.

— Ты что-то про голову льва начал… — напомнил он.

— Ах да, — вспомнил Кирилл, — так вот… Весь фокус заключался в том, что нужно было ее отвинтить…

— Кирилл! Где ты там? — послышался голос Егория, и в следующую секунду появился он сам.

— На хорошем месте дом стоит, — сказал Егорий, — здесь жить и жить. А хоромы ты себе, Киря, отгрохал царские! Мне понравилось, что все из дерева. Дерево, оно жизнь продлевает. А камень — укорачивает… И от города недалеко — полчаса по трассе…

— Гости едут! — крикнул с улицы соседский мальчишка.

Втроем они вышли на крыльцо.

Кирилл заслонился рукой от солнца, яркого и жадного, посмотрел на дорогу.

По дороге пылили несколько иномарок. Вот они подъехали к воротам, остановились. Хлопая дверцами, из машин стали появляться друзья Кирилла.

— Ну вот — полный комплект, как в день проводов в Штаты, — сказал он и пошел навстречу гостям.

Последовали горячие приветствия, поздравления, рукопожатия.

— Далеко не разбегайтесь, — предупредил всех Кирилл, — через полчаса надо выходить.

— Что-то брата твоего, Михаила, не видно, — заметил Шекловитов.

Кирилл посмотрел на часы.

— Елы-палы! — воскликнул он. — Совсем забыл! Пойдем в дом.

И повел Шекловитова за собой.

На этот раз они вошли в пахнущую стружкой и смолой комнату, забитую досками, ящиками с гвоздями, банками с краской и прочим.

— С этим ремонтом, — посетовал Кирилл, — не вляпаться бы. Костюмчик-то от Кардена, вчера прямо из Парижа. Я туда Владу возил на Эйфелеву башню посмотреть. Говорит, понравилось.

Он подошел к телевизору, стоявшему на тумбочке, включил.

— …шестой раунд, — произнес комментатор, — пока трудно отдать кому-либо предпочтение…

На экране появился спортивный зал, ярко освещенный ринг.

— Вот он, Мишка, — сказал Кирилл, — первый профессиональный бой. Прямая трансляция. Смотри, как левую зарядил! Она у него, как катапульта…

В этот момент Михаил на экране провел молниеносный удар левой — и его соперник повалился на бок.

— Вот так! — сделал победный жест Шекловитов.

Неожиданно зазвонил телефон.

— Это у тебя или у меня? — Шекловитов достал из кармана свой радиотелефон. — У тебя.

Кирилл достал свой, нажал кнопку.

— Да, понятно… Сумма? Это смешно! Передай ему, что меньше, чем за сто тысяч долларов, я не уступлю! Это последнее слово!.. Я босс, а не ты! Все!

— Дело, как вижу, у тебя пошло, — сказал Шекловитов.

— Понемногу пошло… Тьфу, тьфу, тьфу — чтоб не сглазить.

Кирилл не успел убрать телефон, как тот зазвонил опять.

— Да, — сказал Кирилл и прикрыл микрофон рукой. — Дженни! Из Нью-Йорка! — сообщил он.

— Привет от меня, — шепнул Шекловитов.

— Спасибо за поздравления. Но как ты узнала?.. — Кирилл перешел на английский. — Да, тут тебе мистер Шекловитов привет передает. Говорит, рвется в Америку… Пусть приезжает? Так и передам. — Кирилл убрал телефон. — Слышал?

— Слышал!

— Так что дерзайте, мистер. Америка ждет вас. И кто знает…

Но Кирилл не успел договорить — он обернулся на голос Влады.

— Я готова! Можно идти!

Влада в длинном подвенечном платье, в длинной фате, стояла в дверях, улыбающаяся, счастливая.

— Тогда двинули, — разрешил Кирилл.

— Подожди, — остановил его Шекловитов. — Пока не скажешь, что там в голове льва было, никуда не отпущу! — Он крепко держал Кирилла за руку.

Кирилл широко улыбнулся:

— Ключ от сейфа, где деньги лежат, — сказал он то ли в шутку, то ли всерьез.

Кирилл подошел к жене, нежно поцеловал.

— Прямо “Алые паруса” какие-то, — сказал он, — я сам себя не узнаю…

— Что это у тебя на рукаве? — Влада показала пальчиком.

— Черт! Все-таки измазался, — огорчился Кирилл. — Растворитель есть у нас?

— Есть. В спальне. — Влада по-хозяйски взяла мужа за руку и повела за собой.

Кирилл поймал на себе сочувствующе-насмешливый взгляд Шекловитова.

— За такой женщиной любой будет счастлив ходить на коротком поводке, — беззаботно прокомментировал тот. Но, почувствовав во фразе двусмысленность, быстро добавил: — Это комплимент.

От Кирилла ничего не ускользнуло.

— Что ты на меня так смотришь? — спросила Влада, когда от пятна краски не осталось и следа.

— А ведь мы так и не поговорили с тобой, жена.

— О чем?

— Мы оба знаем, о чем!

— Ты находишь, что сейчас самое время говорить?

— Я много думал о нас… О тебе… О себе… Я видел фотографию на твоем столе в агентстве — я и Дженни…

Влада отошла от Кирилла, села на кровать.

— Я прошу… не надо, — тихо сказала она.

— Почему ты не спросишь, было ли у нас с ней что-нибудь?

— К чему этот разговор, Кирилл? Настроение ты мне уже испортил. Хочешь довести меня до слез?

— Может, ты такая нелюбопытная оттого, что сама не без греха? Что у тебя было с этим… Бондаревым?!

— Ты не смеешь! Слышишь! Не смеешь подозревать меня! Ни в чем!

Она сидела прямо, положив сжатые в кулачки руки на колени, смотрела на Кирилла в упор, и глаза ее блестели то ли от возмущения, то ли от наворачивающихся слез.

Кирилл устало сел рядом, коснувшись плечом плеча жены.

— Пожалуй, ты права, — извиняющимся тоном сказал он, — не стоило затевать этот разговор. Но как подумаю, что… Не знаю, смог бы я пережить такое…

— Дурачок! — Влада погладила Кирилла по щеке, — я люблю только тебя. Понимаешь?! Люблю!

Она поцеловала мужа в губы, потом еще раз, еще…

Кирилл мягко опрокинул жену на кровать, рука его скользнула по ее горячему бедру, а губы ответили на поцелуи, страстно, нетерпеливо.

Влада задрожала в объятиях Кирилла и крепко прижала его к себе.

— Нас ждут, — еле слышно прошептала она, — пока не поздно… нужно остановиться…

Кирилл перестал ласкать жену, поднялся сам и помог встать Владе.

— Ты опять права, — улыбнулся он, — у нас впереди целая жизнь. Мы все успеем!

Они вошли в церковь, освещенную множеством свечей, сопровождаемые родными и друзьями, и сельский батюшка степенно начал таинство венчания.

Его голос, мерный, убаюкивающий, уносился под церковные своды и дальше — к Богу…

— Венчается раба Божья Владислава, рабу Божьему Кириллу…

— Венчается раб Божий Кирилл, рабе Божьей Владиславе…

Над их головами парили золотые венцы, и запах ладана кружил головы… И жизнь впереди казалась долгой и счастливой…

— Пред лицом Господа нашего Иисуса Христа, — торжественно произнес батюшка, — объявляю вас мужем и женой… Аминь!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.