Пленник, привязанный кожаными ремнями к жертвенному столбу, молчал. Горькое безразличие застыло на его круглом, скуластом лице… Мерно вздымалась широкая грудь, раскрашенная синей жертвенной краской, алое пятно, нарисованное над сердцем, казалось угольком из костра, горевшего у столба.

Люди вокруг тоже молчали. Огонь костра высвечивал медью лица старейшин. Неподвижно застывшие фигуры в меховых накидках казались каменными, как будто они сошли с гор, окружающих стойбище. И только перья на головах старейшин чуть-чуть колебались под теплыми потоками воздуха, струившимися от огня. Женщины и дети разместились за освещенным кругом, прятались в синих сумерках, в которых едва виднелись шесты с рыбой, собранные впрок кучи кедрача и хвороста…

У жертвенного столба появился шаман, и смутный ропот прокатился по толпе. Никто не видел, откуда шаман пришел, и казалось, что он вышел из пламени и застыл, отделившись от колеблющихся языков огня. Плащ из красных перьев, красная птичья маска, закрывавшая его лицо, делали шамана существом волшебным, неземным. Низкорослый, с длинными тонкими руками, он казался теперь высоким, стройным, величественным…

Скользящим шагом шаман пошел вокруг столба и слегка тронул бубен. Низкий, рокочущий звук прокатился над поляной, и сразу же тихий вечерний воздух содрогнулся от могучих мужских голосов.

Это была дикая исступленная песня. Грохот каменных обвалов, вой зимней бури, рокот штормового прибоя слышались в ней. Это была песня Большой жертвы, жертвы человеком.

Песня смолкла резко, неожиданно. Шаман, все чаще и чаще ударяя в бубен, вихрем завертелся вокруг столба. Развевался красный плащ, колебались красные перья, украшавшие маску, и казалось, что около пленника танцует Красная Птица, мать племени, спустившаяся из царства Заходящего Солнца.

…Два месяца плясали горы, стряхивая со склонов камни, наполняя черной пылью воздух. Видно, Каменный Хозяин собрал гостей на праздник, и они распевали каменные песни и с грохотом топали ногами. А воду Хозяин не пригласил, она обиделась и бросилась на сушу. Водяные горы, увенчанные шапками желтой пены, разбивали вигвамы, уволакивая с собой людей и плоты. Вода пыталась затопить сушу, залить огненных слуг Каменного Хозяина.

Когда Хозяин разгуляется, лучше не выходить на охоту. Да и в море выходить не следует, когда он ссорится с водой.

Два месяца плясали горы, два месяца вода набрасывалась на сушу. Племя Красной Птицы начало голодать. Чтобы умилостивить хозяев, нужна была жертва, Большая жертва. Нужен был человек.

Охотники подстерегли одного из Береговых людей, и вот теперь он стоит, привязанный к столбу…

Шаман исчез, будто растаял, а к костру вышли пятеро лучших стрелков племени. Они натянули луки. Свистнули стрелы, и…

Теперь, как только луна посеребрит воду, старейшины отнесут тело на огненную гору, в которой кипит озеро, и бросят его в дар Каменному Хозяину. Пусть будет он милостив к людям Красной Птицы.

Племя плясало. Вокруг столба притопывали старейшины, взявшись за руки, а дальше, в темноте, скакали, толкались, кружились женщины, мужчины, дети. Кто как хотел, кто как умел. Это был священный танец, танец Каменного Хозяина, такой же бестолковый и беспорядочный, как пляска гор.

Волк и Калан, с трудом протолкавшись сквозь толпу, выбрались из круга танцующих и отходили все дальше и дальше, пока вопли соплеменников не смолкли в ночной тишине. Волк брезгливо оглядывался на стойбище: он не любил толпы, а Калан о чем-то напряженно думал, морща лоб.

— Жалко его, — сказал он наконец.

— Этого человека? — удивился Волк. — Так ведь он из чужого племени! Какое дело Калану до Береговых?

— Береговые — неплохие люди, — задумчиво молвил Калан. — Вот слушай. Как-то Калан пошел проведать своих братьев на лежбище. И встретил троих Береговых. Они увидели, что у Калана нет оружия, и не тронули Калана. Береговые не любят, когда охотятся на их землях, но не делают зла тем, кто пришел без оружия. Потом Калан бывал в стойбище Береговых. Они хорошие. Красные Птицы могли бы подружиться с ними.

— Они из морских племен, а мы из охотничьих, — возразил другу Волк. — Какая может быть дружба между рыбой и оленем?

— Но рыба и олень не мешают жить друг другу. Зачем же людям враждовать? — настаивал Калан.

— Все равно они чужие! — Волк упрямо тряхнул густой гривой волос. — Нельзя дружить с чужими.

— Но ты же дружишь с чужим племенем.

— С каким это? — удивился Волк.

— А с волками.

Юноша задумался.

Ему было пять лет, когда отец вместе с лучшим охотником племени Серым Медведем принесли в стойбище пятерых волчат. Сначала волчата, сбившись в мохнатый клубок, дрожали в темном углу, но потом освоились. К вечеру они уже с удовольствием ели сырое мясо и возились с мальчиком. Через три дня охотники отнесли волчат в родное логово, а вместе с ними и мальчика. Они оставили малышей на земляном полу пещеры, положили рядом ягоды и грибы и ушли.

Красные Птицы не охотились на волков, наверное, потому, что их помощники — собаки — почти не отличались от своих диких сородичей. А своих детей им подкладывали очень редко. Неизвестно было, как поведет себя та или иная волчья семья. Только очень хороший охотник мог предугадать это. Да и не каждый малыш годился в подкидыши.

Волки приняли в семью человеческого детеныша, облизали его и накормили. Через несколько дней отец забрал сына, а потом снова отнес к волкам. И так много раз.

Каждое лето, как только волки возвращались с юга в Волчью долину, Серый Медведь или отец отводили малыша к приемным родителям и оставляли там на несколько дней. Волк подрос и стал хорошо понимать голоса и позы своих названных родичей. Там, где люди слышали только вой и рычание, Волк различал сообщения и сигналы. В походке и жестах молодого охотника появилось что-то волчье. Волки никогда не убегали от него и даже позволяли играть со своими детенышами. Волк стал сыном двух племен.

Нет, Калан неправ. Волки — не чужое племя. Это его племя. Он не дружит с ними, он просто один из них.

— Жертва нужна была племени, — вслух сказал Волк. — Калан, как и Волк, из племени Красной Птицы. А Береговые — это чужое племя. Каменному Хозяину нужно было отдать человека чужого племени.

— А если Береговые захотят отомстить? А если эта жертва обидит Хозяйку Большой воды? — не сдавался Калан. — Ведь Хозяйка любит Береговых людей.

— Птицы захватили его на своей земле, — пожал плечами Волк. — И потом принести жертву велел шаман. А шаман мудрый. Если Хозяйка захочет наказать его, он уйдет в страну Огня. Туда-то ей никогда не добраться.

Теперь задумался Калан. Туда Хозяйке воды действительно не добраться. Страна Огня. Гремящие горы. Огромным каменным мостом протянулись они в море, уходят за небосклон. Что там, на краю неба и земли?

Опасен путь через страну Огня. Горы спят, похрапывая, как усталые путники, но когда они пробуждаются — плохо людям, плохо животным. Три лета тому назад Старик выплюнул каменную тучу, безмолвную и страшную. Среди солнечного дня вдруг наступила темная ночь, и черный пепел покрыл лес, вигвамы, лица людей, их одежду, оружие.

А прошлым летом Беркут залил огненным дождем Желтую долину, и дождь этот сжег охотников, которые преследовали там баранов.

Вечно враждует с морем Медведь. Заливает море огненными реками, хочет осушить его. Клубы пара поднимаются тогда над разыгравшейся битвой. Воет, кричит Медведь, бурлит и кипит море. Рыба, сварившаяся в этом грохочущем котле, плывет по воде, и, когда битва затихает, Береговые люди подбирают ее.

Говорят, есть в стране Огня гора. Прозрачные ручьи стекают по ее склонам. Но нельзя пить их воду. Это мертвая вода: каждый, кто сделает хоть глоток, падает замертво. Даже рыбы умирают вблизи того места, где эти ручьи впадают в море. И есть этих рыб тоже нельзя: они ядовиты.

Раскаленными каменными глыбами швыряется Ворчун. Глыбы падают неподалеку от его подножия, а когда Ворчун рассердится, долетают даже до стойбища людей Красной Птицы, хотя оно и далеко от Ворчуна.

Страшно, жутко в стране Огня. Только шаман знает, когда огненные слуги Каменного Хозяина спят, когда опасность не так велика и можно добраться до его богатств. А их у Хозяина много: черный лед, из которого делают острые наконечники и ножи, краски, горючий камень…

Каменные цветы растут в его садах: синие, лиловые и прозрачные, как роса. А еще, говорят, есть в Огненной стране озеро. Так прозрачны воды этого озера, что каждый камешек на его дне виден, а ночью оно светится. Мерцающее сияние волнами катится по его воде, затухает и снова разгорается. Каждый, кто искупается в его водах, забывает о болезнях, становится молодым и сильным.

— В стране Огня много богатств, — вздохнул Калан, — но огненные слуги хорошо охраняют их.

— Шаман, наверное, знает путь через страну Огня, — кивнул Волк. — Но ходит тоже недалеко, а что там, за нею, — и он не знает. Может, там еще больше богатств? Волк спрашивал — никто не знает.

Потянуло холодом от снежных сугробов, еще лежавших в глубоких оврагах. Калан застегнул костяные застежки меховой накидки.

— Пойдем, — потянул он Волка.

Молодые охотники двинулись к стойбищу.

Серое небо перечеркнули черные жерди вигвамов. Верхушки жердей, связанных ремнями, были украшены или разноцветными пучками перьев, или расцвеченными шкурками, или просто зелеными ветками. Разрисованы были и шкуры, покрывающие жерди: зигзагами, кругами, звериными мордами. Но сейчас, ночью, все вигвамы казались одинаково серыми. Калан пошел спать, а Волк направился к тускло освещенному вигваму, который стоял на краю стойбища. Там жил Серый Медведь.

Неуютно было в вигваме Серого Медведя. Пол, покрытый ветками кедрача, несколько облезлых шкур, почерневшие от копоти камни очага и груда заготовок для оружия: кремни, черный лед, клыки хищников, оленьи рога, каменные молотки, плоская каменная наковальня.

Серый Медведь как раз делал наконечник для стрелы. Он подогревал на огне пластинку, а потом окунал кедровую хвоинку в холодную воду и капал на пластинку. От черного льда откалывались небольшие чешуйки, и постепенно пластинка превращалась в гладкий острый наконечник. Правда, обивая пластинку каменным молотком, он сделал бы наконечник намного быстрее, но тогда наконечник был бы шероховатым и не таким острым, как от огня и воды.

Каждый охотник племени мог изготовить нож, наконечник, скребок, но обычно все оружие, резцы и даже иголки делали мастера. А племя кормило их и одевало.

Серый Медведь осмотрел готовый наконечник. Теперь наконечник напоминал вытянутый лист с черенком и очень острыми краями. Мастер снял с очага вогнутую каменную плиту, в которой кипели копыта оленя, кусочки смолы и рыбьи кости. Вода в плите почти выкипела, и на дне ее загустел желтоватый студень клея. Серый медведь достал из-под шкуры гладко выструганное древко стрелы, расщепил его, смазал клеем и вставил в расщеп черенок наконечника. Туго обмотал конец стрелы оленьими жилами, а к другому концу приклеил несколько перьев. Осмотрел стрелу, довольно хмыкнул и отложил к уже готовым.

— Ну как охота? — спросил он у Волка.

— Калан стреляет лучше меня, — ответил тот, — но мое копье летит дальше и точнее, чем копье Калана.

— Каждый день стреляй в цель и… — Неожиданно Серый Медведь выхватил из-за спины короткую дубинку и молниеносно опустил ее на голову Волка. Но дубинка угодила в шкуры, так как Волк уже стоял в двух шагах в стороне и улыбался.

— Хорошо! — кивнул Серый Медведь. — Вот тебе за это! — Он протянул Волку пучок стрел с наконечниками из черного льда. На каждой стреле была вырезана черточка с четырьмя зарубками — знак Волка.

— А шаман? — Волк нерешительно протянул руку к стрелам.

Шаман приносил из страны Огня черный лед и отдавал его мастерам. И все оружие, которое изготовляли они, между охотниками он распределял сам.

У него были свои любимчики, которым доставалось хорошее оружие, были и противники, чем-то ему неугодные. Таким доставалось оружие похуже. Но молодым охотникам шаман никогда не давал копий и стрел с наконечниками из черного льда, и они вынуждены были делать наконечники сами, разбивая куски кремня и гальку. Конечно, таким оружием трудно было убить большого зверя, и на охоте молодые охотники держались позади, им приходилось быть загонщиками и носильщиками.

— Что шаман, — проворчал Серый Медведь. — После того как Медведь сказал ему, что дети голодают, а мясо гниет в вигваме шамана, он стал давать Медведю такой черный лед, из которого не сделать даже хорошего резца. Медведь сам ходил в страну Огня и принес черного льда. Хватит надолго.

И он любовно похлопал ладонью по туго набитому кожаному мешку.

— И что там, в стране Огня? — Глаза Волка вспыхнули.

— Горы, как и здесь, — пожал плечами Серый Медведь, — только дымятся и ворчат.

— Но шаман говорит, что они убивают каждого, кто осмелится подойти к ним.

— Не убили, как видишь, — ухмыльнулся Серый Медведь и добавил серьезно: — каменный Хозяин воюет с хозяйкой Большой воды. Она живет в вигваме из льда на дне моря. Два медведя охраняют вход в вигвам, зубастые косатки и акулы ходят дозором вокруг него. Давным-давно каменный хозяин посватался к Хозяйке Большой воды. Но не захотела Хозяйка сменить лазурные просторы на каменный плен и отказала ему. С тех пор и воюют они. Им нет дела до людей.

— Но огненные слуги сожгли целый отряд Красных Птиц, — возразил Волк.

— Они попали в чужую драку, как на охоте попадает неосторожный охотник под стрелы своих.

— А что там, за страной Огня? — допытывался Волк.

— Так далеко Медведь не ходил… Но откуда приносит Большая вода стволы высоких деревьев, из которых делают плоты? Здесь такие деревья не растут. Медведь думает, что там, — он махнул рукою в сторону восходящего солнца, — густые леса, широкие реки и очень много дичи.

— Так почему же Красные Птицы не ходят туда?

— Никто не знает дороги через страну Огня, кроме шамана, — вздохнул Серый Медведь, — а может, не знает и сам шаман.

— Волк узнает, — выпрямился молодой охотник.

Серый Медведь покачал головой. Потом, подумав, посоветовал:

— Пусть Волк расспросит детей. Шаман сменил уже пятерых: никак не подберет себе помощника. Может быть, кто-то что-то видел. Но… — Серый Медведь снова покачал головой, — опасно ходить в страну Огня. Да и для чего это Волку?

— Для чего? — Глаза Волка повлажнели. — Уже давно, — тихо сказал он, — Волк завидует своим братьям волкам. Они ходят, куда хотят, и нет границ их охотничьим угодьям.

— Волк так думает? — насмешливо хмыкнул Медведь. — А разве семья волков не изгоняет чужаков со своего участка?

— Пока не вырастит детенышей, — кивнул головой Волк. — А потом… — Голос его зазвенел. — Настает время, и волки уходят со своих угодий, как перелетные птицы снимаются со своих гнездовий. Они бегут далеко-далеко и видят новые страны. А Красные Птицы… Птицы здесь, как в загоне. Со всех сторон границы чужих племен, всюду запреты. Живут как в душном вигваме. И разве племени не нужны новые охотничьи земли? Сколько раз было: не приходят олени — и племя голодает. А переселиться некуда.

— Что ж, — подумав, сказал Медведь. — Ищи, Вы, молодые, всегда чего-нибудь ищете. Медведь и сам был такой. Ищи, если тебя ведет забота о племени. Так расспроси детей! — повторил он и потянулся за новой заготовкой. А Волк пошел к детскому вигваму.

Это был самый плохой вигвам стойбища. Облезлые, дырявые шкуры, кривые шесты, никаких украшений, а на полу вместо шкур охапки сухих водорослей и ветки кедрача. Да и одежда детей, сшитая из старых вытертых шкур, могла бы вызвать жалость у каждого, кто не был знаком с обычаями племени.

В двенадцать лет мальчиков отбирали у матерей и отдавали на воспитание наставнику, старому опытному охотнику. И сразу же для них начинались тяжелые дни.

До двенадцати лет им доставались лучшие куски мяса, ягоды, рыба. Их ласкали нежные руки матерей, о них заботились старики и старухи. Теперь они питались жилистыми кусками, обсасывали рыбьи головы. Если раньше их грели зимой теплые меховые одежды, теперь они дрожали от холода, кутаясь в старые облысевшие шкуры. Редко они ночевали в вигваме, проводя по нескольку дней в походах, где спать приходилось просто на земле. Поднимали их рано утром, когда особенно хочется спать, и целый день они не знали покоя. Стреляли в цель, метали копье, бегали, прыгали, плавали, часто в ледяной воде. Время от времени наставник заставлял их состязаться друг с другом. Победитель становился вождем вигвама до следующих состязаний. Когда наставника не было, он командовал своими товарищами и водил их на охоту.

Мальчики учились изготавливать оружие, одежду, разделывать туши убитых животных, вычиняли шкуры. Только вечером у общего костра могли они отдохнуть, слушая рассказы и поучения наставника или других старых охотников.

Здесь они узнавали о подвигах лучших охотников племени, о жизни богов, об охотничьих хитростях. Здесь они знакомились с жизнью и обычаями чужих племен, узнавали, как пройти в далекие земли.

А вот жизнь помощника шамана была намного легче. Он вволю ел, тепло одевался, а когда шаман уходил, мог спать, сколько хотел. И все же никто из мальчиков не хотел быть помощником шамана. Да и неудивительно. С ранних лет они видели, что наибольшим почетом пользовались лучшие охотники племени. На пиру они сидели рядом с вождем, на охоте первыми бросали копья в дичь, на совете их слово было таким же важным, как слово вождя и старейшин.

Конечно, слово шамана было тоже очень важным, а иногда даже и решающим, но шамана больше боялись, чем уважали, а кто же из мальчиков хочет, чтобы его боялись, кто не мечтает об охотничьих и военных подвигах? Да и с друзьями разлучаться не хотелось.

Волку повезло: вигвам охранял Тупик, бывший помощник шамана. Он дремал у входа, склонившись на копье, пофыркивая вечно красным носом, за что и получил свое имя. Не удержавшись от соблазна, волк тихо скользнул за спину Тупика и резким движением выхватил у него копье. Но в следующее мгновение вынужден был отбить удар ножа, направленный прямо в его горло.

— Тс-с-с, — прошептал молодой охотник, — это Волк.

— Вижу, — обиженно проворчал Тупик, отбирая копье.

— Нужна помощь.

Тупик горделиво выпрямился. Редко молодые охотники обращались за помощью к детям, поэтому Тупик мгновенно забыл об обиде.

— Собери всех, кто был в помощниках у шамана, и вечером приведи за вигвам Серого Медведя. Волк будет ждать.

Когда старший приказывал, расспрашивать не полагалось, поэтому Тупик, наклонив голову, сказал только одно слово: «Хорошо». И тут же изумленно раскрыл глаза. Волк исчез. Он не ушел, не отпрыгнул. Он просто растворился в темноте.

Не многие в племени владели умением исчезать, и Тупик видел это в первый раз…

Ребята сидели рядышком на одном бревне, на котором Медведь обычно разделывал мясо, и тихо говорили о чем-то, но сразу замолкли, как только увидели Волка.

— Пусть каждый вспомнит, что он видел у шамана, когда был в помощниках, — сказал Волк.

— А еще, — начал Заяц, будто бы продолжая рассказ, — у шамана в вигваме за шкурами есть священный вигвам. Нас туда не пускали.

Все остальные согласно закивали головами.

— Заяц один раз попробовал войти, — добавил он, подумав, — но шкуры связаны ремнями. А пока Заяц их развязывал, вернулся шаман и выгнал Зайца. С тех пор Заяц перестал быть помощником шамана.

— Шаман часто ходит в Горячую долину, — сообщил Лесной Кот. — Только в верхний конец, — добавил он. — Но что шаман там делает, Кот не знает. Шаман не брал Кота с собой. Говорил — Кот еще маленький.

— А еще перед священным танцем шаман ест красный гриб, — перебил его Заяц. — И когда водит охотников в священную хижину, чтобы они поговорили с предками, сжигает белый порошок, и от него идет серый дым. Заяц один раз подышал этим дымом. Кружится голова, и видится всякое…

— От серого дыма люди засыпают, — вспомнил Лесной Кот. — Как-то шаман не успел закрыть лицо шкурой и сам заснул. Кот хотел посмотреть, что там, в вигваме, за шкурами, но заснул тоже.

— Шаман водит стариков к Светящемуся озеру, — сказал молчавший до сих пор Тупик. — Они купаются там. Тупик раз пошел за ними, но шаман заметил его и сильно побил. Тупик долго болел. Думал, умрет.

— Можешь показать, где это озеро? — оживился Волк.

Тупик взял в руки ветку и нарисовал на земле кружок.

— Стойбище, — сказал он и провел черту. — Надо идти к Теплой долине, — он провел извилистую линию, — пересечь ее вот здесь и войти в Каменную долину. — Он провел вторую ломаную линию и в самом верху нарисовал два столбика. — Две скалы близко друг от друга. Между ними проход. Он зарос кустами, и его не видно. За проходом озеро.

Волк кивнул, запоминая рисунок.

Белый Медведь как-то рассказывал, что давным-давно храбрый охотник гнался за горным бараном. Он убил барана на высокой вершине и посмотрел вниз. Небольшими кучами хвороста показались ему вигвамы, между которыми ползали мухи-люди. Реки превратились в маленькие ручейки, озера — в лужицы, а лес стал травой.

А еще охотник ясно видел все охотничьи дороги от их начала и до конца.

С тех пор, говорил Белый Медведь, и научились люди чертить на шкуре, бересте или просто на земле путь. И рисунки эти помогали понять и запомнить дорогу лучше слов.

— Шаман злой, — снова заговорил Заяц. — Заяц вырастил щенка, и щенок очень любил Зайца. А шаман, когда выгонял Зайца, убил щенка. Может, Заяц и виноват, но щенок ведь не виноват…

— И жадный, — добавил Тупик. — Забирает себе много мяса и шкур, а никогда никому не дает этого мяса. А когда оно загнивает, выбрасывает.

Мальчики замолчали, удрученные неприятными воспоминаниями.

— Молодцы, — похвалил их Волк. — Если узнаете что-нибудь еще о шамане, расскажите.

Ребята ушли, распрямив плечи, гордясь полученным заданием. Остался только Тупик.

— Не мог бы Волк научить Тупика… исчезать, — смущенно попросил он, когда мальчики отошли подальше.

Волк улыбнулся.

— Отчего же, — сказал он. — Это легко. Сначала учись бить копьем из любого положения, не замахиваясь, быстро, еще быстрее, как можно быстрее. Каждый день. Отпрыгивай, бегай, бей рукой и ногой как можно быстрее. Потом подбрасывай шкуру и попадай в нее копьем. Когда перестанешь промахиваться, начинай подбрасывать камень. Когда научишься попадать копьем в летящий камень, возьмешь камень поменьше и научишься попадать в него копьем, рукой, ногой. Потом в совсем маленький камень. И продолжай отпрыгивать, бегать… Твои шаги станут быстрыми, как у рыси, и легкими, как у волка. Вот тогда и научишься исчезать. Смотри. — Он шагнул влево. — Твои глаза идут за мной. А теперь?

И он быстро прыгнул вправо. Тупик с изумлением увидел пустое место.

— Волк уже за вигвамом, — смеялся Волк. — Пока Тупик поворачивал голову, переводил глаза, Волк успел бы спрятаться за любой куст, распластаться в траве. Запомни. Главное — быстро. Иди и учись.

Тупик ушел, а Волк уселся на бревно и начал думать. Воспитанный в страхе перед духами и их слугой шаманом, он не мог понять, почему мальчики не боялись шамана, подсматривали за ним и даже осуждали. «Наверное, прежний шаман был сильнее, — наконец решил Волк. — Да и Волк в детстве почему-то не так уж сильно боялся духов», — вспомнил он. Волк не понимал, что в детстве сказочные существа не могут вызывать постоянный страх. О них вспоминали только тогда, когда о них говорили. Постоянный страх приходил с годами и порождал веру. А вера сковывала свободу мыслей, поступков, сдерживала желание все узнать, увидеть своими глазами, даже самое страшное, загадочное. Желание, которым дети и отличались от взрослых.

Именно вера в духов помогала шаману держать в страхе опытных охотников, запугивать женщин. Вера не позволяла людям задавать вопросы. А если кто-нибудь и осмеливался спрашивать, шаман всегда мог ответить: «Так хотят духи». Но дети еще не научились бояться духов. Поэтому-то они и следили за шаманом, пытались разобраться, как он общается с духами, самим их увидеть, узнать…

Через несколько дней горы наконец угомонились. Потускнело зарево над ними. Земля еще подрагивала, но море успокоилось, и охотники смогли отправиться за моржами, лежбище которых находилось на границе с Береговыми.

Тихо скользили по воде плоты, сделанные из сухих бревен. Охотники, прикрывшись водорослями, лежали на плотах, подгребая руками, копьями, направляя плоты вдоль берега.

Плоты обогнули скалу, и перед глазами охотников открылся широкий галечный пляж. Сотни и сотни темно-серых туш покрывали его. Рев, визг, мычание сотрясали воздух. У самой кромки прибоя резвились молодые моржи, гонялись друг за другом, ныряли в набегавшие волны, выскакивали на берег, толкались, переползали через туши взрослых, падали и снова ковыляли к воде, неуклюже отталкиваясь ластами. Тревожно похрюкивали моржихи, подзывая детенышей, неподвижно замерли самцы, опираясь массивными головами на длинные клыки. А еще выше, на каменных глыбах, лежали сторожа, внимательно осматривая берег.

Косатки не любят мелководья, а других морских хищников моржи не боялись, потому что даже белые медведи не рисковали нападать на них в воде, а подстерегали на суше, там, где моржи становились неуклюжими и беспомощными.

Поэтому сторожа на лежбище не обращали внимания на плоты, принимая их за обыкновенные бревна, которые несли на себе кучи гниющих водорослей.

Охотники рассчитывали подобраться поближе к лежбищу и, отрезав моржей от моря, убить нескольких животных копьями и дубинками. Мясо моржа жестко и невкусно, но зато их толстой шкурой с редкими волосами хорошо было покрывать вигвамы, а салом моржей Птицы наполняли свои светильники. Ну и самое главное, конечно, у моржей были клыки. Из клыков можно сделать отличные наконечники для стрел, гарпунов, копий. Можно было также вырезать украшения, фигурки людей и животных, помогающие их владельцам на охоте.

До лежбища было совсем близко, когда страшный удар подбросил передний плот в воздух. Вода забурлила, и на поверхность вынырнула огромная клыкастая голова старого моржа. Он быстро подплыл ко второму плоту и влез на него передней частью тела, нанося удары по бревнам длинными желтыми клыками. Под тяжестью туши плот погрузился в воду. Два бревна отлетели от связки, лопнули кожаные ремни, и охотники очутились в воде. Третий плот с молодыми охотниками стал быстро удаляться от берега. Вскочив на ноги, охотники гребли копьями, шестами, ветками, связанными в пучки.

— Убийца, убийца! — кричали они.

Да, это был морж-отшельник. Эти моржи не живут вместе с сородичами, но далеко от них не уплывают. Злобные, угрюмые, они нападают на всех, кто попадается на их пути, в том числе и на своих соплеменников, и в конце концов несколько самцов, объединившись, изгоняют их из стада.

Когда-то в молодости люди напали на отшельника, и гарпуны, глубоко вонзившиеся в его тело, долго мучили зверя. С тех пор отшельник мстил людям, где только мог. Он не погнался за третьим плотом, а повернул к охотникам, барахтавшимся в воде. И там, где он настигал очередную жертву, охотник исчезал с поверхности, а по воде расплывалось кровавое пятно.

Волк был на втором плоту. Очутившись в воде, он поплыл не к галечному пляжу, а вдоль берега, стараясь уйти как можно дальше от рассвирепевшего животного. Морж не заметил его. Вода была очень холодная, меховая одежда намокла и тянула вниз, а выбраться на берег никак не удавалось. Прямо из воды поднимались отвесные черные скалы, о которые с грохотом разбивались пенистые волны.

Волк плыл вдоль берега, теряя последние силы. Волны накрывали его. Все реже удавалось глотнуть воздуха, все ниже опускалась голова. Взмахи рук стали вялыми и беспорядочными. Он ушел под воду, вынырнул, снова нырнул, и уже не было сил поднять голову над поверхностью. И в этот самый момент сквозь тонкий слой воды, покрывавший его, он увидел какой-то черный предмет, который с плеском упал в воду. Волк судорожно вцепился в ремень и потерял сознание.

Очнулся он на берегу. Над ним склонился молодой воин с круглым девичьим лицом, на котором поблескивали карие раскосые глаза.

— Очнулся? — участливо спросил он. — Полежи, полежи. Теперь все будет хорошо.

«Это Береговой, — понял Волк. — Он меня вытащил».

Неподалеку стояли мужчины и женщины в меховых мешках-платьях и о чем-то тихо переговаривались на непонятном языке. Скуластые, с широкими лицами, они казались Волку все на одно лицо. Только морщины стариков выделяли их из толпы да платья женщин были расшиты цветными жилами. Девушка, похожая на молодого Берегового, наклонилась над Волком и напоила его кислым напитком из кожаного мешка. Волк почувствовал, что в голове у него прояснилось.

— Твои братья погибли, — печально продолжал Береговой. — Морской Котик видел, но помочь не мог.

— Откуда Котик знает язык Птиц? — спросил Волк.

— Мать Котика была из племени Птиц. — Береговой встряхнул темно-каштановой гривой волос. — Птицы и Береговые дружили тогда. Часто менялись мясом, шкурами. А потом… Говорят, что мать Котика сама ушла к Береговым людям, чтобы избавиться от шамана. Ее выбрал шаман. А она не захотела… Вот мать и ушла, чтобы избавиться от него. Шаман не давал ей проходу, а защитить никто не мог, боялись шамана. Много лет прошло, и как-то ее нашли мертвой на болоте, где растут ягоды. По следам Береговые узнали, что убили ее Птицы. Наверное, шаман с помощниками. Подстерегли и убили. Отец пошел отомстить и не вернулся… С тех пор наши племена не дружат, — грустно закончил он.

— Очнулся? — услышал Волк знакомый голос и вдруг увидел Калана. Береговые люди спокойно расступились перед ним, не глядя на молодого охотника, как будто бы это был их соплеменник.

«Значит, Калан часто бывает в стойбище Береговых? — подумал Волк. — Может, Калан сказал Береговым о Большой жертве? Но тогда почему они спасли Волка?»

— Вот видишь, — склонился Калан над другом. — Береговые люди спасли Волка, и теперь, — он неожиданно улыбнулся, — Волк уже сын трех племен.

— А что Калан делает здесь? — настороженно спросил Волк.

— В море приплыли большие звери. Береговые охотятся на них. Когда убьют — это большой запас мяса для племени. Большие звери для Береговых — это как олени для Птиц. Калан договорился. Береговые возьмут Волка и Калана на охоту.

— Зачем Птицам такая охота?

— А если олени не придут? Тогда Птицы достанут мясо в Большой воде. Хозяйка Большой воды богатая. Она сильнее Каменного Хозяина, — неожиданно закончил Калан.

«Может, Калан и прав, — подумал Волк. — Может, Хозяйка послала моржа-убийцу, чтобы отомстить Птицам за Берегового? Надо помочь Береговым на охоте, чтобы она не сердилась. Да и самому у них поучиться».

— Хорошо, — кивнул он.

Плоты Береговых колыхались у берега, а воины сидели на прибрежной гальке, ожидая сигнала дозорного. Тот стоял на высокой скале, внимательно всматриваясь в море. Он должен был подать сигнал, когда большие звери подплывут поближе.

Волк с Каланом рассматривали плоты. В отличие от тяжелых квадратных плотов Птиц у Береговых они были из тонких стволов и заострялись на носу. Кроме того, по краям плота был устроен валик из веток и сухой травы, обтянутый тюленьими шкурами.

— Это чтобы плот лучше плавал, — объяснил Птицам Котик. — А этим гребут, — показал он на длинные луки, между тетивой и держаком которых были натянуты шкуры, а сверху привязаны деревянные дощечки. — Это морские луки. А вот оружие.

Волк поднял костяной гарпун. За ним потянулся длинный ремень, кольцами сложенный на дне плота. Второй конец ремня был привязан к носовым бревнам.

— Таким не убить большого зверя, — с сомнением покачал головой Волк.

— Мы и не убиваем, — улыбнулся Котик. — Мы привязываемся к зверю, а убиваем вот чем. — Он кивнул на длинные бревна, лежащие на берегу.

— Копья, — удивленно воскликнул Волк, рассмотрев как следует эти бревна.

Да, это были копья. Но какие! Древко такого копья составлял целый древесный ствол, а к его узкому концу был привязан костяной наконечник длиной с Волка.

— Это рог морского зверя, — объяснил Котик. — Они редко заплывают в наше море…

Крик дозорного прервал его объяснения. Береговые люди быстро погрузились на плоты и, встав на колени вдоль бортов, ударами морских луков погнали плоты в море.

Плот, на котором сидел Волк, вырвался вперед, и скоро Волк увидел огромную черную тушу, которую принял сначала за каменный остров. Внезапно над островом взлетели два фонтана воды.

— Это так дышит большой зверь, — крикнул на ухо Волку Котик.

Теперь и Волк заметил, что остров движется, а потом вдруг он исчез и только воронка кружилась там, где только что лоснилась черная спина.

«Зверь нырнул», — понял Волк. Плот остановился, ожидая, пока зверь выплывет, и снова заскользил, подгоняемый гребками луков.

К удивлению Волка, плот не поплыл к зверю. Обогнув его, он отплыл в море и только после этого направился к черной громадине. Волк заметил, что второй плот, на котором сидел Калан, обогнул зверя с другой стороны. А два плота, которые отстали от головных, теперь быстро приближались к зверю со стороны берега.

Они подплыли к нему почти одновременно. В воздухе мелькнули гарпуны, разматывая за собой ремни, и все четыре плота оказались привязанными к зверю тремя-четырьмя ремнями.

А тот, казалось, не замечал гарпунов и продолжал плыть, как ни в чем не бывало. Плот приблизился к зверю, шестеро воинов схватили копье и, раскачав его, глубоко вонзили в лоснящуюся тушу. Воины не бросали древка, а продолжали держать его, налегая всем телом на копье, стремясь вонзить его как можно глубже.

Копьями ударили и с других плотов, и тут вода взорвалась. Гигантской бабочкой взметнулся хвост морского великана, и один из плотов разлетелся вдребезги.

Брызги и волны обрушились на другие плоты. Как нитки, лопнули ремни семи гарпунов. Зверь нырнул, но скоро всплыл. Теперь он тащил за собой только плот Волка, стремительно уплывая в открытое море, и прошло много времени, прежде чем, перебирая ремни руками, Береговым удалось опять приблизиться к зверю. Снова, мерно и слаженно раскачиваясь, Береговые ударили его копьем. Зверь дернулся, протащил плот еще несколько десятков метров и затих.

Только к вечеру Береговым удалось подтащить огромную тушу к галечной отмели. И сразу же люди облепили ее со всех сторон. Стоя по колено и по пояс в воде, они кромсали добычу, относили в стойбище куски жира и мяса и снова возвращались.

— Много мяса. Много жира, — улыбался Котик Волку. — Большой зверь — большой запас.

Калан помогал Береговым разделывать тушу, присматриваясь, как у них это получается. А Волк продолжал изучать оружие и плоты.

— Хорошие плоты, — сказал он наконец Котику, — не боятся волн. Можно плыть далеко. Почему Береговые люди не плавают вдоль страны Огня? Может быть, там новые земли?

— Зачем? — пожал плечами Котик. — Береговым хватает дичи. А там, — он махнул рукой на восток — сильная морская река. Она волнами разбивается о скалы, и волны эти разобьют любой плот. — А еще, — он испуганно оглянулся на море, — там царство Морской Хозяйки, и она утаскивает в воду плоты.

— Волк все запомнил? — подошел к ним Калан.

— Серый Медведь сделает и Птицам такое оружие, кивнул Волк на копье и луки. Но где Птицы возьмут рог морского зверя?

— Наконечник можно сделать из зуба мамонта, подсказал Калан.

Перед стойбищем Волка и Калана встретил Ворон. Как всегда, его черная накидка из меха выглядела так, как будто ее только что сшили из новой шкуры. Гладко обрамляли голову иссиня-черные волосы. Но всегда серьезное, суровое лицо Ворона улыбалось. Разгладились морщины на вечно нахмуренном лице. Взгляд холодных глаз потеплел, и лицо Ворона казалось сейчас лицом мальчишки ласковым и открытым.

— Хозяйка воды отпустила Волка, обрадованно сказал Ворон и дружески толкнул Волка в плечо. — Иди к девочкам. Третий день Чайка ревет и отказывается от еды.

Обычно девочки жили в вигвамах матерей, но часто собирались в вигваме наставницы. Здесь они учились вышивать, красить шкуры, лечить больных и заживлять раны. Поссорившись, девочки опять-таки бежали к наставнице, и она мирила их. За советом тоже шли к ней. Толстая, неторопливая, с круглым добродушным лицом, наставница пользовалась всеобщей любовью, а слово ее было решающим не только для девочек, но часто и для всего племени, особенно когда охотники уходили надолго. Она жила одна в большом просторном вигваме, стенки которого были увешаны пучками сухих трав, цветов, корешками… но почти всегда ее вигвам был полон молодежи. Девочки проводили здесь больше времени, чем в материнских вигвамах, пока не зажигали семейный костер.

Эти костры зажигали осенью, каждая девушка свой. Принаряженные, смущенные, сидели они у костров и ждали. Воины по-одному приходили из темноты, но повелительным жестом девушки отсылали их прочь. И только избранникам позволено было остаться у огня и провести там ночь. А утром, взявшись за руки, они шли уже вдвоем в вигвам воина, где их ожидали друзья и подруги, подготовившие свадебное пиршество.

Когда Волк вошел в вигвам наставницы, девочки смолкли, а Розовая Чайка с радостным возгласом подбежала к нему. Они вышли из вигвама, сопровождаемые перешептыванием девочек и доброй улыбкой наставницы.

Медленно пошли они к берегу и уселись на кучу сухих водорослей, выброшенных еще Осенними бурями. Всегда разговорчивая, Розовая Чайка молчала, опустив голову.

— Почему чайка печальна? — наконец спросил Волк. — Ведь Хозяйка воды отпустила Волка.

— Песец ходит за Чайкой, — неохотно ответила девушка. — Он хочет, чтобы Чайка для него зажгла семейный костер.

— Но Чайка может прогнать Песца от костра, — удивился Волк.

— Чайка боится шамана. Шаман любит Песца. Он рассердится, если Чайка прогонит Песца.

— Чайка примет Песца? — нахмурился Волк.

— Чайка не зажжет костра. Так посоветовала наставница.

— Но первым к костру мог бы прийти Волк, — все еще недоумевал молодой охотник.

— Чайка боится, — повторила девочка, — боится за Волка. Шаман любит Песца. Чайка примет Волка, а шаман накличет на Волка беду. И, как бы желая отвлечь друга, затараторила: — А какие наряды шьют девочки к празднику Длинного дня! Гагарка достала немного священных красок и выкрасит платье, а сверху нашьет мелких ракушек и морских звезд… А самое красивое платье будет у Кайры. Шкурка калана, а сверху блестки из черного льда и бусы из моржового зуба. Ей хорошо, — вздохнула Чайка. — Ее дружок приносит ей разные зубы, а его отец вырезает из кости не только бусы, но и зверей. Все их носят, но, конечно же, лучшие достаются Кайре.

— Волк принесет Чайке каменные цветы и попросит Серого Медведя сделать из них украшения, — пообещал молодой охотник.

— Откуда возьмет их Волк? — недоверчиво усмехнулась Розовая Чайка.

— Волк пойдет в долину горячих водяных столбов. В Горячую долину. Говорят, там есть.

— Не надо, не нужно Чайке каменных цветов, — испугалась девочка. — Пусть Волк не ходит. Лучше Чайка разошьет платье оленьими жилами: это тоже красиво. Волк может погибнуть.

— Чайка! Чайка! — донесся от вигвама голос наставницы. Девочка поднялась с водорослей.

Не надо цветов! — прокричала она уже на бегу. — Ничего не надо!

Волк завернулся в плащ, устроился поудобнее на мягких водорослях и заснул, убаюканный прибоем.

Проснулся он, когда солнце поднялось уже высоко, умылся морской водой и побежал в стойбище.

В своем вигваме молодой охотник застал только женщин. Дядя Волка — Черный Лось — был в дозоре, а его сына — Маленького Бобра — месяц назад отдали в вигвам мальчиков. Женщины работали. Мать Волка, низко склонившись над шкурой, вычиняла ее скребком. Жена Черного Лося на прутиках поджаривала куропаток. Двоюродная сестра Волка толкла ивовую кору на плоском камне, чтобы сварить из нее коричневую краску, а ее подружка расшивала мокасины оленьими жилами.

— Волк уходит, — кивнул он женщинам, и мать Волка начала собирать в кожаный мешок вяленую рыбу и сухие ягоды. Никто не спросил молодого охотника, куда он уходит, так как злые духи могли бы подслушать ответ и подстеречь его в пути.

Волк шел по ярко-зеленой летней тундре, обходил голубые озера, ночевал у прозрачных ручьев. Подшибал копьем зайцев, куропаток, то и дело взлетавших из-под ног, бил рыбу в ручьях и озерах. Тундра оживала, наполнялась птичьим щебетом, ревом проснувшихся медведей, лаем лисиц, расцветала.

Местность повышалась. Все круче и выше поднимались холмы, и наконец небосклон заслонили каменные громады гор.

Волк шел вдоль ручьев по узким ущельям. Гладкие стены, отполированные водами в течение тысячелетий, сверкали свежими, будто умытыми красками синими, красными, голубыми.

«Вот бы племени такие краски», — подумал Волк. Не удержавшись, он попытался наскрести красок со стен ущелья, но только затупил копье о твердые скалы.

Травы здесь почти не было, кусты опушились маленькими зелеными листочками, ягоды еще не поспели. Поэтому не было и дичи, и Волку пришлось питаться запасами, сделанными по дороге.

Каменные люди, животные, птицы окружили его со всех сторон и, казалось, двигались, когда охотник начинал идти быстрее.

За каменной страной начались травяные равнины. Травы здесь были не такие зеленые, но зато очень высокие, так что Волк иногда полностью скрывался в них. Идти стало труднее. Появились первые деревья: береза, ива, ольха. Их становилось все больше, они соединялись в редкие рощицы, которые, в свою очередь, переходили в леса, заросшие кустарником.

Клубы пара и дыма заволокли горизонт. Чем ближе подходил к ним Волк, тем выше поднимались они, сливаясь в серовато-черные тучи. Эти тучи время от времени прорезали белые столбы, которые поднимались над ними, застывали на мгновение и падали, рассыпаясь. Местность теперь понижалась, и, перевалив через очередной пологий холм, Волк наконец вступил в долину горячих водяных столбов.

Здесь царствовал серый цвет. Каменные изваяния навеки застыли над зелеными и голубыми озерами, кипящими в каменных чашах, обрамленных каменными кружевами. Струи пара с шипением пробивались сквозь почву, плотным горячим туманом заволакивая воздух. Лопались пузыри в грязевых лужах.

Резкий противный запах мешал дышать, и даже сквозь толстые мокасины Волк чувствовал, как обжигает ему ноги горячая земля. Серые горбики здесь и там вздувались над почвой. На вершинах горбиков в углублениях кружилась зеленоватая вода. Время от времени из глубины доносились раскаты грома, и в воздух взлетали клубы пара и горячие водяные фонтаны. Они рассыпались вверху мелкой белой пылью и падали вниз, растекаясь горячими ручейками, заполнявшими каменные чаши, углубления.

Одни горбики извергали фонтаны почти беспрерывно, другие затихали на какое-то время, а из самого большого горба струились только редкие струйки пара.

Волк подошел к нему поближе и тут же отскочил, напуганный страшным грохотом. Высоко в воздух взлетел огромный водяной столб, заливая окрестности струями кипятка. Толщиною с небольшой вигвам, он подбрасывал камни, гальку, песок, которые градом падали на землю.

Обваренный паром, Волк едва успел укрыться за скалу, а столб продолжал бить вверх с шипением, гулом, грохотом. Постепенно он желтел, становился все темнее, а когда стал темно-коричневым, исчез.

Волк обошел верхнюю часть долины и неподалеку от большого горба наткнулся на остатки шалаша.

«Наверное, шаман ночевал», — решил он и начал внимательно обследовать долину, заглядывая во все щели и углубления…

Услышав грохот, Волк возвращался к Большом столбу и любовался чарующим зрелищем.

«Но ведь не смотреть на водяной столб приходил сюда шаман», — думал Волк и продолжал искать, отходя все дальше от остатков шалаша.

И вот, обшаривая отдаленный уголок долины, от наткнулся на щель в скале. Волк снял лук и ослабил тетиву. Из мешочка, висевшего на поясе, он достал дощечку с ямочкой посредине, палочку и хорошо высушенный древесный порошок, завернутый в шкуру. Насыпал порошок в ямочку, захлестнул тетивой палочку и, опустив ее конец в ямку, начал водить луком взад и вперед. Легкий дымок появился над ямкой, вспыхнул небольшой огонек. Волк начал подкладывать в ямочку мелкие ветки, и когда они разгорелись, высыпал их на сложенный в кучу хворост. Костер разгорелся, Волк вытащил из него горящую ветку и засунул в щель.

Там, в глубине скалы, щель переходила в небольшую пещеру, весь пол и стены которой сверкали и переливались синими и желтыми огнями.

— Каменные цветы, — восхищенно прошептал Волк.

Два дня он трудился, расширяя щель, и еще три дня выколачивал кристаллы из твердой породы. Здесь были большие и малые кристаллы, фиолетовые, светло-синие, почти совсем прозрачные. Волк отбивал самые крупные, красивые, прозрачные и складывал их в мешочек.

Молодой охотник был доволен. Никто никогда не приносил в стойбище таких цветов. Розовая Чайка обрадуется.

Он продолжал искать и еще несколько раз находил каменные цветы. Но эти цветы были не такие красивые, как пещерные, кривые и мутные. «Может, шаман ходил в долину за каменными цветами? — думал Волк. — Надо спросить ребят, что он приносил из долины».

Еда кончилась. Дичи в долине не было, и Волк решил уходить. Он улегся у шалаша, рассчитывая проснуться и выйти пораньше, но…

Могучий шум поднял его глубокой ночью. Это был уже не грохот, это был какой-то адский рев, от которого качались скалы, дрожала земля. Большой столб, освещаемый отблесками подземного пламени, поднялся над долиной. Брызги кипятка долетали до шалаша. Всю ночь ревел Большой столб и затих только к утру.

Когда первые лучи солнца осветили долину, Волк огляделся и испугался. Вся долина вокруг Большого столба была залита кровавыми лужами. Кровь залила прозрачные озера, ручьи, камни. Волк зачерпнул ладонью жидкость из ближайшей лужи и понюхал ее.

— Вода, простая вода, — удивленно пробормотал он и уселся на ветки, ожидая, что будет дальше.

На этот раз не было ни грохота, ни рева. Бесшумно поднялся над землею красный столб, дрожа и переливаясь, бесшумно опал и исчез. Зачарованный величественным зрелищем, Волк просидел у шалаша целый день, не чувствуя голода и усталости. Да и неудивительно. С ранних лет люди Красной Птицы привыкали подолгу обходиться без еды, сидеть без движения в засаде, ждать, не замечая времени.

Только к полудню следующего дня молодой охотник выбрался из долины. Он уже почти достиг гор, когда сильный вертикальный удар подбросил его в воздух. Падая, он успел заметить, что земля под ним вспучилась, будто шкура под ветром, а деревья стегают друг друга вершинами.

Не умолкая, грохотали подземные духи. Плясали скалы, стряхивая камни. В земле открывались трещины, в которые проваливались кусты, деревья, и закрывались, покрытые клубами пыли.

Одна из трещин подползла к ногам Волка, но он отпрыгнул и снова упал, сбитый новым подземным ударом. Тряслась земля, раскалывались горы, и между ними возникали глубокие провалы.

Молодой охотник перебегал с места на место, перепрыгивая трещины, увертываясь от каменных обломков, падающих сверху. Потом толчки стали слабее и слабее и наконец затихли. Медленно рассеивались пылевые облака, стихал грохот камнепадов.

«Если бы Волк успел войти в ущелье, он бы погиб», подумал молодой охотник и долго еще стоял на краю равнины, не решаясь углубиться в горную страну.

Когда Волк вошел в стойбище, он не узнал родных мест. Толстый слой черного пепла покрыл траву, кустарник, вигвамы. Не было больше речки: на ее месте громоздились каменные поля, над которыми кое-где клубились дымки.

Недалеко от стойбища образовалась огромная яма, из которой поднимались клубы черного дыма, вылетали раскаленные камни, сыпался пепел.

Часть вигвамов была уже перенесена за холмы. Люди снимали оставшиеся вигвамы.

— Что здесь было! — подбежал к Волку Заяц. — Подземный гром, черные тучи, а потом потекли огненные реки, а потом падали раскаленные камни. Они подожгли три вигвама и убили охотника и двух женщин.

— Пошли переносить вигвам и вещи шамана, — подошел к ним Тупик.

— Скажи, — вспомнил Волк, — шаман приносил что-нибудь из Горячей долины?

— Н-н-нет, — нерешительно протянул Заяц. — Заяц не помнит.

— А Тупик? — спросил Тупика Волк.

— Нет. Он ничего не приносил из Горячей долины. Тупик помнит. У шамана не было с собой даже мешка.

«Что же делал шаман в Горячей долине?» — снова задумался Волк.

Ребята убежали, а Волк отправился помогать соплеменникам.

Вигвам шамана разобрали последним. Люди быстро сняли шкуры, сложили шесты, но когда очередь дошла до маленького вигвама внутри, шаман отослал всех и перенес имущество сам. А двое стариков охраняли вигвам, когда он уходил с очередным грузом.

Четвертый раз за последние два года люди племени Красной Птицы меняли место стойбища. Первый раз их выгнала черная туча, бешеным бизоном пронесшаяся над долиной. Ее палящее дыхание выжгло траву, высушило озеро, задушило все живое. К счастью, наткнувшись на холмы, за которыми было стойбище, туча слегка изменила направление, но струйки ядовитого воздуха просочились в стойбище, и люди, глотнувшие его, долго болели.

Второй раз стойбище разместили слишком близко к горам, надеясь, что их каменные спины защитят людей от ядовитых туч. Но горы не захотели жить рядом с людьми и обрушили на стойбище камнепад. Пришлось уйти. Ну а третий раз стойбище стояло у моря.

Как-то утром люди с изумлением увидели, что морс ушло. Там, где только что пенились морские волны, блестела мокрая галька, ракушки, морские звезды, трепыхались рыбы, прятались в небольшие лужицы крабы. А потом на горизонте появился водяной горб. Он с ревом мчался к берегу, превращаясь в водяную гору, и на сушу обрушилась волна высотою в три вигвама. Она докатилась до стойбища и отхлынула, оставив на траве пучки водорослей, рыб, стволы деревьев, гальку. А на горизонте уже поднималась новая волна, выше первой, увенчанная шапкой грязно-желтой пены. С ревом летела она к берегу и налетела на сушу, залив ее водяной толщей высотой с дерево. Люди бежали из стойбища к недалеким холмам и оттуда, бессильные, с горечью наблюдали, как гибнут их вигвамы, имущество, оружие, запасы пищи. Все было смыто и унесено бешеной водой. Новые и новые волны накатывались на берег, вырывая с корнем кустарник, занося илом и сором траву.

Немногое удалось собрать потом людям Красной Птицы. Они остались без пищи и крова. Все пришлось делать заново. Да, плохое место выбрали Красные Птицы. Слишком близко живут слуги Каменного Хозяина. Теперь вот к стойбищу пришла огненная гора. Она выросла из ямы, посыпая окрестности пеплом, разливая огненными реками.

Дрожала земля, падали камни. Дичь убежала далеко из этих мест. И вдруг все затихло. Гора заснула, но надолго ли?

И люди племени решили перенести стойбище еще раз, подальше от коварной горы. Теперь оно разместилось за цепью холмов, на берегу синего озера, из которого вытекала речка, бегущая в морс.

Занятый спешной работой, Волк так и не успел отдать Чайке каменные цветы, которые принес с собой.

Не спалось. Волк накинул на плечи плащ и пошел подышать воздухом. Он взобрался на плоскую вершину холма и уселся на валуне. Рядом темнели большие и малые валуны, охватывающие вершину каменным кольцом. «Кто сложил их в кольцо?» — в который раз подумал Волк и отпрянул испуганно. Один из валунов зашевелился и поднялся над землей.

— Подойди сюда, — услышал Волк голос вождя. Массивная фигура старого воина снова застыла в каменной неподвижности. — Смотри…

Волк смотрел в ночь. Далеко-далеко в тундре теплились и мерцали четыре огонька. Они образовали четырехугольник, в середине которого горел еще одни огонек.

— Это костры дозорных, — сказал вождь. — Увидели стадо большерогих. Просят прислать десяток охотников.

— Может, обыкновенные олени? — спросил Волк.

Нет. Тогда бы костры горели так. И вождь очертил в воздухе треугольник. — А волосатые быки так. — И он описал рукою полукруг. — Собери молодых охотников. Пойдем сейчас.

Они шли не останавливаясь всю ночь, а на рассвете вышли к большой реке, возле которой их встретил Черный Лось.

— Где же остальные? — спросил вождь.

— Следят за стадом, — кивнул Лось в сторону тундры. — Вождь привел только молодых охотников? Ну что же, справимся. Пусть обойдут стадо и гонят к реке. А мы вчетвером будем ждать в засаде.

— Впятером, — кивнул вождь. — Волк хорошо бросает копье. И наконечники у него хорошие.

Молодые охотники недовольно заворчали. Опять они загонщики. А когда добычу убьют, тащить ее снова придется им. Старшие пойдут налегке.

Вождь, услышав ропот, остановился.

— Молодые охотники обижаются, — медленно сказал он, не глядя на юношей. — Но пусть они подумают. Общая охота — это охота для племени. Это и не охота даже. Охотники собирают мясо, как женщины собирают ягоды. Женщины умеют собирать ягоды лучше, чем дети. Вот они и собирают, а дети им помогают. Умелые охотники бьют зверя лучше, чем молодые. Вот они и бьют, а молодые помогают. А если бы все бросились на дичь? Распугали бы стадо, а мяса не запасли бы.

А разве станешь хорошим охотником, если все время будешь загонять дичь? — спросил Лис.

— Учиться надо на одиночной охоте, — нахмурился вождь. — Мало дичи на землях Птиц, нельзя учиться на общей охоте.

— А если бы пришли большие стада? — не унимался Лис.

— Тогда бы все стали охотниками. А загонщиками пошли бы молодые ловцы. Сил для охоты у них еще нет, а загонщиками они справились бы. Так было в землях, где Птицы жили раньше, — грустно добавил вождь.

Молодые охотники ушли. Они шли по большой дуге, прячась в кустарниках, обходя открытую тундру. А когда до большерогих осталось два полета копья, рассыпались цепью и начали медленно подбираться к животным. Стройные красавцы насторожились, а вожак поднял точеную голову, увенчанную целым лесом развесистых рогов, и повернулся к людям. Но люди шли не спеша, не кричали, не размахивали руками, и поэтому большерог не подал сигнала тревоги, а повел стадо прочь от охотников, все время сохраняя безопасное расстояние между стадом и людьми.

Сидевшие в засаде замерли в зарослях кедрача. Ветер дул в их сторону, да и сами они, укрытые колючими ветками, казались кустами.

Зоркие глаза вожака все-таки заметили неподвижные фигуры охотников, но было поздно. В воздухе зажужжали копья. Упала самка, на трех ногах убегал молодой олень. В груди вожака торчали два копья. Он взвился в воздух и огромными прыжками повел стадо в открытую тундру. Загонщики со всех ног бежали навстречу засаде, на ходу стреляя.

Только вожаку и двум молодым оленям удалось вырваться из кольца охотников. Большая сила была у вожака, но слишком много стрел торчало у него в боку, покачивалось в шее, и он упал, отбежав недалеко.

А охотники, весело перекликаясь, окружили убитых животных, определяя, чьи стрелы и копья попали в добычу. Вождь решал, кто же нанес смертельный удар, кому достанутся шкуры и рога.

Только три стрелы молодых охотников попали в оленей-большерогов, да и то вонзились неглубоко. Неудивительно: у всех у них были стрелы с кремневыми и костяными наконечниками и стреляли они на бегу. Зато обе стрелы и копье Волка глубоко вонзились в тела животных. Одну из его стрел Вождь признал смертельной.

Запылали костры. Охотники быстро разделали туши, и каждый, отрезая приглянувшийся ему кусок, тут же поджаривал его на прутике. А потом, тяжело нагруженные шкурами, мясом, рогами, охотники тронулись в обратный путь.

Как и раньше, мясо и шкуры тех большерогов, которые были убиты несколькими охотниками сразу, а значит, не имели одного хозяина, сложили у вигвама шамана. А Волк отнес шкуру в материнский вигвам и побежал к Серому Медведю.

— Вот, — сказал он, смущенно протягивая рога, — Волк убил сам.

— Хорошо. Медведь сделает тебе рукоятку для ножа. Все остальное тоже пойдет в дело.

— А может Медведь сделать украшения?

— Из чего?

— Вот. — Волк протянул мастеру мешочек с каменными цветами.

— Где взял?

— В Горячей долине.

— Хм… Ну ладно. Серый Медведь плохо режет по кости. Но Серый Медведь попросит Моржа, а остальное сделает сам.

— Как? — изумился Волк. — Морж поможет Серому? Женщины говорят, что Морж завидует Медведю, а Медведь Моржу.

Серый Медведь удивленно посмотрел на Волка.

— Пусть говорят, — махнул он рукой. — Так говорят те, кто сам завидует. Морж и Медведь — братья по мастерству. Разве можно завидовать брату? Разве Волк завидует Маленькому Бобру, не радуется его удачам? Да и Калану? Разве Волк злится, что Калан стреляет лучше Волка? Нет. Волк соревнуется с Каланом, но не завидует. Волк доволен, что Калан стреляет лучше других. Волк рад за брата. Запомни! — поднял он палец. — Хороший охотник не завидует никому. Он учится, соревнуется, но не завидует. Зависть — это для слабых. Для тех, кто не может. Вот они и злятся. А Медведь и Морж друзья, помогают друг другу.

Становилось все теплее. Стаи птиц затемняли небо. Воздух звенел гоготаньем, курлыканьем, весенними песнями. Малыши били куропаток из маленьких луков прямо между вигвамами. Ребята постарше охотились на озерах и каждый день приносили в стойбище десятки гусей, лебедей, казарок, уток.

Но когда пришла пора гнездования, старейшины запретили охоту. В воздухе запищали комары, загудели слепни. Значит, скоро придут олени. Спасаясь от насекомых, они будут идти к снегам, к талой снеговой воде. А осенью вернутся обратно.

Племя готовилось к охоте. И, как всегда перед такой охотой, начались соревнования. Молодежь утоптала траву на ровной плоской поляне, вырвала одинокие кусты кедрача. На дальнем конце поляны установили кожаные мешки, набитые травой. Мешки побольше служили для метания копий, а поменьше — для стрел. На мешках синей краской были нарисованы оленьи, медвежьи, птичьи головы. А на головах красной краской нарисованы глаза.

К черте, проведенной с краю площадки, вышли стрелки с луками, и соревнования начались. Каждый охотник выпускал по три стрелы. Большая часть стрел попадала в мешки, но к следующему соревнованию допустили только тех, кто попал в мешок все три раза. Стрелков поуменьшилось. Теперь стреляли по два раза. Нужно было попасть в нарисованные головы. Здесь победителей было еще меньше, продолжали соревноваться только пятеро.

Теперь нужно было попасть в глаз. Стреляли по пять раз. Молодые охотники проверяли луки, тщательно выбирали стрелы. Еще бы. Кроме славы победители получат право участвовать в охоте не как загонщики, а как равноправные стрелки.

Зрители, затаив дыхание, ждали каждого выстрела и радостно кричали при удачном попадании.

Стреляли по очереди.

В первый раз в глаз попало четверо. Во второй — трое. Теперь должен был определиться лучший стрелок племени.

Калан, казалось, не целился. Он небрежно растянул тетиву, пустил стрелу и отошел в сторону под восторженные крики. Волк целился очень тщательно и тоже попал. А Лис промазал.

Снова стрелял Калан, и опять его стрела, описав изящную дугу, вонзилась в глаз. Волку очень хотелось тоже попасть.

Он видел, как напряженно следит за ним из толпы Чайка. Волк внимательно осмотрел стрелу, долго целился и, наверное, попал бы, но неожиданно легкий полет ветерка отклонил стрелу. Она ударила совсем рядом с глазом…

Волк отошел в сторону, не глядя на Розовую Чайку, махавшую ему рукой.

Теперь молодые охотники разобрали копья. Сначала бросали просто рукой. Здесь равных Волку не было, и он уверенно победил всех противников. Вторым был Ворон. А третьим — высокий, гибкий Рысь, запрыгавший от радости, когда объявили его имя. А потом мешки отнесли подальше и начали метать копья копьеметалками.

Посредине плоской дощечки был вырезан желоб, в который и вкладывалось копье. Задним концом оно упиралось в деревянную перемычку, а сверху его придерживали кожаные ремни, приделанные к дощечке. Внизу к дощечке прикреплялась длинная гладкая рукоятка, за которую и брался охотник, метавший копье. Брошенные копья летели гораздо дальше, чем когда их бросали просто руками.

Победил приземистый широкоплечий Ворон. Его копье задело край глаза, в то время как копья остальных вонзились только поблизости. Старейшины с трудом определили второго и третьего копейщика. Это были Калан и Тюлень.

— Не горюй, — утешал Волка улыбающийся Калан, — твое копье так же близко к глазу, как и копье Тюленя. Надо же было и ему в чем-нибудь победить.

Последние соревнования — бой на дубинках — больше всего нравились зрителям. Некоторые даже считали, что звание первого бойца племени почетнее, чем звание первого стрелка или копейщика. Может быть, потому, что из лука стреляли и женщины, даже иногда участвовали в соревнованиях и побеждали. Многие девушки неплохо метали копья. А вот дубинки — это был чисто мужской бой.

Вообще-то в соревнованиях участвовала только молодежь. Редко-редко кто-нибудь из охотников постарше выходил на площадку, чтобы метнуть копье или выстрелить разок из лука. Ну а уже на бой дубинками не выходил никто из мужчин, считая, что молодежь еще недостаточно крепка, чтобы драться с ними. Поэтому все удивились, когда Песец, который видел уже тридцать зим, занял место в толпе бойцов.

Старейшина вытащил из мешка две стрелы и громко объявил имена их хозяев.

Первая пара вышла на поляну. В отличие от боевых дубинок, усеянных клыками и осколками обсидиана и кремня, дубинки для соревнований были гладкими и намного легче боевых. Кроме того, их оборачивали шкурами, чтобы смягчить удары, а на головы бойцов надевали кожаные шапки.

Посредине поляны был вытоптан круг, в котором и проходил бой. Бойцы сходились посредине круга и обменивались ударами до тех пор, пока один из них не вытеснял соперника за круг, не сбивал его с ног или не выбивал дубинку из рук. Побежденный уходил с круга, а победителей снова разбивали на пары, и так до тех пор, пока не оставались только двое, которые и выясняли на дубинках, кто же из них лучший боец племени.

Волк быстро победил одного за другим двух противников, третий сам отказался от боя. А вот с четвертым ему пришлось повозиться. Дубинка противника чиркнула его по пальцам правой руки, и некоторое время он вынужден был биться левой, пока не изловчился и не вышиб дубинку соперника далеко за пределы круга.

Двое противников Песца сразу отказались от боя, а третьего он уложил первым же ударом. Все в племени знали, что Песец два года был первым бойцом племени. Кроме того, он учил молодежь. Поэтому его четвертый противник тоже отказался от боя, не желая, как он сказал, биться с наставником.

— Песец и Волк, — объявил старейшина, и Песец, ухмыляясь, вышел на середину круга.

Волк упрямо мотнул головой и тоже вошел в круг. Зрители взволнованно зашумели. Песец вплотную подошел к Волку. Он говорил так тихо, что только Волк слышал его:

— Песец даст себя победить, но Волк забудет о Розовой Чайке… Иначе… — и он угрожающе взмахнул дубинкой.

— Нет, — вспылил Волк и поднял свою.

Песец ударил сверху, но в самый последний момент изменил направление удара и ударил по ногам. Волк отпрыгнул и тоже ударил. Он косо опустил дубинку на плечо Песца, но попал в подставленную дубинку противника и тут же почувствовал, что неодолимая сила вырывает оружие из его рук. С трудом удержав дубинку занывшими пальцами, Волк отпрыгнул.

Они ходили друг около друга, и каждый раз, когда Волк ударял противника, он чувствовал, что его дубинка, как живая, стремится вырваться из его рук!

Серый Медведь подошел к самому кругу, внимательно наблюдая за боем. Все чаще достигали цели удары Песца. Волк прыгал, увертывался, отступал. Он устал от предыдущих боев и чувствовал, что силы его на исходе.

«Граница!» — услышал он крик Медведя и, оглянувшись, увидел, что подошел к самому краю. И в этот момент страшный удар обрушился на его голову. Волк успел частично отбить его, но только частично. Закружилась голова, подогнулись колени, туман поплыл перед глазами. И в этом розовом тумане выплыло грустное личико Розовой Чайки. Волк прыгнул вперед, и новый удар Песца пришелся по земле, а молодой охотник своей дубинкой попал прямо по незащищенному горлу Песца. Тот зашатался, отступил на два шага и, выронив дубинку, тяжело упал на вытоптанную землю.

Друзья подбежали к Волку, но Серый Медведь жестом отстранил всех.

— Плохо, — проворчал он, — забыл все, чему учился. Давно надо было идти навстречу удару. Сколько раз говорил тебе, идешь вперед — ударь противника мимо, и он раскрыт. Хорошо, хоть в конце боя вспомнил.

— А почему дубинка Волка хотела выпрыгнуть из рук? — спросил, тяжело дыша, Волк.

— Этому Медведь тебя не учил: сам не знал. Но теперь знает. Когда ты бил, Песец подставлял дубинку и поворачивал ее вот так. — Он сделал вращательное движение кистью руки. — Твоя дубинка летела в сторону и хотела улететь. Хорошо придумал. — И добавил потише: — Бойся Песца. Он не простит, что ты побил его.

После соревнований дозорные ушли далеко на юг, а вождь снова каждую ночь ждал на холме их сигнала. Там он разводил небольшой костер и сидел, закутавшись в плащ. Время от времени вождь отходил от костра и долго всматривался в ночную тьму. Здесь и нашел его Волк, который давно хотел поговорить с вождем.

Долго он сидел рядом и молчал. Потом, осмелившись, спросил:

— А что если оленей будет мало или они не придут, как прошлой весной?

— Племя будет голодать, — сурово ответил вождь.

— Но ведь олени все-таки идут к снегам. В ту весну Волк бегал далеко в тундру и видел большие стада.

— Там земли чужого племени. Нельзя охотиться на них.

— Но оленей хватило бы всем.

— Хватило бы. Одну весну, другую, третью. А потом? Вот почему мы не убиваем самок и малышей. Вот почему убиваем столько, сколько успеем съесть или высушить на солнце про запас. Вот почему каждое племя бережет свои стада, свои охотничьи земли. А их не так много.

— Значит, надо искать новые земли, которые никто еще не занял, — не унимался Волк.

— Где? — удивленно взглянул на него вождь. — Там, — он махнул рукой, — враги — Собаки, которые идут по следу. Их много. Не справимся. А в лесах — Лесные люди. Они ни с кем не дружат и живут в чаще по малым рекам. Часто переходят с места на место. — Там, — он указал на север, — льды лежат почти весь год. Там живут братья Береговых людей — Снежные люди. Там, — повернулся вождь к заходу солнца, — земли наших друзей Лохматых. А за ними — Северные люди. Друзья-то друзья, но охотиться у себя никто не позволит, самим нужна дичь. А дальше густые леса, болота. Живут там дикие люди, обросшие волосами. Каждый из них в два раза выше и сильнее человека. Вместо палиц у них стволы деревьев. А камни кидают дальше, чем мы копья. Да и не сумеют Птицы охотиться в тех лесах. Заплутают в зарослях, завязнут в болотах.

— А там? — обернулся Волк к стране Огня. — Медведь говорит, что там могут быть новые земли, леса, много дичи.

— Никто не знает пути через Гремящие горы. Только шаман знает, когда они засыпают, и ходит туда. Да и то недалеко: тоже боится. Только за черным льдом и к Светящемуся озеру.

— И вождь не знает?

— Давным-давно, когда Волка еще не было, а Орел еще не стал вождем, — припоминая, проговорил вождь, — стада оленей шли в страну Огня и не возвращались. Шли туда и волосатые быки, и даже несколько волосатых носорогов. Прежний шаман говорил, что идут они на смерть. Хозяин зверей принес их в жертву. Но кое-кто не поверил шаману. Хозяин зверей добрый. Он не стал бы приносить в жертву своих воинов. Ведь когда пляшут и грохочут горы, звери и птицы убегают подальше, обходят их. Просто горы спали, долго спали, а звери знали это и шли, не боялись. Но старейшины верили шаману и не разрешили молодым воинам пойти за стадами. А когда трое самых отважных все-таки ушли — горы через два дня загремели. «Вот, — сказал тогда шаман, — может, Каменный Хозяин и пропускает зверей, но людей он не пропустит туда никогда».

— А те охотники? — затаив дыхание, спросил Волк.

— Они не вернулись, — грустно сказал вождь. — Это были друзья Орла. Орел должен был идти с ними, но повредил ногу.

— Значит, прежний шаман говорил правду? Гремящие горы не пускают людей?

— Не знаю. Может быть, просто охотники замешкались. Звери прошли, а люди нет.

— Но разве шаман не понимал этого? Шаман ведь самый мудрый человек племени.

— Шаман знает тайны страны Огня. И в этом его сила. Он приносит черный лед: пламя делает оружие. Велика власть шамана. Больше, чем у вождя. А на землях, где, может быть, нет огненных гор, где всего вдоволь: дичи, ягод, где много незанятых охотничьих земель, — там у шамана не будет большой власти. Шаман хорошо понимает это.

— Но, может, там нет дичи и ягод? Может, там живут свои охотники?

— Животные не шли бы на плохие земли. Корма хватит и здесь. Значит, там корма еще больше. Здесь на них охотятся люди. Значит, там не охотятся. Иначе животные побоялись бы идти Гремящим мостом, который всегда может зашататься, засыпать их камнями, сжечь. Да и птицы часто летят туда. Летят и оттуда, осенью. Значит, не погибают. Просто их выгоняют холода.

— А звери? Олени ведь тоже уходят от зимы.

— Не так далеко, как птицы. Значит, та земля большая. Есть куда уйти. Птицы не боятся Гремящей страны, а звери боятся.

— Но почему вождь не расскажет об этом племени? Не заставит шамана показать людям путь в те земли?

— Люди поддержат шамана, — вздохнул вождь. — Шаман делит мясо, раздает лучшее оружие. Шаман знает путь к Светящемуся озеру и водит туда старейшин. Они верят шаману.

— Волк тоже знает путь к Светящемуся озеру, — заносчиво сказал молодой охотник.

— Вождь тоже, — насмешливо улыбнулся Орел, — но ни Волк, ни вождь не знают, когда можно туда ходить.

Вождь ходил на холм много дней. Вместе с ним ходил и Волк. Он расспрашивал у вождя, как живут другие племена, учился говорить жестами, с помощью которых можно разговаривать с человеком любого охотничьего племени, не зная его языка.

— Волк не такой, как все, — одобрительно заметил как-то вождь. — Волк любит учиться. Волк будет вождем и победит шамана. — Глаза вождя блеснули хитрецой.

— А для чего шаман ходит в Горячую долину? — спросил Волк.

Вождь задумался.

— Шаман часто ходит в Горячую долину, — сказал он. — Но ничего там не делает. Только смотрит. Молодые охотники как-то видели, сказали вождю. Смотрит на горячие водяные столбы. И как только вернется в стойбище, собирается в страну Огня. А иногда сидит дома, и тогда горы пляшут. Один раз у старейшины заболели кости. Шаман пообещал сводить старика к Светящемуся озеру. И других стариков тоже. У них всегда побаливают кости, а после купанья перестают. Озеро успокаивает боль. Так вот. Шаман сходил в Горячую долину и не повел стариков. Может быть, он узнал там, что идти нельзя?

«Красный водяной столб, — вспомнил вдруг Волк. — Волк его видел, и скоро после этого плясали горы, бушевали огненные слуги, Да и другие водяные столбы были большие, громко шипели. Это они говорили, что у Каменного Хозяина будет праздник. Значит, когда они спокойные, можно идти в страну огня».

Костры на юге все не зажигались, и вождь очень тревожился.

— Видно, олени пошли стороною, — сказал он наконец и спустился с холма, не дожидаясь рассвета.

На следующую ночь дежурил Волк. Он-то и увидел далеко-далеко во тьме золотистые мерцающие точки, выстроившиеся в треугольник, а рядом мерцало еще пять точек.

Волк поднял вождя.

— Стадо идет большое, — кивнул вождь, всмотревшись во тьму, — идет по долине мимо стойбища.

Загонщики заняли места в зарослях кедрача по обе стороны долины, а стрелки затаились в зарослях ниже по течению речки. Они накрылись шкурами прикрепили к головам рога и теперь, издалека, сквозь заросли, казались настоящими оленями.

Шорох, перерастающий в костяной грохот, усиливался, и, наконец, сплошной лес рогов, вытянутых голов с влажными глазами залил долину. Олени бежали, постукивая копытами, сталкиваясь рогами. Дозорные, пропустив стадо, шли за ним, время от времени пугали его криками, но держались поодаль, чтобы стадо не свернуло в другую долину. А приблизившись к долине, побежали прямо на оленей, громко крича и размахивая руками.

Теперь стадо пропустили загонщики, а как только оно побежало мимо них, сомкнулись позади цепью и с воплями погнали вниз по долине на стрелков. Видя впереди своих сородичей, олени продолжали бежать вдоль реки. Когда в воздухе засвистели первые стрелы, они все еще не могла понять, откуда стреляют, и бежали прямо на охотников.

В ход пошли копья. Сбросив шкуры и рога, люди метались среди обезумевших от ужаса животных, разили копьями, били дубинками. Вся долина покрылась серовато-коричневыми тушами, а охотники продолжали гнаться за убегавшими оленями, бросая копья из копьеметалок, стреляя из луков. Волк и другие молодые охотники, победившие в соревнованиях, далеко опередили старших и могли поэтому бить оленей копьями. Замахнувшись копьем, Волк вдруг почувствовал резкую боль в плече и остановился, выронив копье. На него наткнулся Рысь и тоже остановился. Остановились и Лис с Каланом.

— Стрела, — удивленно сказал Калан, выдергивая стрелу из плеча друга. — Чья-то стрела случайно попала в Волка.

Лис осмотрел стрелу.

— Странно, — пробормотал он. — Метки нет. — И добавил, подумав: — Это не глупая стрела. Кто-то стрелял в Волка.

Подбежавший Ворон услышал последние слова Лиса. Он был сзади и видел, что случилось.

— Это старики, — проговорил он, задыхаясь от бега. — Им не нравится, что молодые охотники стреляют лучше их. Старики не хотят, чтобы молодые были охотниками.

Лис согласно кивнул.

Несколько дней племя разделывало туши. Женщины нарезали мясо тонкими ремнями, которые потом развешивали вялиться на солнце. Коптили мясо в густом дыму, жарили. Вытягивали жилы, скребли и вычищали шкуры, дубили их в солевых растворах, красили корой ивы, земляными красками.

Старейшины не работали. Мало работали и стрелки. Все легло на плечи молодежи и женщин. Только Тюлень улизнул в свой вигвам и отлеживался там, лакомясь свежим мясом.

Наставница накладывала на рану Волка целебные травы, перевязывала ее травяной повязкой. Стрела вонзилась неглубоко, и уже через три дня Волк свободно двигал рукой.

— Волк убежал от стрелы, — посмеивался Лис. — Если бы Волк стоял или бежал медленнее, стрела бы пробила плечо.

— А может, и спину, — мрачно добавил Ворон. — На бегу плохо целиться.

Наставница собирала целебные травы, цветы, корешки, а девочки помогали ей. Некоторые травы и цветы нужно было срывать ранним утром, другие вечером, ночью…

Целый день круглая фигура наставницы маячила вокруг стойбища, то склоняясь, то снова выпрямляясь. Целый день журчал ее мягкий, ласковый голос, прерываемый девичьим взвизгиванием, хохотом, разговорами. Она вновь и вновь повторяла, когда и как рвать ту или иную траву, что с чем смешивать. Как варить, высушивать, какие болезни какой травой лечить. Но девочки слушали невнимательно, больше собирали букеты и плели венки из красивых цветов. Только не по летам серьезная и молчаливая Гагарка да Розовая Чайка, напуганная раной Волка, прислушивались к ее наставлениям.

Женщины постарше собирали мохнатую траву, сдирали молодую кору ивы, вымачивали их, терли на камнях, свивали нитки и веревки, которые переплетали потом в легкую ткань для летней одежды и повязок.

Из коры березы делали корзинки для ягод и грибов, время для которых, правда, еще не наступило.

Небольшие стада оленей все еще шли мимо стойбища, и охотники, накрываясь оленьими шкурами, подбирались к ним, поражая стрелами и копьями…

Вслед за оленьими стадами шли волки. Они охотились на слабых, больных и отставших оленей. Волчьи стаи сопровождали оленей в теплые края, а к весне возвращались в снежную страну. Недаром люди Красной Птицы называли их «оленьими собаками».

Когда приходила весна, волчья стая распадалась на пары. Каждая пара занимала свое прошлогоднее логово или рыла в земле новое. А волки и волчицы, оставшиеся одинокими, селились неподалеку от семейных сородичей и помогали им воспитывать волчат.

Больше всего логовищ было в Волчьей долине, и когда волчата подрастали, Волк отправлялся туда, чтобы познакомиться со своими новыми братьями, захватив с собой мясо и вяленую рыбу для угощения. Он пересек гряду холмов и вышел к знакомому логову. Сначала волчата забились в нору, но, видя, что взрослые волки спокойно обнюхивают человека, осмелели и вскоре уже резвились возле его ног, выхватывая угощение прямо из рук, отталкивая друг друга.

Самец забрался на вершину ближайшего холма и завыл, поворачивая во все стороны лобастую голову.

«Приглашает на совместную охоту», — понял Волк.

Он залег в кустах, приготовил лук и стрелы, а волки, обежав заросли кедрача, редкой цепочкой начали прочесывать его, выгоняя на Волка зайцев и косуль. Когда они наконец подбежали к нему, неподалеку от молодого охотника лежало три зайца и две косули… Одного зайца и половину косули Волк забрал с собою, а остальное оставил своим серым друзьям.

Через месяц волчата научились узнавать шаги Волка и выбегали к нему навстречу, ласково урча и помахивая куцыми хвостиками, а один прошлогодний волчонок провожал его до стойбища, но, испуганный шумом и многолюдьем, каждый раз убегал обратно к логову. Он сопровождал Волка в его походах и любил лежать у ног человека, внимательно наблюдая за малейшими изменениями выражения лица молодого охотника. И Волк проводил со своими серыми друзьями больше времени, чем со своими сверстниками.

Вернувшиеся птицы уже откладывали яйца, и молодые охотники с ребятами отправились к черным скалам. Еще издали ребят оглушил птичий гомон. И неудивительно. Тысячи и тысячи пернатых вились над скалами, перьевым ковром покрывали утесы, улетали в море на ловлю рыбы и вновь возвращались. У них не было гнезд. Прямо на камни, между россыпями каменных обломков, откладывали они яйца и здесь же их высиживали. Яйца имели форму груши и поэтому не падали с выступов даже при порывах сильных морских ветров, а цветом они ничем не отличались от морской гальки. Поэтому хищники, да и другие обитатели птичьего базара, которые не прочь были полакомиться яйцами соседей, плохо их видели. Гомон, писк, щебет стояли над скалами. Прогревали на солнце белые брюшки кайры, суетились чистики, важно расхаживали гагарки, потряхивали изящными чубчиками конюги. Желтые носы ипаток, красно-голубые тупиков, черные, серые, розовые сплетались в разноцветный ковер. Издалека казалось, что черные уступы усеяны цветами.

Птицы не боялись хищников. Пернатые не решались нападать на такое скопище, а звери не могли забраться по скалам.

Но…

Взобравшись на скалы с пологой стороны, ребята спускались на длинных кожаных ремнях в птичье царство и собирали яйца в кожаные мешки. Птицы, впрочем, относились к этому разбою довольно спокойно. Люди не трогали их, а поэтому не было нужды поднимать тревогу, улетать, защищаться. Ну, а яйца… Что ж, можно будет снести новые.

Как только мешок наполнялся, его подтягивали наверх, а там пересыпали яйца в большие плетеные корзины, которые дети относили в стойбище. Женщины варили яйца в кожаных мешках, опуская туда камни, раскаленные на костре. Готовые яйца очищали от скорлупы и растирали на плоских камнях, а порошок высушивали на солнце, заготавливая на зиму.

А потом наступил День рыбы. Сотни тысяч кет, горбуш, чавыч заполнили реку, блестели, переливаясь живой радугой, серебром. Их было столько, что копье, брошенное в косяк, стояло, поворачиваясь, как живое, и двигалось вместе с рыбами вверх по течению.

Рыбу били копьями, шестами, черпали корзинками, хватали руками на перекатах.

Два-три движения острым ножом — и на землю летели головы и внутренности, а жирные просвечивающие тушки женщины развешивали на ремнях вялиться на солнце, коптили в дымокурах, засаливали. Отдельно сушили икру. Работали все, даже маленькие дети. За недолгие дни хода рыбы надо было успеть заготовить ее как можно больше.

Стонали от обжорства полудикие собаки, крутившиеся под ногами у людей. Сотни пернатых хищников вились над рекою, лакомились нежным сочным мясом лососей. Волки, лисы, рыси, росомахи, песцы выедали только мякоть, или головы, или икру, в зависимости от вкуса, бросали недоеденное. Наевшись, таскали рыбины на берег, заваливали их камнями, засыпали песком про запас. Медведи, бок о бок с людьми, тяжело плюхались в воду, выбрасывая на берег полуметровых чавыч, пестрых горбуш со сросшимися удлиненными челюстями, серебристую кету…

Всеобщий мир наступил у реки. Пищи хватало всем.

А рыба все шла и шла, обдирая чешую на каменистых перекатах, перепрыгивая водопады, без отдыха, без пищи… Она плыла в верховья реки, где когда-то из икринок появилась сама, откуда начался ее далекий путь по реке в океан.

— Хороший ход, — одобрительно говорили старейшины, осматривая запасы, — хватит надолго.

Серый Медведь не ловил рыбы, и Волк несколько раз оттаскивал ему в вигвам то крупную жирную кету, то чавычу, которую в племени называли вождем рыб. И каждый раз, когда Волк входил в вигвам, Медведь прикрывал шкуркой что-то, над чем он трудился, и принимался отжимать оленьим рогом пластинки от куска черного льда или раскалывал его на большие и мелкие куски для копий и стрел.

И другие мастера племени не ловили рыбы.

Дуб сверлил костяной трубочкой полосатые камешки. Насыпал на камень крупный песок и, захлестнув тетивой трубочку, вращал ее, время от времени подсыпая песок.

Просверленные камни он нанизывал на оленью жилу, и получалось красивое ожерелье.

Одинокий Морж, покусывая длинные свисающие усы, вырезал из клыка мамонта фигурки оленей, волков, медведей… Он был хорошим мастером, и фигурки получались, как живые. Очень приятно было нашить такие на одежду, прикрепить к ожерелью. Мамонтовой кости у мастеров было немного. Редко забредали в земли племени волосатые гиганты.

Трудно было убить их копьями, а стрелы увязали в толстой шкуре. По нескольку дней гнались за мамонтами охотники, кидали в них новые и новые копья, пытались подрезать сухожилия, пока северные слоны не падали обессиленными. Опасная это была охота, хотя мамонты почти не защищались и пускали в ход бивни, хобот, толстые ноги только тогда, когда им преграждали путь. Иное дело — шерстистые братья мамонтов, носороги. Маленькие глазки их наливались кровью при одном только виде охотников. Опустив массивную голову, увенчанную длинным черным рогом, носорог бросался на людей, поддевал рогом, высоко подбрасывал в воздух, растаптывал. Так погиб сын Серого Медведя. С тремя товарищами он наткнулся в тундре на шерстистого носорога. Молодые охотники в первый раз встретились с носорогом и решили, что справятся. Разойдясь полукругом, они метнули в шерстистого копья. И в тот же момент носорог бросился на них. Он казался неуклюжим и медлительным, но бегал не хуже оленя. Двое бросились бежать, двое ждали носорога, выставив копья. Но остановить взбешенную махину копьем было то же, что палочкой преградить путь каменной лавине. С пронзительным криком взлетел в воздух один охотник, подброшенный страшным рогом, упал и замер неподвижно.

Молниеносно повернувшись, носорог догнал второго охотника, успевшего отскочить, сшиб его и растоптал. А потом, утробно фыркая, погнался за двумя беглецами и гнал их до самого озера. Озеро было широкое, вода ледяная, и, хотя носорог не полез в воду, он бегал вдоль берега, не давая охотникам выйти из воды. Им пришлось плыть через озеро в тяжелой меховой одежде, пропитавшейся водою. Доплыл только один. Он и рассказал о случившемся.

Солнце всходило все раньше, все позже заходило. Ночи становились все короче. Наступил праздник Длинного дня, дня, когда не бывает темноты.

Два дня женщины готовили пищу к празднику. Мясо и рыба копченые, жареные, сваренные в кожаных мешках, яйца, мозги, молодые побеги, коренья, лук, сушеные грибы, жир, порошок из высушенных ягод…

Более ста блюд умели приготовить женщины племени. Запивали яства перебродившим соком ягод.

Для любителей напитков покрепче в сок ягод добавляли мухомор, истертый в порошок.

Готовились к празднику и мужчины. Они разрисовали лица друг другу веселыми праздничными красками — розовой и желтой. Две длинные полосы вдоль носа обозначали клюв матери племени, а желтые круги вокруг глаз — ее глаза.

Продольные полосы на груди обозначали оперение Красной Птицы. Любившие пощеголять надевали ожерелье из клыков хищников, а на голову каждый повязывал повязку с пышным султаном разноцветных праздничных перьев — зеленых, желтых, красных… Старейшины накинули на плечи плащи, сделанные из перьев. Изготовить плащ-крылья было очень трудно, и ценились они очень высоко.

Старейшины с двойным рядом красных перьев на голове не спеша, важно, шли навстречу гостям — людям из племени Лохматых. Юноши и девушки Лохматых смешались со своими сверстниками Птицами и тут же затеяли шумную возню. Девушки рассматривали наряды друг друга, украшали одежду и волосы цветами, обменивались украшениями. Юноши боролись, бегали наперегонки, прыгали. Соревнования по стрельбе и бой на дубинках на праздниках запрещались.

А старейшины Лохматых, усевшись в кружок вперемежку со старейшинами Красной Птицы, вели неторопливую беседу.

Лица Лохматых были размалеваны желтой и коричневой красками. Так же, как и у Птиц, были подчеркнуты нос и глаза…

Белая краска, окаймляющая губы, обозначала оскаленный рот медведя. На плечах Лохматых висели медвежьи шкуры, выменянные у соседей, так как по законам племени ни один из них не мог охотиться на своих четвероногих братьев — медведей.

После взаимных приветствий начался торг.

По знаку вождя молодые воины вынесли несколько мешков с обсидианом и красками, медвежьи шкуры и ожерелья из медвежьих клыков. Лохматые положили рядом мамонтовые бивни, шкурки каланов и бусы из ракушек, выменянные ими у Береговых людей.

Время от времени то тот, то другой старейшина подходил к товарам, внимательно осматривал их и откладывал в сторону часть товаров из кучи своего племени, если ему казалось, что кучи неравноценные. Когда же, по мнению всех, кучи уравнялись, в них начали подкладывать отложенные товары в строгом соответствии с уже установленной меновой ценой.

Торг закончился, и все направились на широкую площадку в центре стойбища, устланную оленьими шкурами, на которых стояла еда и лежали кожаные мешки с веселящими напитками.

Старейшины ели не спеша, степенно передавая друг другу мешки с напитками. Молодежь же быстро насытилась и затеяла танцы под рокот бубнов и писк костяных дудок, которые музыканты время от времени передавали кому-либо из танцующих, чтобы потанцевать самим.

Сначала танцевали танец Оленя — любимый танец обоих племен. Девушки с зелеными веточками в руках, изображающими оленьи рога, переступая мелкими шажками, кружились посреди поляны — «паслись». А юноши с ветками потолще — «копьями» — подползали к ним, внезапно вскочив, врывались в толпу, «кололи» «копьями» и, подхватив на плечи «убитого оленя», тащили за пределы поляны, а подружки старались отбить «жертву», вернуть в «стадо».

Это был танец-игра, и продолжался он долго, до тех пор, пока последний «олень» сам убежал с поляны. После этого девушки побежали в вигвамы, чтобы переодеться для самого главного танца — танца Цветов.

Когда они снова вышли на поляну, юноши замерли, ослепленные. Каких только не было тут нарядов!

Платья, расшитые разноцветными оленьими жилами, с нашитыми на них ракушками, осколками обсидиана. Платья, раскрашенные разными красками, и одноцветные платья: синие, красные, желтые… Шили их из шкурок песцов, выдр, соболей, куниц. Шкурки долго скребли, вымачивали, чтобы они стали мягче и тоньше. Чтобы ниспадали плавными складками. Мех на шкурках подстригали или выщипывали. Ожерелья из зубов зверей, из морских ракушек, из пластинок моржовой кости с нанесенными на них узорами сверкали на солнце, переливались чистыми красками…

Гагарка расшила свое платье разноцветными перьями и теперь походила на яркую пеструю птичку.

Задорно потряхивала короткой челкой веселая Конюга. Она подбегала то к одной, то к другой подружке, о чем-то шептала, щебетала, пересмеивалась с ними.

Гордо держалась Кайра в платье из золотисто-коричневых шкурок каланов, расшитом разноцветными жилами. Ожерелье ее из пластинок моржовой кости свисало ниже пояса, и на каждой пластинке был вырезан свой узор, раскрашенный в какой-то цвет. Цельная полукруглая пластинка прикрывала ее лоб. На этой пластинке были вырезаны люди, растения, животные.

Кайра улыбалась под завистливыми взглядами и вдруг увидела Розовую Чайку. Улыбка ее мгновенно погасла.

Сделанное из оленьей шкуры, платье Чайки было такое тонкое, что напоминало легкое травяное платье. Розовая Чайка полностью выщипала всю шерсть и долго мяла, скребла, вымачивала шкуру. В отличие от простых платьев, которые мешком сидели на женщинах, мягкие складки платья Чайки плавно ниспадали вниз, добавляя грациозности и без того стройной девичьей фигурке. Платье ее было расшито всего несколькими узорами, но зато это были совершенные узоры, сразу привлекающие взгляд. Ожерелье из перламутровых пластинок, тщательно отшлифованных, было не коротко, не длинно, в самый раз. Оно выгодно отличало ее от тех девушек, наряды которых топорщились от украшений. Но самой главной в украшениях Чайки была налобная пластина. Вырезанная из моржового клыка, она казалась окаменевшей паутиной, настолько тонкими узорами покрыл ее старый Морж. И в этих костяных кружевах сверкали и переливались фиолетовые, нежно-синие каменные цветы.

Девушки толпой окружили Чайку, не в силах оторвать восхищенных глаз от этого чуда, а она, смущенно и радостно улыбаясь, бесконечно счастливая, благодарными глазами искала в толпе Волка, который только что, перед танцем, подарил ей это украшение.

Кайра убежала, капризно оттопырив губки, умолкла Конюга, Гагарка проталкивалась через толпу, чтобы поближе рассмотреть узоры на платье.

Но заиграли дудки, и танец начался. С венками на головках, с пышными букетами цветов в руках, девушки кружили по поляне, плавно приседали, помахивая букетами, сводя их вместе в один большой букет, и вновь рассыпались по всей поляне, превращая ее в цветущий луг. Глухо, задумчиво рокотали бубны, тонко попискивали костяные дудки. Но постепенно темп убыстрялся, и на поляну выбежали юноши. Они высоко подпрыгивали, перебегая с места на место, резко меняя направление, наносили удары, поражая невидимого врага, а потом разбежались по поляне, «срывая» каждый свой «цветок», уводя его с поляны под смех, визг, болтовню и слезы «несорванных» «цветов».

Наконец в круге осталась одна Казарка. Она не плакала, но не могла скрыть огорчения. Еще недавно девушка верховодила среди подружек, дружила с мальчиками, которые охотно принимали ее в свои игры. В беге, в прыжках, в стрельбе — она ни в чем не уступала им. Резкая, решительная, слово ее было законом для сверстниц, да и для молодых сверстников тоже. А потом как-то вдруг все изменилось.

Подружки, весело болтавшие между собой, умолкали при ее приближении, сторонились ее. Юноши тоже редко смотрели в ее сторону. Время детских игр прошло, а в танцах… Вот и опять. Никто не захотел «сорвать» ее, и это не в первый раз. Она стояла одна, с опущенной головой и думала.

Вглядываясь в воду, Казарка убеждалась, что она ничем не хуже других девушек, и платье ее не хуже. Танцевать она тоже умеет. В чем же дело? Не первый раз думала девушка об этом, но никогда ей не было так горько, как на этом празднике. Она видела, что Ворон не «сорвал» ни одного «цветка». Но он не «сорвал» и ее, а ушел один. А ведь раньше они так дружили…

Солнце еще только-только порозовило сопки. Зелень казалась темной в серо-жемчужном свете, когда Лохматые отправились в путь. Они шли след в след, изгибаясь длинной вереницей между пологими холмами, петляя между прозрачно-голубыми озерами, исчезая в темно-зеленом кедраче, пересекая быстрые говорливые потоки. Это была не ходьба и не бег, а что-то среднее между ними. Выбирая кратчайшие пути, охотники передвигались очень быстро и уже к вечеру второго дня подошли к своему стойбищу.

Землянки Лохматых были вырыты на склоне большого холма, у подножия которого пенилась небольшая речушка, там, за горизонтом, впадавшая в большую реку, которая несла свои воды в страну Холода.

Волк никогда еще не был в стойбище Лохматых и теперь с интересом рассматривал их жилища. Утрамбованные ступеньки вели вниз. Стены землянок были выложены жердями и завешены шкурами, а сверху землянки покрывали жерди и шкуры, на которых лежали валуны и черепа животных. Грубо размалеванный жертвенный столб был увенчан черепом медведя. Несколько людских черепов были надеты на верхушки землянок.

— Это черепа врагов, — объяснил Поморник.

Шкуры и жерди жилищ почернели от дыма.

«Видно, Лохматые живут тут давно, — понял Волк. — Лохматые не меняют так часто стоянок, как племя Красной Птицы. Да и переносить жилища им тяжелее. Надо рыть землю».

— А вот жилище Белой Совы, — показал Волку Поморник.

У входа, закутавшись в плащ, сидел старик с белоснежной головой. Запрокинув голову, он подставил лицо вечерним лучам. Было тепло, но старик мерз, все время запахивал плащ и зябко поводил плечами.

— Это гость из племени Красной Птицы, — подвел к нему Волка Поморник. — Волк шел сюда, чтобы поговорить с Белой Совой.

— А… садись, садись, — открыл глаза старик. — О чем же хотел поговорить Волк?

— Белая Сова знает путь в страну Огня? — спросил молодой охотник.

Глаза старика повлажнели.

— Страна Огня… — медленно проговорил он. — Давным-давно это была большая Зеленая страна. Травы, как кусты, цветы, как голова человека, грибы, как голова оленя. Все было большим в этой стране. А потом Большая вода напала на Зеленую страну. Был страшный бой, и Большая вода захватила земли Зеленой страны. Только огненные вигвамы Каменного Хозяина не смогла захватить вода. Так и остались они стоять… Давно это было. Очень давно. Деду Белой Совы рассказывал его дед, а тому — его… и так очень-очень много дедов… Никто не знает, сколько. Говорят, отряд молодых воинов пошел искать новые земли. Говорят, они прошли страну Огня и прислали гонцов. Гонцы сказали, что там, за страной Огня, новая земля и много дичи. Гонцы звали племя на ту землю, но пошли немногие. Остальные сказали: «Зачем идти? Дичь есть и здесь. А там чужие земли, чужие боги. Кто знает, что будет там?» И не пошли. А кто пошел — не вернулись. Может, так и было. Может, они и сейчас живут там. А может, этого не было. Кто знает? Давно это было. Нет, Белая Сова не знает пути в страну Огня, — неожиданно закончил он.

Волк шел домой, размышляя обо всем, что увидел и услышал. «Один говорит одно, другой — другое, — думал он. — Что там, за страной Огня? Большая теплая зеленая страна? Стада, которых хватит на всех и все будут охотиться? Новые звери, которых не видел никто? Или еще больше огня, бешеные пляски Каменного Хозяина? Есть ли туда путь? Или шаман прав и Каменный Хозяин убивает каждого, кто захочет пройти эту страну? Впрочем, сам он ходит туда, правда, недалеко, только до окраины. А может, прав Белая Сова и кто-то уже прошел Огненную страну и увидел, что там, за нею…»

Радостный визг прервал его размышления. Волчонок, выкатившийся из-за кустов, бросился на грудь Волку, мгновенно облизал его лицо и тут же прилег у ног, внимательно глядя в глаза человеку.

Волк почесал за ушами звереныша и пригладил вздыбившуюся шерсть. Тот присел на задние лапы и, запрокинув голову, провыл охотничий сигнал волков: «Они приближаются». Затем вой перешел в низкое горловое рычание. «Люди», — понял Волк. Рычание сменилось повизгиванием. «Они вооружены», — разобрал сигнал молодой охотник.

Волчонок повернулся к солнцу и затявкал часто, отрывисто и тихо. «Одни самцы», «крадутся», «идут с юга», — не без труда улавливал Волк. — «Их много, целая стая», «они далеко». Примерно в семи-восьми переходах от стойбища, — определил по громкости тявканья молодой охотник.

Нахмурившись, Волк поспешил к стойбищу и, не заходя в материнский вигвам, сразу же побежал к вождю.

— Враги, — встревожился Орел, выслушав Волка. — Надо готовиться.

Он послал гонца к Лохматым за помощью и созвал на совет старейшин.

Пламя костра высвечивало орлиный профиль вождя, переливалось медью на его бронзовом лице, отражалось в черных глазах. Неподвижно сидели старейшины, старшие воины. А тьма за пределами поляны дышала, перешептывалась, двигалась. Там собрались женщины, молодые охотники, дети.

— Волки сказали, — сообщил тихо вождь, — враги. С юга. Что будем делать?

— А как волки могут говорить? — спросил Заяц за спиной у Волка.

— Рычат, лают, воют. Кто понимает, поймет, — ответил ему Тупик.

— Волки поселяются парами, — объяснил Зайцу Лесной Кот. — У каждой пары свой охотничий участок. Когда надо что-то передать, волк поднимается на холм и воет соседу, а тот дальше…

— Все понимаю, — согласился Заяц, — но вот как волки указывают, откуда идут люди? Может, головой?

— Так ведь сосед не видит соседа… — вмешался Лесной Кот.

— Волки слышат лучше людей. Они голосом показывают: откуда — куда, — обернувшись, объяснил ребятам Калан.

Поднялся Серый Медведь, и толпа затихла, прислушиваясь.

— Врагов надо встретить оружием, — сказал Серый Медведь. — Засадой.

Молодые воины одобрительно зашумели.

— Да так, чтобы не ушел ни один, не донес своему племени, — добавил вождь.

— А если кому-нибудь удастся уйти? — поднял голову Черный Лось. — Если беглец потом приведет много-много воинов?

Старейшины молчали.

— Пусть шаман спросит у духов, — наконец предложил Одинокий Морж, и остальные согласно кивнули.

На этот раз шаман был закутан в шкуру медведя. Лицо его было закрыто черной деревянной маской, на которой поблескивали обсидиановые глазки и скалилась желтыми клыками намалеванная красной краской пасть.

Он распахнул шкуру, и вдруг костер вспыхнул зеленоватым цветом, ярко освещая поляну. От него поплыли серо-желтые клубы дыма, окутывая присутствующих. От этого дыма стекленели глаза, опускались головы старейшин, а шаман, неуклюже притопывая и подвывая, кружил вокруг костра.

— Пусть племя пошлет навстречу идущим гонца мира. Пусть гонец несет в руке сломанную стрелу — знак мира. Пусть его ярко освещают факелами четыре воина без оружия. Пусть племя готовит богатые подарки идущим, чтобы ушли они с миром.

— А если враги не примут подарки? — спросил Серый Медведь. — Или заберут подарки, убьют гонцов и все-таки нападут на Птиц?

— Чужие — они плохие люди, — поддержал Серого Медведя Белый Медведь. — Они не любят мира, они любят добычу.

— Возьмут подарки и уйдут. Ладно, — задумчиво сказал Морж. — Принесут подарки к своим и придут за новыми подарками, пока не перетаскают все наше добро. И все равно нападут.

— Тогда Птицы встретят их оружием, — сказал Черный Лось. — А сейчас дадим подарки.

— Врагов слишком много, — печально покачал головой Белый Медведь.

— Нет, только засада, — решительно рубанул ладонью воздух Серый Медведь. — В засаде один воин стоит трех. Проучим этих, другие не полезут.

— Каменный Хозяин не хочет драки, — снова заголосил шаман. — Дадим врагам подарки, враги уйдут.

— А если не захотят уйти? — с сомнением пробормотал Старый Дуб. — Если их боги сильнее Каменного Хозяина?

Старейшины молчали, склонив головы. Нерешительно переговаривались старшие воины.

Вождь поднял жезл Птицы, и все умолкли. Сделанный из моржового клыка, жезл был покрыт тончайшей резьбою, в которой можно было рассмотреть оскаленные звериные морды, фигурки животных, рыб, птиц, листья растений, цветы…

Венчала жезл птичья голова, выкрашенная красной краской.

Голову покрывали чешуйки, искусно вырезанные старыми мастерами, полураскрытый клюв был полон мелких острых зубов. На рукоятке резьба почти стерлась, отполированная ладонями десятков вождей, носивших этот жезл.

— Будем защищаться, — твердо сказал вождь и высоко поднял копье. Одно, второе копье медленно, нерешительно поднялись над головами, и сразу же за ними целый лес копий вырос над толпою. Воины проголосовали за битву.

Старейшины молчали.

— Шаман не пойдет с воинами, — прокричал шаман. — Каменный Хозяин не поможет воинам в бою.

— Воинов поведет вождь. Красная Птица поможет воинам, — властно поднял руку Орел. — Пусть все, кто боится Каменного Хозяина, охраняют стойбище. А лучшим храбрецам, — он обернулся к молодым, — разрешат быть охотниками, а не загонщиками.

Перед боем в племени распоряжается только вождь. Теперь ни шаман, ни старейшины не имели права голоса.

Вождь послал женщин и молодых воинов копать ловчие ямы в долине. Ямы копали заостренными копьями, рогами оленей, отбрасывая землю лопаточными костями, руками…

На дно ямы вбивали заостренные колья, острием вверх, а сверху покрывали ямы ветками и дерном. Между холмами, окаймлявшими долину, устроили завалы из кедрача, а к завалам натаскали сушняка. Конечно, долину можно было обойти и попасть к стойбищу другим путем, но, как сказал вождь: «Они не знают, что Птицы их ждут, и пойдут прямым путем».

Воины постарше приводили в порядок нагрудники, сделанные из шкур, на которые нашивали костяные бляхи. Прикрепляли новые перья к кожаным шапочкам, чтобы пучки перьев были гуще, могли смягчить удары дубин по голове.

Неустанно работали мастера, изготовляя наконечники копий и стрел, а старейшины прикрепляли их к древкам, оперивали стрелы.

Разведчики ушли навстречу врагам, а остальные воины отдыхали перед битвой.

Ночью прибежал разведчик.

— Они приближаются, — кричал он, — ночуют у озера. Завтра они придут.

Стойбище всполошилось. Воины начали разрисовывать лица боевым узором. Желтые круги вокруг глаз изображали глаза рыси, а красные полосы вверху и внизу губ, которые протянулись до ушей, — ее пасть. Выкрашены были и верхушки ушей, которые стали теперь кисточками рыси, и щеки — ее бакенбарды.

Вождь разделил воинов на четыре отряда. Отряд молодых выступил навстречу врагам, а два небольших отряда залегли у завалов на холмах. Большая же часть воинов спряталась за поворотом долины в двух полетах стрелы от стойбища.

Утром подошел небольшой отряд Лохматых, состоящий из молодых воинов.

— Мы пришли сами, — объяснил Поморник вождю, — шаман говорил с духами. Духи сказали, что многие гибнут. Старшие не захотели идти…

— Хорошо, — кивнул вождь и подозвал Лиса. — Пусть Лис поведет Лохматых длинным путем, — вождь описал рукою дугу, — и, когда начнется битва, ударит чужим в спину.

Прибежал второй разведчик.

— Олень обогнал их, но скоро они будут здесь, — сообщил он.

Все заняли свои места.

Молодые воины сгрудились в середине долины, и, когда разведчики чужих выглянули из кедрача, то увидели, что молодежь полностью поглощена игрой в летающий шар. Разбившись на две группы, они подбрасывали в воздух кожаный мешок, набитый травой, и кидали в него копья. Группа, попавшая в мешок большее число раз, забирала одного игрока из проигравшей группы. Он обязан был подбирать и подавать копья победителям. И так до тех пор, пока все игроки не переходили в одну группу.

Разведчики вернулись к отряду, и чужие, разбившись на две группы, начали обходить играющих по зарослям, чтобы замкнуть их в кольцо. Но кто-то из игроков заметил их, и Птицы с испуганными криками побежали к стойбищу. А чужие, потрясая копьями и дубинками, погнались за ними.

Проходы между ямами были обозначены ветками, поэтому ни один из Птиц не провалился в ловушку. А распаленные погоней чужие не заметили западни, и лучшие их воины проваливались в ямы прямо на колья. Молодые Птицы тут же развернулись и обрушили на врагов копья и стрелы, а из-за поворота вышел и основной отряд.

Яростные крики чужих сменились воплями и стонами. Сбрасывая деревянные маски, бросая дубинки и копья, они побежали прочь. Но навстречу им уже летели копья Лохматых, зашедших со спины. А когда, стремясь выскочить из кольца, враги побежали к боковым холмам, запылал кедрач, перемешанный с сушняком, и полетели копья воинов, сидевших в засаде.

Только небольшая группа чужих сопротивлялась. Став в круг, враги отбивались копьями и дубинками и убили нескольких Птиц и двоих Лохматых, прежде чем упали под ударами, которые сыпались со всех сторон. Остальных чужих перебили поодиночке.

Радостные крики звенели над долиной. Только вождь хмурился. Увлекшись битвой, воины не заметили, как трое чужаков скрылись. Теперь они расскажут о гибели отряда и чужие придут отомстить.

— А может, — успокаивал вождя Серый Медведь, — враги напуганы и запретят своим воинам даже близко подходить к землям Птиц?

— Ладно, — махнул рукой вождь, — когда придется умирать, споем песню смерти. А пока время петь песню победы.

— Неужели шаман такой трус? — подошел к вождю Волк.

— Шаман боялся идти в бой, это верно, — задумчиво ответил вождь. — В бою ведь могут и убить… Но не только это. Подумай сам. Победили Птицы, и слово вождя — главное слово в племени. Чужие ушли без боя — шаман скажет: помог Каменный Хозяин. Слово шамана станет главным в племени.

«Вождь все понимает, — решил Волк. — Нет в племени человека мудрее вождя».

До глубокой ночи не смолкали в стойбище песни. До глубокой ночи танцевала молодежь. Женщины снова и снова обносили героев едой и питьем и с горящими от восторга глазами слушали рассказы о битве.

Вождь и старшие воины делили захваченное оружие. Первый раз за все годы шаман не участвовал в дележе. Первый раз ему не досталось ничего из добычи. Он сидел, закрывшись в своем вигваме, и не показывался.

— Шаман побоялся идти на бой, — шептались воины. — Может, он не такой сильный, как говорит?

Воины отсыпались, отсыпался и Волк в своем вигваме, когда чей-то голос поднял его с мягкой теплой шкуры.

— Помоги, — попросил вождь и кивнул на барана с огромными рогами, который лежал у его ног.

— Вождь сам убил? — с уважением спросил Волк, зная, как трудно подобраться к этим пугливым животным.

Он взялся было за заднюю ногу барана, но вождь отстранил его и одной рукой вскинул барана на плечи, как будто это был не матерый самец, а ягненок-первогодок.

«Нет в племени человека сильнее вождя», — с уважением подумал Волк, ступая след в след за вождем.

Они пришли в Волчью долину, и вождь сбросил барана на землю.

— Поблагодари своих братьев, — велел вождь, — за то, что предупредили племя.

Волк сложил руки у рта и провыл сигнал сбора у добычи.

Первым прибежал его любимый волчонок.

— Это Серый, — объяснил Волк вождю. — Он предупредил Птиц.

Серый ткнулся носом в ноги Волка, обнюхал вождя и не спеша, с достоинством направился к барану, И тут же его братья набросились на добычу рычащим жадным клубком.

Последним к добыче подошли их родители.

— Пойдем, — сказал вождь, — не будем им мешать, — и, подумав, добавил: — Ходи сюда чаще. Подружись со всей стаей. Пусть волки любят тебя, как Калана собаки. В этом твоя помощь племени…

Полудикие друзья людей редко ласкались к людям. Они предпочитали держаться на расстоянии, хотя и позволяли гладить себя женщинам и никогда не огрызались на детей. Но вот Калан… Где бы ни появилась его невысокая гибкая фигура, всегда поблизости вертелись собаки. С ним они вели себя как маленькие щенки. Тыкались носом в ладони молодого воина, лизали руки, лицо. Свирепые вожаки, в одиночку останавливающие кабана, позволяли переворачивать себя на спину, чего, как известно, не выносит ни одно животное, и блаженно жмурились, когда Калан почесывал им брюхо.

«Сможет ли так Волк?» — подумал молодой охотник.

Волк ходил теперь в долину каждый день и почти всю добычу оставлял своим четвероногим братьям. Старейшины ворчали на него, но вождь заставил их замолчать, заявив: «Это для племени».

Вскоре и самые дальние волчьи семьи подружились с Волком, не убегали от него и позволяли заползать в свои логова. Но дальше этого дружба не шла. Как и раньше, волки совершенно не выносили прикосновений. И только Серый и его братья позволяли гладить себя, хотя Волк видел, как тяжело им это. Зато стоило ему выйти из стойбища, как дружная стайка тут же оказывалась рядом, даже тогда, когда он шел просто побродить. А когда он устраивался на ночлег, волки ложились рядом, согревая охотника теплым пушистым клубком.

Наступило время линьки гусей, и молодежь на плотах гонялась по озерам за большими серыми птицами, которые не могли взлететь, но, ударяя крыльями по воде, так быстро скользили по ней, что догнать их было нелегко.

Охотники ночью выезжали на бой рыбы. Разжигали на конце плота костерок и плыли по озеру, всматриваясь в темную глубину. И когда костер высвечивал рыбину, застрявшую в подводных зарослях, били ее копьями. Рыбаки привозили в стойбище метровых щук, огромных окуней, золотистых лещей величиною со шкуру годовалого волка и сомов, донести которых могли только двое.

Но Птицы не очень-то любили озерную рыбу, поэтому били ее немногие.

Остальные же воины скучали. Время ловли пушистых еще не пришло, лоси и козы обходили стойбище, а к черным баранам трудно было подобраться. Все чаще и чаще раздавались голоса: «Хорошо бы вместе с Береговыми поохотиться на больших зверей», «С Береговыми надо подружиться», «В их землях водятся каланы».

Нет меха теплее и мягче меха калана. Он не намокает под холодным осенним дождем, греет в зимнюю стужу. Он красивее меха голубого песца и сохраняется дольше пыжика. Но редко попадал мех калана к племени Красной Птицы. Все лежбища каланов находились в землях Береговых людей. Редко отваживались охотники заходить туда.

Береговые охраняли лежбища, и чужаку грозила смерть.

— Это все потому, — сказал шаман охотникам, — что ходите вы в одиночку. Надо послать большой отряд. Тогда Береговые люди не осмелятся напасть на вас. Они слабые и трусливые.

Некоторым понравилось предложение шамана, но многие были против.

— Шаман хочет, чтобы все забыли, как он трусил перед битвой, — говорил Серый Медведь Волку. — Ему шкуры не нужны. У него их хватает.

— И Береговые могут обидеться, — поддержал его Черный Лось. — Зачем Птицам ссориться с соседями?

— Береговые люди не сделали зла Птицам, — уговаривал воинов Старый Дуб. — Они будут мстить, если их обидеть…

— Они слабые и трусливые, — смеялся Песец. — Они не будут мстить. Ведь они не отомстили за Большую жертву.

И большинство старейшин согласились на поход. Очень уж хотелось им получить мягкие теплые шкуры, так хорошо греющие старые кости.

Морж сплюнул, узнав о решении старейшин.

— Если бы вождь был сейчас в стойбище, он ни за что бы не разрешил похода, — сказал он. Вождь уже несколько дней охотился.

Калан слышал все это, и вечером, когда поход был уже решен, начал собираться в дорогу.

— Неужели Калан пойдет убивать своих братьев? — удивился Волк.

— Калан пойдет и предупредит Береговых людей, — сказал Калан.

— Но это же измена племени! — ужаснулся Волк.

— Знаю, — кивнул Калан. — Но если бы Волк знал, какие они, каланы… Это предки Береговых, и те никогда не обижают их. Волк ведь тоже не позволил бы обидеть волков? И потом — Береговые спасли Волка, взяли на охоту. А он…

— Ну и что, — запальчиво возразил Волк. — Волк тоже спасет Берегового, если надо. Но не пойдет против своего племени.

— Что ж, — печально сказал Калан, — Калан пойдет один.

Волк задумался: «Серый Медведь против этой охоты. Многие другие тоже. Значит… Это не измена всему племени — предупредить. Но идут все же соплеменники. Надо сделать так, чтобы Береговые просто выгнали Птиц из своих земель. Не убивали. Тогда это уже не будет изменой».

— Волк пойдет с Каланом, — наконец решил он.

Они вышли ночью. Калан хорошо знал дорогу, и поэтому, когда они вошли в стойбище Береговых людей, они обогнали отряд охотников Птиц на полтора дня.

Поняв пришельцев, вождь ударил в большой бубен, который висел перед его ярангой, и воины начали сходиться к нему, тихо переговариваясь.

— Не надо проливать крови, — сказал вождь. — Мы пошлем Птицам говорящий ремень. А сами укроемся на холмах. Если Птицы не послушаются, тогда пусть говорят копья смерти.

Волк вздрогнул. Он уже слышал о копьях смерти, от одной царапины которых человек может умереть. Ему стало страшно за соплеменников.

— У Птиц тоже есть копья смерти, — быстро показал он руками вождю.

Калан посмотрел на него удивленно: откуда?

— Волк не хочет драки, — прошептал Волк. — Пусть Береговые тоже боятся.

— Люди Калана заслонятся щитами, — показал вождь и кивнул на овальный щит, лежащий у его ног.

Волк подошел поближе. На каркас из переплетенных веток лозы была натянута шкура моржа, так что с одной стороны образовалась выпуклость. А с вогнутой стороны был прикреплен кожаный ремень. «За него берутся рукой», — понял Волк.

Воины разошлись. Ушел и вождь. Остались только Котик и девушка, похожая на него, которые, пока шел разговор с вождем, держались поодаль.

Котик подошел к Птицам.

— Вождь сказал, — равнодушно сообщил он, — чтобы Котик показал гостям все, что они захотят увидеть.

Девушка улыбалась Птицам, но Волку показалось, что смотрит она только на Калана.

— Из чего делают копья смерти? — быстро спросил Волк.

— Из гнилой рыбы, — сказал Котик и повел их к яме, от которой ветерок доносил нестерпимое зловоние.

— Яму обкладывают камнями, — объяснил Котик, — а щели замазывают глиной и разводят костер, чтобы глина затвердела. Валят туда рыбу, корни белой травы и немного воды. А потом закрывают яму ветками от солнца. Чтобы рыба не высохла. Разве Птицы не так делают?

— Так, так, — поспешно сказал Волк. — Но какую рыбу кидают в яму люди Калана?

— Годится всякая. Но лучше кета, — пожал плечами Котик. — А лучшие копья вот. И он вытащил из яранги вождя копье, на конце которого чернела длинная острая колючка. — Это хвост плоской рыбы. Они, эти рыбы, лежат на дне и этой колючкой убивают добычу. Они, эти рыбы, живут только в море. У Птиц таких нет. А колючки эти ядовитые, и когда их еще смажешь соком смерти… И живут они долго… У Птиц таких нет, — снова сказал он. — Остальные копья слабые. Через два дня они уже не убивают.

«Так вот почему Береговой показал чужим сок смерти, — понял Волк. — Этот сок живет недолго. Птицы не смогут пользоваться им в дальнем походе».

— Волк и Калан пришли с добром, — как бы прочитал его мысли Котик, — а Береговые люди всегда платили добром за добро. Волк и Калан теперь могут ходить по землям Береговых людей. Даже охотиться.

— Пусть никто из Птиц не знает о соке смерти, — прошептал Калан. — Разве только Серый Медведь.

Волк согласно кивнул.

— Мы пойдем с вашими воинами и поможем уговорить Птиц вернуться с миром, — показал он вождю.

— Нет, — покачал головой вождь, — вы обождете здесь.

Потом, улыбнувшись, вытащил из яранги несколько копий с колючками и вручил их Калану и Волку. «Подарок», — показал он.

Костер Птиц горел в яме за валуном. Его пламя можно было увидеть только с нескольких шагов.

Отряд Птиц сгрудился вокруг костра, а дозорные разместились в трех десятках шагов от них. Песец, который вел отряд, не разрешал дозорным отходить далеко.

— Чем меньше мы будем ходить, тем меньше встретим Береговых, — сказал он. — Птицы, конечно, не боятся Береговых, но зачем лишний шум?

Поэтому Береговым людям удалось незаметно окружить Птиц со всех сторон.

Вспыхнули факелы, и трое Береговых не спеша подошли к привалу Птиц. В середине шагал старейшина с говорящим ремнем в руке, а по бокам его двое воинов с факелами.

Они остановились у костра, и старейшина бросил ремень к ногам Песца. На одном конце ремня была привязана сломанная стрела, рядом с нею три веточки так, что образовали треугольник, и кедровая шишка, которая у всех племен обозначала человека. Чтобы было ясно, из какого племени этот человек, в шишку было воткнуто перо так, что своим концом указывало на треугольник.

Сразу за шишкой ремень был завязан в узел, выкрашенный красной краской. А на втором конце было два узла — черный и желтый.

«Уходите, — прочитал Песец, — к своим вигвамам. Иначе прольется кровь. Оружие сложите у костра и оставьте».

Рука Песца медленно потянулась к копью, и сразу же со всех сторон вспыхнули костры, высветившие воинов Береговых, прикрытых щитами с копьями наготове.

Низко опустив головы, уходили Птицы в ночь. Им очень не хотелось возвращаться в стойбище с пустыми руками. Слишком уж позорным считалось у воинов вернуться без оружия.

— А теперь, — сказал Калан, когда все успокоилось, — Калан покажет Волка своим братьям. Пусть каланы знают, что Волк их друг, что Волк спас их.

И они направились к лежбищу каланов.

Оно расположилось на пляже небольшой бухты, со всех сторон окруженной отвесными черными скалами. Чтобы попасть к лежбищу, Волку с Каланом пришлось долго брести по ледяной воде. Время от времени набегавшие волны накрывали их с головой, сбивали с ног. Один раз волна так ударила Волка о скалу, что он на несколько секунд потерял сознание и, если бы не Калан, наверное, захлебнулся бы. Дальше они пошли, держась за руки, и старались не приближаться к скалам, хотя из-за глубины отойти от них далеко тоже не могли.

Темно-коричневые шелковистые зверьки плотно покрыли пляж, грациозно развились в ласковых волнах бухты. Они не испугались людей и продолжали спокойно заниматься своими делами. Даже когда Калан погладил золотистого детеныша, тот не отпрянул, а доверчиво ткнулся круглой мордой в ласкавшую его руку.

— Смотри! — удивленно воскликнул Волк.

Большой калан, перевернувшись на спину, колотил ракушкой по плоскому камню, который лежал у него на груди. Разбив ракушку, калан съел мягкое тело моллюска, а осколки отбросил в сторону.

— Совсем как люди, — растрогался Калан, — разве можно таких убивать?

Они долго бродили по пляжу, гладили зверей, смеялись, смотрели, как самки загоняют детенышей в воду, а те удирают от них, смешно подбрасывая ласты. Всматриваясь в добрые глаза зверей, наблюдая их спокойные игры, Волк чувствовал, что его все больше и больше охватывает нежность к ним, та нежность, которую он испытывал, только возясь с маленькими забавными волчатами.

— Волк никогда не станет охотиться на каланов, — пообещал он.

— Волк стал теперь братом каланов, — серьезно кивнул Калан.

— И братом Береговых, — добавил незаметно подошедший сзади Котик.

Волку стало стыдно. Он, считающий себя опытным охотником, обязан был издалека услышать или заметить Котика. «Наверное, — тут же успокоил он себя, — помешал прибой. Прибой заглушил шаги Котика».

— Вы любите наших младших братьев, — между тем продолжал Котик. — Это хорошо. Тогда Котик покажет вам наших водяных оленей.

И он направился к черным скалам, а Волк и Калан пошли за ним. Только у самого подножия скал они заметили узенькую тропинку, которая извивалась по крутизне, обрываясь то отвесной стеной, то угловатой глыбой, то чахлым кустом кедрача. В некоторых местах тропинка сужалась так, что приходилось плотно прижиматься к скале, осторожно переставлять ступню вперед и подтягивать к ней другую ступню, как это делал Котик. А в некоторых местах подъем был такой крутой, что молодые охотники становились на четвереньки и ползли вверх, цепляясь руками за неровности скалы. Там же, где тропинка обрывалась, они перепрыгивали с уступа на уступ, неуклонно добираясь до вершины.

— Лучше бы на плотах, — проворчал Волк.

— Очень сильный прибой сейчас, — ответил Котик, — и с моря в эту бухту не попасть. Узкий проход.

И действительно, с вершины они увидели, что бухта соединяется с морем неширокой щелью, а волны бились в длинный каменный язык, который защищал бухту с севера, перекрывая эту щель водяными горами, увенчанными шапками грязно-желтой пены.

— На плотах сюда можно попасть только в тихую погоду, — сказал Котик. — Но пойдемте…

Спускаться со скалы оказалось значительно легче, чем подниматься на ее вершины, потому что склон скалы с этой стороны был пологим. А дальше, к северу, скалы совсем сходили на нет, сливаясь с низким каменным берегом.

«Поэтому здесь такие большие волны, — понял Волк. — Море не заслоняется от ветра каменным щитом».

Они лежали на небольшом уступе, метрах в десяти над поверхностью бухты и всматривались в прозрачную воду. Дно бухты густо заросло бурой морской травой, лентами колыхавшейся в зеленой воде. Там и сям между зарослями травы чернели гладкие черные глыбы. Волк протер глаза. Ему показалось, что глыбы медленно движутся по дну.

— Вот они, — сказал Котик, и Волк увидел, как одна глыба отделилась от дна и всплыла на поверхность, шумно фыркая.

Теперь молодые охотники рассмотрели тупую морду с маленькими глазками, близко посаженными к ноздрям, толстую раздвоенную губу, гладкое рыбье туловище и большой хвост, перевернутый, как у кита, горизонтально.

— Водяные олени, — показал рукой Котик на второго зверя, всплывшего подышать.

— А где же их рога? — спросил Волк.

— Но земные олени тоже не всегда носят рога, — улыбнулся Котик. — Эти сбросили свои, когда ушли жить в море. Но они пасутся на дне моря, как земные олени пасутся в тундре.

Волк всмотрелся. Длинными раздвоенными ластами водяные олени захватывали ленты морской травы и обгладывали мягкие листья.

— И мясо у них очень вкусное, — сказал Котик, — мягче, чем у оленей.

— А как вы охотитесь на них?

— Мы не охотимся.

— Почему?

— Они плавают медленно. Они очень большие. Убить их легко. А детенышей рождают редко. Если бы Береговые люди охотились на водяных оленей, они бы давно их перебили. Разве только когда голод, — добавил Котик, подумав. — Тогда старейшины разрешают убить двух-трех зверей. Они очень вкусные. Вот. Теперь вы видели все, что хотел показать вам Котик. Пора домой.

И они отправились в обратный путь.

Серый Медведь встретил их неподалеку от стойбища.

— Где были? — спросил он хмуро.

— Охотились, — уклончиво ответил Калан.

— Шаман говорит, что кто-то из Птиц предупредил Береговых. Многие не верят ему, но некоторые верят. Особенно воины, которым пришлось оставить оружие. Над ними смеются, вот они и верят шаману. Раз среди Птиц есть предатель, значит, воины не так и виноваты.

— А если бы Волк предупредил Береговых, значит, он предатель? — вскипел Волк.

— Серый Медведь так не думает. Серый Медведь сказал бы, что Волк поступил правильно. Но что сказало бы племя? Ладно, идите. Серый Медведь сказал, что посылал вас за кремнем. Но… берегитесь.

Молодые охотники часто отлучались из стойбища на день, два, три. И никто не обращал внимания на их отлучки. Но на этот раз воины что-то заподозрили. Может, кто-то сообразил, что охотники отлучились как раз тогда, когда Птицы ушли в поход. А может, кто-то выследил их. Волк стал замечать косые взгляды тех, кто раньше смотрел на него открыто и дружелюбно. И несколько раз женщины обрывали разговор, когда он подходил к ним.

Молодые воины относились к нему по-прежнему. Правда, почти никто из них не был в походе. И Волк вспомнил, как обижались и ворчали молодые, когда старейшины запретили им идти. Теперь они радовались, что так получилось, и втихомолку посмеивались над потерявшими оружие воинами, старейшинами и шаманом…

Волк проснулся мгновенно, и сразу же в руке у него оказался нож. Он не услышал еще ни слова, не успел рассмотреть неясной в сумраке фигуры, но он знал точно, что это не человек племени Красной Птицы. Знал: он появился только что.

— Тс-с-с, — услышал он шепот, — пусть Волк выйдет за стойбище. — И человек растворился во тьме. Волк по голосу узнал Поморника.

Они пришли к черным скалам и уселись на берегу.

— Никто не должен знать, что Поморник был здесь, — начал Поморник. — Особенно шаман. Он скажет шаману Лохматых, и тогда… Вот. Молодые охотники просят Волка помочь. Ужас ночей ходит в стойбище Лохматых. Не боится костров, ломает стенки землянок. Приходит ночью. Уже унес троих мальчишек, а недавно, — голос его задрожал, — унес Лань. И не убил сразу. Лань очень кричала. Поморник схватил копье, но старейшины ударили его по голове и отняли копье. А ведь Лань должна была зажечь костер для Поморника. И тогда Поморник пошел к Волку. Лохматые не будут убивать своего предка, иначе страшные несчастья ждут племя. Но Птицы-то могут. Хотя шаман говорит, что Лохматые не должны разрешать никому охотиться на медведей на своих землях. Но… Как кричала Лань…

— Хорошо, — кивнул Волк. — Пусть Поморник идет. Волк придет ночью и убьет большого медведя. Никто не узнает, кто его убил. Жди, Волк вызовет Поморника так. — И он провыл сигнал сбора стаи.

Поморник ушел, а Волк остался на берегу и стал думать. Огромной силы ужас ночей — большой медведь. Копья не пробивают его косматую шкуру. Костистая лапа дробит даже твердый камень. Нет, в одиночку его не убить. Надо позвать Калана. Пусть Калан возьмет копья смерти. Надо позвать волков. Пусть волки выследят ужас ночей. Вот если бы согласился Ворон. Он хорошо бросает копье.

Охотники вышли ночью, сопровождаемые всей волчьей семьей. Серый жался к ногам Волка, как будто чувствуя, что идут они не на обычную охоту. Днем отсыпались, а ночью снова шли. Не доходя до стойбища Лохматых, залегли в кустах, и Волк провыл сигнал.

Поморник пришел быстро, как будто бы и не спал. А может, и не спал. Даже в темноте Волк увидел, какое бледное у него лицо, как лихорадочно блестят ввалившиеся глаза.

— Покажи след, — велел Волк.

Поморник повел их к оврагу, заваленному камнями и заросшему кустарником. Волк обнял за шею Серого и слегка подтолкнул его к оврагу. Шея Серого напряглась, а шерсть стала дыбом. Он попятился, но пересилил себя и медленно, неохотно пошел к оврагу. Братья, поджав хвосты, шли за ним. Но вот Серый учуял врага верхним чутьем, и сразу исчезла его скованность, а охотничий азарт зажег помутневшие от страха глаза. Рассыпавшись полукругом, волки напали на медведя.

От громового гневного рычания, казалось, содрогнулись скалы. Серому удалось-таки цапнуть медведя за хвост, и теперь, уворачиваясь, он вел его за собой, а братья, наскакивая на разъяренного исполина с разных сторон, мешали схватить кого-нибудь одного.

Охотники, прижавшись друг к другу, сгрудились на вершине каменного столба, одиноко торчавшего у входа в овраг. В копьеметалках неподвижно застыли копья смерти. И когда у выхода из оврага показалась огромная черная туша, в воздухе просвистели копья. Тонкие крепкие иглы ската-хвостокола пробили грубую шерсть и глубоко вонзились в тело медведя. Позабыв о волках, он с ужасным ревом бросился на столб. Под ударами железных когтей летели осколки камня и трясся столб. Калан упал на камень, крепко обхватив его руками. Волк оцепенел, не в силах поднять руки, и только Ворон хладнокровно продолжал метать копья — одно, второе, третье…

Медведь грыз камень, пена лилась из окровавленной пасти, но не мог достать людей, так больно жалящих его, не мог свалить каменное дерево, на котором они прятались. Наконец, поняв это, медведь отбежал от столба и залег за кустами, не обращая внимания на беснующихся волков, всем своим видом показывая, что не уйдет, покуда его мучители не спустятся на землю. Задом он прислонился к валуну и теперь мог не опасаться за спину, а спереди волки подходить не решались.

— Смерть не берет большого медведя, — сказал Калан испуганно.

— А скоро рассветет. Лохматые увидят Птиц и убьют, — мрачно заметил Ворон.

— Надо бы спуститься, — кивнул Волк, — разбежимся и будем бросать копья.

Медведь не двигался, пока охотники не отошли от столба на два десятка шагов, а потом с ревом кинулся на ближайшего к нему Ворона. Ворон побежал обратно к столбу, а остальные, бросив копья, в другую сторону. Загнав Ворона на столб, медведь повернулся к Калану и попытался отрезать ему путь к столбу, но Серый опять ухитрился цапнуть его за беззащитный хвост, заставил сесть на задние лапы, и Калан проскользнул. Медведь лапами и зубами обломал древка копий, торчавших в его туше, но наконечники остались в теле и жгли нестерпимо. Он не отходил больше от столба, отказавшись от погони за Волком, который успел отбежать довольно далеко.

В воздухе запахло утренней свежестью, и Волк решился. Взяв последнее копье, он медленно, шаг за шагом, приблизился к исполину и, тщательно прицелившись, изо всей силы метнул копье. Медведь, молниеносно развернувшись, кинулся на него, но задние лапы его вдруг подвернулись, и он теперь мог только подтягивать заднюю половину тела на все еще сильных передних лапах.

— Волк перешиб большому позвоночник! — радостно заорал Калан, соскальзывая на землю. — Теперь не страшно.

Может, так и было, а может, наконец подействовал яд, но медведь уже не мог бороться. Глухо стеная, он дополз до кустов и замер, положив огромную, вдруг отяжелевшую голову на лапы.

А охотники сгрудились неподалеку, ожидая смерти все еще сильного зверя.

— Уходите, — внезапно подбежал к ним Поморник. — Племя не спит. Лохматые слышали рев. Пока боятся идти сюда, но скоро придут. Уходите!

— Но мы должны забрать клыки и когти большого медведя, — возмутился Волк. — Это была славная битва.

— Уходите! Поморник сам принесет клыки и когти. Если шаман не заберет их.

Ворон плюнул и проворчал:

— Опять шаман.

— И у них такой же, — угрюмо кивнул Волк.

— Сколько копий перевели, — досадовал Ворон на обратном пути.

— Сделаем новые, — успокаивал его Калан.

Наступил месяц ягод. Склоны сопок покрылись голубикой. Ягод было столько, что голубой цвет почти вытеснил зеленый. Голубыми стали и лица детей.

Волк с трудом распознал своих маленьких друзей, когда они подошли к нему.

— А шаман снова ходил в Горячую долину, — начал Заяц и, подумав, добавил: — На этот раз один. Он еще не взял себе помощника. А Лесной Кот опять ходит к шаману.

— Наверное, Кот будет помощником шамана, — кивнул Тупик.

— Лесной Кот больше не дружит с ребятами, — вздохнул Заяц.

Когда ребята ушли, Тупик подсел к Волку.

— Слушай, — сказал он хмуро. — Шаман говорил со старейшинами. Тупик проходил мимо. Услышал имя Волка. Подполз и подслушал. Шаман говорил, что Волк и Калан предупредили Береговых. Шаман говорил: надо изгнать Волка и Калана из племени. Вождь и Серый Медведь сказали: «Не надо». Старейшины промолчали. А Лесной Кот ходит к шаману, чтобы узнать его тайны, — добавил он неожиданно. — Узнает и скажет. Тупик говорил с Лесным Котом…

Заполыхали овраги поспевшей красной смородиной. Женщины и девочки собирали ягоды. Больше всех приносила ягод Гагарка. Трудно было уследить за движениями ее маленьких смуглых ручек. Казарка тоже старалась изо всех сил, выбирала ветки, погуще усыпанные ягодами, быстро перебегала от одного куста к другому, но никак не могла поспеть за проворной подружкой.

Розовая Чайка и Конюга работали рядом, время от времени останавливаясь, чтобы поболтать.

— Воины вернулись без оружия, — то и дело вспоминала Конюга, смеясь. — Нужно бы надеть на них платья, пусть собирают ягоды.

И Кайра уходила от подружек, закусив губу. Еще бы, Рысь, на которого засматривалась Кайра, тоже участвовал в злосчастном походе.

Время от времени женщины встречали медведей, лакомившихся ягодами, и медведи, уступая дорогу людям, уходили в заросли. А маленькие мишки заигрывали с женщинами, пока строгое рявканье матерей не отзывало их. Часто и малыши Птиц увязывались за медвежатами, тогда уже женщинам приходилось бросать ягоды и уносить брыкающихся отпрысков в вигвамы под надзор старух.

Ягоды сушили, растирали в порошок, смешивали с жиром, готовили напитки. Нужно было заготовить их про запас на зиму, и женщины работали не покладая рук…

Как-то Волк встретил в лесу шамана с Лесным Котом. Шаман поднял в приветствии правую руку. Кот же прошел мимо, как будто не заметил Волка.

А к вечеру пришел Тупик.

— Шаман ведет старейшин к Светящемуся озеру, — сообщил он и, помолчав, добавил: — У шамана был какой-то Лохматый. Говорили на открытой поляне. Тупик не слышал о чем. Но слышал: называли Волка и Калана.

— Хорошо, — кивнул Волк. — Пусть Тупик и дальше следит за шаманом.

«Надо тоже пойти к Светящемуся озеру, — подумал Волк. — Правда, шаман может заметить. Тогда Волку несдобровать…»

Вообще законы племени не запрещали ходить в страну Огня. Но шаман часто говорил на совете, что Каменный Хозяин может разгневаться и наказать того, кто нарушит его покой. Волк теперь не очень-то верил шаману, но понимал, что Каменного Хозяина может подменить шаман. А смерть есть смерть: от огненных слуг или от руки шамана — все равно. И никто не узнает о ней в безлюдной долине.

Волк отправился искать Калана, но того не было, и никто не знал, куда он запропастился. В последнее время Калан вообще часто уходил из стойбища и даже Волку не говорил, куда он ходит. Волк решил идти один.

Уже совсем стемнело, когда старейшины собрались на краю стойбища. Они приходили по одному, тихо, как тени, и так же тихо, гуськом во главе с шаманом тронулись в путь. Волк подождал, пока они отошли на полет стрелы, и двинулся следом.

Когда он спустился с холма, у ног его мелькнула тень, и Серый, ткнувшись холодным носом в ладонь Волка, деловито потрусил рядом. Скоро, однако, он сообразил, кого преследует молодой охотник, и, выбежав вперед, повел его по следу. Теперь Волк мог отстать еще на большее расстояние и идти открыто, не боясь быть замеченным.

Только к утру они достигли Теплой долины. Это была пологая долина с очень высокой травой, в которой с головой скрылись старейшины и шаман.

Не доходя до высокотравья, Серый остановился и заворчал.

«Кто-то подстерегает нас в засаде», — понял Волк.

Они прилегли за кустом и долго ждали, пока колеблющиеся верхушки трав не подсказали Волку, что старейшина покинул засаду и теперь догоняет идущих.

К полудню старейшины остановились на отдых и развели костер. Волк подкрепился вяленой рыбой, которой поделился с Серым. Тот ел очень деликатно, зажав рыбу передними лапами, и не обращал ни малейшего внимания на куропаток, то и дело вспархивающих рядом.

Подкрепившись, пошли дальше. Ручеек, вдоль которого они теперь шли, тек по дну узкого каменистого ущелья, густо заросшего кедрачом и смородиной. Иногда склоны настолько сужались, что путники вынуждены были идти прямо по воде. Серый, конечно, не мог учуять следов. Но Волк спокойно шел вперед, отлично понимая, что никто из старейшин не мог бы вскарабкаться по черным отвесным стенам.

Ущелье сузилось и наконец впереди уперлось в сплошную каменную стену, из-под которой и выбегал ручей.

Волк подошел к стене и убедился, что он не сможет протиснуться в щель, из которой непрерывно текла вода.

Он осмотрелся, вспоминая указания Тупика. Где же каменные столбы?

Здесь их нет. Наверное, Волк пропустил их.

Они повернули назад. Теперь Волк внимательно осматривал обе стенки ущелья и все-таки, наверное, пропустил бы проход между скалами, скрытый густыми зарослями, если бы не Серый, который снова напал на след. И снова его рычание предупредило Волка о засаде, и снова они лежали, пока успокоившийся Серый не повел Волка дальше.

Здесь ущелье делало поворот. Оно стало настолько узким, что приходилось протискиваться боком, царапая тело об острые уступы. Скалы понижались. Черный их цвет сменился оранжевым, красным, коричневым.

А потом скалы расступились, и Волк с Серым вышли к голубому озеру, со всех сторон окруженному кольцом отвесных скал, поднимающихся прямо из воды и сверкающих на солнце желтыми, зелеными, красными пятнами. Только с одной стороны можно было подойти к озеру. Здесь ущелье кончалось узким зеленым мысом. На нем и расположились шаман со старейшинами, чего-то ожидая.

И дождались. В голубой глубине озера мелькнула вспышка, погасла, снова зажглась, разрастаясь, пробиваясь тонкими дрожащими лучами к поверхности. Световые волны накатывались из глубины, переливаясь желтым, оранжевым, красным, превращая неподвижную гладь озера в жидкое пламя, которое гасло у скал. Вспыхнул воздух над озером, окутав мерцающим прозрачным туманом шамана и старейшин. Старейшины сбросили одежду и вошли в озеро. Они плавали, ныряли в светящихся волнах, и, когда, утомившись, выходили на берег, все их тело светилось, а волосы окружало мягкое лучистое сияние.

Постепенно туман рассеялся, потускнело озеро, и все старейшины вышли на берег. Они развязали мешки с едой и принялись за вяленое мясо с корешками и ягодами, запивая все это водой из озера.

Снова в глубине мелькнула вспышка. Старейшины, бросив недоеденные куски, погрузились в волны, пронизанные холодным мерцающим светом, и снова плавали, ныряли, брызгались водой, как будто были не старыми уважаемыми воинами, а малышами, резвящимися на теплом мелководье. Вода побелела, и эта белизна гасила прозрачный свет в глубине озера. Огромный пузырь вздулся посредине и разрастался в ширину, поднимая воду на отвесные скалы, гася серым туманом их многоцветье. Шаман махнул рукой.

Старейшины поспешно выбрались на берег, стали одеваться, собирать вещи, и Волк едва успел скрыться за поворотом, чтобы избежать встречи с ними, он прилег за валунами в большом ущелье и смотрел, как старейшины шли мимо него. Фигуры их распрямились, румянец играл на темно-бронзовых лицах. Ничего старческого не осталось в их походке. Легкими и ловкими стали их движения.

— Вода молодости, — удивился Волк, — понятно, почему старейшины всегда поддерживают шамана. А белая вода, наверное, опасная. Вон как они убежали от нее.

Волк подождал, пока старейшины отошли подальше, и пошел к озеру. Прозрачная голубая вода, пестрые скалы, зеленая трава… Озеро как озеро. Сколько ни всматривался Волк в его прозрачные воды, сколько ни ждал, не увидел больше ни вспышек света, ни белых пузырей. Целый день провел он возле озера, пил воду. Вода как вода. Купался. Вода приятно освежала, но и все.

«Только шаман знает, когда озеро светится», — наконец понял он и пробормотал с уважением:

— Много знает шаман…

— Но почему шаман не водит других людей к озеру? — кончил свой рассказ Волк, отдыхая в вигваме Серого Медведя. — Места хватило бы всем.

— Зачем другие шаману? — пожал плечами Серый Медведь. — Воля старейшин — воля племени. Старейшины нужны шаману.

— Но теперь Волк знает путь к озеру. Видел озеро. Волк все скажет вождю.

— И Волк знает, когда озеро светится? — ухмыльнулся Серый Медведь. Волк опустил голову. — Волк поведет охотников к озеру, войдут охотники в ущелье, а горы начнут пляску. Все погибнут.

— Волк знает, когда пляшут горы, — с горячностью перебил его Волк. — В Горячей долине…

— Знаю, — перебил его Медведь. — А когда светится озеро, Волк тоже знает? Или людям придется сидеть и ждать, пока оно засветится? А если ждать нужно будет очень долго? Кто будет охотиться?

Огорченный Волк оставил Серого Медведя и поплелся к вигваму девочек. Там никого не было, кроме наставницы и Розовой Чайки.

— Девочки собирают грибы около Теплой долины, в лесу, — выйдя к нему, сказала Чайка.

— А почему Чайка не пошла с ними? — удивился Волк. Он знал, как она любит собирать ягоды и грибы.

— Чайка боится, — прошептала девочка, озираясь. — Песец ходит в лес за Чайкой. А недавно схватил ее за руку и тащил в свой вигвам. Хорошо, что прибежала наставница…

— Жаль, что не было Волка, — нахмурился юноша. — Разве не было других воинов?

— Были. Старые все. Они отворачивались и ничего не сказали.

— Волк пойдет и скажет Песцу, — хмуро проговорил охотник.

— Не надо, — испугалась Чайка. — Наставница ему уже сказала, что это против обычаев племени. Сказала, что пожалуется вождю.

— Все равно. Волк поговорит с Песцом.

— Не надо, — замахала руками Чайка. — Песец сильный.

— Волк тоже сильный, — гордо возразил молодой охотник, — Волк победил Песца.

— Волк уходит, а Чайка остается в стойбище. Песец будет обижать Чайку, чтобы отомстить Волку. За Песца шаман и старейшины. Волк не одолеет всех.

Волк задумался.

— Ладно, — сказал он хмуро, — Волк не будет говорить с Песцом! — И, круто повернувшись, он ушел в темноту.

«Значит, Чайка боится не за Волка. Чайке все равно, что будет с Волком, — думал он. — Чайка беспокоится, чтобы ее не обидел Песец».

Холода наступили в этом году очень рано. Падали, сворачиваясь, зеленые листья, так и не успевшие пожелтеть. Потянулись на юг крикливые караваны птиц. Спустились с гор медведи. Снег выпал на еще зеленую траву и не растаял, как бывало раньше. Белое покрывало становилось все толще, и, когда оно поднялось до высоты стрелы, вождь выслал дозорных ожидать оленей.

— Там, в стране Холода, — объяснил он Волку, — снега больше. Олени не могут разрывать его до травы. Они будут кочевать к теплу.

Как-то ночью тихое повизгивание подняло Волка со шкур.

— Серый? — удивился он, зная, как не любит его серый брат подходить к стойбищу.

Повизгивание сменилось рычанием, глухим покашливанием, а потом тоскливый вой пронесся над стойбищем, всполошив собак. Серый отбежал на закат солнца и вернулся. Он улегся у ног Волка и смотрел на него тоскливыми влажными глазами минуту, две, три. А потом встал и медленным шагом, опустив голову и хвост, побрел в Волчью долину.

«Это Серый прощается, — понял Волк. — Волки уходят на закат солнца. Но почему? Волки ведь всегда ожидают оленьи стада и уходят вместе с ними».

Он пошел к вождю. Вождь нахмурился, выслушав молодого воина.

— Плохо, — сказал вождь. — Боюсь, что олени не пройдут по землям Птиц. Боюсь, племя останется на зиму без пищи.

— Но, может, волки ошибаются? — еще сомневался Волк.

— Хорошо бы, — покачал головой вождь.

Но напрасно вглядывались они в ночную тьму. Сигнальные костры так и не зажглись.

— Часть мяса Птицы, конечно, выменяют у Лохматых, — прикидывал вождь. — Но у Лохматых его тоже немного. Плохо шли олени в этом году. А к Береговым после ссоры и соваться нечего.

— Птицам тесно, мало дичи. Надо искать новые охотничьи земли, — нерешительно заговорил Волк.

— Где? — с досадой спросил вождь. — Вождь уже говорил Волку — нет свободных земель поблизости.

— А за страной Огня?

— Разве Волк уже знает путь через страну Огня?

— Волк узнает.

— Вот когда узнает, тогда и поговорим.

Вечером Волк завел разговор с молодыми охотниками.

— Олени не пришли, будет голод, — сказал он, подсаживаясь к костру. — Нужно искать новые охотничьи земли. За страной Огня много земель, много дичи.

— Волк, наверное, уже был за страной Огня? — спросил Лис.

Волк растерялся. Он понимал, что разговоры с вождем, Серым Медведем, Белой Совой — это только разговоры и предположения. Молодые охотники не пойдут за ним, если не увидят доказательств.

— Духи сказали Волку, — решился он. — Во сне.

— Ах, во сне! — ухмыльнулся Лис. — Лису тоже снилось, что пошел дождь из кеты! Но что-то не было такого дождя.

Лис с недовольной гримасой посмотрел на безоблачное небо.

Но большинство молодых воинов прислушались к словам Волка и закивали головами. Они привыкли верить снам, считая, что душа, покинув спящее тело, скитается по свету и видит многое, чего не видит ее хозяин — тело.

— Что ж, можно сходить, — прервал затянувшееся молчание Ворон. — Есть там дичь или нет, а идти надо. Больше идти некуда: вокруг или Береговые, или Лохматые, или совсем чужие племена. Ворон пойдет с Волком. — И он положил на плечо Волку руку.

— Опасно, — пробормотал, почесываясь, Тюлень. — Шаман говорил: слуги Каменного Хозяина пускают к себе только шамана. Каменный Хозяин убьет Птиц.

— Серый Медведь ходил, — возразил Волк, — и остался жив.

— Серый Медведь ходил недалеко, — сказал Тюлень.

— Лис тоже пойдет с Волком, — вдруг поднялся Лис. — Может, рыбный дождь идет там? Интересно бы посмотреть.

— Рысь с вами, — негромкий мелодичный голос Рыси потерялся в поднявшемся шуме.

Рыси давно уже хотелось снять каким-нибудь подвигом позор несчастного похода за каланами. Особенно перед Кайрой, которая с тех пор, казалось, не замечала его.

— И Тупик пойдет, — отозвался мальчишка из-за спин молодых охотников. — Тупик ходил с шаманом и знает путь в страну Огня. Правда, только с краю, — добавил он, подумав. — Очень далеко шаман не заходил.

— Чтобы разведать путь, хватит, — сказал Ворон.

— Хорошо, — кивнул Волк. — Собирайтесь и ждите Волка. Волк вернется через несколько дней.

Волк спешил и на этот раз дошел до долины горячих столбов за четыре дня. Полдня он следил за долиной и еще четыре дня добирался обратно в стойбище.

— Можно идти, — сказал он молодым охотникам, которые его уже ждали. — Горячие водяные столбы сказали Волку, что Каменный Хозяин отдыхает.

И они отправились в путь. Сначала шли по хорошо утоптанной тропе, по которой ходили многие люди племени. Потом тропа стала узкой, едва заметной, и наконец совсем исчезла в обломках скал и каменных россыпях.

Но Тупик продолжал уверенно вести охотников, как будто бы ходил здесь каждый день.

— Тупик хорошо запомнил дорогу, — похвалил его Ворон.

Все причудливее становились окружающие их скалы. Странные каменные фигуры, глыбы, расцвеченные желтыми пятнами серы, припорошенные черным пеплом. Со змеиным шипением вырывались из-под камней струйки пара, колебался воздух, нагретый испарениями, от которых першило в горле, тяжело было дышать. Дрожала под ногами земля.

Из-под ноздреватых глыб вытекали каменные ручьи. Отблески пламени, окутывавшего недалекую вершину, переливались на их черной гладкой поверхности, и, казалось, ручьи струятся по каменному ложу, растекаются блюдцами черных озер. Подойдя поближе, молодые охотники убедились однако, что глаза обманывают их, что ручьи застыли в каменной неподвижности.

Гигантский огненный всплеск поднялся над вершиной, расцвел светящимся цветком и опал раскаленными глыбами на склоны горы. Посыпался пепел. Каменные фигуры на вершине горы зашевелились, покраснели, и ослепительно-белая огненная река вырвалась из-под них, ринулась вниз по склону, постепенно тускнея, остывая.

— Это ничего, — успокоил испуганных охотников Тупик. — Эта гора не страшная. Она и при шамане огнем плевалась.

— Если не страшная, — сказал Ворон, — то пойдем дальше.

— А Тупик не знает дороги дальше! — признался мальчишка, шмыгнув красным носом.

— Ну что ж! Пусть тогда Тупик возвращается.

— Тупик пойдет с охотниками! — упрямо тряхнул головой мальчик.

Теперь первым пошел Волк, высматривая дорогу в каменном беспорядке. Когда глаза Волка устали, его сменил Лис, после него вперед вышел Ворон. Охотники карабкались по скалам, плутали в расщелинах. Ночевать устроились на берегу зеленого озера, застывшего в серо-желтых каменных стенах. Утром снова пошли, сопровождаемые грохотом каменных великанов, уворачиваясь от раскаленных обломков, катившихся по склонам, перепрыгивая огненные ручьи.

Потом путники наконец вышли на плоскую каменистую равнину. Но через полдня горы снова тесно обступили их, и снова пришлось пробираться в каменных завалах, часто утыкаясь в тупики, возвращаться назад и потом искать другую расщелину.

Черные столбы дыма поднимались над вершинами гор. Кипящие реки неожиданно скатывались вниз и так же неожиданно исчезали. Впереди шел Рысь, когда земля вдруг разверзлась огромной трещиной, и охотник исчез в пламени, ударившем из нее. Шедший вторым Ворон едва успел отпрянуть от огненной бездны.

Полилась огненная жижа, но путники, увертываясь от палящих потоков, упорно пробивались вперед.

Дорога повела охотников вниз, в долину. Здесь камней было поменьше, и они прибавили ходу. Внезапно Волк почувствовал, что горло его сжимает рука невидимого врага. Закружилась голова. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Собрав все свои силы, Волк круто повернул, чтобы поскорее выбраться из долины, глотнуть свежего воздуха. Рядом, задыхаясь, хватая ртом воздух, плелся Ворон. Лис страдал меньше: он сразу отбежал повыше на склон и отчаянно махал оттуда рукой, подзывая товарищей.

Кашляя и спотыкаясь, достигли охотники подножия склона, но здесь силы оставили их, и они поползли вверх, разрывая одежду, царапая тело об острые камни. Долго лежали они потом под свежим ветерком, очищая грудь от ядовитого газа. А когда головы их немножко прояснились, Волк испуганно закричал:

— А где Тупик?

— Вон, — тихо ответил Лис, указывая на коричневое пятно, выделявшееся среди серых камней.

Волк рванулся к долине, но Ворон загородил ему дорогу.

— Тупику уже не поможешь, — глухо проговорил он. — Волк тоже погибнет, и только.

Долго стояли они, опустив головы. Грохотали и похрапывали горы, сзади, вокруг, спереди. Серая пелена заслоняла синее небо, а солнце казалось сквозь нее тусклым угасающим угольком.

— Что ж, — глухо сказал Ворон. — Ни птицы, ни звери не тронут Тупика. Здесь нет ничего живого.

— Надо обойти долину и пробираться дальше, — печально кивнул Волк.

— Надо возвращаться, — хмуро возразил Лис.

— Возвращаться?! — Удивление и гнев звенели в голосе Волка.

— Посчитай, — устало промолвил Лис. — Пошли пятеро, а осталось трое. Да и те едва спаслись. А сколько еще идти? Кто дойдет? Нельзя ходить по стране Огня, не зная дороги.

— Тогда Волк пойдет один, — решительно заявил молодой охотник.

— Волк ищет дорогу не для себя, а для племени, — сурово прервал его Ворон. — Если Волк погибнет, племя ничего не выиграет. Нужно узнать дорогу, а тогда идти.

— Знает дорогу только шаман, — возразил Волк, — а шаман не скажет. Да и вряд ли шаман знает…

— Все равно надо попытаться узнать, — ответил Лис. — Надо следить за шаманом. Может, что-нибудь и узнаем.

Племя Красной Птицы редко охотилось на животных, которые жили в окрестностях стойбища круглый год. С детских лет ребятам внушали, что животные, живущие рядом с ними, — младшие братья людей. Почти в каждом вигваме постоянно воспитывались детеныши, матери которых погибли или потеряли своих малышей. Ласки, козлята, ежи, медвежата, бурундуки, лесные коты, разные птицы постоянно жили рядом с людьми, а некоторые, даже вырастая, наведывались в стойбище, селились где-то рядом с ним. Ну а человеку, вырастившему, к примеру, зайчонка, трудно было потом поднять руку на зайцев вообще.

Кроме того, нельзя было охотиться на животных, чье имя носил охотник, так как считалось, что предки этого животного покровительствуют ему. Но племени грозил голод, и совет старейшин разрешил охоту на животных-земляков. Охотились по два-три человека, в одиночку, а добычу притаскивали к вигваму шамана, где старейшины коптили и засаливали мясо, складывая его в ямы-запасники, стены которых были выложены стволами деревьев и шкурами.

Сначала охота была успешной, так как животные-земляки привыкли доверять людям и не убегали от них. Но потом дичи стало меньше, и старейшины собрали племя на обряд очищения.

У жертвенного столба были сложены кусочки кожи и меха, обломки костей разных животных, и женщины в звериных масках смазывали их жиром, соком ягод, — «угощали».

Потом хор воинов, сопровождаемый рокотом бубнов, тихо запел: «Это не мы вас убили». «Это не они, не они, — подхватили женщины. — Молния ударила и убила вас. Камни скатились с гор и задавили вас».

Женский и мужской хоры слились. «Идите домой, — пели женщины и охотники. — Идите домой и расскажите всем, что люди Красной Птицы — хорошие люди. Не обижают вас, накормили вас. Пусть ваши братья приходят к людям Красной Птицы».

Останки зверей относили подальше от стойбища и укладывали на снег, а птичьи перья высоко подбрасывали в воздух.

Но обряд очищения не принес удачи в охоте, и приходилось все дальше уходить от стойбища в поисках дичи. Охотники ходили на лыжах, сплетенных из гибких веток, обтянутых шкурами.

А погода злилась. Метель сменялась морозом, а когда мороз уменьшался, небо, плотно укутанное серыми тучами, беспрерывно сыпало мокрым снегом. Рыхлый, липкий снег хватал за лыжи, сковывал ноги, выматывал силы.

Звери частью ушли в теплые края, а частью забились в межгорные котловины, откочевали под защиту западных лесов. Все меньше запасов еды становилось в стойбище, и старейшины объявили «выдачу».

Когда запасов мяса и рыбы было достаточно, каждая женщина могла брать из ям-запасников столько, сколько нужно было для ее вигвама. Ну, а свежее мясо, которое охотники добывали на охоте в одиночку, шло в вигвам охотника и соседям.

Теперь же, когда мяса и рыбы осталось немного, все запасы поступили в распоряжение старейшин, и они, возглавляемые шаманом, через день выдавали понемногу на каждый вигвам.

Когда мяса мало, больше едят сушеных грибов, кореньев, ягод. И хотя заготовлено было их достаточно, к середине зимы стало не хватать и этой пищи.

Только моржи и нерпы оставались у побережья, но Птицы не любили мяса морских зверей, охотиться на них не умели и чаще всего возвращались без добычи.

Сильные морозы, начавшиеся после метелей, сделали лед на озерах таким толстым, что трудно было пробивать лунки для ловли рыбы. Снег засыпал и ломал ловушки, и все меньше попадалось в них пушистых зверей.

Вождь послал гонцов к Лохматым, чтобы выменять часть шкур и черного льда на мясо, но они не захотели меняться. Осенью по их землям прошли только небольшие оленьи стада, и Лохматые запасли мало мяса.

Племени грозила голодная смерть, начался ропот. Старейшины, раздавая мясо, оставляли себе лучшие куски. Шаман сделал запас в своем вигваме, а женщинам нечем было накормить детей.

Тогда вождь собрал большой совет, в котором вместе с воинами участвовали и старшие женщины. Совет собрался на площадке посредине стойбища, где горел костер. Молодые воины еще с утра утоптали снег на площадке, и теперь теснились за ее пределами, ожидая, что скажут старшие. Им не разрешалось говорить, но присутствовать на совете мог каждый член племени.

Вокруг костра расположились старейшины, дальше сидели воины на шкурах, принесенных с собою, а внешний круг образовывали стоящие женщины.

Вождь поднял жезл, и все затихли.

— Наступили дни малой еды, — сказал вождь, — надо решить, по скольку выдавать мяса, рыбы. Надо выбрать раздатчиков. Троих, как велит обычай. Надо посчитать, сколько у племени еды. Женщины жалуются: еду распределяют несправедливо. Говорите. — И он опустился на шкуру.

Поднялась наставница.

— Все голодают, — печально сказала она, — но дети не должны голодать. Дети — будущее племени. Умрут дети, и племя умрет.

— Умрут дети — будут новые, — шепнул Лис Калану, ухмыляясь.

Но Калан не поддержал шутки товарища. Он внимательно слушал говоривших.

— Надо давать больше еды тем, кто охотится, — проворчал Серый Медведь. — Охотники много ходят и тратят много сил. Всем остальным — поровну.

— А почему старейшины получают больше? — выкрикнул Ворон, и молодежь одобрительно зашумела.

Но вождь поднял жезл, указал им на Ворона и махнул в сторону вигвамов.

Ворон побрел прочь, опустив голову. Он не имел права говорить на совете. Он нарушил обычай и был изгнан с совета.

— Старейшины — мудрость племени, — спокойно заговорил Белый Медведь. — Его знание, память. Они видели многое и многому научились. Без мудрости племя одичает, и соседи быстро перебьют мужчин, заберут себе женщин. Вы, молодые, думаете, что знаете все. А как бы вы выиграли битву без опыта старших? Никто из вас пока еще не умеет делать хорошего оружия. Не знает хорошо правил охоты…

— Ну да, — шепотом заметил Лис на ухо Калану. — Многие умеют делать оружие и знают, на кого как охотиться.

Но Калан покачал головой.

— Старейшины должны пережить дни малой еды, — закончил Белый Медведь.

— А если некому им будет передать мудрость? — спросила Наставница. — Если все умрут?

Вождь снова поднял жезл.

— Охотиться будут лучшие охотники, — сказал он решительно. — Получат двойную выдачу. Всем остальным — поровну. Раздавать будут оба Медведя и шаман. Вся добыча — всему племени.

Копья взметнулись вверх, и совет закончился.

— Старейшины успели припрятать мясо и рыбу, — возмущался Лис, направляясь к вигваму. — Им-то что? Хватит мяса и у шамана, а вот охотники…

— Лучше готовься к охоте, — перебил его Волк. — Вождь сказал, что от молодых пойдут охотиться Волк и Лис.

— А Ворон, а Калан? — удивился Лис. — Они же хорошие стрелки.

— Ворон нарушил обычай совета, а Калан… Вождь говорит, что воины против Калана. Шаман говорит, что Калан предупредил Береговых людей о походе, что Калан и до сих пор ходит к ним.

Снег, снег, снег. Снег был повсюду: на земле, на реках, на озере, на кустах. Снег засыпал Волка даже во сне. Даже во сне Волк без конца шел по белой равнине под низким белесо-серым небом. Медленно прокладывал он лыжню в сыпучем от мороза снегу. Даже во сне гудели натруженные ноги. Когда припасы кончались, надо было идти назад.

Охотники возвращались в стойбище, чтобы взять немного еды, слышали плач голодных детей. Их встречали горящие надеждой глаза женщин, которые тут же гасли, увидев охотников без добычи.

Волк снова и снова всматривался в пустые просторы. Дичи не было.

Может быть, повезло другим тройкам?

Однажды, как бы отвечая на его мысли, Черный Лось сказал:

— Скоро не хватит сил охотникам, и они не смогут искать дичь. Что тогда?

— Надо идти к Береговым людям, — предложил Волк. — У Береговых много мяса морских зверей. Надо выменять. Мясо плохое, но лучше, чем ничего.

— Береговые не станут меняться с Птицами, — покачал головой Лось. — Береговые до сих пор недовольны походом Птиц…

Заснеженное стойбище встретило их настороженной тишиной. Собаки давно уже покинули голодающих хозяев, а люди старались меньше двигаться, сохраняя силы, кутаясь в теплые меха. Не дымились костры, готовить было нечего, да и не было сил идти за дровами, прокладывать путь в колючем глубоком снегу.

Волк вошел в выстуженный вигвам и улегся, закутавшись в две оленьи шкуры. Он так устал, что не проснулся от голоса Чайки, звавшей его у входа. Не сразу проснулся, и когда девочка начала тормошить его.

— Там, там, в снегу, — торопилась Чайка, — Конюга и Казарка! Конюга не может идти. Казарка сказала, чтобы Чайка позвала Ворона, а Чайка узнала, что Волк вернулся! Подумала, позову Волка.

— Где в снегу? Почему в снегу? — никак не мог проснуться Волк.

— Это Казарка. Казарка сказала: нужно помочь воинам. Нужно тоже искать дичь.

— И нашли?

— Нашли следы. Казарка сказала — это волосатые быки. Мы шли по следам, но потом Конюга упала. Сказала — не может идти дальше. Умрет здесь в снегу. Плачет. Казарка послал Чайку в стойбище, а сама осталась с Конюгой. Развела костер, а теперь ждут.

— Хорошо. Жди здесь.

Волк быстро поднял Ворона, разыскал Калана, и по следу Чайки охотники тронулись в путь.

Ворон и Калан сменяли друг друга, а когда Волк попытался выйти вперед, Ворон решительно загородил ему дорогу.

— Волк устал, — сказал он, — а надо идти быстро.

К счастью, девочки не успели отойти далеко, и уже к вечеру охотники увидели дым от костра, горевшего в небольшой впадине на склоне холма.

Конюга уже не плакала, но по осунувшемуся личику, по тому, как она сидела, Волк понял, что сил у нее совсем нет. Ничего не изменилось в выражении ее лица, когда охотники подошли к костру.

А Казарка улыбнулась застенчиво, скупо, но по ее потеплевшим глазам, по тому, как обмякли напряженные плечи, Волк понял, что она очень рада их приходу.

Однако заговорила Казарка сухо и деловито:

— Следы. Там, в долине. Казарка поведет охотников.

— Казарка останется у костра, — ласково ответил Калан. — Казарка много ходила, а охотники отдохнули. Пусть Казарка вместе с Конюгой ждет. Главное, есть следы.

Глаза Казарки блеснули.

— Казарка не устала, — упрямо выпрямилась она. Но тут же ее глаза погасли.

«Пусть Казарка научится скрывать силу…» — внезапно вспомнила девушка слова наставницы. Вспомнила так ясно, что невольно оглянулась.

— Хорошо, — тихо сказала она, опустив голову. — Казарка будет ждать.

И снова одобрительно улыбнулась, увидев, как Ворон одобрительно кивнул головой.

Волосатые быки проложили широкую утоптанную борозду в снегу, и идти за ними было довольно легко. Охотники даже сбросили лыжи, чтобы двигаться побыстрее. Сначала след вел к морю, но потом стал круто сворачивать то на юг, то на запад.

— Волосатые идут к Теплой долине, — наконец понял Волк. — Снега там поменьше, и они найдут мох и траву совсем неглубоко.

— А откуда они знают Теплую долину? — удивился Ворон. — Ведь в земли Птиц быки не заходят, живут в краю холода, где тундра.

— Животные знают многое, чего не знают люди, — ответил ему Калан. — Возьми собак. Собаки воют и убегают на открытое место задолго до того, как горы начинают плясать. А мои братья каланы уплывают в море, чтобы не попасть под удары водяных гор. Калан сам видел, Калан чуть не погиб тогда, хотя и успел залезть на скалу. А каланы выплыли себе в море, покачались на волнах и спокойно вернулись на лежбище…

— Тс-с-с, — прервал его Волк, выглядывавший из-за скалы. — Вот они.

Стадо паслось. Низко опустив головы с массивными рогами, изогнутыми, как луки, овцебыки разгребали снег и, шумно отдуваясь, поедали мох и сухую траву. Их было восемнадцать, густо заросших черной шерстью, из-под которой едва-едва были видны короткие толстые ноги. Ветер дул в сторону охотников, и животные паслись спокойно.

— Стрелы запутаются в шерсти, — встревожился Волк, — а грудь быки защищают рогами. Куда стрелять?

— Надо стараться попасть в холку, когда быки наклоняют голову, — тоже шепотом посоветовал Ворон. — Или в бок. Стрелы не годятся. Надо метать копья.

Приладив копья в копьеметалки, охотники прицелились и по команде Ворона разом метнули.

Упали два быка, а третий, с копьем, торчавшим в плече, быстро побежал, увлекая за собой испуганное стадо. Охотники бежали следом, вновь и вновь метая копья, но стадо разбежалось в разные стороны, и теперь преследовать его было труднее. Снег хорошо выдерживал толстые ноги животных, а охотники без лыж начали проваливаться и скоро отстали. И все-таки на снегу чернело пять туш, и пришлось основательно потрудиться, чтобы стащить их в одну кучу.

— Жаль, что не было собак, — сказал Ворон.

Волк и Калан, которые ни разу еще не охотились на овцебыков, вопросительно глянули на него.

— Волосатые, — объяснил Ворон, — когда на них нападают волки или собаки, становятся в круг, рогами наружу. Собакам трудно подобраться к волосатым — везде их ждут рога, а охотники могут долго метать копья и убить многих.

Охотники насобирали хвороста и развели костер. Ворон остался охранять добычу, а Калан с Волком пошли к девочкам. Они несли с собой несколько кусков мяса, чтобы подкрепить ослабевших подружек. Надо было отвести девочек в стойбище и позвать людей, чтобы забрать добычу.

Быстро разожгли уже угасающий костер и, поджарив на копьях мясо, накормили Чайку и Конюгу, поели сами. А Казарка не стала есть.

— Казарка поест с Вороном, — заявила девушка. — Ворону скучно одному, Казарка побудет с ним.

Когда Птицы пришли за добычей, шкуры с животных были уже содраны, а мясо порезано и завернуто в шкуры.

— Ворон сделал правильно, — похвалил молодого охотника Белый Медведь. — Если добычу не разделать сразу, она замерзнет и разделать ее будет очень трудно. Тащить же целые туши тяжело и неудобно.

Ворон и Казарка сидели рядом у костра, укрывшись одной шкурой. Голова девушки лежала на плече охотника. Казарка крепко спала и улыбалась во сне.

— Тише, — сказал охотникам Ворон, — пусть поспит. Идите. Мы вас догоним.

Все мясо свалили в общую яму, а одну тушу разделили между людьми племени, чтобы все подкрепились свежим мясом.

А утром Чистик и Заяц прибежали к Волку.

— Лесной Кот сказал: шаман ночью забрал много мяса и сложил в своем вигваме, — задыхаясь, выпалил Заяц.

— Говорит, что это — в подарок Каменному Хозяину. А Каменный Хозяин пошлет Птицам большие стада.

— Так, — нахмурился Волк, накидывая шкуру, — надо сказать Серому Медведю.

— Уже знаю, — встретил его Серый Медведь. — Надо бы забрать мясо, но шаман сказал — это жертва. А люди верят шаману.

— А может, действительно жертва поможет Птицам? Придут стада, будет Большая охота.

— Жертва? — ухмыльнулся Медведь. — Шаман отнесет в скалы кости да жилы, а все мясо раздаст старейшинам и съест сам. Так уже было не раз.

— Тогда нужно сказать вождю. Нужно собрать совет, — возмутился молодой охотник.

— Вождь знает. А совет решит так, как скажет шаман. Старейшины поддержат шамана, потому что получат свою долю, и люди их послушают. Люди боятся Каменного Хозяина…

Через день тройка Песца убила двух лосей, а Олень с Лисом обнаружили медвежью берлогу. Они позвали охотников, и те окружили берлогу полукругом.

Старый Дуб с шестом в руках подошел к отверстию, окруженному снегом, пожелтевшим от дыхания зверя, воткнул шест в снег чуть ниже этого отверстия и, налегая на него всем весом тела, стал просовывать его все глубже и глубже. Сначала шест погружался медленно, а потом вдруг провалился в пустоту, и Старый Дуб упал лицом в снег. Но быстро поднялся и начал шестом водить в разные стороны, погрузив руку в снег по плечо.

С ревом взорвалась снеговая стенка, и, отброшенный страшным ударом, Дуб отлетел в сторону, а в образовавшемся проломе появилась бурая туша, запорошенная снегом.

Медведь, не очнувшийся еще от зимней спячки, недоуменно поводил головой, но постепенно его маленькие глазки загорелись злобой, и он бросился на охотников. А те уже ждали его, уперев копья в плотно утрамбованный снег, наклонив их навстречу зверю. И медведь наткнулся на копья. С хрустом сломались два копья под ударами его лап, но два других вонзались все глубже и глубже в зверя, вставшего на дыбы, пытавшегося передними лапами дотянуться до охотников. А со всех сторон летели новые копья, сыпались удары дубин, и медведь упал, так и не добравшись до врагов.

— Жирный, — одобрительно сказал Лис, зарываясь руками в мех. — Много мяса для племени.

— А если узнают Лохматые? — встревоженно шепнул Калан Волку.

— Ну и что? — пожал плечами Волк. — Мы же убили медведя на своей земле.

— Все равно. Лохматые не любят, когда охотятся на медведей. А убивать спящего зверя! У него дома! Это большой проступок. За это у них полагается смерть.

А морозы крепчали, и море, наконец, заснуло под толстым ледяным полем, которое протянулось на переход от берега. И только там, на востоке, где протекала морская река, мороз не смог укрыть море ледяной шкурой, и волны набегали на поле, застывая грязно-серыми холмами на его краю. Холмы, конечно, возвышались над полем, но само поле, подтачиваемое теплой морской рекой, было здесь тоньше, чем у берега, с полыньями и разводами, и тюлени с нерпами переселились сюда. А за ними пришли белые медведи, которые обычно жили в краю Холода и только изредка заходили на земли Береговых людей.

Береговые люди не охотились на белых медведей, считая такую охоту слишком опасной. Никогда не охотились на них и Птицы, но…

Мясо кончалось, и Старый Дуб, собрав отряд в двенадцать воинов, отправился на ледяное поле. Охотники без труда окружили огромного самца, который в общем-то и не пытался убегать и рассматривал их с любопытством. Но когда два копья вонзились в толстую шубу, медведь молниеносно развернулся и с быстротой раненого лося бросился на обидчиков. Охотникам трудно было бежать по чисто выметенному ветрами гладкому льду, а медведь бежал по нему, как будто под ногами у него был твердый галечный пляж. Он не встал на дыбы, как обычно делают бурые медведи, и охотники, выставившие навстречу ему копья, были разметены, как сухие листья под порывами ветра.

Вопли боли и ужаса разнеслись над ледяным полем. Удары могучих лап дробили кости людей, разрывали тело. А медведь, справившись с одной жертвой, гнался за следующей, догонял и убивал. К счастью, испуганные охотники разбежались в разные стороны, да и ярость медведя немного поутихла. Он, наконец, прекратил преследование. И все-таки только Дубу и четверым воинам его отряда удалось вернуться в стойбище. Остальные остались лежать на льду.

Вождь, вернувшийся через несколько дней из далекого охотничьего похода, не стал ругать Старого Дуба за опасную охоту. Племя голодало, а отряд вождя тоже вернулся без добычи.

Почти треть племени не дожила до весеннего тепла… А весна наступила ранняя, дружная, теплая. Быстро сошел снег, бурные ручьи взломали лед на озерах. Охотники приносили в стойбище косуль, гусей, уток, рыбу. Голодовка кончилась, но…

Хмурился вождь, и хмурились старейшины. Олени снова не пришли на земли Птиц. Только небольшие стада их изредка быстро пробегали вдалеке. Молодые охотники целыми днями гонялись за ними, но, ослабевшие после голодовки, приносили мало добычи.

Маленький юркий Лис бегал плохо. Да и копье его летело недостаточно далеко. Поэтому он не любил охоты на крупных зверей. Не любил Лис и охотиться из засады. У него не хватало терпения долго сидеть неподвижно, поджидая зверя. Зато не было в племени равных Лису в охоте на мелких пушистых зверьков. Никто лучше Лиса не мог рассмотреть едва заметные тропинки пушистых, определить, по какой из них ходит зверек чаще и в какое время суток.

Лис ставил и силки на птиц, и затяжные петли на зайцев, которые привязывал к гибким ветвям. Конец ветки он закреплял в кустах напротив дерева, на котором она росла. Заяц попадал в петлю, рвался из нее и освобождал ветку. Ветка распрямлялась и вздергивала зайца вверх, где его уже не могли достать ни волк, ни лиса, то и дело обкрадывавшие ловушки других охотников.

На этот раз Лис придумал ловушку для рыб. Он переплел ветки кедрача с кожаными ремешками так, что получилось что-то похожее и на забор, и на сетку.

— Рыбы плывут сюда, — объяснял он Волку, — и запутываются.

— А зачем им плыть сюда? — удивился Волк.

— А мы их загоним. Только нужно мелкое озеро, чтобы рыбы не поднырнули под ловушку и не переплыли сверху.

Лис, конечно, мог позвать с собой мальчиков, но, как он заявил, «негоже взрослому охотнику позориться перед малышами», а как будет работать ловушка, он еще не знал. Пришлось идти Волку.

Подходящее озеро они нашли в дальней тундре. Лис вбил два кола в берега небольшого залива и натянул между ними ловушку. Потом они с Волком забрели далеко в озеро и начали гнать рыбу в ловушку, колотя по воде руками и ногами. Вода была очень холодная; после третьего захода Волк решительно отказался лезть в воду и уселся у костра, который перед ловлей развел предусмотрительный Лис.

А Лис еще долго болтался в воде, выбирая добычу.

— Смотри сколько! — радовался он. — Копьем столько не добудешь.

Конечно, — согласился Волк. — Но ведь можно ловить только в мелком озере.

— Ничего, — беспечно радовался Лис, — можно сделать небольшую ловушку. Ею можно будет ловить в любом озере.

— Лис хорошо придумал, — похвалил товарища Волк.

Они сложили ловушку и пошли в стойбище. Птицы радовались свежей рыбе, но, конечно же, ее тоже хватило ненадолго.

Каменный Хозяин разгневался на Птиц, объявил шаман. — Есть в племени люди, которые нарушают обычаи. Нужна Большая жертва.

Старейшины собрались в священном вигваме на тайный совет. Напрасно ходил Волк вокруг вигвама шамана. Только неясные голоса доносились до него. А ближе подойти ему не удалось. Вигвам охраняли старшие воины.

Вождь увел отряд охотников в горы добывать горных баранов. Белый Медведь с мальчиками били птиц на дальних озерах. И Волк опасался, что без них шаман с помощью старейшин постарается отомстить ему, Калану, а может быть, и Ворону с Лисом за поход в страну Огня.

«Люди, которые нарушают обычаи». Волк отлично понимал, что слова эти относятся в первую очередь к нему и его друзьям.

Он вспоминал слова Серого Медведя, предупреждения Тупика. Конечно, шаман постарается расправиться с Волком и Каланом, пока нет вождя.

О чем же все-таки говорили старейшины?

Волк думал об этом весь день.

Он хотел поделиться своими опасениями с Каланом, но Калан опять куда-то ушел.

Тогда Волк пошел к Серому Медведю, но тот, выслушав Волка, сказал только:

— Надо быть осторожнее. Иди и помни!

Больше Серый Медведь ничего не стал говорить. Да он и не имел права рассказывать о том, что слышал на тайном совете. Волк понимал это. «Что же решили старейшины?» — думал он, укладываясь на шкуры, и, как бы в ответ на его мысли, раздался голос Кота, который тихо и незаметно проскользнул в вигвам.

Мальчиков племени с детских лет учили умению подкрадываться к добыче или к врагу. Подкрадываться так, чтобы не зашуршала ни одна травинка, не шелохнулся ни один листок. У одних это получалось лучше, у других хуже, но никто из них не мог сравниться с Котом.

Днем Кот ходил вяло, расслабленно. В сумерках же его движения становились резкими, быстрыми, сменялись полной неподвижностью или медленными и плавными движениями в нужный момент. Он возникал и исчезал, как клочья утреннего тумана под лучами солнца.

— Кот родился охотником-одиночкой, — не раз одобрительно говорил о нем Белый Медведь. — Никто в племени не уследит за ним…

Вот и сейчас Волк, который считал, что замечает все, не заметил, как Лесной Кот вошел в вигвам и приблизился к нему.

— Слушай, — сказал Лесной Кот. — Шаман собрал старейшин и сказал Коту: «Уходи». Кот ушел, но Кот вернулся и слышал все.

Кот рассказывал, и перед его полузакрытыми глазами оживали события прошлой ночи. Маленький костер посредине вигвама то вспыхивал, освещая страшные маски, деревянные фигуры Каменного Хозяина, Птицы, Медведя, то затухал, и тогда вигвам наполнялся шорохами, тенями духов, которые, как говорил шаман, всегда приходят на тайный совет.

«Это от дыма, от порошка, который шаман подсыпает в огонь», — успокаивал себя Кот. Но все-таки ему было страшно. Все молчали.

Пламя вдруг вспыхнуло зеленоватым огнем, высветив зеленые лица людей, фигуры богов, шкуры, и шаман заговорил:

— Каменный Хозяин сердится. Люди Красной Птицы нарушили обычаи племени.

— Кто эти люди? — спросил Старый Дуб, который замещал вождя на тайном совете.

— Калан предупредил Береговых, что Птицы придут в их земли.

— Но Птицы сами нарушили обычаи охотничьих племен, — возразил шаману Одинокий Морж. — Птицы сами и поссорились с соседями.

— Птицы и так не дружили с Береговыми, — проворчал кто-то из старейшин.

— Калан, Ворон и Волк убили большого медведя на землях Лохматых. Это они поссорили Птиц с соседями, — выкрикнул шаман.

— Разве охотники нарушили обычаи своего племени? — спокойно спросил Одинокий Морж. — Они нарушили обычаи Лохматых. Да. Но не обычаи Птиц.

— Эти охотники ходили в страну Огня. Каменный Хозяин гневается и не пускает оленей на землю Птиц. Этих охотников надо изгнать из племени. Иначе голод и неудачи упадут, как камни, на голову племени.

Одинокий Морж опустил голову, не зная, что возразить.

Молчали старейшины, глаза шамана сверкнули радостью, но тут заговорил Серый Медведь.

— Если Каменный Хозяин не разрешает никому ходить в страну Огня, — насмешливо спросил он, — почему же шаман водит старейшин к Светящемуся озеру?

— С шаманом можно.

— Так. Ну а Серый Медведь? Он-то ведь ходит без шамана. Да и многие другие ходили раньше тоже. И Каменный Хозяин не сердился. Почему же вдруг рассердился на молодых глупых охотников? Потому что так хочется шаману?

Смутный ропот пробежал по кругу старейшин. Шаман поднял руку, но Серый Медведь не дал ему возразить.

— Каменный Хозяин сам расправляется с теми, кого не хочет пустить в свою страну, — продолжал он. — Каменный Хозяин убил многих, а недавно убил Рысь и Тупика. А вот этих троих не тронул, принял их в свою страну и отпустил с миром. Это хорошие охотники, а Каменный Хозяин любит хороших охотников. Если старейшины послушаются шамана, племя лишится молодых, хороших охотников.

Старейшины одобрительно загудели, а шаман, злобно сверкая глазами, сел и отвернулся от них. Он так и не решился возразить Медведю. Он видел, что сейчас старейшины не поддержат его.

Старый Дуб поднял жезл.

— Молодые охотники не нарушили обычаев племени, — сказал он. — Не нарушили приказов старейшин. Но… Вели себя неосторожно. Могут принести вред племени. Пусть старейшины следят за ними и, если надо, накажут.

Все согласно закивали.

— Пусть будет так, — неохотно согласился шаман. — Но… Чтобы олени пришли осенью, Каменному Хозяину нужна Большая жертва.

И снова ропот покатился по кругу. Старейшины боялись Большой жертвы. Ведь если племя, человека которого принесли в жертву, узнает об этом, оно станет мстить. Будет война. И это будет плохая война. Война из засад. Днем и ночью. Никто же не станет идти за пленником далеко, в чужие земли, из которых можно не вернуться и самому.

— Жаль, тихо сказал Одинокий Морж, — что Птицы не захватили живьем ни одного из чужих…

Никто не стал возражать шаману, и он сказал уверенно:

— Береговые люди опозорили Птиц. Шаман думает, жертвой должен стать Береговой человек — сын Большой воды. Каменный Хозяин враждует с Большой водой. Такую жертву он примет охотно. Пусть воины обходят границы земель племени. И как только кто-нибудь из Береговых ступит на нашу землю, пусть схватят его и приведут сюда.

— Когда все ушли, — закончил свой рассказ Кот, — остался открытым вход в маленький вигвам. Шаман вытащил из-под шкур разрисованную шкуру и долго рассматривал ее. Но что на ней нарисовано, Кот не сумел рассмотреть. Было темно. Но Кот рассмотрит, когда шаман уйдет. Кот теперь умеет развязывать и завязывать ремни на входе так, как шаман.

— Хорошо, — кивнул Волк, — когда шаман уйдет, пусть Кот позовет Волка. Кот и Волк посмотрят вместе.

Калан вернулся только к вечеру. Он молча выслушал рассказ Волка о тайном совете и сказал задумчиво:

— Что ж. Надо предупредить Береговых, чтобы не ходили в земли Птиц.

— Но если эта жертва поможет племени? — спросил его Волк. — Неужели Калану Береговые дороже Птиц?

— Не дороже. Просто Калан не любит Большой жертвы.

— Но если это надо для племени? — не успокаивался Волк. — Даже Серый Медведь ничего не сказал против жертвы.

Калан только укоризненно посмотрел на друга.

Вернулся вождь с охотниками. Им удалось убить только двух старых баранов, но по дороге отряд наткнулся на лосей, и теперь племя питалось свежим мясом.

День Рыбы тоже не принес радости племени Красной Птицы. Хоть рыбы было и много, но шла она недолго, и племени не удалось заготовить нужных запасов.

— Шаман прав. Каменный Хозяин сердится, — все чаще и чаще говорили Птицы, — нужна Большая жертва. Тогда олени снова придут на землю Птиц. Будет много рыбы и ягод.

А сразу после дня Рыбы к Волку пришел Кот. Как и в прошлый раз, он пришел ночью, когда все спали, и Волк понял, что Кот не хочет, чтобы кто-нибудь видел, как он разговаривает с Волком.

— Пойдем, — тихо сказал Кот. — Шаман ушел надолго.

— Откуда Кот знает?

— Шаман взял с собой много еды.

— Хорошо. Иди развязывай узлы. Волк разбудит друзей.

Когда молодые охотники пробрались в вигвам шамана, Кот уже поджидал их. В руках он держал туго свернутую оленью шкуру.

— Темно, — тихо сказал он, — ничего не видно.

Охотники воткнули копья в пол вигвама и, натянув между ними шкуры, со всех сторон огородили площадку посредине его. Волк зажег кусок травяной ткани в раковине с жиром, и Кот начал разворачивать сверток.

— Говорящая шкура! — разом воскликнули молодые охотники. Гладко выскобленная оленья шкура была покрыта разноцветными черточками, линиями, кружками.

— Вот Горячая долина, — присмотрелся Волк, — а вот Светящееся озеро. Видите, оно выкрашено в желтый и красный. А дальше…

Через всю шкуру тянулся ряд коротких черточек. От него в разные стороны отходили линии покороче, и каждая из них кончалась каким-нибудь значком. Молодые охотники знали, что такие линии, которые назывались следом воина, обозначают охотничьи тропы, знали они и значение многих других значков.

— Вот здесь шаман берет черный лед, — указал Лис на наконечник копья, нарисованный на шкуре. — Вот путь к нему. Надо обойти скалы. И идти вдоль ручья, — показывал он на голубую полосу, вдоль которой тянулись черточки.

— Свернуть здесь, у Медведя, — помог ему Калан, указывая на изображение медведя, сидящего на значке, которым охотничьи племена изображали гору.

— А вот и Ворчун, — рассматривал Лис изображение человеческого лица, изо рта которого вываливались камни.

— Путь через страну Огня, — вдруг осенила Волка догадка.

Да. Вот долина, где погиб Тупик. Видишь? — Лис показал на значок ямы, от которого тянулись синие зигзаги стрел.

— А это, наверное, река Смерти, — задумчиво сказал Волк, рассматривая синюю полосу, возле которой были изображены черепа и кости.

— Вот здесь шаман, наверное, берет белый порошок, — указал Кот на знак горы, над которым были нарисованы клубы дыма. — Кот видел. Кот ходил туда с шаманом и узнал дорогу.

— А дальше? Горы, ручьи, а что дальше? — продолжал разворачивать шкуру Волк. Нового знака не знал никто.

— А это? — упавшим голосом проговорил Лис. — Что обозначают эти знаки?

— Надо хорошо запомнить все это, — предложил Калан.

— Запомнить? Попробуй запомнить! Можно и ошибиться, — возразил Лис. — А как понять те значки, которых не знаем? Здесь таких много. Их надо показать Белому Медведю: он хорошо знает знаки говорящих шкур.

— Надо сделать свою шкуру, — предложил Ворон. — Пусть Кот готовит краски, а мы приготовим шкуру и перенесем все, как есть. А потом будем показывать старшим, но не всю шкуру, а по одному значку, по одной линии, пока все не узнаем. Покажем всю шкуру, сразу поймут, что мы были в вигваме шамана… А будем спрашивать все, да еще у разных старейшин, — никто ничего не поймет.

Две ночи ходили молодые охотники в вигвам шамана и перерисовывали шкуру, а потом Кот положил ее на место и завязал ремни на входе хитроумным узлом так, как завязывал шаман.

Маленький Бобр, Чистик, Заяц охотно расспрашивали старших о значении того или иного знака. Расспрашивали о них и сами молодые охотники, а к вечеру собирались в вигваме у Волка и рассматривали свою шкуру, определяли, на что указывают значки. Если один старейшина не знал значения линии или знака, ребята обращались к другому, к третьему. В конце концов говорящая шкура заговорила с ними на языке Птиц, но было еще в ее речи много непонятных слов. И они продолжали спрашивать.

Много нового узнали они. Путь к краскам, черному и белому льду. Места, где проваливается земля и где из-под земли вырывается огонь. Места, где падают скалы, и путь к реке Смерти…

Много ловушек было около главной тропы, и все они были обозначены на говорящей шкуре. Молодые охотники так часто смотрели на нее, что теперь могли идти через страну Огня, не глядя на шкуру.

За концом главной тропы были нарисованы мамонты, олени, бизоны. Это были маленькие фигурки, но их было много. «Это обозначает богатые охотничьи земли», — объяснил Лису Старый Дуб.

— Вот видите, — горячился Волк. — А шаман скрывает это от людей. Надо помочь племени. Племя не будет голодать. Надо идти в новые земли.

— Волку мало, что погибли Тупик и Рысь, — сурово обрывал его Ворон, и Волк опускал голову. Он не мог простить себе гибели друзей. Вернулся шаман, и несколько дней молодые охотники боязливо выжидали.

— Духи могут сказать шаману, что охотники брали шкуру, — делился своими опасениями Волк с Каланом. — Что тогда?

Но шаман не заметил ничего, и друзья сильно разуверились в его дружбе с духами.

— Шаман говорит, что духи сообщают ему все, — усмехался Лис. — Что ж, Лис тоже может так сказать. Что ж, значит, Лис — шаман?

— Кот уйдет от шамана, — заявил Лесной Кот, который теперь, почти не скрываясь, ходил к друзьям. — Шаман врун.

— Правильно! Его тайны мы уже знаем, — поддержал Лесного Кота Лис.

— Пусть Кот потерпит еще немного, — попросил Волк. — Когда охотники пойдут через страну Огня, возьмут и Кота.

Серый Медведь заболел. Он не вставал со шкуры, не ел и только пил и пил воду. Не помогали настои из трав, которыми поила его наставница. Изжелта-бледное лицо его казалось застывшей маской. Он не узнавал никого, не мог говорить. И умер, не приходя в сознание.

— Серого Медведя наказал Каменный Хозяин за то, что ходил без шамана в страну Огня, — шептались Птицы.

— Шаман говорит, что Каменный Хозяин не хочет, чтобы ходили к нему.

— Много сделал Серый Медведь для племени, — сказал вождь, — нужно похоронить его, как вождя.

Тело Серого Медведя уложили на носилки, устланные красными шкурами. Рядом с ним положили лук, стрелы, дубинку, копье, нож… Само тело было выкрашено в красную краску, любимую краску Хозяина огня. Шестеро старейшин несли носилки, а женщины с плачем и причитаниями шли рядом, усыпая путь их цветами и зеленью.

У подножия Огненной горы вырыли яму, опустили туда Серого Медведя и его оружие, а сверху засыпали большими каменными глыбами. Теперь ни зверь, ни птица не доберутся до его тела и душа Серого Медведя не переселится в них. Теперь Серый Медведь станет воином Каменного Хозяина и будет помогать людям Красной Птицы.

Шаман в черном плаще и маске воина несколько раз обошел вокруг могилы, бормоча заклинания.

— Серый Медведь любил ходить в страну Огня, — закричал он визгливо, — и Каменный Хозяин забрал его к себе.

— А шаман помог ему, — услышал Волк шепот Кота, стоящего рядом.

— Кот что-то знает? — быстро обернулся к нему Волк.

Кот приложил палец к губам и поманил Волка за собою.

Они ушли в тундру, и только здесь, вдали от кустов и скал, на открытой равнине, Кот сказал:

— Шаман принес тогда мех с водой.

— Когда — тогда? — перебил его Волк.

— Когда шаман ходил в страну Огня, а охотники перерисовывали говорящую шкуру. Кот удивился: ведь воду всегда носил Кот. Да и в вигваме стоял большой мех с водой. Кот сделал вид, что хочет пить, взял мех и развязал его. Но шаман отнял мех у Кота, снова завязал и отнес в священный вигвам. Шаман сильно испугался. Почему? Как-то ночью Кот не спал и все видел. Шаман зашел в священный вигвам и вышел оттуда. Он что-то прятал под накидкой. Он посмотрел на Кота, но Кот сделал вид, что спит. Шаман вышел из вигвама, а Кот подождал немного и пошел за ним. Шаман зашел в вигвам Серого Медведя, а Кот подполз и заглянул в вигвам. Там было темно, и Кот ничего не увидел. Но услышал бульканье, как будто кто-то наливал что-то в мех. Кот не понял тогда, что делал шаман в вигваме. Но потом Кот вспомнил о реке Смерти, которую показал ему Волк на говорящей шкуре. Теперь Кот думает, что шаман ходил к этой реке и принес воды. Кот думает, что шаман подлил этой воды в водяной мех Серого Медведя. Кот думает, что Серого Медведя убил шаман за то, что тот всегда говорил против него. А теперь говорит, что Медведя забрал Хозяин. Пусть Волк и другие берегутся. Они ведь тоже ходили в страну Огня. Может, шаман будет мстить и им.

— Может, — кивнул Волк. — Если Кот думает правильно, обязательно отомстит. Но, может, — сквозь зубы добавил он, — Волк отомстит раньше… За Серого Медведя…

Люди Красной Птицы столпились в центре стойбища. Всегда сдержанные и спокойные, они сейчас бесновались, вопили, приплясывали. Даже солидные старейшины притопывали ногами, размахивали руками, кричали…

«Священный танец», — понял Волк, протискиваясь в круг. Женщины с растрепанными волосами, полуприкрытые легкими накидками, плясали, взявшись за руки, высоко подбрасывая ноги. Их глаза лихорадочно блестели, лица кривила болезненная судорога.

— Шаман накормил их красным грибом, — шепнул Кот за спиной Волка, но тот отмахнулся:

— Знаю!

Всего несколько раз за свою жизнь видел Волк священный танец женщин, и каждый раз ему было досадно и противно. Он заглянул через головы танцующих. Окруженный пятью воинами, в центре стоял Береговой человек. Ремни опутывали его грудь, плотно прижимая руки к бокам, кляп из шкур торчал изо рта, прикрывая нижнюю часть лица. Кожаная шапочка была низко надвинута на лоб.

Женщины завывали, носясь по кругу. Время от времени то одна, то другая бросалась к пленнику, вытягивала дрожащие руки, пытаясь ногтями исполосовать его лицо, но воины поднимали копья, и, наколовшись на острия, женщины отскакивали и снова начинали танцевать.

А над толпой неслись крики: «Большая жертва! Большая жертва!», «Каменный Хозяин будет доволен!», «Снова олени придут на земли Птиц!».

Волк осмотрелся и по блестящим глазам понял, что большинство его соплеменников уже хлебнули веселящего напитка, настоянного на красном грибе. А некоторые тянули его из мехов тут же, падали под ноги танцующим, а те ходили прямо по телам упавших, вопя, выкрикивая что-то, бормоча.

Кто-то потянул Волка за плащ.

— Пойдем, — услышал он тихий голос Калана. — Надо поговорить.

Они долго шли молча. Потом, все так же молча, Калан остановился и остановил Волка. Он стоял, глядя в землю, очевидно, никак не решаясь заговорить, но наконец решился, поднял голову и посмотрел прямо в глаза Волку:

— Его надо спасти.

— Пленника? — изумился Волк.

— Да, Берегового. Береговой шел с миром, без оружия, — голос Калана пресекся. — Шел к Калану, — с трудом договорил он.

— Откуда Калан знает?

— Только Калан дружит с Береговыми. К кому еще мог идти Береговой?

— Но что же теперь делать?

— Надо его спасти. Пусть Волк вспомнит, как Береговые спасли Волка. Как подарили копья смерти.

— Волк уже помог Береговым, — перебил друга Волк. — А сейчас? Как Волк поможет пленнику? Разве Калан не знает? На ночь пленника бросят в яму. Яму будут охранять. Пленник будет связан. Чтобы развязать его, чтобы вытащить его из ямы, надо убить часовых. Убить своих?!

Оба замолчали.

— Все равно, — тихо, но твердо промолвил Калан. — Пленника надо спасти. Калан пойдет один.

— И погибнет. Часовых будет трое. Один смотрит. Двое отдыхают. Но не спят. Дремлют. Калан убьет часового. Двое сразу бросятся и убьют Калана. Нет. Волк не пустит Калана. Волк свяжет Калана и не даст ему убивать Птиц, погибать самому.

Он шагнул к Калану, хотел положить руку на плечо друга, заглянуть в глаза, уговорить. Но Калан отпрыгнул назад и выставил перед собой копье. Волк схватился за нож.

Они долго стояли, подстерегая каждое движение друг друга, но неожиданно Волк отбросил нож и сел на траву, повернувшись спиной к Калану. Тот, удивленный, отпрыгнул еще дальше, крепче сжимая копье, но тут услышал горький смех Волка, и руки его обвисли. Никогда еще Калан не слышал такого смеха, смеха сквозь слезы.

— Что ж Калан не бьет? — спросил Волк. — Пусть бьет. Если Волк сам не помешает Калану, Волк скажет воинам. Воины не дадут Калану освободить пленника. Пусть Калан убьет Волка. Только так Калан заставит Волка молчать.

С каждым словом голова Калана опускалась все ниже. Он бросил копье на землю и наступил на него ногой.

— Хорошо, — сказал он наконец, — Калан скажет все. Пусть Волк решает… Там, у Береговых, Калан увидел девушку. Калан ходил к ней, и она выходила встречать Калана. Так вот. Калану не жить без этой девушки. А пленник — брат этой девушки. Брат. Он шел от нее с вестью для Калана. Пусть Волк теперь скажет: что делать Калану? А если бы в яме сидел брат Розовой Чайки? Что сделал бы Волк?

Теперь опустил голову Волк. Он долго молчал, и Калан, не выдержав, заговорил снова:

— Пусть Волк не помогает Калану. Пусть Волк только не мешает. Или пусть убьет Калана.

Волк продолжал молчать.

— Волк с Каланом не будут убивать часовых, — решительно сказал он. — Часовых можно оглушить дубинками, как на соревнованиях. Оглушить и сбросить в яму. Но вдвоем Волк и Калан не справятся. Нужно позвать еще кого-нибудь! Как жаль, что Серый Медведь умер, — вырвалось у него с болью. — Не с кем посоветоваться.

Люди Красной Птицы жили недолго. Болезни, когти и клыки зверей, стихийные бедствия, голод… Редко кто из них доживал до возраста старейшин. Не было отцов и у молодых охотников, советоваться же с вождем Волк не решался.

— Ладно, поговорим с Вороном, — решил он наконец.

Ворона они нашли на краю стойбища. Он сидел на шкуре, прилаживая к стрелам гусиные перья. Он выбирал из груды перьев, лежащей перед ним, очередное перо, внимательно осматривал его, выравнивал и оленьей жилкой крепко привязывал к древку. Он не прекратил своего занятия, слушая друзей, продолжал работать и тогда, когда начал говорить:

— Что ж. Надо, так надо. Только часовые могут узнать кого-нибудь. Нужно одеться так, как одеваются Береговые. На голову нужно надеть шкуры так, чтобы они закрывали лицо. Оглушить часовых мало. Их надо связать и заткнуть рты. А напасть надо перед утром. Тогда часовым особенно хочется спать.

— Соберемся у вигвама Волка, — кивнул Калан, воспрянув духом.

— Хорошо, — сказал Волк, — а сейчас Волк скажет Коту: пусть Кот подсыплет белого порошка в хворост для костра. Пусть насыплет в самый низ хвороста, чтобы порошок загорелся под утро… — добавил он.

Фигура часового четко выделялась на фоне неба. Трое друзей лежали за вигвамом, приготовив дубинки, обернутые шкурами.

— К часовому пойдет Волк, — прошептал Волк, — а остальные ползите к костру. Если проснутся — бейте! — И, расправив шкуру, он растворился в темноте.

Часовой устал всматриваться в ночь. Очень хотелось спать, и голова его невольно склонялась на грудь, но, наткнувшись на острие копья, которое он поставил так, чтобы оно его будило, часовой резко отдергивал голову и начинал ходить возле ямы.

Перед тем как стать на пост, часовой заснул у костра, хоть спать и не полагалось. Дежурный с трудом разбудил его. Никогда раньше он не засыпал, когда что-то стерег. Никогда раньше ему так не хотелось спать!

От костра доносился храп товарищей. А ведь они тоже не должны были спать!

— Духи ночи закрывают глаза Птицам, — пробормотал часовой, отходя подальше от такого уютного в темноте костра. Ему показалось, что сгусток тьмы надвинулся на него из ночи, а в следующий момент мягкий удар обрушился на его затылок. Часовой упал, так и не поняв, что его ударили.

Очнулся он в темноте. Сильно болела голова. Он попытался поднять руку, чтобы потрогать ноющий затылок, но руки оказались связанными. Он хотел крикнуть, но почувствовал во рту кусок шкуры, который никак не мог вытолкнуть языком. Только утром проснувшиеся часовые развязали его и вытащили из ямы.

А пленник исчез.

— Береговые люди приходили в стойбище, — боязливо шептались женщины, — хорошо, хоть никого не убили…

Заяц, как всегда, спешил, ноги мелькали, как крылья птицы.

— Вождь зовет Волка и Калана! — прокричал он на бегу. — Заяц побежал за Каланом, а Волк пусть идет к вождю.

Волк подождал Калана у вигвама вождя. Вошли они вместе. Вождь сидел и рисовал что-то на гладкой оленьей шкуре, отскобленной до белизны.

— Так, — кивнул он друзьям, — садитесь. Пленника похитили Береговые, наверное. Кто же еще? Странные это были Береговые, — улыбнулся вождь. — Часового не убили, а связали. Двое других часовых спали. А ведь это хорошие воины. Непонятно. В племени говорят — непонятно.

Он замолчал, пристально вглядываясь в глаза Калану, и тот, смутившись, опустил глаза.

— У шамана пропал белый порошок, — продолжал вождь. — Тот, от которого спят. Ловкие ребята, эти Береговые люди, — снова улыбнулся вождь. — Утащили порошок у шамана, подсыпали в костер, оглушили часового. И никто ничего не видел.

— Да, — пробормотал Волк. — Хорошие охотники.

Глаза вождя посуровели.

— В одном они просчитались, — сказал он. — Следы. Они оставили следы, а ведь по следам опытный охотник найдет врага. Следы, конечно, похожи, но… Один из нападавших немного выворачивает левую ногу. Точно так же, как это делает Ворон. И этот след видел не только вождь. — Он вздохнул сокрушенно и продолжал: — Молодые охотники думают, что они очень хитрые. Не понимают. Старшие все видят, только не всегда говорят.

Вождь помолчал немного и снова начал говорить, не поднимая глаз от своего рисования:

— Сегодня вечером на совете шаман будет говорить с духами, и духи укажут, кто освободил пленника. Это будут, — он многозначительно помолчал, — Лис, Волк, Ворон и Калан.

— Но Лиса не было, — вырвалось у Калана.

— Все равно, — насмешливо улыбнулся вождь, — шаман скажет, что был. После этого совет изгонит Ворона и Лиса, а Калана и Волка принесет в жертву. Вместо пленника.

— Откуда вождь знает? — вскинулся Волк.

— Вождь знает, — уверенно заявил тот и добавил: — Уходите! Если пройдете Гремящий мост — откроете для племени новую страну. Племя забудет ваши провинности, А их у вас много. Уходите сейчас же. Уходите, пока не поздно. И возьмите с собой Кота. Шаман не простит ему белого порошка…

Они карабкались по скалам, пробираясь в путанице расщелин, а огненные факелы слуг Каменного Хозяина освещали им путь. Время от времени останавливались, выбирая направление, и все-таки шли намного быстрее, чем в первый раз. Во-первых, шли они уже знакомым путем, а во-вторых, очень помогала говорящая шкура. Правда, очертания гор не всегда были схожи с нарисованными на шкуре, но «горы ведь живут, а значит — меняются», решил Волк. Внимательно рассматривая окружающие вершины, можно было узнать и ту, что изменилась. А след воина петлял на шкуре, и они обходили, казалось, безопасные ровные места, карабкаясь по шуршащим под ногами каменным осыпям, погружаясь по колено в мягкий серый пепел.

Один только раз Лис, который шел тогда впереди, повернул было к гладкой каменной реке, хотя след на шкуре удалялся от нее. Но Ворон и Калан остановили Лиса и заставили идти в обход. Они шли по узкому каменному карнизу, плотно прижимаясь к стене обрыва, когда возглас Кота заставил их обернуться и посмотреть вниз. Гладкая черная поверхность каменной реки покраснела, как краснеют угли под слоем пепла, и густой вязкой массой поползла, разгораясь, выплескивая огненные фонтаны, растекаясь слепящими ручьями. И жар от этой реки опалил лица охотников, хотя они были довольно высоко над нею.

Лис опустил голову. Никто не упрекнул его, но и никто больше не пытался нарушить путь говорящей шкуры.

Днем и ночью горели верхушки огненных гор, сыпался пепел, взлетали раскаленные глыбы и, падая, чернели, остывали. Ручьи, реки, озера — горячие, теплые, холодные — были безжизненны. Не колыхались на дне пряди водорослей, не плескались рыбы. Не встречали охотники и следов зверей, не слышали гомона птиц. Это была мертвая страна, но страна живая. Шевелились склоны гор, погромыхивая, переговаривались каменные громады, распускались огненные цветы на их верхушках.

На пятый день пути охотники вышли к серо-зеленому озеру. Легкий пар поднимался над неподвижной поверхностью озера, и Кот сунул палец в озеро, чтобы узнать, насколько горячая в нем вода. Сунул и с криком отдернул руку. Хотя вода в озере была холодной, она обожгла палец, как кипяток. Кожа на пальце покраснела, как от укуса жгучей травы, и слезла лохмотьями.

— Это плохая вода, — сказал Волк, который ладонью чуть-чуть прикоснулся к озеру. — Она не горячая, но она обжигает…

Охотники не нашли этого озера на говорящей шкуре.

— Значит, озеро появилось недавно, — сказал Калан и добавил, подумав: — Здесь все меняется быстро.

Припасы кончались, но и путь, если верить говорящей шкуре, близился к концу. Все меньше попадалось огненных гор, все ниже становились их вершины, и наконец плоская равнина разбежалась во все стороны, оттесняя море. Широкое устье мутной реки желтело многочисленными песчаными косами, островками, заросшими чахлым кустарником. Тысячи чаек с хриплыми криками ловили рыбу у самого берега. Калан по пояс вошел в холодную желтую воду и за полчаса набил копьем десяток жирных серебристых рыбин. После вяленого мяса и сухой рыбы свежие рыбины, поджаренные на прутиках, показались охотникам особенно вкусными.

Они шли по тундре, на каждом шагу вспугивая куропаток, подбивали стрелами зайцев, собирали ягоды.

Здесь было очень много медведей. Они ловили рыбу, лапами сгребали сплошной ягодный ковер, отправляя в пасть целые охапки кустиков брусники, черники, голубики. Жевали их, а листья выплевывали, и сок ягод тек по довольным медвежьим мордам, разрисовывая черную шкуру. Это были мирные медведи. Они совсем не боялись людей и подпускали их очень близко, с любопытством рассматривая.

Местность постепенно повышалась, а справа от их пути поднялись горы, скалистыми хребтами заслоняя море. Тысячные стада оленей паслись в широкой тундре рядом с большерогими, волосатыми быками, зубрами… Гуси, утки, лебеди, казарки затмевали небо, покрывали поверхность озер так, что не было видно чистой воды под плотно сбившимися пестрыми телами пернатых.

Перекликались волки, преследуя стада.

Медленно двигались стада по тундре.

— Эти стада не кочуют, — сказал Ворон, — они пасутся здесь всегда. Корма хватает всем…

— Может, зимой и уходят туда, где теплее, — кивнул Калан, — но вряд ли далеко.

А горная страна разрасталась, посылая своих каменных сынов в тундру, горбящуюся холмами, усыпанную валунами. Стали попадаться заросли кедрача, берез, осин. Здесь охотники часто натыкались на лосей, лесных оленей, косуль.

Охотникам надоело шлепать по болотистой тундре, растоптанной копытами животных, и они свернули поближе к горной стране.

Здесь они впервые встретились с огромными серыми медведями, чуть ли не вдвое большими, чем бурые. Они не нападали на охотников, но когда те случайно очутились на тропе одного медведя, зверь сразу же пришел в ярость и с ревом, от которого, казалось, задрожали скалы, бросился на них. Охотники врассыпную побежали от него, а он не стал гнаться за ними и продолжал размеренно, важно топать по траве, переворачивая огромные валуны в поисках пищи. После этого охотники далеко обходили серых великанов, и те, в сознании своей непомерной силы, не обращали на них никакого внимания.

Неподвижно застыли на скалистых уступах бараны с огромными рогами. На них охотились большие серо-желтые кошки, жившие в горных зарослях. Кошки эти были очень любопытны и подолгу следовали за охотниками, почти не прячась. Сначала охотники думали, что кошки хотят напасть на них, но потом поняли, что никаких злых замыслов у кошек не было. А Калан, который столкнулся с кошкой на узкой тропе, утверждал даже, что кошки хотят подружиться с людьми.

— У кошки была очень ласковая морда, — говорил Калан, — и глаза совсем не злые. Она не убежала, а попятилась. И там, где тропа стала шире, пропустила Калана, прижавшись к скале. А могла бы сбросить в пропасть.

— Видно, предки этих кошек были братьями людей, — кивнул Ворон.

А Волк подумал, что неплохо было бы охотиться вместе с ними.

Пока что попадались только мертвые горы, но на третий день пути, наконец, встретилась и живая гора. Столб дыма, как от сигнального костра, поднимался над ее усеченной вершиной, а когда охотники подошли к ее склонам, то почувствовали, что скалы подрагивают, а из глубины доносится чуть слышное погромыхивание. На следующий день они подошли к горе, которая дышала огнем. Пламя, то падая, то поднимаясь на десятки метров в высоту, горело над ее вершиной, а из этого пламени сыпался мелкий черный пепел.

— Огненные слуги есть и здесь! — удивленно воскликнул Волк.

— Большая страна у Каменного Хозяина, — с уважением протянул Лесной Кот.

Дичи здесь не было, но зато охотники нашли много черного льда. И снова потянулись мертвые горы, обрывистые, чужие, безмолвные.

Охотники свернули на равнину. Болота кончились. Тундра сменилась плоскогорьем, усеянным валунами, заросшим кустарником, невысокими деревцами. Тысячи ручейков и речек текли по равнине, впадали в многочисленные озера. Внезапно похолодало, и хоть ветер дул с юга, на путников пахнуло морозом, сыростью… Почти весь день с неба сеял мелкий нудный дождь, к вечеру сменившийся мокрым снегом. Ночью подмораживало, и, чтобы согреться, охотники должны были поддерживать большой костер, дежуря по очереди.

Волк сидел у костра, когда вдруг почувствовал, что какой-то сильный недобрый зверь следит за ним из темноты. Он не видел этого зверя, не слышал его дыхания, но знал совершенно точно, что зверь неподалеку. Знал и с какой стороны костра он ожидает, когда огонь погаснет. Волк подбросил хвороста в костер и подтащил поближе Лиса, лежавшего на границе света и тени. Он хотел было швырнуть в темноту факел, когда почувствовал, что зверь больше не смотрит на него и что его нет поблизости.

Волк растолкал Калана, который должен был сменить его, и, запахнувшись в шкуру, улегся спать. А на рассвете его подняли резкие звуки, напоминавшие звучание сигнальных труб, высверленных из древесных стволов. Звуки сопровождались утробным пофыркиванием и громким поросячьим визгом.

Охотники вскочили, всматриваясь в молочно-белый туман, клубящийся под порывом утреннего ветра. Сначала над туманом появились горбатые черные спины, плавно плывущие над землей. Потом мощные туловища со столбообразными ногами, и, наконец, яркие лучи солнца высветили стадо буровато-рыжих великанов, заиграли на длинных желтовато-белых клыках, изогнутых, как луки.

— Мамонты! — выдохнул Калан. — Как много!

Как и остальные, он никогда не видел мамонтов, но сразу узнал их по рассказам стариков, по бивням, которые Птицы изредка находили в береговых обрывах.

Пять вожаков возглавляли стадо. Они были больше остальных и шли сомкнутым строем, прокладывая путь стаду, настороженно оглядываясь. Остальные животные разбрелись по тундре, но от тропы вожаков далеко не отходили. Мамонтихи подталкивали хоботами маленьких мамонтят, жавшихся к их передним ногам, ласково похрюкивали в ответ на их требовательные визги. А мамонтята постарше, не соблюдая походного порядка, бегали зигзагами по всему стаду, пересекая путь взрослым, гонялись друг за другом. Молодые мамонты держались немного в стороне от стада, обгоняли его, а потом дожидались, обрывая зеленые ветки.

Шествие замыкали старые крупные самцы. Они шли размеренно и неторопливо, не озираясь и не принюхиваясь ни к чему. Они просто прикрывали стадо от нападения сзади своими мощными рыжевато-серыми тушами.

Молодой мамонт, обрывая ветки берез, подошел к огромному черному валуну, лежащему на опушке рощицы.

Стадо ушло вперед, но он, увлекшийся едой, не спешил догонять его. Только Волк успел заметить, как гибкое длинное тело молнией перелетело через огромный валун и опустилось на горб мамонта, торчащий за его головой. Хищник широко раскрыл пасть, блеснувшую длинными саблевидными клыками, и вонзил их в шею мамонта, выдернул и снова вонзил. Мамонт затрубил и потянулся хоботом к хищнику, но хобот вяло упал, ноги животного подломились, и мамонт упал, подминая кустарник. Он был еще жив, хотя двигаться уже не мог. Клыки хищника раздробили ему шейный позвонок.

Жалобный визг мамонта услышало стадо, и старые самцы с тревожным ревом побежали к нему на помощь, сшибая деревья.

Хищник легко взвился в воздух и опустился на вершину валуна. Он стоял и торжествующе рычал, выставив вперед переднюю лапу, а мамонты хоботами, лбами напрасно били в каменную громаду и отошли, не в силах справиться с ее неподвижностью. Они подошли к молодому мамонту, окружили его, подталкивая, поднимая, а когда он, наконец, затих, ушли, и хоботы их печально волочились по земле. А хищник, снова взгромоздившись на свою добычу, начал клыками полосовать твердую толстую шкуру, лакомиться мясом, и, насытившись, ушел в кусты, оставив добычу волкам, сбежавшимся неизвестно откуда.

— Этот зверь и смотрел на нас ночью, — сказал Волк друзьям. — Этот зверь небольшой, но прыгает далеко. Это опасный зверь.

К вечеру они вышли к ледяному полю. Самое странное, что поле это лежало не на вершинах гор, а прямо на тундре.

— Ледяные горы, — удивленно прошептал Кот.

— Такие есть и у нас, — сказал Калан, рассматривая огромное голубовато-белое плато, возвышающееся над вершинами деревьев, скалами, валунами.

— Да, — возразил ему Лис, — но у нас они маленькие и сверху покрыты землей, а еще сверху растут деревья, кусты… А здесь…

Белая гладкая равнина тянулась далеко, сколько хватало глаз.

Бурные ручьи вытекали из-под нее, грохоча галькой, таща за собой валуны. А по берегам этих ручьев росла высокая, свежая, совсем весенняя трава. Ручьи вымывали в сплошных льдах своды и пещеры, и в красных лучах заходящего солнца они казались застывшей радугой, многоцветьем весенних лугов…

Охотники свернули к солнцу.

Все так же катила мутные воды река, ставшая здесь намного шире; но они отошли, наконец, от ее русла и вступили в высокотравную степь, густо усыпанную валунами, галькой, щебнем.

Далеко за горизонтом скрывались скалистые горы. Все ниже и ровнее становилось травянистое плоскогорье. Только небольшие холмики, заросшие редкими рощами и кустарником, поднимались над глубокими оврагами. Здесь они встретили деревья с красными ягодами. Сначала они боялись есть эти незнакомые ягоды, но, увидев, что птицы с удовольствием лакомятся ими, попробовали их и сами. Кисло-сладкие, сочные, ягоды хорошо освежали в жару и придавали нежный вкус мясу, если их жарили вместе с ним. Ягод было очень много, но охотники не стали собирать и сушить их, так как не хотели терять времени и перегружать себя лишним грузом в далеком пути.

— Эх, если бы стойбище было близко, — облизывался время от времени Лис, вспоминая нежный вкус ягод.

— Плохо без женщин, — кивал Ворон, осматривая разодранную куртку и клочья кожаных штанов. Они сменили уже по пять пар обуви. Сделанная из плохо вычиненной кожи, обувь недолго служила своим хозяевам, да и ходить в ней было не так удобно, как в аккуратно сшитых по ноге прочных мокасинах, изготовляемых мастерицами племени Птиц.

Но, конечно, больше, чем одежда, беспокоило охотников оружие. Кончался запас наконечников, сделанных из черного льда. Кремень они находили, но наконечники, сделанные из него молодыми охотниками, были грубыми и недостаточно острыми. Охотиться было трудно.

— Все это нестрашно, — убеждал Калан Волка, промазавшего по большой черно-сизой птице. — Добычу можно убить и копьями. А хищники не нападают на людей. Не натолкнуться бы на чужих…

— Но ведь Птицы ни разу не видели следов человека, — удивился Волк.

— Посмотри, — махнул рукой Калан.

Безбрежная степь колыхалась зелеными травяными волнами вокруг путников. Воздух, напоенный незнакомыми ароматами, холмы, синеющие вдали, подчеркивали беспредельность равнины.

— Здесь, — сказал Калан торжественно, — может затеряться целое племя. Не только отряд воинов.

— Это большая страна, — кивнул Волк, соглашаясь.

— А может, — предположил Ворон, — не затерялись, вымерли.

— Почему? — заинтересовался Волк.

— А вспомни, как Птицы шли первый раз Гремящим мостом? Двое Птиц погибло. Другие люди могли тоже погибнуть. А если и дошли, то слишком мало их осталось. Может, у них было мало женщин: никто не будет брать много женщин в чужую страну, пока не обживется. А вернуться за другими женщинами не успели. — Ворон подумал немного и продолжал: — Мало женщин — мало детей. Это — как охотничьи законы. Охотники ведь не убивают самок и детенышей, не убивают и слишком много животных. Иначе стадо не выживет. Так и люди.

Он замолчал. Охотники смотрели на него с удивлением: никогда Ворон не говорил так длинно. Но, главное, Ворон говорил очень мудро, как будто был он не молодым охотником, а старым опытным вождем.

— С Птицами пока была удача, — добавил Ворон после долгого молчания, — но… Какой-нибудь новый зверь или болото… Птицам нужно быть очень осторожными. Птиц очень мало в этой большой стране. Кто-то должен вернуться и рассказать племени о ней.

Огромные стада темно-бурых быков паслись в высокой траве. У них была гладкая шелковистая шерсть, а на шее густая темная грива. На спине поднимался горб, а длинные рога чем-то напоминали копья. Попадались и другие быки, очень похожие на длиннорогих, но размерами поменьше, с короткими рогами. Они не боялись людей и подпускали их к себе очень близко, но, вспугнутые, быстро убегали и тогда втаптывали в землю все живое, даже волков, которые обычно охотились на них. Охотники копьями убивали молодых животных и с удовольствием лакомились их мясом. Особенно нежным и сочным было мясо в горбу быков.

Они шли к солнцу, и хотя травы уже пожелтели, было тепло, и чем дальше охотники шли, тем становилось теплее.

— Может, вернемся? — предложил как-то Калан.

— Зачем? — улыбнулся ему Лис. — Здесь хорошо. И никто не мешает охотиться. А от зимы убежим. Там, — он махнул рукой на юг, — зимы, наверное, нет вообще. А там, — он кивнул на север, — уже холодно.

— И Лис не скучает по племени? — удивился Калан.

— Нет, — ухмыльнулся тот. — Лиса ведь не ждет девушка.

И сразу же Волк вспомнил Розовую Чайку. Такую, какой видел ее на празднике. Он и раньше вспоминал о ней, но как-то смутно, обрывками. Слишком много увидели охотники в новой стране, и это не давало им думать об оставшихся. А сейчас вдруг вспомнил. Как там она? А Песец? Может, Розовая Чайка уже живет в вигваме Песца?

— Надо возвращаться, — решительно сказал Волк. — Надо рассказать об этой стране племени Птиц. Надо возвращаться.

Ворон утвердительно кивнул.

— Пора. Вернемся. Но пойдем вот так, — он описал рукою дугу. — Тогда увидим больше.

Как-то утром их остановил крик Кота, который то и дело отбегал в сторону и никак не хотел идти след в след, как положено охотникам.

— Рыбы, — кричал Кот, — земляные рыбы! Как много!

Охотники и раньше видели земляных рыб, извивающихся в траве, — длинных, серых, пестрых, коричневых Они даже подбили копьями парочку рыб, но мясо их оказалось жестким, невкусным, и они не стали больше охотиться на них. Тем более что мяса хватало, да и в озерах было достаточно настоящих вкусных рыб.

Но ни разу им не приходилось видеть столько земляных рыб вместе. Они переполняли небольшую впадину, а часть рыб переплелась в клубок, из которого во все стороны торчали их головы. Это были очень красивые рыбы: длинные, толстые, с красными и оранжевыми узорами, с чешуей, сверкающей под солнцем, как каменный лед. Они были такие красивые, что Калан подбежал к впадине и схватил сразу двух рыб. Схватил и тут же с криком выпустил из рук. Ему показалось, что руки его обожгло раскаленными угольями. Обожгло и ногу, к которой взметнулась рыба. Калан отпрыгнул.

— Они жалят, как жгучая трава, — удивленно сказал он, рассматривая покрасневшие руки.

А рыбы шипели и трещали хвостами, как будто бы на хвостах у них были маленькие бубны.

Через несколько мгновений Калану стало плохо. Кружилась голова, подгибались колени. Он не мог больше идти и прилег на траву. Руки распухли, распухла и нога, которую обожгла рыба. Калан жаловался на сильную боль. Краснота поднималась все выше от ужаленного места. Калан потерял сознание и не мог больше отвечать на вопросы друзей, толпившихся рядом, испуганных, недоумевающих. Сильная дрожь прошла по его телу, он дернулся и затих.

— Все, — хмуро кивнул Ворон, дотронувшись до безжизненной руки друга.

Волк опустил голову.

— Это земляные рыбы убили его, — прошептал он.

Кот поднял тяжелую руку умершего и кивнул Волку:

— Смотри.

Волк всмотрелся в посиневшую кожу и увидел два маленьких красных пятнышка.

— Как следы от зубов щуки, — сказал Кот. — Это не рыбы, это змеи. Белый Медведь рассказывал Коту о них. Племя Красной Птицы жило тогда в стране Теплого Солнца, там, где с одной стороны густые леса, а с другой — степи с высокой травой. Лес там был, как здесь, но были и деревья с гладкой, мягкой корой, и деревья твердые, как камень, и деревья-ремни, которые обвивали другие деревья. В том лесу и жили эти змеи, ну и другие звери, конечно, тоже жили: лоси, кабаны, медведи, рыси… По долинам рек там тоже ходили стада огромных волосатых мамонтов. Охотники подрывали тропинки мамонтов на склонах гор, и мамонты падали и разбивались о камни. Рыли охотники также на дорогах мамонтов ямы-ловушки, прикрывали их ветвями, а на дно ям вбивали острые колья. И когда удавалось убить мамонта, мяса хватало всему племени. Там было много зверей.

— А почему Птицы ушли оттуда? — не выдержал Волк.

— Белый Медведь говорил: пришли чужие. Их было много. У них были деревянные шлемы и кожаные нагрудники с костяными нашивками. Птицы тогда еще не имели такого оружия. Ну и чужих было очень много… Но разве Волк сам не знает об этом?

— Знает, но мало. Наш наставник сам, наверное, знал немного.

Волк, конечно, слышал, как племя Красной Птицы под натиском чужих переселялось все дальше на север, пока не очутилось в стране Каменного Хозяина. Он спрашивал скорее для того, чтобы не думать о Калане. Но мысли не слушались и снова и снова бились в голове, отдаваясь болью в висках: «Охотники вернутся, а Калан останется лежать здесь. Никогда больше не улыбнется Калан Волку, не посмотрит своими ласковыми глазами. У Волка больше нет такого друга и, наверное, не будет. А что же теперь сказать девушке Береговых?» Мысли теснились, обгоняя друг друга, и Волк, наконец, застонал, сжав виски ладонями. А Ворон, Кот и Лис отвернулись, делая вид, что ничего не заметили, так как «негоже воину показывать свое горе».

Камней здесь не было, поэтому пришлось копать глубокую яму, чтобы звери не могли вырыть тело Калана. Завернув его в плащ, они уложили покойника на дно ямы, а рядом положили его оружие. Лис пытался было забрать наконечники из черного льда, но Ворон не разрешил ему сделать это. Потом засыпали яму землей, утрамбовали ее и покрыли дерном, чтобы никто не смог найти последнего вигвама друга, разорить его и ограбить…

Хмурые шли охотники по высокой траве, внимательно глядя под ноги, опасаясь змей.

— Если бы с нами была наставница или старейшины, — вздыхал Ворон, — они, может быть, и спасли бы Калана.

Справа потянулись леса. Все выше и гуще становились они, и приходилось сворачивать все дальше на запад, все ближе к Большой воде.

Выросшие в лесотундре, охотники не любили лесов и заходили под их зеленые своды недалеко, шли вдоль небыстрых речек с темной прозрачной водой, чтобы не заблудиться. Могучие лоси, белохвостые олени, тысячи мелких зверьков жили в этих лесах, а речки, перегороженные бобровыми плотинами, разливались в широкие запруды с сотнями бобровых хаток. Но охотиться в лесу было трудно, мешали деревья и кусты. Поэтому охотники берегли копья и стрелы и охотились только в степи или на опушке леса. На ночь они ставили силки, в которые часто попадали черно-бурые зайцы с очень длинными ушами и большие рыжебокие зайцы. У этих уши были покороче, но широкие, как листья лопуха.

— Все не так, как у Птиц, — качал головой Лис, сшивая уши зайца оленьими жилами. — Отличная будет шапочка, — продолжал он, осматривая уши. — Наверное, в этой шапочке Лис будет слышать все, о чем говорят сейчас женщины в стойбище Птиц.

И Волк понял, что Лис тоже скучает по племени, хотя и старается показать, что ему все безразлично.

Как-то раз на Кота, отставшего от товарищей, прыгнула большая пятнистая кошка. Тот увернулся и, зная, что все кошки не любят воды, бросился в озеро. Но, к его изумлению, кошка без колебаний прыгнула вслед за ним и стала быстро догонять молодого охотника. К счастью для Кота, товарищи не успели уйти далеко. Они прибежали на его крик, под ударами стрел и копий кошка отступила и, переплыв на противоположный берег, скрылась в зарослях.

После этого случая охотники круто свернули прямо к Гремящему мосту. Им не надо было выбирать правильное направление. Как и все охотники, они просто знали его. Они рвались домой, к племени, без которого чувствовали себя беспомощными песчинками в огромном враждебном мире.

Сивуч, Который Спит откинулся на мягкую шкуру, висевшую на стенке шалаша. Племя Красной Птицы было окружено со всех сторон. Только что вернулся самый дальний разведчик. На пути от Птиц к Лохматым стоит отряд Собак. Значит, никто не поможет Птицам. По сигналу отряды замкнут кольцо, и тогда…

Два месяца бродят по землям Птиц Собаки, Идущие по Следу. Два месяца незримо, неслышимо для Красных Птиц разведчики Собак изучают местность, следят за врагами. Разведчики одеты, как Красные Птицы, разрисованы, как они, но, самое главное, ни разу не подпустили к себе близко никого из них. Теперь, кажется, пора.

Большой отряд охотников Птиц ушел к болотам охотиться на лосей. Отряды Собак, Идущих по Следу со всех сторон обложили стойбище. Они не подходят близко, но по сигналу…

Вожди Собак сидели на траве и ждали. Сивуч, казалось, спал.

Закрытые глаза, расслабленное тело, но никто не удивился, услышав ясный, совсем не сонный голос старшего вождя:

— Пора. Как будем нападать?

— Перебьем стариков, детей, заберем женщин, девушек. Отомстим Птицам.

Хромая Росомаха рубил ладонью воздух. Раскосые глаза его злобно сверкали.

— Росомаха, Подбитая в Ловушке, — подчеркнул новое имя Росомахи Сивуч, — спешит, как всегда. Росомаха спешил и в прошлом году. Спешил и попал в ловушку.

Глаза Сивуча приоткрылись.

— Кто еще скажет?

— Но в этот раз не будет ловушки. Воины Птиц ушли, — поднялся Пятнистый Кот, предводитель разведчиков. — Захватим пленниц, добычу и быстро уйдем.

Сивуч улыбнулся. Странно было видеть улыбку на его неподвижном лице. Казалось, улыбается маска.

— Заберем добычу, пленниц и уйдем. А воины Птиц пустятся вдогонку, — презрительно заговорил Сивуч. — С пленниками быстро не уйдешь. С добычей тяжело. А воины Красных Птиц будут налегке, будут идти быстро. Защищать добычу тяжелее, чем забирать добычу. Кто еще скажет?

— Надо перебить всех, — прошипел Хорек, Который Ходит Ночью. — А добычу забрать.

— Хороший охотник не убивает всего стада, — возразил ему Пятнистый Кот. — Оставляет самок, чтобы они родили новое стадо. Хороший охотник не убивает тощую дичь. Ждет, пока дичь нагуляет мясо. Собаки, Идущие по Следу могут приходить сюда еще не раз. Здесь где-то водится черный лед, и Птицы знают где. Да и шкуры у них есть хорошие.

— Не будем брать пленных. Но и убивать не будем. Заберем самое лучшее, — предложил Кабан, Разящий Одним Ударом.

— И откажемся от пленниц? Нет, — не согласился с ним Росомаха.

— Пленницы нужны Собакам, Идущим по Следу, — поддержал его Пятнистый Кот.

Теперь говорили все, разбившись на небольшие группки, перебивая друг друга. А Сивуч сидел, вслушиваясь в слитный гул голосов, и улыбался.

— Сделаем так, — наконец сказал он, и спорщики умолкли.

Тамтамы подняли на ноги Птиц. Они звучали не так уже и громко, утренний туман приглушал звуки. Но старики уже слышали такие тамтамы, а остальные проснулись от незнакомых звуков, незнакомых, значит — опасных. Тамтамы звучали со всех сторон, постепенно приближаясь к стойбищу. Казалось, невидимый звуковой аркан все туже сжимает вигвамы и людей. И вдруг внезапно тамтамы умолкли, и одновременно с этим из тумана появились плотные ряды воинов в деревянных шлемомасках, с овальными щитами и длинными копьями в руках. Они стояли молча, неподвижно и смотрели на Птиц. Старики и немногие воины, оставшиеся в стойбище, схватились за копья, дубинки, но чужие не нападали, и они отложили оружие, понимая, что долго защищаться не смогут, зная, что если битва начнется, погибнет много детей и женщин.

Из рядов чужих вышел приземистый толстый воин в шкуре леопарда.

— Мы хотим говорить с вождями, — показал он знаками.

Черный Лось, Одинокий Морж и Старый Дуб вышли ему навстречу.

— Пусть Птицы соберутся на лугу, все, — показал толстяк улыбаясь. — Собаки, Идущие по Следу обойдут вигвамы и возьмут все, что им нужно.

— Нужно позвать шамана, — прошептал Старый Дуб. — Пусть решает.

— А что шаман? — пожал широкими плечами Одинокий Морж. — Морж видел: шаман забился в маленький вигвам, как только заметил чужих. Думает отсидеться. Но чужие обойдут вигвамы и найдут шамана, — презрительно улыбнулся он. — И духи не помогут.

— Не надо говорить так о духах, — прошептал Дуб, — духи услышат…

— Что же духи не услышали шагов чужих? Не предупредили шамана? — хмыкнул Морж.

— Не спорьте, — вмешался Лось. — Нужно выполнять приказ чужих. Иначе всем смерть.

— Правильно, — кивнул седой головой Морж. — А добычу потом можно отбить…

И, как бы подслушав его, толстяк показал, улыбаясь:

— Собаки заберут с собой ваших девушек. Не всех… Собаки пойдут медленно. И если Птицы погонятся за ними, Собаки перебьют пленниц и встретят Птиц копьями и стрелами. А потом вернутся и перебьют всех. Много Собак, Идущих по Следу живет у Желтой реки. Помните это. А Лохматые, — толстяк кивнул в сторону стойбища Лохматых, — не помогут Птицам. Сильный отряд Собак стоит у них на пути. Вчера Собаки перебили целый отряд, который шел к Птицам, а подарки и оружие забрали себе.

Понурившись, стояли Птицы на лугу. Плакали дети. Женщины старались заслонить их от воинов, окружавших Птиц со всех сторон, но они пробивались между ногами взрослых, стремясь подойти поближе, рассмотреть чужих. Совсем близко, правда, подходить все же не решались. А рядом с пленниками росла гора шкур, бивней, оружия, мешочков с краской, черным льдом, сухим мясом, рыбой, которые то и дело подносили воины Собак, обыскивавшие вигвамы.

Сивуч, Который Спит пересматривал добро, отбирал нужное, а ненужное отбрасывал в сторону.

От этого занятия его отвлекли двое воинов, тащивших шамана.

— Вот, — сказал воин постарше. — Этот бросил шкуру в огонь. Зачем? Может, вызывал злых духов?

Сивуч взял из рук воина обгоревшую шкуру.

— Говорящие знаки, — удивился он. — Ты хотел сжечь их. Зачем? — показал он шаману.

Шаман молчал, сжавшись в комок, глядя в землю. Сивуч подал знак, и старший воин медленно поднял копье.

— Нет, — схватил за наконечник копья шаман. — Шаман скажет.

Сивуч кивнул, и воин опустил копье.

— Здесь путь через страну Огня. Это большая тайна, — показал шаман. — Никто не должен знать эту тайну, кроме шамана.

— Шаман уничтожил говорящие знаки, чтобы никто, кроме него, не знал этого пути, — одобрительно сказал Сивуч воинам. — Так и должен поступать настоящий вождь. Ничего. Шаман нарисует новые знаки.

— И нарисует так, что Собаки, Идущие по Следу провалятся прямо в пасть огненному зверю, — покачал головой Пятнистый Кот.

— Шаман сам поведет Собак в эту страну, — успокоил его Сивуч.

— Поведешь? — знаками спросил он шамана.

— Труден путь в страну Огня, — показал тот. — Нужно долго ждать, пока слуги Каменного Хозяина успокоятся. Только тогда можно идти.

— Собакам ждать некогда, — отвернулся от него Сивуч. — Ну что ж, пойдем в следующий раз.

— А этого надо убить, — схватился за дубинку Хорек.

— Не-е-ет, — улыбнулся Сивуч. — Этот знает, где растет черный лед. Пусть собирает. Собаки снова придут сюда и снова заберут наконечники. Отбирайте пленниц!

Бесцеремонно расталкивая толпу, Собаки, Идущие по Следу выхватывали из нее молодых женщин и девушек, отталкивая детей, хватавшихся за ноги матерей. Стон и крики повисли над стойбищем. Другие воины увязывали добычу в тюки, привязывали тюки на спины пленницам и, покалывая их копьями, гнали из стойбища. Последними уходили Сивуч с вождями.

— Собаки еще вернутся, — показал он старейшинам Птиц. — И помните все, что Сивуч сказал.

Они шли бесконечными лесами, перебирались через топкие болота, перебредали реки… Собаки, Идущие, по Следу заваливали топкие трясины настилами, сплетенными из веток, трав, камыша, а когда отряд проходил по этим зыбким мостам, разрушали их за собой. Собаки не спешили. Подолгу отдыхали, много ели… К удивлению пленниц, шли они шумно: ломали ветки, кричали, стучали дубинками по стволам, свистели. Из-за этого шума лес, по которому они шли, становился безжизненным. И птицы, и звери скрывались от людей задолго до того, как те могли их увидеть. Но потом пленницы поняли, что этот шум нагоняет дичь на охотничьи отряды, которые бесшумно пробирались спереди, сзади, справа и слева от основного отряда. Так что Собаки делали одновременно два дела: охотились и шли домой. Кроме того, задние охотники охраняли отряд от возможной погони. А Собаки основного отряда выбирали путь, прорубали непроходимые колючие заросли, мостили гати.

Время от времени воины менялись местами. Те, кто охотился, строили мосты, а те, кто прокладывал тропу, уходили охотиться.

— Чтобы не заскучали, — объясняла подругам Кайра, которая чаще других общалась с Собаками. — Собаки мудрые. Наши так не могут, — добавила она.

— Собаки хитрые и злые, — гневно возразила ей Казарка, — они убивают всех, кто попадет в загон. Собаки не думают, что будет потом. Птицы щадят малышей. Собаки — нет. У Птиц мудрости больше. Птицы умеют охотиться лучше Собак.

— Собаки хорошие воины, — упрямо твердила Кайра. — Птицы их пленники. А воинов Птиц не видно.

— Кайра хвалит Собак, потому что Собаки любят Кайру, — кивнула Конюга на маленький тюк из легких шкур, который несла Кайра.

Действительно, с самого начала пути Собаки начали выделять Кайру. И неудивительно. В то время, как остальные пленницы дичились, отводили взгляд или смотрели на них, как затравленные звереныши, Кайра улыбалась им и с охотой объяснялась жестами. Особенно симпатизировал ей Пятнистый Кот: он всегда оказывался рядом, когда пленниц навьючивали грузом. И всегда Кайре доставался самый легкий тюк.

Все выше становились деревья, оплетенные лианами, все гуще кустарник, а папоротники поднимались в рост человека, переплетаясь с высокой серо-зеленой травой. Собаки пригнали пленниц к небольшой темной речке и здесь начали собирать сухие бревна и рубить деревья. А девушек заставляли ломать высокий камыш в мелких озерах, кишащих комарами. Руки и лица пленницы смазывали грязью, чтобы хоть как-то защитить от кровососов, но тех было очень много, и корка грязи плохо помогала. Скоро лица девушек распухли так, что они не узнавали друг друга. Больше никто из них не смотрелся в гладкое зеркало воды. Смотреть на свое лицо было просто страшно.

А Собаки под защитой больших дымных костров, в которые время от времени подбрасывали зеленые ветки и траву, гибкими лианами вязали стволы в плоты, настилали сверху камыш. Когда плоты были готовы, они погрузили на них пленниц, награбленное добро, сели сами и поплыли вниз по течению.

— Теперь уже Птицы не освободят нас, — грустно говорила Конюга, — вода не оставляет следов.

— Кто знает, — не теряла надежды Казарка.

А Чайка плакала.

Река ширилась, принимая в себя лесные ручьи и речушки, пенилась перекатами, пробивая горные хребты, и, наконец, выбежала на равнину, окаймленную желтыми холмами. Здесь она потекла спокойнее, обмывая низкие островки, заросшие травами, подставляя солнечным лучам длинные белые косы, отмели. Черные цвет воды сменился желтым, и девочки так и назвали ее — Желтая река.

Теперь, когда перекаты и стремнины остались позади, Собаки плыли не только днем, но и ночью, изредка приставая к берегу, чтобы сготовить горячую пищу. Леса отступали. По обоим берегам реки теперь потянулись зеленовато-серые всхолмленные степи с редкими рощицами, и здесь, наконец, плоты подплыли к стойбищу Собак.

Это было странное стойбище: без вигвамов, без шалашей и землянок. Только многочисленные плоты, привязанные к кольям, тропинки, разбегавшиеся от воды, да черные пятна от долго горевших на одном месте костров показывали, что где-то поблизости живет много людей.

К удивлению пленниц, встречать прибывших вышли только мужчины. Не было и детей, которые у Птиц первыми выбегали навстречу охотникам, возвратившимся из походов, веселым гомоном наполняя стойбище, путаясь в ногах у пришедших. Да и мужчины вели себя как-то странно. Они молча осматривали добычу, пленниц, а на застывших широких лицах не видно было ни радости, ни улыбок…

Пленниц выстроили попарно и повели к большой беловатожелтой горе, возвышавшейся над рекой.

Когда они поднялись к подножию горы, перед ними открылись черные отверстия: их от реки заслоняли прибрежные заросли. Эти отверстия напоминали гнезда ласточек-береговушек, но были, конечно, намного больше.

Это и были жилища племени Собак. Заостренными лопатками оленей, рогами, копьями Собаки вырывали в горе пещеры. Узкий ход тянулся в глубь горы и вел в широкую комнату, от которой ответвлялись ходы в другие комнаты, ниши, кладовые. Когда жилище было вырыто, Собаки поливали стены и пол водой, а после того, как вода высыхала, разводили в жилищах огромные костры.

Огонь и вода скрепляли мягкую глинистую поверхность. Стены, потолок и пол жилища покрывались твердой коркой и никогда не обваливались. На полу лежали циновки, сплетенные из высокой болотной травы, шкуры, ветки. А в холодную погоду вход Собаки закрывали бамбуковыми занавесками, висевшими на колышках, вбитых в глину.

Пленниц сводили в несколько пещер, объясняя знаками, как их строили, а потом раздали лопатки, рога, колья и велели рыть новые жилища. А воины Собак время от времени подходили к ним, показывая, где копать, подгоняя тех, кто работал медленнее, чем хотелось Собакам.

Ночевали пленницы под открытым небом в загоне, со всех сторон окруженном столбами и колючим кустарником. Их никто не охранял, но лай и завывания диких собак, хохот гиен и львиное рыканье держали их внутри загона лучше всякой охраны. Ночью звери подходили вплотную к колючей ограде, с шумом втягивали воздух, пытались раздвинуть сухие ветки. Но люди племени Собак хорошо знали повадки и силу степных хищников: ни перепрыгнуть через ограду, ни протиснуться сквозь нее хищники не могли и уходили в ночь, недовольно ворча.

Собаки не уносили отбросы далеко от стойбища, как это делали Птицы. Недоеденные куски они бросали там же, где ели. Вот почему ночью шакалы, гиены, дикие собаки собирались у стойбища — подбирали отбросы. Сюда же приходили и львы, слишком старые, чтобы добыть себе пропитание охотой. Все эти хищники были опасны для людей, потому что их постоянно мучил голод, и ночью никто из Собак не осмеливался покинуть пещеру. Да и днем Собаки ходили мало. Мужчины охотились или ловили рыбу, но как только удавалось добыть достаточно дичи, они целыми днями вылеживали в тени. Робкие, пугливые женщины Собак ходили, опустив головы, не поднимая глаз от земли. Никто из них не осмеливался есть, пока мужчины не отходили от костра, оставляя им недоеденные куски. Даже грибы и ягоды, которые собирали женщины в плетеные из лозы корзинки, они ставили к ногам хозяина пещеры, а уж он, наевшись, бросал пригоршню-другую вечно голодным, молчаливым детям.

Желтая река была богата рыбой, и пленницы не раз видели, как Собаки, колотя по воде дубинками, загоняли на мелководье огромных остроносых рыб и добивали их там копьями. Но, вытащив из воды двух-трех великанов, они тут же теряли вкус к рыбной ловле и объедались сочным жирным мясом, не думая об остальных людях племени, о запасах на будущее.

Пленницы жили впроголодь. Им доставались кости с огрызками мяса, жилы, куски рыбы, которые уже начинали попахивать. Когда они окончили рыть пещеру, их послали собирать ягоды и грибы в ближний лес. Здесь пленницы, наконец, легко вздохнули, но к этому времени они уже похоронили одну подружку. Ее засыпала желтая гора, когда они прокладывали ход.

В лесу было очень много ягод. Голубели солнечные склоны холмов, покрытые темно-зелеными листьями голубики, краснели кусты смородины, А на болотах попадались крупные, вкусные желтые ягоды, которыми все-таки можно было подкормиться. Но к этому времени пленницы так отощали, что могли только набить живот, а чувство голода не проходило. Ввалились щеки, грязными космами свисали давно нечесанные волосы. Лохмотья от прежде красивых нарядов едва прикрывали тело. И только Кайра да еще три девушки, которых Собаки иногда забирали в свои пещеры, выглядели немного лучше.

— Надо бежать, — время от времени предлагала Конюга.

И каждый раз Казарка отвечала ей:

— Без оружия, без еды? А в какую сторону идти? Нас сразу догонят. Далеко не убежишь.

Однажды пленниц послали собирать зерна волосатой травы, которая покрывала мелководные озера. Нужно было обламывать волосатые верхушки этой травы, а потом на берегу тереть их ладонями. И тогда из волос выпадали маленькие белые зерна, которые пленницы ссыпали в кожаные мешки. Сырые зерна были твердые и невкусные, но, разваренные в горячей воде, увеличивались в размерах и становились сытными, мягкими.

Пищу Собаки варили в сосудах. Плели из лозы очень плотные корзинки, обмазывали их глиной и высушивали на костре. После того как глина затвердевала, в сосуды можно было наливать воду и варить пищу на огне. Правда, только несколько раз. Лоза быстро высыхала, обугливалась, и сосуды рассыпались. Но лозы было много, глины хватало, и всегда можно было сделать новый сосуд.

На озерах, где росла волосатая трава, было много комаров. Приходилось все время покрывать тело грязью, и все-таки сначала работа показалась пленницам не очень тяжелой.

Но через три дня Собаки пришли проверять работу пленниц и избили их гибкими палками так, что теперь девочки могли спать только на животе. Особенно досталось Чайке, хотя она собрала не меньше других. Впрочем, досталось ей уже не первый раз. Чайка никак не могла научиться покорности, как ее понимали Собаки. Встречая воина, она не опускала головы, не горбилась. И чего особенно не любили воины Собак, смотрела им прямо в глаза. Это почему-то вызывало раздражение у самых спокойных воинов, они замахивались на девушку и даже били ее по лицу. Другие девушки быстро научились отводить взгляд в сторону, а вот Чайка ничего не могла с собой поделать.

Только Гагарка избежала наказания: у нее оказалось зерен больше, чем у остальных.

— Если все будут работать так, — показал пленницам Пятнистый Кот, — Собаки не будут бить пленниц.

— Нужно бежать, — плакала Конюга. — Все равно здесь погибнем.

— Давайте делать запасы, — предложила Казарка. — Собирайте понемногу все, что можно. Казарка будет прятать. Когда насобираем еды, можно будет бежать…

Теперь девушки, собирая зерна, грибы, ягоды, относили понемногу Казарке, и та ссыпала припасы в дупло большого дерева, которое росло неподалеку от стойбища.

Собаки почти не следили за пленницами, и Розовая Чайка, проходя как-то мимо спящих воинов, утащила у них три наконечника копий и кремневый нож. Она очень боялась, что воины обнаружат пропажу, но те, казалось, не обратили на это никакого внимания.

— Молодец, — похвалила девушку Казарка. — Пусть и другие делают так же. Без оружия идти нельзя. А древка мы приладим сами. Но пусть утаскивают осторожно. Только у спящих.

Дупло было уже заполнено на одну треть, когда Казарка с Чайкой, принеся очередной запас грибов и ягод, нашли его пустым.

— Наверное, медведь, — печально сказала Чайка, подбирая зернышки риса, рассыпанные у дерева.

Но Казарка с ней не согласилась.

— Медведи сюда не заходят. Казарка ни разу не видела их следов. — Она внимательно осмотрела траву и тихонько ойкнула. — Собаки. Это плохо. Казарка думала — маленькие зверьки. Собаки выследили нас, или кто-то сказал Собакам. Очень плохо.

— Собаки будут бить нас, — испуганно прошептала Чайка.

— Наверное, — мрачно кивнула Казарка.

— Хорошо бы только Чайку с Казаркой.

Вечером пленниц загнали в загон еще до захода солнца. Когда туда вошли Собаки, Чайка задрожала, забившись в угол. Затравлено озиралась Казарка. Сивуч, Который Спит долго стоял, всматриваясь в лица, а потом подошел к пленницам поближе и щелкнул пальцами.

Росомаха и Хорек, Который Ходит Ночью выбежали из загона.

Все ждали, повернув головы к воротам. И вот у входа появилась странная толпа. Это были женщины, одетые в грязные рваные шкуры. Все они с трудом ковыляли, неестественно выворачивая ноги.

— Вот, — показал Сивуч. — Эти хотели бежать, но больше бегать не будут. Даже хорошо ходить уже не смогут. Собаки перебили им кости. Кости срослись, но… Вот смотрите. — И он снова указал на женщин.

Женщины подошли ближе, и вздох ужаса пробежал по толпе пленниц.

Страшные шрамы покрывали лица женщин. У одной не было ушей. Ноздри обрезанного носа смотрели вверх у другой, у третьей вместо волос на голове были бледно-розовые шрамы.

— Эти делают самую грязную работу, — снова повернулся к пленницам Сивуч. — И даже если соплеменники отобьют их у Собак, кому они нужны такие?.. Помните это. Они хотели бежать.

Он повернулся и вышел из загона, а за ним, понурясь, поплелись изуродованные женщины. А Росомаха и Хорек подгоняли их, подкалывая копьями, и хохотали, когда пленницы от боли пытались бежать и падали, поскуливая жалобно и горько.

У Желтой реки жило очень много Собак. Девушки Птиц часто видели плоты, которые спускались вниз по течению или поднимались вверх. Встречали они и лесных Собак, отличая их по одежде. Если хозяева пленниц носили всегда длинные плащи и кожаные штаны, а голову покрывали шапочками, то лесные Собаки одевали кожаные юбки и куртки, а голову украшали рогами оленей или перьями. Они не ходили в гости к хозяевам пленниц, но иногда присылали свои охотничьи отряды и вместе загоняли диких лошадей в большие загоны, где потом убивали. Впрочем, убивали не всех, а часть оставляли про запас, и пленницы должны были рвать траву и таскать воду пленным животным.

В степи паслось много сайгаков, джейранов, лошадей, ослов. Подобраться к ним было очень трудно, поэтому приходилось рассыпаться по степи длинной цепью и загонять животных в засаду или загон, И даже после удачной охоты чужие Собаки никогда не заходили в стойбище хозяев, а, забрав свою долю добычи, уходили домой.

Бывали у Собак и совместные военные походы. Тогда все воины приводили в порядок щиты, шлемомаски и вытаскивали копья более короткие, чем охотничьи.

Но хозяева пленниц не посылали больших отрядов, хотя и не запрещали молодым воинам присоединяться к отрядам чужих.

— Наверное, — сказала Конюга, — им хватит добычи на этот год. Хватит и пленниц. А когда мы умрем, они пойдут за новыми пленницами. Может, опять в земли Птиц, а может, в другие…

Надежда освободиться угасала с каждым днем.

Снег выпал, когда Волк и его товарищи снова увидели скалистые горы. А через несколько дней начался буран. Он застал их в открытой степи, где негде было укрыться.

Молодые охотники привыкли к ветрам. Они часто дули в их приморской стране: слабые, которые замечаешь только по свежести на лице; средние, поднимающие пыль на утоптанной площадке; сильные, сдувающие траву, ломающие деревья, и очень сильные, которые уносили вигвамы, укрепленные тяжелыми каменными глыбами. Но такого ветра они не могли даже представить себе. Это был не ветер. Это была сплошная стена из мелкого сухого снега и ледяного крошева. Казалось, что она твердая, как камень, но в отличие от неподвижной каменной стены давила с непреодолимой силой. Идти навстречу ей было просто невозможно. А если подставить ветру спину — могло унести и расшибить о ствол дерева или скалу, засыпать ледяным крошевом. Проваливаясь по пояс в снег в ложбинах, скользя по замерзшей почве на склонах, крепко держа друг друга за руки, охотники упрямо шли наискось от ветра. А он менял направление, давил твердым воздухом, сбивал с ног, катил по насту до ближайшей неровности, где мгновенно засыпал высоким сугробом. И приходилось коченеющими руками разгребать эти сугробы, прорывать ход в наветренную сторону и снова идти, согнувшись до земли, меняя направление. Они оглохли от рева и свиста бурана, ослепли от снега в сплошной белой мгле, но шли неведомо куда.

Первый не выдержал Лесной Кот, Его ослабевшая рука выскользнула из руки Лиса, хотя Лис крепко сжимал его ладонь. Буран выхватил Кота из живой цепочки и унес, а Лис вырвал ладонь из руки Волка и, повернувшись спиной к ветру, хотел броситься вслед за унесенным товарищем, но тут же упал, сбитый с ног тяжелым телом Ворона. А сверху на них навалился Волк, обнимая товарищей, прижимая к снегу.

— Лежи, — прокричал Ворон в ухо Лису, — ему уже не поможешь.

— И все равно не найдешь, прокричал Волк, и голос его казался слабым и тихим, как будто бы Волк кричал издалека.

И снова они брели наискосок к бурану, теряя последние силы. Очень хотелось лечь, укрыться снеговым одеялом, отдохнуть. Но молодые охотники понимали, что лечь это значит замерзнуть, что единственное спасение в открытом поле — это движение.

— Если не найдем укрытия, погибнем, — прокричал Ворон на ухо Волку. — Долго нам не выдержать.

И они нашли укрытие. Вернее, нашел его ветер. В очередной раз он сбил с ног ослабевшего Лиса, тот потянул за собой друзей, и все вместе они ударились об огромный валун. К счастью, большой сугроб, наметенный с наветренной стороны, смягчил силу удара. Охотники сумели заползти за валун, где снега было меньше, и сугробы, выросшие со всех сторон, образовали уютную снеговую пещеру. Там они и пролежали несколько дней, плотно прижавшись друг к другу, изредка подкрепляясь сухим мясом. И большую часть времени спали, убаюкиваемые воем бешеной снежной бури. Как и все охотники, они умели расслабиться и спать в любых условиях. Кроме того, когда человек много спит, меньше уходит сил. Да и ест он намного меньше. А запасов у охотников оставалось совсем мало.

Буран кончился, и они побрели под серым небом по унылой белой равнине. Все неровности, кустарник, деревья были занесены снегом, и охотникам не из чего было сделать лыжи. Поэтому шли очень медленно, часто проваливаясь в ямы, овраги, промоины. Не было и дичи — ее разогнал буран, она пряталась в лесах или ущельях, а может, животные замерзли и лежали здесь под снегом, по которому шли охотники.

— Это злая страна, — говорил Лис, осматривая заснеженную равнину. Волк помалкивал.

Припасы кончались, но Гремящий мост был уже недалеко; грохот его доносился даже сюда, за несколько переходов.

— Что-то слишком громко шумит, — озабоченно покачал головой Волк.

Через два дня небо на закате окрасилось заревом, а еще через три дня его охватило пламя.

Дрожала земля, сплошной грохот закладывал уши. Огненные столбы поднимались над Гремящим мостом, а когда ветер дул со стороны моря, воздух наполняли резкие запахи серы и еще чего-то, от чего охотники начинали кашлять, задыхались и отплевывались.

— Когда пирует Хозяин, лучше не выходить на охоту, — задумчиво сказал Лис. Этот закон каждый охотник знал еще с детства.

— Идти туда сейчас — смерть, — кивнул Ворон.

Но все-таки они подошли поближе. Опаляющее дыхание Огненной страны растопило снег, и сначала охотники шли среди луж по увядшей траве. Потом лужи исчезли, и навстречу им потекли горячие ручьи. Раскаленный воздух обжигал лицо, кашель раздирал грудь, и они повернули обратно, отошли подальше. Здесь, на холме, они прожили дней десять. Когда им казалось, что Огненные горы затихают, они шли к Гремящему мосту, но снова горы начинали плясать, и охотники возвращались.

Кончились припасы, а животные, распуганные грохотом и смрадным дыханием гор, убежали отсюда. Путники начали голодать.

— Надо идти к лесу, — предложил наконец Ворон. — Там мы построим вигвам, набьем дичи, сделаем лыжи. Лес укроет нас от буранов. А потом вернемся сюда, когда пир Хозяина кончится.

И они пошли напрямик к уже знакомым лесам.

Место для зимовки охотники выбрали на берегу лесного озера, усеянного бобровыми хатками. Три большие сосны, образовавшие треугольник, молодые охотники очистили от нижних ветвей и вбили между ними колья, сделанные из стволов, валявшихся возле бобровых хаток. Сверху хижину покрыли ветками, на которые наложили еловых лап и тонких стволов так, что получилась сплошная крыша. Расчистили пол от снега, а затем отправились на охоту. Они подкрадывались к лосям, красным оленям, косулям и стреляли все вместе. Плохо изготовленные стрелы чаще всего не попадали в цель или неглубоко вонзались в тела животных. Но животные здесь не боялись людей и подпускали совсем близко, так что охотникам удалось убить нескольких, и шкуры этих животных пошли на крышу, стены и пол хижины, сделав ее теплой и уютной. Из ивовых веток охотники сплели лыжи, покрыли плетенки кусками лосиной шкуры, смазали жиром. Теперь охотиться стало легче. Они могли быстро бежать по рыхлому снегу, в котором олени и лоси проваливались и поэтому бежали медленно, так что можно было догнать их и пронзить копьями.

Много времени уходило на поиски стрел, терявшихся в снегу. Кроме того, несколько наконечников разлетелись, ударившись о ветки, когда они охотились на больших черных птиц. Птицы эти ночевали в снегу и, вспугнутые, в снежном облаке вылетали из-под ног охотников. Они рассаживались на деревьях, с любопытством рассматривали людей.

— Надо делать новое оружие, — проворчал как-то Ворон, вертя в руках сломанный наконечник.

— Нужно сходить за черным льдом, — кивнул Волк. — Здесь, в лесу, нет даже кремня.

К счастью, установилась теплая, безветренная погода. Лыжи хорошо держали охотников на снежном насте, так что путешествие к горной стране было не очень тяжелым. Правда, не всегда удавалось разжечь костер, но молодые охотники уже привыкли подолгу обходиться без огня и горячей пищи. А спали, зарываясь в снег, закутавшись в шкуры. Они набрали много черного льда и вернулись в хижину.

Терпеливый Ворон делал наконечники лучше своих друзей, поэтому все запасы черного льда отдали ему. И теперь он целыми днями отбивал на валуне булыжником или оленьим рогом куски обсидиана.

Волк охотился на оленей и бил тупыми стрелами птиц.

А Лис увлекся ловлей пушных зверей. Он ставил петли на бобров, которые плавали подо льдом. Еще осенью трудолюбивые зверьки притопили зеленые ветки и теперь плавали за кормом, время от времени выныривая в прорубях, чтобы вдохнуть воздуха. Здесь-то и подстерегали их кожаные петли Лиса. Густой теплый мех бобров не боялся влаги и особенно хорошо грел в промозглую сырую погоду. Лис ставил петли на дорожках норок, куниц. Или устанавливал на подпорке бревно, а к подпорке привязывал кусочек мяса так, что стоило потянуть этот кусочек, как бревно падало и убивало зверька.

Лис сшил друзьям теплые меховые штаны-чулки и куртки, которые застегивались на палочки.

А Волк сшил зимние мокасины, намного шире летних, чтобы можно было оборачивать ногу теплой пушистой шкуркой. Конечно, женщины племени Птиц посмеялись бы над этой одеждой, но, главное, она грела и не стесняла движений.

— А красоваться здесь не перед кем, — шутил Лис, примеряя неуклюжий меховой колпак. — Оленям и птицам одежда эта нравится. Они ведь не видели лучшей.

Охотники накоптили много мяса и бобровых хвостов, очень жирных и вкусных.

— Съешь один хвостик, — говорил Лис, — как будто пол-оленя съел.

— Занимают мало места, а сытные, — кивал Ворон, — ничего нет лучше для дальнего похода.

Друзья теперь не спешили. Ворон продолжал мастерить стрелы, гладко обстругивая древка, тщательно привязывая к ним перья черных птиц. А Лис ловил пушистых теперь уже для плащей-одеял.

Наконец они направились к Гремящему мосту, но сильный буран загнал их обратно в лес, и много дней охотники просидели в хижине, питаясь приготовленными запасами. А когда буран кончился, нужно было снова добывать мясо.

Теперь уже и Ворон охотился вместе с Волком, а Лис продолжал ловить бобров. И все равно по вечерам они тосковали.

Особенно невыносимо становилось в непогоду, когда охотиться было невозможно. Волк вспоминал, как в зимние вечера он сидел в вигваме мальчиков и слушал Белого Медведя. Белый Медведь перебирал в руках длинный ремень и рассказывал, рассказывал. На ремне были завязаны разноцветные узелки и привязаны фигуры людей, животных, обломки стрел, косточки… И каждый узелок напоминал Медведю о каком-то событии. Зеленый узелок, к примеру, обозначал год, когда собрали много ягод, а красный — войну.

Костяная фигурка рыбы напоминала о весне, когда рыбы в реке было необычно много, а фигурка человека рассказывала о воине, который голыми руками мог задушить медведя.

— Теперь уже нет таких, — сокрушенно качал головой Белый Медведь, но тут его пальцы натыкались на черный узелок, и он начинал рассказывать о неведомой болезни, унесшей половину племени, и мальчик замирал от ужаса.

— Это было как раз после большой охоты на оленей, — говорил Белый Медведь, и все знали, что это тогда и было, потому что черный узелок был завязан сразу после узелка с фигуркой оленя. Подсчитав узелки, можно было узнать, сколько лет тому назад происходило то или иное событие.

Вспомнив все это, Волк начал вязать узелками ремень, чтобы не забыть всего, что случилось с ними в этом путешествии. Вместо красной краски он использовал отвар из ольховой коры, а черной служила сажа, смешанная с жиром. Не хватало зеленой и желтой краски. Но по совету Лиса вместо желтой он брал жидкую глину и, натирая узелок мохом и хвоей, получал что-то вроде зеленой.

— Каждый узелок пусть обозначает семь-десять дней, — сказал он друзьям, и они вместе вспоминали все подробности путешествия, и вместе думали, как показать их.

Ворон взялся рисовать говорящую шкуру, на которой изобразил место, где водится черный лед, реки, озера, леса, и нарисовал тех животных, которых больше всего было в той или иной местности.

А Лис скучал. Он был большим любителем игр, в которые играли зимними вечерами, как правило, в просторном вигваме девочек.

В разные игры играли ребята… Для игры в «сову и птичек» глаза «сове» завязывали шкурой: сова ведь не видит днем, а «птички» бегали вокруг совы, кричали, щипали сову, как делают птицы, если сова днем покинет свое убежище. «Сова» пыталась схватить «птичку», и ребята со смехом и визгом спасались от нее. Ну а когда «сова» хватала «птичку», та становилась «совой» и терпела щипки и насмешки, пока сама не ловила «птичку». Для этой игры, конечно, нужно было много места и много народа.

В «кто загонит больше оленей» можно было играть и вдвоем. Здесь оленями служили камешки, а загоном — корзинка из лозы. Камешки забрасывали в корзинку. Каждому из играющих давалось по десять камешков и по корзинке. Нужно было отбивать камешки противника палочкой и закинуть свои камешки в его корзину. Запрещалось закрывать корзинку телом или заслонять ее. Стоять приходилось сбоку от своей корзины. Попасть тонкой палочкой в летящий камешек было очень трудно, но Лис почти всегда попадал. Да, в эту игру играли и вдвоем, но Ворон и Волк не играли в игры, считая это занятием для детей.

Можно было бы сыграть в прятки, но… Не будешь же прятаться от самого себя? И Лис наконец понял, что ему надоело бродить, что ему невыносимо хочется вернуться в родное стойбище.

В землях Собак не было настоящих холодов. Снег, правда, выпадал, но быстро стаивал, а лед покрывал озера только на ночь у берегов.

Поспели орехи и черные ягоды, и пленниц послали в лес собирать орехи в кожаные мешки. Черные ягоды свисали кистями с узловатых побегов, которые обвивали стволы дубов, лип и деревьев с гладкой бархатистой корой. Пленницы срывали эти кисти и привязывали к длинным палкам, чтобы ягоды не помялись, а женщины Собак относили эти палки в стойбище. Часть черных ягод выдавливали в кожаные мешки, и сок их стоял в мешках, пока не превращался в веселящий напиток, который очень любили мужчины племени.

Женщины Собак мало общались с пленницами, да и между собой разговаривали редко. Но все-таки, не в силах совладать с любопытством, то и дело начинали расспрашивать девушек об их прошлой жизни, пугливо оглядываясь, не пришел ли кто-нибудь из мужчин. Но до леса было полдня ходьбы, и мужчины Собак редко приходили сюда.

Пленницы уже знали десятка три слов Собак, теперь же, разговаривая с женщинами, они стали понимать почти все, что им говорили.

Вообще-то в лесу пленницам было неплохо. Спали они в шалашах, у входа в которые разжигали костры. Гагарка собирала грибы и ягоды: женщины Собак не отбирали их у пленниц. Конюга и Чайка плели силки из волос и ловили в них жирных полосатых бурундуков, колонков. А Казарка сделала лук и время от времени сбивала с деревьев тетеревов и рябчиков. Девушки отъелись, а шкурками зверьков кое-как подлатали одежду. Держались они все вместе, и хищники обходили их лесное стойбище. Только однажды ночью какой-то хищник с ревом бродил неподалеку, а когда они начали кричать, вызывающе рычал в ответ. Женщины Собак сильно испугались и развели большие костры. Утром они показали пленницам следы, похожие на следы рыси, но намного крупнее.

— Большой полосатый зверь, — шептали женщины, пугливо оглядываясь. — Плохо, если он повадится сюда.

Но зверь больше не приходил. А пятнистый зверь, который изредка мелькал в чаще, не обращал на девушек никакого внимания. И все-таки они еще долго не расставались с «копьями» — палками с обожженным концом.

Теперь, когда их больше не мучил голод, навалилась тоска. То одна, то другая девушка начинала плакать, вспоминая привольную жизнь в родном стойбище, и тогда вместе с ней начинали плакать и остальные. Работа прекращалась, но женщины Собак не ругали пленниц.

Болота подморозило, и они начали собирать крупную кисло-сладкую клюкву. Здесь уже женщины Собак обязательно сопровождали их, потому что под хрупкой ледяной коркой таились черные окна, быстро затягивающие человека. А женщины Собак знали эти места.

— Если бы Волк был с племенем, Волк пришел бы и освободил нас, — время от времени шептала Чайка Конюге.

— Волк, и Ворон, и Калан, и Лис, — кивала та.

И когда Кайра слышала это, она начинала смеяться:

— Их не пустили бы старейшины. Помните, что сказал Сивуч?

— Волк и Ворон не послушались бы старейшин, — сердилась Чайка. — Чайка знает Волка.

— Но тогда Собаки отомстили бы всему племени, — смеялась Кайра. — Чайка этого хочет?

— Птицы отбились бы. Птицы были бы готовы. В тот раз Собаки застали Птиц врасплох.

— Так чего же Чайка ждет? Пусть позовет Волка.

И Чайка умолкала. Замолкали и другие пленницы.

Но тут Конюга запевала веселую песенку о глупом медвежонке, который ловил месяц в реке, и пленницы понемногу веселели, забывая о своем горе, уносясь мыслями в родное стойбище.

По совету Казарки они теперь складывали добычу в одну кучу, чтобы Собаки не наказывали слабых и неумелых, и, наверное, добыча была достаточной, потому что Собаки больше не приходили к ним.

Все старались, как могли, только Кайра большую часть времени тратила на свой наряд, стараясь, чтобы он был похож на наряды женщин Собак. А когда Казарка или Конюга начинали стыдить ее, Кайра надменно улыбалась и пожимала плечами.

В конце концов ее оставили в покое. Только Конюга перестала давать ей шкурки зверьков, и Каире приходилось ловить зверьков самой.

И все-таки работать в лесу им было хорошо.

Но сбор ягод закончился, и пришлось возвращаться в стойбище. Пленниц снова заставили рыть пещеры. Они расширяли старые жилища, рыли новые пещеры, а от дальних пещер прокладывали длинные коридоры, которые выходили в стороне от главного входа и маскировались травой и кустами.

— Это потайные ходы, — объяснил Кайре Пятнистый Кот, который все чаще забирал ее в свою пещеру. — Если нападут враги, можно будет удрать, или обойти врага и ударить в спину. Это придумал мудрый Сивуч, — с большой гордостью добавлял он.

Только весною Собаки, изголодавшиеся по зелени, послали пленниц опять в лес собирать зеленые кислые листья, которые росли на земле, коренья, перезимовавшие ягоды. Теперь их сопровождали воины, вооруженные копьями, потому что медведи, вставшие после спячки, могли быть опасными для людей. По ночам, правда, Собаки спали, предоставляя пленницам охранять себя самим. Но те, утомившись за день, тоже засыпали, и как-то большой бурый медведь уволок прямо от костра одну из девушек и съел тут же неподалеку, не обращая внимания на крики проснувшихся Собак. А пойти на него с копьями Собаки не решились.

Правда, после этого случая они уже не спали, боясь то ли за пленниц, то ли за себя.

— Собаки полюбили нас, — горько шутила Конюга. — Нас осталось немного. Если все погибнем, кто же будет рыть жилища?

А потом наступил месяц красной сладкой ягоды, покрывавшей солнечные поляны. И теперь уже мужчины Собак не сопровождали их, занятые охотой на уток и гусей, тысячными стаями покрывших степные озера. Только женщины Собак время от времени приходили к пленницам, чтобы унести собранные ягоды.

Как-то одна из пленниц наступила на змею. Нога девушки распухла и покрылась синими пятнами. Девушка обливалась потом, стонала и все время просила пить. А к вечеру умерла, и ее похоронили здесь же, на поляне.

Солнце начало пригревать по-весеннему, хотя снег еще не растаял, а по ночам деревья трещали от морозов. Но бураны кончились. Небо очистилось, и даже осторожный Ворон не возражал больше против возвращения.

Тяжело нагруженные припасами, охотники шли медленно.

— Кто знает, сколько придется ждать, пока уснут Огненные горы, — сказал Ворон, и они захватили столько пищи, сколько могли унести. Теплая одежда хорошо защищала их от холода, лыжи легко скользили по насту. А когда солнце к полудню растапливало наст и снег становился липким, они отдыхали, ели, вечером продолжали путь до поздней ночи.

Все меньше становилось снега, а на подходе к Гремящему мосту равнина зеленела травой. Странно было видеть свежую зелень на фоне синевато-белых полей, зная, что зима еще не совсем ушла из страны. Огненные горы погромыхивали, клубились дымом, временами сыпался черный пепельный дождь.

— Они шумят не больше, чем когда мы шли сюда, — прислушавшись, сказал Волк, и Ворон с Лисом согласились с ним.

Все хорошо помнили дорогу и шли, не заглядывая на говорящую шкуру, когда вдруг бешеный поток жидкой горячей грязи скатился на них с горы. Лис все время шел впереди, обгоняя друзей, и поток накрыл его с головой. Волк, который шел вторым, увяз по пояс, а Ворон успел отскочить. Грязь была очень вязкая и быстро застывала, сжимая тело все сильнее и сильнее. Волк рванулся, но грязь держала крепко, и, только ухватившись за копье Ворона, который тянул его к себе изо всей силы, он выбрался все-таки из вязкой трясины. Они сняли с себя груз и стали бросать на грязь плоские черные камни, чтобы вымостить дорогу к тому месту, где исчез Лис. Но вдруг Ворон, который внимательно смотрел на гору, заметил новый поток. Он был намного больше первого и покрыл грязью и камни, которые они набросали, и всю ложбину, посредине которой исчез Лис.

— Но мы же шли правильно, — в отчаянии колотил дубинкой Волк по застывшей грязи.

— Появилась новая огненная гора, — пожал плечами Ворон, или сейчас не время идти через страну Огня. Мы же не знаем, когда можно идти. Здесь нет горячих водяных столбов, по которым можно узнать.

Теперь, когда их осталось двое, они шли очень медленно, держались рядом и останавливались перед каждым новым участком дороги, долго наблюдая за ним. И не напрасно. Как-то перед ними на гладкой черной равнине вдруг образовалась трещина, которая, быстро расширяясь, добежала до горы, и гора распахнулась пещерой, стенки которой быстро краснели и наконец сомкнулись и потекли сверкающей жидкой рекой.

А в другой раз на каменном гребне их застал огненный дождь, и они едва успели втиснуться в узкую щель под нависающей над склоном глыбой. Мешок же Волка, дубинка и копье, которые он не успел втащить за собой, сгорели. С изумлением рассматривали молодые охотники маленькие камешки, в которые превратились остывшие огненные капли.

А Ворон отметил на говорящей шкуре опасное место и прочертил дорогу у подножия гребня, куда, как он заметил, капли почти не попадали.

Зато большие раскаленные камни падали с неба где угодно, и одному из охотников приходилось все время смотреть вверх, чтобы успеть подать сигнал опасности.

Ворон старательно отмечал места, где камни падали чаще.

— Наверное, много людей погибло, пока нарисовали говорящую шкуру, — качал он головой.

Тундра уже зазеленела, когда, наконец, они выбрались из страны Каменного Хозяина.

Возвращение не радовало Волка и Ворона. Огромная усталость навалилась на друзей, усталость и печаль по погибшим товарищам. Они возвращались домой, но только вдвоем.

С детских лет старейшины внушали воинам Птиц, что недостойно мужчины проявлять свои чувства. Но и Волк, и Ворон видели, как тяжело каждому из них.

И только у Волчьей долины настроение Волка улучшилось. Огромный матерый волк выскочил внезапно из высокой травы и бросился к ним. Волк невольно поднял копье и тут же выронил его, узнав Серого. А тот прыгнул к молодому охотнику, с размаху опустил ему на плечи тяжелые передние лапы и мгновенно облизал лицо. А потом упал на брюхо и пополз за невольно отступившим Волком, визжа и поскуливая жалобно, как щенок. Басовито рыкнул на нескольких волков, стоявших поодаль, и снова заскулил.

Волк гладил густую шерсть зверя, почесывал за ушами и не переставал повторять:

— Узнал, узнал ведь. А сколько не виделись. Узнал, узнал!

От восторга Серый перевернулся на спину, подставляя живот ласковым ладоням человека, вскакивал, суматошно бегал по кругу и возвращался, замирая, уткнувшись носом в колени молодого охотника.

— Какой Серый стал красивый, — гладил его Волк. — Наверное, вожак.

— Волки пришли, значит, оленей было много. Значит, голод кончился, — задумчиво сказал Ворон, наблюдавший эту встречу.

Они пошли к стойбищу, сопровождаемые Серым и несколькими волками, следовавшими на расстоянии за своим вожаком.

Первым их встретил Заяц, который вечно бегал по стойбищу и первым узнавал все новости.

— Они пошли на полдень, прямо на полдень, вот так. — Заяц ногой прочертил дугу. — Сначала они петляли, как зверь, который уходит от охотника. А потом пошли прямо и больше не петляли.

— Кто пошел? Куда пошел? — перебил его Волк, ошеломленный градом слов, сыпавшихся на него.

— Были чужие, — подошел к ним Маленький Бобр, всюду следовавший за Зайцем и, как всегда, не поспевавший за ним. — Забрали много шкур, черный лед, кость и девушек.

— И воины отдали?! — схватился за нож Волк.

— Воинов почти не было, были одни старики, а чужих было много, и они окружили стойбище. Чужие предупредили, что если за ними погонятся, они перебьют пленниц. Да и когда наши вернулись, чужие ушли уже далеко.

И все равно нужно было гнаться за ними! — воскликнул Волк.

Молодые охотники хотели, но старейшины не пустили их. Боялись засады. Боялись, что чужие вернутся.

— Старейшины не пускали и нас, — перебил его Заяц, — но Маленький Бобр сказал: «Вернется Волк — будет спрашивать, куда пошли чужие».

— И мы пошли, — вновь заговорил Маленький Бобр. — Бобр и Заяц.

— Долго шли, — подхватил Заяц, очень долго. Сильно отстали, но след был хороший.

— Чужие ходят не как охотники, — кивнул Маленький Бобр, — оставляют много следов, ломают ветки…

— Чужие петляли пять дней, чтобы запутать следы. А потом пошли прямо, больше не петляли, а мы вернулись в стойбище, — выговорился наконец Заяц.

— Так, — наклонил голову Волк, идем к вождю. Чайку тоже забрали? — обернулся он к Зайцу уже на ходу.

— И Чайку, и Гагарку, и Конюгу, и многих других…

Но Волк уже не слушал его, решительно шагая к вигваму вождя. Ворон, так и не сказавший ни слова, следовал за ним.

Вождь сидел у входа в вигвам, завязывая узелки на длинном ремешке. Узелки были одинаковыми по размеру и не окрашены.

«Считательный шнур, — догадался Волк. — Наверное, вождь подсчитывает, сколько десятков оленей убили охотники на весенней охоте».

Волк уже видел такие шнуры. Вождь завязывал их, подсчитывая оленей, рыб или большой сбор яиц. Как правило, узелок в них обозначал десятку. Зная, сколько пищи уходит в день, можно было легко подсчитать, на сколько ее хватит.

— Сходили? — спросил вождь, не прерывая своего занятия.

— Это богатая страна, — выступил вперед Ворон. — Людей там нет. А животных много.

— Орел так и думал, — кивнул вождь. — Соберем старейшин, и расскажете все.

— Но Волк хотел поговорить о женщинах, которых увели чужие. — Волк встал между вождем и Вороном. Пальцы его нервно перебирали шнурок с узлами, завязанными на зимовке. А левая рука застыла на роговой рукоятке ножа.

— Орел знает, — сумрачно усмехнулся вождь. — Поговорим после.

Вождь жил один в большом просторном вигваме. Семья его жила в вигваме поменьше, но он редко бывал там. А после того как Собаки увели обеих его дочерей, он и совсем перестал ходить туда.

В вигваме вождя собирались охотники обсудить план охоты, здесь же устраивались советы.

Старейшины заходили и садились, каждый где хотел.

Маленький Бобр разжег костер на камнях посреди вигвама и теперь следил за ним, мало-помалу подкладывая веточки, чтобы не разгоралось пламя, не мешало старейшинам думать.

Последним пришел шаман и уселся у костра рядом с вождем.

Ворон встал и начал рассказывать о походе. Он рассказывал медленно, припоминая все подробности. А когда Волку казалось, что Ворон что-то пропустил, Волк поднимал руку, Ворон умолкал, и говорил Волк. Наконец, смолкли оба.

— Кто скажет? — спросил вождь.

Все молчали. Молчание было не такое, когда все уже сказано, обо всем договорено, когда собеседники понимают друг друга без слов. Нет, это было тяжелое, нависшее молчание, молчание-ожидание. Когда все знают, что надо говорить, и молчат, боясь сказать лишнее. Только всхлипывание сестер Лиса да плач матерей Кота и Калана нарушали это молчание.

— Богатая страна, — нерешительно промямлил наконец Черный Лось. — Но точно ли там нет людей? Земли не заняты?

— Ворон думает, — немедленно отозвался Ворон, — земля большая. Может, люди там и есть, но очень мало. Птицы никого не встретили. Ничейных земель много.

И все ожили, задвигались, вполголоса обсуждая услышанное. Когда Морж поднял руку, все умолкли.

— Ворон и Волк совершили большой подвиг, — сказал Морж. — Их надо ввести в совет.

— Такого еще не было, — перебил его Старый Дуб. — Такис молодые старейшины…

— И подвига такого не было, — резко оборвал его Морж.

— Это хорошая страна, — примирительно сказал Лось. — Если на землях Птиц будет опять голод, можно будет охотиться там.

— Слишком далеко, — покачал головой Волк, — и опасно…

— Что же предлагает Волк? — спросил вождь, и Волк понял, что он стал членом совета. Так спрашивали только старейшин.

— Волк предлагает освободить пленниц и всем уйти в новую страну, — твердо сказал он.

И сразу же снова поднялся шум, выплеснулся из вигвама и прокатился по толпе, собравшейся у входа. Передние передавали услышанное задним.

— Зачем идти? — слышались голоса. — Дичи много и здесь.

Сейчас. А если голод? — возражал кто-то.

— Вот тогда и подумаем.

— А женщины, которых увели чужие?

Вождь поднялся и пошел к выходу. Он встал у вигвама, поднял жезл и повел им справа налево, опуская все ниже и ниже. Толпа умолкла и начала расходиться.

— Кто еще скажет? — повернулся вождь к старейшинам.

И снова поднялся Старый Дуб. В неярком свете костра лицо его казалось маской, вырезанной из старой потемневшей коры.

— Молодые старейшины сделали большое дело, — спокойно сказал он. — И видели много, но не все. Они видели змей, страшную кошку, свирепые бури… Но… Что там еще? Молодые охотники — хорошие охотники. Но их вернулось только двое, да и пробыли они там немного. Надо послать новых разведчиков в эту страну. Пусть их ведет один из молодых старейшин, но пусть с ними пойдет старый старейшина. Один или лучше два. Пусть поживут там подольше. Год или два. Пусть все узнают. Тогда и решим.

Старейшины одобрительно загудели, и вождь опустил голову.

— И боги, — выкрикнул молчавший до сих пор шаман. — Нужно узнать, как примут чужие боги Птиц. Какие они, чужие боги? Нужно, чтобы шаман шел с этим отрядом.

И снова вождь опустил голову.

— А женщины, которых увели чужие? — в отчаянии крикнул Волк.

— Видишь, — мягко сказал Лось. — Старейшины говорили о них. Никто не знает, где живут чужие. А сейчас… Много прошло времени. Живы ли они? Погубим отряд в чужих землях, а женщинам не поможем.

— Все равно нужно попробовать, — упрямо тряхнул спутанной гривой волос Волк.

— И накликать на племя беду? — укоризненно покачал головой Дуб.

— Но ведь можно потом всем уйти за Гремящий мост! — воскликнул Волк. — Волк ведь говорил. Чужие не осмелятся войти в страну Огня. Да они и не знают туда пути.

— Разве Волк не слышал, что говорилось на совете? — строго спросил Дуб. — Разве Волк не понял, что идти еще рано? Разве Волк хочет, чтобы пришли чужие и перебили Птиц?

— Пусть старейшины скажут, — поднялся шаман. — Кто пойдет самовольно освобождать пленниц, тот враг Птиц и будет наказан смертью. Только смертью, — добавил он, потирая сухие ладошки.

— Не смертью, а изгнанием, поправил его вождь.

Старейшины закивали седыми головами. Долго они сидели, уставясь в пол, как будто бы им было стыдно посмотреть в лицо молодому охотнику, в глаза друг другу…

А Волк быстро выбежал из вигвама и пошел из стойбища, не глядя по сторонам, не оборачиваясь. Он понял, что никто из старейшин не поддержит его. Ворон шел рядом и тоже молчал.

Так они вышли из стойбища и уселись на валунах, на склоне сопки.

Беспросветное отчаянье навалилось на Волка. Где они, Серый Медведь, Калан, Лис, Кот, Тупик?.. Гибель каждого сейчас он переживал заново, гораздо острее, чем в то время, когда она случилась. Тогда у него были дела, заботы, друзья, цель… Это отвлекало его. Даже после смерти Калана и Кота его поддерживала мысль, что цель достигнута, что можно повести племя за собой. Он предвкушал радость встречи с соплеменниками, с Чайкой… И вот теперь… Соплеменники не приняли подарок Волка. И какой подарок! Целую страну. Подарок, за который было заплачено такой страшной ценой. И Чайка. Да, Чайка…

Волк поднял голову.

— Волк все равно пойдет к чужим, — глухо сказал он Ворону, — пускай один, пускай погибнет… Но… Там же Чайка…

— И Конюга, и Казарка, — с болью в голосе отозвался Ворон. — Ворон пойдет с Волком.

Волк благодарно сжал руку друга.

В сгущающемся сумраке замаячили тени, приблизились к охотникам. Ворон и Волк вскочили, прижались спинами к валуну и выставили перед собой копья. Чужие?

Но люди подошли поближе, и друзья узнали молодых воинов Птиц. Воины молча уселись на траву. Только длинный худой Олень остался на ногах.

— Маленький Бобр рассказал все, — сказал Олень медленно. — Молодые охотники давно хотели идти к чужим, отбить девушек. Не знали только, как вернуться. Думали уйти с девушками в другую страну, но куда? Здесь нет незанятых земель. Теперь есть куда уйти. Пусть Ворон и Волк расскажут молодым охотникам о пути в новую страну, а лучше — нарисуют говорящую шкуру. Конечно, Волк и Ворон теперь старейшины, но пусть Волк и Ворон вспомнят, как совсем недавно они охотились вместе с нами, как были загонщиками, как таскали добычу. Пусть вспомнят, как шаман хотел изгнать их из племени, а Песец хотел забрать Чайку силой. Пусть вспомнят и помогут нам.

И он тоже сел, вздохнув глубоко и печально.

— Волк и Ворон сами поведут охотников к чужим, — сказал Ворон, а Волк добавил:

— А потом в новую страну.

И сразу молодые охотники вскочили с радостными криками, размахивая руками. Каждый хотел протолкнуться поближе к Волку с Вороном, потереться лицом об их лица, хотя бы дотронуться до их одежды, оружия.

— Тише, — опасливо оглянулся Олень. — От стойбища кто-то бежит.

Запыхавшийся Заяц упал на траву около собравшихся.

— А, вы здесь, — облегченно передохнул он. — Заяц обегал все стойбище. Одинокий Морж сказал, чтобы Волк и Ворон пришли к нему сразу же, как Заяц найдет их. Там сидит Белый Медведь. Белый Медведь тоже ждет.

— Хорошо, — кивнул Волк, — пойдем.

— А вы расходитесь, — сказал Ворон молодым охотникам. — Ворон скажет, когда пойдем.

Морж что-то вырезал на обломке кости. Он не поднял голову даже тогда, когда тень Волка упала на его работу.

— Идете? — спросил он, не поднимая головы.

— Куда? — удивился Волк, хотя уже понял, что Морж знает об их намерении.

— Вон там в углу мешочек с наконечниками, — кивнул он Волку. — Морж смотрел ваши. Плохие. А у чужих понадобятся хорошие. И еще…

Он пошел в угол вигвама и принес три лука. Они были сделаны из дерева и кости так, что костяная пластина шла по основанию деревянной дуги, плотно привязанная к ней. Это были как бы двойные луки, очень упругие, но тугие. Волк знал, сколько терпения и умения нужно, чтобы правильно обстругать дерево, в меру высушить, проклеить, обвязать оленьими жилами. Да и нужных размеров бивни для костяных пластин попадались не так уже часто.

— Дальнобойные луки, — прошептал Волк благоговейно и вспомнил, как два года назад пробовал натянуть такой лук в вигваме вождя и не смог.

— Попробуй натянуть, — кивнул Морж, и Волк дрогнувшими руками взял лук. Он боялся, что не справится с тетивой, но, к своему удивлению, натянул лук сравнительно легко.

— Волк стал намного сильнее, — одобрительно кивнул Морж. — Не многие в племени могут охотиться с таким… Бери. А Ворон? — обернулся он к Ворону, подавая ему лук.

Было видно, как напрягся Ворон, натягивая тугую тетиву, но тоже справился с нею.

— Этот лук покрепче, чем у Волка, — успокоил Ворона Морж, похлопав его по плечу. — А третий дадите тому из молодых, кто сможет его натянуть, тот пойдет с вами.

— Откуда Морж знает, что молодые воины идут к чужим? — не выдержал Волк.

— Духи сказали, — ухмыльнулся Морж.

— Чужих очень много, — тихо сказал Белый Медведь. — Много стойбищ и много людей. Они степняки и не любят леса. Пока не найдете нужного стойбища, не выходите из леса. На разведку пусть ходят один-два самых ловких воина. И еще. Когда девушек уводили, Белый Медведь сказал им, чтобы оставляли на пути охотничьи знаки. Ищите эти знаки… Пленницы, наверное, будут заламывать ветки или выкладывать камешки и шишки, — добавил он, подумав. — Внимательно смотрите под ноги… Они могут срывать ракушки с одежды. Ракушки ведь не водятся в лесу.

— И уходите сегодня же ночью, — перебил его Морж, — пока старейшины не отобрали у вас оружия.

Молодые старейшины повернулись, чтобы выйти, и увидели вождя. Он стоял, загораживая выход, спокойно глядя на побледневших юношей, и молчал.

Застыл с резцом в руке Морж. Белый Медведь отодвинулся в тень.

А вождь шагнул к валуну, на котором в углублении с тюленьим жиром плавал горящий шерстяной фитиль, и сел, устало вытянув ноги.

— Кто поведет воинов? — спросил он.

Молодые старейшины молчали, не зная, что ответить.

— Орел думает, пусть ведет Ворон, сказал вождь, не дождавшись ответа. — Волка больше любят, но… Пусть будет Ворон. Когда вернетесь, не заходите в стойбище: идите прямо в новую страну. Девушки будут просить, им захочется повидать близких… Не слушайте их. Пусть кто-нибудь скажет племени, что вы вернулись, что пошли в новую страну. Этого достаточно. Идите, — махнул он рукой.

Юноши вышли, так и не оправившись от удивления.

— Хорошо, если бы вождь и другие старейшины пошли с нами в новую страну, — задумчиво проговорил Ворон. — Они много знают. Плохо без них там было.

— Пойдет, наверное, Морж, Медведь, наставница. Хорошо бы и другие…

— Сначала надо освободить девушек, — перебил его Волк. — Ворон пусть соберет воинов, а Волк пойдет к Лохматым.

— Зачем?

— Чужие убили у них много воинов. Может, Лохматые захотят отомстить и пойдут с Птицами? Поморник обязательно пойдет. Ворон помнит, как мы помогли ему? Волк расскажет Лохматым о новой стране. Может, Лохматые тоже захотят переселиться туда?

— Птицы пойдут медленно, — кивнул Ворон. — Птиц поведет Маленький Бобр. А Волк с Лохматыми пойдут по их следам. Птицы оставят хорошие следы и охотничьи знаки.

— Маленький Бобр пусть ведет Птиц только до того места, до которого проследил чужих. Потом пусть возвращается.

Когда молодые старейшины ушли, оставшиеся в вигваме Морж, Медведь и вождь долго молчали.

Морж снова принялся вырезать узоры. Белый Медведь перебирал разноцветные узелки. А вождь думал, вглядываясь в тусклый огонь светильника.

— Но почему вождь молчал на совете? — Морж внезапно резко отбросил резец. — Морж решил, что вождь думает так, как старейшины.

— Старейшины сказали все, что думали, — пожал плечами вождь. — И будут думать так же, что бы ни сказал вождь. Зачем же напрасно говорить?

— Но что думает вождь? — не унимался Морж.

— Вождь думает: надо идти в новую страну. Здесь плохо. Вокруг враги, дичь уходит… Но… племя сейчас не захочет идти в новую страну… Если Волк и Ворон освободят девушек, тогда, может быть…

Мужчины Собак уплыли на плотах вниз по реке.

— Там река впадает в большое соленое озеро, — объяснили пленницам женщины. — Там живут большие звери с толстой шкурой. Это морские звери, но они выходят на сушу. Их легко убить. Мясо плохое, но шкура хорошая. Охотники каждую весну ездят охотиться на них.

Женщины повеселели. Если при мужчинах они скользили по стойбищу безмолвными легкими тенями, то теперь часто собирались вместе, о чем-то говорили, смеялись… Повеселели и дети, бегая по стойбищу, затевая возню, игры. Старики же вылеживались на мягких шкурах, грелись на солнышке, ели и спали.

Пленницы снова стали ходить в ближний лес за ягодами и кореньями, ставили силки на птиц, бурундуков, зайцев.

Однако ночевать все-таки нужно было в загоне, и старики пересчитывали пленниц каждый вечер. Девушки ожили, повеселели, но потом снова пришла к ним тоска — тоска по родному племени.

— Давайте убежим, — все чаще упрашивала подружек Конюга. Но от нее испуганно отмахивались, помня страшную угрозу Сивуча. Может, они не побоялись бы смерти, но жить искалеченными, изуродованными…

Чайка сидела на камне и смотрела на черную воду лесного озера. Она смотрела и не видела всплесков играющих рыб, листьев кувшинок, ряски… Она смотрела на родные пейзажи далекой родины: ярко-зеленую тундру с синью озер, дымящиеся горы, свинцовые валы моря, серое небо, неяркое ласковое солнце — такое уютное, домашнее. Ягодные поляны и сплошные ковры цветов, знакомые лица. Чайка давно знала за собой такую способность: если пристально смотреть на неподвижную гладкую воду и вспоминать что-нибудь, воспоминания оживали цветными картинами. И чем дольше смотреть и вспоминать, тем ярче и живее становились эти картины. Поэтому она и не удивилась, когда, заслоняя все, в воде появилось вдруг лицо Волка. Оно как бы всплыло из глубины озера и застыло на его поверхности, колеблясь от расходящихся кругов, и от этого казалось живым, настоящим, не из мира видений. Не выдержав, Чайка обернулась. Волк, улыбаясь, стоял в двух шагах от нее, опираясь на длинное копье. Широкий изодранный плащ с откинутым капюшоном, пояс с кремневым ножом, короткие кожаные штаны и потертые мокасины были самые настоящие. Перед ней стоял живой человек, не дух, не видение, а воин, одетый для похода.

— Волк пришел, Волк пришел! — бросилась Чайка к молодому охотнику.

— Это было нетрудно, — небрежно махнул рукой Волк. — Собаки не умеют ходить по лесу. Они оставляют широкую тропу, как стадо оленей. Вот только у реки… Но там лежала обструганная палка. Тонкий конец показывал вниз по течению. Да и ракушки указывали туда же.

— Это Казарка, — вспомнила Чайка. — Казарка везде что-то оставляла.

Теперь она могла наконец внимательно присмотреться к лицу молодого воина. Волк изменился. Вся его фигура, не потерявшая гибкости, стала крепче, движения медленнее, угадывалась большая сила в развернувшихся плечах. Стало взрослее бронзовое лицо со свежим шрамом на правой щеке. Но главное — глаза. Прежний восторженный открытый взгляд светло-карих глаз сменился спокойным, уверенным, с налетом печали.

— Это полосатый зверь, — объяснил он Чайке, притрагиваясь к шраму. — Лохматый бросил в него копье. Зачем? Молодой еще, глупый. Зверь ведь нас не трогал. Он ревел так, что осыпалась листва. И от этого рева сила уходила из рук охотников. Копья в его груди ломались, как хворостинки, а лапами зверь сломал несколько копий. Охотники не успевали следить за ним, он очень быстрый. Только Волк и Ворон успели.

И он с гордостью снова прикоснулся к шраму. Потом молодой охотник нахмурился.

— Много воинов в стойбище?

— Многие Собаки уехали. Но и остались…

— Уехали? Это хорошо. Предупреди девушек, но только утром. Если скажешь вечером, Собаки могут догадаться. Рано утром пойдете в лес за ягодами. У озера Волк будет ждать. Захватите все, что нужно для похода.

— У нас почти ничего нет.

— Все равно. Соберите все, что есть. До вечера вас не хватятся. А за день надо уйти как можно дальше. Будет погоня. Будет долгая погоня. Здесь близко много племен — братьев Собак. Собаки обязательно погонятся за Птицами. А сейчас пусть Чайка идет в стойбище. Пусть ждет и готовится.

Всю ночь Чайка не могла заснуть. Страх и радость смешались в ее душе. Страх перед наказанием, страх за Волка, радость освобождения. Наконец, Чайка не выдержала, подползла к Казарке и шепотом рассказала ей на ухо все, что услышала от Волка.

— Молчи, — встревожилась Казарка. — Жди. Уйдем с рассветом. Остальным скажем только в лесу.

Чуть серело небо, а под кронами деревьев было совсем темно, когда девочки с корзинками для ягод вышли к лесному озеру. Озябшие, невыспавшиеся, они недоумевали, зачем Казарке понадобилось так рано вести их в лес. Но, привыкшие подчиняться подружке, шли молча, поеживаясь от холодной росы. Неподвижно застыло озеро, укутанное белым туманом, неподвижны были темные кусты, росшие на его берегах. И вдруг кусты ожили, сбросили ветки, и воины в длинных плащах предстали перед пленницами. Девочки завизжали от страха и бросились было бежать, но тут же послышались крики радости: они узнали своих.

— Тихо, — поднял руку Ворон, стоявший в стороне.

Девочки остановились, недоумевая.

— Не время, — объяснил Ворон, — надо быстро уходить. Порадуетесь потом.

К удивлению девочек, они повернули к большому болоту, которое лежало в стороне от пути к землям Птиц. Здесь, у болота, их ожидали несколько Лохматых, которые начали раздавать широкие болотные лыжи, сплетенные из гибкой лозы.

Беглецы побрели через болото. Лыжи немного погружались в ржавую воду, но не проваливались, а идти было можно, хотя и очень трудно. Только когда болото кончилось, Казарка сказала Ворону, что две пленницы не пошли с ними.

— Одна больная, — объяснила она, — а Кайра не захотела идти.

— Почему Казарка не сказала сразу? — сурово спросил Ворон.

Кайра дружит с Собаками, — вмешалась Конюга.

— Ну вот, — недовольно проворчал Ворон, — теперь Кайра наведет на наш след. Нужно было захватить ее хотя бы за болото.

Казарка опустила голову.

— Ладно, — сказал Ворон, — убитого зверя не убьешь второй раз. Может, они не сразу вернутся в стойбище.

После болота беглецы пошли прямо. Впереди несколько воинов, за ними девушки, а сзади все остальные воины. Идти старались вдоль рек, по долинам, заросшим кустарником. Огибали густую чащобу, болота, а озера переплывали на поспешно связанных плотах.

Время от времени Ворон или Волк взбирались на вершину каменистой высокой сопки и подолгу осматривали пройденный путь. Часто они брали с собой охотника Лохматых Ястреба, который отличался необыкновенно острым зрением и хорошо видел в сумерках.

Костры Собак они увидели на пятнадцатый день пути. Волк и Ворон стояли на голой каменистой вершине, в темноте. Холодный мокрый ветер бросал в лица изморось, смешанную с каменной пылью, сдутой с безлесной вершины, и приходилось прикрывать ладонями лицо, закутываться в плащ.

— Что-то быстро. Наверное, молодежь, — проворчал Ворон. — Опытные воины собирались бы дольше, да и шли бы осторожнее…

А Волк попробовал подсчитать костры, огоньки которых теплились там, далеко в ночи.

— Один, два, три, четыре, — считал Волк. — Нет, пусть считает Ястреб.

И тот принялся считать вполголоса:

— Один, два, три, четыре, пять, еще один, два, три, четыре, пять, еще один, ага. Там, за деревом, два, так…

Волк и Ворон внимательно слушали счет, помогали Ястребу, а потом Волк начал переводить число костров в число воинов.

— Если у каждого костра пять воинов да еще два…

— Лучше пять и еще три, — поправлял его Ворон. Закончив подсчеты, оба долго молчали.

— Не справимся, — сказал наконец Ворон. — Через пять дней Собаки нас догонят, и…

— Устроим засаду, — предложил Ястреб.

— Собаки идет длинным луком, — вздохнул Волк. — Так они загоняют лошадей в степи. Да и костры горят так. Лук в засаду не поймаешь. Мало нас.

— Ладно. Идем спать. Девушкам пока не говорите, — сказал Ворон. — Поговорим с воинами. Утром решим.

Они спустились к кострам, горевшим во впадинке, на берегу ручья, и, подзывая по нескольку воинов, сообщили о погоне.

— А теперь пусть все думают, что делать, — сказал Ворон, когда они остались втроем.

Сам он просидел всю ночь, закутавшись в плащ, уставясь в огонь. И Волк, который время от времени задремывал, всю ночь видел его неподвижную фигуру.

Волк так и не смог ничего придумать. Под утро он крепко заснул и сразу не мог сообразить, о чем говорит Ворон, тормошащий его за плечо.

— Есть, — говорил Ворон. — Нашел. Другого пути нет.

— Пути куда? — вскочил Волк.

— Слушай. Надо разделиться. Ворон с воинами пойдет вот так, — показал он рукой. — А Волк с Лохматыми и девушками вот так, — он показал в другую сторону.

— Отряд Ворона будет оставлять след. Ясный. Часть воинов привяжут к своим мокасинам женские мокасины, чтобы оставлять женские следы. А Волк целый день будет брести по воде. Это медленно, но зато не останется следа. Собаки пойдут за Вороном, и Ворон заведет их далеко, а там… — Он помолчал немного и продолжал решительно: — Или примем бой, или уйдем.

— Собаки знают эту страну, — сказал Волк. — Собаки догонят вас…

— Все равно, — перебил его Ворон. — Без девушек можно уйти, а с девушками погибнем все.

— Ворон говорит правильно, но… с девушками пойдет Ворон, а Волк отвлечет Собак.

— Будет так, как сказал Ворон, — спокойно проговорил Ворон, — Волк забыл, что в походе решает вождь?

Волк отвернулся, но, наверное, недостаточно быстро, чтобы скрыть обиду, потому что Ворон добавил неожиданно мягко:

— Вот возьми. — Он протянул Волку дальнобойный лук. — Дашь его Поморнику. Никто из Лохматых не стреляет лучше Поморника. Да и из Птиц тоже. Ворону лук, может, и не понадобится.

Третий лук они с самого начала пути отдали Леопарду, самому сильному воину среди молодых Птиц.

— И Леопард тоже пойдет с вами, — добавил Ворон, — и Олень, и…

— Но кто же пойдет с Вороном? — удивился Волк.

— Ворону не нужны самые сильные. Ворону нужны самые быстрые, — ответил Ворон.

— Но быстрые есть и среди Лохматых…

— Лохматые и так помогают Птицам. А девушки ведь из Птиц. Будет несправедливо, если… — Ворон не договорил и махнул рукой, но Волк понял, что Ворон не надеется уйти от Собак. Да и неудивительно. Он понимал, что среди преследователей, конечно же, много лесных Собак, а они хорошо знали эту страну.

В полном молчании разделился отряд. Только всхлипывания девушек нарушили тишину.

— Не выходите на берег! — прокричал Ворон, когда отряд Волка побрел вверх по течению ручья. — Весь день не выходите на берег, как бы ни петлял ручей.

И они побрели по мелководью. Брели день, другой, третий… Ночевали на островах, скользили по мокрой гальке, иногда погружались по горло у обрывистого берега. Только когда горная цепь сжала реку в узкое каменное ложе, а течение стало бурным и стремительным, пришлось выйти на берег в поисках удобного перевала.

С перевала Волк и увидел костры преследователей, горевшие совсем недалеко, на берегу реки.

«Значит, обмануть Собак не удалось, — огорченно подумал Волк. — Значит, отряд Ворона перебит Собаки поняли, что пленницы пошли другим путем».

Но тут к нему на скалу, нависавшую над перевалом, вскарабкался Ястреб.

— Три костра, всего три. Ястреб видит — больше нет.

— Может, Ворон? — тихо спросил Поморник.

— Нет. Костры Птиц горят вот так. — Волк рукой очертил острие. — Это костры Собак.

— Значит, разведчики, — решил Поморник. — Большая часть Собак ушла за Вороном, а эти не поверили. Или просто шли и наткнулись на наш след. На острове или прямо здесь. Теперь увяжутся… Хотя, может, Собаки просто идут своим путем?

— Три костра, — пробормотал Волк. — Ну, с этими-то мы справимся. Устроим им засаду.

Беглецы шли всю ночь, петляя по горам, а потом еще день, выбирая подходящее место для засады. А когда вечером снова увидели костры преследователей, убедились, что не потратили времени зря.

Девушек воины расположили за скалой на неровной каменистой площадке, и те, измученные долгим переходом, сразу же уснули. Уснули и воины. Только Поморник и Волк бродили по окрестностям, выбирая, где удобнее подстеречь Собак.

Пологий склон вел на вершину. А от нее начинался узкий гребень, который шел к скале, где спали девушки.

— Здесь-то за гребнем мы и засядем, — решил Волк. — Отсюда можно стрелять почти по всему склону.

Он поднял несколько воинов и послал их нарезать веток. Ветки они переплели с кустами, которые росли около скалы, где спали девушки. В конце концов, около скалы появилась целая чаща, в которой могло спрятаться в два раза больше воинов, чем было в отряде Волка.

Собаки подошли к склону на рассвете. Поднялись на вершину, о чем-то поговорили, сбившись в кучу, и побежали по гребню, низко наклонив головы, опираясь на короткие копья. Щиты и луки были заброшены за спину, а шлемы Собак болтались на кожаных ремнях на шеях. Первый воин уже добежал до нагорья, а последний только еще вступил на гребень, когда первые стрелы упали на бегущих. Несколько воинов скатились с гребня. Целиться в предрассветных сумерках в быстро бегущих Собак было нелегко, и часть стрел пролетела мимо цели. Но воины Волка продолжали стрелять из маленьких луков, выпуская одну стрелу за другой, пока гребень не очистился от бегущих. Часть Собак скатилась к подножию гребня, часть неподвижно застыла на нем, но с десяток воинов успели укрыться среди валунов и кустарников вершины и оттуда начали обстреливать воинов Волка. А те отложили маленькие луки и взяли большие боевые. Из этих нельзя было стрелять быстро, зато стрелы их летели намного дальше и точнее. Но Собаки умело маскировались среди валунов и кустов, и воины Волка понапрасну тратили стрелы.

Им удалось ранить только одного воина Собак. Правда, сами они не потеряли ни одного человека. Но время шло. Могли подойти другие Собаки. Нужно было кончать битву. Воины Волка не хотели выходить из кустов — попадать под стрелы Собак, а те опасались выйти на открытый склон, тогда в дело вмешался Поморник. Осторожно, ползком он добрался до скалы, за которой укрывались девушки, и взобрался на ее вершину. Теперь ему было намного дальше до Собак, чем раньше, но зато ни валуны, ни кусты больше не закрывали их. Зазвенела тетива дальнобойного лука, и длинная стрела вонзилась в лицо Собаки, прямо под козырек кожаного шлема, обшитого ракушками. Собаки начали обстреливать скалу, но их стрелы не долетали до ее вершины. Второй выстрел — и второй воин упал на камни. Оставшиеся в живых с криками побежали вниз по склону, бросив щиты и луки.

Волк и Леопард выстрелили одновременно, но попал только Волк. Стреляли и другие воины. Только пятерым Собакам удалось добежать до подножия склона, и здесь, в недосягаемости от стрел, они остановились, всхлипывая от пережитого и усталости.

Воины Волка собрали оружие, шлемы, щиты, лучшую одежду. А потом позвали девушек и пошли дальше. Шли они медленно, так как Волк еще надеялся, что Ворон догонит их.

Волк вел отряд к долине горячих водяных столбов, но, не доходя до нее двух переходов, поставил отряд на стоянку, а сам вместе с Поморником пошел к долине.

— Скоро мы расстанемся, — сказал Волк, когда отряд скрылся за холмами. — Лохматые пойдут к себе. Поморник решил, пойдет ли он в новую страну?

— Многие, кто ходил к Собакам, пойдут за Волком, — подумав, ответил Поморник. — Но не все. Собаки, — его глаза блеснули ненавистью, — перебили большой отряд Лохматых. Мало осталось молодых воинов. Кто будет охотиться для племени?

— Ну и пусть все племя идет в новую страну!

— Не знаю, не знаю… Что скажут старейшины и шаман…

— Но Поморник пойдет с Волком?

— Поморник с Волком теперь братья, — просто ответил Поморник. — Кровь Собак породнила их. Разве не так?

И Волк кивнул, успокоенный.

Еще не дойдя до долины, Волк понял, что переход через Гремящий мост придется отложить. Сплошное облако пара нависло над долиной, и облако это освещали красноватые вспышки. Дрожала и колебалась почва, как плот на перекате. Грохот и рев наполняли воздух, а порывы теплого влажного ветра приносили мелкую водяную пыль.

— Это бьет Большой столб, — указал Волк Поморнику на очередную красную вспышку. — Идти нельзя. Пусть Лохматые идут к себе и ждут. Пусть уговаривают племя идти в новую страну. Пусть спросят у северных племен. Места там хватит всем. Когда можно будет идти, Волк пришлет вестника.

Лохматые пошли к своему стойбищу, а Волк повел девушек и пятерых воинов к морю. Здесь они и остановились, в двух переходах от стойбища Птиц.

— Идти в стойбище нельзя, — упрямо отвечал Волк на все просьбы девушек. — Племя не примет нас. Старейшины боятся, что придут Собаки и отомстят. Племя отказалось от нас. Так сказали старейшины.

Девушки молчали, испуганные. Но однажды ночью трое из них потихоньку ушли. Они вернулись, но ушли другие. И так повторялось каждую ночь. А Волк жалел их и делал вид, что ничего не замечает. Он опасался, правда, что многие останутся в стойбище, но, к его удивлению, возвращались все, кто уходил.

В хижине вождя собирались старейшины. Все уже знали, что молодые охотники отбили пленниц, знали, что вернулось их немного. Надо было решать, как поступить с ними.

— Каменный Хозяин сердится, — кричал шаман. — Вот уже месяц танцуют горы. Ненадолго затихают и снова пускаются в пляс. Молодые охотники рассердили Хозяина. Олени опять не придут. Будет голод.

— Так уже было, — кивнул Белый Медведь.

— Во всем виноваты ослушники! — опять закричал шаман. — Те, кто ходил в страну Огня! Те, кто ходил к Собакам! Больше всех виноват Волк. Каменному Хозяину это надоело. Вот почему он сердится. Волка надо бросить в огненное озеро, тогда Каменный Хозяин успокоится. А тех, кто ходил с ним, изгнать. Пусть идут, куда хотят.

— Но девушки-то не виноваты, — угрюмо заявил Старый Дуб. — Девушек можно принять в племя.

— Возьмем девушек — придут Собаки, плохо будет, — сказал Черный Лось. — Девушек жаль, но что делать?

— Надо отправить девушек обратно к Собакам, — предложил шаман. — Собаки тогда никогда больше не нападут на Птиц.

— Какое дело Каменному Хозяину до Птиц? — спросил Морж. — Хозяин воюет с морем. Что ему люди? Нужно принять в стойбище воинов и девушек. А от чужих отобьемся.

— Трудно будет отбиться, — уныло покачал головой Лось. — собаки подстерегут. Их много.

Поднялся вождь, и все смолкли.

— На совете старейшин решили, — спокойно сказал он. — Кто нарушит приказ не ходить к Собакам, будет изгнан. Каменный Хозяин пустил Волка в страну Огня. Он любит Волка и не примет его в жертву. Если девушек не будет в стойбище Птиц, Собаки не будут мстить племени. Значит, пусть девушки уходят, куда хотят, из земли Птиц. Все, кого привел Волк. Никто не должен оставаться здесь. Может, кроме одной-двух девушек, лица которых нужно раскрасить и которые должны всегда носить длинную одежду. Это, — добавил вождь, — если кто-нибудь из воинов захочет взять девушку в свой вигвам. Одну-две, но не больше.

— А почему две девушки? — заинтересовался Лось.

— Ну, может, три, но не больше. Будет больше — и Собаки поймут обман, — объяснил вождь. — Они же помнят, кто оставался в стойбище после их набега. И одна-две затеряются в толпе.

И старейшины согласно наклонили головы.

Все разошлись. Только Белый Медведь и Морж продолжали сидеть молча, глядя каждый перед собой.

— Скажи, — не выдержал наконец Морж, обернувшись к вождю. — Орел ведь был с нами. Орел ведь знал, что Волк пошел в страну Собак. Зачем же Орел сейчас говорил так? И Белый Медведь, — обернулся он к Белому Медведю, — был здесь. Зачем же Белый Медведь молчал на совете?

Неожиданно вождь улыбнулся.

— Скажи, — в свою очередь спросил он Моржа, — что будет, если ослушники останутся в стойбище?

— Начнутся ссоры, — вместо Моржа ответил Белый Медведь. — Племя ослабеет.

— Не только, — сказал вождь. — Если начнется голод, их все равно изгонят. Шаман постарается. Придут Собаки, и пленниц все равно выдадут. А если молодые воины с девушками уйдут в новую страну, многие уйдут с ними, особенно сейчас, когда племени снова грозит голод. Морж ведь уйдет? — неожиданно спросил он.

— А вождь? — спросил Белый Медведь.

— Вождь идет туда, куда идет большая часть племени, — наставительно сказал вождь. — Это закон. Разве Белый Медведь забыл обычаи?

— Ну что ж, — сказал Волк, узнав о решении совета, — будем ждать. А когда можно будет идти, пойдем в новую страну.

— А если не хватит времени дождаться? — спросил Леопард.

— Уйдем к Береговым. Они приютят Птиц на время.

Утром он снова пошел к Горячей долине.

Туча пара распалась на отдельные облака. Тише стало шипение струй кипятка, бьющих со склонов, да и сами струи летели не так далеко, как раньше. Посветлел и Большой водяной столб, рев которого сменился басовитым погромыхиванием. На этот раз Волку удалось подойти почти вплотную к долине, но войти в нее он все же не решился, так как струи пара и лужи кипятка шипели даже в тех местах, где он ходил посуху, когда впервые пришел в долину. Сильным был пока и горячий дождь, быстро промочивший его одежду. Волк отошел немного и начал ждать.

Извержение явно шло на убыль. Мелела горячая река, вытекающая из долины, все меньше становилось фонтанчиков. Еще парили мокрые черные камни, но уже не плевались больше кипятком. Грохот и рев сменились бульканьем, чавканьем. Пузырились грязевые лужи зеленовато-серого цвета, покрывались тонкой коркой, трескавшейся ежеминутно, заливались горячей грязью и снова застывали. Под порывами ветра воздух очищался и не туманил больше головы резким едким запахом.

— Пожалуй, можно идти, — решил Волк на третий день ожидания. — Правда, столбы могут разбушеваться снова. Но кто знает, когда они засыпают, а когда просыпаются. Приходится рисковать.

И он отправился к своей стоянке.

Волк уже видел дымки костров, когда навстречу ему поднялись трое Птиц. Волк не удивился. Он знал, что девушки бегают в стойбище, знал, что люди стойбища приходят к ним. Правда, после совета старейшин девушки в стойбище уже не заходили, но встречались с родственниками поблизости от него, украдкой, тайком, стараясь никому не попасться на глаза.

— Как ходил? — шагнул навстречу ему Тюлень, поднимая правую руку в приветственном жесте.

Волк тоже поднял правую руку с раскрытой ладонью, отвечая на приветствие, но сказать ничего не успел. Страшный удар обрушился на его голову. Мелькнуло перекошенное лицо Песца, заходящее солнце покатилось по небу, вспыхнуло ослепительным светом, и красноватая мгла заволокла глаза, помутилось сознание…

Очнулся он в яме. Это не была ловчая яма, широкая, с кольями, вбитыми в дно, покрытая ветками и травой. Это была яма для пленных, узкая и очень глубокая, с толстой подушкой кедровых веток и травы на дне, чтобы можно было сбросить туда пленника, не повредив его. На фоне уже потемневшего неба по краям ямы чернели головы воинов, которые, наверное, принесли его сюда. Волк не мог различить лиц, склонившихся над ямой, но сразу же узнал голос Песца.

— Девчонки не пойдут через Гремящий мост без Волка, — отвечал кому-то Песец. — Побоятся.

Чей-то голос бубнил неподалеку от ямы. Волк расслышал только слово «Лохматые».

— Лохматые! — усмехнулся Песец. У них есть свои девушки. Много воинов погибло у Лохматых. Зачем им кормить наших девушек?

— Шаман говорит, что у них один путь — к Собакам. А если они не захотят идти, Птицы сами отведут их. И хорошо. Шаман говорит: тогда Собаки не придут к Птицам.

«Значит, все это подстроил шаман», — понял Волк.

Снова забубнили голоса. Волк уловил: «Новая страна».

— Шаман говорит, — важно сказал Песец, — если будет голод, шаман сам поведет все племя в новую страну. И Каменный Хозяин пропустит племя. Если поведет Волк, он засыплет племя огненным дождем. Так сказал Каменный Хозяин шаману.

«Значит, не все согласны с шаманом. Они о чем-то спорят», — подумал Волк и закричал:

— Сажать соплеменника в яму! Сажать Волка, который разведал для племени новую страну! И вы называете себя воинами!

— А, очнулся! — наклонился над ямой Песец. — А Волк думал о соплеменниках, когда выдал их Береговым? Когда повел на смерть в Огненную страну молодых воинов? Много вернулось их с Волком? А где Лис, Калан, Рысь, Тупик, Кот? Где те, кто ходил с Волком к Собакам? Пусть Волк не кричит, — добавил он, подумав. — Здесь все, кто ходил к Береговым. Все, кого выдал Волк. А в новую страну Волк ходил для себя. Чтобы стать старейшиной.

Волк не мог найти слов, чтобы доказать, что он ходил не для себя. Ведь он хотел найти новые земли для племени. Но, с другой стороны, ему, конечно же, было интересно разведывать новые тропы. Да и похвалы не были ему неприятны.

«Как все перепуталось», — думал он, сидя на куче веток.

А Песец снова склонился над ямой.

— Пусть храбрый Волк не боится, — сказал он. — Птицы продержат его в яме недолго. Когда девушки уйдут к Собакам, Птицы отведут Волка к Гремящему мосту и отпустят. Пусть Волк идет один в новую страну.

«Пройдет срок, — подумал Волк, — и никто из отряда Волка не сможет появиться на землях Птиц. Изгнанников, нарушивших запрет, убивают. Молодых охотников примут Лохматые. Но девушек они принять побоятся. Да и не нужны они им. Лишние рты, а у Лохматых мало охотников. Что же делать?»

А Песец продолжал насмешливо:

— Сейчас Песец пойдет в стойбище Волка и отберет трех девушек, которых разрешили отобрать старейшины. Песец возьмет Розовую Чайку.

— Розовая Чайка не пойдет с Песцом! — вскочил Волк.

— Волк так думает? А если Песец скажет Розовой Чайке, что убьет Волка? Что отпустит Волка только тогда, когда Чайка придет в вигвам Песца? Ха…

Волк рванулся из ямы. Упираясь ногами в одну стенку, а руками в другую, он поднялся на две трети ее высоты, но упал, сшибленный ударом копья. Правда, били его тупым концом, и упал он на мягкую подстилку неповрежденным.

— Стереги хорошенько, — услыхал он голос уходящего Песца.

— Пусть Тюлень помнит: уйдет Волк — и Конюга не достанется Тюленю.

Смеркалось.

«А может быть, — подумал Волк, — когда станет совсем темно, Волку удастся выбраться из ямы?»

Но Тюлень и двое Птиц, которых он оставил охранять Волка, развели костры по обе стороны ямы. На дне ямы было темно, но стоило Волку подняться хоть немного по стенке, он попадал на свет. «Что же делать?» — думал он. Двое караульных спали, третий дремал, прислушиваясь к ночным звукам. Но как только Волк шевелился, он сразу же поднимал голову и заглядывал в яму.

Через некоторое время караульный поднял сменщика, а сам улегся у костра, завернувшись в шкуру. По шумному сопению Волк понял, что караулит его Тюлень. «Тюлень не ходил к Береговым, — вспомнил Волк. — У Тюленя не должно быть зла на Волка».

— Тюлень, Тюлень, — тихонько позвал Волк. Тюлень перестал сопеть. — Пусть Тюлень вспомнит, как вместе охотились, соревновались, — тихо продолжал Волк. — Пусть Тюлень поможет Волку, а Волк поведет Тюленя в новую страну. Это богатая страна. Тюлень будет там хорошим охотником. Не загонщиком, как здесь. И Конюга пойдет с Тюленем.

— Каменный Хозяин не пропустит Птиц, — неуверенно пробормотал Тюлень, — так сказал шаман.

— Но Каменный Хозяин пропустил Волка.

— Волка да. А Рысь, Лиса, Тупика? Шаман сказал, так же погибнут и другие. А если поведет шаман, никто не погибнет. Песец сказал, что убьет Тюленя, если Волк уйдет. Тюлень не хочет умирать. Нет. Пусть Волк сидит в яме.

— Тогда, — голос Волка зазвенел гневом, — пусть Тюлень побережется. У Волка в лагере остались пять воинов. Они отомстят за Волка.

— Песец уже, наверное, разоружил воинов Волка, — ухмыльнулся Тюлень, — они получат оружие, только когда уйдут из земель Птиц. Их охраняют.

— Они убегут, — уверенно сказал Волк.

— Тогда Тюлень и караульщики будут стрелять в каждого, кто будет подкрадываться к яме. Так приказал Песец. Нет. Пусть Волк сидит…

Внезапно голос Тюленя оборвался. Он закашлялся и свалился в яму. Волк едва успел увернуться от тяжелого тела, но сразу же кинулся к нему, схватил копье, вытащил из-за пояса нож и замер в удивлении: горло Тюленя было пробито длинной боевой стрелой.

«Воины Волка? Лохматые? — мелькали мысли. — Тогда откуда Лохматые могли узнать, что Волка посадили в яму? А если воины Волка? Тогда почему за ними не погнались воины Песца?»

Знакомый голос был ответом.

— Вылезай, — к ногам Волка упал конец ремня.

«Ворон? Но Ворон же погиб! Значит, нет. Но как Ворон узнал, что Волк здесь?»

— Ворон давно следит за караульными, — спокойно, как всегда, сказал Ворон. — Жаль, открытое место: не удалось подползти. Тюлень заметил бы, поднял тревогу, разбудил бы этих двоих. А кто знает, может, и воины Песца где-то близко. Пришлось стрелять.

Волк выкарабкался из ямы. Караульные уже не спали. Они сидели у костра, со страхом глядя на Ворона, а сзади них, с копьями наготове, застыли трое воинов Ворона.

— Прыгайте, — приказал Ворон, показывая на яму.

Молча, осторожно соскользнули караульные на дно ямы и затихли там, прижавшись к стенкам, слившись с темнотой.

— Теперь в лагерь, — сказал Ворон. — Песец разоружил твоих воинов. Пришел в лагерь, подошел к костру. Воины видят — свои, чего бояться? А те напали, отняли оружие, связали… На Леопарде повисло трое. Но он расшвырял их, схватил копье… — Голос Ворона зазвучал глухо. — Тогда Песец ударил Леопарда боевой дубинкой. Попал в висок, и… Теперь между нами кровь.

— И Ворон не помог Леопарду?

Ворона не было там. Ворону рассказала Гагарка. Она собирала ягоды и видела все. Других девушек охраняют, а Гагарки не было в лагере, ее не заметили. Она побежала искать Волка и встретила Ворона.

— И много воинов с Вороном? Как Ворону удалось уйти от Собак? — спросил Волк.

— Собаки долго гоняли Ворона по горам. Стреляли. Стреляли и Птицы. Возвращались на свой след, как делают клыкастые, и устраивали засады. Собаки убили троих Птиц, но своих потеряли больше. Собаки стали осторожнее и шли медленнее, чем раньше. Ворон уже думал, что оторвался от них… Но тут Собаки загнали Ворона в котловину. Со всех сторон были гладкие стены, а сзади уже подходили Собаки. Только одна стена немножко наклонилась, как дерево под ветром. И была она не такая гладкая, как остальные. Если прыгать с уступа на уступ, цепляться за камни, можно было пройти к перевалу. И Птицы пошли… А Ворон и еще двое остались, не подпускали Собак близко, и их стрелы не долетали до бегущих. И все-таки двое сорвались. И вот когда пошли остальные, Собаки подошли поближе, сшибли стрелами одного и ранили Ворона. Ворон упал бы тоже, но Баран удержал его.

— Горный Баран хорошо лазает по скалам, — кивнул Волк, — лучше всех в племени.

— Собаки поняли, что пленниц с Вороном нет, — тихо сказал Ворон, — они же видели нас всех над обрывом. Собаки не захотели терять воинов и ушли. А Ворон догнал своих и пришел сюда.

— А где остальные воины Ворона?

— Ворон послал их к лагерю. Они следят и ждут Ворона.

— Возьмите нас с собой, — послышалось из ямы.

— Но вы же пришли с Песцом! Вы помогали Песцу! — удивился Волк.

— Все равно. Шаман не простит нас. И Песец не простит. Старейшины отправят нас помогать женщинам. Не разрешат охотиться. Мы тоже хотим в новую страну.

— Возьмем? — спросил Волк.

— Ладно. Воины присмотрят за ними, — ответил Ворон, опуская ремень в яму.

Никто не спал в лагере Волка. Понурясь, сидели у костров девушки, а возле каждого костра дремал воин Песца. Трое воинов сидели у шалаша. «Там пленные», — понял Волк. Песца не было в лагере. Не увидел Волк и Чайки с Конюгой. Он отполз подальше от лагеря, поманив за собой Ворона.

— Не надо лишней крови, — шепотом попросил Волк. — Окружим лагерь со всех сторон и выйдем с луками наготове.

— Пусть каждый воин возьмет на прицел кого-нибудь из воинов Песца, — кивнул Ворон. — Пусть стреляют в каждого, кто схватится за оружие.

Они появились внезапно в освещенном кострами круге и застыли в молчании, натянув луки. Только Ворон и Волк подошли к кострам. Переходя от одного к другому, они отбирали оружие и заставляли воинов Песца лечь лицом вниз. Только брат Рыси схватился за нож и тут же упал, пронзенный тремя стрелами. Остальные не сопротивлялись.

Волк разрезал ремни, связывавшие пленных, и они, разобрав оружие, тут же присоединились к воинам Ворона. Молчали девушки, молчали пленные, молчали воины Ворона, подошедшие теперь к кострам.

— А где Чайка? — спросил Волк у Казарки.

— Чайка ушла с Песцом, — ответила, опустив глаза, Казарка. — И Конюга. Конюга не захотела бросить Чайку одну. Песец сказал, что…

— Знаю, — оборвал ее Волк, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Погоди, — остановил его Ворон. — Песец не пойдет ночью. Заночует где-то поблизости. Можно увидеть их костер. Много воинов с Песцом? — спросил он у Казарки, не сводящей с него радостных глаз.

Та не сразу поняла его вопрос. «Ворон живой, он вернулся», — повторяла она шепотом вновь и вновь и не могла поверить, что все это правда, что все это не снится.

— Как много? — нетерпеливо повторил вопрос Ворон.

— Двое… — наконец вопрос Ворона дошел до сознания девушки. — Песец будет ночевать там, за сопкой. Песец сказал — не надо ночевать здесь. Чайку могут отговорить подружки. А Конюга не захотела бросить Чайку одну.

Лицо Казарки потеряло жесткость, как бы застывшую на нем после того, как ушел Ворон. Огромные ореховые глаза излучали нежность. Чуть-чуть улыбались полные губы. Исчезли морщины на вечно нахмуренном лбу. Округлились щеки. Она стояла на месте, но, казалось, застыла в движении к Ворону.

Ворон и Волк невольно залюбовались девушкой, а она, заметив, что на нее смотрят, вспыхнула, потупила взгляд и стала еще красивей в своем смущении, так не похожем на вчерашнюю ее собранность и суровость.

— Ладно, — сказал Ворон, отворачиваясь. — Возьмем троих. Волк, Ворон и еще трое — хватит. Двое пойдут к Лохматым. Пусть Лохматые идут к Гремящему мосту. Птицы будут ждать их там. А что делать с этими? — кивнул он на пленных.

— Свяжем их, — предложил Волк.

— Не надо вязать, — поднял голову один из лежащих. — Мы пойдем с вами.

— Все пойдете? — спросил Ворон.

Согласились пятеро. Трое молчали. Их связали ремнями и уложили в шалаше, из которого только что вышли воины Волка.

— Теперь можно идти, — сказал Ворон.

— А вы, — он повернулся к девушкам, — собирайтесь. Утром все пойдем к Гремящему мосту.

Костер Песца горел в небольшой ложбине. Воины спали, девушки, прижавшись друг к другу, сидели у костра. А сам Песец устроился на небольшом холмике. Завернувшись в плащ, он сидел, внимательно вглядываясь в темноту. Здесь пламя костра не слепило его, не было поблизости и кустов, так что подобраться к костру незаметно не мог никто.

— Песец — хороший воин, — прошептал Ворон на ухо Волку. — Песец правильно выбрал место привала.

Волк не ответил. Вытащив из-за спины стрелу, он положил ее на лук, но натянуть тетиву не успел. Ворон положил руку на лук Волка.

— Погоди, — улыбнулся Ворон. — Не надо лишней крови. Ворон попробует уговорить Песца.

Он встал и, не скрываясь, медленно пошел к костру.

Песец не мог рассмотреть, кто идет к костру, но на всякий случай взял наизготовку копье. Он свистнул, и воины у костра вскочили и подняли копья. Мало того, каждый из них схватил девушку и заслонился ею.

— Положите оружие, — спокойно сказал Ворон, — двое воинов целятся в каждого из вас.

Но воины не бросили копий. Они стояли, слегка наклонившись вперед, плотно прижимая девушек.

— Надо было стрелять, — с досадой прошептал Волк. Он подошел к Песцу и остановился в трех шагах от него. — Положите оружие!

Песец не отвечал.

— Так, — сказал Волк. — Волк и Песец будут драться на дубинках. Победит Песец — пусть уходит с воинами куда хочет. Победит Волк, воины Песца отдадут оружие.

— А девушки? — спросил Песец.

— Девушки сами решат, куда им идти, — вмешался Ворон.

— Может, Песец боится? — насмешливо спросил Волк. — Но Песец же хорошо дерется на дубинках.

— Выходи! — Песец отбросил копье и взял в руки дубинку. Это была боевая дубинка, с утолщением на конце, с осколками обсидиана, вбитыми в него, длинная и тяжелая. Но Песец вращал ее над головой, как будто держал в руке тонкую веточку.

— Выходи, — повторил Песец.

Дубинка Волка была покороче. Зато по всей ее длине до рукоятки щетинились острые зубы хищников, вбитые в дерево.

Подошли воины Волка. Они разложили по углам ложбинки четыре костра и ушли, освобождая место для боя. Воины Песца не положили оружия на землю, но девушек отпустили, и те сразу же скрылись за спиной Ворона.

— Начинайте! — крикнул Ворон, и Волк с Песцом шагнули навстречу друг другу.

С первых же ударов Песец почувствовал, как выросла сила Волка. Каждый раз, когда их дубинки сталкивались, дубинка Песца отклонялась. Сначала чуть-чуть, потом больше, и, наконец, только у самой головы ему удавалось задержать ее, напрягая все силы. А Волк отбивал его удары легко, без видимых усилий, и иногда просто пропускал удар мимо себя, неуловимо быстрым движением ускользая влево, вправо, назад и вперед, навстречу удару. Песец подкрутил свою дубинку, надеясь вышибить оружие из рук противника, но неожиданно Волк крутанул свою навстречу его движению, и дубинка Песца отлетела далеко за освещенную площадку, просвистев над головами зрителей.

— Подними, — презрительно улыбнулся Волк.

Песец бегом бросился за своей дубинкой и бегом возвратился на площадку. Конюга смеялась. Не ойкала больше испуганная Чайка.

Песец схватил дубинку обеими руками. Он больше не думал о защите, сыпал молниеносные удары, стремясь во что бы то ни стало попасть в Волка. Кровь текла по его израненным рукам, которые задевал дубинкой Волк, а он рвался вперед, не замечая боли и ран. Но постепенно удары его слабели, становились реже, неувереннее.

Ворон видел, что Волк давно уже мог свалить Песца, но все ждал чего-то, уворачиваясь, кружил по площадке и ни разу не ударил Песца всерьез.

Он ждал чего-то и дождался. Песец ударил изо всех сил и промазал. Дубинка его стукнула о землю, и он наклонился вслед за ней, увлеченный силой удара. На мгновение его голова осталась открытой, и в это мгновение дубинка Волка со страшной силой обрушилась на его левый висок. Песец так и не успел распрямиться. Он упал на свою дубинку и застыл, даже не успев вскрикнуть.

— Так Песец убил Леопарда, — спокойно сказал Волк и подошел к воинам Песца, все еще сжимавшим копья.

— Положите копья, ножи, — все, — приказал он негромко, и воины поспешно сложили оружие к его ногам.

— А теперь идите и расскажите всем в стойбище: Ворон и Волк разоружили воинов Песца. Они пойдут с нами в новую страну. А Тюлень убит, — добавил он, подумав. — И Песец. Их убил Волк.

— Почему Волк сказал, что он убил Тюленя? — спросил Ворон, когда воины Песца ушли.

— На Волке все равно кровь соплеменника. Волк все равно не может вернуться в стойбище. А Ворон может. Ворона не изгоняли. Захотят изгнать Ворона — нужно собрать совет. А пока соберут, Ворон успеет поговорить с Птицами, позовет их в новую страну. Волк разобьет лагерь на ничейной земле, у Гремящего моста. Пусть все идут туда.

— Волк придумал мудро, — наклонил голову Ворон.

— И еще, — сказал Волк. — Пусть Ворон возьмет с собой Чайку и Конюгу. Они захотели идти в стойбище — пусть идут.

— Но мы не хотим идти в стойбище! — бросилась к Волку Чайка. — Мы хотим идти с Волком.

— Чайка, — хмуро сказал Волк, — ушла с Песцом. Чайка не нужна Волку.

С громким всхлипыванием Чайка побежала в темноту, а Конюга бросилась на Волка. Она молотила кулачками по его плечам и напоминала сейчас взъерошенную птичку, защищающую от хищника своего птенца.

— Но Чайка пошла из-за Волка! Чтобы спасти Волка! — кричала она. — Неужели Волк не понимает?

Волк невольно отступил на два шага, но упрямо замотал головой:

— Все равно, Чайка не должна была идти с Песцом.

Он отвернулся от Конюги и пошел к своему лагерю, не оглядываясь.

— Помирятся, — ухмыльнулся Ворон. На фоне сереющего неба он видел две девичьи фигурки, которые, понурясь, робко плелись вслед за Волком.

— Пора и нам, — сказал Ворон и, сопровождаемый воинами, зашагал к стойбищу Птиц.

Лагерь Волк разбил на вершине высокой сопки. Здесь, даже когда ветер дул от страны Огня, воздух был чистым. А стоило опуститься к подножию сопки, и человек начинал кашлять от резкого противного запаха, а иногда ветер приносил и такой запах, от которого кружилась голова. Но это бывало тогда, когда задувал очень сильный ветер.

Воины Волка окружили вершину сопки валом, сложенным из кедрача и камней, и двое часовых постоянно дежурили здесь.

— Конечно, мы ушли из земель Птиц, — сказал Волк своим воинам, — но охотимся-то мы на землях Птиц. За это на нас могут и напасть.

Да, для охоты приходилось уходить далеко в тундру. У Гремящего моста дичи не было.

«Наверное, молча размышлял Волк, — зверей распугивает запах Огненной страны. И олени тогда обходят земли Птиц, когда огненные слуги пляшут. Ведь когда они пляшут, запах сильнее. А звери ведь чуют запах издалека. Хотя, — размышлял он дальше, — наставница говорит, что олени не приходят потому, что болеет трава. Но трава тоже может болеть от запаха».

Уходя на охоту, Волк предупреждал сторожей:

— Если придет кто-нибудь из воинов Птиц, пускайте их по одному и без оружия. Копья, дубинки и луки пусть складывают за валом.

Но первым пришел Одинокий Морж, увешанный мешками с инструментами и готовыми изделиями. Он осмотрел вал и тут же направил девушек за кедрачом и камнями, чтобы сделать вал повыше и потолще.

А потом прибежали Заяц и Бобр, тоже без оружия, только за поясом у каждого торчал кремневый нож. На это раз Волк был в стойбище, и Заяц подбежал прямо к нему.

— В племени говорят, — начал он, не успел отдышаться, — Каменный Хозяин больше не любит шамана. Каменный Хозяин не сказал шаману, когда пришли чужие. Шаман сказал, что Каменный Хозяин убьет всех, кто пойдет в его страну, а Волк и Ворон вернулись. Шаман сказал, что Песец поймает Волка, а Волк убил Песца. Говорят, что Каменный Хозяин любит Волка.

— А наставница смотрела траву, — сказал Бобр. — Она далеко ходила и смотрела траву. Наставница говорит, что олени не придут, что будет голод. Люди боятся голода. Многие теперь собираются идти с Волком в новую страну. Многие придут, — кивнул Заяц. — А может, и вождь.

— Вождь не придет, — угрюмо буркнул Волк. — Вождь изгнал Волка.

— А Волк глупый, — неожиданно вмешался в разговор Морж, стоявший поодаль. — Вождь — друг Волка. Но вождь думает о племени. Пусть Волк подумает. Если бы вождь принял Волка, кому было бы хорошо? Волк и его воины стали бы загонщиками. Пришли бы Собаки, и старейшины выдали бы девушек.

— Птицы отбили бы Собак, — запальчиво возразил Волк.

— А если бы были на охоте? Как тогда, когда девушек забрали? Или Волк собирался просидеть всю жизнь возле женщин? — Морж помолчал немного и продолжал: — А так смотри. Племя уходит на новые земли. Не будет больше бояться голода, чужих племен. Хорошо племени. А Волк снова становится старейшиной. Хорошо Волку. Да и разговоры, что сейчас ведутся в племени, о которых говорит Заяц? Конечно же, их начал вождь. Кто другой мог придумать бить шамана его же оружием? Волк еще глупый, — повторил Морж и с сожалением покачал головой.

Волк сидел, опустив голову, весь красный от стыда. Он сразу понял, что Морж прав.

«Люди не всегда делают так, как хотят. И не всегда понятно, для чего они делают так или иначе, — размышлял он. — Это как запутанный след, когда зверь уходит от охотника. Вождь — самый мудрый человек племени. Никто не понимает, куда ведет его след, но он идет туда, куда нужно вождю».

— И он очень спокойный, — сказал Ворон, с которым Волк поделился своими размышлениями. — Никогда не кричит. Выслушивает всех, а потом решает, как надо. И все слушаются его.

— А шаман?

— Шаман — враг вождю. Он хотел бы быть и вождем, и шаманом сразу. Ворон узнал. Шаман ходит по стойбищу, всех уговаривает, пугает… Одним он говорит, что в новой стране нет Светящегося озера. Другим — что там злые боги, страшные ветры. Многие слушают шамана. Особенно родственники Калана, Лиса, Рыси, Песца… Не все, правда. Но многие. Они не пойдут с Волком.

— Пусть остаются, — махнул рукой Волк.

Пришла наставница с девочками. Приходили молодые воины. Пришли Лось и Белый Медведь.

— Память племени с нами, — радовался Волк.

По одному приходили воины и женщины, чьи дочери или сестры были в лагере. Они несли с собой мясо, шкуры, оружие и даже шесты от вигвамов. Лагерь уже не мог вместить всех, и его пришлось перенести подальше, на ровную местность. Но воины Волка теперь не боялись нападения. В лагере собралось уже больше половины племени.

— Где же Поморник? — беспокоился Волк. И Поморник пришел, но привел совсем мало воинов и ни одной девушки.

— Боятся, — уныло объяснил он Волку. — Белая Сова говорит, что будет голод. Шаман — что Каменный Хозяин уничтожит людей в Огненной стране. Вождь сказал: пусть идет, кто хочет. Один говорит одно, другой — другое… Люди не знают, что делать. Вот если бы Волк пришел и рассказал о новой стране.

— Поморнику поможет наставница, — подошла к ним наставница. — Она сумеет поговорить с девушками лучше, чем Волк. А пойдут девушки — и многие пойдут за ними.

— Что ж, — пожал плечами Поморник. — Это тоже годится.

Наставница остановилась на лугу.

— Наставница не пойдет в стойбище, — сказал она Поморнику. — Наставница будет говорить здесь. Пусть Поморник приведет девушек.

Вместе с девушками пришло несколько женщин постарше, несколько воинов и даже один старейшина. Все усаживались вокруг наставницы, внимательно и с любопытством рассматривая ее. Наставница стояла, о чем-то думая, перебирая цветы в букетике, собранном по дороге.

— Цветы расцветают весною, — тихо начала она, — но недолго они цветут. Так и девушки. Сегодня сильные мужчины, которые не боятся выйти на бой с клыкастым, кладут копья к ее ногам. Старейшины смотрят ей вслед. А завтра… Никто не замечает ее. Но тогда приходят дети. Мать для них и Каменный Хозяин, и старейшина, и вождь. Мать для них тепло солнца и прохлада ветерка. Дети вырастают, но приходят внуки. Всю жизнь женщина хранит костер племени. Но это, — голос наставницы окреп, — если женщина имеет детей. А вы? Мало юношей у Лохматых. Кто возьмет вас в вигвам? Хороший охотник может прокормить двух жен. Но плохо быть младшей женой. Она может только работать. Советовать мужу она не может. Да и мира между женами не бывает. Не может быть двух вождей в племени. А каждая женщина — вождь в своем вигваме. Вигвам — это ее племя. И все-таки быть младшей женой лучше, чем совсем не иметь мужа. Женщина без мужа — обуза для племени. Племя кормит ее, но… — Голос наставницы стал низким и хриплым. — Идет зима, и будет голод. Об этом говорит Белый Медведь, вождь, да и наставница, которая знает травы, видит — будет голод. Что же? Девушки Лохматых останутся здесь объедать племя? Отнимать пищу у стариков и детей? — Они помолчала немного и продолжала уверенно: — Вас ждет новая страна. Там много дичи. Правда, идти туда опасно. Но Волк ходил туда и вернулся, а ведь он не знал тогда пути так, как знает теперь. Решайте. Поморник покажет вам дорогу к лагерю Волка.

Она повернулась и пошла к лагерю. Люди молча расступались, пропуская ее. Разные были выражения на их лицах, но наставница не заметила ни одного недоброжелательного взгляда.

Пришел вождь.

— Вождь идет туда, куда идет большая часть племени, — объяснил он удивленному Ворону. Медленно, торжественно подошел он к Волку и протянул ему резной жезл.

— Волк заслужил это, — сказал вождь.

Но Волк решительно отстранил жезл:

— Волку еще рано быть вождем. Волк еще плохо понимает мысли людей. — И все вокруг одобрительно загудели.

Пришли Северные люди, но только молодые воины. Они держались кучкой, не смешиваясь с остальными обитателями лагеря и не выпуская из рук копий.

— Старейшины послали нас, — объявил старший воин, — чтобы мы разведали путь в новую страну.

— Два года недоедают люди, — печально сказал второй воин, — мало дичи в наших землях.

— На наше племя нападают Лесные люди, — сказал третий, — уводят наших девушек, а в лесах их не поймаешь…

Язык пришедших отличался от языка Птиц, но они сопровождали речь знаками, понятными всем охотничьим племенам.

— Нас послали, чтобы разведать дорогу и посмотреть страну, — повторил старший воин.

— Так, — сказал вождь, — вождь выслушал вас. Теперь слушайте вождя. Слушайте все! — прокричал он. — Все, кто пойдет с Птицами, вступают в новое племя и подчиняются его обычаям. Не будет больше Лохматых, Птиц, Северных. Будет новое племя. Оно идет в чужую страну, полную опасностей, а может, и чужих племен. Поодиночке все погибнут. Смотрите сами: если волки нападают на стадо волосатых, стадо сбивается в круг и отбивает нападение. Разбежится стадо — погибнет. Так и люди.

И он сел, отвернувшись от воинов. Пришельцы негромко переговаривались, собравшись кучкой, а потом старший воин подошел к вождю и положил копье к его ногам.

— Вождь говорил мудро, — сказал он, — но все-таки нужно будет послать вестников к нашим из новой страны. Они будут ждать.

— Пошлем, — кивнул вождь и неожиданно улыбнулся: — Наставница будет довольна. Женихов теперь хватит всем девушкам.

Племя готовилось в дорогу. Увязывали имущество, заготавливали пищу. Поджидая отставших, все откладывали день выхода.

Как-то к вечеру вопли женщин подняли на ноги обитателей стойбища.

— Каменный Хозяин! — кричали женщины. — Там! Там!

У входа в страну Огня стоял огромный старик и смотрел на стойбище. Ноги старика окутывали языки пламени. Огненный плащ слегка колыхался. Руки старика были скрещены, что на охотничьем языке жестов означало — «нельзя ходить». А лицо его с огромными круглыми глазами и оскаленным ртом выражало угрозу. Старик поднял правую руку и погрозил стойбищу ножом. Это был длинный боевой нож из черного льда. Но его размеры!

— Если бы нож был здесь, он покрыл бы весь лагерь, — лихорадочно размышлял Волк, не в силах понять происходящего.

А вопли не умолкали.

— Нельзя ходить! — кричали люди. — Каменный Хозяин сердится.

Многие, не выдержав ужасного зрелища, падали лицом вниз, прикрывая голову руками. Волк чувствовал, что и ему самому непреодолимо хочется отвернуться, спрятаться, хотя бы закрыть глаза.

И в этот момент тяжелая рука вождя опустилась на его плечо.

— Присмотрись, — спокойно сказал вождь. — Разве ты не знаешь этого старика? А лицо? Разве Волк никогда не видел любимую маску шамана?

Глаза Волка недобро блеснули.

— Так, — протянул он.

Молодой воин еще не оправился от пережитого, но рука его уже привычно поглаживала дальнобойный лук.

Никто не смотрел на Волка, когда он выходил из стойбища. Да и неудивительно. Люди боялись смотреть в сторону страны Огня, а ведь молодой старейшина шел именно туда.

Вернулся он поздно вечером и спокойно сообщил соплеменникам:

— Волк ходил к Каменному Хозяину. Волк говорил с ним. Каменный Хозяин больше не сердится. Он разрешил людям идти через свои земли.

А когда толпа разошлась, Волк протянул вождю длинный нож из обсидиана.

— Это все, что Волк взял у шамана, — тихо сказал он и кивнул сидящему рядом Ворону: — Волк отомстил за Серого Медведя.

— Некому будет теперь навести на наш след Собак, — кивнул в свою очередь вождь. — Можно идти.

— Но почему шаман казался таким большим? — спросил Ворон.

— Есть в горах такие места, — объяснил вождь. — Попадает в такое место птичка — и кажется оленем, а олень вырастает с вигвам. Шаман знал такие места…

Длинной змеей вытянулось племя, вошедшее на Гремящий мост. По двое, по трое шли люди, внимательно ступая на следы идущих впереди.

Грохотали Огненные горы, краснели камни, сыпался черный пепел, дрожала земля, шевелились скалы, извергались потоки пламени, но люди шли, не отходя в сторону.

Волк и Ворон шли во главе. Страна Огня изменилась с той поры, когда они последний раз проходили ее, и часто приходилось останавливаться. Молодые старейшины прощупывали сомнительные места длинными шестами, бросали тяжелые глыбы.

Останавливались передние, и за ними вся колонна замирала на месте, не решаясь отойти в сторону, побродить по окрестностям. Даже когда по колонне передавался приказ «ночевать», люди устраивались там же, где заставал их этот приказ. Но спали мало. Нужно было быстрее выйти из этой опасной страны.

Но перед облаком пара молодые старейшины остановились надолго. Они хорошо помнили это место. Здесь была гладкая, удобная лощинка, которую в прошлый раз они прошли не задерживаясь. Теперь ее заволакивало густое и плотное облако и, самое главное, не было видно, что за ним. Струи пара, еще более плотные, чем само облако, со свистом били из-под земли, и под их напором облако колыхалось, как будто раскачиваемое сильным ветром.

— Проскочишь и влипнешь в жидкую грязь, — с опаской сказал Ворон.

— Или провалишься в огненную яму, — кивнул Волк.

Слева от облака поднималась отвесная скала, а справа начинался откос, посыпаемый пеплом и тяжелыми камнями.

— Надо пойти посмотреть, — вздохнул Волк, медленно направляясь к облаку. Но тут Чайка, прикрыв лицо плащом, кинулась мимо него и скрылась в горячей мгле. Путь она начала в середине колонны, но постепенно, обгоняя идущих впереди, пробилась в голову колонны и теперь шла сразу за Волком.

На несколько мгновений Волк застыл в растерянности, но потом бросился за ней и тоже скрылся в облаке. Он вернулся скоро, прикрывая обожженное лицо левой рукой, а правой волоча за волосы Чайку.

— Там, за облаком, ровная дорога, — сказал он Ворону, не выпуская Чайку, — но нужно быстро проскакивать облако. Очень горячо.

— И смотрите за ней, — добавил он, отпуская наконец волосы девушки.

Чайке было больно, но она счастливо улыбалась.

«Значит, все-таки Чайка нужна Волку», — думала она.

Серое небо нависло над пологим песчаным берегом, на который катились серые волны, когда новое племя вышло наконец из Огненной страны. Тоскливо кричали чайки. Долго стояли передние, поджидая идущих, а потом разбили лагерь здесь же, на песчаном берегу.

Серое небо, серые камни навевали грусть, но люди улыбались. Перед ними лежала новая страна, новая жизнь.

Вождь провел перекличку. Не хватало трех женщин, трех девушек, двоих молодых охотников и одного воина.

— Может, еще выйдут, — всматривался в сгущающиеся сумерки Волк. Но вождь уныло покачал головой.

— Они нарушили приказ вождя, — сказал он, — сходили с пути и погибли.

— Почему вождь думает, что они нарушили приказ? — заинтересовался Волк.

— А Волк не подумал, почему не вышли из страны Огня семеро женщин и только трое мужчин? — вопросом на его вопрос ответил вождь.

— Не-е-е-т.

— Женщины плохо выполняют приказы, — объяснил вождь. — Да Волк и сам это должен знать. Волк ведь запретил ходить девушкам в стойбище Птиц, а они ходили. Да и Чайке никто не разрешал идти вперед, — неожиданно улыбнулся он и обернулся к людям: — Разбивайте лагерь. Мужчины пусть охотятся и ловят рыбу. Племя отдохнет здесь два раза по пять дней. Подождет, может, кто-нибудь придет еще. А потом племя пойдет к границе леса и степи. Там будет первое стойбище племени.

Тени упали на степь.

Заходящее солнце веером раскинуло по небу оранжевые лучи-перья.

Черными стражами, непреодолимой бесконечной цепью высились горы с южной стороны, где, по преданию, лежала благодатная страна предков.

Когда, почему племя покинуло родные места, никто не знал, и только в памяти стариков сохранился самый важный завет — найти дорогу в родную страну: там жаркое солнце, там много сладких плодов и хорошая охота.

И они шли, шли. Но нет, не преодолеть им снежных гор, не найти заветного пути, которым, должно быть, много солнц назад их племя покидало насиженные места.

Тогда решено было обогнуть горы, и много лун тащилось племя к закату, вдоль нескончаемой горной цепи, и вот на пути встала новая преграда — бурливая река.

В растерянности остановились люди: не перебраться им через широкую коварную реку. Они глядели на полосу черных камышей и красную, в отблесках зари, воду, на темно-синий грозный сумрак на краю неба.

Походный порядок нарушился: всем хотелось взглянуть на реку, новое препятствие на пути к цели.

Туча желтой лессовой пыли, поднятая множеством ног, медленно рассеивалась.

Суровый вождь, прищурясь, глядел с высоты носилок вперед, вдаль, и молчал.

О чем он думал?

Издалека шли они. Не раз останавливались переждать зимние холода и трогались по весне дальше, оставив многих соплеменников, кто не выдержал голода, холода и болезней, под завалом камней, в узких каменных пещерах.

Многие погибли в пути от укусов змей, от когтей хищников.

И вот теперь не было им дороги дальше.

А позади широко раскинулась бескрайняя долина, Солнечная долина — желтая ковыльная степь с островами и островками лесов и кустарников.

Что решит вождь?

Гордый Лунь, казалось, дремал. На самом же деле он думал нелегкую думу — как поступить теперь.

Люди измотаны, ноги изранены, и некогда лечить их целебными травами. Козьи шкуры поистерлись, не греют, а скоро, ох скоро наступят холода. На лицах под слоем пыли выражение смертельной усталости и тупого безразличия, и это страшнее всего! Мало охотников осталось, и, значит, нельзя больше рисковать ни одним из них, иначе племя обречено на голодное вымирание. Хорошо еще, подросли мальчишки — Лан, Зор, Кун, Зурр, Дан… Всех даже не вспомнишь.

Самому вождю пора подумать о покое, недалек день, когда призовут его предки: не осталось сил жить.

Он заговорил, не открывая глаз, тихим хриплым голосом:

— Орел, Желтый Клык, Коготь и Мудрый Аун пусть ищут место для зимнего жилища… Черный Ворон на Большом Огне пусть воскурит душистые травы, чтобы отогнать злых дивов.

С опаской оглядываясь на камышовые заросли, на густой кустарник, что курчавился неподалеку, женщины собирали хворост для костра в редкой рощице боярышника и заодно кормились неспелыми, но уже чуть сладковатыми плодами.

У шумливого ручья с чистой студеной водой старая Уруна нащипала душистых трав для Большого Огня.

Глухая женщина, хранительница огня, с головой укутанная в потертую шкуру, бережно поднесла факел к кучке хвороста, беспрерывно лопоча землистыми губами что-то неразборчиво-ласковое.

Костер поднялся выше голов людей, когда Черный Ворон бросил в пламя сноп душистых трав. Клубы белого дыма столбом встали в неподвижном воздухе к белесому угасающему небу.

Глухо, невнятно заговорила пустотелая колода-бумба. Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее жрец начал плясать вокруг костра, неуклюже и страшно. Резкими гортанными выкриками отпугивал он злых дивов, нудным, монотонным пением приманивал добрых…

Неожиданно быстро вернулись посланные на поиски зимнего жилища.

— Гордый Лунь, вождь! — сказал охотник Орел. — Мы нашли большую пещеру.

Аун добавил негромко:

— Там есть еще другая пещера, где можно выбить Слово предков и где сами они могут поселиться.

Вождь пристально глянул на Луна.

— Пусть останется рядом только Мудрый.

Люди поспешно удалились от лежанки вождя.

— Ты обрадовал меня, Аун. Добрые дивы повернули свои лица к племени таж… Скоро уходить мне к предкам, хочу знать, успеешь ли выбить Слово, успеешь ли передать мудрые заповеди жрецу?

— Успею, вождь… Не жрецу передам я мудрости предков — он зол и туп. Скажу их смышленому и чистому детенышу, как сказал мне великий Ухо Дива, отец мой.

После долгого молчания вождь ответил:

— Пусть будет так. Полагаюсь на осторожность и мудрость твою… Одно выполни непременно: заповеди не должны умереть вместе с тобой…

Устало опустил Гордый Лунь голову на шкуры и закрыл глаза…

В новом жилище племя разместилось уже глубокой ночью. Ровным пламенем горел небольшой костер в устье пещеры, и рядом чутко дремала глухая. Тут же клевали носом двое охотников, оставленные оберегать сон соплеменников.

Сквознячок из глубины пещеры чуть колебал пламя костра. Наверху, во тьме каменных сводов, глухо, убаюкивающе подвывал ночной ветер. Крупные звезды заглядывали в красноватые сумерки пещеры из черноты безлунной ночи.

Вождь лежал с открытыми глазами. Ему не спалось. Он тихо радовался удачно найденному жилищу. Просторная сухая пещера — надежное убежище от зверей и стужи. Теперь его не так пугало близкое осеннее ненастье, теперь можно отдохнуть, подумать о себе.

Он очень устал. И чуял близость смерти. Но не страх испытывал он, а успокоение при мысли, что скоро переселится в жилище мертвых, встретится с великими вождями племени.

Это будет, он встретится с ними, раз Аун обещал выбить Слово предков.

Багровый рассвет медленно разгорался в голубой морозной дымке над камышами.

Вожаку не спалось: плохо грела поредевшая к старости шерсть.

Не раз уже поднимался он, чтобы обойти лежку стаи, принюхаться, нет ли опасности, и снова втискивался между спящими собратьями.

В утреннем свете рыжеватая лоснящаяся шерсть молодых зверей отливает медью. Заостренные морды прикрыты пушистыми хвостами. Это стая рыжих волков.

Всего в полроста своих серых лесных собратьев, рыжие волки в дружной стае — грозная сила. Лишь тигру уступают они дорогу да серым волкам, извечным своим недругам, когда те собираются вместе зимнею порой. Но ни тигру, ни серым волкам не отдадут своей добычи, храбро вступят в драку при нападении… Давно ли громадный волк-одиночка, старый враг, пытался отнять у них косулю. Еле ушел. Счастье его, что в решающий момент рыжий вожак поскользнулся и вместо горла вцепился ему в плечо: будет теперь меченым.

Неделю уже отлеживается Меченый в логове, зализывает рану.

Трусливые шакалы стороной обходят лежку рыжих.

Да, сердце у рыжего волка отважное, гордое, не то что у шакалов, жалких прихвостней могучего тигра и злобных серых волков. Рыжая стая живет в густых камышах, на заболоченном мысочке, между шумливым ручьем и рекой. Здесь ей спокойно: тяжелый тигр не рискнет пробраться к лежке по топкой, неверной трясине. Страшнее нет врагов у рыжей стаи.

Дрожа всем телом на сыром холодном ветру, вожак нетерпеливо заскулил, подавая сигнал собратьям, и пошел вдоль ручья.

Надо искать пищу.

Стая потянулась следом.

Выбрались на твердую почву долины, и вожак перешел на трускую рысцу: так теплее.

Ветер услужливо донес запахи тигра и пищи: зверь добыл кабана. Вокруг кружат шакалы, терпеливо ждут остатки от пиршества. Жалкие лодыри и трусы, сами не могут добыть мяса.

Вожак стороной обошел тигра и вдруг увидел старого одноглазого шакала.

Вид у Одноглазого взъерошенный, шерсть на загривке вздыбилась, хвост поджат, с губ падает пена.

Еще бы! В долине новость — в большой норе поселились незнакомые двуногие звери.

Шакал шарахнулся от рыжих волков и поскакал к зарослям, откуда ветер нес запах тигра. Одноглазый искал защиты у могучего зверя. Что-то напугало его. А случилось вот что…

Ночь напролет рыскал шакал возле большой норы, подкарауливая мышей и крыс. Забрезжил рассвет, когда он почуял незнакомый запах. Этот запах манил Одноглазого, сулил обильную еду и пугал, заставляя прижиматься к земле при каждом шорохе.

Врожденное любопытство толкало вперед, к неизведанному. Врожденная трусость заставляла сторониться незнакомого. Любопытство победило.

Осторожно прокравшись сквозь колючие заросли боярышника, Одноглазый ползком преодолел небольшую поляну, покрытую мягкими стеблями высохшей травы, и залег в мшистых корневищах дряхлой орешины.

Отсюда виднелось черное отверстие громадной норы. Старый шакал знал эту нору.

Однажды он ступил робко на холодные камни, в темень пещеры, прислушался к ее мертвой тишине. Чуть тянуло сыростью, но съестным не пахло. Воздух чистый, холодный. Можно убираться восвояси.

В этот момент шакал заметил в темноте зеленоватое светящееся пятно — глаз? Кто прячется там?

Звонкий протяжный крик донесся из черной глубины, и сотни голосов подхватили его: Уи-ит, уи-ит, уи-ит!

Шерсть Одноглазого встопорщилась, он присел от страха на задних лапах, заскулил и попятился к выходу, а потом стремглав бросился прочь.

И вот он снова у лаза в страшную нору. Но теперь оттуда исходит вкусный теплый запах.

Шакал сделал еще несколько скользящих шагов к цели, и тут из темноты дыры появилось незнакомое существо.

Оно передвигалось на двух ногах. На теле болталась дырявая шкура барана. Ни опасных когтей, ни клыков, ничего угрожающего.

Существо потерло глаза верхними свободными лапами, огляделось по сторонам и увидело шакала, притаившегося за камнем.

Взгляд незнакомца будто прижал Одноглазого к земле. О! Этот недобрый взгляд! В нем кет страха слабого, беззащитного существа, подобного косуле или джейрану, в нем сила и что-то еще, от чего зверю стало не по себе.

Шакал хотел отвести глаза в сторону и не мог. Хотел убежать — лапы не повиновались. Послушное мускулистое тело оцепенело.

Из норы показалось второе существо.

Первый незнакомец указал ему на притаившегося шакала, и тот вдруг топнул ногой и издал презрительный возглас.

Шакал шарахнулся в чащу боярышника, до крови обдирая бока о колючки.

У ручья он перевел дух и полакал воды.

Показавшееся над горизонтом солнце еще не прогнало промозглого холода.

Людей было немного, они отчаянно зябли в своих дырявых одеждах.

Тесной кучкой, поминутно оглядываясь по сторонам, медленно тащились охотники по берегу шумливого ручья.

У водопоя остановились, пригляделись к следам оленей, косуль, кабанов. Прошли по тропке к редким колючим зарослям и стали торопливо копать яму палками и осколками камней.

Серые волки держались в отдалении. Они крались за добычей.

Осторожность заставляла их терпеливо, издали, приглядываться к незнакомцам.

Волки неторопливы, добыча редко ускользает от них, даже и более быстроногая, чем эти двуногие медлительные существа. Да и голодные времена еще не наступили.

Вожак — громадный, сильный зверь качнул хвостом и спокойным уверенным шагом двинулся к кучке копошащихся в земле двуногих.

Остальные волки рассыпались широкой цепью, а старая волчица с частью стаи и сеголетками¹ стала обходить людей, отрезая им путь к бегству.

А те продолжали торопливо ковыряться в яме и не чуяли врагов.

Вот сейчас кто-то из двуногих увидит могучего волка, и сердце его дрогнет, и глаза побелеют от ужаса, и он закричит визгливым голосом, от которого замрут на миг его сородичи.

Толкаясь и вопя, побегут они, не разбирая дороги, и отдадут бегу все силы…

Волки будут преследовать их неспешным наметом, спрямляя свой путь, срезая углы.

От этого неотвязного преследования страх затуманит ум бегущих, силы иссякнут, как вода, скатывающаяся с гор после кратковременного ливня.

Тогда они потеряют последнюю способность к сопротивлению.

Наиболее слабые будут отставать и падать…

Вот… вот сейчас увидят…

Первым увидел волков двуногий со шкурой козы на спине. Увидел и вздрогнул, но не закричал и не побежал.

Все пошло совсем не так, как всегда.

Двуногие перестали копать и взялись за острые палки и дубинки.

Из ямы выбрался мохнатый крепыш, нагнулся к земле и вдруг с грозным криком, свирепо оскалившись, сделал резкое движение.

Большой камень просвистел в воздухе и ударил в бок одного из волков, стоявшего рядом с вожаком.

Тот, коротко взвизгнув от боли, повалился и пополз в кусты.

Вожак оглянулся на стаю. Сквозь ярость и жажду крови на самом донышке глаз собратьев увидел он искорки смятения.

Быки тоже не бегут от волков, они становятся в круг и выставляют острые рога. Опасно приближаться к ним. Но эти двуногие достают волков издали: их камни больно ранят за много шагов.

А крепыш снова нагнулся к земле, и опять просвистел в воздухе увесистый камень, упал перед носом вожака, обдал его комками взрытой земли.

Молодые волки забеспокоились, закружили на месте и отступили в заросли.

Вожак неторопливым шагом повернул вслед за ними. Над головой просвистел третий камень. Вожак не дрогнул. Лучше упасть с размозженной головой, чем показаться стае трусливым шакалом.

Люди вскоре закончили рытье ямы, тщательно прикрыли ее сверху камышами и травой.

Настороженной кучкой, оглядываясь по сторонам и обходя заросли, уходили они к своему логову, к большой горе.

Волки подступили к замаскированной яме. Не знакомый им до сих пор запах людей чувствовался тут остро.

Странные, непонятные звери эти двуногие.

Злоба душила вожака. Хотелось пуститься следом, догнать и напасть. Но опыт и древний инстинкт говорили ему, что перед ним опасный противник, заставляли сдержаться.

Необычная схватка у ямы обескуражила, смутила матерого волка. Как он ненавидел сейчас этих двуногих, ненавидел так же люто, как своего заклятого врага и соперника тигра!.. Стая разделилась на группы, по нескольку зверей в каждой, и рассыпалась: одни — в поисках добычи, другие забрались в глухую чащу подремать до темноты.

Сон не шел к вожаку. Неутихающее беспокойство подняло его, как только розовый свет заката разлился в холодеющем воздухе. С волчицей и тремя молодыми волками кружным путем подошел он к водопою с наветренной стороны.

Смеркалось. В темном небе засветились ясные звезды, обещая холодную ночь.

Волк замедлил шаг. Мягкие подушечки лап ступали бесшумно. Зверь поминутно останавливался и чутко принюхивался к едва заметному ветерку. Молодые шли за ним след в след.

Вожак чуял добычу: у водопоя были кабаны — свиньи с поросятами.

В сгустившейся темноте не видно стада, лишь слышится тихое повизгивание поросят да басовитое, довольное хрюканье свиней, забравшихся в воду.

Добыча близко, очень близко.

В глазах вожака вспыхнуло жадное нетерпение, но он отступил в сторону пусть первым нападет сын.

Истошный визг кабанов, увидевших вблизи волков, вернул матерому волку спокойствие, утраченное в схватке с людьми.

Стадо панически устремилось прочь от ручья, но два поросенка закончили свою жизнь: молодые волки не промахнулись.

Прекрасная добыча.

Топот кабанов быстро удалялся. Волки их не преследовали.

Отчаянный визг свиньи известил, что там, в темноте, повезло еще какому-то охотнику…

Возвращаясь к логову после сытного ужина, волки вновь оказались на месте первой встречи с людьми.

В глубокой яме, вырытой двуногими, хрипела подыхающая свинья. При падении она напоролась на кол, укрепленный на дне.

Должно быть, двуногие хорошие охотники. Как они, никто не охотился еще в Солнечной долине.

Что ж! Тем слаще покажется волку добыча, чем труднее она достанется.

Охотиться на охотников — достойно волка.

Люди радовались отдыху и новому жилищу. Давно уже не случалось им спать вволю.

Особенно трудно приходилось мужчинам. В степи, ночами, после тяжкого дневного пути, мучительно бороться со сном. Но чуть задремлют охотники — то шакалы утащат скудные запасы мяса, то гиены спящего ребенка, то нападет кровожадный тигр.

Темнота — враг человека. Грозит ему неведомой опасностью. А тут, в пещере, у входа горит огонь, как бы ограждая жилище от пугающей темноты ночи. Опытные охотники знают — звери не подходят близко, когда горит большой костер, дивы прячутся от света во мрак.

Несколько дней отдыха, несколько спокойных ночей, и снова появился оживленный блеск в глазах людей, опять то в одном, то в другом углу жилища слышится веселая возня и писк ребятишек.

Пещера просторная, сухая. Правда, временами из узкого лаза в глубине ее дует холодный даже днем ветер Сийю, див Сийю. Там жилище мертвых, там обитают злобные дивы. Жрец Черный Ворон и Мудрый Аун ходят туда — больше никто, даже вождь Гордый Лунь.

У всех в племени сегодня много забот, радостных и трудных забот по устройству жилища.

Старая Уруна повела женщин и подростков к ближнему холму, заросшему боярышником, чтобы набрать вкусных плодов и орехов, хворосту, сухой мягкой травы для подстилок…

Возле костра в устье пещеры сидит, покачиваясь из стороны в сторону, глухая женщина. Она кормит и сохраняет огонь. Днем и ночью. Сон ее так чуток и короток, что кажется, будто она никогда не спит. Рядом расположились женщины и девочки, которые остались приглядеть за малышами. У них своя забота — они шьют одежду и обувь из шкур зверей. Яна, жена больного вождя, кремневой проколкой ловко и быстро пробуравливает дырочки в толстой шерстистой коже кабана и сшивает накрепко ее края жилкой, вдетой в кривую костяную иглу. Еще несколько стежков — и получается грубая ноговица — башмак. Без ноговиц не обойтись охотникам в зимнюю стужу.

Дочь Яны, Муна, пристально следит за руками матери. Слабым пальцам девочки еще не по силам такая работа, но она уже умеет сшивать шкурки крыс и сусликов, из которых делают теплые подстилки для малышей…

Старый Оор с ватагой мальчишек бредет вдоль ручья. Вооруженные заостренными палками, мальчики настороженно поглядывают в сторону густого кустарника на взгорье, не прячется ли в нем злой зверь.

— Го-о-хо! — удовлетворенно восклицает старик, выуживая из ручья оглаженную водой красивую гальку. Молочно-белая с желтоватыми разводами, она влажно поблескивает на солнце. Это кремень. Из него Оор сделает не один наконечник для стрельбы, скребки, проколки, ножи. В крепкой суме старика из толстой бычьей шкуры уже несколько хороших, полезных камней: кусок песчаника, твердого и шершавого, — для заточки наконечников, скребков и ножей; осколок диорита — из него получится топор для рубки дерева; небольшой, будто птичье яичко, прозрачный, как застывшая капля воды, кусочек горного хрусталя — это пойдет на украшение Яне, жене вождя, или Зурре, жене жреца.

Внезапно один из мальчишек предостерегающе крикнул и вытянул руку в направлении кустов. Все замерли. При безветрии крайний куст и высокая сухая трава едва заметно покачивались: там прятался какой-то зверь.

— Скорее к жилищу! — тихо приказал всем Оор.

Некоторые ребята уже перебрались на другой берег ручья, когда послышался радостный боевой возглас:

— Йо-хо! Йо-хо! Это черепаха!

И правда, из кустов показался серо-желтый панцирь большой черепахи.

Забыв об осторожности, старшие мальчики бросились к животному: каждому хотелось первым захватить добычу.

Быстроногий Лан опередил было всех, но споткнулся и упал. Через него перекатился и растянулся на земле рослый черноволосый Зурр. Дан, который первым увидел черепаху, но замешкался и потому отстал от Лана и Зурра, с радостным воплем навалился на добычу.

— Я добыл эту пищу!

Зурр оглянулся на Лана и скорчил презрительную гримасу. Ему казалось, не свались этот Лан ему под ноги, он обогнал бы всех и убил черепаху. Зурр немногословен.

— Р-рах! — только и воскликнул он со злобой и досадой.

Дан с удовольствием насадил на свою заостренную палку уже убитую черепаху, тяжелую, как большой камень, и с гордым видом вернулся к ручью, где старый Оор и мальчики поджидали молодых охотников.

Лан и Зурр долго еще шуршали босыми ногами по мягкой золотистой траве, не углубляясь в заросли, в надежде обнаружить другую черепаху. Но тщетно. Такую добычу нелегко найти, а небольших черепах они не брали — это забава малышей.

Взглянув на солнце, Оор решил, что пора возвращаться, ведь они далеко ушли от жилища.

И на обратном пути еще надо захватить большой кусок твердого глинистого сланца, из него старик сделает много топоров. Старик приглядел кусок сланца возле той орешины, крона которой виднеется из-за пригорка… Приближаясь к жилищу, издали услышали они громкие крики и побежали. Старому хромому Оору трудно бежать, хотя большой кусок сланца он сразу же оставил на склоне. Вот за рощей боярышника увидели они вход в пещеру, оживленную толпу соплеменников и остановились, радостно улыбаясь друг другу.

Одного взгляда на весело галдящих людей достаточно, чтобы понять — добрые дивы принесли им удачу: охотники добыли большого кабана, много сладкого мяса. Сегодня все будут сыты — мужчины и женщины, дети и старики.

Полные горделивого достоинства, охотники свежуют тушу, пряча улыбки. Женщины же вопят и приплясывают, тонкими голосами верещат детишки.

Только Дан не очень радуется, обиженно присел в сторонке: никто не обратил внимания на его добычу, никто не похвалил.

Тишину холодных вечерних сумерек нарушил сухой шелест камыша под ленивым ветерком с гор. Одноглазый шакал поднялся с вороха прошлогодних стеблей, потянулся, зевнул. Теперь поесть бы.

И для шакалов осень — голодное время года. Улетают на зиму птицы, зарываются глубоко в землю мыши, крысы и суслики, исчезают насекомые. Объедки тигра и волков достаются не часто. Одна надежда — падаль.

Одноглазый задрал морду к небу, завыл тоскливо, протяжно. И тотчас отовсюду из камышей отозвались другие шакалы.

Для начала нужно пробраться к отмели большой лагуны, неподалеку от лежки рыжих волков. Сюда речные волны часто выбрасывают трупы утонувших животных, дохлую рыбу.

Одноглазый трусил, не оборачиваясь. Он слышал дыхание за спиной — молодые полагались на его опыт.

Из-за быстро летящих низких туч выглянула холодная луна и зеленоватым светом на миг осветила пустынный берег лагуны и таинственно шуршащие камыши; черная громада горы, в которой поселились люди, в лунном свете казалась еще больше, еще ближе.

Вокруг стояла тишина, но Одноглазый не верил ей. Обоняние говорило больше, чем слух. Он чуял приятный запах пищи и тревожащий запах рыси, старого недруга и соперника. Но пища где-то близко, а рысь еще далеко.

Неслышным торопливым шагом шакал вышел из камышей и направился прямо к воде. На мелководье он увидел ее, крупную рыбину.

Молодые шакалы с трудом сдерживались, чтобы не броситься на добычу. Одноглазый глухо заворчал на самого нетерпеливого, и все замерли. Старый шакал умел держать в повиновении молодых неугомонных зверей. Иногда для этого приходилось задавать кому-нибудь из них жестокую трепку.

Он еще раз принюхался, огляделся и только тогда сделал шаг к добыче. Это было сигналом. Тогда шакалы схватили и выволокли рыбину на сушу. Они урчали от нетерпения и остервенело рвали зубами грубую рыбью кожу.

Недаром беспокойство не покидало Одноглазого: рысь тоже пробиралась на запах рыбы.

Вот в чаще камышей блеснули тусклые зеленоватые огоньки — это светятся ее глаза. Она видит шакалов и их добычу. Сейчас она захочет отнять ее.

Рысь долго наблюдала за торопливой возней шакалов возле рыбы. Потом издала невнятный шипящий звук и вкрадчивым скользящим шагом вышла из зарослей.

Одноглазый ощетинился и заскулил. Вторя ему, тоскливо заскулили остальные шакалы.

Глаза рыси полыхнули яростным огнем, спина угрожающе сгорбилась, хвост взвился кверху.

Злобно завывая, она боком стала приближаться к шакалам. Первыми оставили добычу самки…

Рысь принялась за еду, а шакалы жалобно тявкали на нее издали. Она была голодна, и надежд на объедки не оставалось. Надо искать другую добычу.

Одноглазый уныло побрел вдоль берега, обнюхивая по пути пустые створки речных улиток. Остальные шакалы остались ждать, когда уйдет рысь, они надеялись на остатки, глупые.

У подножия большой горы, где кончались камыши и начинались заросли боярышника, Одноглазый неожиданно почуял тигра. Зверь был совсем рядом, только ветер относил его запах в сторону, иначе Одноглазый не решился бы подойти так близко к свирепому владыке.

Тигр вышел на промысел.

Шакал последовал за могучим зверем. Издали он видел, как тигр приблизился к глубокой яме, откуда сладко пахло свиньей.

Люди уже успели унести свою добычу.

Хвост тигра сердито хлестнул по полосатой спине: он злобно принюхивался к свежему незнакомому запаху. Глухо и угрожающе рыкнув, зверь направился по следу.

У выхода из зарослей боярышника тигр остановился. При тусклом свете заходящей луны мрачно чернело отверстие пещеры. Ночь безмолвствовала, лишь тихо трубил ветер в горловине норы.

В логове двуногих не слышно ни звука.

И тигр и шакал чуяли манящий запах пищи: люди были там, внутри.

Стремительным шагом зверь приблизился к норе и так зарычал, что у Одноглазого на миг замерло дыхание.

Из пещеры донесся жалкий, испуганный вой.

Тигр скрылся в глубине норы. Сейчас он появится с добычей в пасти…

Но что это?! В громоподобном реве зверя Одноглазому послышались вдруг боль и ужас.

Грозный зверь выскочил из пещеры, как испуганный камышовый кот, с прижатыми ушами и зажмуренными от ужаса глазами.

Отвратительный запах паленого ударил в ноздри шакалу.

Из глубины пещеры появились ярко-оранжевые трепетные языки.

Все тело шакала, от носа до кончика хвоста, содрогнулось от страха и омерзения. Огонь! Ничего не было для него страшнее! Много лет назад во время лесного пожара лишился он глаза и едва не погиб. Теперь он не сразу даже заметил, что языки пламени летят и пляшут над головами людей, а не сами по себе, как это было в тот день в лесу.

Старый шакал знает силу огня. Когда огонь начинает бешеную свою пляску, все звери в ужасе бегут прочь, даже тигры и волки среди всех. Черная пустыня со смрадным запахом остается после буйства огня.

Одноглазый мчался, не разбирая дороги. Ему казалось, языки пламени летят за ним. Остановился лишь у реки, жадно припал к воде…

Отныне двуногие и огненные языки, которые жгут так больно, соединились для него в одну общую грозную опасность.

Первыми утренними лучами солнце озарило снежную вершину Большой горы, изукрасило ее мягким алым цветом.

Один склон горы круто обрывается в реку. Бурная вода шумит и пенится, ударяясь в его скалистое основание. Другой, более пологий, образует многоступенчатый спуск и переходит наконец в лесистое предгорье.

У подножия горы петляет между скалами шумливый ручей. Его чистая гремячая вода переливается цветными огоньками и звенит то птичьим разноголосьем, то глухо и загадочно, как жреческая колода-бумба.

А там дальше, за ручьем, открывается славный вид: светлой дугой уходит к горизонту широкая могучая река, на ее берегу — заросли густого лиственного леса, в чаще которого устроил свое логово тигр. Между лесом и горами убегает от реки вдаль просторная равнина.

Сейчас она особенно хороша: поднявшееся над землей солнце играет багряными лучами на гребнях ковыльных волн, отражается в сотнях маленьких озер. Утренний ветер шаловливо шелестит высохшими листьями и стеблями мальвы, девясила, эремурусов.

А весной… Весной степь разворачивается пестрым ковром трав и цветов. Тогда с гор спускаются стада коз и баранов, оленей и косуль. Из глубоких нор вылезают на свет барсуки, сурки и суслики. Несметные птичьи стаи устраивают гнезда в степи, в камышах и скалах…

Но это весной. А сейчас? Сегодня?

Сегодня зима напомнила о себе первым обильным снегом в предгорьях. Студеные ветры прилетели из погрустневшей степной дали, до земли выстелили ковыль, закружили, понесли сухую листву вверх по ущельям.

Скоро вслед за ветрами уйдут в горы животные: там меньше снега, легче добыть корм. За козами и баранами двинутся и рыжие волки.

Вот они. Гонят стадо джейранов к ущелью.

Не догнать волку легконогого джейрана, но звери приметили, что одно животное заметно отстает от остальных — это старый самец.

Вожак первым настигает старого джейрана. Мгновение — взметается искрящееся облачко заиндевелой пыли, и все кончено.

Стая продолжает погоню.

Из кустарника наперерез стаду выскочила засада — опытные волчицы и молодняк. Джейраны заметались, рассыпались веером. Двое остановились, и это едва не стоило им жизни. Именно за ними погнались волки из засады.

Несчастные животные, перемахнув ручей, ринулись к реке. И тут случилось непонятное: оба джейрана разом исчезли перед самым носом волчицы.

Обескураженная, она резко остановилась и тем спаслась. Перед ней была глубокая яма, на дне которой бились в предсмертных судорогах джейраны. А рядом с ними жалобно скулил один из ее волчат, он не сумел остановиться вовремя. Глупый, он совсем еще не умеет охотиться.

Волчица заметалась вокруг ямы, не в силах помочь малышу. Всю ночь провела она рядом с ним, слушая его жалобные вопли: ему было страшно одному на дне ямы и больно — он ушибся при падении. На рассвете пришли люди, и она убежала к стае, к трем остальным своим волчатам.

Люди радостно загалдели, когда увидели добычу.

Волчонок затаился, тесно прижавшись к одному из джейранов и зажмурившись. Ему казалось, что если он не видит чужаков, то и они не видят его.

Один из охотников спустился в яму и остановился над притаившимся зверенышем, маленьким, дрожащим. Человек протянул руку, чтобы взять волчонка, но тот вдруг грозно ощерился и зарычал, и охотник отпрянул.

Наверху захохотали.

Смеялись люди долго и громко, старательно показывая друг другу, как им весело и хорошо. Они смеялись не над товарищем, испугавшимся маленького беззащитного зверька, они радовались добыче, радовались предстоящей трапезе.

Волчонку, во всяком случае, этот смех не сулил ничего хорошего.

— Убей его, Коготь, — сказал один из охотников.

Тот, кого назвали Когтем, протянул руку за дубинкой, которую ему подавали сверху. Но другой охотник мотнул головой в знак несогласия. Он оторвал от козьей шкуры, прикрывающей его спину, длинную тесемку и сбросил ее в яму.

Волчонок завизжал и завертелся, когда почувствовал петлю на шее, но охотник так рванул за тесемку, что горло перехватило туго-туго, и он повис в воздухе, нелепо дергая лапами.

Люди поднимались в гору, один из охотников бесцеремонно волочил за собой упирающегося зверька. Он не знал, для чего тащит волчонка к жилищу. Просто была удачная охота, радостное настроение в предвкушении вкусной еды. А живой звереныш — забава ребятишкам.

На неровностях стен и сводов вспыхивают красноватые отблески пламени священного огня, разложенного на жертвенном камне у входа в пещеру.

По одну сторону камня сидит на полу жрец в праздничном наряде. На нем все черное: балахон из козьих шкур, головной убор из вороньих перьев. Даже узоры на лице наведены сажей. Длинные черные волосы ниспадают на плечи и лицо. На шею надето ожерелье из когтистых вороньих лапок, изогнутого клюва грифа и крысиных голов.

Это Черный Ворон, жрец и колдун, страшный человек. Он разговаривает с дивами: призывает, приманивает добрых и хитростью, обманом уводит подальше от жилища племени злых. Рядом с ним сидит вдова вождя Гордого Луня — Яна, потом жена жреца — Зурра и остальные женщины племени вдоль стены пещеры.

У противоположной стены уселись в ряд мужчины-охотники, украшенные головными уборами из разноцветных перьев. Все при оружии — с луками и копьями.

Первое место в ряду охотников, напротив жреца, пустует. Тут лежит волчья шкура, лук с узорными насечками по дуге, десяток стрел с красным оперением и плоский увесистый камень со сквозной дырой посередине.

Всеобщее молчание. Слышно только, как потрескивают сучья в пламени да попискивают дети-несмышленыши в темной глубине пещеры.

Когда костер разгорелся и перестал дымить, жрец медленно поднял голову.

Сквозь сальные космы волос, закрывающие лицо, угольями блеснули черные ужасные глаза.

Долго глядел он на пламя, потом воззрился на пустое место напротив себя и заговорил глухо и подчеркнуто внятно:

— Гордый Лунь, вождь наш! Ты ушел в пещеру предков… Кто лучше тебя умел добыть много сладкого мяса? Кто быстрее тебя гнался за зверем, чтобы убить его? Кто лучше тебя пускал стрелы прямо в сердце могучего оленя? О удачливый! О храбрый! О сильный!

Последние слова Черный Ворон резко выкрикивал, и гулкое эхо многократно повторяло их в каменной глубине норы.

Гробовая тишина после оглушительных раскатов зычного голоса давила и тревожила людей.

Жрец перешел на шепот:

— Назови нам имя нового вождя.

В напряженной тишине таинственно и многозначительно шипели и потрескивали дрова в огне…

— Я понял тебя, Гордый Лунь. Пусть тебе сладко и весело живется в пещере предков.

И снова надолго наступила тишина.

Не поднимаясь с места, Черный Ворон ловко бросил в огонь пучок травы. Клубы белого удушливо-душистого дыма поплыли по пещере.

Захныкал невидимый в темноте ребенок, но дети постарше зажали ему рот, заставили замолчать.

— Мужчины-охотники! — снова загудел под сводами голос жреца. — Вы должны назвать имя самого первого из вас, чтобы всем хватало мяса, чтобы дивы ночи не нашли жилища племени, чтобы был жив Огонь, младший брат Солнца. Громко скажите… кто из вас самый удачливый в охоте?

— Орел! — раздались дружные голоса.

— Кто самый сильный?

— Бык! Орел! — разноголосо ответили охотники.

— Кто самый храбрый?

— Орел! Коготь!

Сквозь рассеявшийся дым видно было, как Черный Ворон величественно поднялся и, взяв за руку одного из охотников, усадил его на пустующее место вождя.

— Охотники! Женщины! Имя нового вождя племени — Большой Орел. Повинуйтесь ему во всем!

Зор больно толкнул в бок Лана.

— Это твой отец. Теперь у тебя будет много сладкого мяса.

Лан, казалось, не слышал. Неожиданное счастье и гордость за отца оглушили его. Во все глаза глядел он, как жрец надевает отцу на шею амулет вождя, ожерелье из волчьих клыков, повязывает на голову тесемку с перьями.

Дым уже рассеялся, костер пылал жарко. Черный Ворон вытащил из-под шкуры голову кабана и положил в огонь.

Смрадный запах паленой шерсти и горелого мяса защекотал ноздри голодных людей: уже несколько дней не было в племени мяса. Лица взрослых оставались непроницаемыми: нельзя желать сладкого куска из жертвенного костра. Глаза же детей горели алчными огоньками, они жадно вдыхали запахи съестного.

Но вот кабанья голова догорела, и все успокоились.

— Дивы приняли жертву! — возгласил жрец. — Радуйтесь, люди таж!

Племя ответило разноголосым протяжным воплем, раздались глухие удары колотушки по пустой колоде, высоко взвились женские и детские голоса.

Жрец запалил от костра смолистый факел и вышел из пещеры. Люди гурьбой повалили за ним.

Бешеный хоровод кружился вокруг Черного Ворона и нового вождя, вокруг дымного факела.

В скудном красноватом свете перед глазами опьяненного радостью Лана, как в горячечном сне, мелькали перекошенные буйным весельем черные лица, оскаленные в диких улыбках зубы, глаза, вылезшие из орбит, бронзовые, лоснящиеся от грязи и жира тела, голые руки и ноги, развевались косматые звериные шкуры…

Мужчины танцевали неистово, зажигательно.

Лану тоже хотелось ринуться в круг, но нельзя, он еще не охотник.

Женщины стояли вокруг танцующих, хлопали себя по бедрам, били в ладоши, все время убыстряя ритм, и без того бешеный.

И вдруг на фоне высоких женских голосов ухнул голос жреца, факел упал книзу, к самой земле, и танец неожиданно прекратился.

В наступившей тишине явственно послышался голос нового вождя:

— Слушайте, люди таж Большого Орла! Завтра добрые дивы помогут нам в охоте. Пусть Черный Ворон задобрит их таинственным словом и курением душистых трав. Пусть женщины ищут плоды на склоне горы.

Люди послушно повернули к пещере.

Лан уже отыскал свой угол и прилег на шкуры, когда раздался тревожный голос его матери:

— Люди, нет моего детеныша Лика!

Факелами осветили все углы. Аун заглянул в пещеру предков: не заполз ли туда глупый детеныш. Ребенка не было нигде.

Мужчины выскочили наружу. Лан старался не отстать от отца, хотелось первым отыскать брата.

Усилившийся ветер трепал пламя факелов, стараясь загасить их. Охотники нерешительно топтались у входа. Где искать?

И тут зоркие глаза Лана разглядели при тусклом лунном свете мимолетно промелькнувшего крупного серого волка с закинутым на спину маленьким человеческим тельцем. Мальчик успел заметить свежий рубец от раны на плече зверя.

— Волк унес Лика! Я видел! Волк унес!

Но никто, кроме него, не успел ничего увидеть…

Слушая горестные всхлипывания матери, Лан мысленно пообещал себе отыскать и отомстить волку с меткой на плече за гибель брата. Только бы скорее назвали его охотником!

Лан пробудился от озноба. Вскочил.

Снаружи в глаза бил яркий холодный свет.

Взрослых не было, если не считать нескольких женщин и старика Оора.

Солнце не могло пробить молочной пелены тумана, но насытило своим ярким светом все пространство вокруг. Казалось, светился сам тумак. Видно было не более, чем на несколько шагов. На траве блестел иней.

Прихватив заостренную палку, единственное свое оружие, Лан осторожно стал спускаться по склону на звук плещущегося в камнях ручья и набрел на Мудрого Ауна. Старик сидел на мшистом камне, и волосы его блестели, будто от инея.

Долгую жизнь прожил Аун, сын великого жреца Ухо Дива. Редко кому из охотников удается дожить до старости, как ему. Мать говорила Лану, что Ауну четырежды по столько, сколько пальцев на руках, и еще пять солнц.

Раньше Аун был хорошим охотником и звался хорошо — Быстроногий Олень. Но глаза у него отчего-то видели все хуже и хуже, и теперь называется он просто Аун, по имени матери своей Ауны, как Лан или Зор, как всякий другой, кто не охотник.

Аун непонятный человек. Он один, кроме жреца, ходит в пещеру предков. Никто не знает зачем. Он часто помогает Черному Ворону, и все давно заметили, что жрец побаивается Ауна. Умерший вождь Гордый Лунь слушался советов старика и всегда называл его «Мудрый Аун».

На дележе добычи Аун получает свою долю вслед за охотниками, тогда как старый Оор — вместе со старухами.

Люди сторонятся Ауна. Говорят, что его отец, великий жрец, еще ребенком свел его с дивами. Однако Мудрый Аун за всю свою долгую жизнь не причинил никому зла.

Лан не смеет первым заговорить с охотником, а с Ауном можно, потому что он — как Зор, и с ним просто, потому, наконец, что старик любит мальчика.

— Мои глаза видели вчера волка. Он унес Лика. Никто больше не видел.

— Мне жаль твоего брата и твою мать, — ответил Аун и, вздохнув, заметил: — У тебя зоркие глаза.

— Да. И я заметил метку на шкуре волка, чтобы найти его и убить, когда меня назовут охотником.

— Это будет. В праздник Нового Солнца, в праздник Птиц, если помогут дивы, ты будешь назван, постарайся.

— Тогда я убью много коз и баранов, чтобы всем и тебе, Аун, было довольно сладкого мяса. Я убью столько, что люди не смогут унести всего.

— Хвастливость — большой порок, она как слепота для охотника.

Лан потупился.

— Я знаю, ты будешь удачливым охотником, но послушай, что я тебе скажу.

Лан любил слушать старика. Неторопливый голос уводил мальчика в неизведанное, и, если закрыть глаза, можно было увидеть невиданное: людей, давно ушедших в пещеру предков, места, где никогда не бывал…

Таков Мудрый Аун.

— Знаешь ли ты, почему племя наше называется «таж»?

— Так было всегда…

— Нет. Жил такой человек — Таж. Давно-давно. Хороший человек, оттого все мы носим его имя и будем носить, пока есть хоть один человек в племени… В те давние времена охотники и даже вожди и жрецы носили имена своих матерей, как сейчас вы, мальчики: твоя мать — Лана, ты — Лан. А девочкам, как и теперь, придумывали новые имена. А почему? Это забытая тайна… Как-то в сильный снегопад погнался Таж за раненым оленем и пропал. Четыре ночи не было его в жилище. В ту пору ночной холод убивал человека, и потому все сказали: «Вождь Таж мертв, пусть дивы назовут другого вождя» И стал вождем другой человек, а на пятую ночь приполз Таж, очень слабый, но живой и сказал: «Я гнался за оленихой и ее детенышем, но мою добычу захотели отнять волки. Они отогнали детеныша от матери и чуть не загрызли его. Но я убил двух, а остальные убежали. Раненый, я лежал на снегу рядом с олененком. И он согревал меня. Потом вернулась олениха и стала зализывать детенышу раны, а он сосал молоко. И олениха зализывала мои раны, и я, как олененок, сосал ее молоко. Она согревала нас и уходила только покормиться. Силы мои окрепли, раны затянулись, и я приполз в жилище».

Аун замолчал, вглядываясь подслеповатыми глазами в лицо Лана. А тот растерянно моргал. Все было непонятно: почему вождь Таж бился с волками за олененка вместо того, чтобы догнать и убить олениху, ведь тогда мяса хватило бы всему племени? Почему олениха подошла к охотнику и зализывала его раны? Разве так бывает? Почему, наконец, окрепнув, Таж опять-таки не убил олениху?

Лан ждал: пусть Мудрый Аун объяснит ему непонятное, но старик как бы забыл про мальчика.

— Вождь Таж был плохим охотником или дивы отняли у него разум?

— Так сказали бы и многие другие, но не жрец Ухо Дива, и не Гордый Лунь, и не я. Отец твой, Большой Орел, наверное, тоже так не сказал бы… Таж был хорошим охотником и мудрым вождем. Он не убил олениху, зато узнал тайну матери и спасся. Он стал как див, которому повинуются звери.

Аун помолчал.

— Да, у тебя зоркие глаза и хороший разум. Смотри, — старик широким приглашающим жестом повел вокруг, — великий порядок вокруг: солнце устало — приходят холода, улетают большие птицы. Потом эти птицы прилетят вновь и принесут с собой Новое Солнце. С Новым Солнцем рождаются звереныши, растет трава, появляются сладкие плоды. Предки наши умели видеть и узнавать многие мудрости. Смотри и ты, смотри и узнавай.

«Как див, которому повинуются звери…» — повторял Лан снова и снова, но мудрость эта была ему все-таки непонятна, хотя он и запомнил ее.

Потянуло ветерком, и сильнее запахло неповторимой свежестью тумана. Сверху заголубели просветы, и вдруг брызнул яркий солнечный свет, многократно отраженный от ослепительно белых, быстро катящихся клубов.

Аун медленно побрел к пещере.

Сейчас он запалит смолистый факел и уйдет через узкий лаз в дальнем конце их жилища в таинственную пещеру предков, куда никто из племени ступить не решается.

Старик Оор со своими камнями расположился у входа в жилище. Ребятишки постарше, среди которых Лан увидел и Зора, подносили старику новые камни.

У Оора зоркий глаз. Он внимательно разглядывает камень, прежде чем приняться за него. Долго примеривается и наконец бьет своим черным крепким билом, которое всегда держит при себе. И не силен удар, да точен. Один за другим отскакивают от камня большие и маленькие кусочки, и вот уже всем видно: получился удобный скребок для скобления шкур больших зверей, наконечник стрелы или копья, рубило, ударник — по руке, в самый раз.

Лан, бывало, подносил к лазу в пещеру предков наиболее прочные ударники из черного камня. Подносил и терпеливо ждал, пока Мудрый Аун не придет за ними.

Из черной дыры струился холодный воздух, а то, наоборот в нее с шумом засасывались сухие листья и травинки из ближних подстилок. Стоило сунуть голову в отверстие, и волосы начинали шевелиться, как живые.

Лану захотелось заглянуть внутрь. Иногда, когда в жилище не было взрослых, он осторожно протискивался в проем по пояс. И тогда слышались отдаленные несильные удары камня о камень. Наступала темнота, потому что он загораживал собой дневной свет, и ему мерещились впереди красные, зло светящиеся глаза дивов, хранителей жилища мертвых — братьев Оггру, и мальчик в страхе пятился назад.

Там был недавно умерший вождь, Гордый Лунь, там был охотник Буйвол и еще несколько женщин и детей, умерших за последние три луны.

Таинство погребения совершали жрец и Мудрый Аун.

Как-то раз Лан спросил у старика:

— Не рассердятся ли дивы, если я спрошу тебя, Аун, что там, в пещере предков, где ты бываешь каждый день?

Аун долго молчал, щурясь на солнце подслеповатыми глазами, а потом сказал:

— Это тайна великая.

— Я знаю, там живут мертвые…

— Помолчи и послушай… Стар уже Аун. Скоро и мне уходить к предкам… Давно присматриваюсь к тебе, Лан, сын Большого Орла, и говорю: слушай и запоминай!

Мальчик оцепенел. Так торжественно и многозначительно с ним никогда еще не говорили.

— Слушай и запоминай. Отцу твоему хотел сказать тайны племени, но вождям не до тайн. А жрец зол…

Аун замолчал надолго, подавляя волнение.

— Тебе скажу. Слушай и запоминай! Запоминай и думай! Думай и наблюдай вокруг!..

Старик насупился и продолжал шепотом:

— Скажу тебе древнюю песню:

Старик устало расслабился и закрыл глаза.

Лан позволил себе расправить затекшую в неудобной позе ногу, но не сводил напряженного взгляда с серого лица Ауна.

— Завтра, — сказал тот, — пойдешь со мной в пещеру предков. — И вдруг, открыв один блеклый глаз, наклонился к самому лицу мальчика: — Боишься?

Лан поежился.

— Страх от незнания. Узнаешь — страха станет меньше… И об этом есть древняя песня, но о ней в другой раз.

В тот день беспокойство не покидало Лана, беспокойство и страх перед грозным завтрашним утром.

Только Муна, затейница Муна, дочь умершего вождя Гордого Луня, отвлекла его от беспокойных мыслей. Она показала ему рыжего волчонка, живого зверька.

Волчонок повизгивал и старался укусить Муну за руку, но она ловко хватала его за загривок и тихонько встряхивала. А потом, придерживая одной рукой зубастую пасть, другой тормошила его, гладила и ласкала.

У Лана загорелись глаза.

— Хочешь, я попаду в него от того куста первой же стрелой? Хочешь?

Муна гневно глянула на него. Радостная ее улыбка померкла.

— Нет! — сказала она резко. — Твой отец дал мне волчьего детеныша. Он мой. Ты, как и Зурр, хочешь убить его. Зачем? Охотники добудут много мяса.

Наутро, когда взрослые ушли на промысел, Аун взял Лана за руку и повел его к лазу в пещеру предков.

Прикрыв пламя факела от ветра, Аун первым протиснулся в узкий проход. Лан полез следом, замирая от страха.

Слабый огонь факела скупым красноватым светом осветил неровные своды. Мальчик осторожно выпрямился в полный рост и огляделся. Пещера показалась ему громадной оттого, быть может, что дальний ее конец терялся в зловещей темноте. Лан никак не мог унять дрожь и старался держаться поближе к старику.

— Маленький Орел!

Голос Ауна прозвучал под сводами гулко и незнакомо. Лан даже не сразу сообразил, что это к нему обращена торжественная речь.

— Здесь, — Аун приблизил факел к одной из стен, — ты видишь разных зверей и птиц… Я скажу тебе много такого, что знали наши мудрые предки и что ты потом передашь сыну своему или побратиму, соплеменнику, кому сможешь доверить это. Знание — великая тайна! В знании — неведомая сила добрых дивов! Оно помогает одолеть голод, жажду и холод. Кто владеет тайной — тот могуч, тот сам как див.

Лан разглядел под одним из рисунков головной убор умершего вождя, а в рисунке узнал луня, знакомую белоголовую птицу, которую ему нередко приходилось видеть между вершинами заснеженных гор. А вот грозная птица, с развернутым могучим крылом — орел. Здесь когда-нибудь будет положен головной убор его отца. Но ни один рисунок не напомнит людям о его маленьком братишке, которого недавно утащил волк со шрамом на плече… А где, под каким рисунком будет покоиться его головной убор, каким именем назовут его охотники в следующий праздник Нового Солнца?

— …А на этой стене выбито Слово предков. В темный и холодный день дивов Оггру, хранителей жилища мертвых, жрец говорит людям Слово. В нем мудрость предков, в нем жизнь племени. Но видит Слово предков только Черный Ворон да я, а теперь вот и ты… Смотри и запоминай!

Лан до боли в глазах вглядывался в штрихи и зигзаги на неровной скале, но ничего пока разобрать не мог.

— «Был великий лес, — напевно начал Аун, — и горы, закрывшие пол неба. Было Большое Солнце и много воды.

Людей в племени было, как звезд в небе, как деревьев в лесу. Довольно было у них сладкого мяса, плодов и целебных трав. От этого-то люди стали забывать Слово предков, плохо охотились, не хотели строить новые жилища.

И разгневались дивы, и напустили ночь на Солнце, и сотрясли землю, и отняли большую воду. Ушли из леса звери, улетели птицы, пропали плоды.

Великий голод настал. Умирали от голода охотники и матери, умирали детеныши.

Великий холод настал. Умирали от холода и болезней, с криками и стонами.

И повелела Старая Олениха идти к Солнцу, где лежит Страна предков. Повелела она в день Оггру говорить Слово и приносить жертвы добрым и злым дивам.

Но не было пути в Страну Оленью, не пустили горы людей, и повернули они тогда вслед за Солнцем. Шли, пока Старая Олениха не повелела жить в большой норе, а сама ушла в жилище мертвых.

И стал вождем Таж. Он принес в жилище доброго рыжего дива — Огонь, младшего брата Солнца. Днем и ночью кормили люди Огонь, и злые дивы отступили от племени.

Не раз вождь Таж и самые сильные охотники уходили искать дорогу в теплую Страну предков, где мало снега, Большое Солнце и много зверей, но горы были безжалостны.

Умирая, великий Таж повелел людям идти по пути Солнца, потому что охотников оставалось столько, сколько пальцев у человека.

Много Новых Солнц прошло с той поры, но не было у племени беды больше, чем гибель Огня. Тогда поняли люди величие сделанного вождем Таж и стали зваться его именем.

Велик жрец Ухо Дива, сделавший Огонь бессмертным, и это главная тайна предков!

Но ищите дорогу в Страну предков!

Я, Мудрый Аун, хранитель Слова, говорю: здесь, в Солнечной долине, большая вода и лес, хорошая добыча, много плодов и целебных трав. Тут жить людям… и искать путь через горы».

С каждым днем все ниже за горы опускалось благодатное солнце, все больше широкие тени от высоких скалистых хребтов синим холодом накрывали долину. Все чаще студеными ветрами напоминала о себе зима. Но в полдень солнечные лучи еще ярко освещали по-осеннему пеструю макушку холма за ручьем.

Туда каждый день бегал Лан погреться, поваляться в душистых хрустящих листьях, поразмыслить.

А размышлять ему было о чем. На протяжении последней луны Мудрый Аун открыл ему столько тайн и знаний, что мальчику казалось, будто голова его стала большой-большой, и окружающее приобрело значительность и глубокий смысл.

Огонь — главная тайна. Огня боятся звери, он делает человека сильнее зверей. Как важно сберечь огонь! Без страшных когтей и острых клыков человек может прогнать тигра и волка.

Человек сделал лук, и стрелы, пущенные из лука, догоняют быстроногую косулю.

А разве в бесчисленном повторении Новых Солнц не заключен великий таинственный порядок?

Старый Аун посвятил в тайны предков его, Лана. А он должен сохранить, а потом передать их своему избраннику, чтобы людям племени жилось легче.

— Почему нельзя сказать тайны всем людям? — однажды спросил Лан.

— Потому что так всегда было. Потому что они собирают людей вокруг владеющих тайной. В заветах и тайнах предков великая сила! — ответил Мудрый Аун.

Ночью к Лану приходили видения: наскальные картины из Слова предков оживали, и гулкий голос без конца повторял недоступные его пониманию мудрые заповеди…

Мальчик выбрал себе место среди колючих зарослей боярышника, пристально огляделся вокруг, нет ли какой опасности, и тогда только прилег, не выпуская из рук заостренной палки, хрупкого своего оружия.

Теплые лучи шаловливо щекотали ноздри, ленивый прохладный ветерок шелестел сухим листом у самого уха и убаюкивал, грустно и ласково.

Проснулся Лан от холода. Солнце заметно передвинулось, и ажурная тень от сплетенных стволов и ветвей деревьев надвинулась на него.

Вскочил. До захода солнца он должен еще набрать полную суму плодов боярки, шиповника, орехов и яблок. Зурра, жена жреца, строго следит, чтобы женщины и подростки наполняли свои сумы доверху. Беда тому, кто вернется с пустыми руками.

Прищурился на солнце: «еще успею», — и пустился бегом к ручью. Он знает одно небольшое ущелье, там довольно орехов и яблок.

В ложбинке за стеной кустарника он наткнулся на Муну. Она так увлеклась возней с волчонком, что не заметила мальчика.

Волчонок теперь не проявлял к ней былой враждебности. Он весело скакал вокруг, хватал зубами за руки, не кусая. Куда девалась та угрюмая тоска и ярость, которая светилась в глазах звереныша, когда Лан увидел его впервые. Да и подрос он заметно. «Значит, Муна где-то здесь прячет его от людей и зверей», — подумал мальчик.

Волчонок почуял постороннего и ощетинился. Уши прижались к голове, глаза превратились в две маленькие злые точки. Заметив настороженность зверька, Муна тоже схватила палку.

Лан вышел из-за кустов. Звереныш заворчал, заскулил и спрятался за девочку.

— Чего тебе? — сердито спросила Муна. — И ты следишь за мной, как Зурр?

— Не слежу.

Лан рассмеялся: разъяренная девочка походила на сову — глаза круглые и злые, волосы всклокочены, кажется, вот-вот выпустит острые когти.

— Не слежу, — повторил он. — Иду в то ущелье, где родник. Там много орехов и яблок.

Муна успокоилась немного.

— Ты не убьешь волчьего детеныша?

— Покажи твои руки, — сказал Лан вместо ответа.

Муна с удивлением протянула ему руки.

— Зверь не укусил тебя? — поразился он.

В этот момент волчонок бросился на Лана и, если бы тот не отскочил в сторону, вцепился бы ему в ногу. Острые зубы глубоко впились в подставленную палку.

Муна закричала и прижала звереныша к земле. Волчонок не сопротивлялся, но продолжал глядеть на Лана непримиримо.

— Что же ты будешь с ним делать?

— Не знаю, — простодушно и горестно ответила девочка. — Наверное, отпущу.

Лан неодобрительно качнул головой. Со снисходительной улыбкой глядел он, как Муна привязывает звереныша к дереву и тот доверчиво жмется к ней.

По пути к ущелью мальчик задержался у ручья, чтобы напиться. Задумчиво оглядел он глубокие борозды от волчьих зубов на своей палке. «Все-таки зверь едва не перекусил такую крепкую палку. А ведь еще детеныш!»

От ручья Лан пошел быстрее, до заката оставалось недолго. Вдруг он услыхал протяжный вопль Муны, вопль боли и злобы. Не раздумывая, помчался Лан обратно.

С поляны доносился шум борьбы: хриплое дыхание, яростные выкрики, рычание.

У кустов, за которыми скрывалась поляна, Лан задержался. Внимательно огляделся, не подстерегает ли его какая опасность, и осторожно продрался сквозь колючие ветви.

Злоба вспыхнула в нем, когда в противнике Муны он узнал Зурра, сына жреца.

Зурр очень сильный. Он придавил Муну коленом к земле и хищно оглянулся на рвущегося с привязи волчонка.

Только тут Лан заметил стрелу, глубоко вонзившуюся в кору дерева, в нескольких пальцах выше головы звереныша, и лук Зурра, брошенный в пылу борьбы.

Муна хрипела в бессильной ярости и тщетно пыталась освободиться.

О Зурр, победитель девчонок! Как посмел он прикоснуться к Муне вопреки запрету обычая! Пусть он выше, пусть сильнее — быть ему сегодня на земле!

Отшвырнув палку, Лан одним прыжком оказался рядом и опрокинул Зурра неожиданным ударом ноги в бок. Они катались по земле и колотили друг друга, свято соблюдая при этом заповедь: «Не пролей крови соплеменника».

Зурр был сильнее. Оправившись от неожиданного нападения, он нанес Лану такой удар, что тот задохнулся от боли.

От следующего удара удалось увернуться, и Зурр со всей силы хватил кулаком по земле и взвыл:

— Бо-бо-бо!

В тот же миг, изловчившись, Лан завернул ему здоровую руку за спину и придавил противника коленом к земле.

Ты на земле, Зурр! И ты нарушил обычай — обидел девчонку. Сордо будет тебе!

Сордо — так называлось наказание нарушившим обычаи племени. Вождь или жрец громко называли провинившегося и оповещали всех о его проступке. Но бывало сордо и суровее. Так, охотника Ястреба когда-то побили дубинкой и лишили головного убора и охотничьего снаряжения. По сей день называется он Оор, как детеныш…

Лан почувствовал, как сразу расслабилось, обмякло напряженное тело противника. Черные волосы Зурра разметались по земле, лицо испачкано в пыли.

— Вуа, — простонал он. — Не надо сордо.

Лан и сам не был уверен, что скажет старшим о случившемся.

— Хорошо. Не станешь трогать Муну?

— Нет.

Поднявшись с земли, Зурр потер ушибленную руку. Его маленькие, глубоко посаженные глаза блеснули, будто черные звездочки, вызывающе и задорно.

— Зурр будет лучший охотник!

— Нет, я буду лучший! Ты не попал в зверька! — крикнул Лан и повернулся к дереву, в котором недавно торчала стрела.

Но стрелы уже не было. Бесследно исчезли также и Муна с волчонком.

Наступила стужа. Устье пещеры почти совсем завалили камнями, оставив небольшое отверстие для выхода наружу.

За короткий день женщинам с трудом удавалось набрать сучьев для костра, чтобы хватило на ночь: зимой огонь прожорлив.

Охотники по нескольку раз на день уходили проверять ловушки, но с наступлением холодов зверей стало мало. Возвращались окоченевшие, злые: только изредка удавалось добыть зайца, лисицу, а то и вонючего шакала.

Вот и сегодня молчаливо глядят соплеменники, как обмороженные охотники один за другим перебираются через завал и угрюмо устраиваются у огня.

Принесли лишь большую, с разодранным боком рыбу, отнятую у горластых голодных ворон на продуваемом ветрами песчаном берегу реки.

Голый малыш прополз между ног взрослых и начал ковырять пальцем белое, рыхлое, неприятно пахнущее мясо.

Зурра недовольно заворчала, и мать детеныша поспешно подхватила легонькое тельце сына.

Трудное дело разделить скудную добычу между голодными соплеменниками. Придирчивые глаза ревниво следят за руками Зурры. Она медлит, долго примеривается, прежде чем ударить рубилом. Она наслаждается своей властью над людьми. Ей нравится, когда соплеменники заискивающе заглядывают в глаза, стараются угодить, услужить.

Строгая очередность соблюдается при дележе добычи. Первый кусок, по обычаю, получает вождь, потом жрец, затем охотники в той очередности, как сидят они вдоль стены у жертвенного огня. Потом вдовы, одинокие женщины и в последнюю очередь старики и старухи.

Чем ближе к концу дележка, тем меньше и хуже остаются куски. Бывает, что старой Уруне или глухой хранительнице огня вообще не достается доли.

Только Мудрый Аун получает пищу в числе охотников да вдова умершего вождя Яна — после жреца…

Люди собирались у костра, чтобы не пропустить своей очереди. Темные сосредоточенные лица, внимательные настороженные глаза.

Зурра оглядела соплеменников и сказала негромко и уверенно:

— Теперь, Яна, твое место там, где вдовы. Все знают, что дочь твоя кормит зверя, не хочет отдать его племени, как я сказала.

— Это детеныш! — крикнула Муна. — Маленький волчий детеныш.

Черный Ворон, до сих пор безучастно сидевший у костра, вдруг грозно поднял от огня свой страшный взгляд.

— Люди таж забыли Слово предков на радость дивам ночи. Я слышу, как детеныши спорят…

Первые слова его напоминали предгрозовое дуновение ветерка, но по мере того, как он поднимался на ноги, медленно, неестественно медленно, голос его крепчал и наконец загремел, словно горный обвал.

— …Скоро, скоро наступит страшная пора Оггру. Дивы захотят много жертв. На кого падет выбор?.. На тех, кто не может добывать пищу для племени и сучья для огня!..

Всем корпусом Черный Ворон повернулся туда, где стояли хромой старик Оор со своим каменным билом и больные, немощные старухи.

— …На тех, кто вредит племени, помогает дивам! — повернулся он к Муне и Яне.

Девочка поспешно юркнула за спину матери.

— …До сих пор Яна получала свою долю за мной. Теперь ее место вместе с остальными вдовами, если только… — тут жрец ухмыльнулся своей страшной улыбкой, — если только никто из охотников не захочет уступить ей место перед собой.

Сказав это, Черный Ворон обмяк, безвольно опустил плечи и стал медленно оседать на пол, будто вмиг заснул.

Тишина воцарилась в пещере.

Яна беспомощно оглянулась на соплеменников. Люди обеспокоенно зашевелились, опуская глаза. Страшные, голодные времена стояли у жилища племени. Кто решится пустить впереди себя лишнего? Кто решится перечить жрецу?

— Я уступаю место вдове вождя, — послышался негромкий голос Мудрого Ауна.

— Разве ты охотник, Аун? — не поднимая головы тихо прошелестел жрец. — Давно уж охотники в племени таж не зовутся материнскими именами.

Среди охотников кто-то угодливо хохотнул. Одобрительный ропот послышался из темного угла, где стояли женщины.

Удрученная, с низко опущенной головой, Яна медленно двинулась в конец людской цепочки.

— Справедливо! — промолвила Зора, жена охотника Желтого Клыка.

— Нет! — отчетливо сказал Большой Орел, вождь. — Гордый Лунь из пещеры предков слышит наши голоса… Пусть вдова Яна получает еду впереди меня.

Никто не возразил вождю. Только Черный Ворон медленно поднял голову, оглядел охотников у костра, как бы отыскивая среди них того, кто только что говорил, и снова бессильно уронил голову на грудь.

В напряженной, недоброй тишине делила добычу Зурра.

Когда подошла очередь старого Оора получить свой кусочек, он сказал смиренно:

— Пусть эта доля будет принесена в жертву диву Солнца.

Один за другим молчаливо расходились люди по своим углам в обширной пещере. У огня остался только вождь. Он задумчиво поправлял головешки в костре. К нему подсел Мудрый Аун.

— Позволь, вождь, сказать тебе…

— Говори, Аун, говори, Мудрый.

— Справедливо поступил ты, да во вред племени…

Большой Орел удивленно поднял брови.

— …Охотники недовольны. Нельзя защищать слабого перед сильным, когда сам не самый сильный.

— Не пойму я тебя… Сам-то ты?..

— Я стар, не много Новых Солнц видеть мне. А ты вождь, тебе о племени думать… Еще скажу: берегись Черного Ворона. Молод ты, неопытен, плохо думаешь…

Беспокойство охватило вождя. В чем-то прав Мудрый Аун, только в чем, не понять ему.

С этого вечера начался разлад в племени, поползли недоброжелательные разговоры о неопытности, о неудачливости вождя.

Мудрый Аун оказался прав. После столкновения вождя со жрецом в племени начались раздоры. При неудаче на охоте люди говорили о молодости и неопытности вождя, осуждали его за терпимость в отношении своенравной девчонки Муны, не пожелавшей отдать волчонка.

Другие шептались о несправедливости Зурры при дележе добычи, о неправильном толковании жрецом Слова предков. Некоторые высказывали робкое недовольство, когда лучшую добычу Черный Ворон забирал для жертвоприношений.

Если раньше Лан и сам не прочь был был поохотиться за волчонком, то после своей стычки с Зурром и особенно после того, как отец его встал на защиту Муны и ее матери, ему казалось, будто и он всегда защищал волчонка и его покровительницу.

На другое утро Муна выбрала удобный момент и шепнула Лану:

— Хочешь, покажу, где живет детеныш волка?

— Нет, Зурр может подглядеть. Ты мне скажи, я найду сам и дам ему еды.

Муна заколебалась было, но все-таки решилась.

Лан не сразу пошел к тайнику. Перебрался через ручей, присел на камень, как бы согревая озябшие ноги, огляделся и помчался к поляне. Логово волчонка находилось в крохотной норе, поблизости от родника. Вход в нору загораживал большой камень, и найти ее было нелегко.

Волчонок сидел тихо. Как видно, он привык к своему одиночеству.

Лан отвалил камень и заглянул в нору. В темном полумраке светились недобро две зеленоватые точки — глаза зверя.

Мальчик опасался нового нападения. Одной рукой, обернутой шкурой, он собирался загородить выход, если звереныш задумает удрать, второй осторожно положил у края норы кусочек рыбы и большую обглоданную кость.

Пленник не сдвинулся с места.

Очень хотелось поглядеть, как звереныш станет есть, но ждать долго опасно, и Лан с сожалением подвинул камень на прежнее место.

Едва стихли шаги, волчонок заскулил в тоске и беспокойстве. От незнакомого угрожающего запаха человека хотелось бежать, но камень у входа не поддавался усилиям звереныша.

От пищи исходил вкусный, манящий дух и в то же время пахло незнакомцем.

Зверек забился в самый дальний угол и затих. Однако в темноте логова запах пищи казался особенно сильным. Близкая еда властно звала его к себе.

Не раз настороженно приближался волчонок к лакомым кускам, мучительно истекая голодной слюной, и наконец схватил и уволок в дальний угол рыбу. Потом долго и сладостно грыз и ласкал языком большую кость, пока не превратилась она в короткий, не поддающийся зубам обрубок.

Теплая дрема накатила на волчонка. Грезилось ему то мягкое палевое брюхо волчицы-матери, то веселые и ласковые руки Муны. И уже мерещилось, будто от рук Муны и от волчицы исходит одинаковый запах, запах мяса и рыбы, — съестного.

Когда Лан возвратился, Аун уже поджидал его, сидя у огня. Старик не торопил мальчика, пока тот грелся, не спросил, где он был, только изредка поглядывал на него сбоку умными спокойными глазами.

Лан невысок, но крепок телом. Широкий вздернутый нос придает его лицу лукавое выражение. Волосы и брови цвета осенней жухлой травы, глаза внимательные и по-детски смешливые.

Старому Ауну нравятся его глаза — в них крошечным огоньком светится ум. Старик радуется, когда слова, полные смысла, пробуждают в мальчике интерес.

Несколько раз неподалеку появилась Муна, но спросить про волчонка при Мудром Ауне не решалась.

Наконец, кряхтя, старик поднялся и пошел к лазу в пещеру предков. Лан последовал за ним.

Факел тускло освещал выбитые на скале картины, по которым Аун уже не раз «говорил» Слово предков.

Оба молчали.

Лан мысленно повторял торжественные и наполовину непонятные фразы в строгой последовательности, как заучил со слов старика.

Вот чадное пламя осветило последнюю картину и остановилось.

— Когда старый Аун видит Слово предков, ему хорошо. Когда старый Аун видит небо в начале дня, ему хорошо. А когда хорошо Маленькому Орлу?

— Маленькому Орлу хорошо, когда много еды… — ответил Лан, подстраиваясь к торжественно-раздумчивому тону старика.

— Маленький Орел еще мал, чтобы понимать «хорошо». Хорошо, когда радуются все люди таж, когда удачная охота, когда спят дивы, — это так. Но великие предки знали другое… Мать Олениха умела угадать, когда дивы неба сделают бурю, Хромой Тигр научил отгонять братьев Оггру, хранителей пещеры мертвых, от раненых, Смелый Ястреб на камне выбивал рисунки кабанов, оленей, чтобы охота была удачной… Разве Маленькому Орлу не хорошо, когда приходит Новое Солнце? Или когда он смотрит на Муну, дочь Яны?

Лан отшатнулся от старика. На миг тот показался ему дивом. Как он узнал о том, о чем еще не сказаны слова?

— Хорошо, — прошептал он. — Отчего это, Мудрый Аун?

— Оттого, что ты скоро станешь охотником… А теперь иди…

Стоял один из последних погожих дней поздней осени. Ярко сияло солнце. Буйная радость жизни захлестнула мальчика. Заметив горстку сверстников на склоне любимого холма, залитого солнечными лучами, он издал протяжный охотничий клич: «Ийо-о-о!» — и стремительно ринулся к ним. Звонко ломался ледок под ногами, холодный воздух щекотал грудь. Единым махом перепрыгнул через широкий ручей и, продравшись сквозь кусты, выскочил на поляну.

Блеклая трава, прибитая к земле ветрами и дождями, ласкала щиколотки ног мягкой теплотой.

Зурр и Рон стояли друг против друга, упершись лбами, и старались свалить один другого. Кун, Дан и Зор прицельно швыряли камни в ствол корявого дерева.

Неподалеку Муна и Ляда возились с горластыми суетливыми малышами.

Со всего маху Лан налетел на Зора. Оба покатились по мягкой шуршащей траве, хохоча и тормоша друг друга.

Неожиданно крепкая нога втиснулась между ними: Зурр стоял над Ланом.

— Вах-ха! Зурр будет лучший охотник!

Лан вспыхнул, вскочил и стал боком к противнику.

Тот сначала легонько толкнул его в плечо. Лан перехватил руку и уперся. Зурр навалился всей тяжестью тела и вдруг вместо сопротивления почувствовал рывок вперед, и вот уже оба на земле. Мелькают руки, ноги.

Ребята суетятся вокруг, приседают, заглядывают, кто первым прижмет соперника коленом.

Мальчишки рады бы помочь Лану, да нельзя — поединок.

Зурра не любят, сторонятся его в играх, потому что, рассвирепев, он забывает о своей недюжинной силе. Над ним посмеиваются за косноязычие и тугодумие.

Лан же — заводила всех развлечений, всеобщий любимец и весельчак.

Но в этот раз ему не повезло. Зурр крепко ухватил Лана сзади и опрокинул на землю, придавив коленом.

— Лан на земле, вах-ха! Зурр будет лучший охотник!..

Потом, усталые и разморенные теплом, долго лежали мальчишки на пахучем ворохе листьев и веток, и писклявые голоса малышей то уплывали в дремотную даль, то назойливо звучали где-то совсем рядом, над самым ухом.

От отчаянного визга Лан и Зор вскочили одновременно.

То, что увидели они, было страшно. Несколько крупных серых волков и среди них особенно громадный с седой мордой, отбив кучку мальчишек от остальных малышей, неторопливо гнали их вверх по ручью, в то время как другая часть стаи обходила беглецов со стороны холма.

Ребятишки рассыпались по склону и ничего не видели, кроме своих преследователей, страшных зверей, от которых, казалось, невозможно убежать.

Остальные малыши в сопровождении Муны и Ляды с истошными воплями мчались к жилищу.

Мельком глянув на сверстников, замерших в растерянности, Лан издал боевой клич ломким от волнения голосом.

И вот уже вся ватага, схватив, что было под руками, с воинственными криками бежит на выручку мальчишкам. На бегу они швыряют камни вдогонку волкам, но слишком далеко, и камни не долетают.

Из-за пригорка навстречу детенышам выскочила вторая группа волков, и обезумевшие от страха малыши резко повернули вправо, к ручью, по крутому склону. Мгновение, и один из мальчуганов, оступившись, кувырком покатился по откосу, и в следующий миг ближний к нему волк бросился на упавшего.

К этому времени расстояние между волками и преследующими их подростками сократилось настолько, что несколько камней упало среди зверей.

Камни и отчаянные крики заставили волков неспешно отступить.

Лан видел, как один крупный волк — это был Меченый, со светлым шрамом на плече — легко уносил за пригорок тельце маленького соплеменника.

«Тот самый, что унес моего брата», — мелькнуло в голове Лана.

До сих пор еще ни разу не нападали волки на людей так дерзко. Зима с ее голодом и холодом для людей и для зверей стояла на пороге Солнечной долины.

Серые лесные волки собирались в стаю.

Пролетело теплое обильное лето, подрос молодняк.

Студеные ветры с севера торопят обитателей долины в путь.

Высоко, к самым снегам на вершинах, ушли козы и бараны. По первому снежку в ущелья двинутся кабаны, косули, олени. Лишь могучие лоси останутся в лесу и быстроногие зайцы.

Даже многочисленной волчьей стае не всегда по силам справиться с лосем, а заяц — не добыча для голодных волков, да и попробуй поймай его по глубокому снегу.

Бывает, голод заставляет стаю подниматься в предгорья и даже выше, в горы, но трудно волку, прирожденному степняку, настигнуть там добычу: козлы, косули, бараны легко взбираются по скалам, недоступным ему. Приходится хитрить, устраивать засады. Не обойтись тут и в одиночку или малочисленной группой. Вот почему каждую зиму собираются они в большую стаю.

Старый седой вожак с волчицей и сеголетками — основа стаи. К ним присоединился выводок волка-трехлетки и несколько одиноких холостяков. Среди них громадный, чуть-чуть уступающий вожаку волк с меткой на плече.

Это был пятилетний зверь, в длину почти двухметровый.

Уже не раз Меченый вступал в бой с вожаком за главенство в стае. В начале прошлой зимы, когда стая гнала антилоп к зарослям, где в засаде притаились волчицы с молодняком, Меченый осмелился опередить вожака.

Некоторое время они покусывали друг друга на бегу, а потом, озверев, схватились насмерть.

Охота сорвалась.

Клочья шерсти летели во все стороны. У вожака из уха хлестала кровь, Меченый поджимал укушенную лапу, но схватка продолжалась, пока волчица, старая подруга вожака, не подоспела к месту боя.

Меченый отступил, но тогда с ним ушла часть стаи.

В тот год ему не везло. Сначала стая трижды потерпела неудачу в охоте на сайгаков. Потом, уже сильно изголодавшиеся, по глубокому снегу волки погнали лося-великана.

Не рассчитали сил.

Защищаясь, лось, копытами убил трех молодых волков и двухлетнюю самочку, которая проявляла привязанность к Меченому.

Голодная стая тут же сожрала всех четверых неудачников.

Опять потянулись голодные и холодные дни и ночи.

Однажды в лесу они набрели на пиршество другой стаи, стаи вожака.

Вожак решился на невероятное — напал на спящего в берлоге медведя. Волкам удалось порвать горло сонному великану раньше, чем он проснулся.

Меченый наблюдал, как волки его стаи, поджав хвосты, робко приближались к насытившимся уже победителям. Их не прогнали, и Меченый остался один.

Он гонялся за зайцами, жрал дохлую рыбу, выброшенную рекой, а когда голод не оставил ему иного выхода, он загрыз и съел лисицу.

О! Теперь это был не тот зверь, который претендовал на место вожака в стае. Шерсть свалялась, ребра выпирали наружу, брюхо словно прилипло к позвоночнику.

Вот тогда-то и встретился ему одноглазый шакал.

Меченый сначала пошел за шакалом, собираясь сожрать и его, но очень уж противный запах исходил от старого могильщика, пожирателя трупов.

Шакал вывел его к норам сусликов, они оказались не очень глубокими, и волку удалось откопать несколько спящих грызунов. Одноглазый удовольствовался жалкими объедками.

Не беда! Сегодня — жалкие объедки, завтра — обильные остатки от барана. Возле волка-одиночки, как и возле тигра, можно прокормиться. Этот сильный зверь справится с крупной добычей.

Так и стали они охотиться вместе. Старый шакал одному ему известными тропами повел Меченого в горы, к теплому перевалу, к незамерзающему горному озеру. В зимнюю пору тут, бывало, собиралось на водопой немало копытных.

Места эти и вправду оказались благодатными: волк и шакал не голодали.

И теперь, к новой зиме, Меченый выглядел таким же гладким и сильным, каким он был год назад.

В начале зимы он скова примкнул к стае вожака: инстинкт неодолимо толкал его к сородичам. Вожак не прогнал одинокого волка, но относился к нему настороженно.

Эта осень была для Меченого удачной: он добыл свинью, подкараулил на водопое горного барана, унес двух детенышей человека. Сейчас вожак уже не справился бы с ним, совсем сдал старый волк…

В тот день стая устремилась по свежим следам стада свиней. Меченый бежал рядом, отставая от вожака на полкорпуса. У оврага он ненароком толкнул седого волка плечом и присел на задние лапы, ожидая взбучки, но старик чуть ощерился, и только.

Обнаглев от безнаказанности, Меченый смело обошел вожака и впереди всех устремился вперед.

Рассвирепев, старый вожак догнал и куснул нарушителя закона стаи.

И опять между ними вспыхнула драка. Неожиданно для Меченого в бой на стороне вожака вступили другие волки: все-таки он был для них еще чужаком.

Едва удалось ему спастись от разъяренных собратьев. Так он снова остался один. Нет, не один. Одноглазый шакал кружил неподалеку, не решаясь приблизиться к грозному зверю.

Да, они снова будут рыскать вдвоем по опустевшей зимней долине, гоняясь за зайцами и лисами, и снова голод погонит их к далекому горному озеру и дальше в зеленую долину, по другую сторону скалистого хребта.

Так повелось в племени таж с давних времен и передавалось от отцов к детям. Власть вождя в племени оставалась непререкаемой.

Обычно вождем был лучший, опытнейший охотник. Он знал, как добыть зверя летом и особенно зимой, когда наступали стужи, устанавливал сроки сбора плодов и ягод. Он приказывал племени подниматься в большой переход на другое место, если нависла угроза со стороны враждебного племени, или наступал голод, или дивы начинали упорно мучить людей болезнями и надо было сбить их со следа. Он заботился о безопасности жилища, строго поддерживал обычаи и заповеди предков.

Все было так — это хорошо знал Черный Ворон, но он должен, должен изменить этот порядок, повернуть его по-своему. Разве малая власть у него в руках? Разве не он, Черный Ворон, сделал вождем Орла? Так почему же этот мальчишка смеет спорить с ним, ставит свою власть выше таинства, которым владели жрецы до него и теперь владеет он, Черный Ворон?

Кто посмеет толковать Слово предков вопреки ему, вступающему в разговор с самими дивами?

Власть жреца должна быть сильнее власти вождя, хотя бы потому, что жрец остается жрецом до того самого дня, когда наступает ему пора отправляться в пещеру предков. Вожди же меняются намного чаще: то зверь убьет, то дивы ночи нашлют на него болезни, то ошибется он и взбунтовавшееся голодное племя потребует сменить вождя.

Будет так, как решил! Он сам станет управлять и охотниками, и женщинами и распределять добычу… Случай, пусть только представится случай!

Мрачные мысли медленно поворачивались в голове Черного Ворона, злоба стесняла дыхание. Со стороны же казалось, будто он дремлет, сидя у огня и уронив голову на грудь.

Сумерки наступили быстро. Повалил густой снег. Женщины, ходившие за хворостом, вернулись промокшими и дрожали от холода.

Давно пора бы возвратиться охотникам, ведь ушли они ранним утром. Не беда ли какая?

Жены одна за другой с беспокойством взбирались и вслушивались в глухое безмолвие ненастной ночи.

Беспокойство охватило всех, кроме Черного Ворона.

Мудрый Аун выбрал самый большой смолистый факел, запалил у костра и велел Лану надежно укрепить его между камнями у входа. Факел шипел и сыпал огненными брызгами, чадное пламя извивалось на ветру, как живое существо.

Даже равнодушная ко всем и ко всему Зурра обеспокоенно прислушивалась к звукам снаружи.

Черный Ворон сидел, чуть покачиваясь из стороны в сторону, казалось, он пел заунывную песню голосом ветра, там, в снежной круговерти.

Зурра наклонилась и шепнула ему несколько слов. Он не реагировал.

Лан высунулся в лаз. Ни зги. Частые снежинки щекочут лицо. Как будто похолодало, да и снег теперь падает не крупными хлопьями, а мелкими колючими искрами.

Рядом появился Зурр, а следом за ним тяжело взобрался на шаткую каменную горку Мудрый Аун.

Старик подставил свою косматую голову ветру и жадно принюхивался.

— Скоро дивы перестанут бросать на землю снег, и факел будет видно далеко.

Зябко запахнувшись в потертую дырявую шкуру, старик стал спускаться. Лан последовал за ним. Люди копошились в темном чреве пещеры, приглушенно переговаривались. Гнетущая тишина царила в жилище, даже детеныши примолкли.

Двое охотников, оставленные для охраны жилища, стали собираться. Неужели они решили идти на поиски?!

Никто не заметил, как Зурра снова сказала что-то мужу.

Злобное громкое карканье заставило всех вздрогнуть.

— Крр-ра, кр-ра, крр-ра! — кричал Черный Ворон.

Глаза его были закрыты, и от этого карканье казалось особенно зловещим.

— Черный Ворон слышит беду. Горе вам, люди таж. Братья Оггру бродят рядом с вашим жилищем. Братья Оггру, хозяева пещеры мертвых, хотят жертв. Женщины, Черный Ворон видит охотников. Скоро они будут здесь.

Непонятные, полные скрытой угрозы выкрики жреца посеяли страх и смятение в сердцах людей. Они даже не сразу бросились к лазу, так потрясли их и напугали обещания скорых бед.

А когда бросились, увидели на заснеженном склоне холма маленькие шевелящиеся фигурки.

По тому, как шли люди, понуро и молчаливо, чувствовалось — что-то случилось.

Многие побежали навстречу.

Охотники волокли шкуру, на которой лежала темная туша. Да это же человек! Это же вождь, Большой Орел!

Беда пришла в жилище людей. Завыли женщины. Лана выла громче всех, царапая себе лицо и грудь.

В свете костра осмотрели раны вождя. Он не подавал признаков жизни. От левого плеча поперек груди шел страшный рваный след от когтей тигра.

— Могучий тигр напал неожиданно, — рассказывал старый охотник Желтый Клык. — Если бы не храбрость Большого Орла, не все увидели бы снова жилище. Зверь украл нашу добычу. Тигр — презренный враг…

Черный Ворон и теперь не шевельнулся, хотя ему полагалось немедленно приниматься за раненого, пока злые дивы не проникли через раны внутрь, ведь тогда человек станет собственностью дивов.

Мудрый Аун принялся очищать раны вождя и велел охотникам принести в мешке из шкуры воды из ручья, а старухам — сушеных целебных трав и курения для священного огня, чтобы жрец мог прогнать братьев Оггру из жилища.

Большой Орел заскрипел зубами и несколько раз повернул голову из стороны в сторону от боли. Глаза его оставались закрытыми. Как видно, злые дивы уже успели причинить ему зло, проникнув через рану.

А Черный Ворон втайне ликовал. Теперь он один будет вершить власть в племени. И об этом он скажет сейчас.

Едва успел Мудрый Аун присыпать раны целебной золой, чтобы остановить кровь, как жрец поднялся во весь свой рост и возвестил громовым голосом:

— Черные дивы ночи жестоко карают племя таж. Беда и голод пришли в жилище…

Он широко раскрыл свои ужасные глаза и медленно обвел всех пристальным, проникающим в душу взором.

— В Слове предков спасение ваше! Пусть страх перед Словом всегда будет с вами!

Люди, как того требовал обычай, опустились на землю, садясь на пятки и держа руки на плечах крест-накрест, в знак внимания и смирения.

Из дальних углов к костру сползались все, кто понимал Слово, кто мог двигаться.

— Все вы видели, как вождь Большой Орел не захотел принести волка в жертву дивам ночи, и вот они наказали его, и братья Оггру забирают вождя к себе…

— О, спаси его, Черный Ворон, — жалобно простонала Лана.

— Нужно исполнить желание дивов. Приведите сюда волка!

Все взоры обратились к Муне. Девочка съежилась, пыталась отползти в темноту, но люди сидели плотно и не пускали ее.

Слезы текли по ее щекам.

— Нет, не я! Пусть это сделает Лан, он знает, где детеныш волка.

— Упрямая! — закричал жрец и бросил в костер пучок сухой травы, отчего искры столбом взвились к темным сводам. — Дивы зла накажут жестоко!

Лан поднялся и, ни на кого не глядя, побрел к выходу. Да и как быть, если в опасности жизнь вождя, жизнь отца?! Двое охотников запалили факелы и поспешили за ним.

От ярости на Муну розовый туман застлал глаза Черного Ворона. Теперь, когда он был единым властителем над этими людьми, казалось неправдоподобным, чтобы какая-то девчонка вторично отказалась подчиняться ему. О! Он не будет знать жалости. Пусть наконец непокорные понесут наказание.

— Мать Олениха велела всем людям таж хранить Слово предков, и я, Черный Ворон, сейчас скажу его вам: «Были великий лес и горы, закрывающие полнеба. Было Большое Солнце и много воды… Людей в племени было — как звезд на небе, как деревьев в лесу. Довольно было у них сладкого мяса, плодов и целебных трав…»

Жрец замолк. Он не забыл, что говорить дальше, он колебался, страшась гнева мертвых, которые все услышат через дыру. «Надо было хоть камнем завалить лаз в пещеру предков», — подумал он.

— «Но люди таж забыли Слово предков, не слушали и не боялись жреца, и разгневались дивы, и напустили ночь на солнце, и сотрясли землю. Настал великий голод и холод…»

Отступив от привычного повествования, жрец с ужасом почувствовал, что мысли у него путаются, а слова разбегаются. Он стал часто заикаться и останавливаться. Что говорить дальше?

Смешавшись окончательно, Черный Ворон стал нервно теребить рукой священный амулет и ожерелье из вороньих лапок.

— Страшные беды караулят вас — голод, холод и болезни. Вот сегодня дивы покарали Большого Орла за нарушение обычая: он привел в жилище живого волка…

Люди стали переглядываться. Не только Аун, который хорошо знал Слово, но и другие, кому не раз приходилось слышать его, со страхом и смущением ждали, что же будет дальше.

Робкие, а таких было немало, думали о предстоящих невзгодах и с надеждой ждали указаний сильных, теперь уж единственного сильного — жреца. Те, что посмелее, досадовали на забывчивость Черного Ворона и сердито поглядывали на него.

Только Мудрый Аун понял, куда клонит жрец, и что некому возразить ему, остановить, уличить в искажении Слова. Вождь по-прежнему не открывал глаз.

— Разве люди забыли заповеди племени, — неожиданно для себя крикнул старый Аун, — разве Черный Ворон не помнит таких слов: «За детеныша отдай женщину, за охотника отдай детеныша, Слово же сохрани!» Всем надлежит соблюдать заповеди мудрых.

Это был жестокий удар. Хилый старец осмелился перечить жрецу, осмелился перебить его…

Ропот пробежал среди людей. В тусклом свете пригасшего костра замелькали встревоженные лица.

В этой напряженной обстановке никто не заметил, как вернулись Лан и охотники. Только Муна скользнула к выходу пещеры мимо скулящего от страха, полузадушенного кожаной петлей волчонка, боясь увидеть кровавую расправу над своим любимцем.

Громадным усилием Черный Ворон подавил в себе дикую вспышку гнева и, преодолев замешательство, приказал глухо:

— Пусть старец Аун приготовит все, чтобы принести волка в жертву дивам Оггру, пока они не забрали к себе Орла.

Потрясенный еще собственной смелостью, Мудрый Аун поспешно взял поводок волчонка и факел из рук одного из охотников, потащил обреченного зверька к лазу в пещеру предков.

Как только Аун скрылся, Черный Ворон воздел руки кверху и возопил:

— Чую, чую, братья, дух дивов ночи в жилище нашем. Они мутят разум мой, чтобы погубить всех нас. Много жертв принесут люди таж, но отведут дивов от своего жилища… Пусть Лана, жена вождя, воскурит на жертвенном огне душистые травы, а я совершу таинство над раненым.

И он рухнул возле распростертого тела в притворном горестном отчаянии.

Клубы белого душистого дыма поплыли по пещере… На жертвенном камне заплясал, разгораясь, юркий, не ко времени веселый огонек.

Лан вздрогнул от прикосновения чьих-то холодных пальцев. Рядом стояла продрогшая Муна.

— Там близко большой зверь — тигр.

Лан забеспокоился, но помешать Черному Ворону, склонившемуся над раненым отцом, не решился.

Стояла тишина, только треск сухих сучьев в огне нарушал ее.

— Они убили детеныша волка? — шепотом спросила Муна.

— Аун потащил его в пещеру предков.

Лан поразился суровому и решительному выражению лица девочки.

— Я пойду… к Ауну.

— Тебя тоже убьют, если ты пойдешь туда.

Муна исчезла в клубах дыма.

Лан колебался недолго, всего лишь миг, но возле лаза в пещеру предков ее уже не было. «Неужели она решалась войти туда?» Мальчик содрогнулся при этой мысли.

В тот же момент в темноте лаза мелькнул красноватый отблеск огня, и вскоре оттуда показался Мудрый Аун.

Лан притаился в ближайшей нише.

Старик укрепил факел между камнями и устало поплелся к костру, еле видимому сквозь белесый дым.

Черный Ворон уже кончил шептать таинственные слова над раненым, поднялся на ноги и медленно начал кружить вокруг костра под мерный стук бумбы.

По мере того как удары учащались, он приплясывал все быстрее, в руках у него появился небольшой лоскут кожи, растянутый на дуге лука, и в глухое постукивание колотушки вплелся звонкий дробный перестук жреческого тум-тума — барабана. Время от времени Черный Ворон выкрикивал непонятные гортанные слова или оглушительно, надсадно каркал.

Люди с покрасневшими от дыма и напряжения глазами мерно раскачивались из стороны в сторону и глухо подвывали в такт жутковатого перестукивания тум-тума и бумбы.

Вдруг оглушительный рык поверг людей ниц. Свирепая усатая морда зверя показалась в отверстии входа. Красная пасть широко раскрыта, тускло, устрашающе поблескивают громадные, изогнутые книзу клыки.

Вопль испуга и смятения приятно зазвенел в ушах зверя.

Овладев собой, охотники стали бросать в тигра горящие головешки, и тигриная морда исчезла.

— Там Муна, дочь моя! — отчаянно, звонко закричала Яна.

Крик женщины подстегнул охотников, и они с воинственными воплями, неся перед собой пылающие факелы, стали подниматься по каменной насыпи к отверстию, куда только что заглядывал зверь. Однако дальше входа в пещеру никто из них идти не решался: тигр не собирался уходить, и он был не один. Неподалеку, прямо на снегу, тигрица только что закончила свое кровавое пиршество. В кустах темными тенями мелькали шакалы, дожидаясь объедков.

Другие женщины тоже стали искать своих детей. Вой и плач поднялся в жилище: оказалось, кроме Муны, пропали также Лан и Зурр.

Кто-то видел, как Муна спешила уйти из пещеры, боясь увидеть расправу над волчонком. Кто-то видел Лана стоящим неподалеку от входа, когда он и охотники вернулись со зверенышем. Кто-то видел Зурра ожидающим у входа возвращения Лана с волчонком.

Исчезновение любимца и воспитанника поразило Мудрого Ауна. Исчез мальчик, в которого он вложил всю теплоту, всю радость, все премудрости предков — жизнь свою.

Больно кольнуло в бок, гневом запылало лицо.

— Где Черный Ворон? — громко крикнул Аун. — Это я, сын великого жреца Ухо Дива, зову его…

Напуганный тигром и не оправившийся еще от страха, Черный Ворон неуверенно ступил в круг, освещенный костром.

— Разве не великий Ухо Дива, отец мой, передал тебе священный тум-тум? Разве для того много раз говорил я тебе Слово предков, чтобы ты исказил его? Разве для того ты жрец, чтобы губить детенышей наших? Отвечай! Уж лучше бы сам я, слепой и хворый, стал жрецом…

В непритворном страхе Черный Ворон поднял руки к лицу, как бы защищаясь от удара.

— Что ты, что говоришь ты, старец Аун? — скороговоркой залепетал перепуганный жрец. — Или дивы затуманили и твой разум? Все беды наши от того, что в жилище людей привели живого зверя… Дивы карают за это.

В этот момент раненый застонал и открыл глаза.

— Вот, — обрадовался Черный Ворон, — теперь все видят, дивы приняли жертву, и я прогнал братьев Оггру от нашего вождя.

Аун заколебался. Черный Ворон вмиг почувствовал это.

— Жертва волка угодна дивам! — громко воскликнул Черный Ворон.

— Но я не умертвил волка, а только привязал его там, — обескураженно и виновато промолвил Аун.

— Так пойдем скорее совершим таинство, — заторопился жрец.

И они скрылись в пещере предков.

Вернулся Черный Ворон один. Оглядев молчаливых соплеменников, он сказал:

— Старый Аун захотел принести себя в жертву дивам Оггру, чтобы вождь остался с нами. Наш Мудрый Аун остался в пещере предков.

Черный Ворон опустился на землю и горестно обхватил голову руками.

Люди забеспокоились. Старый Оор приблизился к лазу и позвал тонким, дрожащим голосом:

— Аун, Мудрый Аун, приди к ним!

Глухая тишина была ответом.

— Чтобы дивы не забрали нашего вождя, надо камнями завалить вход в пещеру предков, — сказал Черный Ворон и, видя нерешительность людей, прикрикнул грозно: — Ну, скорее же!

Мы оставили Лана в раздумье перед лазом в пещеру предков. Он соображал тогда, могла ли Муна решиться войти внутрь таинственной пещеры? Ведь женщины не смеют при жизни видеть Слово. Или же она затерялась в дыму, среди взрослых?

Но рассуждать некогда. Мальчик схватил горящий факел Ауна и скользнул в узкий проход.

Высоко поднятый над головой, огонь неверными бликами плясал на выступах громадной каменной пещеры.

Со стен величественно и мрачно глядели звери и птицы, высеченные умелой рукой Мудрого Ауна, сцены из жизни племени, такие памятные и понятные после терпеливых пояснений и рассказов доброго старика. Но девочки здесь не было.

— Муна, — глухо позвал Лан.

Только эхо прошелестело в ответ.

Мальчик собирался уже вернуться назад, как вдруг ему показалось, будто он услыхал тихое повизгивание. «Надо взглянуть подальше».

Чем дальше он продвигался в глубь пещеры, тем страшнее ему становилось. Своды то снижались настолько, что язык факела начинал лизать камни, то уходили в темную, сумрачную высоту.

Вот Лан добрался до бокового прохода вправо, заглянул: пусто, каменные глыбы громоздятся на покатом полу, где-то внизу тихонько журчит вода.

И опять услыхал Лан негромкое повизгивание, на этот раз явственно. Пошел на звук и очутился перед другим боковым проходом, теперь уж влево от главной пещеры.

Свет факела выхватил из мрака белый костяк лося и за ним, в дальнем углу, — Муну и доверчиво прижимающегося к ней волчонка. Оба с испугом глядели на огонь.

— Уходи. Если тебя найдут здесь…

Лицо у Муны было бледное. Она знала, на что решилась. Прерывистым от волнения голосом сказала:

— Спрячь нас. Ночью я незаметно выберусь отсюда…

Муна уже поняла всю опасность своей затеи и дрожала от страха.

Мысли мальчика путались от волнения. Зачем-то ему подумалось, что этот лось, которого добыли охотники четыре луны назад, принес большую радость всему племени. Вдоволь было еды. Этот скелет — на нем до сих пор еще сохранились лоскутки завялившегося мяса — принесли в жертву злым духам дивам ночи и братьям Оггру.

К скелету старый Аун привязал волчонка: на белой кости еще болтался лоскуток от ремешка. Наверное, Муна не могла развязать узелок в темноте и просто перегрызла ремешок.

— А волк?.. — наконец спросил Лан.

— Звереныш мог ведь и сам перегрызть ремешок.

— Твоя правда, — живо отозвался мальчик.

Еще раз взглянув на рыжего волчонка, прижавшегося к Муне, будто это сестра его или мать-волчица, Лан окончательно решился помочь девочке.

В пещере послышались отдаленные голоса. Это Черный Ворон. Вот-вот он будет здесь.

— Бежим скорее! — Мальчик метнулся в глубину основного прохода, забыв даже погасить факел.

Они бежали куда-то все вниз и вниз. Спотыкались и падали. Вскакивали и снова бежали…

Остановились только тогда, когда, поскользнувшись на мокрых камнях, Лан растянулся во весь рост и выпустил из рук факел. Тот зашипел и едва не погас.

Выбрали место посуше и присели передохнуть. Со стоном Лан потирал ушибленные руки и бок. Тут впервые услыхали они, как будто из под чьей-то ноги выкатился камень.

— Это жилище мертвых! — холодея, прошептал Лан.

И на миг им показалось заманчивым снова оказаться в родной пещере, пусть даже лицом к лицу с Черным Вороном.

Затаив дыхание они долго прислушивались, но ничего больше не услышали, кроме гулких ударов в собственной груди.

— Здесь оставим волка, — сказал Лан.

Муна устало кивнула.

Долго мальчик старался привязать ремешок за камень, чтобы волчонок не увязался за Муной, когда они пойдут обратно, но это было нелегко. Наконец ему удалось кое-как закрепить конец ремешка в камнях. Лан очень спешил, ведь их уже могли хватиться.

— Пошли!

Но куда идти? Мурашки побежали по спине мальчика. Только сейчас он отчетливо сообразил, что обратной дороги ему не найти: сколько поворотов, спусков и подъемов прошли-пробежали они!

— Ну, что же ты? — повернулась к нему Муна.

— Не знаю… куда идти, — с трудом выдавил из себя Лан.

Муна не поняла его или не расслышала, во всяком случае, она не испугалась, главное — жрец не убил волчонка.

— Погляди, детеныш волка отвязался! — воскликнула девочка, когда они немного прошли.

Лан махнул рукой в раздражении. Об этом ли теперь думать!

И снова они в пути.

— Вот тот камень, — шепнула Муна, — тут я поскользнулась.

— Это не здесь. Видишь — сухо, не скользко.

О! Как бы ему хотелось, чтобы она была права.

Поворот, опять поворот. Куда идти?

Откуда-то сверху донесся приглушенный крик боли. В ужасе они снова прислушались… Тихо. Но вот еще — не то вздох, не то стон.

От страха Муна опустилась на камни. В черноте бесконечной пещеры мерещились ей невиданные чудища. Может, это и есть дивы ночи или братья Оггру?..

Лан с опаской поглядывал на свой факел: смола выгорела и теперь горело дерево, да и его осталось всего с локоть. Еще немного, и наступит темень — и тогда… Страшно подумать.

Вдруг волк, который устроился на камнях возле Муны, вскочил и оскалился в темноту, шерсть на загривке встала дыбом.

— Что с ним? Может, там зверь? — прошептал Лан.

— Не знаю. Пустить его? Он хочет идти туда.

Не успел Лан ответить, как из темноты послышался знакомый голос:

— Зурр я! Зурр!

Лан вскочил. Не хитрости ли это дивов Оггру?

— Покажись нам, иди к огню!

Послышался стон.

Наклонив деревяшку, чтобы разгорелось ярче, Лан осторожно двинулся на звук.

И правда, это был Зурр! Но как он выглядел! На лбу кровоподтек, нога окровавлена и распухла, руки в ссадинах.

— Шакал, — разъярился Лан, — ты крался за нами?

— Сордо, сордо! — с трудом выговорил Зурр и вдруг зарыдал.

— Знай — я избранник Мудрого Ауна, — обескураженно говорил Лан. Не удивительно, что Зурр угрожает им с Муной суровым осуждением племени — сордо. Но почему он плачет? — Мудрый Аун посвятил меня в тайны предков, научил говорить Слово. Смею ходить сюда… Аун скажет то же…

— Нет! — Зурр вскочил, сжав руками голову, и с криком боли рухнул на камни.

Лан окончательно растерялся: в глазах мальчишки он увидел боль и отчаяние. Зурр вел себя непонятно. Быть не может, чтобы он плакал от боли.

— Тебе очень больно, Зурр? — участливо спросила Муна.

Зурр ничего не ответил. Он лежал, плотно закрыв лицо руками, и спина его вздрагивала.

В этот момент пламя лизнуло пальцы, и Лан выронил огарок.

Липкая чернота заполнила тесное пространство: исчезли своды пещеры, камни, лужи. Каждому из троих показалось, будто он один в этой непроглядной темени, и они стали окликать друг друга и немного успокоились лишь тогда, когда коснулись друг друга.

Сколько времени плутали они в кромешной темноте? Им казалось, очень долго. Двигались медленно, крепко держась за руки или за лоскут одежды.

Зурр еле ковылял. Ушибленная нога на ощупь представлялась вдвое толще здоровой.

Вскоре выяснилось, что волк лучше ребят находит дорогу в темноте и ведет их безошибочно по невидимому проходу. По крайней мере, следуя за ним, они не натыкаются на стены.

— Свет! Там свет! — крикнула вдруг Муна.

И верно, впереди обозначилось призрачное багровое пятно.

Лан почувствовал, как снова вздрогнул Зурр.

Да, они вернулись в пещеру предков: вот глубокая каменная ниша, где Лан нашел Муну и волчонка, в рассеянном свете смутно белеет костяк лося.

Мальчик вспомнил о кусочках вяленого мяса, которые он видел на мощных костях лесного великана лося, и в животе у него засосало.

Но что там, впереди? Лан прислушался. Ни звука. Осторожно выглянул из-за угла и невольно вскрикнул: на холодных камнях посреди лужи крови в беспомощной позе лежал Мудрый Аун.

Забыв осторожность, мальчик громко позвал старика.

— Мудрый Аун умер! — в отчаянии крикнул он в темноту, где ждали его Зурр и Муна.

Но нет, Аун не умер. Со стоном он открыл глаза, мутные, подслеповатые, и не удивился, увидев рядом троих ребят.

— Что случилось с тобой? — наклонился Лан к старцу.

Тот молчал, собираясь с силами, взгляд его был жестким и суровым.

— Черный Ворон нарушил древний завет племени — пролил кровь соплеменника, ударил сзади, как трус. — Бесцветный тихий голос Ауна шелестел, словно листва на ветру. — Сордо! Он должен быть прогнан от людей, чтобы жить ему одному… Пойдите приведите сюда охотников.

«Так вот чего боялся Зурр! Он видел, как его отец ударил Мудрого Ауна», — подумал Лан.

Сейчас лицо Зурра было каменно-непроницаемым.

Муна с яростным криком бросилась к лазу, но вдруг крик ее оборвался.

— Тут… тут нет хода… — шепотом сказала она. И закричала тонко, отчаянно: — Тут камни!

Лан в несколько прыжков подскочил к отверстию, которое недавно было ходом, и с ужасом убедился, что узкий лаз наглухо завален каменными глыбами. Он остервенело царапал камни ногтями, кричал и призывал на помощь добрых дивов, но ни единого ответного звука не доносилось из завала.

В отчаянии вернулся он к Ауну. Ужас цепко схватил его за горло, будто злобный зверь, будто свирепая рысь.

— Там камни, там только камни. Мы не можем пройти в жилище, — тряс он старика за плечо и звал его, звал.

С трудом открыл глаза Аун и долго глядел на мальчика, как бы не понимая слов.

Только Зурр не проронил ни звука. Он по-прежнему стоял перед Ауном каменной глыбой.

Долго отчаянные вопли Муны доносились со стороны завала, наконец и она затихла. Голова ее бессильно поникла.

— Лан, Зурр, Муна, — позвал старец. — Укройте меня шкурой и немного согрейте ноги огнем… Вот, глядите, — указал он глазами на спокойное пламя факела, — див ветра Сийю перестал дуть на огонь. Перестал дуть потому, что закрыт ход в жилище. Но Сийю приходит оттуда, из глубокой пещеры: там есть дыра. Найдите ее… Зурр, Муна, вы должны знать — Лану, маленькому Орлу, доверил я тайны племени… Никто не знает того, что случилось тут, только вы. В жертвенной пещере возьмите вяленого мяса — это говорит вам Аун, сын великого жреца Ухо Дива, — мертвые не рассердятся на вас. Никто не знает, далек ли будет ваш путь… Так нужно для племени. Там же найдете вы довольно факелов…

Долго собирался Аун с силами, прежде чем заговорил вновь. Губы старика кривились, веки подрагивали, по щеке скатилась слеза слабости, единственная слеза.

— Младший брат мой, мальчик мой! Ухожу к предкам раньше, чем собирался… ты знаешь великие мудрости. Крепко помни, что говорил тебе я. Сохрани для людей Слово, и заповеди, и многие мудрости. Повторяй их без устали Зурру и Муне: если пропадет один — донесет другой. Да покарает племя Черного Ворона не для Ауна — для людей! Пусть останется тут только Лан…

Зурр и Муна поспешно отошли в темноту пещеры.

— …Теперь скажу тебе большую тайну, последнюю… Пойди в пустую пещеру, где журчит вода. Там внизу, за камнем, найдешь ты Вещь. Принеси ее сюда…

Лан видел, с каким трудом говорит Аун, сколько сил тратит он на каждое слово. Лицо его осунулось, и нос заострился. Это был прежний Аун и в то же время другой, не похожий на него старик.

Лан быстро нашел Вещь, о которой говорил Мудрый Аун, — какое-то непонятное переплетение палок и жил. Одна гибкая палочка, концы которой стягивала тонкая жила, напоминала Лану лук, с детства знакомую, любимую игрушку. Тетива этого маленького лучка петлей охватывала прямую палочку. Один конец палочки входил в углубление длинной палки, второй — утопал в отверстии трухлявой колоды.

— Рукой прижми длинную палку, двигай лучок вперед и назад… Ну!.. Не прижимай сильно. Быстрее… Еще…

Прямая палочка волчком закрутилась, зажужжала.

Это казалось забавой, неуместной сейчас, в гнетущей обстановке тяжкой беды. Но как только Лан замедлял движение правой руки, старик сердито подгонял его.

Неожиданно мальчик заметил тонкую струйку дыма, потянувшуюся от дырки в трухлявой колоде, а затем и крохотную слабую искорку огня. Он наклонился и подул на искру, она росла на глазах, становилась ярче. Лан поднес к ней крохотный кусочек сухого мха, оказавшийся на колоде, и вдруг вспыхнул маленький настоящий огонек.

Как безумный, Лан метнулся в угол, схватил несколько тонких веточек с сухими листьями…

Огонек рос — это уже был маленький костер.

О чудо! Великое чудо!

— Помни главную заповедь Слова: «…ищите дорогу в страну предков…» — тихо промолвил Аун.

Лан кивнул и снова метнулся, поднял огарок старого факела и торопливо сунул его в только что родившееся пламя.

Восторгу его не было предела. Значит, владея этой Вещью, он становится властелином огня, младшего брата самого Солнца. Он сможет возжечь огонь по своему желанию, когда и где понадобится.

Потрясенный, Лан обернулся к Мудрому Ауну с сияющим, удивленным лицом.

Старик был мертв. Детская наивная улыбка застыла в его глазах.

Откуда-то из глубины живота у мальчика исторглось тяжкое, болезненное рыдание, непривычное и непонятное. Он помнил свои детские слезы — они лились легко и свободно. Но теперь…

Он не знал еще, что так плачут мужчины-охотники.

Искать дыру, в которую влетал Сийю, — вот что им делать!

Мудрый Аун сказал — дыра есть. Они найдут ее. Теперь им не так страшна черная пещера, как раньше: великая Вещь, рождающая огонь, в руках Лана. Не беда, что вяленого мяса всего несколько горстей, они скоро найдут дыру.

Они найдут дыру, чтобы вернуться к племени и сказать справедливое слово: сордо!

Они найдут дыру, чтобы люди таж прогнали Черного Ворона, пролившего кровь соплеменника.

Они найдут дыру, чтобы вместе с Ауном не умерли тайны племени, не умерла великая тайна рождения маленького огня, брата Солнца.

Тяжко на душе у Лана. Горькое, еще неведомое ему чувство утраты, непоправимое и безысходное, камнем залегло в груди.

Совсем недавно принесли раненого отца. Но ранения на охоте не были редкостью, к ним привыкли. Бывало, и погибали люди. Беды во время охоты были обычны, к ним всегда готовы. Женщины в таких случаях вопили и плакали. Мужчины сдержанно переживали несчастья.

А тут умер старый Аун. Нет, не умер — убит соплеменником!

Кем был он для Лана? Что сделал для него? Старик не давал ему сладкую печень молодого оленя, не мастерил для него настоящего лука со стрелами, как отец. Он говорил древние, непонятные сказы.

Что-то особенное было в них. Лану не всегда удавалось осмыслить до конца сказанное Мудрым Ауном. Часто он просто запоминал притчи и заповеди, чутьем ощущая их значимость и силу.

Еще вчера разговоры со стариком служили ему забавой, необычным развлечением, увлекательным, как их мальчишеская игра в охотников. А сегодня — он единственный, кто может сохранить для племени важные тайны и среди них — тайну рождения огня.

Эти тайны — жизнь племени!

Своими сказами, притчами, заветами, своим отношением к окружающему, такому непонятному и загадочному, Аун осветил для мальчика полную лишений жизнь новым заманчивым смыслом, зажег интерес к мудрому, таинственному и всесильному чуду — познанию. Лан тянулся к старику, как тянется к солнцу былинка из-под камня.

И теперь тайны предков, тайны многих безвестных Мудрых Аунов непосильным грузом легли на его неокрепшие плечи, и мысль, что ему не донести их до племени, приводила его в отчаяние…

Они пошли. Медленно, потому что Зурру идти трудно, потому что нелегко уйти от лаза в родное жилище, уйти в угрожающую и глухую темень.

Только теперь Муна вспомнила о волчонке, поискала его глазами и не нашла. Он исчез. Про него просто забыли в горестной нервной сутолоке.

Шли до изнеможения, до тех пор, пока двигались ноги. Много раз и Лан, и Муна, и Зурр падали, оступившись на неровностях каменных нагромождений. Однажды Муна свалилась в яму, наполненную водой, и с трудом выбралась оттуда.

Они то поднимались куда-то вверх, то спускались по наклонным скользким коридорам. Много раз пещера разветвлялась на два, а то и три хода, и приходилось выбирать, куда повернуть. Несколько раз возвращались обратно, потому что забирались в тупик или проход сужался настолько, что протиснуться дальше было невозможно.

Наконец Зурр лег на камни и не смог подняться. Нога у него к этому времени ужасно раздулась.

Съев по горсти вяленого мяса, ребята заснули, примостившись между камней, кто как сумел. Даже холод не помешал всепобеждающему сну… Волчонок не убежал от людей. Когда все почему-то забыли про него, он принялся с наслаждением обгладывать громадный костяк. Острые зубы быстро отдирали лоскутки мяса и хрящей в ложбинках между позвоночниками. Сначала он жрал торопливо, жадно, потом, уже насытившись настолько, что бока его раздулись, он ухватил большую кость и поволок ее в темноту, подальше от сполохов огня, которые страшили его и беспокоили.

Устроился волк в расщелине, у основания каменной стены. Лениво поглодал холодную голую кость и задремал. Разбудили его шаги, прошелестевшие мимо, и страшные оранжевые блики пламени.

Волчонок вжался в камни, даже глаза зажмурил от страха. Но вот шаги затихли вдалеке, и слабое красноватое мерцание уже чуть заметно мелькало на каменных выступах пола и стен. Он выбрался из своего укрытия. Никого. Снова вернулся к скелету, лениво поглодал хребет лося и прислушался к смутному беспокойству, которое толкало его вслед за людьми.

Не темень, нет. Глухая тишина — вот что пугало его. Смутное ощущение одиночества, беззащитности понуждало волчонка бежать на запах Муны, самый манящий, самый памятный сейчас запах.

О, это было совсем нетрудно. Звереныш бежал по свежим следам девочки так же верно, как мы пробирались бы по лабиринту при помощи шнурка, протянутого от входа.

Вскоре он снова увидел огонь. Волчонок так и не решился приблизиться к людям, пока пламя не угасло.

Уже в темноте нашел он Муну и доверчиво привалился к ней теплой, будто под бок волчицы.

Спали ребята тревожно. Лан вздрагивал во сне и плакал. Зурр вскрикивал, часто просыпаясь от боли в ноге. Муне снилась мать и родное жилище. Большой костер горел у входа. Как хорошо согревает он ей бок! Она хочет повернуться к огню другим боком, но почему-то не может. Проснулась в темноте, ужаснулась. Они проспали, и огонь умер. Тихо заплакала, обняв волчонка. Она плакала и прислушивалась к сонному бормотанию мальчишек и горестно поглаживала шелковистую шерсть зверя: значит, он не убежал, как они думали, он нашел ее.

Сама не заметила, как уснула снова, но теперь сон ее был беспокойным и страшным.

Лана разбудил жестокий холод. Ноги застыли так, что он перестал их чувствовать. Нащупав в темноте заветную Вещь, рождающую огонь, мальчик принялся двигать взад и вперед лучок, с восторгом вслушиваясь, как жужжит палочка в мягкой древесине бруса.

Работа и волнение согрели Лана. Вскоре он почувствовал слабый запах гари и увидел чуть заметное свечение тлеющего дерева. Вот оно, рождение огня!

Лан наклонился и усердно принялся раздувать крохотные искорки. На глазах они вырастали, ширились и приятно веяли дымком.

Да, но разжечь огонь нечем: нет сухого мха, нет бересты, хвороста. Это не очень огорчило мальчика, он упивался самой возможностью непонятным волшебным способом получить тлеющие искры.

Проснулись ребята.

— Бо-бо-бо! — жалобно сказал Зурр. — Огонь умер?

— Ничего, — успокоил его Лан, — Аун дал нам Вещь, из нее получается маленький новый огонь.

Невидимая в темноте Муна сообщила о возвращении волчонка.

— Сладкое мясо — хорошо, — откликнулся Зурр. — Крепко держи — убежит…

Зубами Лан отщипывал от палки факела крохотные щепочки, скоро набралась полная пригоршня. Он сушил их теплом своего тела и мельчил в ладонях.

Потом он снова быстро вращал лучком палочку в брусе и терпеливо раздувал маленькие слабые искорки, осторожно подсовывал поближе к ним мелкую щепу.

В ушах звенело, голова кружилась, но Лан настойчиво продолжал трудиться.

Вот он закашлялся дымом, вот вспыхнул и тут же погас первый маленький огонек.

Зурр и Муна со страхом и удивлением глядели, как в темноте все ярче разгораются оранжевые точечки. Лан пыхтел и сопел, но ничего, кроме нескольких красных светлячков, не было видно.

И вдруг из роя светлячков возникло крохотное пламя и скупо осветило бронзовое лицо Лана. Огонек то разгорался, то пригасал. Лан не переставал дуть на него, пока пламя не охватило горсточки щепы, и тогда — это уже было хорошо видно — мальчик поднес к пламени факел. Несколько мгновений — и синеватые язычки пробежались по смолистому оголовку, раз, два — и вот вспыхнуло большое настоящее пламя.

Широко раскрытыми глазами глядел Зурр. Если бы вот сейчас произошел обвал или случилось наводнение, он не поразился бы так, как поразился рождению огня из загадочных крошечных светлячков.

Зурр подполз к горящему факелу и сунул палец в огонь.

— Вах-ха! — Пламя настоящее, жжется.

В голове у Зурра неуклюже ворочались недоуменные мысли: «Лан это сделал, не жрец, не вождь — детеныш!» Медлительный ум его не связывал появление огня с хитроумно перевязанными палками — непонятной вещью у ног Лана. Огонь как бы возник из ничего, силой таинства и волшебства.

Конечно же, это проделки добрых дивов!

Муна крепко прижимала к себе дрожащего от страха и вырывающегося волчонка. Звереныш привязался к девочке той врожденной щенячьей привязанностью, которая связывает малышей с матерью, но стоило ему увидеть огонь, как еще более сильное чувство — древний инстинкт самосохранения погнал его прочь от опасности, но Муна не отпускала его.

Наконец Лан поднял глаза на своих попутчиков, счастливые и смеющиеся. Он самостоятельно повторил чудо Мудрого Ауна! Он сможет повторить его еще и еще!

При свете факела они съели остатки вяленого мяса и напились из ближней лужицы.

Муна поделилась едой с волчонком. Тот проглотил свой кусочек, не жуя, и уставился голодными глазами на остатки мяса в руке девочки. И этот кусок достался зверю.

Зурр крякнул от досады…

Как узнать в подземелье, ночь сейчас или день? Ребята шли и шли, садились отдыхать, засыпали и опять шли. Сколько прошло дней, как они плутали в пещере, кто может сказать? Много. Больше все мучил их голод. На одном из привалов Зурр взбунтовался.

— Хочу мяса, — решительно заявил он. — Убьем зверя!

Муна прижала волчонка к себе, решительно тряхнула головой.

— Нет! Не дам звереныша. — В непроглядно-черных зрачках полыхнул злой огонь. Уйду без вас.

Лан молчал. Раздумывал.

— Сейчас убивать нельзя!..

И вдруг Зурр заплакал.

Большой, сильный и выносливый, он не мог больше переносить мук голода. Он готов был наброситься на волчонка и больно, до крови укусить его, чтобы хоть на миг ощутить на губах приятный вкус. Он так и сделал бы, наверное, но теперь Муна с волчонком держались поодаль.

— Не сейчас, — повторил Лан. — Мы еще можем идти. Но когда не станет сил, мы возьмем его кровь и его мясо… Так надо, Муна! Смотри не отпусти звереныша. Мы должны вернуться к племени.

Опухоль на коленке Зурра уменьшилась, и болела нога меньше.

— Надо идти. — Лан подхватил Вещь.

Зурр поднялся, нехотя взял факелы: их осталось совсем немного, всего три.

Голодные, они старались идти быстрее, спешили. Теперь им уже не казалось, что вот за тем поворотом они наконец увидят свет. Позади осталось несчетное число поворотов, а дыра все не появлялась.

У очередной развилки остановились передохнуть. Что-то часто они отдыхают! Лан хотел повернуть в более просторный проход, но заметил, что волк тянет Муну в другую сторону, к узкому отверстию. Лан помнил, как зверь находил дорогу в темноте, как он привел их к Зурру, а потом помог вернуться в пещеру предков. Может, и теперь зверь показывает верный путь, хотя непонятно, как он может его знать.

Запалив новый факел от огарка, Лан свернул в тот проход, куда стремился волк. Скоро пещера сузилась настолько, что пришлось идти согнувшись.

От такой ходьбы у Зурра снова стала побаливать нога.

«Надо было идти в широкий проход, здесь только зверю удобно бежать», — подумал Лан.

У очередной развилки он сам выбрал направление, хотя зверь тянул Муну в узкую дыру.

Коридор, куда они свернули, с каждым шагом становился выше и просторнее, и вот они уже вышли в обширную пещеру с желтыми гладкими столбами. Таких пещер много встречалось им на пути. И опять надо решать, куда сворачивать, какое из трех возможных направлений выбрать?

Присели передохнуть.

Неожиданно между камней Лан увидел огарок факела. Сомнений не было — это их огарок. Они уже побывали тут, в этой пещере.

Холодный пот выступил на лбу: значит, они напрасно сожгли два факела, впустую потратили силы.

Осторожно, чтобы не заметили Зурр и Муна, мальчик прикрыл огарок ногой и задвинул его под камень. Оглянулся на волчонка. Только на него надеялся теперь Лан, на него да на добрых дивов.

А волчонок, поводя черным носом, принюхивался к чему-то и тянулся к тому узкому проходу, куда они уже сворачивали однажды. Лан передал факел Муне, а сам взялся за кожаный ремешок зверька. Напуганный страшным открытием, мальчик окончательно решил довериться непонятной способности волка находить дорогу.

Шли узкой пещерой, и Лан узнавал ее, в то время как его спутники и не подозревали, что идут этим путем вторично.

Может быть, они давно уже кружат по одним и тем же подземным ходам и суждено им погибнуть? Но нет, Лан не станет слушать шепота злых дивов, от которого тяжелеют ноги и туманится разум, от которого хочется лечь на острые камни и умереть.

Вот здесь они свернули в широкий проход, а волк ведет их к узкой дыре. С трудом Лан протиснулся вслед за зверенышем и обернулся к Муне. С факелом в руках девочка медленно пробиралась через узкую щель.

Факел осветил небольшую пещеру, из нее было два выхода, если не считать того, которым они проникли сюда.

Но что это! Огонь факела ожил: он трепетал и извивался, Сийю, див ветра Сийю играл пламенем. Лан вдруг захохотал и выхватил факел из рук девочки.

— Глядите — Сийю! Дует Сийю! Значит, дыра близко, значит, волк ведет верно!

Муна радовалась вдвойне, ведь это волчонок, ее волчонок, вывел их на правильный путь.

Теперь они не шли, а бежали, вернее, им казалось, будто они бегут, потому что сил осталось совсем мало.

Теперь, кроме волка, еще див Сийю указывал им путь, добродушно играя пламенем.

Но скоро у них не будет огня, потому что догорает последний факел. Никто из троих не звал передохнуть. Даже Зурр не напоминал о своей больной ноге, даже Муна, сжав зубы, старалась не отставать, Даже Лан перестал слушать коварный шепот дивов ночи.

Волк порезал свои лапы об острые камни, кровавые следы оставались на серой поверхности пола пещеры, где проходил бедный зверь. Во время коротких остановок он зализывал раны и снова бежал дальше. У него, должно быть, тоже отважное сердце охотника.

Догорел факел, и ребят плотно обступила тьма. Радостное возбуждение угасло. Усталость и голод валили с ног.

Прилегли отдохнуть. Все молчали. Слышно только тяжелое дыхание. Тугие толчки крови гулко отдаются в висках.

Холод быстро сковывал руки и ноги, подбирался, казалось, к самому сердцу.

«Лучше идти, чем мерзнуть», — подумал Лан, но сил подняться у него не было. Шум в ушах не проходил. Шум в ушах и голодное бурчание в животе.

— Там что-то шумит, — сказала Муна.

Лан и Зурр прислушались. И правда, что-то чуть слышно шумело впереди.

Один поворот, второй, третий, и за каждым следующим шум становился слышнее, заполнял собой все пространство пещеры. Уже можно разобрать — это шумит вода, падая с высоты.

Напуганный волк отказывается идти дальше, рвется с привязи. Муна старается успокоить его.

У крутого спуска ребята остановились. Мокрые камни стали скользкими. Куда идти дальше?

Вдруг Лан потерял опору и заскользил вниз. Несколько раз он больно ударился о невидимые выступы и наконец с шумом плюхнулся в черную, с чуть заметными серебристыми бликами воду.

Не падение, не боль от ушибов, не опасность ошеломили его. Падая, он выпустил из рук чудесную Вещь Ауна. О горе ему!

Сверху доносились встревоженные голоса Муны и Зурра. Ребята окликали его. Он не отвечал. Стоя по пояс в воде, он в отчаянии шарил вокруг руками. Ему удалось найти лишь толстые палки, крепко перевязанные жилами, — вот и все, что осталось от чудесной Вещи.

Лан застонал, призывая на себя наистрашнейшие из страшных кар злых дивов ночи. Он бился головой о скользкие равнодушные камни, колотил себя кулаками по лицу и груди. О горе! Он не сберег для людей великую мудрость, не донес чуда, рождающего огонь. О, лучше бы ему умереть!

Напуганные ребята затаив дыхание слушали горестные вопли Лана и скорбели вместе с ним о невозвратимой утрате.

Когда отчаяние немного притупилось, к Лану вернулась способность воспринимать окружающее. Руками он ощупывал скользкие скалы, под ногами было твердое каменистое дно подземной реки. Была она неглубокой и не очень быстрой.

Где-то неподалеку в темноте падала вода, с мягким шумом плескалась на невидимых ступеньках, а тут уже текла она спокойно, и даже почему-то было не так темно, как будто вода могла источать свет.

Мальчик сделал несколько шагов по течению и задел головой о камни свода.

Неужели вода уходит под скалу? Лан нагнулся к самой поверхности воды и заметил, что вода впереди ярко блестит и серебрится.

— Дыра, там дыра! Там свет! — крикнул Лан. — Сюда! Скорее сюда!

Первым в воду скатился Зурр, за ним Муна с отчаянно вырывающимся волчонком на руках.

По пояс в обжигающе холодной воде брели они навстречу ярким бликам, разглядывая с удовольствием сумеречно освещенные скалы и живые говорливые струи черной воды с бегущими серебристыми блестками.

Вон впереди широкий поворот. Речка разливалась вширь и мелела.

Яркий, ослепительно яркий свет ударил в глаза. Ребята остановились: больно стало глядеть. В широкое отверстие скалы вольно струился непрямой, отраженный солнечный свет.

Они еще не верили, что вырвались из тьмы гигантской пещеры, как не сразу верит в свободу птица после долгой неволи.

Жадно глядели на зеленую траву, на орла в синем небе, щурились на яркое солнце и смеялись или плакали. Разве тут разберешь?

В радости Муна выпустила волчонка, и он первым оказался на зеленом берегу реки, вырывавшейся из-под мрачных скал на вольный воздух, на простор.

О Солнце! О добрый див, Солнце!

Ты несешь тепло и свет и крохотному муравью и злому тигру, и нам, людям. В добре своем ты для всех одинаково. Твой свет прогоняет ночь и будит цветы.

Когда ты сияешь — радость царит вокруг.

Когда щедры твои лучи — земля хороша и плодовита. О, если бы ты не пряталось на ночь — злые дивы подохли бы!

О великий див, Солнце!

Только теперь, выбравшись на зеленый берег, ребята почувствовали, как они смертельно устали. Израненные ноги, едва отогревшись от студеной воды, нестерпимо заболели.

Несмотря на это, Зурр мгновенно заснул прямо на берегу, у самой воды. Лан, закрыв глаза и привалившись к корявому стволу дерева, мерно покачивал головой из стороны в сторону, как будто продолжал брести в глубокой воде.

Волчонок развалился на сухом бугорке поодаль, словно подох: весь вытянулся от морды до хвоста. Его шерсть, еще недавно лоснившаяся и отливавшая закатным солнцем, потускнела и свалялась комками.

Впервые Муна заметила, как осунулись и посуровели лица мальчишек…

Но где снег? Где злобный Сийю — ветер с колючей, царапающей лицо ледяной пылью? Солнце согревает и убаюкивает, тихий звон ласкает слух, и клубящийся теплый туман сна обволакивает и небо, и горы, и реку…

Разбудил их яростный визг и шум жестокой борьбы: на противоположном берегу речки, под громадными ореховыми деревьями насмерть бились два секача-кабана.

Земля вокруг взрыта острыми копытами, страшные изогнутые клыки алеют от крови. Массивные коренастые тела кабанов передвигаются и разворачиваются с пугающей проворностью. Отступив, противники делают молниеносные броски вперед и сшибаются с такой силой, что стон стоит вокруг.

Со страхом, затаив дыхание глядят ребята на эту схватку.

Нет, эти звери не их добыча. Даже взрослый охотник не решился бы напасть на секачей.

Все трое незаметно для себя передвинулись к горловине пещеры, откуда нескончаемо струилась речка, чтобы укрыться в случае опасности.

Наконец одному из секачей могучим ударом удалось опрокинуть противника и заставить его покинуть поле боя. Тяжело дыша, победитель огляделся вокруг маленькими свирепыми глазками и, слегка пошатываясь, направился в заросли.

Когда опасность миновала, Зурр заковылял к ближним зарослям боярки, неподалеку от речки. Вскоре все трое торопливо поедали сладкие сочные плоды величиною с небольшое яблочко.

Лан и Муна утолили первый голод и перебрались повыше в гору, к кустам барбариса. Сколько здесь кроваво-красных кислых ягод!

Так, перебираясь от куста к кусту, поднялись они по склону до громадного обломка скалы, вросшего в землю.

Муна вскарабкалась на мшистый обломок и восторженно воскликнула:

— О, гляди туда, Лан!

С высоты скалы видно было далеко. Солнце щедро освещало неширокую долину меж двух горных хребтов: за спиной у них поднимались высокие снежные вершины, впереди, за широкой бурной рекой, начинался подъем к другому хребту.

Внизу, под самыми ногами, стремительно катилась речка, которая помогла им выбраться из страшной пещеры. Сверху в прозрачной воде отчетливо видна каждая галечка. Изогнувшись короткой дугой, речка вливалась в широкую полноводную реку: чистая, узкая ее струя долго виднелась на рыжеватой всклокоченной поверхности.

По ближнему склону спускались к водопою олени. Как же их много: чтобы сосчитать — не хватит пальцев на руках и ногах!

— Куда мы пойдем? — спросила Муна растерянно. — Где жилище наше? Почему был снег и холод, а сейчас так тепло, как две луны назад?

Лан ответил не сразу.

— Мы пришли из той большой горы?

— Да, — подтвердила Муна.

— А солнце пряталось за горой.

— Ну? — не поняла девочка.

— Значит, мы прошли под горой?

— Что ты, что ты! — Муна почему-то испугалась. — Наверное, мы умерли и дивы перенесли нас в Страну предков.

— Ого-го-го! — завопил вдруг Лан. Он хлопнул себя по бедрам, схватил за руку Муну и потащил ее за собой к речке, выкрикивая на бегу: — Страна предков! Страна предков! Страна предков!

Зурр выскочил из зарослей боярки с толстой палкой в руках. Он решил, что приближается опасность.

Захлебываясь, Лан сбивчиво стал объяснять ребятам:

— Мудрый Аун говорил повеление Старой Оленихи людям таж — найти путь в страну предков. Она велела идти к солнцу, и люди шли, но горы не пускали их. И тогда они пошли вслед за солнцем и пришли к большой реке. И река не пускала их идти дальше… Мы прошли через гору — гора пустила нас — и пришли в теплую страну предков…

Зурр ничего не понял из сбивчивых слов Лана и хотел снова уйти на кормежку.

— Но где же снег и холод? — еще раз спросила Муна.

— Не знаю… Может, сам див Солнце живет здесь.

Зурр поглядел на Муну и вдруг озлился:

— Зверь убежал!

Действительно, волчонка не было на бугре, где он спал совсем недавно.

— Он придет, — сказала Муна неуверенно.

Зурр с сомнением покачал головой.

— Если придет… Р-рах! — и он изобразил, будто с силой швыряет копье в воображаемого зверя.

— Нет, ты не убьешь детеныша волка, — несколько раз повторила девочка одну и ту же фразу, чтобы Зурр лучше понял ее.

— Зурр хочет сладкого мяса, — медленно сказал тот, поглаживая свой вздувшийся от боярки живот.

— Маленький Орел, скажи ты ему, — в отчаянии обратилась девочка к Лану.

Нет, Зурр и Муна не поняли величия случившегося! Лан повернулся к Зурру и глянул ему прямо в глаза:

— Нельзя убивать волка. Он нашел тебя в Черной пещере. Он показал нам путь к солнцу.

Зурр молчал.

— Тут много ягод, — продолжал Лан, показывая на обширные заросли боярки, барбариса и облепихи.

— Хочу сладкого мяса, — упрямо повторил Зурр.

Лан подавил в себе вспышку гнева.

— Тогда убей другого зверя.

— Нету лука, копья…

— Волк не твоя добыча, — запальчиво крикнул Лан, — его добыл Большой Орел и дал Муне! Она может убить его, если захочет.

Зурр сердито засопел и вразвалку побрел в заросли боярки, волоча за собой палку.

А Лан мгновенно забыл о стычке. Его удивляло и раздражало, как Зурр и Муна не могут понять того, что с ними произошло: ведь они пришли в страну предков! Ой, да так ли это?..

Солнце спряталось за дальними горами, и в долину спустились сумерки. Тусклый свет луны разбавил синеву сумерек. Боярки больше не хотелось. В животе у Зурра что-то вздувалось и булькало. Он одиноко сидел у ствола дерева и прислушивался к себе.

Мальчик пытался думать о вкусной еде, о мясе, но ему становилось все хуже.

Какая-то сила опрокинула его на землю, нестерпимая боль пронзила низ живота, тугой комок тошноты подкатил к горлу…

Весь вечер страдал он и маялся в густом кустарнике.

Обеспокоенные, ребята не раз окликали его — он не отзывался. И только когда Муна приблизилась к кустам, где прятался Зурр, из зарослей высунулась его лохматая голова.

— Иди, иди! Зурр не пропал еще.

Муна поняла его состояние и успокоилась: Зурр объелся бояркой. Это бывает, это пройдет.

Потом у речки мальчик осторожно смывал следы своей болезни и завидовал Муне, которая могла бесстрашно он это видел не раз — входить в студеную воду. Зурр боялся холодной воды. Ему полегчало, правда, в животе еще скрежетало и перекатывалось, но тошнота прошла. Снова появилось ощущение голода, но боярки больше не хотелось.

Неожиданно между деревьев Зурр явственно увидел зверя, похожего на большого ежа. Он проворно вскочил на ноги. В несколько прыжков настиг зверя и остановился в нерешительности — уж больно велик был еж.

С ужасом глядел мальчик, как растет и округляется зверь. А когда он стал трястись, издавая шум наподобие дробного перестука тум-тума, Зурр попятился: не проделка ли это злых дивов?

Что-то острое кольнуло ногу мальчика, и он бросился наутек от невиданного зверя, жестоко обдираясь о колючки боярышника.

Остановился у речки. Зверь не гнался за ним. Прихрамывая, понуро побрел искать ребят.

Муна спала. Лан, обложившись камнями со всех сторон, бодрствовал, готовый в случае опасности разбудить девочку и скрыться в пещере, откуда с тихим плеском вырывалась речка.

Зурр ополоснул раны и царапины, с удивлением выдернул из ноги и разглядел при лунном свете длинную легкую иглу. Этой иглой зверь уколол его.

Утомленный переживаниями дня, Зурр улегся рядом с Муной и поплотнее завернулся в свою дырявую одежду. Нет, никогда раньше не приходилось ему видеть и слышать о таком звере.

Это было его первое знакомство с дикобразом.

Бледный рассвет застал всех троих бодрствующими. Холод и наглые гиены не дали спать даже толстокожему Зурру.

Несчетное число раз поднимались они, чтобы камнями и палками отогнать дерзких зверей.

Отвратительные желто-бурые хищницы с темными устрашающими полосами на боках смело приближались к самой стоянке. Стоило Лану или Зурру швырнуть в них камень, они тотчас отбегали, чтобы вскоре вернуться на прежнее место.

Со страхом и отвращением глядела Муна на покатые спины гиен, на полосатые, словно у тигра, бока, на широкие уши и ощущала на себе их жадный нетерпеливый взгляд. Сон ее улетучился.

Мальчики все время засыпали, и, как только гиены подбирались совсем близко, она будила того или другого бесцеремонным толчком.

Всю ночь напролет слышались тревожные звуки: то визг и хрюканье дерущихся секачей, то стук рогов и трубные призывные голоса оленей, то рык барса, то пронзительный предсмертный крик жертвы.

С наступлением рассвета гиены исчезли.

Утром, оставляя четкий след на заиндевелой траве, пришел рыжий волк и положил возле Муны большую крысу.

Глаза Зурра жадно вспыхнули. За несколько мгновений он разодрал крысу на куски и те, что поменьше, отдал Лану и Муне, себе же оставил самый большой.

Девочка торжествовала: волк принес добычу.

Зверь, видимо, был сыт и задремал неподалеку, свернувшись в плотный комок и прикрыв нос пушистым хвостом…

— Ищите нору для жилья, — сказал Лан хмуро, — а то пропадем. Здесь спать нельзя. Я останусь и сделаю лук.

Долго глядел он вслед ребятам, уходившим вверх по ближнему распадку: Зурр, большой и угловатый, шел, прихрамывая и сильно опираясь на свою толстую суковатую палку. Муна, маленькая, едва по грудь Зурру, легкая, как козочка, зябко куталась в шкуру и старалась сдержать за ремешок волка.

Как, однако, вырос зверь! Совсем похож на взрослого. И ведь вернулся!

Лан не понимал, почему волк, вырвавшийся на свободу, сам вернулся к ним. Не голод и не страх заставили его. Что же? Неужели он забыл родную стаю ради них, людей? Или стая эта далеко?.. Разве зверь может жить с людьми?..

Лан прошелся по гальке вдоль берега речки, оглядел несколько обломков камней и наконец выбрал один из них, небольшой, черный, с острой зазубренной гранью.

Через час в руках у него была свежесрезанная толстая ивовая палка для дуги лука. Тетивой могла служить прочная жилка, которой связаны палки, оставшиеся от чудесной Вещи Мудрого Ауна, рождающей огонь.

Все, что делал Лан, делал он старательно и неторопливо, как любой другой охотник племени таж. Но мысли его были заняты одним — как, где добыть огонь.

Без огня они беззащитны перед холодом. Без огня не сегодня-завтра станут добычей какого-нибудь зверя — тигра, волка, барса… Без огня не добраться им до своего племени, не выполнить завета Мудрого Ауна.

Но как добыть огонь? Вещь потеряна, сломана, исчезла навсегда, и эти несколько палок, туго перетянутых жилой, уже не имеют чудесного свойства рождать крохотные теплые искры огня.

Мальчик мучительно вспоминал Вещь во всех подробностях: где был сучок, где жила… На ощупь палки казались гладкими, как замерзшая вода…

В чем, в чем была спрятана магическая сила? В лучке, похожем на те, что мастерят в племени мальчишки? Или в прямой палке, что так упоительно жужжала? А может быть, в брусе, рыхлом полусгнившем брусе?

Нет! Как он может так думать о чудесной Вещи предков!..

Несколько раз Лан пытался согнуть дугу и натянуть тетиву, но это ему никак не удавалось — не хватало сил.

«А что если… Нет!.. Почему не попробовать, пока не вернулись Зурр и Муна?!»

Мальчик содрал тетиву с почти готового лука, натянул ее на гибкий ивовый прутик, побежал к зарослям. Вот. Вот трухлявый пенек.

Трясущимися от нетерпения руками обточил сухую прямую палочку, набросил на нее петлю тетивы и попробовал быстро вращать.

Палочка больно сверлила ладонь, не вращалась. Он прижал ее сверху щепкой. Несколько оборотов — и палочка выскальзывала из-под щепки.

Весь в поту от волнения, Лан беспомощно оглянулся.

Неподалеку от него валялась почерневшая скорлупа ореха. Он надел ее на верхний конец палочки, прижал рукой и потянул лучок… вперед — назад, вперед — назад… палочка завертелась, зажужжала. Все быстрее, все неистовее.

Перед глазами мальчика поплыли светлые жучки от напряжения, пот заливал лицо, не хватало воздуха.

О светлый див, Солнце! Дай нам огонь! Дай нам огонь, брата твоего меньшего. О светлый див!..

Не переставая вращать палочку, Лан время от времени наклонялся к пню и жадно принюхивался, не пахнет ли дымком.

Сильно, нетерпеливо он рванул к себе лучок, и ивовый прутик надломился.

Лан в изнеможении опустился на землю. Вытащил палочку из лунки, высверленной в пне, и понюхал: дымом не пахло.

Руки безвольно опустились.

Но лунка, это было заметно, была темнее остального пня, — и — дивы! — она была горячей!

К Лану вернулись силы. Надо набрать сухого мха и хвороста. Он забыл об осторожности, в зарослях мог притаиться какой-нибудь зверь.

Быстро набрал он большую кучу хвороста, приволок несколько сухих корявых стволов деревьев и снова склонился над пеньком… Вот! Его широкие ноздри уловили слабый, чуть заметный горьковатый, такой знакомый запах дыма.

Еще и еще вращал он палочку. Не прекращал работу, боясь поверить счастью. И когда из лунки взвилась сизая змейка, Лан выдернул палочку: в черной дыре тлели оранжевые искры…

Через полчаса Лан бешено плясал вокруг весело потрескивающего костра. Он кувыркался на траве и снова скакал, будто олененок возле матери.

Но, конечно, он не мог понять, какой великий подвиг совершил, какое повторил открытие.

Зурр легко поднимался вверх по распадку. Нога разошлась, боль исчезла, и он, словно козел, перескакивал с камня на камень шумливого горного потока.

Муна устала. Ей хотелось присесть на нагретый солнцем камень и опустить в воду натруженные ноги.

Раз девочка заметила, как по карнизу легкими тенями пронеслись косули, лишь мелкие камешки покатились под ноги ребятам. Волк прыгнул было вдогонку за ними, но, остановленный ременной петлей, захрипел, захлебнулся в бессильной ярости промахнувшегося охотника.

Он не хотел идти на поводке: то рвался в сторону, то упирался, но Муна не отпускала его, — снова убежит.

Зурр, шедший впереди, вдруг присел, на ощупь взял из-под ноги камень, крадучись, пополз вперед, сквозь заросли колючего шиповника. Потом приподнялся и с силой швырнул камень:

— Р-рах!

Поблескивая зеленоватыми крылышками, стайка скворцов скрылась за поворотом распадка.

Мальчишка досадливо заворчал: так хотелось добыть кусочек теплого мяса — не удалось. До сих пор ощущал он во рту приятный вкус утренней еды. В нескольких шагах сзади большой зверь, сколько мяса, и совсем легко убить его, а он, Зурр, вынужден охотиться за маленькими птицами!

Муна перехватила недобрый взгляд Зурра и начала отставать.

Отчего-то забеспокоился волк. Шерсть на загривке поднялась. Зверь напружинился, подобрался как-то весь. Он то нервно ловил запахи ветерка, то утыкался носом в камни. Хвост напряженно вытянулся.

Муна тотчас почувствовала изменение в настроении зверя и, не понимая, чем оно вызвано, тоже заволновалась. Она собиралась окликнуть Зурра, но тот уже скрылся за высокой замшелой скалой.

За поворотом глазам мальчика открылась довольно большая поляна со следами старого обвала. Всюду в беспорядке лежали глыбы скал, уже заросшие мхом, травой и даже деревцами. Посреди поляны — три раскидистые орешины. На полуоблетевших ветвях на фоне бледно-синего неба четко виднеются сдвоенные и строенные плоды в зеленой потрескавшейся кожуре — орехи.

Зурр облизнулся. Ему показалось, будто он чувствует во рту вкус спелых сладковатых ореховых ядрышек. Но тут же орехи были забыты: в низком карнизе на противоположной стороне поляны мальчик увидел небольшую дыру, как раз то, что они так долго искали.

— Вах-ха! — восторженно пробормотал Зурр. — Хорошая нора.

Он бегом пересек поляну, перепрыгнул через ручей и направился между громадными обломками скал к норе. Обломки образовали нечто вроде узкого извилистого коридора. У самой норы он остановился: что-то насторожило его — то ли неясный тревожащий запах, то ли нечеткий след на осыпи.

Из темноты пещеры послышался какой-то грозный звук, Зурр попятился. С безопасного расстояния он швырнул камень в черный зев норы: если там живут гиены, их надо прогнать.

Раздался ужасный рев, как будто скала раскололась, как будто по небу прокатились огненные дивы. Зурр хотел бежать, да ноги не послушались.

Косматый зверь, грозный медведь, сам огромный, как скала, нехотя вылез из пещеры и злобно заревел, раскинув зубастую пасть.

Судорожно сжимал в руках Зурр палку, такую жалкую перед этим могучим зверем, и отступал назад. На его лице застыла гримаса ужаса и обреченности.

А зверь свирепел все больше. Его маленькие глазки горели злым, беспощадным огнем. Расстояние между ними быстро сокращалось, но Зурр не мог бежать: чутье подсказывало ему — стоит повернуться спиной к зверю, и тот вмиг бросится на него.

Беда не приходит одна — случилось ужасное: Зурр оступился на толстом корневище орешины и упал на спину. Мгновенно зверь оказался рядом с жертвой. Хрустнула у него в пасти толстая палка, будто хворостинка. Смрадным запахом дохнуло на мальчика.

— Ву-у-а! — визгливо закричал Зурр. В отчаянии он старался отползти из-под нависшего над ним хищника, в кровь обдирая локти и не чувствуя боли.

И вдруг медведь отступил, завертелся на месте. В его реве послышалась боль и бешеная ярость. Мельком Зурр успел увидеть рыжего волка, жестоко вцепившегося в медвежий зад.

Неуклюжий с виду зверь на самом деле был проворен. Его толстая лапа со страшными белыми когтями мелькнула в воздухе. Но рыжий волк оказался проворнее и успел увернуться от смертоносного удара. Только медведь опять повернулся к своей жертве, как волк снова вонзил клыки в толстую медвежью ляжку и мгновенно отскочил.

Зверь задохнулся от слепой злобы и бросился вдогонку за маленьким обидчиком. Белый коготь самым кончиком достал до волчьего бока, однако этого оказалось достаточно, чтобы волк кувырком отлетел в сторону. Но это был настоящий боец. Он не взвыл от боли, хотя бок его тотчас потемнел от крови. Увернувшись от нового нападения, волк еще раз успел куснуть врага сзади.

Медведь совсем забыл про мальчишку. Теперь он зло следил за маленьким подвижным рыжим зверьком, с рычанием кружившим вокруг него и нет-нет больно кусающим сзади.

Зурр понял наконец, что может спастись. Он вскочил на ноги и бросился бежать. Никогда еще не бежал он так резво. Муна, которая со страхом наблюдала за схваткой издали, еле поспевала за ним. Они остановились, когда поняли, что медведь не гонится за ними.

Зурр спустился к речке и стал пить полными пригоршнями.

Потом смыл грязь и кровь с израненных рук. Девочка помогала ему, как могла.

Недалеко от становища, на пригорке, густо поросшем ореховыми деревьями и алычой, их догнал волк.

Бежал он, низко опустив к земле голову. Хвост устало и безвольно болтался. Время от времени он останавливался и принимался зализывать раны.

Муна радостно бросилась к своему любимцу, но он не дался ей, а, отбежав стороной, улегся под кустом.

Девочка осторожно подбиралась к нему, приговаривая:

— Волчий детеныш, ты спас Зурра. Волчий детеныш, живи с людьми. Они не убьют тебя, не съедят.

Не сразу волк подпустил к себе Муну. Его шкура на боку болезненно вздрагивала, когда она поднимала руку, чтобы погладить его.

В гальке у речки Зурр отыскал кусок камня, напоминающий наконечник копья, какие делал старый Оор для охотников племени, и вымазал его своей кровью.

— Вот, — издали показал он окровавленный камень Муне, — пусть зверь будет Зурру соба.

Муна знала обычай своего племени: охотники, вместе пролившие кровь или спасшие один другого от опасности, братались, называя друг друга «соба» — друг, побратим. Обряд заключался в смешении крови побратимов на острие копья, стрелы или же на дуге лука.

Муна торжественно взяла окровавленный осколок и осторожно приложила его к черной от крови шерсти на боку зверя. Таинство побратимства состоялось. Зурр приблизился к волку и произнес, глядя в глаза ему прямо и дружелюбно:

— Соба!.. — Потом хлопнул ладонью себе в грудь и повторил: — Соба!

Кто знает, может быть, это слово древнего племени дожило до наших дней и превратилось в хорошо знакомое каждому — собака. Слово это обозначает «верный друг» и вовсе не годится для ругательства, как его используют некоторые.

Огонь!

Нетрудно представить себе, какую бурную радость испытали Зурр и Муна, когда издали увидели сизый дымок и оранжевые веселые языки пламени, радующие и согревающие сердце. Да, на том месте, где утром остался Лан, горел огонь.

Вмиг были забыты тяготы трудного дня и смертельная опасность, которой они подверглись недавно. Это был настоящий горячий огонь, такой горячий, как в жилище племени.

Зурр суетился вокруг костра и повторял свое:

— Вах-ха! Вах-ха!

Когда радость немного улеглась, Муна рассказала Лану, как они нашли пещеру, но в ней живет громадный медведь с большущими когтями, как волк спас Зурра от верной гибели. И теперь Зурр и волк соба, побратимы.

Лан слушал очень внимательно и попросил Муну еще раз рассказать все по порядку.

Согревшись у костра, Зурр мгновенно заснул, но спал неспокойно, стонал и вскрикивал.

Бодрствовать у костра остался Лан. С испугом вскакивал он при каждом звуке: медведь мог прийти к их становищу.

На этот раз ночевали они под нависшей скалой. С боков загородились от ветра большими камнями. Отдельной кучкой возле костра лежали сухие палки на случай, если бы им пришлось отгонять от становища хищников. Волк, уже немного привыкший к огню, все-таки улегся в стороне, на охапке сухой травы, брошенной для него Муной.

Впечатления прошедшего дня не давали Лану покоя.

Во-первых, он сам добыл огонь. Добыл при помощи обычных предметов, какие всегда можно найти под рукой. Значит, он сможет добыть его и в другой раз всегда.

Снова и снова переживал он эту радость с начала: вот они рядом — лучок, прямая палочка и ореховая скорлупа. Только трухлявый пень остался на своем месте, в зарослях.

Во-вторых, он чувствовал нечто важное и значительное в том, что произошло сегодня там, на поляне, у медвежьей норы. Он пытался самостоятельно осмыслить случившееся, но мысли разбегались и не подчинялись ему. Что-то важное из рассказанного Мудрым Ауном никак не удавалось вспомнить. Приходили на память зазубренные заповеди.

«За детеныша отдай женщину, за охотника отдай детеныша, Слово же сохрани!»

«Злые дивы прячутся от светлого Солнца, в темени же сбереги огонь!»

Это не то.

«От дня прилета птиц, от дня Нового Солнца и еще две луны собирай тайные травы — и исцелишься и детенышей исцелишь и жен.»

Все не то. Да, вот!

Лан вспомнил вдруг светящийся туман, яркое и в то же время невидимое за плотной пеленой солнце. В тот день Аун рассказал ему о Великом охотнике и вожде Таже, который не убил раненого волками олененка и потому олениха-мать спасла охотника от гибели. И еще сказал Мудрый Аун: «Таж не убил олениху, но узнал великую тайну матери. Он стал как див, которому повинуются звери…»

Не без тщеславия сейчас пересказал себе мальчик эту притчу по-своему: «Лан не убил волка, но узнал великую тайну соба. Он стал как див, которому повинуются звери…» Пересказал, и ужаснулся собственной смелости, и обрадовался свежему озарению древней притчи.

Да, это так. Они с Муной не дали убить волчонка, защитили его от Зурра и Черного Ворона. А сегодня маленький волк в схватке с большим медведем спас от гибели Зурра.

Зверь спас человека от другого зверя. Мы стали как дивы, нам повинуется зверь! Лан устало прилег, трудные раздумья утомили его. Впервые мальчику захотелось приласкать волка. Он вспомнил, что раненый соба ничего не ел за весь день. Сами они кормились плодами и ягодами, а о волке не подумали.

Эта ночь прошла спокойнее предыдущей. Гиены не пришли: то ли огонь пугал их, то ли попалась хорошая добыча.

Перед утром могучий сон стал побеждать Лана, и он разбудил Муну. Спать ему пришлось недолго, но и этого сна было достаточно, чтобы проснуться добрым и радостным.

Какое блаженство лежать возле костра, ощущая его живое тепло!

Муна не спала.

Взглянув на нее сквозь ресницы, Лан удивился выражению ее лица. Она глядела куда-то вверх и вдаль. В глазах удовольствие и покой. Такие глаза бывали у Ауна, когда он смотрел на светящийся туман, когда рассказывал Слово предков, когда припоминал удивительные свои истории.

Ай! Сейчас у нее были хорошие глаза, добрые, как это синее небо, зеленовато-прозрачные, как вода в речке, вовсе не совиные, какие у нее были, когда она защищала волчонка.

Лан взглянул туда, куда смотрела девочка.

Утро выдалось ясное и холодное. Солнце щедро разливало мягкий розовый свет, и в морозном воздухе медленно кружились искрящиеся блестки инея.

За речкой, в ореховой роще, свистели, щелкали, заливались звонкими переливчатыми голосами птицы.

«Витью, витью, чи-чи-чи-чи!..» — пела одна.

«Рь-рь-рю! Рь-рь-рю!..» — отвечала другая.

«Плюи! Плюи! Плюи!..» — звонко повторяла третья.

Ясному утру и птичьему гомону радовалась Муна, потому и были у нее такие глаза, потому и хотелось Лану глядеть на нее долго. Отчего так бывает у людей?

Муна почувствовала на себе взгляд и повернулась к костру, подбросить сухих веток. Лану стало досадно, что необычное видение вдруг исчезло, и он притворился спящим.

Девочка устало потянулась и вышла из-под скалы. Тонкие рыжеватые волосы ее засветились в утреннем свете, да и вся она стала как будто прозрачной и светлой.

Лан приподнялся на локтях.

Перебравшись через речку, Муна бродила по серебристой от инея поляне и отыскивала целебные листья и травы.

— Брр! — Лан поежился, глядя, как она бесстрашно обламывает ногой ледяные забереги речки и входит в студеную воду.

Какое тихое, спокойное и радостное утро! Вот Муна склонилась над спящим волком и осторожно прикладывает к ране лист подорожника. Соба чуть взвизгивает и хватает зубами руку девочки, но тут же отпускает, не укусив, а потом облизывает, словно виноватый детеныш.

Зурр в это утро не смог подняться. Раны на руках болели и кровоточили, к тому же загноились многочисленные ранки и царапины, полученные во время бегства от дикобраза.

Мальчишку бил озноб. Однако Зурр помог Лану натянуть тетиву на дугу лука. Все-таки он был силен, этот Зурр!

Прихватив лук и три стрелы, сделанные им накануне, Лан побрел в гору — вдруг посчастливится добыть что-нибудь.

Зурр видел, как волк неверным шагом побрел к речке. Долго лакал холодную воду, затем рысцой затрусил вслед за Ланом. Пошел сам, без поводка, без своей любимицы Муны.

Лан не знал, как вести себя со зверем. Волк пробирался кустами, неподалеку от него, и, казалось, не обращал внимания на мальчика. Он охотился самостоятельно. Покопался возле норы мыши, чихнул и оставил ее. Принюхался и прошел несколько шагов по чьему-то следу.

С отчаянным писком прошуршала по сухим листьям крыса. Волк не погнался за — ней: раненый, он был еще слаб и малоподвижен.

Долго шли они так, неподалеку друг от друга и все же врозь. Мальчику казалось — теперь исчезнувший в кустарнике зверь больше не появится. Но соба каждый раз вновь возвращался к Лану.

Вот охотник заметил: шаги волка стали осторожными, хвост приподнялся. Зверь напрягся, вытянулся, чуткий нос беспрерывно двигался. Муна рассказывала, так было и вчера.

Лан насторожился, пристально поглядел вперед. Ничего подозрительного: по склону привольно разбегаются стройные зеленые деревца арчи. Тут и там громоздятся обломки скал и каменные глыбы. Желто-серые языки обвалов и осыпей виднеются по распадкам. А по склонам — ярко-зеленая трава в блестках оттаявшего инея.

Там, выше, совсем уже недалеко — белая, ослепительно блистающая в солнечных лучах снежная страна. До наступления тепла нечего и думать перебираться через горы.

Наконец Лан понял, почему волк насторожился: он почуял добычу.

На одном из дальних камней охотник заметил довольно большого зверька. Он неподвижно сидел на задних лапках и не чувствовал приближения опасности. Серая спинка его лоснилась на солнце, а передние лапки смешно покоились на желтоватом толстом брюшке. Это сурок.

Лан приготовил лук, но отсюда не попадешь — далековато. Крадучись, мальчик стал подбираться к зверьку.

Резкий свист раздался из ближних кустов, и Лан успел заметить, промелькнувшего крупного сурка в нескольких шагах от себя. Если бы он увидел его раньше, то, конечно, подстрелил бы. Вот к кому подкрадывался волк!

Тревожный свист повторился с разных сторон, и зверьки вмиг попрятались в норах. Тут было много этих нор.

Охотник присел неподалеку от одной из них со стрелой наготове и стал дожидаться, когда покажется зверек. Замерз, а сурки все не показывались.

— Соба, — обратился Лан к волку, который прилег рядом, — ты живешь с людьми много лун. Ты охотишься рядом. Скажи, как узнаешь ты, когда зверь близко?

Волк беспокойно поднялся и перелег на другое место.

— Скажи, соба. Я тоже хочу узнавать так.

Мальчику показалось, что зверь хитро прищурился и улыбнулся.

— Не хочешь говорить?.. Или ты не знаешь наших слов?! Это просто: гляди, я — Лан. Ну скажи: «Лан». Ну!..

Утомленный пристальным взглядом мальчика, волк зевнул нервно в голос и прикрыл глаза своим пушистым хвостом.

— Эх ты, соба!

Лан огорчился непонятливостью зверя. «Ничего, — подумал он, — соба скоро узнает наши слова и скажет свою тайну».

Здесь, на кромке снегов, было заметно холоднее. Да и растительность другая — смолистая и душистая арча, белоствольные березы, можжевельниковые кусты. Холодный ветер с гор гудит в хвойных арчовых ветвях. Надо идти, на такой стуже долго не просидишь в засаде…

Как только останавливался охотник, тотчас же волк ложился неподалеку: давала себя знать вчерашняя рана.

Много зверей и птиц видел Лан, но подобраться к ним на нужное расстояние не удавалось. Стороной обошли их олени, заметив издали. Горные козлы спокойно поглядывали на мальчика с высокого уступа.

На обратном пути, неподалеку от узкого ущелья, Лан потерял из виду своего четвероногого попутчика.

Неожиданно стадо косуль выскочило навстречу мальчику. Он торопливо выпустил стрелу, но не попал. Чиркнув по скале кремневым наконечником, стрела отлетела в кусты.

Стадо разбилось на две группы: одна ушла вверх по ущелью, другая, большая, рассыпалась по склону и исчезла из виду.

Оказалось, стадо косуль гнал соба. Бежал он неторопливо, опустив нос к земле. Свернул в ущелье, будто видел, как туда поскакали косули.

Лан задрал голову. Ущелье круто уходило вверх, черными уступами до самого неба громоздились скалы. Неужели косули отыщут себе дорогу в этом немыслимом нагромождении?

С трудом мальчик стал взбираться по шатким камням вслед за волком. Может быть, хоть тут удастся добыть пищи…

Тоскливый призывный вой послышался сверху. Задыхаясь, Лан бросился бежать по крутому подъему. На каменной осыпи он упал, больно ударившись коленом, но упрямо продолжал карабкаться дальше.

Волка он нашел перед высоким уступом. Этот уступ зверь преодолеть уже не смог. Задрав к небу острую морду, волк выл тоскливо и злобно. А высоко над ним, на чуть заметном выступе скалы, застыла косуля. Ее остренькие копытца, казалось, намертво приросли к скале. Дальше пути ей не было, но достать ее там волк не мог.

Волк, а не человек! Дрожащей от нетерпения рукой Лан натянул тетиву… и животное рухнуло на камни, под ноги охотникам.

С рычанием волк бросился к добыче, но Лан отогнал его прочь. Орудуя наконечником стрелы, мальчик торопливо распорол животному брюхо и извлек еще теплую печень.

Надо было подкрепиться, так как день клонился к концу и голод терзал обоих охотников нещадно.

Волк быстро расправился со своей долей и снова голодными глазами уставился на Лана. Тот не выдержал и бросил ему еще кусок.

За радостной горячкой удачной охоты мальчик не заметил, как небо накрыло большой серой тучей и повалил густой снег. С добычей на шее Лан выбрался из скалистого ущелья и бодро зашагал вниз по склону.

Удача опьянила мальчика. Он не замечал, что ноги его закоченели в снежном месиве. Мокрый снег валил крупными хлопьями и тут же таял. Со стороны реки дул теплый влажный ветер.

Так хорошо, так весело было Лану, что он запел:

Пением эти выкрики назвать трудно, но Лану такая песня казалась очень хорошей, и он решил спеть ее ребятам по возвращении.

Волк тоже приободрился, хотя и часто останавливался зализать вчерашнюю рану. Она снова кровоточила.

Под нависшей скалой горел огонь. Так радостно и приятно охотнику возвращаться в жилище, когда светит ему огонь. Он побежал бы, если б не усталость и не тяжелая ноша на плечах.

— Вах-ха! Бо-бо-бо! — восторженно и удивленно завопил Зурр, увидев Лана с добычей.

Ему стало лучше: Муна извлекла из его тела множество заноз и колючек, боль в ранах тоже уменьшилась. Он весь был обложен целебными листьями подорожника.

Не мешкая, Лан и Муна принялись снимать шкуру с туши — приятная работа, если до этого долгое время приходилось питаться только плодами и ягодами. Зурр присоединился к ним.

Ненастная ночь окутала долину мутной снежной пеленой.

Лан и Муна заснули. Только Зурр продолжал еще жевать, не в силах оторваться от вкусной еды. Время от времени он мял свой тугой живот, как бы проверяя, войдет ли еще кусок, прислушивался, не булькает ли, не скрежещет внутри, как было недавно. Сальные руки он вытирал о волосы или размазывал жир по лицу и груди, как делал отец, Черный Ворон.

Волк-соба оказался таким же обжорой, как и Зурр. Сколько костей, сколько мяса, внутренности дали ему ребята — все съел. Умильными глазами поглядывал он на одинокое пиршество мальчишки и облизывался.

Еще раз помяв живот, тяжко вздохнув, Зурр отхватил резцом большой кусок мяса, оторвал и бросил половину соба.

Жаль спать, когда рядом столько хорошей пищи… Трудно бороться с дремотой после обильной еды. Как ни старался мальчик пальцами поддерживать веки, они все же опускались.

Разбудило его рычание волка. Снегопад прекратился. Сырой туман клубился над землей.

Снова волк заворчал в темноту. Зурр разглядел силуэт гиены, вот еще и еще… Хищницы почуяли добычу и сбежались: запах крови косули прибавил им смелости.

Мальчик приготовил головешки на случай, если придется отбиваться и отгонять дерзких зверей. Соба яростно рычал, но отступал к огню, одному ему, видно, не справиться с такой стаей.

Не волк пугал гиен, этих сильных смелых зверей, огонь заставлял их держаться на почтительном расстоянии от становища. Не будь огня, они напали бы на одинокого волка, на ребят.

Обильный снег пролежал одну ночь. С восходом солнца началось бурное таяние, с гор побежали мутные шумные потоки.

Лан и Зурр еще дремали, а Муна уже поднялась чуть свет и принялась отмачивать шкуру косули в ледяной воде речки. Потом усердно скоблила ее камнем-скребком, просушивала на ветру и снова мочила в речке и скоблила, скоблила.

Мальчики поражались упорству Муны. Как решается она подолгу полоскаться в обжигающе студеной воде?

С любопытством наблюдал Лан за ее посиневшими руками.

— Погляди, — обернулась она к нему и указала на напористую речную струю, — она живая. Она щекочет меня, хочет отнять хорошую шкуру…

Несколько дней, пока не просохло в горах, охотники оставались в становище. Волк тоже отлучался недалеко и ненадолго: пищи было много.

В эти дни Муна заметила, что ее любимец-волк стал сопровождать Лана во время его отлучек из жилища. По-прежнему снисходительно принимал он ее ласки, был доверчив, дружелюбен, и только!

Как-то вдруг, за короткий срок признал волк Лана вожаком. Пусть Муна играла с ним и ласкала, пусть Зурр подкармливал вкусными кусками, но свою привязанность отдал он Маленькому Орлу.

Вот и сегодня, когда Лан вновь отправился на охоту, волк последовал за ним. Муна ревниво следила за зверем. Он шел чуть в стороне от охотника, но стоило Лану взять круто в гору — немедленно пошел вслед.

Они уходили вместе. Лан направлялся к сурковому поселению. Уж сегодня он не промахнется, пусть только соба покажет, где сидит сурок.

Конечно, сейчас важнее найти нору для жилья: с каждым днем становится холоднее, ненастнее. И здесь, в теплой стране предков, скоро тоже, видно, наступит зима…

Мальчик собирался хорошенько осмотреть скалистое ущелье: может быть, найдется хоть глубокая ниша в скале, если нет пещеры.

Стали попадаться арчовые рощицы. Вот, кажется, за той горой откроется обширная можжевельниковая поросль, где обосновались сурки.

Волк забеспокоился. Лан заметил, что сегодня ведет он себя иначе: шерсть на загривке вздыбилась, в злобном рычании — угроза и страх, верхняя губа приподнялась и обнажила острые клыки.

Мальчик остановился в нерешительности. Наподобие волка он принюхивался к ветерку, который, должно быть, говорил зверю что-то важное, но ничего не чувствовал.

Соба двинулся вперед. Временами он останавливался, как бы дожидаясь охотника. За горой открылась знакомая поляна, поросшая можжевельником и арчой. Но как она была изуродована!

Возле осыпи, где совсем недавно Лан нашел множество сурковых нор, громоздились кучи свежеразрытой земли, вывороченные камни, выдранные с корнями кусты и деревья. С удивлением и страхом глядел охотник на следы разрушения. Тихо и пусто было вокруг, ни единого зверька не мог заметить мальчик.

Что же здесь случилось? Кто так жестоко разрушил жилища зверьков?

С опаской приблизился Лан к крайней яме и увидел громадный когтистый след голой медвежьей ступни, странно напоминающий человечий. Так вот кто разорил жилища зверьков!

Вблизи глубина вырытых медведем ям и размер вывороченных каменных глыб еще больше поразили мальчика. Волк успокоился, значит, медведя поблизости нет. Обойдя и обнюхав несколько ям, соба принялся разрывать рыхлую землю около поваленной старой арчи. С любопытством Лан наблюдал за ним.

Вскоре показалась лоснящаяся серая шкурка, и волк зубами выволок из земли тушку сурка. Зверек казался уснувшим, только на затылке у него виднелась небольшая ранка от медвежьих клыков.

Лан бросился к ямке, разрытой волком: неглубоко в земле было спрятано много сурков — медвежий запасник. Прихватив несколько тушек зверьков и засыпав остальных, охотник поспешил вниз: вдруг медведю вздумается вернуться!..

Солнце спряталось в белесую дымку, и тотчас с гор потянуло холодком. Мальчик закоченел. Кутаясь в старую козью шкуру, он позавидовал густой рыжей шубе волка. К зиме надо запастись новыми теплыми шкурами коз, баранов и оленей.

Подошли к скалистому ущелью. Лан с удовольствием припомнил, как он бежал вверх по каменной осыпи, как ловко первой стрелой попал в косулю…

От гулкого грохота похолодело внутри. Инстинктивно Лан отпрянул назад. В нескольких шагах перед ним стремительно пронесся огромный камень. За ним по склону наперегонки мчались камни поменьше, каскад камней.

Обвал!

Наверху на фоне белесого неба мальчик заметил какое-то движение и, пригнувшись, с ужасом узнал медведя. Издали могучий зверь казался бы просто черным камнем, если бы не двигался.

Вот он остановился. И вдруг сверху снова загрохотало, загудело.

Лан едва успел отскочить в сторону: вторая каменная глыба, быстро увеличиваясь в размерах, неслась на него.

Так это медведь сталкивал на них с волком камни! Он хотел убить их! Бегом бросился Лан прочь от крутого склона. Бежал, словно заяц, поглядывая назад, не спускается ли медведь, не гонится ли за ним.

Если тигр был хозяином и властелином Солнечной долины и именно с ним людям племени таж приходилось соперничать из-за добычи, то хозяином здешних мест — и этих мрачных черных скал, и можжевельниковой поляны, и ореховой рощи, где Зурр и Муна нашли нору, пригодную для жилья, и даже речки, вблизи которой ребята устроили свое ненадежное логово, — всей этой теплой обильной долины был, конечно, медведь, свирепый медведь. И если он пришел сюда, то может прийти и к их жилищу…

Нет, они не защищены. Они не могут спать спокойно. Этот зверь легко раскидает завалы из камней. А если он придет, когда Муна в жилище одна! От такой мысли Лану стало не по себе, хотя и они с Зурром не в силах справиться со свирепым зверем, разве только смогут отогнать огнем.

Огнем? Надо что-то делать. Надо искать надежное жилище.

Зима пришла и сюда, в долину ореховых и арчово-яблоневых рощ. Обильным снегом занесло облепиховые и барбарисовые ягодники, ярко-зеленые до последних дней склоны предгорий. Резче обозначилась речка на ослепительно белом снегу, украсилась звонкими ледовыми заберегами.

Исчезли звонкоголосые птицы, лишь беспечные синицы снуют в кустах да весело перестукиваются пестрые деловитые дятлы. Тихо стало в долине, пусто. Высоко в горы ушли кабаны, косули, олени, козы и горные бараны. Даже мыши и крысы редко стали оставлять на снегу цепочки своих следов.

Худо стало ребятам, голодно, холодно. Дважды соба приносил им добычу — зайцев. Зурр и Лан отыскали нору дикобраза и убили его. Другой раз Зурру посчастливилось подстрелить горную курочку. Некоторое время еще ребята кормились бояркой и кислыми яблоками, но вскоре не стало и этого: часть птицы расклевали, часть погубили морозы.

Муна раскапывала снег и рвала кислую траву и съедобные листья, выдергивала из влажной, не успевшей еще промерзнуть земли безвкусные волокнистые коренья.

Далеко уходить от огня боялись: несколько раз поблизости появлялся медведь. Огонь — единственная защита от этого свирепого коварного зверя, их главного врага.

Издали, с высокого камня, проследил Лан черную цепочку медвежьих следов от распадка к речке, к их речке. Совсем близко подходил зверь к жилищу людей, воду пил, глядел, наверное, на огонь. Ближе подойти не решался или сыт был, а настанет голод — решится. Накануне волк уходил на охоту, а то почуял бы врага.

Только Муна не знала об угрожающей им опасности. Каждый вечер возилась со шкурой косули: острой палочкой протыкала дырочки в лоскутках и соединяла их тонкими жилками.

Однажды поутру Лан сказал:

— Гляди, Муна, много пищи есть для огня, корми огонь, не уходи из жилиша: большой зверь бродит близко…

Он сурово отвернулся, не желая видеть испуганного лица девочки.

— Я, Зурр и соба пойдем искать нору для зимнего жилья, а то пропадем.

Не один, не два дня искали они подходящую пещеру, но не нашли.

Как-то Лан спросил Зурра:

— Нору медведя найдешь?

— Вуа! — испугался Зурр. — Он убьет нас.

— Может, он ушел оттуда?

— Нет. Там его логово.

— Возьмем огонь. Близко не пойдем, издали посмотрим.

К логову медведя шли не по дну распадка, а верхами. Идти было трудно. Приходилось то взбираться по заснеженным склонам, то съезжать с них. В седловинах особенно туго приходилось волку, слишком глубок для него был снег. Шерсть его намокла, на брюхе и лапах намерзли ледышки.

По дну распадка вдоль ручья идти было бы легче, зато медведь мог подкараулить их и столкнуть сверху каменную глыбу. Они теперь знали его повадки.

Наконец вышли к вершине высокой, замшелой с боков скалы, на краю медвежьего дола.

— Во, — показал Зурр на черное отверстие на противоположной стороне каменного уступа.

Отсюда хорошо была видна рощица из громадных орешин, в беспорядке раскиданные обвалом обломки скал, ручей, змеей извивающийся между ними. Только отверстие в темном уступе Лан разглядел не сразу. По извилистому коридору из скальных обломков чуть приметно вился припорошенный след к норе — видно, хозяин давно не выходил из логова.

Да там ли он? Может, давно ушел в горы вслед за добычей. Может, пуста теплая, сухая нора?

Лан долго глядел вниз, что-то мучительно соображая. На обратном пути он вдруг останавливался, задумчиво, с сомнением покачивал головой и шел дальше.

— Глаза мне говорят, — сказал Лан Зурру, — медведь спит в норе. Можно взять сурков из его запаса. Там, в земле, их много зарыто.

Зурр промолчал.

— Пойдем, как встанет солнце, — продолжал Лан.

В жилище вернулись в сумерки, усталые и голодные. Молча грелись у огня. Даже волк прилег недалеко от костра, промок и промерз, видно.

Было уже совсем темно, когда зверь вдруг вскочил на ноги. Глядя на него, забеспокоились и ребята. Никогда не видели они своего волка таким напуганным и робким.

Зверь дрожал и прислушивался к чему-то. Хвост, против обыкновения, был поджат.

— Соба, — ласково окликнула его Муна, но волк даже не взглянул на нее.

Он убежал в темноту, вернулся. Подбежал к Муне, затем к Лану, снова убежал.

Вскоре опять появился в свете костра, присел и вдруг, задрав кверху острую морду, завыл протяжно и скорбно.

Они вскочили. Запалили каждый по два факела и выбежали из-под скалы. Стояла морозная, ясная ночь. На небе важно и успокоительно мерцали звезды. Волк метался от людей к реке и обратно. Временами он вновь принимался выть. Что с ним? Совсем не так ведет он себя, когда близко опасный зверь.

— Соба, соба, — звала его Муна и пыталась поймать.

Зурр хотел было вернуться к уютному огню, но Лан остановил его жестом.

— Зверь зовет нас к воде. Может, там добыча, зачем он ходит туда?

Все трое настороженно двинулись за волком. Вот и река, но соба ведет их дальше по берегу, вниз по течению. Высоко над головами подняты факелы. Их ровный свет в неподвижном воздухе осветил искристый снежный наст на берегу. Никаких следов, ничего подозрительного.

Остановились в нерешительности. Не следовать же за зверем в темноту и холод. Пусть идет один. Вернется…

Сначала никто из троих не понял, что случилось. Лану показалось, будто он покачнулся и чуть не упал. Вслед за тем под ногами раздался глубокий глухой рокот, от которого сердце остановилось. Он видел, как упала в снег Муна, погасив разом оба свои факела. Зурр стал на четвереньки и широко разинул рот в неслышном, утонувшем в страшном грохоте, крике.

Ужасающий продолжительный скрежет и гул послышался сзади, со стороны скалы, где было их жилище.

Лан видел, да, он успел заметить, как вмиг погас костер, их славный горячий костер.

Мальчик сел в снег. Его сильное послушное тело сейчас показалось ему маленьким и хрупким. Хотелось лечь, сжаться в комок, а еще лучше исчезнуть, но он бессознательно держал над головой единственный уцелевший факел. Земля, всегда такая твердая и надежная, теперь шевелилась и качалась под ним, и в горах по-прежнему грохотало.

Сколько времени просидели они в снегу? Долго, наверное. Продолжали сидеть даже тогда, когда все затихло.

А звезды блистали равнодушно и весело, они были очень высоко, эти звезды.

Волк лежал тут же в снегу и поглядывал на Лана виновато и испуганно. Потом уселся рядом и оперся своей теплой жесткой спиной о замерзший бок мальчика. Только в нем искал он сейчас защитника от грозной опасности.

Зверь дрожал.

Немного придя в себя, Зурр и Муна запалили свои погасшие факелы от факела Лана, но слабый огонь не мог рассеять колючего холода. Сильнее холода сердца ребят заморозил животный страх перед неотвратимой, как кара злых дивов, силой подземных толчков…

Медленно, неохотно вползал в долину бледный рассвет. Первое, что они заметили, когда рассеялась ночная темень, — это исчезновение речки. То есть она осталась, но воды в ней почти не было: мокрые черные камни да тонкий ручеек посреди широкого русла.

В том месте, где недавно речка вырывалась из-под скалы, высилась гигантская каменная осыпь. Она же навсегда завалила их жилище. Что было бы с ними, не последуй они за волком!

С удивлением разглядывали ребята огромные темные обломки скал на белом снегу, совсем недалеко от себя. Эти обломки упали с тех гордых недоступных черных скал, что стеной поднимались в небо.

— Вуа-а! — тихо постанывал Зурр.

Муна бормотала в страхе:

— О дивы ночи, пощадите детенышей племени таж! Мы дадим вам сладкого мяса и воскурим душистые травы. — Крупные слезы катились по ее щекам.

Всепобеждающий страх придавил и Лана. Страх перед грозной подземной силой, разрушающей самые крепкие скалы, пересилил все остальные страхи. Но в то же время Лан возвысился в собственных глазах, потому что сумел не показать робости своим более слабым соплеменникам. Сознание превосходства над ними придавало ему новые силы. Более отважный, он должен защитить Муну, ободрить Зурра. Надо что-то сделать, немедленно…

Но как страшно жить в этом враждебном, непонятном мире!

Чтобы согреться, мальчики разожгли большой костер у зарослей, подальше от опасных скал, с которых скатились обломки величиной с маленькие горы. Но нельзя же жить тут, спать!

Солнце поднялось уже высоко, но теперь оно было бессильно против холода, который нещадно колол и щипал ребят, стоило лишь отойти от огня.

Лан в сопровождении волка снова ходил поглядеть на медвежью нору. Вернулся к вечеру с исцарапанными в кровь и подмороженными ногами. Долго отогревался.

Зурр молча носил из зарослей и складывал в кучу хворост.

Ночь почти не спали. С наступлением сумерек страх перед дивами, сотрясающими землю и горы, выпивающими речки, возник с новой силой…

Утром Лан сказал громко и решительно:

— Мы станем жить в норе медведя.

— Бо-бо! — удивился и испугался Зурр. — Разве мы можем прогнать большого зверя?

— Надо перехитрить его.

Лан с торжеством поглядел на Муну. Зурр протестующе мотнул головой и отвернулся: дескать, зачем тратить слова впустую.

Хитро подмигнув Муне, Лан взял из кучи хвороста толстую палку и протянул Зурру:

— Сломай!

Тот добросовестно пытался переломить крепкую палку своими сильными руками, но не смог.

Лан вставил один конец палки между двух стволов близко растущих деревьев, всей тяжестью тела навалился на другой ее конец и переломил.

— Разум побеждает силу! — самодовольно воскликнул он и торжествующе швырнул обломки в костер.

Зурр ничего не понял. Он сидел раскрыв рот и мигал. Так и он может переломить палку еще толще этой.

Снисходительно и весело Лан говорил ребятам:

— Медведь уйдет на охоту, а мы войдем в нору.

— Он вернется и убьет нас, — возразила Муна.

— Огонь не пустит его, — торжественно объявил мальчик. — Мы разведем большой огонь.

— Большому огню надо много пищи. Медведь убьет нас, когда мы пойдем за сучьями…

Лан задумался. Такого оборота он не предвидел.

А Муна продолжала:

— Маленький Орел плохо придумал.

Долго раздумывал мальчик, потом тряхнул головой.

— Теперь Маленький Орел придумал хорошо. Идемте!

Сборы были недолгими. Взяли каменное рубило, лук и стрелы.

Зурр нес на плече толстый ивовый кол, который они с Ланом только что срубили. Для чего мог пригодиться этот кол, знал один Лан.

К середине дня с трудом добрались они до можжевельниковой поляны: часто приходилось садиться в снег и отогревать окоченевшие ноги.

Медведь к своему запаснику не приходил. Зловредные гиены тоже не раскопали сурков, припрятанных в яме: ни единого следочка не видно на искристом снежном насте, разве что вороньи отметины.

Не сразу нашел Лан, где закопаны тушки сурков, потому что снежные метели сровняли неровности земли. Помогла старая поваленная арча. Не без труда добыли они зверьков из-под снега и смерзшейся земли.

Мальчики зубами грызли твердое как камень мороженое мясо и жадно жевали его. Муна оказалась терпеливее.

Над огнем она отогрела большущий кусок, пока не закапал с него жир, обжигаясь, ела сочное горячее мясо.

Недоеденный кусок протянула Лану. Тот вцепился зубами в пахучее и мягкое мясо и осклабился: с первого же раза по вкусу пришлась ему такая еда.

В племени таж никогда еще не ели поджаренного над огнем мяса, а только вяленое или сырое. Так, незаметно для себя, Муна сделала важное открытие — впервые изжарила на огне мясо.

Насытившись, ребята закопали медвежий запасник — там еще оставались мороженые тушки сурков — и принялись рубить для факелов смолистую арчу…

К вечеру с большими вязанками на плечах приблизились они к медвежьему долу.

Зурр и Муна дрожали не только от холода, да и Лан уже не чувствовал прежней уверенности. Но отступать нельзя: без теплого жилья они пропадут.

Сурово поторапливал Лан своих друзей. На этот раз они подбирались к норе зверя со стороны уступа, в котором зияла медвежья пещера.

Оставив ребят в ложбинке, неподалеку от края уступа, Лан осторожно подполз к хилой кривой березке, чудом зацепившейся корнями за расщелину на самом краю. Пещера оказалась как раз под ним.

Было достаточно светло. Пристально разглядывал мальчик нетронутый снег между каменными глыбами у выхода из норы, будто медведь мог прошмыгнуть мышью, не оставив заметного с высоты уступа следа. Кое-где виден был лишь старый, сильно припорошенный след громадных лап, ведший в нору. Значит, зверь в логове.

Прихватив толстый ивовый кол, Лан в сопровождении волка поспешил к заснеженным громадным орешинам, в обход норы. К этим орешинам выходила звериная тропа от логова, змеившаяся посреди коридора, образованного обломками скал.

Уже совсем стемнело, когда тенями скатились в ложбинку Лан и волк. Глаза мальчика возбужденно блестели.

— Разжигайте большой костер, — проговорил он, с трудом переводя дыхание.

У Муны от страха и холода лязгают зубы, а Лан торопит.

Все выше поднимается пламя от костра.

С зажженными факелами приблизились к краю уступа. Маленький Орел торопливо спустился на скалу, что возвышалась у входа в пещеру, и приказал:

— Бросайте!

Полетели вниз горящие головни, и вот уже трещит, разгорается костер в устье пещеры, жаркий воздух и дым от арчи взвиваются вверх, к звездному холодному небу.

Став на колени, Лан широко размахнулся и швырнул горящий факел в черную глубину пещеры, затем второй, третий…

Муна подавала ему новые факелы, а он швырял и швырял. Ужасающий рев раздался из норы: проснулся наконец хозяин. Видно, крепко спал. Проснулся, когда огнем припекло.

На какое-то время страх охватил ребят. Лан по-кошачьи вскарабкался на уступ и бросился в темноту вслед за Муной и Зурром, но остановился возле костра в ложбинке, схватил охапку горящих факелов и крикнул:

— Йо-о-хо! Йо-о-хо!

Этот боевой клич племени должен был вернуть беглецов.

А медведь в это время метался по тесной норе и истошно ревел. Убежать бы зверю от неведомо откуда свалившейся напасти, да вход сплошь охвачен пламенем. Несколько маленьких огней пылает внутри пещеры, и медведь не в силах бороться с этим страшным врагом.

Но вот новые горящие головни полетели внутрь пещеры. Одна угодила в голову, другая запуталась в шерсти, жжет нещадно.

Накалился воздух в норе, дым разъедает глаза.

Обезумел от боли и страха могучий зверь, ринулся наружу через огненный вал, затлела, задымилась шкура, нестерпимая боль вцепилась в ступни. Вихрь искр взвился в небо.

Разметал медведь костер по снегу, помчался с ревом между глыбами, тяжко натыкаясь на острые каменные выступы, будто сослепу.

Тлела и чадила на нем шерсть, и поэтому в ночи виден был путь его. Вот он уже у орешин…

От нового рева содрогнулся воздух, показалась, будто качнулись звезды. Эхом откликнулись дальние скалы на звериный крик.

Долго из непроглядной темноты доносился то затихающий, то вновь усиливающийся рев.

Эту ночь, уже третью по счету, не спали ребята, но не от холода — в неглубокой пещере было тепло и сухо, — страх и возбуждение прогнали сон. Сидели у огня, прислушивались к звукам снаружи и молчали. Острый звериный запах, сохранившийся в пещере, бил в ноздри, беспокоил. Что принесет им новое утро?

Незадолго перед рассветом начался снегопад. Мелкий сухой снежок споро укутывал землю. Снежинки то неслись нескончаемым каскадом над скалами, гонимые порывом ветра, то грациозно кружились в свете костра, в промежутках между порывами.

Пришел волк. Пришел со стороны орешин, откуда всю ночь доносился медвежий рев. Значит, он знает, что там случилось, жаль, говорить не может.

Развиднелось. Вооруженные факелами на случай нападения медведя, Лан и Зурр настороженно двинулись между каменными глыбами по звериной тропе. Волк побежал впереди.

Вот и ореховые деревья. Зурр издал продолжительный торжествующий крик:

— Вах-ха-а-а!

В ручье, проломив лед, недвижимо лежал громадный зверь. Снег уже припорошил его опаленную шерсть. Голодный волк успел погрызть его в нескольких местах. Поодаль на снегу виднелись следы гиен, но они не решались подойти к грозному зверю.

Передними лапами медведь сжимал розовый от крови ивовый кол, на который, видно, напоролся в слепом бегстве от огня. Все правильно подстроил мальчишка, хорошо придумал укрепить острый кол на пути зверя.

— О дивы! — воскликнул Лан. — Мы вернемся к племени таж! Мы сделаем, как велел Мудрый Аун! Я охотник! Теперь буду носить ожерелье из медвежьих клыков. Это я, Лан, убил его.

Разум победил силу.

Отгудели снежные вьюги, отпустили, ослабели злые морозы, и ослепительное солнце стало подниматься все выше над синими зубцами далеких гор, все больше набираясь животворящего тепла.

В ложбинах и на теневой стороне лежал еще тяжелый серый снег, а на черных каменных россыпях было уже сухо, на солнечных склонах радостно проступили зеленые пятна молодой травы, и по недавно сухим распадкам грозно зашумели мутные потоки, ворочая камни и волоча деревья.

Зима возвращалась не раз. То занесет все обильным снежком, то прозвенит прозрачным утренним морозцем. Но уже легкой зеленью опушились заросли, и первые нарядные птицы завели свои песни и пересвисты.

От этих песен Муне становилось радостно и грустно одновременно. Часто теперь выходила она к ручью, садилась на теплый, нагретый солнцем камень под ореховым деревом и слушала перекличку птиц. Сколько их тут! И с каждым погожим днем становится все больше.

«Витью-вити, витью-вити, тью-тью-тью!..» — пела маленькая скромная птичка, удобно устроившись на самой верхней веточке высокого дерева. Из прозрачной яблоневой рощицы с розовыми набухшими почками заливисто отвечала ей другая такая же певунья.

«Ци-ци-ци-ю-ю-и!..» — скромно высвистывает овсяночка, деловито перескакивая с веточки на веточку молодого клена.

Синей молнией сверкнул на солнце каменный дрозд, уселся на колючей боярке, поправил перышки под крылом и запел, повернувшись к солнышку и трепеща крылышками от полноты чувств:

«Тэк-тэк-тэк-юит-юит!..»

Прилета птиц ждали со дня на день, как ждут заветного праздника. Да это и был самый большой праздник в племени таж. В день прилета журавлей и аистов устраивались обычно испытания для юношей, и самых ловких из них, самых искусных называли охотниками, давали новые имена.

Далеко родное племя, за снежными горами, но Лан все-таки с нетерпением ждет прилета птиц, будто надеется на чудо.

С прилетом больших птиц приходит Новое Солнце, начинается сытная пора в жизни племени. На красивых палочках, болтающихся на шее малышей, матери делают очередную засечку: прожита еще одна зима, а значит, и еще один год.

Как же могли ребята не ждать дня прилета птиц даже вдали от племени?

Лан взобрался на черную глыбу и удобно устроился в выемке. Ветерок доносит снизу, из долины, чудесные запахи парной земли, аромат почек, свежесть талой воды. Мальчик поглядывает на Муну, которая что-то ищет в молодой траве, пробует на вкус.

Сегодня солнце не просто греет, а уже печет. Скалы на другой стороне дола дрожат и ломаются в струях теплых испарений земли.

Сквозь звонкое щебетание пташек Лан уловил какой-то знакомый волнующий звук, будто кто-то мощной рукой спустил тетиву громадного лука. Вот снова и снова ветерок доносит звук. Нет, он несется откуда-то сверху.

Муна подняла руки к небу, и тут только Лан увидел высоко, под самым облаком, стройный журавлиный клин.

«Рао-ра-окроау!..»

Как он сразу не узнал радостный клич загадочных птиц, возвещающих приход Нового Солнца?

А ниже журавлей, стороной, неровной цепочкой скользят над горами на блестящих мягких крыльях черные аисты. Их молчаливый полет строг и величествен.

— Птицы прилетели! — громко закричал Лан и соскочил со скалы на землю.

Муна, сияющая, возбужденная, сбросила с себя лохматую козью шкуру…

Мальчик замер в изумлении: на ней была тонкая одежда из шкуры косули, золотисто-коричневая, такая, какие шили женщины племени к праздничному дню. В этой непривычной одежде Муна выглядела тоненькой и гибкой, будто ивовый прутик.

Она кружила по лугу возле ручья и пела, будто птичка, лучше птички:

Тонкие золотистые волосы девочки словно паутинку развевает шаловливый ветерок, и они блестят и вьются, точно пламя факела. Гибкие смуглые руки мягко взлетают в небо и плавно опускаются вниз. Они кажутся крыльями. Глаза у Муны полузакрыты, лицо неузнаваемо занавешено сеткой волос. Быстрые стройные ноги подчинены какому-то неслышному сложному ритму. Они то семенят мелкими шажками, то вдруг делают широкие плавные круги.

Лан остановился, и громкий радостный клич, возвещающий приход Нового Солнца, застрял у него в горле. Он стоял и смотрел, опасаясь, как бы не кончилась песня, как бы не прекратился танец.

Муна подражала плавному полету величественных птиц. Казалось, еще немного, и она поднимется в воздух вслед за стаей, легко минует далекую заснеженную седловину между двух белоснежных пиков, уходящих за облака, и очутится над головами соплеменников.

Но нет, даже Муна, невесомая, тоненькая Муна не может оторваться от земли!

Позже они пойдут по горам, шаг за шагом подбираясь к заветному перевалу, и вернутся, потому что снежные бураны и холод к тому времени еще не улетят в свое неведомое логово.

В другой раз они пойдут к перевалу, когда опадет нежный розовый и белый цвет яблонь и груш, алычи и боярки, сочно зазеленеют тополя и березы, ивы и вязы, клены и ясени, когда буйно зацветут непролазные заросли ежевики и шиповника, когда зеленые травянистые склоны дивно разукрасятся пестрым разноцветьем и заалеют крупными тюльпанами и маками… И снова вернутся, потому что грозные обвалы и тяжелые слежавшиеся снега станут на их же пути.

В третий раз поднимутся они к самым облакам. Даже могучие беркуты и белоголовые луни будут кружить на одной высоте с ними. К тому времени в долине уже станут наливаться ядреным соком урюк и яблоки, а стебли мальв поднимутся выше Зурра.

Непреодолимые черные скалы станут перед ними, и они, будут карабкаться вверх, обдирая в кровь пальцы, и наконец, поднимутся на высокую стену, оставив внизу молчаливого волка с глазами, полными тоски и укора.

Но за первой скалистой стеной откроется другая, еще выше и неприступнее первой, и непроходимые, коварные ледники издали покажут ребятам свои грязные языки.

И они вернутся в третий раз, поняв, что седловину им не преодолеть. Терпеливый и сдержанный Лан будет плакать горькими скупыми слезами отчаяния и бессилия, спрятавшись от Зурра и Муны, и только волк, его постоянный спутник и друг, увидит слезы отважного охотника.

Легкодумный Зурр быстро примирился с неудачной попыткой перевалить через горы. Он радовался каждому новому дню, своей удачливости на охоте.

Теперь у него был большой лук и длинные стрелы с острыми кремневыми наконечниками.

Дня не проходило, чтобы вернулся он с охоты с пустыми руками: то принесет барсука или сурка, то дикобраза, то поросенка, то горного барана, круторогого красавца, а однажды добыл даже оленя.

Особенно поверил Зурр в свою охотничью доблесть, когда однажды в узком высокогорном ущелье повстречался со снежным барсом.

Хищник был ошеломлен встречей не меньше мальчика. Они стояли друг против друга и не решались что-либо предпринять: напасть, но нет уверенности в победе, отступить, но не поймет ли это противник, как проявление слабости, и не нападет ли?

Так и стояли они, стараясь не глядеть в глаза друг другу, пока барс не попятился назад, недовольно ворча. И тут же Зурр отступил за корявый ствол дерева.

Они разошлись мирно, и каждый мог считать себя победителем. Больше Зурр не появлялся в этом ущелье. Разве мало других мест для охоты в благодатной стране предков!..

Лан с утра обычно уходил к реке. Они с волком пробирались сквозь колючие заросли джиды и устраивались под старой ивой, на краю лессового обрыва.

Внизу волновалась под ветром и сухо шелестела широкая полоса камышей, а дальше, булькая и стремительно кружась в омутках, мощно катилась могучая река, такая же непреодолимая для них, как и горы.

Мальчик подолгу глядел на быструю воду и думал, думал о чем-то. Казалось, он не замечал волка, но тотчас начинал искать его, если тот отлучался хотя бы ненадолго. Они привыкли друг к другу и сдружились. Зверь обычно бежал впереди мальчика, оглядываясь и как бы спрашивая, туда ли он бежит. Если Лан сворачивал в сторону, волк тотчас догонял его и снова забегал вперед.

Никогда Лан не ласкал зверя, как ласкала его Муна, но не забывал поделиться ним пищей. Впрочем, и волк, отличный охотник, нередко приносил мальчику часть своей добычи.

Это был уже совсем взрослый зверь. Ростом невысок, чуть выше колена мальчика, но широк в груди. В пасти острые зубы и длинные страшные клыки. Взгляд маленьких глаз то колючий и злой на охоте, то умный и внимательный, обращенный к Лану, то безмятежный и смеющийся, когда Муна зовет соба поиграть с ней. С Зурром волк по-прежнему держится настороженно, хотя тот нередко балует его сладкими кусками и жирными мозговыми косточками…

Что приводило Лана к берегу реки? Поиски добычи? Нет. Уже на протяжении луны ничего не приносил он в жилище. Много раз встречались им в камышах свиньи с кабанятами, зайцы, гуси и утки. Лан словно не замечал их.

Как-то набрели они на громадный костяк неведомого зверя, выбеленный горячим солнцем, дождями и ветрами. Гигантские кости скрывались в светло-желтом лессовом намыве, лишь ужасающая голова с острыми рогами выпирала наружу, будто зверь силился сбросить с себя гнет толстого пласта и выбраться к воде — утолить жажду.

Много дней Лан приходил сюда и день за днем рубил острым камнем один из рогов зверя. А срубив, всегда носил с собой, шлифовал, точил и оглаживал. Замечательной остроты и прочности нож-резец получился из обломка рога, лучше волчьего клыка.

Резец давно готов, но Лан продолжает приходить к лессовому обрыву каждое утро. Глядит, как вода несет из неведомой дали островки грязно-белой пены, раздувшиеся трупы зверей, большие и малые деревья с листьями и корнями.

На одном дереве Лан разглядел живого зайца. Зверек беспомощно оглядывался по сторонам, а своенравная река кружила большое дерево, будто камышинку, и несла, несла его вместе с зайцем неведомо куда.

«Куда бежишь ты, река? — одними губами спрашивает мальчик. — Может, ты пробежишь мимо племени таж?»

Ничего не отвечает река, просто булькает и пошевеливает волнами зеленый камыш и осоку, бесстрашно забежавшие в коварную подозрительную глубину.

Как-то Лан забрел в мелководную лагуну. Несколько шагов сделал в сторону стремени. Вода едва поднималась выше колен, и вдруг дно враз ушло из-под ног, и мальчик с головой окунулся в теплую мутную глубину.

С выпученными от страха и неожиданности глазами лихорадочно искал он ногами опоры. Встал. Вода коварно щекотала ему спину и грудь и ласково подталкивала на глубину. Отчаянным усилием выбрался он на мелководье, упустив при этом все свои стрелы. Они плыли стоймя, выставив над водой нарядное цветное оперение.

Река, конечно, еще коварнее гор. Но ведь плыл живой заяц на дереве?..

И снова весь день до вечера сидел Лан над обрывом и глядел на реку, будто ждал от нее ответа на свои думы.

Однажды утром, сам того не зная, мальчик прошел мимо важной тайны, разгадка которой помогла бы им найти путь к родному племени.

Лан почти добрался до старой ивы, когда волк почуял след. Мальчик привык, что соба непонятным образом узнавал след даже в каменистых местах, где ступня не оставляет отпечатка. Привык и доверился ему.

Волк ушел по следу, а Лан, по-прежнему не интересуясь охотой, уселся под деревом.

Вскоре из камышей послышался отчаянный вопль, а затем мальчик увидел старого плешивого шакала, со всех ног удирающего от соба.

Откуда было знать ему, что этот плешивый шакал — старый недруг стаи рыжих волков и прихвостень Меченого, волка-одиночки, — пришел сюда из-за гор, из Солнечной долины. Откуда было знать ему, что и сам Меченый нынешней ночью рыскал по этим камышам, а теперь отсыпается где-то в густых зарослях. Тот самый Меченый, которого ненавидят рыжие волки за вероломство и кровавые обиды, тот самый Меченый, который утащил его младшего братишку Лика.

Немало удивился Лан, увидев соба преследующим шакала. Неужели его друг польстился на старого вонючего пожирателя падали?

Возможно, он так ничего не узнал бы, не случись ссоры с Зурром у вечернего костра.

Зурр принес ястреба. Эта добыча была особенно ценной, потому что перья и когти хищника служили лучшими доказательствами удачливости охотника.

Втайне Зурр завидовал Лану, грудь которого украшали громадные клыки медведя. Шкурой этого зверя устлана почти вся пещера. И вот теперь Зурр тоже добыл знаки доблести — когти ястреба.

Муна с увлечением готовила для себя новую одежду из блестящих сурковых шкурок, когда пришел Зурр. Небрежно швырнув к костру зайца, мальчик торжествующе растянул за крылья ястреба.

— Вах-ха!

Муна обрадовалась его добыче.

— Зурр большой охотник, — хвастливо сказал мальчик. — Зурр добывает пищу для всех. — Он перевел дух от непривычно длинной речи. — Лан не может добывать пищу.

Эти слова не понравились Муне.

— Разве Зурр забыл, кто добыл большого медведя?

— Зверь сам убил себя.

— Лан добыл косулю. — Муна указала на свою одежду.

— Зурр убил оленя и много этих сурков. — Мальчик запальчиво отшвырнул ногой рукоделие Муны. — Зурр большой охотник и потом… возьмет в жены Муну.

Девочка презрительно расхохоталась ему в лицо и в свою очередь отшвырнула ногой мех сурков.

— Нет, никогда! Тот не охотник, кто хвастун.

Она пошла к выходу, но Зурр грубо схватил ее за руку. В этот момент вошел Лан и остановился у входа. Он слышал часть разговора, и глаза его сузились от негодования.

— Отпусти Муну! Ты снова забыл обычай племени?

Зурр нехотя разжал пальцы, и Муна с плачем выскользнула из пещеры.

— Здесь нет племени! — крикнул Зурр.

— Но здесь живут по его обычаям.

— Тогда Зурр станет вождем, он один добывает сладкое мясо.

Лан вспыхнул:

— Хорошо. Отправимся сейчас на охоту. Посмотрим, у кого с восходом солнца будет больше добычи.

Зурр молча вышел. Лан следом.

Муну Лан нашел у ручья. Только прошел дождь. Из-под тучи выглянуло умытое солнце и осветило сбоку сверкающие дождевые струи, протянувшиеся к земле от тучи, расцветило пестрыми огоньками капли на зелени деревьев и трав. На синем фоне дальних гор вспыхнула сочная радуга.

И опять с удивлением Лан увидел светлое, счастливое выражение на лице девочки. Неужели она уже забыла обиду, только что нанесенную ей Зурром?

Нет, не то. Ей хорошо при виде этого солнца и небесных цветов, как бывало хорошо Мудрому Ауну. Впервые Лан позавидовал ей.

Он внимательно вглядывался туда, куда смотрела Муна, чутко прислушиваясь к себе: хорошо ли ему?

Нет, не хорошо. Злоба, досада на Зурра клокочут в груди. К утру ему необходимо добыть много мяса.

Лан знает, где охотиться. Там, в камышах, у реки он приметил водопой. Приходят туда кабаны и олени. У водопоя будет ему добыча.

Сумерки быстро сгустились, на землю упала ночь. Охотник устроился в камышах так, чтобы ветер дул ему в лицо от водопоя. В темноте слышались осторожные хлюпающие шаги зверей, подкрадывающихся к воде, или торопливая поступь удирающих от опасности.

Лан не спешил. Уже разливалось над горами белесое пятно восходящей луны. Чтобы волк не спугнул зверя раньше времени, охотник оторвал от козьей шкуры, своей одежды, длинный лоскут и привязал соба. Это не понравилось вольнолюбивому зверю, и он сначала пытался освободиться от ремня, но вскоре успокоился, смирился.

Взошла луна. Под голубым призрачным светом таинственно заблестела осока у кромки воды.

Долго у водопоя никто не показывался. Наконец пришла лисица. За ней появился камышовый кот, гроза гусей и уток… Вот в гордом одиночестве пришел утолить жажду могучий секач. С этим связываться опасно.

Надо ждать еще…

Молодая свинья привела выводок поросят, когда луна, поднявшись высоко в небо, накалилась добела и вокруг развиднелось. Ласково похрюкивая, свинья вошла в воду по брюхо.

Лан поднял лук. Стрелять неудобно, надо, чтобы животное повернулось боком.

Вновь завозился волк, стараясь освободиться от привязи. Искоса Лан взглянул на него и на время забыл про свинью: шерсть у соба поднялась от загривка до хвоста, в глазах светились свирепые огоньки, зубы оскалились.

«Не медведь ли рядом, не тигр?» — подумал мальчик, и липкий озноб внезапного страха передернул плечи.

Волк дрожал от злобного боевого возбуждения. Там, за стеной камыша, невидимый, затаился страшный враг рыжего волка. Острый запах врага вернее зрения говорил соба, что враг близко. В то же время он ощущал неуверенность: он не знал своего врага и потому боялся его. Этот запах смутно напоминал давний смертельный бой… Противная дрожь в лапах пройдет, как только рыжий волк увидит своего врага, того, кто несет этот ненавистный запах!

До ряби в глазах Лан вглядывался в непроглядную темень камышей. Там скрывается грозный зверь, соба чует его. Кто он?

Шевельнулись серебристые стебли, и мальчик увидел громадного серого волка. За ним, почти касаясь мордой волчьего хвоста, следовал шакал, тот самый облезлый шакал, который сегодня утром получил трепку от соба.

На мгновение серый зверь чуть повернулся, и тогда мальчик вдруг явственно увидел на плече длинный белесый шрам.

Лан застонал от сладкого чувства близкой мести, стеснившего грудь. Он узнал зверя — это был убийца его маленького братишки Лика, это был кровавый похититель младенцев. Рука сама медленно натягивала тетиву. Вот сейчас запоет, звонко просвистит стрела…

В этот момент соба рванулся, и лук дрогнул. Стрела пошла выше и вонзилась в загривок зверя.

От страха и неожиданности взвыл шакал, отчаянно завизжали испуганные поросята. С шумом и треском удирали кабаны напролом через камыши.

Громадный волк исчез, будто его и не было, исчез вместе со стрелой.

До охоты ли теперь было Лану, когда он встретил Меченого? Надо выбираться их камышей. Неизвестно, как поведет себя раненый волк.

В одном месте на лессовом склоне Лан увидел темные пятна, похожие на кровь. Соба рвался по следу, но мальчик не решился пустить его до утра: раненый серый зверь был силен и опасен.

Забыв про ссору с Зурром, Лан решил немедленно возвратиться в жилище, чтобы поутру стать на тропу мести, тропу гнева.

Муна спала чутко. Не успел мальчик приблизиться ко входу в пещеру, как взвился столб искр: в пригасший костер подбросили хвороста.

— Муна, я стал на тропу гнева. Своими глазами видел волка с меткой на плече, того, который утащил детеныша Лика, брата моего. Завтра или в другой близкий день, но я отомщу убийце.

— Ой-хи! — всплеснула руками девочка. — Как же он пришел сюда? Через снежный перевал?

От изумления у Лана отвалилась челюсть. В самом деле, как? Значит, есть тропа?

— Твоя правда…

— Нельзя убивать злого зверя. Может, он покажет нам путь в Солнечную долину, — горячо говорила Муна.

Ах, Муна, Муна! Как же он сам, охотник, хранитель мудрости Слова, не подумал об этом?!

— Твоя правда, — повторил Лан. — На рассвете пойду искать волка. Соба покажет след его.

— Я с тобой.

Лан промолчал.

— Я пойду с тобой, — громче сказала Муна, страшась отказа.

— Припаси все факелы, какие есть, — сонным голосом попросил мальчик.

— Не спи, Лан, послушай меня, недолго. Давно хочу сказать…

Мальчик приподнялся:

— Ну!

— Мне кажется, соба все-все понимает. Видишь, он даже огня уже не боится, как другие звери… Может, это кто-нибудь из предков таж?

Глаза у Муны округлились.

— Может, и я стану каким-нибудь зверем… Я хотела бы стать птицей. Поднялась бы высоко-высоко, выше перевала, полетела бы в Солнечную долину, поглядела бы на мать мою — Яну. Хорошо быть птицей, ах, хорошо!..

Она немного помолчала. Придвинулась ближе к мальчику и сказала доверительно:

— Мне приснилось, будто я живу одна-одна среди зверей. Косули и олени играют со мной, как соба, и белая птица — аист перебирает мне волосы, как Яна. И они говорят со мной, как ты…

— Так не бывает, — сердито перебил Лан.

— А наш соба? Разве не живет он в нашем жилище? Может, и другие звери станут жить?

— Вот еще! Соба помогает на охоте, он храбрый.

— Все равно. Когда мы вернемся в Солнечную долину, ты добудешь мне другого живого звереныша. Пусть он тоже живет у нас. Пусть будет, как во сне. Ладно?

— Ладно, — пробормотал Лан, засыпая.

Им не пришлось искать зверя по каплям крови на земле. Соба почуял след врага совсем рядом от пещеры. Вскоре Лан увидел отпечаток устрашающе огромной волчьей лапы на сыром песке, у ручья. Стало быть, ночью волк приходил к жилищу людей, глядел из темноты на костер.

О, если бы не огонь, возможно, их с Муной уже не было бы и в живых. Огонь — вот в чем сила людей даже перед таким страшным зверем, как матерый волк, не раз попробовавший сладкой человеческой крови.

Лан потрогал сверток за поясом: здесь жилка для лука, ореховая скорлупа и сухая прямая палочка. Какое блаженство повелевать огнем, уметь вызвать его из трухлявого пня, когда надо!

Шли налегке. У Лана связка факелов, лук и стрелы, у Муны горящий факел и легкая оленья шкура для ночлега.

Соба сосредоточен: он ведет охотника по следу врага.

Солнце еще не встало, когда достигли они густых зарослей шиповника в широком каменистом распадке. Соба замедлил шаг. Снова, как и вчера, его отливающая закатным солнцем шерсть вздыбилась. Где-то здесь, в зарослях, схоронился враг.

Лан взял из рук Муны факел и подошел к старому, давно засохшему тополю.

— Йо-хо! Йо-хо! Ты, похититель детенышей, выходи из кустов! Нечего прятаться, подобно шакалу!

Качнулись стебли растений, и на поляну вышел волк.

О, как же он был огромен! По пояс Лану, даже выше. Вчера при лунном свете он казался меньше. В загривке у него торчал обломок стрелы, испачканный землей и запекшейся кровью.

Муна зажмурилась. Соба оскалился и грозно зарычал.

На какой-то миг Лан заколебался, не отступить ли? Нет. Этот зверь, как и все другие, боится огня.

Как бы невзначай мальчик прикоснулся факелом к сухому стволу тополя, и легкий огонь рыжей белкой мгновенно вскарабкался вверх. С ликующим треском заплясал, загудел он в сухих ветвях дерева, развевая по ветру дым и искры.

Размахнувшись, Лан ловко швырнул горящий факел в морду зверю. Тот чихнул и обескураженно попятился. Запахло паленой шерстью.

Волк отступил. Вдогонку ему полетел еще один факел, ударил по крестцу.

Лишь на миг, на короткий миг зверь поджал хвост от ужаса перед огнем, но заметили это все: Лан, и Муна, и рыжий волк-соба, и шакал, с опаской наблюдавший из кустов за происходящим.

И тут Лан допустил оплошность. Надо было стрелять из лука, криком и огнем пугать отступившего зверя, а он, безоружный, бросился вперед, чтобы поднять с земли горящие факелы.

Не успел. Матерый волк заметил, что в руке человека нет страшного огня. Лютая злоба сменила страх, вспыхнула в нем с неукротимой силой. Молниеносно бросился он навстречу хрупкой человеческой фигурке.

Могучие челюсти щелкнули в воздухе, сильные лапы ударили человека. От этого удара распластался он на земле, и запахло человечьей кровью.

В тот же миг отчаянный рыжий волк-соба свирепо вонзил свои клыки в шею Меченого. Завертелся зверь на месте, покатился по земле, задыхаясь от жестокой хватки противника, сбросил его с себя…

И снова хрупкая человеческая фигурка стала перед ним. Стоит покачиваясь. Кровь течет на землю, пьянит рассвирепевшего хищника. В руке человека горящий факел.

Ярость борьбы, запах свежей крови ослепили зверя. Бросился он вперед — даже огонь не напугал его, — подмял под себя человека…

Что-то больно, очень больно кольнуло в бок, и слабость липкими путами оплела сильное тело, тяжестью налились могучие лапы, ослабли челюсти. Снова почувствовал он зубы врага, злобного рыжего волка, на своей шее, но нет уже сил сбросить его. Вздрогнул громадный волк всем телом и обмяк.

А соба, ослепленный яростью, все рвет податливое тело врага. Опрокинул его на бок, остервенело треплет.

Муна помогла Лану выбраться из-под огромной туши волка, с трудом выдернула острый костяной нож-резец из бока зверя.

— Вот как получилось, — сказал Лан, зажимая рукой кровавую рану на груди, — не найти нам теперь дороги к племени.

— Дивы помогут, — попробовала утешить его девочка.

Из кустов послышались визг и вой. На поляну выскочил плешивый шакал. Соба на бегу рвал его, только клочья летели.

— Соба! — крикнул Лан. — Не тронь его!

Волк сделал еще несколько прыжков за противником и остановился, будто невидимый кожаный ремень сдавил ему шею.

Первый раз человек приказал ему, первый раз он подчинился приказу человека.

— Вот кто покажет нам путь к племени — этот шакал, прихвостень волка.

Пока Муна промывала Лану раны на груди и боку, он продолжал говорить быстро и возбужденно.

— Теперь шакал захочет удрать к стае, ведь он остался один. Мы пойдем за ним… Соба покажет нам его след…

Мальчик скрипнул зубами от боли.

— Зурра позови… Один пропадет тут без огня…

— Позову.

— Шкуру медведя оставьте — тяжелая…

— Ладно.

— А волчью возьмем…

Слабость стала одолевать мальчика. Муна устроила ему ложе, подстелив оленью шкуру, и Лан не то заснул, не то забылся в обмороке. У ног его прилег и соба, чутко поводя во сне ушами. Но волк насторожился и поднял голову.

Девочка обернулась. У дымящегося дерева стоял Зурр. Лукавые искорки вспыхнули в глазах Муны.

— О храбрый Лан! Ты погиб по вине Зурра. Он хотел этого.

— Вуа! — завопил Зурр, падая на землю. — Нет, нет, Лан! Зурр не хотел.

— Хотел! — Муна повернула к нему гневное лицо. — Кто добыл огонь? Лан. Кто убил медведя? Лан. Кто убил этого волка? Опять Лан. А ты, Зурр, нарушал обычаи племени! Хотел стать первым охотником, вождем.

— Нет, нет! Зурр не будет!

— Станешь ли ты слушаться Лана как первого охотника, если я оживлю его?

— Да.

Потихоньку завывая и бормоча непонятные слова, как это делал Черный Ворон, Муна подняла с земли сухой листок, перетерла его в порошок и насыпала в нос «мертвецу».

— Апчхи! Чхи! — ожил «первый охотник».

Зурр остолбенело раскрыл рот, потом подполз на четвереньках к Лану и потрогал его рукой.

— А я видел Лика, — потягиваясь, сказал Лан.

Муна хохотнула.

— Ты же был в стране предков, я оживила тебя. — И девчонка хитро подмигнула мальчику.

— Ты первый охотник — это Зурр говорит тебе…

Лан не обрадовался словам Зурра.

— Нет. Не будем спорить. Пусть ты, Зурр, будешь первый, пусть. Лишь бы дойти нам, лишь бы сказать людям последнее слово Ауна.

Решено было идти немедленно. Лан встал. Муна присыпала золой его рваную царапину, которая шла поперек груди и заканчивалась на боку. Голова у мальчика кружилась, но он превозмог слабость.

— Соба, найди нам старого шакала, — сказал он волку.

Тот взглянул на мальчика, но не сдвинулся с места.

— Нам нужно найти дорогу к племени, — пояснила зверю Муна. — Там и твоя стая живет.

Зверь явно не понимал, чего от него добиваются. Тогда Лан поднял с земли клочок грязно-рыжей шерсти шакала и показал его волку.

— Твоего врага найди.

Только теперь волк понял. Понюхал клочок, брезгливо чихнул и затрусил вперед, уставив нос в землю.

След кружил по долине, то забирался в густые заросли ежевики, то петлял между камнями у черных скал. Но вот он перестал петлять: шакал направился прямехонько в горы.

На другой день ребята нашли окровавленные перышки птенца скалистого голубя, доставшегося на завтрак шакалу, а потом у воды увидели четкие отпечатки шакальих лап.

Друг-соба вел правильно.

Стояло свежее горное лето. Днем солнце припекало нещадно, ночью без огня не согреешься. С каждым новым подъемом, с каждым днем пути становилось прохладнее. Воздух здесь, на высоте, был так прозрачен, что дальние склоны, вершины и скалы казались близкими, казалось, к ним можно прикоснуться рукой.

Далеко внизу остались фруктовые заросли с кисловатыми наливающимися плодами, пестрые теплолюбивые птицы.

Опять голодно стало ребятам: некогда охотиться, страшно потерять след шакала. Много дней упрямо шли все вверх и вверх.

Устали ребята, особенно Лан. Часто останавливается передохнуть, подолгу пьет воду из гремячей горной речки.

Как-то утром он не смог подняться.

— Один день останемся тут, — сказал, виновато улыбаясь.

Муна обрадовалась:

— Зурр, ты хороший охотник, ты добудешь пищи. Соба пойдет с тобой.

Но волк не пошел, как ни звал его Зурр, как ни манил. Привалился к спине Лана и стал зализывать израненные, порезанные на острых камнях лапы.

Муна осмотрела царапину на груди мальчика и недовольно покачала головой. Сколько дней прошло, а рана все кровоточит.

Здесь, на высокогорных лугах, травы поднялись уже по пояс: колокольчики, незабудки, подмаренник, альпийская гречиха, герань, подорожник… Не знает Муна названий трав, зато хорошо помнит, какая от чего лечит, хорошо помнит, что говорила о травах старая Уруна. И песню Муна поет не простую, Урунину песню, целебную. Тоненький ее голосок, словно щебетание зорянки, звенит на лужайке.

Вернулся Зурр. Птичьи яйца принес: синие, зеленые, белые, крапчатые. Много! Больше, чем пальцев у человека. Но мелкие, как боярка. Высыпал на траву возле Лана, поманил за собой Муну.

Подошли к высокой скале. Зурр указал на вершину.

Над высоким гладким уступом навис край большого гнезда, да не дотянуться Зурру до уступа, чтобы вскарабкаться на вершину скалы. Уперся мальчик лбом в скалу, подставил сцепленные за спиной руки и плечи Муне: с плеч уже легко забраться на уступ…

На плоской вершине нашла девочка три большущих гнезда из толстых грубых палок. В двух гнездах на мягких шерстяных подстилках — крупные, в два Муниных кулака, яйца. В третьем — два уродливых птенца и хозяин, черный аист. Увидел Муну, клювом щелкает, прогоняет.

Стоит девочка в нерешительности: надо больного Лана накормить, да птиц жаль обидеть, птиц, которые приносят тепло, Новое Солнце.

— Большая черная птица, — обратилась она к аисту, — я Муна, дочь Гордого Луня. Мы, дети племени таж, не враги тебе. Лан болен и голоден, ему нужна пища…

Аист перестал щелкать клювом и поглядывал на девочку то одним, то другим глазом.

— Не сердись, я возьму вот столько яиц. — И Муна показала птице три пальца.

Но только сделала она движение к крайнему гнезду, как аист снова сердито щелкнул клювом.

Черная тень на миг заслонила солнце. Девочка упала на камни, инстинктивно прикрыв голову руками. На скалу опустился аист, еще больше того, что сидел в гнезде. Он принес крупную рыбу, крупную живую рыбу, она еще шевелила хвостом.

Опасливо, палочкой, Муна придвинула рыбину к себе. Хозяин безучастно отнесся к похищению своей добычи.

Зурр, потеряв терпение, крикнул снизу:

— Муна, есть пища?

Девочка показала ему рыбину. Он не удивился и снова уселся ждать.

Вскоре за пазухой у Муны было несколько рыб. Удача! Приблизившись к противоположному краю скалы, она ахнула. Отсюда открывался удивительный вид: в глубокой котловине, окруженной горами и скалами, в обрамлении из густого кустарника, чудным чистым зеркалом сияло озеро. Нарядные облака отражались в его темной глубине. Сосна, когда-то сорвавшаяся с кручи, лежала на дне озера, каждая ее веточка явственно была видна сквозь толщу прозрачной воды.

Множество птиц суетилось на берегу и в кустах. По склонам гор к озеру сбегали зеленые деревца арчи и березы, протянулись белопенные ниточки горных потоков. Вот откуда, оказывается, вытекает речушка, берегом которой они поднимались сюда! А с другой стороны из озера струится другая речка.

Муна глянула в ущелье, где исчезала эта речка, и вскрикнула: между горами виднелась широкая желто-зеленая степь, и темный остров далекого леса повторял изгибы блестящей ленты — широкой реки.

— Солнечная долина!

От этого крика девочки аисты взвились в воздух и тут же снова опустились на гнезда.

Долго глядела Муна в даль, подернутую сизой дымкой, и прохладный ветер гор не мог охладить радостного жара ее щек.

— Глядите, черные птицы, я не взяла яиц из ваших гнезд, только немного рыбы. Я друг вам…

— Там не было яиц? — спросил Зурр, когда она спустилась на землю.

— Я не взяла.

— Бо-бо! — удивился тот. — Почему?

— Лан рассказывал нам с тобой об охотнике Таже и об оленихе-матери. Сам видишь, каким другом стал нам волк-соба.

— Соба — хорошо, вах-ха!

— Черные птицы дали нам пищу. — Муна снова показала ему рыбину. — Они приносят Новое Солнце, они нам друзья…

— Ты не смеешься над Зурром? — снова спросил он с недоверием. — Там не было яиц?

Муна досадливо отмахнулась. Какой непонятливый этот Зурр! Она расскажет Лану о черных птицах. Он поймет ее, не рассердится, что она не взяла яйца птиц.

В это время Лан еще раз пытался поговорить с волком. Ему не верилось, что соба, живя с людьми и понимая их, не научился разговаривать.

— Я узнал твою хитрость, соба! Ты хорошо смотришь землю и видишь следы шакала… Я тоже немного научился. Гляди: вот тут бежал маленький зверь — мышь. Тут он ел травинку, здесь копал землю… А?

Лан удовлетворенно рассмеялся, по-своему истолковав беспокойство волка, прикрывшего хвостом морду.

— И еще я понял: на охоте ты идешь против ветра, чтобы тебе пахло зверем, а ему тобой — нет. Теперь и я так подкрадываюсь. — И Лан самодовольно улыбнулся.

Прибежали ребята. Муна торопливо и сбивчиво рассказала Лану об увиденном со скалы.

— Это правда, ты видела Солнечную долину? — Лан задохнулся от радости. — Надо идти…

— Нет, — решительно возразила Муна. — Теперь спешить незачем. Мы без шакала найдем дорогу. Тут останемся, пока раны твои не подживут… Если умрешь, кто расскажет людям таж правду Мудрого Ауна? Зурр? Или меня будут слушать охотники?.. Соба болен тоже. Погляди на его лапы.

— Верно. Он показал нам дорогу к племени. Полечи его, Муна.

По неверным, качающимся камням из черного зева пещеры выползла женщина. Растрепанные, с седыми прядками волосы занавесили морщинистое лицо.

Слезящимися, изъеденными дымом глазами глянула она в синее небо с белыми кучевыми облаками, на залитую ярким солнцем долину и зеленеющие деревья на ближнем холме, вдохнула свежего воздуха и вернулась в дымную духоту пещеры.

Там, в дальнем углу, в темноте надсадно кашляет и хрипло дышит муж ее, вождь племени Большой Орел.

Вождь!

Нет вождя в племени. Долго, мучительно долго умирает он в темени дальнего угла.

Разброд среди охотников, ссоры.

Голодно. А ведь теплынь стоит! Много зверя вокруг, много птицы в камышах. А добыча скудна. Тигр и серые волки взяли многих детенышей, обоих ее мальчиков — Лика и Лана.

Разгневались дивы на Большого Орла, терзают его днем и ночью, племя терзают. Даже сотрясали землю и били в большие бумбы и тум-тумы…

Еще тигр загрыз охотника Желтого Клыка, хорошего, удачливого охотника. Теперь мужчины боятся далеко уходить от жилища: тигр рядом, часто рык слышен.

Питаются люди травой, кореньями, молодыми побегами деревьев, личинками… Почти все, что добывают охотники, Черный Ворон жертвует дивам, хочет умилостивить их.

За водой и за сучьями для костра ходят группами, не в одиночку, как раньше, боятся.

Чадно горит костер: сырые сучья шипят и потрескивают. Лана сидит возле мужа, глядит на него с жалостью: глаза вождя ввалились, руки, когда-то сильные, плетьми лежат на шкурах.

Скоро, скоро умирать ему. Найдет ли дорогу в жилище мертвых? Ход в пещеру предков по-прежнему завален. Умерших старика Оора и нескольких детенышей и женщин просто засыпали камнями у ближней осыпи…

Опасливо оглядываясь, к Лане подползла старая Уруна. Зашептала быстро:

— Давал Черный Ворон целебные травы? Нет? Вот, возьми. Сама пожуй, потом ему дай проглотить. Это вот к груди приложи, где рана…

Много раз уже старуха приносит тайные целебные травы для больного. Приносит потихоньку: Черный Ворон узнает, беда будет.

Он редко подходит к больному. Присядет ненадолго, поворчит, повоет и уйдет. Трав целебных не дает. Молчит, сердится. Видно, правду Уруна говорит, погибель пришла на людей таж, закат жизни, сумерки. Если уж в теплынь голодно, то в холод, в ночь пропадут люди совсем.

Закат.

Лана представила, как прячется за горой солнце и сизые сумерки выползают из щелей и нор. Эти сумерки густеют и липко обволакивают людей, пока не укроют с головой, насовсем.

Душно. Хочется Лане опять глотнуть свежего воздуха. Тесно в груди, больно. Плакала она о своих детенышах, теперь не плачет, только внутри болит.

У выхода из пещеры появился перед ней. Зор. Сверкнул озорно глазами. В нынешний праздник птиц на нательной палочке старшего ее сына было бы столько же зарубок, как у Зора.

С удовольствием, с нежностью глядит Лана на мальчишку, друга и сверстника своего старшего сына.

Повадился он лазать в скалы: тигр туда не доберется. То птичьих яиц наберет, то сочных стеблей кислицы вдоволь, а то и горную курочку подстрелит. Ловок, смел. Не пропал бы. Больно молод, неопытен.

Зор с лукавой улыбкой сунул ей в руку что-то завернутое в широкий зеленый лист.

— Это Большому Орлу, — прошептал тихо.

В листе оказался большой кусок вяленого мяса. Лана едва удержалась, чтобы не вонзить зубы в ароматный кусок. Прижала сверток к груди, заторопилась в свой угол.

Вечером Большой Орел велел ей позвать Зора. Тот явился незамедлительно.

— Сокол, — вождь положил свою большую костлявую руку на колено мальчика, — хочу говорить с тобой как с охотником…

Большой Орел вгляделся в лицо мальчика, слабо освещенное сполохами костра. Мальчишка выпрямился, подался вперед. Этой весной в день птиц назван он был охотником, и дали ему имя Сокол. Но сам он не успел еще привыкнуть к этому гордому имени и очень радовался, когда его называли по-новому.

— Где ты взял мясо, Сокол?

— Нашел в скалах.

Вождь закашлялся. Долго молчал, переводил дыхание.

— Нашел?

— Да. И еще вот это было привязано к мясу.

Зор показал короткую жилку, которой обычно привязывают мясо, чтобы провялить на ветру.

Вождь задумался.

— Я верю тебе. Будешь снова в том месте, посмотри… нет ли еще чего… Плохой человек прячет мясо от племени… Будь осторожен…

Тяжкое время переживают люди таж. Сумерки маленького народа. Увидят ли они рассвет нового дня?

Где-то вверху монотонно гудит, воет, плачет ветер. Замолкнет ненадолго и застонет вновь, будто голодный детеныш. Сквозь неспокойный, чуткий сон Лана слышит его скучную длинную песню. Вот другой голос подхватил песню. Много голосов. Медленно всплывает Лана из мутных сумерек сна на поверхность к свету.

Открыла глаза. Снаружи радостные, возбужденные крики. Зовут ее. Пошатываясь, пошла на голоса.

— Лана, Лана! Сын твой!

Звонкий голос Яны перекрывает остальные голоса:

— Муна, девочка моя!

— Вах-ха! — слышится густой знакомый голос.

Не сон ли это, не бред ли? О дивы, она уже в жилище предков?

Выбежала наружу. Ослепительный свет больно ударил в глаза. Зажмурилась, заслонилась от света руками. В узенькие щелки глаз, сквозь ресницы увидела Лана сына своего и отшатнулась.

— Нет, нет!

А он в упор вглядывался в ее лицо, будто не узнавал.

Она отвела с лица волосы, подошла к нему и тронула за плечо. Оно было теплое и мускулистое.

— Ты не умер, Лан, — не то спросила, не то ответила она самой себе.

— Нет, я не умер, — ответил Лан и улыбнулся.

О, как хорошо знала она эту улыбку, добрую, открытую, совсем отцовскую!

На шум голосов вылез из своей ниши Черный Ворон.

Он был все тот же: густые сальные волосы спускаются до плеч, закрывают лицо так, что глаз не видно. Он стал еще более неповоротливым и громоздким.

Молча, равнодушно глядел Черный Ворон на сына своего, Зурра, на Лана. Ни одним движением не проявил он ни заинтересованности, ни удивления.

От ручья прибежала новая группа людей, и среди них мать Зурра. Задыхаясь, она обняла ноги сына и закричала тонким пронзительным голосом…

Лан спросил у матери:

— Где Большой Орел, отец мой?

— Он там. Дивы терзают его болезнями. Много бед пришло в наше жилище…

Какой темной и тесной показалась Лану до мелочей знакомая родная пещера! С трудом разыскал он отца в темном углу. Как он изменился! Перед Ланом лежал немощный старый человек. Ему даже показалось, что отец умер. С замиранием сердца коснулся он костлявой руки.

— Большой Орел… я, Лан, сын твой…

Отец открыл глаза. Долго глядел на него.

— Лан… ты?

— Отец. — Лан собрал все свои силы, чтобы не заплакать. Мужчина-охотник никогда не плачет. Тем более теперь, когда нужно сказать самое главное, ради чего шли они, ради чего выжили.

— Мудрый Аун велел мне… запомнить для племени Слово предков…

Заметив выражение недоверия в глазах отца, Лан гордо выпрямился:

— Да… еще он велел искать дорогу в страну предков… Теперь Лан говорил торопливо, сбивчиво. Он боялся, что отец прервет его, не поверит. Хотелось поскорее рассказать все сразу… Но он замолчал, велел себе замолчать и сказал внятно и громко:

— Мудрый Аун доверил мне великую тайну рождения огня… С удовольствием мальчик заметил, как вспыхнули глаза отца.

— Черный Ворон поднял руку на Ауна, соплеменника своего. Черный Ворон нарушил обычай племени. Сордо ему!..

— Молчи, — зашипел отец, — пропадешь!

Лан упрямо насупился.

Снаружи послышались яростные крики.

— Слышишь?.. Муна сказала… — И мальчик бросился к выходу.

Лан видел, как Черный Ворон швырнул Муну на землю, и Яна бросилась на защиту дочери.

Никто не спешил защитить их, некоторые кричали вслед за жрецом угрозы. Большинство же соплеменников безучастно наблюдали происходящее.

— Остановись, Черный Ворон! — громко крикнул Лан. — Люди таж! Этот человек нарушил обычай племени, он убил Мудрого Ауна!

— Замолчи, помесь гиены с шакалом! — взревел Черный Ворон и бросился на мальчика, но тот ловко вскарабкался на скалу.

— Охотники! — повернулся жрец к толпе. — Дивы лишили разума этих детенышей. Вместе с ними дивы вошли в жилище. Убейте их, и всем станет хорошо, станет много сладкого мяса.

Толпа зашевелилась, загалдела. Два охотника бросились к уступу скалы, где стоял Лан.

— Стойте!

Тихий явственный голос заставил застыть всех на месте. У входа в пещеру, тяжко опираясь на камень, в полном охотничьем облачении стоял Большой Орел. На темном фоне пещеры бледность его лица поражала.

Ропот пробежал по толпе, послышались возгласы удивления и страха. К отсутствию вождя привыкли, о нем перестали думать, как о живом. Жрец — вот кто решал все дела племени. Последнее время к вождю не обращались совсем, даже не говорили о нем в присутствии Черного Ворона…

— Пока я вождь… мне говорить первое слово… выслушаем Лана, Зурра и Муну… Говори, Лан!

— Я сказал правдивое слово: Черный Ворон убил Мудрого Ауна. Пусть люди войдут в пещеру предков. Они увидят рану на голове Ауна…

— Как может детеныш Лан видеть через скалу? Дивы помогают ему? — снова закричал Черный Ворон.

И некоторые люди тоже закричали:

— Дивы помогают ему?!

Вождь поднял руку:

— Пусть скажет Зурр.

— Вуа! — Зурр попятился в страхе.

Черный Ворон всем корпусом повернулся к сыну.

— Ты тоже видишь через скалу? — спросил он громко и насмешливо, чтобы все слышали и видели — он не боится глупых слов детенышей.

— Нет, Зурр не видит через скалу… Зурр видел сам, как Черный Ворон убивал Ауна… Вот так…

И, подняв камень с земли, Зурр показал изумленным людям, как все произошло в пещере предков.

Черный Ворон пошатнулся.

Из всех присутствующих он один мог оценить достоверность сцены, с обезьяньим подражанием представленной мальчишкой.

Да, было именно так. Первый раз он замахнулся, но ударить не решился. На второй — ударил и потом еще раз, уже лежащего. И пятился он так же, боясь повернуться спиной к убитому.

И вдруг с хриплым воплем Черный Ворон выхватил копье у одного из воинов, но Зурр перехватил его руку.

— Зурр сам видел! — повторил он, глядя в глаза отцу. — Сордо тебе!

Жрец захрипел и обессиленно осел на землю. Мертвая тишина повисла над толпой. Вождь покачнулся. Лан соскочил с уступа и поддержал отца.

— Говори, Муна.

— Лан и Зурр сказали правду. Своими ушами я слышала слова Мудрого Ауна… Еще он сказал Лану тайну рождения огня, великую тайну!

— Что теперь скажешь, Черный Ворон? — спросил вождь.

— Дивы вселились в этих детенышей, — повторял жрец одну фразу.

— Что скажете, охотники?

Люди заволновались, загалдели. Пока невозможно было понять, осуждают ли они Черного Ворона или сомневаются в правдивости слов ребят. Женщины говорили все враз, ничего не понять… Охотники молчали.

— Хорошо, — сказал Большой Орел. — Видно, женщинам придется решать, как жить племени… Пусть охотники откроют ход в пещеру предков.

— Вождь! — послышался из толпы звонкий голос. В круг вышел Зор. — Вождь! Меня недавно назвали охотником, но разреши мне говорить.

— Говори, Сокол.

— Сегодня на заре видел я человека. Он прятал в скалах мясо, добычу племени…

Дикие вопли раздались со всех сторон. Голодные люди, казалось, обезумели от ярости.

— Можешь показать это место другим? — Голос вождя был еще слышен в общем шуме.

— Да. Там туши козы, трех сурков и еще много кусков вяленого мяса.

— Кто этот человек?

Тут Черный Ворон с воплем ринулся к скалам.

— Вот он! — громко крикнул Сокол, указывая на Черного Ворона.

Яростный крик многих слившихся воедино женских голосов резанул воздух. Была в этом слитном крике неукротимая слепая злость, злость самок, защищающих в смертельной схватке детенышей от свирепого хищника.

Множество женских рук вслед за старой У руной схватили жреца раньше, чем он успел взобраться на первый уступ скалы.

Вмиг полопались кожаные тесемки на черных козьих шкурах, составляющих одежду жреца, и он — о дивы! — остался в одной набедренной повязке.

Пожалуй, только это остановило женщин перед незамедлительной расправой над злодеем, а не поднятая рука и слабый окрик вождя. Кто это? Разве это мужчина? Толстый живот, до сих пор скрываемый под широкими шкурами, вмиг превратил грозного жреца в жалкое презренное посмешище.

— И это черный Ворон? — удивленно вскричала Уруна.

— Хи-хи, — прыснула в кулак Муна.

Сначала робкий, нерешительный, а затем громкий откровенный хохот побежал по толпе, будто круги от камня, брошенного в воду. Хохотала Уруна своим беззубым ртом, хохотали женщины и дети, хохотали охотники.

Тихий голос вождя, слышный всем, прервал смех:

— Не троньте его… Отдайте одежду.

Презрение, с которым сказал эти слова Большой Орел, отвратило от Черного Ворона его последних приверженцев. Только Зурра стояла в стороне, плотно закрыв лицо руками.

— Пусть Сокол и еще два охотника принесут мясо из тайника, а другие соберут хвороста для Большого Костра! — распорядился вождь.

Силы Большого Орла иссякли, и он опустился на камни, у входа в пещеру, где стоял.

Забегали вокруг люди, быстро соорудили лежанку: постелили шкуры, сбегали к ручью за водой.

Лан пристально глядел на темные, плотно сжатые веки отца и беззвучно шевелил губами:

— Не умирай, вождь, не умирай!

Принесли груду мяса и свалили у ног Большого Орла. Голодная молчаливая толпа плотным кольцом окружила вождя и мясо. Охотники и матери отгоняли малышей от съестного жестокими шлепками.

Наконец Большой Орел открыл глаза, обвел собравшихся взглядом и кивнул Уруне. Старой Уруне доверил вождь разделить добычу.

О, как все следили за ее руками! Даже охотники, которые разбирали завал в пещеру предков, оставили на время свою работу.

Люди поедали свою долю тут же, смачно разрывая зубами душистую пищу и громко хрустя костями.

Великое таинство совершалось в центре круга. Никому нельзя видеть, как рождается огонь. Потому-то люди спинами повернулись к мальчику в середине людского кольца. Этот мальчишка, не названный даже охотником, познал тайную мудрость предков. Жрец Черный Ворон, вождь Большой Орел не знают, а он знает. Возможно ли?!

Затаив дыхание слушают люди тихое жужжание за спиной.

Что может сделать мальчонка без помощи дивов, без жреческого наговора, без жертвоприношения?

Так решили охотники, так велел вождь: пусть возгорится чистый Огонь предков. Огонь Мудрого Ауна, чтобы стало возможно погубить старый Огонь, с помощью которого Черный Ворон обманывал соплеменников, приносил зло людям таж…

— Он родился! — послышался ликующий голос Лана.

Все обернулись, кто с выражением испуга на лице, кто с выражением радости.

Крохотным светлячком в серой глубине кучки мелкого хвороста светился огонек. Был он так мал и беспомощен! Никакого тепла, никакого света от него. Но вот тоненькая змейка превратилась в сизый столб дыма, затрещали весело хворостинки, и светлячок стал мышкой, потом зайчонком. И вот уже рыжим лисьим хвостом полыхнул он по крупным сухим сучьям, бросил в темное небо сноп искр и обдал собравшихся живым жаром.

Счастье горело в глазах Лана, счастье и надежда отражались в глазах и лицах изможденных людей.

— Чистый Огонь родился! — выдохнула Уруна. Далекое детство напомнил ей этот огонь. Она, старая, уже переживала когда-то рождение огня.

Люди тянулись к Новому Огню, радовались ему, как могучему талисману от грядущих невзгод.

В это время грозный рык долетел от ручья, и отблески счастья на лицах сменились страхом.

Толкаясь, женщины и дети полезли в пещеру. Охотники схватились за луки и копья. Многие с надеждой обернулись к лежанке вождя, но он снова лежал с закрытыми глазами.

Тигр стоял на пригорке. Он не глядел в сторону людей, будто не замечал, не слышал их робких, нестройных криков. Длинный хвост со сдержанной силой уверенного превосходства хлестал по полосатым бокам и спине.

Лану вдруг стало жарко и весело. Он понял: охотники боятся выказать страх перед зверем, ведь тогда он нападет на них, боятся показать свой страх женщинам, ведь тогда кто-нибудь может смертельно оскорбить их, назвав детским именем… Он вспомнил, как победил медведя с помощью огня, как перед огнем позорно отступил громадный волк…

С радостной поспешностью выхватил мальчик из костра несколько горящих головешек и смело выступил вперед, навстречу кровожадному зверю, властелину долины, и крикнул громко, так громко, чтобы слышали все:

— Я слышу чей-то писк! Кто это там? Подойди поближе, здесь светло и жарко.

Лан поднял пылающие головешки над головой.

Охотники затаили дыхание, удивленные и заинтересованные словами мальчугана.

В грозном реве зверь раскрыл свою пасть. Тускло блеснули его ужасные изогнутые клыки.

— А, это блеет барашек, потерявший в горах свою мать? Бедный детеныш! — продолжал мальчишка насмешливо. Казалось, он ничего не боялся. На самом же деле при виде клыков тигра, больше похожих на его нож-резец, чем на зубы, внутри у Лана все похолодело.

Сзади кто-то из охотников неуверенно хохотнул.

Лан швырнул в тигра головню, и она упала в траву в нескольких шагах от зверя. Тот не сдвинулся с места, но взревел так, что дети, высунувшиеся из пещеры, попрятались вновь.

— Не надо сердить могучего зверя, — сказал один из охотников, — может быть, он уйдет.

— Конечно, уйдет, мы его попросим.

Теперь сзади засмеялись смелее. Хвост тигра резче стал хлестать по бокам: ему не понравилась выходка маленького дерзкого человека.

— О, это хрюкает полосатый кабанчик. — И мальчик швырнул вторую головню так удачно, что она подкатилась к передним лапам зверя.

Тот фыркнул, словно напуганный камышовый кот, и поспешно отскочил.

Охотники захохотали.

— Нет! Теперь я вижу ясно — это грязный, облезлый шакал. Он пришел поживиться объедками. На, получай…

И Лан одну за другой швырнул две большие головни. Сноп искр вздыбился там, где они упали в траву.

Этого тигр не выдержал. Глухо рыча и фыркая, он отступил подальше.

— Убирайся, — напутствовал его мальчишка, — нам не нужна твоя паленая шкура!

Взрослые подхватили игру, затеянную Ланом:

— Глядите, это же заяц, вон он скачет и трясет ушами от страха…

— Ха-ха-ха-ха!..

— Ой-йо-хо-хо!..

— Погоди, куда же ты, мышонок…

— Ха-ха-ха! Го-го-го! Хо-хо-хо!..

К хохоту мужчин присоединились женщины и дети.

Некоторые хватались за животы и валились на землю, чтобы показать, как им смешно. И уж конечно, каждому охотнику казалось, будто не он боялся тигра, а кто-то другой, может быть, сосед.

Всем было весело. Смех приносил облегчение, возвращал людям утраченную уверенность.

— Это Новый Огонь напугал зверя. Новый огонь принесет удачу! — слышалось отовсюду.

Яростное рычание тигра из-за ручья потонуло во всеобщем хохоте.

— Вот так Лан! Добрый из него вышел охотник, — слышались похвалы мальчику.

— Пусть Большой Орел даст имя новому охотнику. Не станем для этого ждать Нового Солнца! — крикнул Коготь.

— Хорошо, — улыбнулся вождь. — Какое имя дадим мы новому охотнику?

— Волк! Вот хорошее имя!

— Медведь! Ведь первого он убил медведя!

— Назовем его Медведь! — решил Большой Орел и воткнул два фазаньих пера из своего пышного головного убора в волосы сына.

Осмелев от похвал, Лан воскликнул:

— Люди таж! Большой Орел, вождь! Будет правильно назвать охотником и Зурра. Он добыл много зверей и даже одного оленя и одного ястреба.

Неловкое молчание воцарилось у костра. Трудно воздавать честь сыну того, кто скоро будет безжалостно наказан всеми людьми, племенем.

После долгого раздумья вождь ответил:

— Это справедливо. Зурр сказал правдивое слово об Ауне, он может быть назван охотником. Пусть зовется Олень.

Лан на радостях хлопнул Зурра по спине, и Зурр ответил ему тем же, да так сильно, что герой дня едва не упал от дружеского шлепка.

— Люди таж! — снова крикнул Лан, опьяненный своими успехами и всеобщим вниманием. — Мы нашли путь в страну предков.

Гробовое молчание воцарилось вокруг. Известие это ошеломило людей, словно землетрясение. Все оцепенели. Потом послышались робкие расспросы, сомнения…

— Так в путь! — крикнул мальчишеский голос.

И вот уже со всех сторон гремит возбужденное:

— В путь! Скорее в путь! Вождь, прикажи!..

Большой Орел покачал головой.

— Не сегодня. Путь труден. Нужно много сил… Завтра и еще целую луну вы будете добывать много мяса и шкур для племени, чтобы все были сыты и чтобы у всех была хорошая одежда. Потом мы двинемся в страну предков.

Восторженными воплями были встречены эти слова.

Пришли охотники, разбиравшие завал в пещеру предков.

— Вождь, — сказал старший из них, — Лан, Зурр и Муна сказали правдивые слова: Аун не умер сам, его убил злодей.

Большой Орел поднялся:

— Приведите сюда Черного Ворона!

— Сюда злодея! Сюда убийцу! — загудели голоса со всех сторон.

Уруна бросила в огонь сноп душистых трав, и белый ароматный дым клубами покатился по склону.

Черный Ворон рухнул у костра, не смея взглянуть в недобрые лица соплеменников.

— Убить его, как он убил Мудрого Ауна!

— Бросить его в пещеру предков и завалить вход!

— Прогнать его вон, пусть тигр сожрет злодея!..

Со всех сторон неслись суровые приговоры, один страшнее другого.

Поднял руку вождь.

— Завет предков не велит проливать кровь соплеменника, даже сделавшего зло… Пусть он останется здесь один, когда мы уйдем.

— Хорошо сказано!

— Оставим его здесь!

— Не загрязним рук своих его кровью!..

— Надо дать ему новое, плохое имя, — послышался твердый голос.

— Верно, — ответил Большой Орел. — Кто неправильно говорил слово предков?

— Ворон, Ворон! — загремело в ответ.

— Кто прятал в скалах добычу племени?

— Ворон, Ворон, Ворон!

— Кто убил Мудрого Ауна, соплеменника нашего?

— Ворон! — единым дыханием загремели голоса.

— Как мы теперь назовем его?

— Пусть называется Змея, — предложил Коготь.

— Нет, это обидит змей, и они сделают нам зло. Пусть называется непонятно — Вор.

Вот как родилось это постыдное слово.

— Я останусь с ним, — негромко сказала Зурра.

— Это справедливо, — откликнулся вождь. — Жена не должна покидать мужа, разве только в смерти.

— Вуа-а! — застонал Зурр. — И Олень с тобой, мать.

— Нет. Ты, Олень, живи с людьми. Ты чист, как этот Новый Огонь, среди людей ты таким и останешься…

— А теперь, Уруна, умертви оскверненный огонь! — приказал Большой Орел.

Старуха вошла в пещеру. Там, на широком камне, полузасыпанном золой, горел старый Огонь, который они принесли с собой из последнего перехода, древний Огонь племени, переживший не одну короткую человеческую жизнь.

Сколько солнц миновало со времени его рождения? Не счесть. Неустанно, днем и ночью, подкармливала его оглохшая больная женщина, лишь изредка перепоручая это одной из соплеменниц. Уруна присела рядом и остановила ее руку с очередным полешком, жестом указала на большой веселый костер снаружи.

Так и сидели они вдвоем, две старые женщины, глядя, как постепенно опали жаркие язычки пламени, как голубоватым прахом подернулись красные угли, как свет этих углей тускнел, прячась под толстым слоем сизого, а затем белесого пепла.

И когда старый Огонь умер, больная женщина в невыразимой тоске легла на теплую еще золу и застонала, будто умер ее детеныш.

Но горевала о старом Огне только глухая, которая ничего не знала о последних событиях в племени, не интересовалась ими.

— Огонь зла умер! — крикнула Уруна и ударила в жреческий тум-тум.

И люди, впервые за многие луны, почувствовали желание поплясать, повеселиться так же остро, как чувствовали они голод все это время.

Косыми лучами солнце скользнуло по волнам бурливой реки и позолотило верхушки деревьев мрачного леса, когда охотники вышли на промысел.

От нового, чистого огня Лан возжег факел: пусть удачной будет охота! Зурр прихватил с собой небольшую вязанку запасных факелов. Мальчики привыкли брать с собой огонь.

Охотники подивились этому, но виду не подали. После того как Лан сотворил великое чудо рождения Нового Огня, ни один охотник не считал себя вправе сомневаться в правильности всех его действий и поступков.

Этим утром, впервые со времени возвращения, Лан вспомнил о друге, о соба.

Рыжий волк исчез. Может быть, он нашел родную стаю и больше не вернется, может быть, погиб в схватке с сильным зверем.

На душе у мальчика стало муторно и беспокойно. Как он не подумал раньше о том, что соба может испугаться большой человеческой толпы и убежать…

Охотники обошли ближние ямы — зверовые ловушки. Они были пусты. Вышли к реке. Нещадно жалили комары. В камышах стоял гогот множества птиц. Но лишь одному из охотников посчастливилось подстрелить гуся.

Голодные люди тут же разодрали и съели птицу.

Было ясно, что такой большой и шумной группой невозможно подкрасться к чутким, осторожным птицам. То один, то другой охотник с криком проваливался в теплую, пахнущую гнилью воду. А разбрестись люди не решались, опасаясь тигра. Именно в камышах напал тигр на Желтого Клыка, загрыз и утащил его, лишь кровавые пятна нашли охотники, когда прибежали на крик соплеменника.

Вернулись к ручью. Медленно, опасливо побрели к лесу. Туда они никогда еще не ходили, вообще избегая густых зарослей, где могли их подкарауливать хищники.

В степи Лан заметил стаю рыжих волков. Они бежали в том направлении, в каком шли охотники. Постепенно расстояние между волками и людьми сокращалось.

Пристально вглядывался мальчик в рыжих зверей, издали они все казались одинаковыми, но, когда он отошел подальше от группы охотников, от стаи тотчас отделился волк.

Это был соба.

Лан узнал его. Как ликовал в душе мальчик, как он был счастлив, что с другом соба не случилось ничего дурного!

На глазах пораженных охотников человек и зверь встретились как добрые друзья-соплеменники. Лан даже ласково потрепал волка по загривку, чего никогда не делал раньше.

— Вах-ха! Соба — хорошо, — говорил Зурр соплеменникам. — Мой соба спас Зурра-Оленя от медведя.

— Соба! Соба! Зверь-соба! Спас от медведя! — повторяли пораженные охотники. Для них, бывалых, много повидавших в своей трудной жизни, все это казалось бы неправдоподобным, если бы они не видели собственными глазами, как дикий зверь радостно и дружелюбно ласкается к мальчику.

Двинулись дальше. Соба и другие волки бежали теперь впереди охотников, Лан и Зурр старались не отставать от зверей.

Вот волки устремились в заросли кустарника, и мальчики поспешили следом.

Охотники медлили, они не могли преодолеть недоверие к густым зарослям, но раз Лан и Зурр идут за соба, то, наверное, опасности нет, и они двинулись за мальчиками.

Нет, недаром продирались волки сквозь колючий кустарник: стадо сайгаков, стройных светло-желтых антилоп, пряталось тут от полуденного зноя.

Охотники видели сквозь кусты, как потревоженные животные выскочили из зарослей и стремительно понеслись по степи. Волки мчались, обходя стадо стороной. Описав широкий полукруг, стадо повернуло и помчалось прямо к зарослям, где стояли охотники. Теперь волки бегут по обе стороны от стада, не давая им свернуть в сторону.

Затаились в зарослях люди. Возбужденно горят глаза, натянуты тугие луки, изготовлены острые стрелы.

Стадо все ближе. Уже слышен дробный перестук быстрых копыт о твердую, звонкую землю. Вот сайгаки разделились на две группы, обтекая заросли. Теперь они повернулись боком к охотникам.

Зажужжали, запели, засвистели стрелы. Несколько антилоп рухнули на землю со всего маху, будто споткнулись о невидимое препятствие. Шесть антилоп бились на земле. Какая удивительная, счастливая охота!

Люди выскочили из зарослей, радуясь богатой добыче, как дети.

Лан схватил за ноги одну из антилоп и оттащил далеко в сторону — это доля рыжих волков. И снова от стаи отделился соба, доверчиво приблизился к мальчику и жадно лизнул кровь на ранке сайгака. Улыбаясь умными глазами, волк заглянул в лицо своего двуногого друга, радуясь вместе с ним удаче.

— Хорошо, соба, хорошо!

Не сразу стая рыжих волков набросилась на добычу, когда Лан удалился. Некоторое время соба один рвал зубами тушу. Потом подбежали молодые волки, и наконец вся стая собралась на пиршество.

Охотники, все до единого, как завороженные наблюдали за происходящим. Никто не пожалел для волков эту антилопу. Они только что видели удивительное и непонятное: звери помогли человеку добыть много мяса, и человек поделился с ними добычей.

Хорошая, счастливая охота! Если бы так везло каждый день, у племени таж было бы вдоволь мяса.

И тут из зарослей, которые только недавно скрывали охотников в засаде, раздалось грозное рычание тигра. Вероятно, злобный враг шел по следам людей.

Тигр застал охотников врасплох: многие бросили на землю луки и стрелы, копья и дубинки, собираясь свежевать сайгаков. И теперь обезоруженные в большинстве люди сбились в кучу.

Лан и Зурр поспешно подожгли новые факелы, но огонь был совсем не виден в ярких лучах солнца.

Не раздумывая, Лан швырнул один факел далеко в заросли, откуда доносился рык.

О мальчишеская слепая самонадеянность! Если бы он мог предвидеть последствия, то не сделал бы этого. Но слава последних дней и безоглядная вера в могущество огня сделали мальчика безрассудным.

Тот самый огонь, который столько раз спасал их с Зурром и Муной вдали от родного племени, едва не стоил жизни многим охотникам в этот день…

Глухо загудело пламя в сушняке зарослей. Быстрыми невидимыми змейками растекся огонь по жухлой траве, высушенной солнцем, оставляя за собой черный след, с угрожающим треском взлетел вверх по кустам и деревцам.

Страшная дымная стена вмиг отрезала тигру путь к отступлению, и разъяренный зверь выскочил из зарослей прямо на охотников.

От неожиданности кто-то из охотников побежал, кто-то повалился на землю с жалким воплем. Никому из них еще не приходилось так близко видеть могучего зверя.

Один вид его ясно говорил людям, что их сила — ничто рядом с его силой, их быстрота и ловкость не могут сравниться с его быстротой и ловкостью. Миг назад его не было, а вот уже он тут. Единственный прыжок отделяет кровожадного от них.

Несколько робких торопливых стрел полетели в сторону зверя, не причинив ему вреда, но разъярили его еще больше.

Спасаясь от огня, тигр на время потерял из виду врагов, за которыми уже давно крался. Но, оказавшись вдруг нос к носу с ними, он должен был нападать, другого пути не было.

Люди чувствовали это, и каждым в этот страшный миг владело одно стремление — спрятаться, убежать, исчезнуть, если бы было возможно.

Не отчаянная храбрость, не сознание собственной силы, а странная мальчишеская вера в свою неуязвимость и, может быть, еще растерянность заставили Лана остаться на месте.

Тигр не напал на людей сразу, потому что его пугали и раздражали запах дыма и треск пламени в зарослях, позади. И теперь он видел перед собой единственного маленького врага, не ударившегося бежать и не упавшего на землю. Враг этот был совсем близко, и он не мог убежать, если бы и захотел.

Этот короткий миг и ничто другое спасли Лана и других его соплеменников от ужасной гибели.

Волки, рыжие волки со злобным рычанием окружили могучего зверя. От неожиданного нападения волчьей стаи тигр окончательно рассвирепел. Их было много, этих красно-рыжих бестий, они закружили зверя в бешеном хороводе.

Издали можно было подумать, что громадный зверь ловит собственный хвост, забавляется ради удовольствия. На самом же деле это была смертельная схватка. Вот с хриплым воем отлетел в сторону и остался лежать один из волков. И тут же его собрат располосовал лоснящуюся шкуру тигра на боку, а другой жестоко куснул свирепого врага за заднюю лапу.

Тем временем люди опомнились. Неожиданная помощь волков дала им необходимую отсрочку и вернула способность защищаться и нападать.

Лан первый поднял с земли чей-то лук и стрелы, обежал место схватки так, что горящие заросли оказались за его спиной и, значит, будут отпугивать зверя, если ему снова вздумается напасть.

Вскоре к нему стали присоединяться и другие охотники.

Первая же стрела мальчика вонзилась в правое плечо тигра. Зажужжали другие стрелы, Зурр угодил в бок зверю, и тот, забыв про волков, стал яростно кататься по земле, взметая тучи тонкой желтой пыли.

На время тигра и волков не стало видно в клубах пыли, и пришлось прекратить стрельбу из луков, чтобы не поранить волков.

Когда пыль чуть рассеялась, все с облегчением увидели удирающего к лесу тигра. Самые свирепые волки продолжали преследовать зверя, тогда как большая часть стаи как ни в чем не бывало продолжала прерванную трапезу.

Долго не могли успокоиться охотники, возбужденно обсуждая подробности схватки с тигром. Если кому-нибудь не хватало слов, они представляли в лицах, как вел себя тигр, а как — волки, как вонзались стрелы в злобного зверя и как он катался по земле.

Потом распороли животы антилопам и наперебой просили Лана и Зурра отнести волкам то внутренности, то куски особенно вкусных лакомств — печени, желудка, легких.

Мальчики, правда, не очень смело, приближались к стае. Некоторые звери свирепо скалили клыки при приближении ребят, и они предпочитали бросать угощение издали.

Но как бы там ни было, а рыжие волки в этот день проявили себя друзьями и помощниками людей, и это благодаря их верному другу — соба.

Восходящее солнце широко раскинуло свои лучи-перья по всему огромному, в розовато-голубых переливах небу из-за тяжелых туч.

Ночью прошумел дождь, и земля, умытая и похорошевшая, нежилась в сладком утреннем сне, кутаясь в легкой белесой испаринке. Яркие багряные отсветы горели на смуглых щеках гор, словно румянец со сна.

Большой Орел поднялся до рассвета, как поднимался, когда был здоров и силен. Глядел, как рождается ясное утро, и вспоминал, как племя пришло сюда, как они жили… нет, видно, Мудрый Аун был не прав, когда говорил ему: «Нельзя заступаться за слабого перед сильным, если сам не самый сильный». Вот ведь как! Он, вождь, не сумел защитить слабых — Ауна, Яну, Муну… а Лан, мальчишка, смог. Почему это так? Нет, не мог сегодня вождь ответить себе на этот вопрос.

Полной грудью вдохнул Большой Орел легкого прохладного ветерка, долетевшего сюда с лучезарной стороны горизонта.

Сегодня он впервые не почувствовал боли при глубоких вздохах. Вместо боли явилось радостное ощущение силы молодого тела, трепетное предчувствие хорошего, как бывало в детстве. Легко и естественно пришла долгожданная уверенность: пора! Пора в путь!

Доброта ли и спокойствие светлого рождения теплого дня, первые ли легкие признаки неблизких осенних ненастий, собственное ли выздоровление от долгого липкого недуга, когда он уже смирился и сдался, привели его теперь в состояние радостной уверенности: пора!

Вождь сощурился от ласковых и совсем еще не ярких солнечных лучей, скользнувших по лицу, и тихо засмеялся. Крикнул громко, как давно не кричал, от избытка чувств:

— Люди таж! Пора в путь! Мы пойдем в теплую страну, страну предков!

Загудели, загомонили голоса, засуетились люди, словно пчелы в потревоженном улье.

Без лишних слов, без долгих сборов двинулось племя на восход, не жалея о своем жилье, что прятало их от зверей и непогоды много-много лун. Если и оборачивался кто, так для того только, чтобы посмотреть на две одинокие обреченные фигуры у входа в пещеру.

Черный Ворон и Зурра будут глядеть вслед уходящим, пока племя не исчезнет за склоном горы, потому что никогда больше не придется им увидеть людей таж вновь.

Светлая радость звала и манила вперед людей таж — их вели по торному пути в теплую благодатную страну, где много оленей и косуль, коз и баранов, где много сладких плодов и орехов, где короткая, добрая зима.

Беспросветная кошмарная полоса жизни осталась позади, там, вместе с Черным Вороном, а впереди — радость, как это вот солнце, брызнувшее из-за туч ослепительными лучами.

Лан шел рядом с отцом. Он показывал дорогу племени. Он не боялся заблудиться: знакомая речка выведет их к высокогорному озеру, а другая, родная сестра ее, покажет дорогу вниз, в страну предков. Его беспокоило другое — соба жил теперь со своей стаей. Пойдет ли он с людьми через перевал?

Стая рыжих волков следовала неподалеку.

Оглядываясь, мальчик видел их то сзади племени, то сбоку, на склоне холма, то вдруг впереди, в распадке.

Целую луну уже сопровождает стая охотников, а теперь вот племя. Но пойдут ли звери за ними через перевал?

Женщины и дети держались плотной толпой, несли туши вяленого мяса, скребки, топоры и била, факелы и шкуры.

Мужчины-охотники с луками и копьями в руках вытянулись в две цепочки по сторонам от толпы.

Говорливый ручей, берегом которого они сейчас шли, своим неумолчным плеском заглушал отрывочные голоса, шорох босых ног, писк детей.

— Хорошо ли знаешь дорогу? — спросил вождь у сына со скрытым беспокойством, заметив, что Лан все время оглядывается по сторонам.

— Да, хорошо.

Некоторое время шли в молчании. Большой Орел старался превозмочь усталость, тяжестью растекающуюся по телу.

— Хочу, вождь, чтобы волк-соба пошел с нами.

— Всякий зверь хочет жить в своей стае… Мог бы ты жить среди волков?

— Нет.

— Так и он. Погляди вокруг. Разве зайцы живут среди коз и косуль?

— Но соба наш друг. Он спас меня и Зурра. Он храбрый, как человек, он, как мы…

— Он волк, бегает на четырех ногах. Ты, и я, и всякий другой из племени не похожи на него.

— Да, это так…

И все же Лан горевал при мысли, что соба не живет теперь рядом, не следует за ним, как раньше. Стая волку роднее. Лишь иногда подходит он к нему и Муне, берет из рук кусок мяса, кость, разрешает прикоснуться к себе…

Вождь остановил племя на отдых. Запылали костры. Уставшие, но полные бодрости и возбуждения люди разбились на кучки.

Женщины расспрашивали Муну, вспоминает ли она дорогу, верно ли ведет Лан племя, хороша ли теплая страна предков.

Охотники еще и еще раз просили мальчика рассказать о приметах предстоящего пути. Будут ли подходящие места для охоты. Не труден ли перевал.

Только к Зурру не приставали с расспросами — бесполезно. И без того неразговорчивый, мальчик горевал о расставании с матерью.

Самая многочисленная толпа собралась вокруг старой Уруны — женщины и дети. Задорно поблескивая выцветшими глазами, старуха выбивала пальцами на некогда грозном тум-туме призывный веселый ритм. Четкая мелодичная дробь то затихала, уплывая в неведомую даль, то смерчем налетала на слушателей, увлекая их своим бурным движением откровенно и властно.

Смешливая черноволосая Ламуза, шлепнув босой ногой о теплый камень, повела вокруг карими, в искорку глазами и потекла, заструилась в танце. Камень, на котором она танцевала, был невелик, но танцовщице и не нужно было большего. Подчиняясь ритму тум-тума, она гибко раскачивалась, будто грозный столб смерча, уходящий в поднебесье, или кипела и бурлила звонким водопадом.

Муна восторженно глядела на Ламузу и вдруг поплыла вокруг нее нежным цветком, вея по ветру золотистые паутинки своих волос.

Женщины взвизгнули от восторга, а пальцы Уруны еще горячее и призывнее забегали по тугой коже тум-тума. И вот уже несколько молодых женщин пустились в пляс, будто не было тяжелого перехода под знойным солнцем, будто не ждало их трудное восхождение навстречу кипящей и падающей из узких промоин в черных скалах речке, к самым облакам, что сейчас зацепились за далекую седловину в недосягаемой орлиной вышине.

Здесь. Да, здесь предстояло им расстаться. Холодное устье ущелья поглотило уже почти все племя.

Лан и Муна ждали.

Стая рыжих волков остановилась на пригорке. Похоже, дальше они не пойдут.

Волк-соба несколько раз подбегал к ребятам и снова возвращался к стае. Он метался от людей к собратьям, как бы спрашивая и советуясь, как поступить, с кем остаться.

Наконец приблизился к ребятам. Лан положил перед ним большую кость с лоскутами мяса. Последнее дружеское угощение.

Волк схватил кость, отволок ее в сторону и оставил. Должно быть, он тоже чувствовал близкую разлуку.

Муна опустилась на землю и тихо позвала волка. Роняя слезы, она гладила и ласкала зверя, а он тыкался носом ей в руки, как детеныш, слизывал слезы со щек и рук. Потом, отстранившись, подошел и потерся о ногу Лана. Мальчик ласково и грустно погладил его по спине.

Зурр издали наблюдал, как прощаются ребята с соба, и ему было тяжко, грустно.

— Я привяжу и не отпущу его, — решительно сказала Муна, утерев глаза жесткой ладошкой.

Лан усмехнулся. Зверь уже так велик и силен, что его не удержать кожаной тесемкой, да и сил у Муны не хватит на это.

— Всякий зверь хочет жить в своей стае, — повторил Лан слова отца, показавшиеся ему мудрыми и убедительными. — Он волк, бегает на четырех ногах, а мы, люди, — на двух… Нашего соба теперь не удержать силой.

Тем временем несколько голодных волчат-детенышей с жадностью набросились на кость, оставленную волком.

Неподалеку от стаи, рядом со взрослым волком, волчата чувствовали себя уверенно, да и голод заставлял их забыть об осторожности. Запах людей за последнее время они ощущали каждый день, и люди не внушали им такого страха, как прежде.

Поэтому Муна сумела подобраться к ним совсем близко…

И вот уже один волчонок заскулил, завертелся на месте, стараясь освободиться от петли на шее. Остальные волчата тотчас отскочили от пищи, поджав хвосты.

Визг волчонка встревожил стаю. Звери беспокойно задвигались. Несколько волков стали медленно приближаться к Муне, но Лан громко крикнул и поднял копье, и Зурр уже спешил на выручку.

Волк-соба, грозный, взъерошенный, стал боком между людьми и зверями, и было неясно, кому из них он угрожает.

А Муна как ни в чем не бывало ласкала и теребила волчонка, увертывалась от его зубов, подсовывала под нос мясо и всячески старалась успокоить.

— Пусть у нас будет новый соба, если мы не можем взять с собой нашего.

Лан сообразил, что, пожалуй, Муна права. Как он сам не додумался до этого! Но тут же рассердился на девочку: как смеет она поступать вопреки мудрым словам вождя! Хотя ведь она не слышала этих слов. И потом… один волк уже вырос рядом с ними. Не только вырос… Если бы не волк-соба, они, наверное, не добрались бы до своего племени…

Но пора поспешить.

Муна с упирающимся волчонком на привязи и Лан осторожно, с опаской отступали к ущелью.

Обернувшись, мальчик увидел с радостью и удивлением, что соба следует за ним, а в нескольких шагах за волком бегут волчица, волчата и несколько молодых неопытных зверей.

Большая часть стаи по-прежнему оставалась на пригорке и провожала глазами людей и своих собратьев, пока темный зев ущелья не втянул их в свое чрево.

Теперь Лан, Зурр и Муна с волчонком спешили к ущелью единой стайкой.

Сердце у Муны радостно стучало.

Волчонок время от времени пытался освободиться от привязи, однако скулить перестал, оттого, может быть, что рядом, совсем близко от него бежал большой сильный волк, а сзади мать.

Остальная группа зверей держалась на почтительном расстоянии.

Буйная радость овладела Ланом, когда звери вместе с ними вошли в ущелье. Пританцовывая на плоских камнях, оглаженных и вылизанных водой речки, он запел громко и задорно, как тогда в горах, когда они с соба добыли первую косулю:

Муна восторженно повторяла слова и припевку, напоминающую ей веселый говор тум-тума в руках Уруны. Даже мрачный Зурр заулыбался, ему тоже понравилась песенка Лана…

Вечером у костра Лан пересказал отцу и собравшимся вокруг охотникам легенду Мудрого Ауна о Таже и матери-оленихе. С удовольствием, как заклинание, повторил он слова, врезавшиеся ему в память:

— Вождь Таж был как див, которому повинуются звери… А наш соба, разве он не повинуется людям? Разве не помогал он на охоте? Разве не дрался с медведем, и с волком, и с тигром?

Лан посмотрел на отца с торжеством, обвел взглядом лица охотников.

Долго обдумывали мужчины слова молодого охотника.

— Да, — сказал наконец Большой Орел, — волк-соба помогает и повинуется людям. Он охотится для племени и дерется со зверями, как будто он соплеменник наш… Мудрость предков велит нам жалеть соба и его собратьев, как людей.

Потом вождь велел Уруне принести пучок душистых трав для Большого Костра и, когда клубы белого дыма поползли вдоль вздыбившихся в звездную высь черных стен ущелья, торжественно сказал:

— Пусть каждый охотник скажет слово у чистого Огня не делать зла соба, друзьям нашим, будто это детеныши. Пусть соба живет в жилище людей и пищу получает на общем дележе… Я, Большой Орел, вождь, говорю слово…

— Я, Орлиный Глаз, охотник, говорю…

— Я, Коготь, охотник, говорю…

— Я, Ястреб, охотник, говорю…

— Я, Медведь, охотник, говорю…

— Я, Сокол, охотник, говорю…

— Я, Олень, охотник, говорю…

Все до одного охотники дали торжественный обет и надолго замолчали, как бы подчеркивая нерушимость торжественных слов. Потом Лан и Зурр собрали в козью шкуру кости, объедки племени, положили туда же часть тушки сайгака — ужин волков. По пути к волкам задержались возле Муны, которая увлеченно забавлялась с волчонком, и потащили волчье угощение дальше.

Спустившись на несколько уступов вниз, мальчики стали вглядываться в темноту. Где-то здесь, во мраке, схоронились волки, Лан видел их в сумерках.

— Соба, твои друзья Олень и Медведь принесли пищу, — негромко сказал Лан.

Глаза немного привыкли к темноте, и мальчики увидели волка-соба рядом с собой. Остальные звери не показывались.

Ребята вывалили волчью долю посреди небольшой каменной площадки и удалились.

Долго удовлетворенно прислушивались они сверху к хрусту костей на крепких зубах, к обиженному повизгиванию молодняка и недовольному ворчанию старших зверей.

Звери ели пищу, принесенную человеком, пахнущую человеком, их другом, не врагом.