Лорин была поражена своим открытием. Она долго отказывалась осознавать очевидные факты, но теперь не могла уже больше скрывать сама от себя печальную правду.

«Джо меня ненавидит, — твердила она себе. — Ненавидит смертельно. Если мог бы меня убить, не колебался бы ни секунды».

Когда в восемь пришел Джо Хаммер, она еще была в постели. Открыл Гарри, а она сделала вид, что спит. Мужчины заперлись в ванной и сидели там уже около часа; спорили то тихо, то так громко, словно собирались вцепиться друг другу в глотки.

А ведь вначале Джо Хаммер был к ней так добр, относился так покровительственно и любезно, словно к сестре Гарри. Как все изменилось со времени их первой встречи в Шамокин, в баре, где они познакомились! Именно эта случайная встреча переменила всю ее жизнь. Она зашла узнать, в котором часу отходит автобус, и разговорилась с барменом о ценах на билеты. В этом баре встречались водители автобусов и шоферы тяжелых грузовиков. Джо Хаммер работал в транспортной фирме водителем-дальнобойщиком. Это был высокий грубый парень, толстый и тяжеловесный, с круглым лицом и писклявым голосом. Но выглядел он добродушным, только жесты слишком манерные. Правда, пожатие его потной ладони не вызвало у Лорин восторга, но сам он казался парнем порядочным с широко раскрытым людям сердцем. Чуть ли не воплощением доброты и дружелюбия. Гарри, напротив, был невысок, смугл и элегантен. У него были голубые-голубые глаза и вьющиеся черные волосы. Они сразу очаровали девушку. Разговаривал он очень вежливо и как-то несмело. Это было так необычно среди крупных, вульгарных парней, невоздержанных на язык. Гарри был красив, но не слащав. Вежливый и услужливый, он производил впечатление порядочного человека. Вначале Лорин подумала, что он хозяин Джо. Но нет, они просто ездили вместе. Гарри время от времени садился за руль.

— А мы едем в Нью-Йорк, — сообщил он, когда она проходила мимо, направляясь к выходу. Они с Джо как раз играли в настольный футбол. Гарри стоял, согнувшись над автоматом, она столкнулась с ним, когда он вдруг выпрямился.

— Можем вас подвезти, все немного сэкономите, — предложил Джо. — Лишних пятьдесят килограммов для нашего грузовика — тьфу…

— Пятьдесят пять, — смеясь, поправила Лорин.

— Пусть будет пятьдесят пять, — повторил Гарри и тоже расхохотался неудержимым мальчишеским смехом.

— Я еду к тетке в Ньюарк, — созналась Лорин, привлеченная скорее красотой Гарри, чем перспективой экономии.

Но Джо подчеркивал именно эту сторону дела. Джо всегда прочно стоял на земле. Гарри предложил ей чего-нибудь выпить и в мгновение ока они договорились. Джо не хотел взять с нее ни цента, но согласился, чтобы Лорин поставила им обед в каком-нибудь заведении на трассе. Лорин все-таки побаивалась двух незнакомых мужчин, но Гарри казался так хорошо воспитанным, а Джо таким серьезным и искренним! Во время поездки Гарри был предупредителен, Джо вел себя по-приятельски и не пытался к ней приставать. Именно этого она боялась больше всего. Боялась, что этот здоровенный тип начнет приставать к ней, и она будет не в состоянии сопротивляться.

Дорога пролетела как во сне. Лорин не вышла в Ньюарке, где жила тетка Херби, а отправилась в Нью-Йорк, где Джо, который, по его словам, знал все и вся, обещал найти ей работу гораздо лучше той, что ждала ее в Ньюарке.

Так же, как он предложил Лорин дармовой проезд, так же бесплатно Джо уступил ей свое жилье. Он был деликатен до такой степени, что перебрался в другую комнату, чтобы не мешать влюбленным. Ясно ведь, что случилось то, что должно было случиться! Лорин стала возлюбленной Гарри на следующую ночь после приезда в пансион миссис Торнбридж; на следующую ночь, не в первую… Гарри отличался деликатностью, которая просто за сердце брала…

После двух недель медового месяца все странно изменилось. Джо, которого она видела все реже, совершенно изменил свое отношение к ней. Казалось, это он был любовником, которого утомили проблемы секса. Нет, он не приставал, гораздо хуже — бросал на нее странные взгляды, сонные, словно мертвые. Его круглые глаза светились лунной пустотою, как глаза ужа за стеклом террариума.

«О чем они могут так долго толковать там, в ванной?» — спрашивала себя Лорин, все более нетерпеливая и заинтригованная. Похоже было, что говорят о ней, и это раздражало. Что-то там они затевают? Похоже было на то, что Джо давил на Гарри, чтобы тот решился на что-то, чего тому не хотелось. На время повисла тишина, прерываемая только шепотом, так что не разобрать ни слова, а потом все начиналось снова.

Лорин не выдержала, встала и приложила ухо к двери ванной.

— Только не торопись, милый, — говорил Гарри.

Он всегда называл Джо «милый», а тот обращался к Гарри «котик». На этот раз, однако, он крыл его в хвост и в гриву. И, как послышалось Лорин, грозил Гарри старухой Торнбридж, говорил, что срок истекает. Речь шла еще об отъезде Джо на Аляску, но об этом говорили уже неделю. Намечалось вроде бы крупное дело. Джо намеревался взять в кредит грузовик с прицепом и загрузить их десятью тоннами продуктов, закупленных у фермеров. За две поездки грузовик должен был окупиться.

Лорин быстро вернулась в постель. Не понимала, какова может быть ее роль в этой истории со свежими яйцами, мясом и овощами. Уже несколько дней она чувствовала себя протрезвевшей. Гарри все еще был ласков и любезен, но страсть его настолько охладела, что их взаимоотношения стали почти как у брата с сестрой. В его любезности чувствовалось просто равнодушие. И это был еще один очевидный факт, с которым следовало примириться. Гарри был более чем ненавязчив. Он уже даже не был ее любовником. Лорин задавала себе вопрос, опускает ли Гарри в ящик те письма, что пишет она матери. Она решила написать еще одно и отправить его самой. Разумеется, в письмах она ни в чем не признавалась. Весьма путаным образом она пыталась объяснить, почему не заехала к тетке Херби. Наврала, что встреченная в автобусе знакомая из Шамокин нашла ей хорошую работу в одном из магазинов готового платья на Первой Авеню в Нью-Йорке. Ни словом не обмолвилась о своем романе. Хотела сообщить новость матери позднее, укрепив отношения традиционным образом. Лорин едва исполнилось девятнадцать лет, и пронюхай что-нибудь ее отец, он явился бы в Нью-Йорк или выслал на разведку старшего брата. Старший брат был страховым агентом в Нью-Джерси, совсем неподалеку.

По правде говоря, Лорин не узнавала сама себя. Гарри был первым ее мужчиной, она всегда божилась, что ничего подобного себе не позволит. Она даже не позволяла парням потискать себя, как это делали все ее приятельницы в Шамокин; всегда считала, что мать была права, когда говорила: «Прежде пусть женится, потом увидишь…»

Гарри был привлекательнее всех ее знакомых мужчин, в нем было что-то мальчишеское, как у подростка, выдающего себя за взрослого. И в то же время эти черты непростым образом сочетались в нем со способом жизни молодого плейбоя — что и притягивало Лорин. При всей пристойной внешности у Гарри не было никаких моральных принципов, да он в них и не нуждался. Лорин же, хотя могло показаться, что она тоже лишилась всех устоев, оставалась в основе своей все той же маленькой боязливой мещаночкой.

Все время, когда бушевало безумие чувств, упоение сексом, как пишут в бульварных журналах, она где-то в глубине испытывала ужас греха и боязнь Господней кары. Гарри был выше таких мелочей, характер у него был твердым, хотя и ласковым, в то время как у Джо — мягким и беспокойным.

«Я тут с ума сойду, — сказала себе Лорин, наконец ясно сформулировав мысль, давно терзавшую ее. — Они сговариваются меня убить. О чем еще они могут говорить так долго».

От этой мысли ее вначале охватил страх, а потом почти животная тревога, желание бежать с громким криком куда угодно, не оглядываясь.

Вдруг двери ванной отворились. Джо появился первым — огромный, мускулистый, с кепкой в руке. Приятели молча пересекли комнату. Лорин закрыла глаза, делая вид, что спит.

Мужчины у порога поцеловались, и Лорин осталась одна с Гарри.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сразу начал он. Ее попытка прикинуться спящей не удалась. Усевшись в постели, она поняла, что наступило время решающего разговора. Гарри выглядел непривычно озабоченным. Сердце Лорин оглушительно забилось.

— Ты знаешь, Джо настоящий друг, — начал Гарри. — И вот теперь он уезжает. Знаешь, пытается подзаработать на Аляске.

— Почему ты мне это говоришь? — удивилась Лорин.

— Потому что остаюсь один на один с этой ведьмой Торнбридж. Мы должны ей кучу денег.

— Джо должен был найти мне работу, но он молчит. Бросил меня на произвол судьбы, да?

— Джо сделал все, что мог. Отдал этой старой ведьме Торнбридж все, что у него было, но она снова разевает пасть!

— Я с ней поговорю, — предложила Лорин. — Подыщу работу и все уладится.

— Она предоставляла нам кров больше двух месяцев, страшно рискуя.

— Как это — рискуя?

— Поставь себя на ее место. Старуха Торнбридж укрывала несовершеннолетнюю девушку, которая оставила дом и семью без позволения, и да еще и в обществе двух мужчин, которые вывезли ее за границу штата. Шамокин, это, как мне кажется, в Пенсильвании?

— А при чем здесь Торнбридж?

— А как же? Она соучастница.

— Соучастница чего? — удивилась Лорин. — Я не совершила никакого преступления.

— А я — да, — бросил Гарри.

— Ну, так поцелуй меня, преступник, а то я тебя накажу!

Гарри поцеловал Лорин в лоб и продолжал:

— Не шути, с точки зрения закона — я преступный похититель. Меня можно обвинить в том, что я тебя похитил, увез и изнасиловал.

— Все сходится, — рассмеялась Лорин. — За исключением изнасилования. Мне кажется, твоя страсть последнее время серьезно ослабела. Ты меня больше не любишь?

— Ну да, ну да!.. — с глупой миной ответил Гарри.

— Ну так что?

— В жизни есть не только любовь, — заметил Гарри нравоучительным тоном, в который он периодически впадал.

— Ну нет, — возразила Лорин, — остальное не имеет значения. Это смешно — если бы кто-нибудь сказал мне три месяца назад, что я сбегу из Шамокин с мужчиной!

— Поговорим о чем-нибудь кроме Шамокин, — нетерпеливо бросил Гарри. — Шамокин не пуп земли!

— Во всяком случае, это чудное местечко. Мы должны вернуться туда, как только поженимся.

Гарри сделал вид, что не понял намека и быстро опустил глаза, чтобы не выдать своих истинных мыслей.

— У нас пальцами тычут в девушек, которые живут с любовниками — настаивала Лорин. — Если речь о нас двоих, то, разумеется, другое дело.

— Ну, видишь ли… — неуверенно буркнул Гарри.

— Спать друг с другом, если не любишь, — отвратительно, — рассуждала Лорин, — но отказывать, когда любишь — еще хуже.

— Меня всегда поражала твоя великолепная логика, — со смехом воскликнул Гарри. На этот раз, не удержавшись, он поцеловал ее в губы, но тут же спохватился и вернулся к делу.

— Мне Джо тоже обещал работу. Но теперь у него самого неприятности, его хозяева не любят, когда я с ним езжу.

— Так ты там не работаешь?

— Нет. Я все объясню тебе в другой раз, это слишком сложно. Короче говоря, не время говорить о женитьбе. Как жениться, если у человека нет даже крыши над головой. Самое срочное — это наши долги старухе Торндбридж.

— У нас так много долгов?

— Мы же не воздухом питаемся, милочка. Очень жаль.

— А мои пятьсот долларов, — боязливо предложила Лорин. — Если у тебя такие неотложные долги, возьми мои пятьсот долларов.

— Твои пятьсот долларов! Ты так говоришь, словно это гора золота!

— На эти деньги в Шамокин можно прожить полгода!

— Оставь ты в покое свой Шамокин! — всерьез рассердился Гарри. — От твоих пятисот долларов, честно говоря, ничего уже не осталось. Кроме всего прочего, я задолжал Джо. Но он не напоминает о них. Не забывай, что мы находимся тут на нелегальном положении. Это стоит…

— Ну, тогда давай перейдем на легальное, — возразила Лорин со своей непоколебимой логикой.

— До того нам надо найти свой угол.

— Это заколдованный круг, — бросила Лорин.

— И чтобы из него выйти, нужно раздобыть деньги. Другого выхода нет.

Для Лорин это было еще одним разочарованием: из тех пятисот долларов она купила себе только два платьица по десять долларов, а теперь вдруг узнала, что от денег не осталось ни цента.

— Я думала, у тебя тоже есть хоть немного.

— Скажи уж сразу, что думала — у меня денег куры не клюют, и потому так рада была похищению.

— Гарри! — возмущенно воскликнула она. — Ты несправедлив. Не будем ссориться из-за денег, все это как-нибудь устроится.

— При условии, что каждый будет делать все, что может, — твердо сказал Гарри, глядя ей прямо в глаза.

— Ты прекрасно знаешь, я сделаю все, что захочешь, — сказала Лорин.

Лицо Гарри сразу засияло.

— Браво! — воскликнул он.

— Снимем комнату подешевле, — решила Лорин. — Я буду готовить.

— Кто говорит об этом? — возразил Гарри и лицо его снова переменилось. — Послушай, дорогая, сейчас я должен почти две тысячи долларов старухе Торнбридж, а с ней не пошутишь. Эта сумма фигурирует в ее книгах. Мы ведь живем здесь Бог весть сколько времени. Или мы ей заплатим, или она напустит на нас фараонов. А если те начнут копаться в моем прошлом, грозит мне лет десять.

— Гарри! — воскликнула потрясенная Лорин, — ты же не хочешь сказать, что уже сидел в тюрьме?

— Нет, — отрезал Гарри, — я не был в тюрьме, но знаком кое с чем еще получше — с исправительным домом. Так это называется. Я оказался там в шестнадцать лет, за небольшой скандал в баре в Цинциннати, мы были еще детьми, ну, пнули мы хозяина кое-куда, уж больно паскудная была морда, и прихватили пару бутылок пива.

— Бедненький мой! — искренне растрогалась Лорин, от всего сердца целуя его.

— При такой биографии, понимаешь, я не могу себе позволить никаких вольностей. Лучше тебе вернуться к матери, пока не началось.

— Если ты так считаешь, пожалуйста, — согласилась Лорин.

Лицо ее любовника переменилось так резко, что она поняла — не этого ответа он от нее ожидал. Впервые в его глазах появилось такое выражение, с которым поглядывал на нее Джо.

— Значит, ты бросаешь нас при первом удобном случае, — заявил он.

Лорин вдруг почувствовала, что сейчас расплачется.

— Я так сказала, потому что подумала, что ты этого хочешь — пыталась она пояснить. — Я… я…

— Есть только один выход — раздобыть две тысячи долларов для старухи Торнбридж. Это возможно. Я знаю кое-кого, кто только и ждет, чтобы дать нам эти деньги…

— Ну, тогда все в порядке, — всхлипывая, завершила дискуссию Лорин. — Нет смысла расстраиваться.

И она снова заметила, что сказала что-то не то.

— «Все в порядке», — зло передразнил ее Гарри. — Люди не выбрасывают денег просто так.

— Друзья… — начала Лорин.

— Кто сказал, что это друзья? Джо — вот это друг, но у него нет двух тысяч долларов… Тип, о котором я говорю, не знает, куда деть деньги. Сам предлагал мне: «Гарри, если тебе понадобится пара тысяч долларов, не забывай обо мне»…

На этот раз Лорин энтузиазм проявлять не спешила.

— Вернем ему все до цента, — заявила она. — Будем работать. Я все для тебя сделаю.

Гарри немного помолчал, чтобы потом уныло сказать:

— Он не хочет, чтобы долг возвращали.

— Это очень мило с его стороны, — осмелилась боязливо шепнуть Лорин.

— Может быть, ты и права, — согласился Гарри. — Но есть небольшая проблема.

На этот раз Лорин не спрашивала и не говорила ни о чем. Поняла, что нужно дать выговориться Гарри. По-братски обняв ее за плечи, но не глядя в глаза, он продолжал:

— Этого типа зовут Роллинг, или что-то в этом роде, это случайное знакомство. Я видел его несколько раз в пиццерии, знаешь, куда мы ходили вначале.

— У итальянца, — кивнула Лорин.

— Ты произвела на него большое впечатление.

— Я? — Лорин взорвалась неудержимым смехом.

— Ничего удивительного, — продолжил Гарри странно изменившимся голосом. — Хорошенькие девушки не попадаются на каждом шагу, даже в Нью-Йорке.

— Надеюсь, он не собирается приставать ко мне? — запротестовала Лорин. — Ты сказал ему о нас?

— Разумеется, сказал. Но он смотрит на эти вещи иначе.

Гарри снова взглянул на нее исподлобья, чтобы увидеть, какое впечатление произвели на нее эти слова и не поторопился ли он зайти так далеко.

— На такие вещи смотреть можно только одним образом, — отрезала Лорин.

— Тип, который может нам дать две тысячи долларов просто так, сразу — просто так вот открыть бумажник… Попытайся его понять…

— Что ему нужно?

— Он сказал мне так: «Гарри, твоя малышка просто прелесть! Ты должен мне ее представить».

— С какой целью?

Гарри поморщился, но тут же взял себя в руки.

— Хотел бы встретиться с тобой с глазу на глаз. Мужчине всегда доставляет удовольствие провести время с хорошенькой женщиной.

— Гарри! — воскликнула Лорин. — Неужели ты так наивен, что полагаешь, что мужчина может провести время с девушкой и не попытается…

— Попытается что? — Зло крикнул Гарри хриплым голосом.

— Ты же не сомневаешься, что начнет он с разговоров, а потом станет меня целовать…

— Ну и что такого? —  холодно спросил Гарри.

— Ты и вправду так думаешь, или только говоришь?

— Как думаю, так и говорю.

Лорин наконец-то спустилась с неба на землю.

— Ты бы согласился, чтобы меня целовал другой мужчина?

— Это ничего не значит, — доказывал Гарри, — я же знаю, что ты его не любишь. Любишь ты только меня. С твоей стороны это будет только благодарность за две тысячи долларов.

— Допустим, — согласилась Лорин. — Но он же этим не ограничится. Если я позволю ему целовать себя, он решит, что ему все дозволено…

На этот раз Лорин взглянула Гарри прямо в глаза. Она ждала, что он повторит свое циничное «Ну и что такого?», но он промолчал и под ее внимательным взглядом сделал непроницаемое лицо.

— Гарри, ты мог бы вытерпеть это? — воскликнула Лорин, готовая снова расплакаться.

Гарри ответил не сразу, начал растерянно гладить ноги Лорин, словно желая проверить мягкость ее кожи.

— А ты, — наконец заговорил он, — ты могла бы стерпеть, чтобы меня лет на десять швырнули в тюрьму? Каторжная работа, карцер, насилие, ни воздуха, ни солнца, хандра, болезни… Ты могла бы это стерпеть? Хочешь, чтобы я испытал все это?

— Гарри, перестань! — умоляла она. Потом разрыдалась.

И тут вдруг все разочарования, угрызения совести и опасения последних дней надломили Лорин. Она плакала громко, долго, отчаянно, ее щуплое тело сотрясали судорожные рыдания. Гарри шептал ей на ухо:

— Прошу тебя, милая, не плачь! Не будем больше об этом! Никогда больше! Знаешь, я ведь люблю тебя. Ты вернешься к матери и мы больше никогда не увидимся. Я сам как-нибудь справлюсь. Ты — ангел, а я — ничтожество. Я не должен был никогда любить тебя, не имел права. Слишком поздно я это понял. Не плачь, а то я не выдержу. Если бы это зависело от меня, ты бы никогда ни в чем не нуждалась.

Лорин была ужасно бледна, ее била дрожь. На Гарри теперь она смотрела новыми глазами и одновременно к своему удивлению осознала, что все еще его любит. Она решила, что Гарри совершенно безоружен перед трудностями жизни и что она должна ему помочь. Иллюзий уже не было, но осталась ее любовь.

Гарри, видя, что она успокоилась, заговорил уже другим тоном.

— Я сделаю для тебя все, — сказал он. — Надеюсь, ты тоже.

— Но Гарри, ты отдаешь себе отчет в том, что ты от меня требуешь?

Гарри не ответил. Состроил обиженную мину. Потом заявил:

— Ты думаешь только о себе.

Слез больше не было. Она всерьез задумалась.

— Я сделаю все, что ты пожелаешь, — наконец решила она, — только не это. Нет, в самом деле не могу. И не смогу никогда…

Обиженную мину он сменил на разгневанную. Передразнивая ее, повторил:

— Все, что угодно, только не это… Все-все за исключением единственной вещи, о которой я тебя просил! Мой Бог, после всего, что я для тебя сделал, прошу о единственной услуге, о любезности к человеку, который может меня спасти и вдобавок может это сделать!

Лорин мыслила все напряженнее.

— Я не перенесу, чтобы меня касался чужой мужчина.

— Ну и что такого? — воскликнул Гарри. — Ты же это любишь, сама знаешь! Слушай я тебя, мы бы не вылезали из постели! Совершенно тебя не понимаю, нравится тебе это — так пользуйся!

— Мне это нравится с тобой, только с тобой.

— Ладно, — бросил Гарри. — Не будем об этом. Пойдем поедим.

Они спустились в маленькую закусочную, куда ходили обычно из-за лучшего кофе во всем районе. Гарри замкнулся в себе с таким видом, как будто она его обидела. С недовольной гримасой отвергал все попытки объяснений. Каждый раз прерывал ее, говоря:

— Знаю, знаю, милая… Не будем больше на эту тему…

Чтобы спрятать покрасневшее от слез глаза, Лорин надела темные очки. Даже непричесанная, она дивно выглядела в непромокаемом плаще, под которым почти ничего не было.

Кофе ей помог. Завсегдатаи им улыбались. Лорин почему-то почувствовала себя виноватой.

— Слушай, Гарри, — начала она, — я поговорю с твоим приятелем. Уверена, он нам поможет без… ну… хочу сказать, не будет хотеть так много… Может быть он лучше, чем ты думаешь. Видишь, я делаю что могу. Ты доволен?

— Ты умница, — он поцеловал ее в лоб. — Я тебя отблагодарю.

Именно этого ему не следовало говорить. Лорин запротестовала.

— Я хочу только одного — чтобы у тебя не было неприятностей.

— Отлично! Пусть каждый делает то, что может, и все будет хорошо.

С этими словами Гарри распрощался, отправляясь на встречу с кем-то по поводу места помощника кладовщика, о котором прочитал в газетах. Это показалось ей неожиданным — он давно не покупал газеты, а если и покупал, то объявления его совершенно не интересовали. Гарри признавал только одно чтение — комиксы.

Лорин в одиночестве слонялась по улице, пытаясь понять, что может означать новый каприз ее любовника.

Гарри не было целый день, Лорин прождала его дома до двух часов. Наконец на батарее в ванной разогрела последнюю банку фасоли в томатном соусе и половину съела. В тот день ей впервые захотелось написать тетке Хербе. Это означало бы, разумеется, признаться во всей накопившейся за два месяца лжи. Призадумавшись, как бы выкрутиться, она придумала, что все та же встреченная в автобусе знакомая нашла ей место.

Только начала она писать, как ввалился Гарри в компании какого-то типа. До этого не водил к ним никого, кроме Джо Хаммера. Вновь прибывшего представил как Бадди — «парень на все сто!». Лорин сочла, что он больше похож на бандита. Серую кожу худого лица покрывала трехдневная щетина. Он был в кожаной куртке, чуть коротковатой, не закрывавшей мускулистых бедер, обтянутых узкими брюками. Ботинки у него были в ужасном состоянии. Лорин показалось, что оба на взводе. Гость пронзительно сверкал глазами и хохотал, показывая все зубы. О приличиях он понятия не имел и говорил на таком вульгарном жаргоне, что ей делалось плохо.

— Можешь нас чем-нибудь угостить? — спросил Гарри.

— Ты лучше спроси меня, обедала ли я! — возмутилась Лорин.

— В четыре часа? — удивился Гарри.

Он перенял вульгарность своего приятеля и выглядело это отвратительно.

— С Бадди мы познакомились в исправительном доме, — пояснил Гарри, — Ох, чего бы мы могли порассказать…

— Помни Бога-Отца и Сортирную Швабру! — захохотал Бадди, дав ему мощнейшего леща.

— Бог-Отец был немного чокнутый, — пояснил Гарри, — говорить не умел, но из его кабинета выходить можно было только задом…

— Гарри не был крепок на задок! — залился смехом приятель, подмигивая Лорин.

— Вся эта богадельня, все эти подонки и обормоты — какое это было дерьмо, — подытожил Гарри.

— А Сортирная Швабра тоже был ничего себе ходок, — вмешался Бадди.

— Высокий, худой, с желтыми усами в форме щетки — пояснил Гарри, — и не такой уж страшный для педеля.

— Помнишь, как он настрочил донос на тему кобелей и фифочек? И как ему за это влетело.

— Кобели, допустим, это понятно, — удивилась Лорин. — И у них там были свои приятельницы?

Столь невинный вопрос вызвал бурю смеха обоих мужчин.

— Нет, это надо будет записать, — заливался Гарри.

Она была разочарована. Вместо того, чтобы показать свое превосходство, Гарри состязался в вульгарности со своим приятелем. Его поведение было просто рабским копированием Бадди. Но получалось это неубедительно. И Лорин сказала себе, что ее обязанность — вырвать его из такого общества.

Под вечер Бадди вышел, накупил деликатесов, а когда спустилась ночь, ничто не указывало на его намерение уходить.

— Бадди будет сегодня у нас ночевать, — пояснил Гарри. — У него проблемы с хозяйкой.

Слово «хозяйка» вызвало новый взрыв смеха обоих приятелей. Лорин понятия не имела, в чем дело.

Собираясь в ванную, Бадди без всякого стеснения начал раздеваться на глазах Лорин, которая, покраснев, отвернулась. Потом, не закрыв дверь в ванной, начал мыться. Она не знала, куда девать глаза. Совершая туалет при открытых дверях, продолжая разговаривать с Гарри, он позволял себе дерзкие комментарии насчет своих мужских достоинств и на сравнение их с Гарри. Разумеется, сравнение оказывалось в его пользу.

— Разумеется, — зубоскалил он, — если речь о роскошных бедрах, Гарри побьет меня на несколько дюймов! По этой части он в школе был королевой! Называли его «Мерилин».

— Прекрати, — протестовал Гарри. — Прошу тебя, набрось завесу стыдливости на мое сомнительное прошлое!

Лорин чувствовала себя все хуже, ситуация становилась непереносимой. Ей хотелось бежать отсюда, бросив все свои вещи. И тут Бадди вышел из ванной, блестящий от воды и голый, и начал вытираться посреди комнаты — разумеется, он взял полотенце Лорин. По безумному смеху Гарри она догадалась, что его приятель делает непристойные жесты. Тут она пожалела, что уехал уравновешенный Джо Хаммер — он, по крайней мере, никогда не вел себя вульгарно.

Чтобы умыться, она закрылась в ванной, и легла спать, не снимая халата, надетого на короткую прозрачную сорочку. Сунув голову под подушку, она к появлению Гарри уже успела уснуть.

Потом ее разбудил свет, падавший из ванной; перевернувшись на другой бок, она заметила, что место рядом с ней пусто. Потом она снова уснула. Разбудила ее теплая рука, ласково блуждавшая по ее телу. Разморенная теплом и роскошным ощущением полусна, она едва не поддалась не стала отвечать на ласки. Но тут вдруг вспомнила, что у них Бадди. Так что нечего устраивать представление перед этим отвратительным типом. Отодвинув руку, становившуюся все более настойчивой, она отвернулась к стене. Для нее этот утренний час, когда день боязливо вползает сквозь шторы, когда все еще тихо, спокойно, охвачено благодатью, когда сознание еще рассеяно после сна, был временем лучших, сладчайших воспоминаний. Она любила медленно просыпаться, когда чувства, еще не пробудившиеся, наплывали плавными волнами, как океанский прибой на золотистом песчаном пляже. Гарри тоже любил заниматься любовью утром, когда все вначале происходит в полусне, когда наслаждение растет постепенно и становится ослепительным, как восходящее солнце.

В этой блаженной истоме Лорин вдруг почувствовала на шее жесткую колючую щетину. Настойчивая рука скользнула ей на талию.

Тут ее охватили сомнения. Рука ее нащупала мускулистые волосатые бедра, прижатые к ее бедрам, гладким и нежным. Это не было тело Гарри, такое близкое и знакомое. Внезапно придя в себя, она резко обернулась.

— Вон из моей постели! — заорала она на Бадди.

В полутьме Лорин увидела его волчью небритую морду, широкие костлявые плечи, в лицо ей ударила кислая вонь его дыхания.

— Что за новости! — возмутился он. — Что мне, оставаться на полу, ведь Гарри уже смотался! Какого черта? Я весь застыл.

— Где Гарри?

— Пошел искать работу. Получил предложение.

— Оставь меня в покое, или я все ему расскажу.

— Да не злись ты, успокойся!

Он шевельнулся, словно собираясь встать. Выпрямился, худой и крепкий, характерная фигура с узкими бедрами. Был возбужден и совсем не скрывал этого. Лорин закрыла глаза, чтобы не смотреть на демонстрацию мужских достоинств. Бадди пробуждал в ней все большее отвращение.

Вместо того, чтобы встать с постели, он навис над нею. Она открыла глаза.

— Ты хочешь…

Он рухнул на нее, пытаясь поцеловать. Она отвернулась. Начал ласкать губами ее грудь. Худые плечи обладали силой Геркулеса.

— Хочешь узнать, что такое мужчина, настоящий мужчина? — шепнул он ей.

Она была потрясена и возмущена одновременно. Дикость Бадди, потрясающая его вульгарность, нескрываемое чудовищное желание и черная растительность, покрывавшая все его тело, пробуждали в ней нечто большее, чем отвращение — какую-то таинственную тревогу.

— Нет, нет! — кричала она, пытаясь оттолкнуть его. — Я все скажу Гарри!

И вдруг произошло нечто неожиданное. Хотела защищаться изо всех сил и чувствовала, что справится. Но что-то парализовало ее волю и энергию. Между ее женским естеством и мужским естеством насильника вопреки ее желанию завязался контакт, перешедший в заговор против нее самой. И она оказалась изнасилована морально, но не физически. Бадди взял ее так грубо, что она едва не лишилась дыхания. Она пробовала скрыть свое поражение, но не могла удержаться. Наслаждение охватило ее наравне с Бадди. И как же стыдно ей стало от попытки задержать его в себе, когда он отвалился на бок. Повернувшись к нему спиной, задыхаясь, с бьющимся сердцем она ждала, когда успокоятся все ее чувства.

Вернувшись из ванной, Бадди сказал:

— Ну, видишь, от этого не умирают! Принимай пилюли, и все в порядке. Не делай такого лица!

Лорин подвинулась, уступая ему место в постели. Теперь она испытывала к нему огромную ненависть и презрение к себе самой.

Прошло совсем немного времени, и желание Бадди пробудилось снова. Их близость заставляла ее чувствовать, как оно нарастает. И вот он упрямо вновь принялся за свои манипуляции, просунул руку ей под бок и начал гладить груди. Она даже не пыталась ему помешать, заставляя себя не отвечать. Но он, негодяй, в таких делах знал толк… Поцеловал ее в шею. Невольное движение бедер облегчило ему задачу. Она вся загорелась, зашептала невнятные слова…

На этот раз Бадди не вернулся в постель, а она едва не начала просить его не уходить… И в то же время думала, что он отвратителен и более антипатичен, чем когда бы то ни было. Да, он был ее врагом.

Одевался он торопливо.

— Надо кое-кого увидеть, — сказал в оправдание.

Что за день!

— Если когда-нибудь ты будешь сыта по горло этим фраером и «тетей Джо», загляни ко мне, — предложил он. — Достаточно спросить обо мне в пиццерии, там тебе скажут, где я.

Лори сочла, что разговор с ним ниже ее достоинства. Возмущена была страшно. Бадди появился в тот самый день, когда исчез Джо Хаммер. Ей казалось, что Гарри никогда не терял контакта с Бадди с момента выхода из исправительного дома, но встречался с ним без ведома Джо, или по крайней мере в его отсутствие.

На прощание Бадди хлопнул ее по попке.

Подождав, когда он уйдет, встала и пошла в ванную.

Когда вернулся Гарри, она была уже одета и причесана. Вот-вот уже собралась рассказать ему об всем, но передумала по двум причинам: боялась, что Гарри воспримет все чересчур трагично и, кроме того, что может использовать это против нее. Непредсказуемость Гарри могла ведь позволить ему сказать:

«Ложишься с первым встречным для удовольствия, а когда речь идет о том, чтобы спасти меня, разводишь церемонии».

Сварила кофе, который принес Бадди.

— Как там с твоей работой? — спросила она.

Гарри словно с луны свалился.

— С работой?.. Ах, да… Ничего не вышло, там нужны рекомендации. Все та же история!

Лорин не стала расспрашивать. Была убеждена, что визит Бадди был задуман заранее. Просто это была ловушка, в которую она попалась.

На следующий день, в полдень, Гарри повел Лорин в лучший ресторан в районе. Хозяином был француз, рекламировавший «настоящее калифорнийское шампанское». Большинство клиентов составляли интеллектуалы и художники, которые заказывали гамбургеры «по-парижски» и запивали их молоком.

Лорин, одетая в одно из платьев за десять долларов, быстро осознала, что они с Гарри были там предметом всеобщего презрения. Клиенты ресторана были свободны от мещанских предрассудков, но образовывали довольно замкнутую касту, в которую «райским пташкам» и мелкой шпане хода не было.

Гарри ничего не заметил.

К счастью, шампанское поправило ее самочувствие. В конце концов, она признала, что заведение просто прелесть. Гарри был щедр и позволил ей заказать на десерт большую порцию венской сдобы. И все было запито второй бутылкой шампанского.

— Тип, о котором я тебе рассказывал, помнишь, — заметил Гарри как-то мимоходом, — приезжает сегодня.

— Ах, так, — только и сказала она, не спрашивая, на что он намекает. Гарри преподнес эту новость так вскользь, что Лорин не сразу поняла, что его неожиданная щедрость была только прелюдией к визиту. Сделав самое равнодушное лицо, она доедала десерт. К кофе Гарри даже заказал по рюмке ликера, чего с ним никогда еще не случалось. Лорин почувствовала, как у нее кружится голова.

— Знаешь, чего я сейчас хочу? — сказала она томным голосом. — Забраться с тобой в постель.

Взяв ее за руку, он понимающе, нежно и таинственно улыбнулся, прижался бедром к ее ноге под столом и снова стал ее Гарри, ласковым и предупредительным.

Вернувшись домой, Лорин плюхнулась на диван, сбросив туфли, раскрыла объятия, и Гарри бросился в них и осыпал ее поцелуями. Ласки их становились все откровеннее. Уже оставшись нагой, Лорин вдруг спросила:

— Когда приезжает твой знакомый?

— Не беспокойся, — ответил Гарри, — он сразу не явится, зайдет вначале к хозяйке.

Лорин это показалось очень странным.

— Это ее знакомый?

— Ну, если хочешь, да, — сказал Гарри. — Скажем так, это наш общий знакомый, ее и мой.

Перспектива визита отрезвила Лорин. Она хотела одеться. Гарри был в ярости. Заперев платье в шкаф, швырнул Лорин прозрачный халатик.

— Ты же не думаешь, что я его приму в таком виде?

— Почему бы и нет? Цель оправдывает средства…

— Ты мне говорил, что вначале мы только познакомимся…

— Познакомимся! — расхохотался Гарри. — Что это значит — познакомиться? Добрый день, сэр, — добрый день, мисс… И что дальше?

— Но… я не знаю…

— Хочешь знать, как он выглядит?

— Ну…

— Сразу предупреждаю, это не герой-любовник из Голливуда. Не такой молодой, как я или… Бадди.

Имя это он бросил легко, как бы мимоходом, бросив на нее взгляд исподлобья. Лорин покраснела и сделала вид, что не поняла намека.

— А если я надену то платье с декольте? — предложила она. — Оно такое облегающее.

— Нет! — категорично отрезал Гарри.

Ключ от шкафа он сунул в карман. Потом подошел к дверям и вынул ключ из замка.

— Я не хочу, чтобы ты запиралась на ключ.

Потом повернулся к ней, чтобы дать последние указания, почти как мать, инструктирующая дочь перед брачной ночью.

— Будь ласкова, милая. Чем лучше ты будешь себя вести, тем скорее все кончится. — Он покосился на часы. — Он, видимо, уже ждет меня внизу. Нам еще нужно кое-что обсудить. — Сделав жест, как бы считая деньги, он исчез.

Лорин охватил панический страх, она помчалась в ванную — нет ли там хоть какого-то платья, чтобы надеть и бежать. Не было. Вернувшись в комнату, она уставилась в зеркало.

— Нет, не могу я показаться в таком виде… — Она была в отчаянии. И в этот момент в дверь бесцеремонно постучали. Застыв на месте, она подумала, что сейчас потеряет сознание, и не могла сказать ни слова. Снова настойчиво постучали. Потом дверь открылась.

Лорин окаменела — внешность гостя превзошла все ее опасения: низкий, лысый, с большим брюхом, он относился именно к тем людям, что вызывали у нее отвращение. Одет он был необычайно изысканно, в голубой габардиновый плащ, из кармана которого свисало шелковое кашне, голубое в горошек. Не в галстуке, а в старательно завязанной бабочке, тоже из голубого шелка в горошек. Но больше всего потрясла Лорин его сверкающая лысина старой слоновой кости. Да и остальные детали его внешности не возбуждали симпатии: толстый нос, отвислые щеки, цветом и консистенцией напоминающие безе с малиной.

Пока она стояла ошеломленная, сжимая обеими руками полы кружевного халатика, гость бесцеремонно оглядывал ее с головы до ног. Унылая и подозрительная мина уступила место явному удовлетворению: глаза заблестели от удовольствия, губы приоткрылись в усмешке. Поза Лорин напоминала святую Блондину, брошенную на арену в жертву быкам.

— Вы приятель Гарри? — наивно спросила она.

— Простите? — Видимо, он никогда не слышал этого имени, но быстро сориентировался.

— Да, да, это я.

— Вы Гарри встретили?

— Да, на лестнице. Вот что он мне передал. — Достав из кармана ключ от комнаты, он вставил его в замок и дважды повернул.

— Готово, — заключил он. — И вот, наконец, мы одни, словно два голубка!

Он был страшен, как черт, но зато без комплексов.

Лорин дрожала всем телом и никак не могла с собой справиться. Она хотела что-то сказать, но только застучала зубами. Это уже не было загадочной тревогой, которую она испытывала, когда Бадди хотел овладеть ею. Это не было отупением жертвы, добровольно идущей под нож. Она чувствовала животный страх, и у нее не возникало ни малейшего влечения к гостю. Тяжело дыша, словно идя на убой, она медленно отступала, все время держа руки скрещенными на груди и сжимая полы халатика, не скрывавшего ничего.

Казалось, такая поза очень понравилась гостю. Сняв плащ, он повесил его на гвоздь у двери. Потом неторопливо снял пиджак и повесил его на кресло. Его шелковые подтяжки были с розовым и зеленым рисунком. Глядя издали, можно было подумать, что это цветы, но вблизи оказалось — гирлянды из крохотных нагих женщин. Протянув руки, чтобы взять Лорин за плечи, он невольно оттолкнул ее своим толстым пузом. Это было настолько смешно, что она едва не прыснула, хотя и было ей совсем не до смеха. Гость отталкивал ее к дивану, но ей удалось увернуться и сесть в кресло. Продавленные пружины скрипнули и она провалилась между подлокотниками.

— Вы уже давно перебрались в Нью-Йорк? — спросил гость.

Поняв подтекст его вопроса, она принялась долго и трогательно рассказывать о своей жизни, чтобы доказать, что она не та, за кого он ее принимает. Этот рассказ, по-детски беспомощный, доставил гостю огромное удовольствие.

— Не говори мне «сэр», — попросил он. — Называй меня Фил. Меня зовут Филип.

Пока она продолжала говорить, он гладил ее бедра, одно из них обнажилось, несмотря на все усилия Лорин стянуть полы шлафрока. Когда она созналась, что Гарри был ее первым любовником, гость был на вершине блаженства. Начал выспрашивать о подробностях.

— Говори, маленькая, говори, доставь мне удовольствие, — говорил он чуть ли не по дружески.

— Мы хотели бы с Гарри пожениться, — пояснила она, полагая, что пора коснуться этого вопроса. — Но нам нужно хоть немного денег, чтобы оплатить неотложные долги. Вы понимаете?

— Да, понимаю, — кивнул он. — Все это так очаровательно! Ты прелесть! Я должен отдать должное этой старой своднице Торнбридж! И без всякого перехода потребовал:

— Приоткрой свои плечи, малышка!

Убедившись, что Лорин не собирается выполнять его желание, он сделал это сам.

— Просто прелесть, — прокомментировал он. — Давай, малышка, приоткрой свои сокровища и покажи их своему Филу!

— Послушайте, Филипп, наивно сказала Лорин, — мы должны остаться добрыми друзьями. Вы человек богатый, и можете ссудить Гарри скромную сумму, мы вам вернем, клянусь. Напишу папе, как только мы поженимся, и он мне пришлет денег. Мама тоже. Останемся друзьями, ладно, Филипп?

Старик начал тихонько хихикать. Пытаясь его убедить, Лорин предложила:

— Нет смысла говорить Гарри, что ничего не произошло. Я вам верну те деньги, которые вы ему заплатили.

— Маленькая обманщица! — рассмеялся он, ущипнув ее за щеку. И залился громким смехом. — Хоть раз эта старуха меня не обманула, — признал он, и продолжал:

— Ну ладно, мы будем ласковы, как пара молодоженов. Согласен, Лорин. Гарри получит свое, а мы будем играть в воркующих голубков, которые ласкаются, как только сойдутся хоть на пять минут. Я тебе ведь немного нравлюсь, а?

— Ну конечно! — подтвердила она с внезапной надеждой. Лорин уже готова была признать его самым очаровательным мужчиной на свете, при условии, что он отступится от права переспать с ней.

«Этот старый урод, — думала она, — все-таки избавит нас от хлопот».

— Поцелуй меня, — настаивал он.

Лорин поцеловала его в обе щеки.

— В губы, — настаивал он.

Она повиновалась.

— Крепче!

Пришлось вытерпеть долгий слюнявый поцелуй, от которого ее едва не стошнило. Воспользовавшись ее растерянностью, ему удалось грубо стянуть с нее трусики. Она тут же вырвалась из его рук, подняла с пола трусики и хотела их надеть. Но тут он неожиданно ловко сорвался с кресла, чтобы схватить ее в объятия. Но, расслабившись, полностью изменил намерение.

— Я обещал, что не буду спать с тобой, — сказал он. — Но ведь и ты должна немного уступить. Деньги не падают с неба, малышка, и языком их не заработаешь! Нам осталось еще двадцать минут и если ты заставишь меня убраться раньше, Гарри об этом пожалеет. Понятно? Ну, так что мне делать?

— Уходите отсюда! — шепнула она.

Подойдя, он отвесил ей оглушительную пощечину.

Она разрыдалась, закрывая лицо руками.

— Ну что ты, что ты, — добродушно сказал он, — не плачь.

Взяв ее в объятия, отнес к кровати и швырнул на постель, придавив своей тяжестью.

— Слушай, моя дорогая, — начал он. — Я хочу, чтобы ты отдалась мне!

Лорин охватил панический страх. Она почувствовала себя совершенно беспомощной.

— Отпустите меня, — кричала она. — Я позову на помощь!

Старик вызывающе рассмеялся.

— Вы мне обещали…

— Ты меня спровоцировала, девка!

— Вы не держите слова!

— Да, слова я не держу, но зато способен удержать многое другое. Ты будешь моей.

Лорин пробовала сжать колени. Ее усилия его только забавляли. Помятое, обвисшее лицо мужчины снизу оказалось еще отвратительнее. Открыв рот, чтобы крикнуть, она смогла издать только тонкий короткий писк. Он сразу прервал его, нажав на шею где-то сбоку. Она зашлась от боли и сразу умолкла.

— Я знаю такие места, где очень больно, — сказал он. — Но знаю и другие…

Гнусная, многозначительная ухмылка подчеркнула это признание. Лорин все еще ощущала ужасную боль в горле, поняв, что если мужчина еще раз нажмет в том же месте, она надолго потеряет сознание. Не нужно его провоцировать, нужно избавиться от него аккуратно, все равно, каким образом.

Он крепко держал ее за запястья.

— Прошу вас, — умоляла она, — отпустите меня! Уходите отсюда! Не нужно давать Гарри ни цента, мы что-нибудь придумаем.

Протест этот вырвался из глубины ее естества, она предпочла бы умереть, чем отдаться ему. Толстяк явно наслаждался ситуацией.

— Ты должна наслаждаться этой минутой, малышка, — начал он снова. — Это великий момент для тебя, дата, которая оставит след на всю твою жизнь. Твой парень… как его там? Гарри сделал из тебя женщину… Я намного сильнее, я сделаю из тебя девку. Это случается гораздо реже, поверь мне. И я хочу, чтобы ты меня как следует попросила об этом. Ты будешь любить за деньги. Первый раз, правда? Как следует запомни это. Свою настоящую девственность ты отдашь мне. Честь порядочной женщины стоит гораздо больше, чем чистота маленькой дурочки, которую ты отдала своему Гарри!

— Нет, — упиралась она. — Не хочу!

— Если хочешь покончить с этим, скажи только: «Возьми меня, Филипп! Сделай из меня шлюху!» Скажи это!

Из всех сил она укусила его в отвисшую щеку, нависшую над ее губами. Старик вырвался из ее зубов, взвизгнув от боли. На миг он замер, но потом его челюсти крепко зажали губы Лорин и вгрызлись в них до крови.

Время для Гарри тянулось непереносимо. Он чувствовал себя другим человеком, с того момента, когда у него в кармане очутилось пятьсот долларов. «Мистер Стирлинг», — так представила его старуха Торнбридж — согласился выплатить ему королевский аванс. И еще он должен получить столько же, если гость останется доволен. Старый сатир готов был пойти на любые траты, чтобы получить тело первой свежести; обычно он приговаривал, что «все остальное можно найти на любом углу».

После третьей порции виски рисунки комикса, в который был погружен Гарри, заплясали у него перед глазами. Он курил сигару — решил докурить ее и потом пойти взглянуть, что происходит. Вообще-то клиент договаривался на час, но уже два часа Гарри торчал в этом кафе на углу, ждал машину Стирлинга, который должен был остановиться рядом. Расчет договаривались произвести через окно машины.

Не в силах больше ждать, Гарри вернулся в пансион и постучал к старухе Торнбридж, занимавшей бельэтаж. Окно было непрозрачным, с маленьким круглым отверстием, которое позволяло мегере видеть все, оставаясь незамеченной.

Гарри немного волновался, стуча в двери.

— Входите! — сказала старуха своим сиплым голосом. На этот раз она была очень вежлива. Ему это показалось недобрым знаком. Старуха спросила его почти уважительным тоном, совершенно непривычным для нее.

— Ну что? Доволен?

— Доволен чем? — удивился Гарри, наморщив лоб. Он спрашивал себя, не обобрала ли его старуха. Судя по ее довольной ухмылке, ей достался, видимо, немалый куш.

— Все еще ничего не слышно? — Гарри не знал, как выйти из положения. Теперь уже удивилась старуха.

— Но ведь все в порядке, — ответила она. — Все прошло отлично.

— Что? — удивился Гарри. — Вы хотите сказать, что старый мерзавец сбежал?

— Вы его не видели? Я напомнила, что вы его ждете в кафе на углу.

Гарри побледнел.

— Послушайте, — начал он зло, — а вы случайно не заначили мои деньги?

Теперь побледнела и позеленела старуха. Она и вправду была сводней, но очень заботилась о приличиях, играя роль почтенной матроны. Теперь, однако, она поняла, что дело плохо — секунды размышления хватило ей, чтобы перейти от возмущения к страху.

— Мистер Стирлинг вышел полчаса назад, — неуверенно сообщила она. — Поблагодарил и сказал, что он полностью удовлетворен.

Гарри тупо уставился на нее, наморщив лоб. Он закипал по мере того, как в нем вздымался гнев.

— Ну ладно, — сказал он.

Старуха услышала, как он взбегает на второй этаж, прыгая через четыре ступеньки. У двери он остановился, задохнувшись скорее от ярости, чем от усталости. Его вдруг потрясла перспектива встретиться лицом к лицу с Лорин. «Бедная девочка — сказал он себе, — ей пришлось пережить ужасные минуты». Старуха Торнбридж ведь предупреждала, что Стирлинг не тот мужчина, которому можно доверить свою дочь. «Он довольно груб, знает, чего хочет».

Гарри легонько постучал. Подождал. Ответа не было. Постучал еще раз, сильнее, потом еще. Ничего. Начал колотить в дверь, зовя Лорин. Напрасно. Ключа у него не было. Эта старая свинья Стирлинг забрал его с собой. Торопливо сбежав по лестнице, он молча протянул руку и старуха, сразу поняв его, дала запасной ключ. Гарри снова взлетел наверх и судорожно распахнул двери. Комната была пуста.

«Она не могла этого сделать, — говорил он себе. — Сбежать с деньгами! Или дать себя увести такому уроду!»

Постель была в ужасном состоянии. Бюстгальтер и трусики валялись на полу по дороге в постель, словно отмечая этапы борьбы.

Гарри вбежал в ванную. На первый взгляд в ней никого не было. Он осмотрелся. За матовой перегородкой, отделявшей душ, заметил нагое тело. Сердце у него замерло. Тело помещалось как-то выше, чем позволял это пол. С трудом он решился отодвинуть пластиковую перегородку и оказался лицом к лицу с Лорин. Та показывала ему язык. Огромный и фиолетовый, он безобразно вываливался у нее изо рта. Все лицо словно сделано было из голубого мрамора, нежное тело свисало с румбы душа, на шее затянут был чулок.

Гарри, стоял, окаменев, повторяя:

— О Господи Боже! О Боже мой!

Лорин словно хотела его напугать своими вылезшими из орбит глазами. Ему вдруг захотелось напомнить ей, как им было хорошо вдвоем, и попросить прекратить эти игры. Понадобилось несколько секунд, чтобы он осознал, что Лорин в самом деле мертва. Его словно обухом по голове ударили. Он заметался, из горла его вырвалось что-то вроде хрипа. Ему хотелось выть. Казалось, земля расступается под ногами. Он вынужден был опереться плечами о стену. Что-то странное, душащее, разрывающее ему внутренности подступало к его горлу. Казалось, притаившийся в его теле дикий зверь пробудился и ищет выхода. Гарри обезумел от страха.

Выбежал из квартиры, не закрыв за собой дверь. На лестнице поскользнулся и упал, вскочил, хромая. Шум привлек внимание старухи Торнбридж, которая вышла на площадку и с возмущением оглядела своего жильца. Весь зеленый, он пытался что-то сказать, но тут его вырвало прямо под ноги. Содрогаясь от спазмов, он вытирал рот рукавом. Подумав, что, потеряв сознание, он рухнет прямо на нее, она отскочила.

— Нет, вы посмотрите! Вы посмотрите! — кричал Гарри срывающимся голосом. — Вы должны видеть, что сделал ваш знакомый.

Потрясение придало ему сил, и он вылетел из дома.

Гарри казалось, что он мчится на месте, как белка в колесе. Он чувствовал себя пленником, пленником улиц, небоскребов, низко нависшего неба, уличной толпы, спешащих людей и всеобщего равнодушия. Кто интересовался им? Разве только полиция. Он задумался, не началась ли уже охота на него. Задавал себе вопрос о старухе Торнбридж, что она сделает или уже сделала. Неясное ощущение, что он совершил непоправимую ошибку, не поговорив со старухой перед бегством, угнетало его, делало неспособным принять хоть какое-то осмысленное решение.

Вначале он кинулся к Бадди, но по пути передумал. Перед дверьми его квартиры развернулся, сел в такси и поехал на Центральный вокзал. Прежде всего он хотел оказаться как можно дальше, сесть в первый попавшийся поезд. Не отдавал себе отчета, что это был лучший способ оставить след.

Потом он пришел к выводу, что поезд идет слишком медленно и что полиции не составит труда схватить его на любой станции — достаточно одного звонка. Он сел в автобус, идущий в аэропорт Кеннеди. Там он купит билет в Канаду и присоединится к Джо. Но передумал, потому что при выезде за границу нужно показывать документы. Решил взять билет в Буффало, а потом доехать до канадской границы автобусом. Убеждал себя, что, добравшись туда, найдет способ разыскать Джо Хаммера. Джо означал для него спасение, тихую пристань, покой, опеку. Джо наверняка найдет способ все устроить. Но в то же время что-то говорило ему, что, убегая, он был неправ, что таким образом он признавал свою вину, хотя не имел никакого отношения к смерти Лорин. Он даже не знал, что все-таки произошло. Старуха Торнбридж сказала, что все прошло хорошо, она точно повторила слова Стирлинга. Или обманывала? Зачем ей обманывать? Стирлинг отдал старухе ее долю — вот доказательство, что он был всем доволен.

Значит, следовало считать, что Лорин повесилась после его ухода. Не могла пережить позора, предпочла бежать на тот свет. Это была единственная логичная гипотеза.

К паническому страху добавились угрызения совести. Бедная Лорин! С другой стороны, Гарри не забывал, что Стирлинг не передал ему его долю, чтобы не попадаться на глаза в его обществе. Это противоречило версии самоубийства Лорин.

— Как только я приеду в аэропорт, — решил Гарри, — позвоню в полицию и сообщу описание убийцы. Наверняка его адрес найдется в книгах старухи Торнбридж. Она запираться не сможет. Этот мерзкий сатир окажется на электрическом стуле.

Автобус то и дело застревал в пробках, это ужасно его нервировало. Но пассажиры не обращали на это внимания. Они болтали, шутили, смеялись. Прошло уже три четверти часа, а они все еще не выбрались из Манхеттена!

В аэропорту Гарри купил билет в Буффало. Он уже совсем позеленел. Выпил подряд две порции виски. Взглянув в зеркало, он ужаснулся.

«Меня не впустят в самолет, — говорил он себе, — стюардессы сразу заметят и начнут расспрашивать, не болен ли я. А мои приметы уже, наверное, разосланы».

Время шло.

— Я позвоню в полицию в последний момент, — уговаривал себя Гарри, — иначе мне не дадут вылететь, сразу перекроют все аэропорты.

Суета в аэропорту действовала на него успокоительно, он полагал, что в толпе он сумел затеряться. Углубившись в чтение газеты, старался не обращать внимание на мелькавших вокруг полицейских.

В конце концов он решил не звонить в полицию. Лучше напишет из Канады, посоветовавшись с Джо. Он был уверен, что легко доберется и до Аляски, и до Канады. «Дождемся результатов следствия, это будет умнее. Ведь если Лорин совершила самоубийство, следствие завертится после вскрытия. Никто не потребует от меня объяснений, уголовное дело буде закрыто».

Тут хрипловатый голос диктора из репродуктора объявил посадку на Буффало.

Гарри, все более нервничая, присоединился к кучке пассажиров, шедших на посадку. Еще несколько минут, и он спасен. Он сказал себе, что старуха Торнбридж, видимо, не сообщила в полицию. В ее интересах было, чтобы все шло своим чередом. Лучше сделать вид, что она ни о чем не знает.

Гарри жалел, что оставил дверь в квартиру открытой, какой-нибудь сосед мог оказаться слишком любопытным. Ведь в квартире уже начинал распространяться трупный запах.

Пассажиры, беседуя, входили в «Боинг», который садился в Буффало по пути в Торонто. Кое-как Гарри улыбнулся стюардессе, ответившей ему широкой фирменной улыбкой.

И снова ему казалось, что ожиданию не будет конца.

Самолет вырулил на взлетную полосу. Еще минутку терпения… Двигатели набирали обороты, самолет задрожал. «Боинг» наконец оторвался от земли.

Выходя в Буффало, он не заметил ничего необычного. Направился прямо к выходу, ибо был без багажа — только маленький чемоданчик, купленный в Нью-Йорке. Чтобы сэкономить время, решил не ехать автобусом и стал в очередь на такси. Когда подошла машина, какой-то штатский, которого Гарри до того не замечал, приблизился к нему и показал полицейский значок.

— Мистер Гарри Уэст, прошу за мной!

Гарри даже не взглянул на него. Он походил на осужденного, который кладет голову на плаху, не желая видеть топора. Второй штатский, такого же солидного сложения, приблизился к ним. Мужчины зажали его посередине и направились к неприметной машине, стоявшей поблизости.

Гарри продолжал молчать.

В машине на него надели наручники, и один из мужчин обыскал его карманы, достал бумажник и просмотрел бумаги. Сделав это, кивнул коллеге, сидевшему за рулем.

Гораздо позже водитель дружелюбно спросил:

— Что вы натворили, молодой человек?

— Ничего. Это недоразумение.

Полицейские промолчали.

— Мы, — снова начал водитель, ничего не знаем. Просто выполняем приказ.

По пути назад у Гарри невыносимо разболелся желудок. Таких диких болей не было у, него со времени выхода из исправительного дома. Он ничего в рот взять не мог. Кое-как проглотил пиво и кофе, но спазмы стали еще сильней. Он ужасно боялся тюрьмы, представляя ее на манер исправительного дома с дополнением в виде допросов третьей степени, круглосуточно горящих ламп и тому подобного. Тем временем его доставили в монументальное здание Дворца юстиции. И всюду нужно было ждать часами: чтобы снять отпечатки пальцев, чтобы составить список личных вещей и денег, чтобы оформить все бумаги. После первого допроса его отправили в камеру. Гарри рассказал полицейскому краткую версию событий: вернувшись домой, он нашел Лорин в петле и сбежал, собираясь поехать к своему другу Джо Хаммеру и попросить совета, что делать, и дал понять, что старуха Торнбридж, хозяйка дома, знает обо всем больше него, но полицейские не настаивали и больше ни о чем не спрашивали.

На другой день после ареста его отвели в большой кабинет. На дверях было написано имя и звание: «Инспектор Самбер». Человек в штатском лет сорока показался Гарри симпатичным. Его поведение резко отличалось от манер чиновников и охранников.

Самбер начал с вопроса, не беспокоит ли его желудок. Казалось, он знает обо всем; опирался он на толстые папки, как на постамент. Гарри сказал, что он голоден. Самбер тут же предложил ему выбирать бутерброды — с ветчиной, с курицей, с огурцом — предложенные молчаливым официантом. Гарри выбрал сандвич с корнишонами и горчицей и еще попросил бутылку пива. Все тут же было доставлено. Похоже, буфет находился тут же, в здании. Во всяком случае, организовано все было здорово. Правда, подороже, чем в баре, но ведь все-таки это тюрьма! Явно все это было неспроста…

Инспектор, одобрительно улыбаясь, наблюдал за тем, как Гарри ест. Потом заговорил, обращаясь к нему со странной смесью откровенности и подозрительности.

— Ну, Гарри, — начал он, — во время первого допроса ты заявил, что обнаружил свою Лорин висящей в петле…

— Да, — подтвердил Гарри, — это правда. Я сидел в кафе, это может подтвердить кто угодно. В то время, когда повесилась Лорин, меня не было дома.

— Это еще не доказано, — возразил инспектор, листая страницы его дела. — Ты же не меньше получаса находился с ней в квартире до того, как сбежать…

— Это неправда! — крикнул Гарри. — Я только поднялся и сразу побежал вниз.

Гарри еще раз рассказал все, как было, со всеми подробностями, ничего не упуская. Инспектор, казалось, слушал его вполуха.

— Твои показания абсолютно противоречат показаниям миссис Торнбридж — заметил он и прочитал показания старухи, бывшие, разумеется, массой бесстыдной лжи.

Там не было ни слова о ее приятеле Стирлинге. Она утверждала, что никто не мог проскользнуть мимо нее не замеченным, — так, она отлично видела, как вошел Гарри и как он выбежал полчаса спустя. Утверждала, что Гарри упал на лестнице и это привлекло ее внимание. Из-за того, что его даже вырвало и, вообще, вел он себя очень подозрительно, решила подняться на третий этаж. Двери она нашла открытыми, и, войдя, обнаружила бедняжку Лорин. В полицию она позвонила немедленно, чтобы передать приметы убийцы.

Ловко было придумано, ничего не скажешь. Гарри, обнаружив тело, не вернулся в кафе и не мог опровергнуть показания старухи насчет тридцати минут.

Инспектор заметил, что слова Гарри немногого стоят, если принять во внимание его преступное прошлое.

— Вернемся к нашему делу, — продолжал он. — Этот Стирлинг, о котором вы говорили… Вы видели его только раз?

— Да, у старухи Торнбридж. Он дал мне пятьсот долларов. Я хотел тысячу…

Наступила напряженная тишина.

— Вы в первый раз принимали подобного гостя? — спросил полицейский.

— Первый, первый…

— Но миссис Торнбридж…

— Старуха Торнбридж бесстыдно врет, чтобы выйти сухой из воды. Но, я надеюсь, вы поймаете Стирлинга рано или поздно. И тоща она заговорит по-другому.

Тут Гарри поразил взгляд, которым окинул его полицейский. Он явно не только не разделял его надежды на розыск Стирлинга, но, казалось, и вообще не верил, что тот существует.

— В своих первоначальных показаниях ты дал понять, — продолжил инспектор допрос, — что твоя приятельница Лорин совершила самоубийство. Именно это ты имел ввиду?

— Есть только две возможности, — ответил Гарри. — Или Лорин покончила с собой, или ее повесил Стирлинг.

— Ну ладно, — подвел итог полицейский, — твоя подружка вовсе не повесилась, и ты прекрасно об этом знаешь. Это практически невозможно.

— Это не мое дело, — заявил Гарри. — Если она не повесилась, значит была убита.

— Именно это я и хотел услышать, точнее, хотел услышать, что ты в этом сознаешься.

— Что? — выкрикнул Гарри. — Вы подозреваете меня?

— Я никого не подозреваю, — возразил инспектор. — Попросту должен тебе сказать, что результаты вскрытия однозначны: речь идет, без всяких сомнений, об убийстве, о садистском убийстве, которое пытались замаскировать под самоубийство. Твоя подружка была убита в постели, когда ее вешали в ванной, она уже была мертва. Смерть наступила в результате повреждения щитовидной железы — так записано в протоколе вскрытия.

— Ах, мерзавец! — воскликнул Гарри. — Попадет он ко мне в руки рано или поздно, хоть всю жизнь буду искать!

— Гарри, — спросил полицейский, — ты не замечаешь за собой раздвоения личности?

— Да вы с ума сошли!

Полицейский не возмутился, просто не обратил внимания.

— Внутри тебя сейчас двое: Гарри — приятель Джо Хаммера и Гарри — любовник Лорин Смит. И один не желает знать другого.

Гарри онемел. Он тут же решил, что копы, увлеченные психологией, еще опаснее, чем мордовороты старой школы — тупые костоломы, которые умели только работать кулаками.

Инспектор нажал кнопку и появился полицейский в мундире. По знаку инспектора он удалился снова, оставив двери открытыми. Потом в кабинет вошла старуха Торнбридж в сопровождении сотрудника в штатском. Тот тут же сел за пишущую машинку, а инспектор снова углубился в бумаги.

Появление старухи ошеломило Гарри. Она же делала вид, что его не замечает. Одета была по такому случаю, прямо как капрал Армии спасения. И хоть раз была не под хмельком.

Некоторое время инспектор вообще не обращал внимания на нее. Потом сказал:

— Во время предварительного допроса вы отрицали существование некоего Стирлинга.

— Я такого не знаю, — решительно подтвердила Торнбридж. Высоко подняв голову, она словно пыталась придать себе смелости и подчеркнуть, что скомпрометировать себя она не позволит. Воинственно выглядела даже ее шляпка из черной соломки, отделанная черными же цветами из лакированной кожи.

Все свои предыдущие показания она подтвердила. Следователь задавал вопросы со скучающим видом, а его младший коллега непрерывно стучал по клавишам.

— Подлая лгунья! — бросил Гарри. — Она же заработала на этом деле не меньше тысячи… Взяла с него наличные и до, и после.

Ну, тут старуха Торнбридж на него напустилась, потребовав, чтобы полиция занесла в протокол оскорбления, оговор, клевету и еще Бог весть что. Но оба чиновника остались невозмутимы, делая вид, что ничего не слышат.

Старухе дали подписать показания. Она долго их изучала, прежде чем сделать это, потом поднялась и с гордой миной вышла. Полицейские с усмешкой переглянулись.

Гарри сначала подумал, что они на его стороне, поскольку не захотели зафиксировать старухины жалобы, но, подумав, пришел к выводу, что такой способ ведения следствия совершенно не отражает то, что было в действительности. Вот если бы снять на пленку сцену, разыгравшуюся между ним и старухой, любого зрителя убедила бы его чистосердечность. А протокол, сухой и безжизненный, фиксируя их противоречивые свидетельства, не придавал этому никакого значения.

Он решил, что на сегодня допрос окончен. И в этот момент инспектор извлек из папки треугольный клочок бумаги и положил его перед Гарри. Тот уткнулся взглядом в бумагу, а инспектор — в него. На треугольнике была записана колонка из семи чисел, сумма которых превышала десять тысяч долларов.

— Вам это знакомо? — спросил инспектор.

— Нет, — недоуменно ответил Гарри.

— Вы официально заявляете, что не знаете о происхождении этого предмета?

— Если вам это нужно — да, заявляю официально.

Гарри все не мог прийти в себя. Растерянный, он разглядывал бумажку со все возрастающим интересом.

— А что это такое? — спросил наконец.

— Об этом я вас и спрашиваю.

— Но какое отношение это имеет к моему делу?

— Улика найдена на месте преступления, — пояснил инспектор, — между изголовьем постели и входной дверью.

— Ну вот! — заорал Гарри. — Вот, я же говорил! Это не мой почерк, не Лорин и не Джо. Значит, потерял это Стирлинг! Вот доказательство, что Стирлинг существует!

Инспектор в сомнении наморщил лоб, но аккуратно уложил улику в папку.

После допроса Гарри перевели в другую тюрьму, огромную каторжную тюрьму в Нью-Джерси. Поместили его в камеру с двумя другими заключенными. Кормежка, будь у него здоровый желудок, была бы вполне приемлемой, сокамерники ни о чем другом не говорили, кроме как сравнивали достоинства разных тюрем, с которыми они успели познакомиться.

Гарри предстояло найти адвоката. Попросив двое суток на обдумывание, он посоветовался с соседями. Оба сошлись на том, что лучше всего подойдет некий Бен Хехт из Нью-Йорка.

— Он разденет тебя до нитки, — сказали они, — но зато будет шанс уберечь свою шкуру.

Потому Гарри и выбрал Бена Хехта.

Первая их встреча прошла довольно холодно. Бен Хехт был человеком дела, кругленьким толстячком с курчавым седыми волосами и в очках с толстыми стеклами. Костюм, с виду дорогой, элегантности ему тем не менее не прибавлял. Маленькие хитрые глазки были вечно прищурены в профессиональной улыбке. Позднее адвокат не раз преподносил Гарри сюрпризы.

Судебный следователь, которому поручили вести это дело, вручил все бумаги Хехту перед его визитом к обвиняемому. Но адвокат не подал и виду, что ознакомился с ними.

— Ну, расскажите-ка мне свою историю, — сказал он пренебрежительным тоном.

Как и добродушный инспектор, допрашивавший Гарри, адвокат, казалось тоже не верил ни единому слову своего клиента. Гарри закончил свой рассказ словами:

— Я требую освобождения — и немедленно.

Адвокат усмехнулся еще шире и еще более скептически.

— Вначале найдем истинного виновника, — предложил он. — Вы упоминали какого-то Стирлинга.

— Он и есть убийца, в этом нет никаких сомнений.

— Но никто его не видел.

— Найти свидетелей — дело полиции.

— Вы же ничем не можете им в этом помочь, — сказал Бен Хехт и добавил: — Ваша хозяйка хорошо известна полиции, видимо, не раз оказывала им услуги, наверняка выдала им немало преступников, к чему же ей покрывать этого?

— Он ее сообщник. Она его привела, она все организовала, пусть отвечает.

— Это нужно доказать. Пока что она утверждает, что Стирлинга не существует.

— Вы хотите сказать, что полиция его не ищет?

— Не слишком энергичные поиски никогда не дают результатов, — пояснил адвокат. — А без Стирлинга вам ничего не остается, как признать свою вину.

Эти слова адвоката потрясли Гарри.

— На признание вины я никогда не пойду, — решительно отрезал он.

— Убийца, неизвестный и невидимый, — постарался убедить его Бен Хехт, — появляется только в момент убийства, делает свое дело и исчезает, не оставляя следов — это старая история, она тянется из процесса в процесс во всех судах присяжных. И производит на них очень плохое впечатление.

— Но не тогда, когда известно, что Торнбридж — это старая сводня.

— А вот об этом никто не узнает. И полиция этого не подтвердит ни в коем случае.

— Вы считаете, полиция ее бережет?

— Уголовная полиция на многое готова прикрыть глаза, чтобы поймать убийцу.

— Вот именно! — не выдержал Гарри.

— Что «вот именно»? — оборвал его Бен Хехт. — Старуха бы слишком рисковала, выдав Стирлинга. Она предстала бы перед судом вместе с ним. Кстати говоря, и имя «Стирлинг», думаю, придумано специально, оно наверняка фальшивое, а его настоящего может не знать и Торнбридж.

— Тогда мы сами его найдем, — решил Гарри.

— Во всяком случае, это единственный выход, — согласился адвокат.

— Ага! — вспомнил Гарри. — Вы говорили, что Стирлинг не оставил следов. Не совсем так, он оставил какой-то треугольный листочек с цифрами.

— Это правда, у меня есть его фотокопия, давайте обсудим.

Бен Хехт открыл папку, набитую бумагами, и кое-как отыскал в ней снимки, показывавшие обе стороны треугольного листка.

— Я потребовал передать мне оригинал, — сообщил адвокат. — Они согласны, как только с ним закончат эксперты. Следователь не придает ему особого значения.

— Но ведь это же главное доказательство.

— Я предпочел бы приличные отпечатки пальцев. Клочок бумаги кто угодно может найти где угодно. Ничто ведь не доказывает, что владелец счета был в вашей комнате и что именно он — убийца.

Еще раз взглянув на документ, — точнее, фотокопию, — он подал его клиенту. На фотокопии виден был счет, состоящий из семи чисел и суммы:

9.890,00

102,00

4.00

1.50

2.50

3.00

1.00

= 10.004,00

Назначенный судебным следователем психиатр занимался с Гарри в специально оборудованном в тюрьме кабинете со звуконепроницаемыми дверьми, изобиловавшим всевозможным оборудованием для тестирования. Психиатр оказался седовласым мужчиной, отличавшимся невозмутимо серьезной миной, свойственной обычно безумцам.

Проверив для начала рефлексы Гарри, врач спросил:

— Можете вы мне назвать пять частей света?

Гарри перечислил Америку, Азию, Европу и Африку, после чего запнулся. Врач невозмутимо помечал что-то в своем блокноте. Гарри гадал, хороший это знак или нет.

— Какого роста был ваш отец? — продолжал невозмутимо доктор.

— Не знаю.

— Высокого, низкого, среднего?

— Скорее, высокого.

Врач снова что-то пометил.

— Прошу назвать мне женское имя, — попросил он. — Еще одно… Еще одно… Так они дошли до шестнадцати. Врач все время что-то писал. Гарри сказал себе: — «Интересно, кто из нас двоих больший псих?». Психиатр, предельно вежливый, хотя и холодный, напоминал Гарри первого инспектора, который его допрашивал.

Гарри сообщил врачу, что отец его оставил семью, когда ему не было и двух лет, а мать его работает учительницей.

— Она святая женщина, — добавил он.

Теперь врач начал анализировать забавы его молодости.

— А девушки, вы развлекались с девушками? — налегал он.

— Время от времени. Мы запирались с девчатами в подвалах.

— Группами?

Этот вопрос особо заинтересовал врача. Он добивался на сей счет мельчайших подробностей. Тискал Гарри девушек один или в компании. В темном уголке и наедине или на шумных сборищах в больших подвалах? Все это казалось Гарри не слишком существенным, он предпочел бы поговорить о своем деле, но оно врача, похоже, не интересовало. Зато его вдруг заинтересовал Стирлинг.

— Был ли Стирлинг похож на вашего отца?

Этот вопрос Гарри расстроил. Он подумал, что психиатр — сам маньяк, и причем опасный.

— Взгляните на мою авторучку, — продолжал врач, — и скажите мне, какие мысли приходят вам при этом в голову.

— Слово даю, — ответил Гарри, — мне приходит в голову, что у Джо точно такая же.

— Кто это — Джо?

— Приятель.

— Вы спите вместе?

— Конечно, бывает. Не везде есть две койки, иногда попробуй найти хоть одну.

— Кто из вас играет активную роль? — настаивал врач.

— Да ничего подобного! — возмутился Гарри. — Моя личная жизнь…

— Ну ладно… У вас были другие приятели до Джо, в школе, в исправительном доме?

Гарри пожал плечами. Эти лекари понятия не имеют о жизни, особенно в том, что происходит в школе поднадзорного воспитания.

— По всякому там было. В некоторых группах было четко — кобели и фифочки… Их можно были различить даже по одежде — фифочкам даже одеваться нельзя было как мужчинам… В других группах — иначе, просто оказывали друг другу услуги. Если вас заперли без женщин, нужно же как-то выходить из положения?

Врач не отреагировал, он записывал. Потом задал еще несколько неделикатных вопросов и казался очень довольным ответами.

— Возможно, к этому мы еще вернемся, — заметил он. — Но до того вы еще встретитесь с одним из моих коллег. Благодарю вас.

Он гордо вышел, оставив Гарри в недоумении.

На следующий день Бен Хехт пришел в обществе какого-то типа.

— Официально мистер Сидней Джерми помогает мне в работе над вашим делом, — сообщил он. — На самом деле, он… частный детектив, который предложил мне свои услуги в поисках Стирлинга.

— Я своего рода дебютант, — сказал представленный, боязливо держась за спиной адвоката. Ему было около тридцати, открытое лицо и добродушная улыбка, подтянутая фигура, необычайно аккуратно одет.

— В газете я прочитал сообщение о документе, который потерял убийца.

— Я показал ему тот таинственный счет, — вмешался Бен Хехт.

— Что вы о нем думаете? — спросил Гарри.

— Слово даю, решение всей проблемы нужно искать только в нем, и нигде больше, — решительно заявил Джерми.

Гарри припомнил слова Бена Хехта: крупные детективные агентства ему не по средствам, а старые сыскачи всегда на стороне тех, кто больше заплатит. Он и сам так считал. Дебютант — энтузиаст, рвущийся начать карьеру шумным успехом — такой, пожалуй, не подведет. Этот Джерми ему все больше нравился. Не походил ни на жулика, ни на маньяка. Надо поговорить.

— Вы согласны доверить Джерми поиски Стирлинга? — спросил Бен Хехт.

— Разумеется, — поддержал предложение Гарри, — если только я могу себе это позволить.

— Я много не запрошу, не беспокойтесь, — усмехнулся дебютант, — это мое первое серьезное дело и я постараюсь все сделать наилучшим образом. Надеюсь, газеты напишут обо мне, если все получится. — Можете рассчитывать на меня, — обещал Бен Хехт. — Все журналисты у меня в руках.

— О чем вам говорит эта треугольная бумажка? — спросил Гарри таким же тоном, каким психиатр спрашивал его об авторучке.

— В этом документе важно все, — ответил детектив. — Прежде всего, это часть конверта, точнее, тот треугольный клапан, которым конверт заклеивают. И он напоминает мне счет, точнее, неофициальный документ, выписанный вместо счета. Упомянутая сумма была выплачена без соблюдения налоговых правил и не вошла в отчетность. В противном случае на бумаге стояло бы название фирмы.

— Может, это фальшивка? — предложил Гарри.

— Зачем тогда клиент его забрал? И кто мог бы его выставить? Не продавец, ибо тот же продавец не торгует автомобилями и носками.

— А о каких товарах тут идет речь? — продолжал спрашивать Гарри.

— В этом-то и вся проблема. Но мы ее решим за сорок восемь часов, ибо я представляю, что найдется немного фирм, продающих одновременно товары стоимостью и в десять тысяч долларов, и в один доллар.

— В больших магазинах можно купить и автомобиль и пару носков, — вмешался Гарри.

— Да, — признал детектив, — но большие магазины не выставляют счетов на клочке бумаги без грифа фирмы.

— Вы полагаете, документ нужно опубликовать в прессе? — спросил Бен Хехт.

— Нет, — категорически возразил детектив, — это напугает заинтересованное лицо. Налоговое ведомство не жалует тех, кто не выставляет счетов. Продавец будет покрывать преступника, это гораздо более вероятно, чем то, что он рискнет штрафом и Бог весть чем еще в случае удачи следствия.

— Вы правы, — заметил адвокат. На него молодой детектив произвел исключительное впечатление.

— Вы не могли бы мне дать задаток… скажем, пятьсот долларов… — стеснительно спросил тот, словно выпрашивая милостыню.

— Ах, — воскликнул Гарри, — у меня просто нет такой суммы. Но я написал матери, она должна помочь.

— Ладно, — согласился детектив, — вернемся к этой теме, когда вы получите чек. К тому времени я представлю вам смету расходов, не слишком высокую. Что касается моего гонорара, надеюсь, мы договоримся.

Гарри почувствовал себя другим человеком. Его самочувствие улучшалось с каждой минутой. Он готов был расцеловать такого толкового парня.

— У меня идея! — воскликнул он вдруг. — Вы сказали, что большие магазины обязательно выставляют счета, только небольшие лавочки так не делают. А о ювелирах вы подумали?

— Ювелир, имеющий вещи по десять тысяч долларов, не держит дешевку по доллару за штуку, — заметил детектив. — Так или иначе, а клиент такую дешевку брать бы не стал.

— Полагаете, это написано продавцом собственноручно?

— Полагаю, да.

— Почему?

— Написание цифр в столбик позволяет предположить, что это человек, привыкший вести расчеты или, скажем бухгалтерские книги.

Детектив придвинул к адвокату листок и продолжал:

— Вы взгляните на десятку, ее ни с чем не спутаешь, и пятерка тоже так написана, что не перепутаешь с тройкой. Взгляните и на ровные столбики цифр, одна под одной!

— И что нам дает гипотеза, что писал продавец? — спросил Хехт.

— Прежде всего, что он получил деньги наличными, поэтому на бумажке и нет расчета налогов.

— Кто, по-вашему, потерял листок? Покупатель или продавец? — допытывался адвокат.

— Полагаю, что покупатель, — ответил детектив. — Покупатель — человек состоятельный, ведь только богач мог заплатить за услуги старухи Торнбридж. Заплатив, сунул листок в карман, потом, наверно, снял шарф и тоже сунул его туда же. Когда доставал шарф, листок выпал. Если определим, о каком товаре речь, узнаем и убийцу.

Когда в следующий раз Бен Хехт навестил арестанта, в руках у него было заключение психиатра.

— Оно для нас идеально, — заявил он. — Браво, Гарри.

Говорил он так, словно Гарри блестяще сдал экзамен, а ведь он даже не смог перечислить пять частей света. Определенно, в тюрьме все было наоборот! Гарри пришел к выводу, что и миром и тюрьмой руководят мошенники — кража окупается, а жулье живет лучше, чем порядочные люди.

— Заключение психиатра облегчит нашу задачу, — продолжал Бен Хехт, прочитав несколько фрагментов, написанных невразумительным медицинским жаргоном. Адвокат счет нужным перевести несколько строк на нормальный язык для своего клиента.

Прежде всего, психиатр подтверждал тезис защиты о существовании Стирлинга. Делал он это весьма оригинальным образом.

— Врач утверждает, что у вас нет нарушений психики, вы не нимфоман, и что ваши рассказы вполне логичны, а люди, о которых вы упоминаете, не являются плодом вашего воображения. Затем все ваше поведение он объясняет отсутствием отца. Утверждает, что вы не имели случая обзавестись «эдиповым комплексом», как большинство нормальных людей. Говорит также об «отстранении» от женского пола. Анализирует вашу «пассивную сексуальность». Все это нам на руку. Позволяет нам продемонстрировать вашего приятеля Джо Хаммера как «суррогат» отца, на него, собственно, вы перенесли ваши сыновьи чувства. Именно на этом тезисе я собираюсь построить всю защиту.

Гарри никак не мог понять, какие выводы мог сделать психиатр из того факта, что он сумел назвать только четыре континента из пяти.

— Наш психиатр сам дает нам в руки оружие против пресловутого Стирлинга, говоря о наличии у вас комплекса жертвы.

Гарри был во все большем недоумении.

— У меня комплекс жертвы? — удивился он.

— Да. Попробуйте подкормить полудикого деревенского кота. Ему уже не надо добывать себе пищу, но он будет продолжать охотиться, только добычу будет приносить вам, складывая ее к вашим ногам. Это и будет жертва, — знак благодарности за вашу роль опекуна.

Гарри абсолютно не улавливал связи между им самим и котом, но, окончательно ошалев, решил отдаться на волю своего адвоката.

— Вы уложили Лорин в постель Джо Хаммера, — пояснил Бен Хехт, — то есть в постель, в которой упомянутый Хаммер оказал вам покровительство.

— Но Джо…

— Джо не попробовал добычу, хотите вы сказать. Знаю. Но и вы тоже, будь вы хозяином кота, о котором мы говорили, не стали бы есть подаренную котом добычу. Но вы все равно его благодарите, поскольку важно намерение…

— Понимаю, — сказал Гарри. — Джо уступает эту честь Стирлингу. Я не сводник, я приношу жертву!

— Ну, наконец-то! — воскликнул Бен Хехт. — Вы не дурак, Гарри! Комплекс жертвы вытекает из весьма благородного чувства благодарности. Во всяком случае, мы это будем называть благодарностью. Если уж речь зашла о Джо, то я забыл сказать, что получил от него письмо.

— Наконец! — Гарри обрадовался, как ребенок, — все получилось именно так, как он думал.

— В письме был чек на двести долларов, — продолжал адвокат, — но Джо пишет, что в следующий раз постарается прислать больше.

— Я могу как-нибудь с ним увидеться? — спросил Гарри.

— К сожалению, нет. Ничего не поделаешь: только родные, братья и сестры или официальный опекун могут посещать заключенного. С точки зрения права, Джо Хаммер вам чужой.

— А наш детектив? — не отставал Гарри.

— От него ничего нет. Нужно дать ему немного времени. Я убежден, он отыщет Стирлинга. Он молод, динамичен, порядочен и интеллигентен — ему должно повезти.

Гарри был в отличном настроении, возвращаясь в камеру.

Там его ждало письмо от матери.

Для начала начинающий детектив снял каморку под крышей на Двадцать третьей Восточной улице. Не желая терять времени, он решил для сбора данных обосноваться поближе к месту разыгравшейся трагедии.

На дешевом столе он разложил пачку визиток на имя Сиднея Джерми, еще пахнувших непросохшей типографской краской. На самом деле его звали Перси, но он решил, что Сидней для частного детектива звучит гораздо лучше. Поскольку телефона тут не было, принимать возможные звонки он поручил бюро обслуживания на Мэдисон Авеню. Стоило это буквально гроши. Потом Перси заперся в каморке и все время посвятил треугольному клочку бумаги, который передал ему адвокат.

Перси сразу отбросил гипотезу, что счет составил убийца после серии покупок в разных магазинах. Вначале он задумался над такой возможностью: человек в течение дня что-то покупал, а вечером сел и подсчитал свои расходы. Но это не сходилось с портретом убийцы, который можно было восстановить по способу совершения преступления: тот был сексуальным маньяком, готовым дорого заплатить за удовлетворение своих извращенных инстинктов. В то время как автор счета, по мнению эксперта-графолога, был человеком уравновешенным, со склонностью к скупости.

Перси непрерывно задавал себе все тот же вопрос: что за магазин продает заодно слонов и мосек? Так и стояла у него перед глазами эта огромная разница между минимальной и максимальной ценой.

«Если даже в одном и том же торговом доме купить дачу-прицеп № пачку зубочисток, — размышлял он, — то все равно на один счет они не попадут: дело придется иметь с разными продавцами в разных отделах. Значит, эти товары должны вдобавок находиться в ведении одного человека… Значит, это предметы небольшие, но очень дорогие или очень дешевые. И к тому же нужные одному и тому же клиенту…»

Перси занялся методичным просмотром по справочнику всех торговых фирм. Решив предварительно проконсультироваться у специалиста, он отметил экспертов по живописи, нумизматике, филателии… И тут ему все стало ясно: конверты из пергаментной бумаги обычно употребляют в магазинах почтовых марок, хозяин которого просто воспользовался обрывком одного из них. Теперь все стало на место: коллекционеры покупают как марки редкие, так и текущие серии, которые выпускают все страны мира; цена на них растет только с течением времени.

Перси подпрыгнул в кресле, как Архимед в ванне, и выскочил на улицу. Вызвал такси и велел отвезти себя на Уолл-стрит, где купил каталог почтовых марок с текущими ценами. Он понимал, что каталог приводит цены с такой же точностью, как «Аргус» — цены на подержанные машины. По цене, указанной на счете с точностью до нескольких долларов, нашел только марку «Занзибар 1908 года» и в той же серии — «Леопольд 1».

Низкие цены могли относиться к любым юбилейным маркам. Листая каталог, Перси заметил, что эти марки недолго остаются в нижних строках прейскуранта. Значит, марка за доллар должна была быть из последних эмиссий. Нашел он их целую серию, выпущенных в разных странах в честь космонавтов. Убедился, что цены этих серий примерно соответствуют меньшим цифрам из его счета. В каталоге была одна марка ценой полтора доллара — «Лунный модуль на грунте», выпущенная Республикой Конго, а за доллар ровно — «Аполлон-ХІ» на фиолетовом фоне с надписью «Расалкхима». Среди этих эмиссий были также «Гагарин апельсиновый», «Гленн фиолетовый» и «Купер небесно-голубой».

В каталоге была и реклама некоторых магазинов филателии. Он выписал их названия и адреса, начиная от Уоллстрит и окрестностей. Фигурировали в нем фамилии вроде: Мортон, Клоповски, Вильдштейн, Донахью, Финкель.

Перси был охвачен азартом охотника, идущего по следу. Теперь он не мог себе позволить ни малейшего необдуманного шага.

С бьющимся сердцем вошел он в огромный магазин к Мортону, где его принял мужчина лет пятидесяти, его хозяин.

— Мистер Мортон, вы продавали дней десять назад одному из своих клиентов «Занзибар 1908 года»?

Хозяин наморщил лоб.

— «Занзибар 1908 года»? Не припоминаю.

— А это вы узнаете? — Перси подсунул ему треугольный листок.

— Нет.

— Но ведь это ваш почерк?

— Определенно нет, — отрезал тот.

Все это время Перси смотрел ему в глаза. Мортон сохранял непоколебимое спокойствие, совесть его явно была чиста.

— Вы из полиции? — спросил он Перси как бы мимоходом.

— Мистер Мортон, речь идет об очень важных вещах, — Перси не обратил внимания на вопрос, — в ваших интересах оказать мне содействие.

— Вы позволите? — хозяин протянул руку, чтобы взглянуть на листок. Перси тут же спрятал его и достал одну из фотокопий. Хозяин магазина долго ее разглядывал, поправляя очки с двойными стеклами.

— Ничем не могу помочь, — наконец сказал он. — Очень жаль. — И вернулся к своим занятиям, состоявшим на тот момент в сортировке разнообразных марок и раскладывании их по конвертам. Марок этих на столе были горы.

Та же сцена повторилась еще четырежды в разных вариантах. Перси уже начинал терять надежду. Еще раз изучив адресный справочник, он решил систематически обойти все магазины филателии, начиная с тех, что находились ближе всего к месту преступления. На плане Нью-Йорка нарисовал концентрические окружности с центром у дома старухи Торнбридж. Потом позвонил в бюро обслуживания. Ему передали звонок от Бена Хехта, который интересовался новостями. В ответ он попросил передать адвокату следующее:

«Я напал на след. Надеюсь в течении сорока восьми часов сообщить сенсационные результаты. Прошу переслать аванс двести долларов на адрес бюро обслуживания. Скоро я вас навещу. Желаю удачи. Джерми».

Сорок восемь часов прошло, но ничего нового не произошло. Перси начал сомневаться в верности своей версии. Он обходил магазины уже в третьем круге, охватывавшем Гринвич, Ист-Сайд и часть Пятой Авеню. Он пришел к выводу, что убийца не был жителем Нью-Йорка. Судя по состоянию листка, счет не валялся долго в кармане, значит, покупка была сделана в день убийства. Но житель Нью-Йорка вряд ли в один день и почти в одно и то же время будет покупать и марки и женщину. Это, скорее, сделает кто-то, приехавший издалека — из другого округа или другого города. Эта гипотеза заставила его спросить себя, не протекали ли оба вида деятельности псевдо-Стирлинга в соседних районах. И он продолжал систематически прочесывать филателистические магазины, наловчившись завязывать беседу с хозяевами в зависимости от их вида, характера и темперамента. Схема всех визитов была одна и та же, разговоры — тоже. Лишняя трата времени была вызвана только нежеланием Перси затевать разговор с хозяевами в присутствии клиентов.

На того, кого искал, наткнулся он так неожиданно, как охотник, уже утративший всякую надежду выследить зверя, неожиданно оказывается с ним нос к носу.

Хозяин магазина на Лафайет Стрит, которому Перси показал клочок бумаги, с выработанной долгими поисками безапелляционностью заявив: «Этот счет вы выписали собственноручно!», — сразу растерялся и занервничал.

— Мистер Кастелли, — атаковал его Перси, почувствовавший прилив уверенности, — я прошу оказать мне содействие, это в ваших интересах.

Поскольку фактор внезапности миновал, хозяин уже взял себя в руки.

— Эту калькуляцию я сделал по просьбе одного из клиентов, — защищался он. — Человек искал некоторые марки и хотел знать их цену.

— Ну, конечно, — поддакнул Перси, скептически усмехаясь, — я с вами полностью согласен. Я не из налогового управления. Я занимаюсь чисто уголовным делом — ищу филателиста, для которого вы составили эту «калькуляцию». Вы, конечно, его знаете, ведь не каждый день клиент покупает марок на десять тысяч долларов.

Из-за плеча хозяина, низенького мужчины с оливковой кожей и седыми кудряшками, выдвинулась толстая женщина с агрессивным выражением лица. И тут же вошел клиент — молодой человек в очках с сосредоточенной миной знатока.

— Займись-ка им, — велел Кастелли жене.

Но она все равно непрерывно косилась на Перси, готовая прийти на помощь мужу. Тот измерил Перси взглядом с ног до головы и спросил:

— У вас есть документы, подтверждающие, что вы представляете криминальную полицию?

Перси решил раскрыть свои карты.

— Мистер Кастелли, — начал он, — я частный детектив, и выдавать себя за полицейского не собираюсь. Говорю вам, я занят чисто уголовным делом. Прошу вас о помощи и обещаю, что сохраню все в тайне. Эта услуга вас ни к чему не обязывает, но если вы мне откажете, я вынужден буду официально обратиться в полицию. Вы не будете отрицать, что счет этот написан вашей рукой. Кажется странным, что вы не смогли найти своему клиенту ни одной марки из целого списка и ограничились только составлением калькуляции. Чиновники налоговой службы не будут так легковерны на этот счет, как я. И в этом листке они увидят то, чем он и является — незарегистрированным счетом. Хотите попробовать? Всегда пожалуйста. Прошу не забывать, мне терять нечего.

Что-то в поведении Кастелли дало Перси понять, что он выиграл.

— Разумеется, — сказал хозяин, — у меня не было «Занзибара 1908». Я попросил коллегу достать мне его. Оговорив по телефону условия, попросил клиента зайти через час.

— И он вернулся?

— Нет. Покупку я доставил в отель.

— Это было до или после обеда? — спросил Перси.

— Клиент был у меня утром, около половины одиннадцатого, а я отнес ему марки в отель около полудня.

— Ну, так. Теперь мне ясно, почему вы все записали на клочке бумаги. Счет вы не выставили. Но мне нужна только фамилия клиента. Даю вам слово, что ни одна душа не узнает, каким образом я его раздобыл.

— Этого клиента, — оправдывался Кастелли, — я вижу раза два в год. Останавливается он неподалеку, знаете, в том большом отеле на углу Сорок шестой стрит и Медисон Авеню. Как же его… ах да, «Карлтон».

— «Риц-Карлтон», — уточнил довольный Перси. — А клиент? Как зовут клиента?

— Очень английская фамилия… минутку… вроде бы…

Тут женщина сделала резкий жест, и Кастелли запнулся.

— Но меня вам нечего бояться, — уверял Перси, — если все дело мы уладим между собой…

— А вы мне подарите тот листок бумаги, — с хитрой усмешкой сказал торговец. — Услуга за услугу.

Перси сделал вид, что глубоко задумался.

— Вы дадите мне листок, а я вам — фамилию, — предложил Кастелли. — Из рук в руки. Думаю, это честно.

Для проформы Перси еще немного поломался. Уступи он слишком быстро, это могло бы заставить хозяев задуматься о наличии фотокопий.

— Вы даете слово? — настаивал он.

— Даю, — торговец протянул ему руку.

Перси протянул треугольный листок, который собеседник торопливо схватил. Но детектив его не отпускал.

— Вначале фамилию.

— Каннингэм… Эрвин Каннингэм… Нет, — Эдвин Каннингэм.

Перси вручил обрывок бумаги хозяину магазина, который тут же сжег его, достав зажигалку. Уходя, детектив-любитель услышал сварливый голос миссис Кастелли, твердившей:

— Ты что, с ума сошел? Зачем ты сказал ему фамилию?

— Слушай, дорогая, — защищался продавец, — этот счет ты написала собственноручно. Отрицать это мы не смогли бы. С таким документом мы бы влипли с налоговым ведомством. Они бы нам показали!

— Но у него наверняка есть фотокопии.

— Для суда фотокопия — не доказательство. Так же как магнитофонная лента — их можно подделать как угодно. Так или иначе, этот парень — не налоговый инспектор, иначе потребовал бы расчетные книги. А он занимается совершенно иными вещами. Не в его интересах впутывать нас.

По-своему Кастелли был совершенно прав.

Не поскупившись на чаевые посыльным в отеле, Перси без труда раздобыл адрес Эдвина Каннингэма. Один-два раза в год тот ненадолго останавливался в «Риц-Карлтоне», всегда звонил, чтобы забронировать номер и просил подтвердить заказ по телефону. Именно поэтому Перси так легко заполучил номер телефона в Джексонвилле.

В телефонной книге Джексонвилла Перси без труда нашел фамилию Эдвина Каннингэма. И неважно, был он Стирлингом или нет, наконец-то у него в руках было нечто конкретное — Каннингэм явно был звеном в цепи преступления.

Бен Хехт обнаружил в своей конторе новое письмо, подписанное Сиднеем Джерми:

«Я нашел нашего Стирлинга. Уже знаю его настоящее имя и адрес. Сообщу их вам лично при нашей ближайшей встрече. Прошу сохранить все в тайне до момента ареста. Сегодня вылетаю во Флориду. Прошу срочно перевести на адрес бюро обслуживания еще один аванс в размере двухсот долларов. Счета перешлю почтой. Успеха. Сидней Джерми».

Адвокат показал письмо Гарри, который с облегчением на душе ощутил, как призрак электрического стула отдаляется от него.

Было десять минут шестого, но солнце еще светило вовсю. Дом Каннингэма представлял собой невероятно роскошное бунгало, состоявшее из алюминиевых и стеклянных панелей, местами украшенных дорогим деревом. Резиденцию окружал экзотический сад.

Перси расплатился с таксистом и решительно зашагал через сад. У въезда в гараж стояла какая-то страшная колымага, странно контрастировавшая с роскошью резиденции.

После нескольких минут нерешительного ожидания детектив заметил, как из дома выходят две толстые негритянки, очевидно, уборщицы. Сев в машину, они с диким шумом уехали, не обращая внимания на торопливо спрятавшегося Перси. В руке у него была тощая папка с пижамой и зубной щеткой. Обойдя дом вокруг, он никого не заметил.

Дом был спланирован на двух уровнях, в соответствии с профилем участка. Одна из стен полностью состояла из стекла. Широко раздвинутые шторы открывали вид на обширный и комфортабельный салон, весь в коже и красном дереве. В салоне не было ни души. Каннингэм, должно быть, жил один, это соответствовало образу убийцы, воссозданному Сиднеем: безумно богатый маньяк, питающийся вне дома и отсылающий на ночь слуг.

По соседству видны были несколько фигур, занятых работами в садах, что несколько беспокоило Перси. Он стал прикидывать, позвонить ли Каннингэму с просьбой о встрече, или заявиться к нему внезапно.

Уже собираясь удалиться, на широкой аллее он увидел большой «крайслер», направлявшийся к гаражу.

«Тем хуже, ловушка захлопнулась. Вперед!» — подумал Перси и с приторнейшей улыбкой двинулся в сторону автомобиля. Потом снял шляпу, подражая манерам коммивояжера. Водитель, толстый, потасканный человечек с лягушачьим ртом и щеками бульдога, недоверчиво его разглядывал.

— Добрый день, мистер Каннингэм, — начал детектив доверительным тоном коммерсанта, умевшего выбрать верный тон с собеседником.

Толстяк сделал ему знак уйти с дороги и подъехал вплотную. В этот момент двери гаража автоматически открылись.

Перси со шляпой в руке ждал, пока прибывший не поставит машину.

— Что вам угодно? — жестким тоном спросил Каннингэм.

Его обманула и успокоила услужливая поза Перси — первоначальное беспокойство исчезло.

— Хочу предложить вам выгодную сделку, мистер Каннингэм, — вежливо произнес Перси.

— Меня это не интересует!

— Это касается почтовых марок.

— Не интересует! — повторил толстяк.

Добыв из кармана маленький йельский ключ, он вставил его в замок, помещенный в середине округлой ручки на дверях дорогого дерева.

— У меня есть нечто уникальное, мистер Каннингэм, — вновь начал Перси с вежливой настойчивостью опытного коммерсанта. При этом довольно нахально он шагнул на порог, так что хозяин не мог захлопнуть двери у него перед носом.

— Предлагаю «Занзибар 1908 года» всего за пять тысяч долларов, — продолжал Перси все тем же вежливым и настойчивым голосом, которым начал беседу.

Его собеседник чуть заметно вздрогнул.

— Кто дал вам мой адрес? — нетерпеливо спросил он.

— Хозяин магазина марок на Манхеттене.

Каннингэм казался ошеломленным, он внимательно уставился на Перси, прикидывая, может ли этот упрямый тип в самом деле быть торговцем почтовыми марками. Перси же был уверен в одном — Каннингэм, безусловно, был Стирлингом. Описание Гарри Уэста оказалось удивительно точным, ошибиться было невозможно. Он нашел убийцу.

Подумав несколько секунд, Каннингэм недовольно отступил с прохода и сказал:

— Ну, посмотрим, как все это выглядит.

Но голос не прозвучал так снисходительно, как ему хотелось.

В холле роскошного бунгало красовались снимки нефтяных вышек.

«И в самом деле, — подымал детектив, — золото ему не падает с неба, оно бьет из-под земли!» Он был просто подавлен коллекцией полотен больших мастеров, бронзы, скульптур из мрамора и слоновой кости, которыми было заставлено все вокруг.

— Прошу поторопиться, — повелительным тоном сказал хозяин. — Мне пора принять душ.

Но вначале он приготовил виски со льдом, достав бутылку из укрытого в стене бара с холодильником.

— Вы выпьете?

— Нет, спасибо — поблагодарил Перси.

Он был так взволнован, что весь дрожал. Хозяин это заметил.

— Вам холодно? — спросил он. — Я выключу кондиционер.

Сказал он это так, словно от Перси шел арктический холод. Правда, Каннингэм не имел понятия о реальной температуре воздуха — его контора, автомобиль и резиденция были полностью кондиционированы.

Чтобы оказать любезность Перси, он встал, повернул ручку кондиционера и сел снова. Жестом предложил молодому человек сделать то же самое. Потом отхлебнул солидный глоток виски, поднялся, снял пиджак, открыл скрытый за панелями красного дерева шкаф и повесил одежду на вешалку. У Перси был случай увидеть в шкафу непромокаемый плащ, из кармана которого свисал голубой шарфик в горошек. Судя по всему, у Каннингэма было слабое горло…

Отпив еще глоток, он зашелся в бесконечном приступе кашля. У Перси было время изучить портрет, висевший над комодом китайского лака, и изображавший сильно декольтированную блондинку. Можно было догадаться, что это творение модного художника. Та же женщина, с тем же лицом, хоть и не такая свежая и еще более полная, были запечатлены на бесчисленных снимках, висевших на стенах. Была она там и в купальном костюме, рядом с хозяином дома, лет на двадцать моложе нынешнего. На столике стояла фотография в рамке эбенового дерева, изображавшая ту же женщину, постаревшую и исхудавшую.

— Да, это моя бедняжка, — заметил Каннингэм. — Это была святая душа. Со дня ее смерти я смертельно скучаю.

— Но у вас есть нефтяные вышки и почтовые марки, — чем не развлечение, — заметил Перси, чтобы разговорить своего собеседника.

Каннингэм пожал плечами.

— Человеку моего возраста жизнь уже не в радость — жаловался он.

— Но вы же можете купить себе что угодно, не так ли?

— Все, за что можно заплатить, — это так, но этого так мало… — возразил старик. — Любовь за деньги удовольствия не доставляет, а пить с утра до вечера невозможно. — Он вздохнул, потом спросил;

— Чем я вам могу служить?

— У вас найдется немного времени? — спросил Перси.

— Что вы имеете ввиду? Могу уделить вам пять минут, если хотите.

— Вы кого-нибудь ждете?

— Какое вам до этого дело? — резко осадил его Каннингэм.

Беспокойство, прошедшее было, снова отразилось на его лице. В рубашке с засученными рукавами он походил на добродушного пенсионера, сидящего на террасе летним вечером. Подтяжки его были украшены гирляндами голеньких женщин. Восстанавливая свое реноме человека богатого и солидного, растягивая слова, спросил:

— Что вы собираетесь мне продать?

Перси, не говоря ни слова, достал из кармана фотокопию документа, который сжег Кастелли. Копия была сделана изумительно. Более того, Перси замочил ее в оливковом масле и высушил, заодно обрезав по форме оригинала. Каннингэм взял листок кончиками пальцев, и на его губах появилась презрительная усмешка. Но через несколько секунд выражение его лица вдруг изменилось и он с интересом вгляделся в молодого человека, сидевшего напротив него по другую сторону низкого столика.

— Вот что я собираюсь вам продать, — твердо сказал Перси, глядя ему прямо в глаза.

Одутловатая физиономия Каннингэма моментально окаменела. Глаза засветились энергией, без которой он не смог бы добыть своего состояния. Казалось, в нем пробуждается старый, дремавший до времени лев. Перси содрогнулся, ему не хватало воздуха, хотелось открыть окно, от напряжения всех чувств потемнело в глазах.

— Вы забыли представиться, — сказал Каннингэм.

— Мое имя Сидней Джерми.

— Оно мне ни о чем не говорит, и я не понимаю, чего вы хотите.

— Хочу продать вам этот документ.

— А при чем здесь я?

— Я расскажу, если вас это интересует.

— Могу уделить вам еще пару минут, — согласился Каннингэм, — я жду знакомых.

— Сомневаюсь, — парировал Перси.

— Ваш тон мне совершенно не нравится, — заявил Каннингэм. — Или объясните, в чем дело, или…

— Или? — не отставал Перси.

Каннингэм не договорил. Воцарилась тишина. Противники следили друг за другом, как два борца, готовые броситься на противника при первой возможности.

— Я вас слушаю, — наконец сказал Каннингэм вызывающим тоном.

— Мистер Каннингэм, вы же умный человек и прекрасно меня поняли. Принимая во внимание ставки в нашей игре, предлагаю поставить точки над «и». Листок бумаги — это счет, и если он попадет в руки полиции, вы дорого заплатите.

— Вы с ума сошли! — холодно возразил толстяк.

— Счет, выписанный Кастелли в отеле «Риц-Карлтон» во время обеда, вы сунули в карман, отправляясь к любезной своднице Торнбридж. Были вы в плаще, с голубым шарфиком на шее. Прибыв на место, сняли шарф и сунули его в карман. Потом вы снова достали его, возможно, для того, чтобы затянуть на шее юной особы по имени Лорин Смитсон, которая обитала как раз у Торнбридж.

— Вы с ума сошли, — буркнул Каннингэм, который начал потеть и с трудом проглотил слюну.

— Но в конце концов предпочли воспользоваться чулком, чтобы повесить девушку, а шарфик надеть на шею. Как бы там ни было, когда вы доставали шарф из кармана, вместе с ним выпал на пол счет. Теперь по нему придется платить, мистер Каннингэм.

Воцарилась тяжелая, гнетущая тишина.

— Я прикажу арестовать вас за шантаж! — прохрипел наконец толстяк.

— Не говорите глупостей, черт вас возьми! — оборвал его Перси. — Вам повезло, что вы нарвались на меня, я частный детектив, а не полицейский. У меня нет ни гроша, и у моего клиента Гарри Уэста — тоже. Чтобы купить билет в Джексонвиль, я получил от него небольшой аванс, и это едва покрыло мои расходы. Нищета! Я уверен, мистер Каннингэм, что вы будете гораздо щедрее. Мне приходится жить этим мерзким ремеслом, да еще содержать мать-старушку…

Инстинктивно Каннингэм огляделся исподлобья, чтобы проверить, не караулят ли в саду, не окружен ли дом, не ждет ли полиция только сигнала, чтобы кинуться на него.

— Нет, — успокоил его Перси, — никого там нет. Я один.

Перси заметил, что хозяин делает отчаянные усилия, чтобы держать себя в руках. Каннингэм еще раз оглядел сад и, никого в нем не увидев, решился предложить:

— Давайте перейдем в мой кабинет. Там нам будет удобнее.

— Как это? — удивился Перси. — Нам и тут очень удобно.

— Скажем так, тут я не располагаю такими аргументами, как там. — Он потер палец о палец весьма многозначительным образом.

— Ну, если вам угодно… — согласился Перси, вставая с кресла. — Только идите вперед.

Кабинет Каннингэм был не менее внушителен, чем салон. Стены и потолок обиты толстой тканью, а топорного вида мебель явно была привезена с какой-то старой фермы на западе страны.

Каннингэм уселся за огромным столом, увенчанным огромной, совершенно не подходившей к нему лампой. Толстяку явно было не по себе.

— Сколько? — спросил он прямо.

— Оцените сами то, что я вам продаю.

— Прошу назвать сумму, — настаивал Каннингэм.

— Сколько стоит шкура миллиардера? — спросил Перси. И сам себе ответил: — Столько, сколько стоит сам миллиардер.

На лице Каннингэма появилась саркастическая ухмылка.

— Сколько? — повторил он.

— Положим, десять тысяч долларов за эту бумажку и еще десять тысяч долларов за расходы. Это почти за бесценок, — предложил Перси.

Подумав несколько секунд, толстяк ответил:

— Такой суммы у меня дома нет. Полагаю, чек вас не устроит? Сейчас я дам вам сколько есть у меня наличными, остальное — завтра утром.

Каннингэм открыл ящик стола, но Перси в тот же миг прыгнул к нему и грубо захлопнул ящик, прищемив ему руку. Тот вскрикнул от боли. Намертво зажав запястье противника, Перси вновь открыл ящик. Как он и думал, Каннингэм лез за пистолетом, который едва-едва не достал. Перси сунул оружие в карман.

— Если мы перешли сюда за этим, то вы напрасно теряете время. У меня есть к вам такое предложение: в качестве премии вы отдаете мне свою коллекцию марок. Потом вы вручаете мне всю наличность, что имеется в вашем распоряжении. У вас тут наверняка есть сейф.

Толстяк засопел, бросая на Перси убийственные взгляды. Детектив-любитель с удовольствием заметил, что к охотничьему азарту у него добавляется упоительное сознание одержанной победы.

— Даю вам три минуты на передачу мне коллекции, — настаивал Перси, — или отдаю документы в полицию. Если вы выполните мои требования, я сожгу его в вашем присутствии, хотя и так не смогу передать его полиции, получив от вас деньги. Полиция заберет все. Вы достаточно умны, чтобы это понять, поэтому поторопитесь! Три минуты быстро пройдут. Я жду…

Каннингэм тяжело поднялся, подошел к секретеру, открыл секретный ящик и вынул из него маленький плоский ключик. Стенной сейф был скрыт за картиной. Каннингэм вставил ключ в замок, потом начал набирать код на циферблате. После седьмой цифры сейф открылся.

— Моя коллекция стоит миллионы! — старик был в отчаянии. — Это дело всей моей жизни?

— Ваша жизнь стоит гораздо дороже! — иронизировал Перси.

В сейфе лежали три толстых кляссера, которые Каннингэм извлек один за другим. Это была уже безоговорочная капитуляция.

— И еще отдайте мне деньги, — потребовал Перси.

Каннингэм взял пачку банкнот, лежавших на металлической полочке сейфа, и бросил их на стол. С деньгами он расставался гораздо легче, чем с марками.

Не спуская с него глаз, Перси перелистал кляссеры и с удовольствием убедился, что все страницы плотно заполнены марками.

Каннингэм словно замкнулся в себе, видно, зажало сердце, ему не хватило дыхания, чтобы выговорить: — Отдайте… бумагу…

— Точно, — согласился Перси.

Он вручил Каннингэму треугольный листочек и даже подал ему свою зажигалку. Толстяк сжег его и растоптал пепел.

— Я вас не выдам, — пообещал Перси, — раз дал вам слово.

Сказав это, он сунул руку в карман и извлек небольшой пистолет, не тот, что забрал у хозяина. У Каннингэма глаза полезли на лоб, его заколотило от страха.

— Вы… вы… вы же меня не… — взвизгнул он, и обвислые щеки жалко задрожали. Ледяной взгляд детектива-любителя страшил его больше, чем оружие, нацеленное в живот.

Пистолет грохнул дважды, испуская короткие вспышки; жестокие удары швырнули старика на пол. Лежал Каннингэм навзничь, держась обеими руками за брюхо.

Нечеловеческим усилием ему как-то удалось подняться на четвереньки. Теперь он стал похож на огромную черепаху, поразительно уродливую и в то же время жалкую. Пинком опрокинув его, Перси всадил ему в живот третью пулю. Кричать у Каннингэма уже не было сил, он только тихо скулил.

— Хо… хо… — постанывал он, словно каждая волна боли была сильнее предыдущей и словно все еще не верил в наступавшую смерть.

В этот момент у входных дверей раздался звонок. Охваченный внезапной надеждой, раненый попытался кричать, но резкий звук звонка заглушил его слабеющий голос.

И снова все стихло, детектив застыл, невозмутимый, как мраморная статуя. Сжав оружие в руке, он решительно смотрел в сторону двери. Умирающий все еще дышал.

«Милая мама! Спасибо за чек и чудное письмо, я ждал их с нетерпением. Мама! Ты меня хорошо знаешь, ведь ты меня воспитала и поэтому можешь быть уверена, что я не убивал той девушки. Мой адвокат ведет интенсивные поиски настоящего убийцы. Я нанял молодого частного детектива, который, мне кажется, знает, что делает. Как следует из последних полученных от него известий, он уже напал на след. Только что-нибудь станет известно, дам тебе знать.

Пару раз поначалу у меня были недоразумения с адвокатом, но теперь мы прекрасно понимаем друг друга.

Кормят здесь хорошо, так что болей в желудке я почти не чувствую. Был даже у вполне приличного врача, который предписал мне диету.

Так что не слишком обо мне беспокойся, все будет хорошо.

Твой любящий сын — Гарри».

Написав письмо, Гарри отправился на свидание с адвокатом. Его отношения с Беном Хехтом стали уже почти сердечными. Гарри в отличном настроении поздоровался с адвокатом:

— Привет, Бен!

— Привет, сынок, — с озабоченным видом ответил тот.

— Что-то не так? — поинтересовался Гарри.

— Дело в Джо Хаммере, — сказал адвокат. — Его тоже вызвали на допрос к судебному следователю.

— Как свидетеля?

— Именно в этом его пытаются убедить, — ответил адвокат. — Но, как мне сказали в прокуратуре, на самом деле, они хотят втянуть и его.

— Втянуть? — удивился Гарри.

— Да, ему тоже хотят предъявить обвинение.

— О мой Бог! Но в чем?

— Джо Хаммера можно обвинить в похищении или совращении малолетней — как им будет угодно. Ведь это он перевез девушку из одного штата в другой без согласия родителей. Ведь с юридической точки зрения за грузовик отвечал он. За это можно схлопотать до десяти лет.

У Гарри стало такое лицо, словно он с Луны свалился.

— Черт, — застонал он, — ведь это я его заложил, когда сознался, как познакомился с Лорин.

— Точно, — кивнул адвокат. — Тебе это к лучшему, а Джо — плохо.

— Но что он теперь будет делать?

— Это его дело, — заявил адвокат. — Я посоветовал ему не являться к следователю. Но слушал он меня вполуха. Нам ни к чему, чтобы Джо проходил по этому делу.

— Но ведь нет никакой связи между одним и другим, — перебил его Гарри. — В момент убийства Лорин Джо был Бог весть где.

— Не в том дело, — пояснил Бен Хехт. — Джо Хаммер виновен в похищении. Его адвокат, стараясь его обелить, все станет валить на тебя, это логично. Нам, в свою очередь, придется отвечать тем же. В результате, в зале суда мы ввяжемся в бессмысленный спор, а в такого рода поединке тот, кто более виновен… Я хочу сказать, тот, у кого обвинения тяжелее, всегда проигрывает. Лучше будет, если Джо Хаммер исчезнет. Тоща мы сможем свалить на него хотя бы это несчастное похищение.

Гарри задумался. Он доверял адвокату, знавшему всякие фокусы и юридические уловки, но все больше поражался тому, что правда в ходе процесса решающей роли не играет. Намного важнее были всякие мелочи, на вид ничего не значащие.

У Бена Хехта были иные причины для беспокойства. Частный детектив Джерми не подавал признаков жизни после того письма, в котором сообщил, что напал на след убийцы. С этого времени прошла уже неделя, но детектив как в воду канул.

— Может быть, Стирлинг оказался покрепче, чем мы полагали, — успокаивал его Гарри.

— И я так думаю, — поддакивал Бен Хехт. — А Джерми, еще, видно, слишком молод, чтобы охотиться на такого крупного зверя.

— А может быть его просто перекупили? — внезапно спросил потрясенный Гарри.

— Нет, — запротестовал адвокат, — Джерми не из тех людей, которых можно перекупить. Я ему полностью доверяю. Он нас наверняка выручит, разве что и с ним что-то может случиться.

Настроение у Гарри сразу упало. Обвинение Джо было тяжелым ударом. Если еще случится несчастье с частным детективом…

— В самом начале следующей недели, — пообещал Бен Хехт, — постараюсь заехать к Джерми, если до той поры не получу от него известий. Час назад я звонил по его номеру. Мне сказали, что он ничего не передавал.

— А он получил деньги по нашему чеку? — допытывался Гарри.

— Не имею понятия. Бюро обслуживания ему чек передало; это все, что они могли мне сказать.

Лицо адвоката выглядело озабоченным.

— Не волнуйтесь, — утешал его Гарри, — я полностью с вами согласен — именно Джерми и никто иной выручит нас из неприятностей. Я ему верю.

Бен Хехт в самом деле не думал, что кто-то еще мог бы спасти Гарри. И именно это было причиной его беспокойства.

— Послушай-ка, — обратился Кастелли к жене.

Но та еще не закончила обедать. Сердито нахмурившись, она старательно продолжала жевать. Ее желудок не переносил дурных вестей за едой.

Не обращая внимания на ее сердитые взгляды, Кастелли начал читать вслух:

«ИСЧЕЗНОВЕНИЕ НЕФТЯНОГО МАГНАТА»

«Эдвин Каннингэм, миллиардер из Флориды, который после смерти жены вел уединенный образ жизни, десять дней назад исчез из своей резиденции. Две негритянки-уборщицы, которые приходили ежедневно, первыми заметили исчезновение промышленника, они же уведомили полицию. К сожалению, не сумели добавить ничего более существенного, касающегося загадочного исчезновения. Уже случалось, что временами они довольно долго не видели своего работодателя, но в дни зарплаты всегда находили деньги на кухонном столе, где оставляли и свои счета тоже. На этой неделе впервые денег не было на обычном месте. Кроме того, уборщицы заметили, что Каннингэм ни разу за последние десять дней не ложился в свою постель. Полиция провела деликатную проверку и убедилась, что Каннингэма больше недели не появлялся в своем клубе в Джексонвилле, и ни в одном из тех мест, которые он обычно посещал. Не видели его и в казино на побережье. В его доме в Джексонвилле до сих пор не найдено ничего подозрительного.

Уборщицы утверждают, что в бунгало он оставил все в полном порядке. Двери были, как обычно, заперты на ключ, не обнаружено никаких следов взлома. Вообще маловероятно, чтобы в отсутствие хозяина в дом мог проникнуть кто-то посторонний».

Кастелли, отодвинув газету, спросил:

— Что ты об этом думаешь, Эдна?

Его толстая жена невозмутимо продолжала жевать, похожая в это время скорее на машину для переработки пищи, чем человека. Она еще больше насупила брови и ничего не ответила.

— Ты ничего не припоминаешь? — не отставал Кастелли. — А тот мнимый детектив, что искал адрес Каннингэма?

— Прежде всего я припоминаю, что ты сам дал ему этот адрес. Послушайся ты меня…

— Я уверен, это он убил Каннингэма, — заявил Кастелли, невероятно гордый тем фактом, что только он один знает убийцу.

Если бы не жена и не то, что он совершил нелегальную сделку, хозяин бы сразу помчался в полицию.

У Бена Хехта в тюрьме хватало клиентов. Это позволяло ему чаще видеться с Гарри, но зато обычно он мог посвятить ему не более пяти минут. Кроме Гарри его клиентами были негр из «Блэк Пауэр», член мафии, и избирательный агент какого-то политика.

Гарри чувствовал, что его адвокат скрывает от него что-то, касающееся Джерми.

— Ждем новостей, — неизменно повторял Бен Хехт, ничего более не объясняя.

В конце концов неизвестность стала для Гарри невыносимой.

— Плохо дело, — сообщил адвокат. — Был я в его бюро обслуживания. Мне дали адрес, по которому ему пересылали корреспонденцию. По этому адресу находится жалкая каморка в мансарде, без всяких следов его пребывания. Его давно никто не видел. Похоже, он не вернулся из Флориды. Письмо, просунутое под дверь, осталось нетронутым.

— Значит, Джерми исчез, не оставив адреса, также как и Стирлинг, — заметил Гарри.

Нечего делать, Бен Хехт решил обратиться в полицию. Отправился он в коммиссариат на Манхеттене, где Гарри Уэста допрашивали сразу после ареста. Его узнали и приняли довольно нелюбезно. Полицейские не испытывали симпатий к адвокатам, даже богатым и влиятельным, которые занимались защитой закоренелых преступников.

Бен Хехт хотел видеть инспектора Самбера, который первоначально вел следствие по делу об убийстве Лорин Смитсон. Тот прекрасно помнил все обстоятельства и выказал живой интерес к рассказу адвоката, поскольку пресловутый счет был его личной находкой.

— Судебный следователь не придает значения этому документу, — огорчился он. — Но он не прав. Вы же знаете сегодняшних юристов. Их интересует психоанализ, фрейдистские символы, психология подсознания. Все остальное: кто убил? где? когда? как? — для них только детали.

— Нужно найти нашего детектива, — умоляющим тоном произнес Бен.

— Куда там! — Самбер был перегружен работой, завален делами.

— Нужно было бы человека три-четыре, умных, ловких и занимающихся только этим делом. Чтобы позволить себе такую роскошь, мне нужно указание сверху, а это при нынешнем положении вещей просто утопия.

Бен объяснил ему, почему обратился к молодому, неопытному, но зато ретивому энтузиасту. Самбер признал его правоту. Для полицейского исчезновение Джерми было самым убедительным доказательством существования Стирлинга: Стирлинг либо перекупил детектива, либо убил его.

Бен с ходу отбрасывал эту гипотезу. Самбер был менее категоричен, в своей жизни он повидал всякого. Сделав кое-какие пометки, он пообещал заняться розыском.

— Я добьюсь ордера на обыск у Джерми, — решил он. — Чтоб мне провалиться, если мы у него чего-нибудь не отыщем.

Для адвоката это было слабым утешением, но все же лучше, чем ничего.

На этот раз Кастелли воздержался от комментариев. Он только внимательно прочитал заметку в «Дейли Ньюс».

«ЭДВИН КАННИНГЭМ УБИТ!

Полиция Джексонвилля идентифицировала по челюсти труп, выброшенный прибоем на берег в шести милях к югу от Джексонвилля, у дороги в Дейтон Бич. В связи с этим вспоминают, как один из местных жителей недавно сообщил, что его моторкой воспользовались однажды ночью без его ведома, а на ее дне остались следы крови. Очевидно, моторкой воспользовались для перевозки трупа, утопленного в открытом море убийцей. Дата заявления о моторке совпадает с днем исчезновения нефтяного магната. Первые результаты обследования указывают, что Эдвин Каннингэм был убит несколькими выстрелами в живот и был уже мертв, когда тело выбросили в море. Немедленно извещенные наследники миллиардера потребовали проведения подробного обследования резиденции жертвы. По причинам, которые пока сохраняются в тайне, следствие придерживается мнения, что мотивом преступления было ограбление. Эдвин Каннингэм не хранил дома больших сумм наличными, но не расставался со своей коллекцией почтовых марок, которая оценивалась в миллионы долларов».

Миссис Кастелли, прочитав статью, тоже воздержалась от комментариев. Только подняла голову и ее тяжкий взгляд, долгий, подозрительный и полный страха остановился на муже. Тот, не сказав ни слова, только пожал плечами. Выглядел он при этом так, словно это его руки были обагрены кровью Каннингэма.

В тот день он не выходил из дому, чтобы не возбуждать подозрений жены. Но наутро, как только жена отправилась за покупками, запер магазин и поспешил в комиссариат на Манхеттене.

Первый раз он был замешан в деле об убийстве, знал убийцу, был абсолютно в этом уверен — и это привело его в небывалое возбуждение. У него не было сомнений, что убийцей был тот самый посетитель приличного, чуть странноватого вида, который искал покупателя марки «Занзибар 1908 года».

И дело было в том, что это он, Кастелли, навел убийцу на след жертвы. Теперь он должен был исправить свою ошибку, его обязанностью было дать показания в полиции.

Но когда он вошел в комиссариат, энтузиазм его исчез. Имени убийцы он не знал, знал только, что тот — частный детектив. Не мог также, не подставляясь налоговой службе, признаться, благодаря чему детектив напал на след Каннингэма. Эту деталь он решил обойти.

С большим трудом удалось ему попасть к инспектору, и с еще большим вызвать у того интерес. В конце концов, однако, хотя и с большой неохотой, его заявление было зарегистрировано. Полицейский считал, что дело Каннингэма не входит в компетенцию его комиссариата и не рвался поработать на коллег из Флориды. Правда, он старательно записал уклончивые показания Кастелли. Из них следовало, что какой-то частный детектив (описание которого Кастелли дал как можно тщательнее) обратился к нему и выспрашивал, знает ли он коллекционера по фамилии Каннингэм.

Кастелли сказал ему, что некий Каннингэм останавливался иногда в отеле «Риц-Карлтон».

Инспектор поблагодарил его за сотрудничество и обещал, что немедленно передаст информацию в соответствующий комиссариат.

Кастелли торопливо вернулся в магазин, не слишком довольный собой. Он чувствовал, что счет, послуживший детективу отправной точкой, играет во всем деле важнейшую роль, а о нем не было сказано ни слова. И все же чувствовал облегчение — он сделал все, что нужно, теперь очередь за полицией.

По мере того как шло время, все большей проблемой для Гарри было соседство в камере с Лорин, а точнее, с духом Лорин. Днем двое сокамерников отвлекали его, но как только гас свет, в ночной тьме появлялся ужасный образ убитой девушки с жутким, посиневшим лицом, с вытаращенными глазами и дивной фигурой с тщательно вылепленными выпуклостями. Ледяная дрожь пронизывала Гарри с головы до ног, парализуя его, так что не было сил даже крикнуть своим соседям по камере: — «Она здесь!» — от страха он лишался голоса. И начинался диалог, тянувшийся без конца, иногда даже до первых проблесков рассвета. Гарри спорил с Лорин, пытался оправдать себя, а всю вину свалить на Джо или на Стирлинга. Споря с ней, он все лучше познавал себя и открыл для себя вещь невероятную: он мог быть счастлив с Лорин, они могли стать настоящими друзьями, а не только любовниками. Могли создать настоящую пару. Пытаясь найти оправдание, Гарри рассказывал о своем прошлом. Казалось, оно его оправдывает: — банда, совершившая сотни налетов, исправительный дом, а потом Джо Хаммер.

Его бесконечная исповедь, беспрестанно начинавшаяся снова, ночь за ночью, облегчала его состояние, приносила успокоение, убаюкивала его совесть. И каждую ночь перед рассветом Лорин словно воскресала — становилась живой, радостной, полной очарования. Гарри открывал в ней все большие достоинства. Признавал все свои ошибки. Главное, он без подготовки бросил Лорин в объятия Стирлинга. Но Джо так настаивал, торопил Гарри. В отношениях с женщинами Джо всегда был непорядочен, не видел разницы между лишенной всяких предрассудков профессионалкой и девушкой, имевшей всего одного любовника. С каждым днем Гарри чувствовал все большую обиду на Джо. Он не испытывал никакой потребности установить с ним контакт или попытаться восстановить отношения.

Иногда Гарри давал настолько увлечь себя мечтам, говоря себе, что они с Лорин могут все начать снова. «Начинаю сходить с ума, — думал он, — забываю о том, что случилось».

Угрызения совести ужасно терзали его. Странно, он чувствовал, что становится свободным человеком. Освобожденный от материальных потребностей, от нужды добывать деньги, он начинал по-настоящему любить Лорин.

Когда он сказал об этом адвокату, тот как-то странно взглянул на него.

Скоро он прошел еще одну психиатрическую экспертизу, но результаты не внесли в дело ничего нового, и ничего хорошего тоже. «Пониженные моральные устои», — заключил психиатр. Это утверждение Бену не понравилось. Так Гарри узнал, что может и хорошо, что он не знает географии, но зато плохо, что в его ситуации снижены критерии морали.

Вопреки предположениям Бена, воспоминания о несчастной Лорин не меркли со временем. Даже наоборот. Как машина, проезжающая по тому же месту, все углубляет колеи, так и непрерывные мысли об одном и том же все отчетливее вызывали из памяти Гарри жуткий образ убитой. Воспоминания становились все страшнее и болезненнее. Обе Лорин, живая и мертвая, начали существовать в мыслях Гарри независимо друг от друга.

Чтобы как-то справиться с этим, он начал воображать, что Лорин будет ждать его, когда он выйдет из тюрьмы. Эти мечты улучшили его самочувствие, он начал мечтать наяву так часто, как только мог себе позволить. Дошло до того, что в свои планы на будущее начал посвящать Бена Хехта. Тот не протестовал, только был все более обеспокоен.

Как-то в понедельник он, наконец, сообщил:

— У меня новости насчет Джерми. Меня вызывает инспектор Самбер. Он не стал бы меня беспокоить, не будь у него чего-нибудь важного.

Комиссариат в Манхеттене, которому подчинялись двенадцать полицейских участков, был заведением пыльным и неухоженным. Вход его напоминал с десяток лет не ремонтируемый и неделю не убиравшийся холл провинциального банка. За стойкой ждали двое чиновников в мундирах, копавшиеся в бумагах. На барьере лежали их фуражки. Вооруженный полицейский сторожил кучку задержанных на скамье под стеной. Какой-то бродяга подпирал стену.

— Заберите его! — бросил комиссар Самбер вооруженному стражнику. — Отправьте его в камеру!

Он не обращал никакого внимания на адвоката, ждавшего под дверью его кабинета. Тут Самбер был у себя и никто не имел права ему приказывать. Он хотел подчеркнуть это даже перед Беном Хехтом.

Последний, в элегантном костюме из исключительно дорогого материала, умел приспосабливаться к обстоятельствам. Лицо его сохраняло любезное и добродушное выражение.

Адвокат с его гривой седых кудряшек, с хитрой усмешкой, с фальшиво любезной миной и золотыми зубами, был личностью, чей вид совершенно не соответствовал истинному характеру. Честно говоря, инспектор его немного побаивался, поскольку Бен Хехт поддерживал тесные отношения с некоторыми боссами преступного мира. Он его даже уважал, поскольку Бен был богат и в совершенстве знал свое дело. Самбер разыгрывал перед ним роль неподкупного полицейского — стража морали, что, кстати, было ему к лицу. Несмотря на это, Бен Хехт считал его занудой.

Инспектор уселся за свой огромный стол, долго копался в бумагах.

— Вы позволите? — спросил адвокат, придвигая себе кресло.

Инспектор поднял взгляд, но не сказал ни слова и продолжал копаться в бумагах.

— Я должен вас разочаровать, — наконец заявил он, — ваш детектив до сих пор не появился в своем бюро и не инкассировал чек. Я сделал все, чтобы изловить его, но шансы, что он попадет в наши руки, минимальны.

— Минутку, минутку, — удивленно остановил его Бен Хехт. — Что вы хотите сказать?

— Хочу сказать, что этот парень здорово вас надул!

— У вас есть какие-то новости?

— Представьте себе, — продолжал Самбер, — что странным образом мне позвонил некий Кастелли, который хотел поговорить с одним из моих коллег. Поскольку того не было, я спросил, в чем дело, и он ответил: «Я дал показания по делу Каннингэма, касающиеся частного детектива». Я обещал передать все коллеге, но это его не удовлетворило, он настаивал, чтобы я не забыл. И собственно, из-за его настойчивости слова «частный детектив» соединились у меня с нашей историей. Короче, этот Кастелли очень хочет найти убийцу Каннингэма…

— Ничего не понимаю, — сказал Бен Хехт, который как раз начинал все как следует понимать.

— Все очень просто, — продолжал инспектор. — Молодой парень, начинающий детектив, обратился к Кастелли, хозяину магазина филателии и хотел получить адрес коллекционера, который был его клиентом.

Бен Хехт не стал ждать, пока инспектор поставит точки над «и».

— Черт возьми! — воскликнул он. — Этот пресловутый счет относится к почтовым маркам! Мы сразу должны были догадаться!

— К сожалению, я ничего не могу сказать вам на эту тему. Кастелли утверждает, что этот тип явился однажды и попросил адрес некоего Эдвина Каннингэма. Вскоре после этого Кастелли узнал из газет, что Каннингэм исчез. Потом он снова прочитал, что Каннингэм убит. Тогда собрался в полицию, чтобы дать показания. Сообщил точное описание частного детектива, но, к сожалению, не знал его имени. Все приметы сходятся до деталей. Ведь вы сами, мистер Хехт, заявили об исчезновении детектива.

— Черт! Черт! — повторял Бен Хехт с трагичной миной, не находя слов.

— Версия этого Кастелли не лишена смысла, — продолжал полицейский. — Он считает, что этот молодой человек убил Каннингэма с целью ограбления. Следствие, проведенное полицией Джексонвилла, показало, что коллекция почтовых марок Каннингэма исчезла.

— Никто не держит дома таких ценностей, — возразил Бен Хехт.

— Ничего подобного, — возразил инспектор. — Свои акции, облигации и тому подобное Каннингэм хранил в банке, а вот коллекцию почтовых марок держал у себя, в сейфе. Это вполне естественно.

— По вашему мнению Сидней Джерми убил Каннингэма, чтобы украсть его коллекцию. В таком случае, его можно поймать с поличным, когда он попытается сбыть марки.

— Не слишком на это рассчитывайте, — сказал полицейский. — Это прожженный тип. Марки он будет продавать порознь. Одну тут, одну там. И кроме того, коллекция Каннингэма не была настолько исключительна, в ней не было таких уникумов, которые позволили бы поймать убийцу.

— Не могу поверить! — Бен Хехт был в отчаянии. — Вполне возможно, что охранник Эдвина Каннингэма, например, какой-нибудь бывший гангстер, напал на нашего наивного молодого человека, неосторожно появившегося в доме Каннингэма. Богачи часто окружают себя подобными ангелами-хранителями. Представьте себе, как подобная горилла вмешивается, когда Джерми схватился с Каннингэмом: Джерми, защищая Каннингэма, убивает его, «горилла» убивает Джерми и исчезает, забирая коллекцию.

— Вы пытаетесь спасти репутацию своего детектива, — возразил полицейский. — Но вы же знаете — хорошая версия не должна быть избыточной. Моя гипотеза объясняет все факты, причем полностью. И вмешательство гангстера здесь ни к чему. Труп Эдвина Каннингэма обнаружен, автомобиль тоже. День и час преступления мы знаем, благодаря показаниям свидетеля — соседа. Тот хотел увидеть Каннингэма, заметил, когда тот вернулся домой. Было это седьмого мая, вечером. Когда сосед позвонил в двери, Каннингэм не ответил, хотя сосед продолжал звонить, поскольку очень хотел поговорить с Каннингэмом о воде, вытекавшей на его участок. Короче говоря, он долго звонил и стучал в дверь Каннингэма и даже обошел вокруг дома. Когда стемнело, у Каннингэма света не было, но вскоре он услышал, как машина Каннингэма выезжает из гаража на шоссе. Заинтригованный этим, он подбежал к окну и успел увидеть, что за рулем сидел молодой человек, совершенно не похожий на Каннингэма, гораздо стройнее того. Подробного описания сосед дать не смог, потому что автомобиль только промелькнул у него перед глазами. Во всяком случае, он утверждает, что в машине была видна только одна фигура. Что вы на это скажете? С того момента, по показаниям уборщиц, Каннингэм больше не появлялся. Его машины тоже больше никто не видел, а постелью никто не пользовался.

Бен Хехт только покачал головой и ничего не ответил.

— Последний вопрос, — продолжал полицейский. — Вы знаете, как выглядит Стирлинг, которого должен был разыскать Сидней Джерми?

— Нет, — ответил адвокат.

Назавтра в тюремной комнате свиданий Бен Хехт не сказал ни слова, когда вошел Гарри, даже не бросил привычного: «Как дела, сынок?». Просто взглянул исподлобья на Гарри, достал из папки большое фото, бросил его на стол и стал следить за произведенным эффектом.

— Это он — закричал Гарри. — Это он! Мы спасены! Это Стирлинг! Ошибка невозможна, его любой узнает.

Бен Хехт задумчиво покачал головой и казался еще более угнетенным, чем до этого заявления Гарри.

— Действительно, это тот человек, — подтвердил он. — К сожалению, он мертв. Наш друг Сидней Джерми убил его с целью ограбления.

Адвокат подробно рассказал Гарри о своей встрече с Самбером и передал ему пессимистические выводы инспектора.

— Теперь, когда Джерми разыскивают за убийство, — обрадовался Гарри, — они приведут в движение всю полицейскую машину, чтобы найти его. Это все меняет.

— Верно, — согласился Бен. — Только по делу об убийстве Каннингэма нет никаких свидетелей. Его сосед не разглядел того, кто выезжал на машине. Полиция не нашла ни отпечатков пальцев, ни хоть каких-то следов. Этому типу повезло. Хапнув целое состояние — и коллекцию марок, и наличные, которые ему, несомненно, отдал Каннингэм, пытаясь купить его молчание, Джерми может сбежать на край света и жить там инкогнито хоть сто лет. Чем мы располагаем, чтобы найти его? Именем Сидней Джерми, которое наверняка выдумано, и визиткой с номером телефона бюро обслуживания. Немного. Не думаю, что это нам поможет. Попробуем поискать спасения по-другому.

Его «попробуем» ужасно перепугало Гарри: он впервые видел своего адвоката в отчаянии.

— Но ведь теперь у нас есть доказательство, что убийца Лорин существовал, — убеждал он адвоката. — Есть его фото, и все его данные, все теперь ясно.

— Согласен, — кивнул Бен, — теперь у нас скорее не хватает доказательств существования Джерми… Ну кто кроме нас двоих и Кастелли знает о его существовании?

— А бюро обслуживания?

— Его ноги никогда там не было. Он просто заполнил формуляр, представив адрес, по которому нужно переправлять его корреспонденцию, все вопросы решал по телефону или письменно. Кроме нашего дела, вел еще два, найденных по объявлению в газете. Его корреспонденцию бюро обслуживания пересылало в «контору» — ту самую каморку под крышей. Одно из писем найдено распечатанным, другое — просунуто под дверь и все еще там лежало, когда Самбер производил обыск. Полиция допрашивала тех двух клиентов, чтобы узнать, не подавал ли Джерми признаков жизни, но мне это кажется малоправдоподобным. Джерми сорвал главный куш и попросту смылся.

— Но ведь остается Каннингэм, — нервничал Гарри, — он — убийца, это доказано…

Бен его прервал:

— Есть труп, который нам только мешает. Вот и все, что у нас есть. Валить все на покойника — занятие неблагодарное. И к тому же, Каннингэм, должен был служить нам громоотводом. Присяжным подавай виновного, а мы им предложим историйку с трупом… Это испортит все впечатление. Если бы в зале суда появился сам Каннингэм, это отлично вписалось бы в нашу версию, я перевел бы на него все громы и молнии обвинителя, изобразил бы развратного богача, который счел, что за свои деньги может все. Но ни один прокурор не будет атаковать труп, он скажет — пусть покоится с миром. Труп невозможно привлечь к ответственности, на процессе нужен живой человек, а живой человек — это ты, Гарри.

— Вы на что намекаете?

— Я прикидываю, в наших ли интересах упоминать Каннингэма, по крайней мере таким образом, каким мы собирались…

Гарри понял, что адвокат хочет вернуться к версии сговора с Каннингэмом. Ему казалось чудовищным, что его собственный адвокат пытается представить его сообщником убийцы.

— Если ты уступаешь любовницу приятелю, — убеждал его Бен, — это только дружеский жест, не более, если продаешь ее старому садисту — преступление. Попытайся это понять… Материалы твоего дела и рапорты психиатров позволяют выставить тебя гомосексуалистом. Так воспользуемся случаем, используем для защиты такой вариант, тем более гомосексуализм сейчас в моде… Есть немало организаций, и влиятельных, которые окажут нам поддержку, об этом тоже забывать не следует. И подберем присяжных — одних мужчин. Чтоб мне лопнуть, если среди них не окажутся два-три гея, статистика тут однозначна и для нас весьма многообещающа.

Для Гарри статистика была наукой, определяющей шансы выигрыша в лотерее, но он отдавал себе отчет, что на этот раз голосование присяжных решит, будет он жить или умрет. Голова у него гудела, казалось, рассудку и здравому смыслу нечего было делать в его процессе.

Бен ковал железо, пока горячо.

— Тебе нельзя фигурировать в этой истории в роли организатора, только жертвы, — пояснял он. — Ты стал жертвой своего лучшего друга, которому безгранично доверял, которому пожертвовал самое дорогое, что у тебя было — свою девушку. Ведь по существу так и было.

— Как это? — Гарри совсем обалдел.

— Ну конечно, — настаивал Бен. — Ты бы без колебаний уступил девушку своему лучшему другу Джо, если бы он захотел этого. Но он хотел, чтобы ты уступил ее Каннингэму. Результат тот же самый: ты уступаешь чужой воле, ты жертва, жертва своего позора, жертва слабости, жертва своих извращенных инстинктов, жертва общества, которое их подавляет. В этом твоя трагедия: ты пленник своей пассивной сексуальности, а все ожидают от тебя мужских поступков. Это как требовать от колибри сломать ветвь, на которой она сидит. Вот какова схема защиты, которой я придерживался с первого дня.

— Может, вы и правы, — промолвил Гарри, который не любил спорить и который раз и навсегда отказался от попыток хоть что-нибудь понять в этом деле.

Впервые Гарри почувствовал, как по спине пробегает холодная дрожь при мысли об электрическом стуле. Это было как первое проявление болезни или первая вспышка молний, возвещающая приближение бури. Возможность казни, до того такая далекая, перестала быть нереальной, и мысль о ней постепенно становилась для Гарри источником боли и мучений. Пока еще мысль эта была едва уловима, словно взмах черных крыльев, но все равно ужасна. Гарри изо всех сил отгонял ее от себя, и саму мысль, и вызванный ею образ. У него не хватило смелости рассказать о своих переживаниях адвокату, но однако тот что-то почувствовал и внимательно стал присматриваться к Гарри.

Адвокат все больше жалел, что взялся за это дело. Гарри вначале казался ему заурядным ничтожеством, лишенным всяких устоев преступником, существом аморальным, готовым на все, чтобы только ничего не делать, не утруждать себя никакими усилиями, — уголовником-неудачником, не имеющим ни отваги, ни способностей выдержать риск своей профессии. Только потом он открыл настоящего Гарри — человека очень простого, полного доброжелательства, услужливого, сдержанного, искреннего, чуть растерянного, совершенно не приспособленного к действительности. Гарри напоминал иностранца, не знающего языка страны пребывания, который делает все, чтобы приспособиться, но безуспешно. Даже то ужасное окружение, в котором он жил, не оставило на нем ни малейших следов. Вел себя он так же, как все, сохраняя в то же время какую-то трогательную невинность, которую можно было назвать неосознанной. Чтобы арестовали виновного и наказали его — вот и все, чего он хотел. И готов был представить доказательства доброй воли: терпеливо, спокойно ждал, пока все не выяснится.

А время шло… В жизни узника, запертого в четырех стенах, дни одинаковы и текут они нудно, а минуют быстро, не позволяя ощутить ритм времени. Именно поэтому большинство узников отмечают дни где-нибудь на стене. Гарри никогда не доставлял неприятностей: когда был один, не колотил поминутно в двери, чего-то требуя, а когда сидел с соседями, никогда с ними не ссорился. Послушный и услужливый, он разговаривал или молчал — по желанию товарища по несчастью. Здоровье его резко ухудшилось, снова появились боли в желудке, и диета, предписанная врачом, не помогала. Один только Джо умел готовить то, что сносил желудок Гарри.

Он худел на глазах, симпатичное лицо отекло, кожа посерела.

«Бедная мама! — говорил он себе, — как увидит меня, так и обомрет! Ничего! Отойду, как только вырвусь отсюда».

Гарри только и думал о том, как бы поскорее разделаться со всем этим делом, слишком, по его мнению, затянувшимся. К огромному удивлению адвоката, до суда он не хотел видеться с матерью.

— Я встречусь с мамой после суда, когда снова стану свободным человеком.

Бен был удивлен, убедившись, что Гарри не сомневается в своем оправдании, но, по существу, это было логично — не мог же Гарри сомневаться в своей невиновности.

— Мама бы очень расстроилась, увидев меня за решеткой, — говорил он. — Она такая чувствительная. Вооруженные стражники, цепи, решетки — она этого не выдержит. Тюрьма — не место для нашей встречи.

Ни о Каннингэме, ни о Джерми они больше не вспоминали. День суда неумолимо приближался; месяцы миновали так же незаметно, как и дни. Следствие по делу об убийстве миллиардера не позволило установить никаких связей между Каннингэмом и детективом-любителем Сиднеем Джерми. Не установлено было даже существование человека с таким именем: не фигурировал он ни в телефонной книге, ни в списке лицензий, ни в адресном бюро. Не было к тому же ни одного начинающего детектива его возраста.

Бен навещал своего клиента все реже. Его поглотили другие заботы.

По просьбе матери Гарри попросил свидания с протестантским священником. Выслушал он преподобного отца со смирением, но счел, что все эти слова к нему не относятся. Пастор нашел в нем слушателя внимательного, но не внимавшего. Вообще-то оба они — и Гарри, и пастор — были не от мира сего.

Лишь Бен Хехт мыслил реально, но и он не знал, что делать.

День начала суда настолько поразил Гарри, словно он вообще не знал, что такое может служиться.

Как-то утром Бен пришел в тюрьму пораньше, чтобы дать Гарри последние указания. Он держался как режиссер перед премьерой, заставлял свою будущую звезду повторять основные сцены, обращая особое внимание на ключевые реплики, которым предстояло спасти репутацию автора и деньги продюсеров. Гарри был как обычно покорен и совершенно безволен. И все это было потому, что версия адвоката не была его версией.

Бен был в новом костюме, сидевшем так же плохо, как и все остальные, но из еще более дорогого материала. К нему он надел накрахмаленную сорочку и совершенно немыслимый галстук. И, о чудо, от него пахло виски, что было впервые за время их знакомства с Гарри.

Бен остался доволен тем, как Гарри отвечал на вопросы, которые он задавал от лица судьи.

— Все пойдет хорошо, — обещал он.

— Да уж куда там! — возразил Гарри.

Бен ничего не ответил, но не мог удержаться, чтобы не бросить на Гарри быстрый подозрительный взгляд. В остальном же старался держать себя почти по-отцовски, словно повторяя роль и вживаясь в свой новый образ, который предстояло изобразить перед судом присяжных.

При входе в зал суда под конвоем двух вооруженных стражников, у Гарри возникло впечатление, что он наконец выходит из-за кулис на освещенную сцену. Как и следует для хорошо организованного зрелища, зал был полон. Гарри поискал взглядом среди публики мать, но не нашел. Он знал, что мать как никто умела не обращать на себя внимание и, как она сама говорила, «втиснуться в мышиную норку».

Подбирая присяжных, Бен отсеял замужних женщин и женатых мужчин, и заодно всех, у кого были дети, особенно дочери в возрасте от пятнадцати до двадцати. Обвинение, напротив, исключило мужчин не слишком приличной внешности и холостяков за сорок. Начиналась жесткая, бескомпромиссная борьба за жизнь человека.

Во время этих стычек Гарри ужасно скучал. Столько уже времени он ждал, и похоже было, что придется еще часами молча наблюдать всю эту процедуру, все бесконечные формальности. В конце концов он впал в унылую апатию, первоначальная робость исчезла, сменившись охватившей его ужасной скукой. Когда, наконец, судья начал задавать ему вопросы, он отвечал машинально, как будто повторял реплики, заученные на память.

Допросы свидетелей тоже не трогали Гарри. Много было разговоров о показаниях старухи Торнбридж, хоть она сама в суде и не появилась, — прислала справку от врача, предписавшего ей постельный режим.

Бен вел себя очень сдержанно, не желая открывать свои карты до выступления прокуроров. И как-то Гарри шепнул ему на ухо:

— Мы наверняка получим весточку от Сиднея Джерми. Рано или поздно он даст о себе знать. Иначе и быть не может, Сидней явно только ждет своего часа.

— Возможно, — уклончиво ответил Бен, хотя, очевидно, не разделял убежденности своего клиента.

Однако последующее развитие событий показало, что Гарри был прав. Когда прокурор Роулинг произносил свою речь, Гарри был поражен, откуда столько злобы могло накопиться у человека, которого он даже не знал. Могло показаться, что Роулинг лично был зол на него. Прокурору было за сорок; он был похож на порядочного человека, пробившегося своими силами. Исключительно опасный сорт людей.

Роулинг утверждал, что Гарри, не имея перед глазами добрых примеров, едва ли не с детства стал законченным негодяем. Еще шестнадцатилетним подростком был замешан в историю, связанную с убийством. Не изменило его даже пребывание в одном из самых современных исправительных заведений, где он оказался ввиду снисходительности судей.

Гарри потешался в душе, вспоминая «Сортирную Швабру» и «Бога-отца», неожиданно вознесенных до уровня «выдающихся педагогов». К несчастью, Гарри произвел фатальное впечатление на присяжных. Все сильнее страдая желудком, он побледнел и исхудал так, что походил на скелет. Все это придавало ему вид законченного хулигана. Вдобавок, когда прокурор принялся зачитывать мартиролог Лорин Смитсон, у Гарри начался приступ дурноты.

— Вначале, — гремел голос Роулинга, — обвиняемый делал вид, что имело место самоубийство. Эта первая ложь многое открывает в его моральном облике. Его поступок не вызвал в нем ни малейших угрызений совести. Он только хладнокровно попытался представить все как самоубийство. Осмотр останков позволил разоблачить эту чудовищную ложь. Тут обвиняемый ухватился за иную ложь, старую, как мир, — свалил вину на третье лицо, на миллиардера, которого никто никогда не видел на месте преступления. Но одно бесспорно: Лорин Смитсон истязали до тех пор, пока не наступила смерть, и прежде чем повесить, ее изнасиловали.

Потом последовало долгое и ужасающее описание преступления, подчеркивающее наиболее жуткие фрагменты из полицейских донесений и протокола вскрытия. Прокурору удалось вызвать ужас, возмущение и отвращение у находившихся в зале, в том числе и присяжных. Он даже провел параллель с недавней аферой в «Кружке христианских девушек» в Куинс, о котором в последние дни писали все газеты. Затем прокурор утверждал, что основа у всех подобных преступлений одна и та же: флирт с молодыми невинными девушками, обещание замужества, а потом передача в руки торговцев живым товаром. Он долго рассказывал, как Лорин Смитсон, утратив родительскую любовь, лишилась и всех иллюзий в лапах безжалостного выродка. Прокурор лишил Гарри всех нормальных человеческих чувств и представил его мерзким чудовищем, недостойным жить на свете.

— Истязал ли Уэст свою жертву сам или отдал ее в руки палача, для нас означает одно и то же, — настаивал Роулинг. — Если преступник бросает ребенка в клетку ко львам, кого мы должны покарать: хищных зверей или его, преступника? Здравый рассудок дает на это однозначный ответ.

Вы здесь услышите, что некий Сидней Джерми убил истинного виновника, которым якобы был Каннингэм. Но обратите внимание на то, что существование этого Сиднея Джерми — вещь весьма сомнительная, две депеши, подписанные его именем — это не доказательство. В конце концов, каждый может послать телеграмму, подписанную как угодно.

Если речь о показаниях хозяина магазина филателии Кастелли, то не вижу никакой связи между его показаниями и рассматриваемым делом. Что показал хозяин магазина? Что какой-то детектив разыскивал Каннингэма. И нас убеждают, совершенно бездоказательно, что этот детектив и есть загадочный Сидней Джерми. Это абсолютно безосновательная гипотеза. Еще нас убеждают, что таинственный Стирлинг, о котором твердили в начале следствия, и есть Каннингэм, Эдвин Каннингэм. Еще одна безосновательная гипотеза, не опирающаяся ни на какие доказательства. И не будем забывать, что при жизни Эдвина Каннингэма защита не утверждала, что миллиардер и есть тот предполагаемый убийца — пресловутый Стирлинг. Только когда миллиардер был убит и ограблен, защита принялась его обвинять. Нет ничего проще.

Чтобы доказать, что миллиардер Каннингэм был замешан в это деле, нам представили фотокопию документа, оригинал которого где-то пропал. Речь идет о счете, выписанном на маленьком треугольном листке. Но защита признает, что этот документ не был написан рукой Каннингэма. Ничего себе, доказательство!

Но давайте перейдем к фактам. Гарри Уэст утверждает, что некий Сидней Джерми, нанятый им, убил истинного убийцу. Даже если будет доказано, что так оно и было, не понимаю, как это второе преступление могло бы объяснить первое. Убийство Каннингэма не делает менее отвратительным убийство Лорин Смитсон. Окровавленные руки в крови не отмыть.

Бен с трудом себя сдерживал, слушая эту патетическую речь. Прокурор обдуманно и тщательно разрушал всю систему обороны, заготовленную адвокатом.

Когда, наконец, Бен начал защитительную речь, он просто наткнулся на стену абсолютно непроницаемых лиц, ощутил себя альпинистом, распростертым на вертикальной скале.

Вначале он представил Гарри хорошо воспитанным и порядочным молодым человеком, который незаслуженно попал в исправительный дом, в общество разнузданных преступников. Далее изобразил жизнь Гарри после выхода на свободу как абсолютно соответствующую правовым нормам. Перейдя к изложению фактов, проявил чрезвычайную осторожность. Ему нужно было доказать, что часть ответственности в этом деле ложится на Лорин. Нужно было создать иной образ жертвы, чем поданный прокурором, но при этом остерегаться слишком сильных формулировок, касающихся репутации погибшей девушки.

Роулинг, который не забывал ни о чем, счел нужным предостеречь его от попытки «осквернять имя покойной», — которая была, как он выразился, — «исключительно невинной жертвой».

Бену пришлось использовать все свое искусство, чтобы дипломатично изложить историю о том, как Лорин повстречала в баре двух незнакомых мужчин и без колебаний отправилась с ними в Нью-Йорк. Отметил, что вместо того, чтобы поехать к тетке, как было условлено, Лорин поселилась в одной квартире с двумя мужчинами, даже не намекнув на характер отношений, возникших у нее с одним из них, зато не упустил, не слишком акцентируя, что Лорин стала любовницей и одного из приятелей Гарри. Затем он остановился на том, что Лорин в итоге согласилась принять пресловутого Каннингэма. При этом он долго описывал роль старухи Торнбридж, на которой не оставил живого места и потребовал ее обязательного появления перед судом.

Пот крупными каплями стекал по лицу Бена, потому что он чувствовал — публика ускользает из его рук. Роулинг опроверг его аргументы еще до того, как он получил слово. Как неприятель, тот оставил за собой полосу выжженной земли. Даже хуже, чем выжженной — заминированной. Видно было, что присяжные не простят ему попытки бросить тень на образ Лорин — девственницы — мученицы, как заявил прокурор.

Фрейдистский портрет Гарри, не знавшего своего отца и потому тянувшегося к мужчинам зрелого возраста, тоже отклика не нашел.

Бен стал похож на боксера, побывавшего в нокдауне уже в первом раунде, и теперь напрасно пытавшегося собраться. Он попытался подать Гарри как жертву системы средневековых репрессий и яростно атаковал исправительные дома — школу разврата и преступлений. Его пламенная риторика сумела расцветить даже привычные судебные штампы, которыми он пользовался. Говорил Бен голосом хорошо поставленным, благородным, глубоким.

К огромному изумлению Гарри старый юрист вдруг превратился «во льва рыкающего». Наконец, овладев аудиторией, он начал раскрывать механизм аферы Джерми-Каннингэма, придавая фундаментальное значение пресловутому счету.

— Этот клочок бумаги, который полиция нашла на месте преступления, — доказывал Бен, — позволила детективу на основе информации, полученной от хозяина магазина филателии, отыскать адрес убийцы. Преступник утерял этот решающий документ, видимо, в тот момент, когда доставал из кармана плаща свой шарф.

Бен утверждал, что детектив просил у хозяина магазина не адрес Каннингэма, как утверждал Кастелли, а адрес клиента, купившего марки, цены которых были выписаны на треугольном листке.

— Кастелли признал, что это его информация позволил Сиднею Джерми найти убийцу. Кастелли же заявил в полиции, что знает убийцу Каннингэма. Все совпадает до мелочей: депеши Джерми предшествовали убийству Каннингэма, исчезновение Джерми произошло одновременно со смертью миллиардера.

Затем Бен пояснил, почему лгал владелец магазина, утверждая, что не знает ни о каком счете, фигурирующем в деле.

— Этот счет, — гремел Бен, — был путеводной нитью всего дела.

И тут он вызвал сенсацию, потребовав, чтобы на глазах у присяжных Кастелли собственноручно написал пресловутый счет, о котором он якобы не знает. Если Кастелли — автор листка, найденною в изголовье постели Лорин Смитсон, связь между двумя убийствами будет неоспоримо доказана и обвинение по этому пункту опровергнуто. Требуя, чтобы Кастелли подвергся публичной проверке, Бен играл ва-банк.

Судья спросил Кастелли, согласен ли он подвергнуться этой проверке. Кастелли не раздумывая согласился. И тут Бен почувствовал близость поражения. Как только Кастелли закончил писать под его диктовку, двое экспертов, не мешкая, взялись за дело. Тем временем заседание суда продолжалось. Когда Бен перешел к описанию погони за неизвестным убийцей, предпринятой Джерми, у слушателей перехватило дыхание. Не жалея красок, он живописал убийство миллиардера, упомянул о его «легендарной» коллекции и ясно показал, что Гарри Уэст пал жертвой алчности частного детектива.

И вот, когда скамья присяжных начала поддаваться риторике Бена и попала под впечатление его доводов, прокурор, слушавший до тех пор со скрещенными на груди руками, вдруг не выдержал.

Он тоже играл ва-банк, перебив адвоката:

— Вся эта аргументация опирается на предположение, что свидетель Кастелли — автор счета. Если нет — а я в этом абсолютно убежден, — то все, о чем тут рассказывает адвокат — пустая болтовня, фантазия, умозрительные построения…

Напряжение, вызванное таким заявлением прокурора, сразу подорвало силу аргументации Бена. Адвокат отдавал себе в этом отчет и потребовал прервать заседание в ожидании вердикта графологов.

Когда заседание возобновилось, поражение Бена стало фактом: эксперты официально подтвердили — счет не был написан рукою Кастелли.

Бен попытался еще возражать, утверждая:

— Если счет писал не Кастелли, то писала его жена. Для дела это не имеет никакого значения, не меняет фактов…

— А если новая экспертиза тоже даст отрицательные результаты, — воскликнул прокурор, — тогда вы потребуете третьей, четвертой, пятой и так далее…

— Простите, простите! — в отчаянии протестовал Бен. — Я никогда не утверждал, что счет был написан Кастелли собственноручно. Я только утверждал, что это счет из его магазина! Его могла написать жена Кастелли, или помощник, откуда мне знать..

— У меня нет помощника, — протестовал Кастелли, — а моя жена никогда не занимается торговыми делами. К тому же ее тогда не было в Нью-Йорке, она ездила к сестре в Коннектикут. Десяток человек могут это подтвердить.

— Все десять из вашей семьи, — бросил Бен.

— Не смейте задевать честь моей семьи! — воскликнул Кастелли в порыве благородного негодования.

Зал загудел. Бен проиграл. Он еще потребовал, чтобы жена Кастелли тоже подверглась графологической экспертизе. Кастелли заявил, что в данный момент ее нет в Нью-Йорке. Прокурор категорически возражал против отсрочки дела, как предлагал Бен.

— Факты, собранные против обвиняемого, абсолютно ясны, — доказывал он.

— Супруги Кастелли — свидетели по этому делу, — гремел адвокат.

— Они свидетели защиты, — постановил судья. — А защита не представила доказательств, что существует связь между делом Каннингэма и делом Уэста. Суд не уполномочен рассматривать дело Каннингэма. С точки зрения права Кастелли является свидетелем по делу Каннингэма, а это дело к нам не относится.

Роулинг торжествовал. Бен говорил еще минут десять, а потом просто упал на скамью.

Посовещавшись около часа, присяжные приговорили Гарри к смертной казни. Где-то в глубине зала вскрикнула женщина и упала в обморок.

Начиная со дня вынесения приговора, Гарри впал в глубочайшую прострацию. Это была высшая стадия внутреннего распада — полное нарушение контактов с внешним миром, полная утрата представления о реальности. В то, что ему предстоит умереть, он просто не верил. Он не мог представить себе, что может погибнуть, перестать существовать. Ему казалось, что вынесенный ему приговор — только еще один эпизод из бесконечной серии кошмаров, преследовавших его последние месяцы. И беспокоила его только его бедная мать.

Когда та упала в обморок в зале суда, пришлось положить ее в больницу. Несмотря на усилия Бена, осужденному не позволили там ее навестить. И в конце концов она сама прибыла в тюрьму, поддерживаемая сестрой милосердия. Их впустили в специальную комнату для встреч, лишенную разделительного стекла.

Гарри бросился ей в объятия, напрасно силясь хоть что-то сказать.

— Мой маленький, — повторяла она, — ничего не говори, не надо, я знаю, знаю… ты невиновен… Верю в Божью справедливость. Мы тебя спасем, увидишь, увидишь…

Бен ждал в соседней комнате, священник тоже.

Преподобный отец умел найти слова, какие нужны были для матери смертника. Оба они согласились, что Гарри хороший мальчик. Потом миссис Уэст поговорила с адвокатом, который перечислил все оставшиеся еще возможности апелляции по приговору.

— Гарри был послушным ребенком, — вспоминала мать. — Когда он был маленький, мы не могли на него нарадоваться, он меня никогда не огорчал. Когда звала обедать, прибегал сейчас же. Один такой на весь двор, остальные ребята продолжали играть, не обращая внимания, что их зовут, а то могли еще так ответить…

Бен поддакивая, кивал. Поражение словно парализовало его, он чувствовал себя виноватым и в глубине души начинал чувствовать некую правду, которую пытался скрыть от себя самого.

Он не принял чек, предложенный ему матерью Гарри, впервые в жизни отказавшись взять деньги с клиента или его семьи.

— Это не вашего сына приговорили, — пояснил он миссис Уэст, — это тех бандиты из Куинс, из дела о «Кружке девушек». Стечение обстоятельств — дело заполнило все газеты как раз во время нашего процесса. Нас захлестнула волна, — вот подходящее слово, — нас захлестнула волна возмущения, вызванная тем скандалом.

И действительно, у адвоката осталось именно такое впечатление о процессе. Бен чувствовал себя так, словно плыл через реку и внезапно попал в водоворот, созданный непреодолимой силой.

— Гарри всегда за других доставалось, — убеждала его мать. — Никогда не умел увернуться. Уже в школе его вечно ловили, он вечно был крайним. Все девчонки кидались ему на шею. Богу одному ведомо, его это совсем не интересовало. Даже не приходило в голову жениться… Хотел, чтобы мы были вместе. Я хотела, чтобы он нашел собственную дорогу в жизни, но не знала, как…

— Вы делали все, что могли, — и на всякий случай Бен добавил:

— Увидите, все уладится…

Гарри не предъявлял никаких претензий своему адвокату.

— Бен, ты был великолепен! Ничего просто нельзя было сделать.

Но Бену от этого не было легче. Он думал, насколько бы легче все было свалить на козла отпущения — старуху Торнбридж, Каннингэма или Сиднея Джерми. Но фатальное стечение обстоятельств лишили его всех козырей.

— Не могу избавиться от предчувствия, — твердил Гарри, — что наш детектив-любитель еще даст о себе знать. Просто невозможно, чтобы человек исчез, не оставив никакого следа.

Бен не разделял этой надежды. Но Гарри оставался при своем непоколебимом убеждении; мол, у него такое предчувствие, а интуиция его никогда еще не подводила.

Тем временем с соблюдением всех необходимых формальностей его перевели в камеру смертников. Гарри, разумеется, не обманули появившиеся вдруг льготы — выполнялись его просьбы, и телевизор поставили в камеру, и курить разрешили когда угодно… Служащие тюрьмы словно хотели успокоить свою совесть, показать, что не они его приговорили. И тем не менее; каждый по-своему, они подталкивали его все ближе к электрическому стулу.

Гарри стал предметом неустанной заботы. Стражники, сменившиеся за решеткой, делившей камеру пополам, были разочарованы, узнав, что их подопечный не играет в карты.

Курить Гарри начал только в тюрьме, и больше от скуки. До того он за всю свою жизнь и десятка сигарет не выкурил. В карты тоже никогда не играл. А существовала традиция, что стражники играли в карты с осужденными на смерть. Нет, решительно Гарри ничего не умел делать по-человечески. Принесли ему книги, но он счел их слишком длинными и скучными.

— Начинать читать книгу, не зная, удастся ли ее закончить, — это не по мне.

И вообще, в его ситуации проблемы других людей его совсем не волновали…

Тюремный священник, приходя ежедневно, передавал новости от матери. Ту очень беспокоило, что Гарри так плохо выглядел на суде, и она добилась визита специалиста, нашедшего у него язву желудка. Врач безапелляционно заявил, что всему причиной катастрофическое состояние нервной системы. Чтобы вылечить язву, нужно было избавить больного от всех переживаний.

Бен пытался на этом основании добиться отсрочки исполнения приговора: Гарри ведь нуждался в лечении. Но тюремный врач заявил, что приговоренный находится во вполне удовлетворительной форме.

Все другие шаги Бена тоже не принесли успеха. Адвокат пытался утверждать, что судья и присяжные находились под впечатлением скандала из-за аферы в «Кружке христианских девушек» в Куинс, что газеты и радио проникли в зал суда, что в результате вердикт присяжных лишен был предвзятости и незаконен с правовой точки зрения. Ему ответили, что нет оснований для отрицания очевидных фактов.

И к тому же директор тюрьмы хотел поскорее управиться с делом Гарри. Свою торопливость он обосновал логично: чем дольше придется ждать, тем сильнее будет прогрессировать болезнь, и, кроме того, ожидание само по себе большая мука, чем исполнение приговора.

Гарри упрямо продолжал ожидать вестей от Сиднея Джерми.

Гарри оставался образцовым заключенным, только все меньше ел, к великому огорчению стражников и повара. Однажды тот даже явился сам, чтобы узнать, в чем дело. Этот визит явно доставил узнику удовольствие. Оправдываясь, он сообщил повару, что особым аппетитом не отличался никогда.

Через несколько дней после этого с утра пораньше в камере появился тюремный священник. Бен тоже пришел раньше обычного и лицо у него было какое-то странное.

— Если все апелляции отклонены, — спокойно сказал ему Гарри, — я готов умереть, но не таким образом.

Впервые Гарри ставил какие-то условия.

— Как угодно, — настаивал он, — но не на стуле, не под током. Иногда нужно до десяти минут, так что человек даже поджаривается… Когда я сидел в другой камере, мне многое рассказали. Теперь никто не хочет говорить об этом, но я знаю… Не позволяйте им сделать этого, Бен, поклянитесь мне, это единственное, о чем я прошу.

Просьба была совершенно абсурдной и поразительной для такого рассудительного парня. Бен был ужасно растерян. Не слушая его оговорок, Гарри вначале разнервничался, потом расплакался, и наконец раскричался:

— Я знаю, как это будет! Ток проникает всюду, прожигает человека до мозга костей! Течет вверх и вниз, кружит по всему телу. Человек сходит с ума, видя, как он чернеет, мечется, вспоминает всю свою жизнь и умирает тысячекратно! Не имеете права так поступать со мной. Вы не смеете так обращаться с человеком! Это незаконно!

Кризис этот произошел ужасно некстати. В конце концов священник вмешался в дискуссию и положил ей конец, сказав:

— Гарри, будь же умницей!

Впервые адвокат со священником оказались в камере вместе. Гарри еще не сделал из этого выводов. Только когда появился парикмахер, Гарри понял, что его ожидает. Тот состриг ему машинкой волосы на висках. Потом несколькими ловкими движениями ножниц отрезал низ штанин и рукава рубашки, чтобы обнажить икры и запястья.

Гарри, всегда заботившийся о своем внешнем виде, почувствовал, что стал смешон.

Закончив свое дело, парикмахер направился к дверям. Гарри бросился следом, пытаясь бежать. Двое солидного сложения стражников встретили его на пороге. Им не пришлось даже бороться с ним — у Гарри уже не было сил.

Один из них подал ему полный до края стакан.

— Пей, сказал он, — это виски.

Гарри, поморщившись, отодвинул его.

— Не переношу спиртного, — запротестовал он, — у меня от него болит желудок. Накануне я пригубил вина, и всю ночь страдал от изжоги.

Наконец Гарри стал таким же послушным, каким был всю свою жизнь. Бен шагал около него, неспособный вымолвить хоть слово или послать Гарри свою знаменитую улыбку. Лицо его было искажено ужасной гримасой. За смертником и адвокатом шел тюремный священник.

В коридоре слышны были чьи-то шаги. Гарри чувствовал, что его предали. Его даже не предупредили. Бен скрыл от него, что все апелляции кончились безрезультатно. Вот-вот его казнят, причем быстро и почти незаметно — и это вызывало у него настоящий ужас. Он слышал словно откуда-то издалека многократно повторенное слово «мужество» и голос капеллана, громко читавшего молитву. Коридор был не длинен. Последние дни своей жизни Гарри провел всего в нескольких шагах от электрического стула, ничего об этом не зная.

— Стойте! — вдруг крикнул он. — Я жду известия!

В этот момент его отпустили. Бен с болью в сердце поцеловал его. Гарри вдруг успокоился.

— Теперь он уж не будет тянуть, — сказал он своему адвокату, имея ввиду, очевидно, Сиднея. Происходило все слишком быстро, чтобы Гарри мог еще что-то объяснить. Двери, перед которыми все остановились, распахнулись, в них появился какой-то человек со смертельно серьезным лицом.

Он шагнул в сторону, пропуская Гарри.

— Прости меня, — странным дрожащим голосом произнес Бен, — я не мог тебя предупредить.

Гарри кивнул. Видимо, так и надо. Он, как всегда, оказался умницей.

Священник, держа в, руке крест, подсунул его Гарри для поцелуя. Потом и сам поцеловал Гарри.

— Все это неправильно, — сказал тот в последний раз.

Теперь он оказался в кабине, выкрашенной в голубой цвет. Посередине стояло кресло, болтами прикрепленное к полу. Комната была небольшая, немного напоминающая кабину осветителя за кулисами театра.

Гарри в мгновение ока был усажен в кресло. Вначале его привязали ремнем, застегнув его на животе, как привязной ремень в самолете. Два помощника палача орудовали молниеносно. Руки и ноги Гарри были зажаты аппаратами, похожими на протезы. Потом прикрепили электроды на запястьях, на икрах и на висках.

— Не двигайся, — сказал один из помощников палача, — а то замкнет!

В этот момент Гарри заметил округлое окошечко, помещенное на уровне его головы. Глядя в него, можно было наблюдать за казнью, но толстое стекло не пропускало наружу ни звука.

Оба помощника покинули помещение и Гарри остался один на один с палачом, стоявшим за ним, у стены, готовым в любую минуту нажать кнопку, несущую смерть. Несколько лиц появилось за стеклом окошечком.

— Стойте! — вдруг выкрикнул Гарри изо всех сил. — Смотрите, вот тот, кого я ждал, это Сидней Джерми, вот он! Он подает мне знак!

Действительно, это был молодой детектив. Находясь в паре метров от Гарри, он вглядывался в него в упор.

— Стойте, я вам все объясню, я теперь все понял! — из последних сил кричал Гарри.

Гарри силился все объяснить палачу, но тот его не слушал. Он и не к такому привык. По приказу директора тюрьмы, давшему условный знак, он ткнул роковую кнопку. В ту же долю секунды страшный шок потряс Гарри с головы до ног.

Сидней Джерми не отводил от него взгляда, и даже понимающе подмигнул при этом.

Удар и боль были много страшнее, чем он полагал. Все мышцы Гарри напряглись, как камень. Грозный меч электрической смерти пронзил его сердце и мозг. Так как Гарри судорожно подпрыгнул, шлем с электродами рухнул ему на голову, как смешная корона пьяного короля. Он невольно гримасничал как гротескный паяц, как марионетка, приводимая в движение за нитки тысяч нервов. Палач привел машину в действие еще раз. Вонь горелого мяса и паленой плоти наполнил кабину.

Свидетели, находившиеся за окошком, не знали, что крикнул Гарри в последний момент, ведь кабина была тщательно изолирована. Было сделано все, чтобы уберечь свидетелей от лишних потрясений.

После третьего электрического разряда Гарри весь почернел, голова его упала на грудь и из ноздрей потянулся легкий дымок.

Свидетели отвернулись. Директор тюрьмы отошел от окна. Прокурор едва успел добежать до умывальника, бывшего в двух шагах. Сидней Джерми отвернулся от окошка последним.

Бен одним глотком опорожнил почти полстакана виски, заготовленного для осужденного. Ноги у него стали ватными, он смертельно побледнел.

— Грязная работа, — сказал ему один из помощников палача, крепкий парень с массивным невыразительным лицом.

Адвокат ни на кого не посмотрел и ни с кем не попрощался. Просто отвернулся и вышел.

Два вооруженных стражника, сопровождавшие его от камеры смертников, теперь проводили его до самых ворот. На свежем утреннем ветерке ему стало лучше. Снаружи жизнь шла обычным порядком.

Все еще оглушенный, борясь с тошнотой, адвокат долго стоял на тротуаре возле своей машины. Голова его была совершенно пуста.

В это время подъехало — такси. Кто-то подозвал его с верхних ступеней лестницы, ведущей к дирекции тюрьмы. Тут же мимо Бена прошел прокурор, направляясь к черному лимузину, стоявшему чуть дальше. Прокурор приостановился, чтобы пожать руку человеку, спускавшемуся с лестницы. Бен машинально обернулся и почувствовал себя так, словно его кто-то палкой ударил по голове. Человеком, к которому шагнул прокурор, был Сидней Джерми. Весь в черном, очень бледный, но уверенный в себе, детектив-любитель прошел мимо ошеломленного Бена, сел в такси и захлопнул дверь перед носом у адвоката. Бен кинулся за тронувшимся такси. Детектив вежливо и даже словно понимающе помахал ему рукой.

— Джерми! — кричал Бен как безумный. — Джерми!

Потом он кинулся за машиной прокурора, но тот уже сворачивал за угол.

«Нужно предупредить Гарри, — машинально подумал Бен, только потом сообразив, что Гарри уже нет. Повернулся, чтобы зайти в дирекцию тюрьмы, потом передумал… — Собственно, для чего?.. Нужно сообщить полиции, прокурору… Джерми присутствовал при казни Гарри, — подумал Бен, — и Гарри его видел… И Гарри все понял… Но, как всегда, никто его не слушал. Бедный Гарри! А ведь он не ошибался. Ждал Джерми до самого конца, и правда сверкнула в его мозгу одновременно с ударом тока».

Бен дрожал всем телом. В ближайшем баре выпил чашку кофе. Руки у него тряслись все сильнее. В конце концов он все-таки сел в машину и not хал на Манхеттен. За рулем он вслух разговаривал сам с собой, спорил с Гарри, обсуждал перипетии дела, объяснял сам себе, как он приготовится к следующей встрече. Он подумал, что ему предстоит еще одна нелегкая задача: рассказать о казни матери Гарри. От этого ему не уйти. Миссис Уэст не удовлетворится рассказом священника. Бен подумал, что нужно согласовать с преподобным отцом основные пункты рассказа. Гарри умирал достойно, с этого надо начать.

Тут он вспомнил, что в десять у него назначена встреча с клиентом, с серьезным клиентом, гонорар ожидается очень приличный. Вдруг он почувствовал себя старым. Полтора часа пробираясь в сутолоке машин, он чувствовал себя все более угнетенным.

Секретарша, увидев своего шефа, была потрясена, но ничего не сказала — знала, откуда тот вернулся.

Большая приемная канцелярии юридической фирмы Бена Хехта и Горфинкеля, разделенная пополам стеклянной стеной, гудела в этот ранний час как пчелиный улей. Посреди центрального прохода были выгорожены небольшие кабинки для отдельных служб.

Какой-то клиент встал при виде входящего Бена.

— Мой компаньон сейчас вас примет, — бросил Бен на ходу, не задерживаясь.

Чувствовал он себя как побитая собака. Хотел поскорее запереться в своем кабинете, чтобы никого не видеть и не слышать. Два потрясения, пережитых им сегодня одно за другим, задели глубинные струны его души.

Секретарша вбежала следом.

— Мистер Смитсон ждет вас в приемной, — сообщила она.

Бен остановился как вкопанный и непонимающе повернулся к ней. Она смешалась под его взглядом, непривычным и грозным. Личная приемная была частью святыни Бена и никто не смел туда входить без его личного позволения.

— Он очень настаивал, — оправдывалась секретарша. — Сказал, что договорился с вами, но немного опередил вас… Я думала, что правильно делаю…

Бен толкнул двери в приемную, делая вид, что не замечает клиента. Тот, однако, поднялся и вошел за адвокатом в его кабинет, словно это было в порядке вещей. Бен Хехт с сердитой миной старательно закрыл за своим клиентом двери. Тот без приглашения уселся в одно из глубоких зеленых кожаных кресел.

— Слушаю вас, мистер Смитсон? — произнес Бен, словно никогда и не слышал ни о каком Сиднее Джерми.

Опершись локтями на огромный письменный стол, Бен всматривался в своего гостя с напряженным вниманием и убийственным презрением.

— Вы убили Каннингэма, — начал он, — чтобы отправить Гарри Уэста на электрический стул. За это двойное убийство, мистер Смитсон, я отправляю туда же вас!

Гость усмехнулся.

— Ах! Наконец-то вы все поняли, мистер Бен Хехт!

— К черту! — взорвался адвокат, которому было совершенно не до шуток. — Только официальные лица могут присутствовать при приведении в исполнение смертного приговора, иногда и члены семьи жертвы преступления. Я же знал от прокурора, что брат Лорин Смитсон будет присутствовать на экзекуции.

— У меня было на это право, — сказал Перси Смитсон, экс — Сидней Джерми.

— Я сейчас же звоню в полицию, — заявил Бен, протягивая руку в сторону телефона.

— Не утруждайтесь, — бросил Смитсон, отодвигая телефонный аппарат. — Я сам это сделаю, даю вам слово. Но перед этим я хотел бы обеспечить себе адвоката.

Бен поднял глаза, сбитый с толку неслыханной бесцеремонностью своего гостя.

— Ведь на публику это произведет очень плохое впечатление, если станет известно, что адвокат сам потребовал арестовать у себя в кабинете клиента, обратившегося к нему с полным доверием. Я даже полагаю, что это положит конец карьере такого адвоката.

Бен убрал руку.

— Вы имеете наглость считать меня своим адвокатом?

— А почему бы и нет? Вы ведь один из лучших, правда?

— Но эти два дела абсолютно несовместимы.

— Вы имеете ввиду дело Уэста? Оно окончательно закрыто, и при этом самым легальным способом на свете. Мои интересы, таким образом, не вступают в противоречие с интересами других ваших клиентов. Разве мне нужно напоминать вам эти факты?

Смитсон был уверен в себе, чувствовал себя на коне. Но все-таки крохотная искорка беспокойства блестела в его глазах.

— «Это опасный тип», — подумал Бен Хехт.

— Вы взялись за защиту самого низкопробного преступника и в состоянии отказать порядочному человеку, блюстителю справедливости, который избавил общество от ненужного и дорогостоящего судебного процесса? Вы нелогичны, мистер адвокат!

Брат покойной Лорин начинал раздражаться:

— Я убил Каннингэма, да, признаю, уничтожил опасное чудовище. Сделал это по двум причинам: прежде всего потому, что он убил мою сестру и, кроме того, как вам совершенно ясно, его появление на процессе спасло бы Гарри Уэста, истинного виновника. Видите ли, мистер Хехт, Лорин была существом абсолютной чистоты, невинности и наивности. Несмотря на все ваши усилия во время процесса, вам не удалось запятнать ее память, которая останется для меня дорогой и святой. Свет личности Лорин был выше всех ваших мошеннических штучек. И именно потому вы проиграли процесс. Хотите знать всю правду? Вы сами не верили в дело, которое защищали. Вы сами — отец молодой, восемнадцатилетней девушки, и именно о ней вы думали во время процесса, а не об этом извращенце Уэсте.

Лорин, моя сестра, была невинна, когда пошла за этим чудовищем. Была слишком неопытна, чтобы предвидеть, что ее ожидает. Ее всегда окружала сердечная опека всей семьи, может быть мы даже слишком баловали ее… В наше время такое может пойти не на пользу. Моя сестра, к сожалению, не была достаточно подготовлена к столкновению с проблемами реальной жизни.

Бену казалось, что он слышит миссис Уэст, рассказывающую о своем сыне.

— Я берег Лорин как зеницу ока, продолжал Смитсон. — Конечно, я был не прав. Потому и чувствую себя отчасти виновным в том, что произошло. Я убил Каннингэма, которого его миллиарды уберегли бы от законной кары. Ведь известно, за доллары можно сделать все. Еще раз повторяю: я действовал как вершитель справедливости. Оба виновника должны были заплатить за совершенные преступления. Если бы оба они предстали перед судом, один бы смог спасти свою шкуру.

— Но вы же украли коллекцию марок, — сдавленным голосом шепнул Бен Хехт.

Смитсон пожал плечами.

— Я разделил эти марки между благотворительными организациями, занимающимися опекой над девушками, — ответил он, — выдавая себя за священника, действующего по поручению раскаявшегося грешника.

Филантропы не слишком интересуются происхождением анонимных даров — не могут же они усомниться в Провидении.

На лице Перси Смитсона появилась мимолетная, грустная усмешка.

— Деньги я отдал родителям, чтобы они отправились в кругосветное путешествие и попробовали бы все забыть, хотя конечно, ничего и никогда они не забудут. Жизнь их разбита, также как и моя.

Немного помолчав, он добавил:

— Признайтесь, вы и сами поступили бы также, если бы Уэст убил вашу дочь?

— Не знаю, — ответил Хехт, — что бы я сделал. И вообще, я не судья и не мне хвалить вас или осуждать.

— Совершенно верно, — согласился Смитсон. — Вы мне не судья, вы мой адвокат.

Он достал из кармана пачку банкнотов и бросил их на стол.

— Дело Уэста не много вам принесло, — заметил он. — Не говоря уже о понесенных вами расходах…

Бен делал вид, что не замечает денег.

Смитсон встал.

— Я надеюсь, что вы не сделаете неразумного шага, мистер Бен Хехт.

Бен машинально поднялся. Ему было ужасно не по себе. Проводив гостя к дверям, он попросил у секретарши аспирин.

Та покосилась на разбросанные по столу пятисотдолларовые банкноты, поставив стакан воды, удивленно присвистнула.

— Пересчитайте деньги, — велел адвокат, — и отнесите в банк.

Ее удивленную мину он старался не замечать.

— По какой статье провести эту сумму? — уважительно спросила она.

— Пометьте: аванс за гонорар.

— По какому делу.

— Дело Смитсона, — сухо ответил он.

— О, это дело, видно, многообещающее! — заметила она, записывая.

— Обещает гораздо больше, чем предстоит, — буркнул Бен себе под нос.

Секретарша не поняла и вопросительно подняла глаза. Заметив у шефа странное выражение лица, она пришла к выводу, что лучше оставить его в покое.

Адвокат не ошибся. Никогда уже больше не довелось ему услышать о Перси Смитсоне. Брат Лорин написал обстоятельные показания, касающиеся совершенного преступления и вложил их в конверт, адресованный инспектору Самберу «или его преемнику». Как верующий католик он решил доверить это признание своему исповеднику на смертном одре.

Тем временем единственным свидетелем его преступления оставался Бен Хехт, связанный профессиональной тайной.

С финансовой точки зрения для адвоката это было самое успешное дело в его практике. Никогда ему не платили так много за красноречие, как на этот раз — за молчание.

Март.

Граф Дракула встречается с Бонни Паркер. Что совершат они вместе? Упырь, нелюбимый любовник, зловещий и жуткий, вонзит свои клыки в нежное горло Бонни.

«Ужаснейшая пара всех времен появится на экранах ваших кинотеатров в самой удивительной истории столетия».

Такой заголовок вам никогда не увидеть. И не хотелось так начинать свой дневник. Но я слишком взволнован.

Хочу, чтобы все было ясно. Конечно, Бонни — не Бонни Паркер, как я не Дракула, это только Игра. Главное, что я еще не встречал никого, кто бы умел играть в эту игру или хотя бы понять ее. Телевидение как-то проводило анкету со зрителями, только что посмотревшими фильм ужасов, и их расспрашивали, как понравился фильм. Некоторые шутили, другие не отвечали честно, и лишь один сказал: «Мне нравится, когда чудовище хватает девушку». И мне, подумал я, и мне. И мне это нравится. Но я еще не встречал человека, который бы в этом сознался. Люди — трусы. Кого они хотят обмануть? Ответ: только себя самих.

«Тридцать лет кино ужасов» — так называлась выставка в галерее искусств. Можете представить, как меня это привлекало. И я не разочаровался, хотя там были только кадры из фильмов. Но какие кадры! Бела Лугоши — Дракула, в длинном развевающемся плаще, в лучах прожектора на темном фоне, и еще в фильме «Убийство на улице Морг», одном из моих любимых. Бела в нем похищает женщин, а потом вместе с гориллой производит над ними эксперименты. Хочет доказать какую-то теорию эволюции, но до этого вам нет дела. И вообще там всего хватало. Из современных штучек большинство слабоваты, но там были Чейни и Карлофф, отличные сцены с перепуганными девушками из «Франкенштейна» и «Дочери Дракулы». Правда, та мне не слишком понравилась. Все женщины… По-моему, дочери стоило бы специализироваться на мужчинах.

Как раз я любовался той сценой из «Франкенштейна», когда заметил, что кто-то стоит рядом. Это и была Бонни. Она в упор уставилась на девушку, думаю, ее играла Мей Кларк, лежавшую на постели, бессильно свесив голову. Я не имею привычки разговаривать с посторонними женщинами, но эта показалась мне более понятливой, что ли.

Я заметил, что это удачный кадр. Она только кивнула, но скоро мы снова стояли вместе перед очередной фотографией. И я спросил, любит ли она фильмы ужасов.

— Вообще-то да, но некоторые из них такие наивные… Я думала, что будет что-то из «Бонни и Клайда».

— Но это же вестерн…

— Да, но знаете, я имела в виду ту перестрелку. Множество крови…

Она искоса взглянула на меня, и я подумал, что с нею стоит поговорить. И я заговорил. Мы пошли выпить по чашечке кофе, и я говорил, а она слушала. В основном о моей теории «Поведение как Игра».

Никогда раньше я ни с кем об этом не говорил.

Моя теория поведения основана на мысли о том, что мы, живущие в шестидесятые годы, имитируем других, например, множество подростков подражает «Битлз», их одежде, длинным волосам и тому подобному, причем часто не сознавая этого. Все мы считаем себя оригиналами, хотя сами всего лишь копии. Каждый кем-то прикидывается. Чиновники воображают, что они знаменитые футболисты или президенты крупных фирм, иногда и то и другое вместе. Правда, все это только фантазии, знаменитых футболистов на свете немного, а на каждого начальника приходится сотни и тысячи людей, выполняющих приказания. Все мы играем какую-то роль. Главное то, что, признавая это, человек может скрасить себе жизнь. Можно отпустить узду фантазии, а это так возбуждает…

Полагаю, это придает смысл жизни. Мне — да, но сейчас я пишу в состоянии, которое можно назвать эйфорией. Словом, в один прекрасный момент я решил рискнуть. Перегнувшись через стол, сказал:

— Знаете, кто я? Бела Лугоши.

Она вытаращила на меня глаза, и я вдруг испугался. Подумал, что она принята меня за сумасшедшего. Но все-таки продолжал:

— А знаете, кто вы? Фэй Данауэй.

Покачав головой, она ответила:

— А вы — Дракула.

— Гостиная.

Агент по продаже недвижимости мистер Дарлинг почтительно склонил голову. Посреди старательно уложенных волос была округлая лысина. Все четверо оглядели пустую комнату.

— Чудно. — Поль Вэйн распахнул застекленные двери и сад и глотнул воздух, как приговоренный к смерти.

Мистер Дарлинг зашел с козыря.

— За участком — школьный стадион. Значит, строить тут ничего не будут.

Щуплый сорокалетний человечек, ухоженный и аккуратный, тип торговца недвижимостью, берущего обаянием, а не нахрапом.

— Красиво, — без особого убеждения сказала Элис. Взглянула на дочь.

Дженнифер пожала плечами.

— Дом как дом, как любой дом в предместье. Как вы и хотели.

Поль не стал напоминать падчерице, что Роули не предместье, а город. Они продолжали осмотр. Элис погрузилась в практические детали, прикидывала, какая нужна мебель, какие ковры и шторы, в душе переделывая все по-своему. Поль похваливал тихую улицу и солидную основательность домов эпохи короля Эдварда. Мистер Дарлинг все нахваливал дом, подчеркивая, что поблизости и магазины, и школы (смешно, подумала Элис, ведь Дженнифер уже вышла из школьного возраста) и что товары здесь доставляют на дом. Когда она промямлила, что нужно еще подумать, заметил, что о таком шикарном доме в таком хорошем месте долго раздумывать не следует.

О Вэйнах говорили, что они хорошая пара. Трудно было представить, что они могут поссориться. Они и в самом деле не ссорились, но только потому, что, оставаясь одни, старались избегать всех спорных вопросов. Когда в тот вечер они вернулись в Лондон и Дженнифер удалилась под неясным предлогами, что у нее встреча, поговорили о домах в Чалк Фарм, потом — о доме в Роули.

Разговор вначале тоже был весьма уклончивый.

— Не понимаю, зачем ты сказала, что мы еще подумаем. Могли бы договориться сразу. —  Поль сел, точнее, упал, на ковер, опершись головой о колени жены, и по-мальчишески улыбнулся: — Что, золотце, у тебя есть что-то против этого дома?

— Дом как дом. Думаю, там будет неплохо.

— И ты бы прекрасно все обставила. У тебя есть вкус…

— Но тебе будет дальше на работу. И Дженнифер тоже.

Административное здание компании «Тимбэлс пластик», где Поль работал начальником отдела кадров, находилось в Вестминстере. Дженнифер работала в Мейфейр в какой-то кинопрокатной фирме.

— Она ясно дала понять, что дом ей не нравится.

— Скоро вылетит из гнезда и обставит свою жизнь по-своему.

— Я хотела бы познакомиться с ее приятелями, к которым она бегает. Почему не приведет их сюда?

— Потому что молодежь — это молодежь, а мы уже старики, и нет у нас ничего общего. Хотя никто не скажет, что тебе уже сорок два.

Элис знала, что Поль хотел бы услышать, что и он не выглядит на свои сорок, только на тридцать пять, но не хотела поддерживать его легкомысленный тон. И к тому же это было неправдой. За фигурой он следил, но волосы редели, и на лице появились морщинки. Когда-то он был очень хорош собой, а она всегда любила красивых мужчин. Считала себя женщиной практичной и свой интерес к красивым мужчинам осуждала как сентиментальную слабость, но ничего не могла с собой сделать. Ее первый муж Энтони выглядел как Руперт Брук. Был он на десять лет старше нее, военный летчик, разбившийся с самолетом в Альпах, когда она была беременна Дженнифер на восьмом месяце. Поль сегодня выглядел на свой возраст. Можно ли сорокалетнего еще назвать красивым?

— Мы живем в старом обшарпанном доме, а там вокруг зелень. Так почему ты против?

— Не знаю, с чего нам поселяться именно в Роули.

— Это мы уже обсудили. — Встав, он заходил взад-вперед. Никогда не мог долго высидеть без движения. — Посмотри, ведь в Роули наш главный завод, и там живет половина сотрудников, и Боб Лоусон…

— Так, значит, там должен жить и ты?

— Ах, Господи… — С деланным отчаянием он схватился за голову. — Боб говорит, не может понять, почему мы остаемся в Лондоне, и как бы здорово было стать соседями.

— А что еще хочет от тебя Боб Лоусон?

— Ну что ты… Ты несправедлива, золотце.

Конечно, она была несправедлива. Боб Лоусон, коммерческий директор фирмы, хорошо к ним относился. Поль взглянул на нее с миной обиженного мальчика, от которой у нее когда-то таяло сердце, но теперь казалась наигранной и только раздражала. И, забыв про Лоусона, она раздраженно бросила:

— Я только не хочу, чтобы опять что-то случилось.

— Не знаю, что ты имеешь в виду.

— Как в тот раз с Моникой.

— Это было давным-давно. Могла бы и не упрекать.

— Я не упрекаю. Но городишко кажется мне ужасным. Чувствую, он принесет нам несчастье.

— Не узнаю тебя. Ты стала суеверна?

— Говорю тебе, Поль, если опять будет так, как с Моникой, я от тебя уйду.

Никогда еще она так не говорила, отчасти чтобы не нарушать неписаный договор, что они оба никогда не дают волю чувствам, отчасти потому, что знала взрывную реакцию Поля, но все равно ее так удивило, когда он упал на колени, расплакался и поклялся, что покончит с собой, если она его бросит. И все это вперемежку с обещаниями и туманными невразумительными намеками, что на фирме его кто-то подсиживает. Через десять минут она согласилась, чтобы назавтра он внес залог за «Плющ» — так назывался дом.

Лежа потом в отдельной постели, тихо повторила про себя адрес: вилла «Плющ», Кингсуорт-авеню, Роули. Ясно было, что Поль добился, чего хотел, и вот теперь она пыталась понять, почему так возражала против переезда в Роули. Ведь разумно держаться поближе к начальству, да и не все ли равно, где жить? Прошло уже два месяца с их последней неудачной попытки заняться любовью, и в полусне она представила, что с ней в постели — двадцатилетний парень, темпераментный настоящий брюнет. Шептал слова, которых она не понимала, но все равно шептала что-то в ответ. Уснувший Поль зашевелился и застонал.

Боб Лоусон нажал кнопку на резной деревянной панели. Та отодвинулась вверх, изнутри появилась полка с бутылками и бокалами. Лоусон, с удовольствием наблюдавший за операцией, налил две большие порции виски, подал одну Валери и спросил:

— Что ты имеешь в виду, что странное?

— Не спрашивай, я не знаю. Но есть в нем что-то странное.

— Поль легко находит контакт с людьми. Это его профессия. Так почему ты не хочешь, чтобы он жил по соседству? И опять же удобно — завод поблизости.

— Ну ладно.

— И вообще, как бы я ему мог помешать?

— Не нужно было поддерживать его идею.

— Все уже решено, они внесли залог.

Лоусоны были высоки ростом, хороши собой. Он — метр восемьдесят пять, она на семь сантиметров ниже. Лоусон, уроженец севера, который, приехав на юг, сделал неплохую карьеру, чем-то напоминал пирата, несмотря на прекрасный прямой нос и элегантные волны поседевших волос, которые он укладывал раз в месяц. Валери, на десять лет моложе, была розовощекой блондинкой с фигурой как песочные часы. Пышущая здоровьем, крепкая, в своем роде весьма привлекательная, она все же чем-то напоминала веселого поросенка.

— Надо бы пригласить их на ужин, представить кое-кому из знакомых.

— Думаешь, они впишутся в наше общество? — Когда он рассмеялся, покачала головой. — Это не смешно. Ручаюсь, она женщина со странностями. Не удивлюсь, если окажется вегетарианкой. — Валери была большой любительницей бифштексов с кровью. — Оба они какие-то странные.

Муж издал характерный звук, что-то среднее между молодецким ржанием и поросячьим хрюканьем.

— В ближайшую неделю можешь смело приглашать их на ужин, все будет в порядке. Где Салли?

— На теннисе.

Удовлетворенно кивнул. Дочь занялась делом. Боб Лоусон был в Роули председателем теннисного клуба. Еще он был председателем крикетного клуба, вице-председателем любительского театрального союза и союза ветеранов войны. Общественная деятельность была его коньком.

В начале мая Лоусоны пригласили Вэйнов на ужин. Покупка дома еще не состоялась. Письмо от поверенного в делах Поля недели две оставалось без ответа. Потом все, казалось, пришло в норму, и Поль и Элис даже перевезли часть мебели со склада в пустой дом. Но при покупке дома еще ничто не решено, пока обе стороны не подпишут договор купли-продажи, а тут вдруг поверенные в делах хозяина, некоего Мэйкписа, через Дарлинга передали Полю, что получили более выгодное предложение.

По пути к Лоусонам Поль и Элис заехали к торговцу недвижимостью. Контора у него была в старой части города в доме восемнадцатого века с элегантной эркерной аркой. Поль разжигал в себе гнев, отчасти деланный, отчасти настоящий.

— Я должен вам сказать, что ваш клиент ведет себя ужасно несерьезно. Вначале принимает наши условия, принимает залог, а сам за нашей спиной ищет вариант повыгоднее. Водит нас за нос, это ясно.

Мистер Дарлинг, склонив голову с лысинкой, воспринял излияния Поля спокойно.

— Я бы назвал это иначе. — Говорил он тихо, но отчетливо. — По-моему, это нечестно. Я не допущу, чтобы кто-то кого-то водил за нос.

— Мы думали, он честный человек, и даже перевезли некоторые вещи. Если сделка не состоится, потребуем компенсации. — Поль на миг умолк. — Что вы сказали?

— Я передал все Мэйкпису и сказал ему, что, раз он принял ваше предложение, а сам решил передумать, то я не могу дальше работать на него.

— Это все очень хорошо, но… — Поль снова замолчал, выжидающе уставившись на маленький крепкий подбородок по другую сторону стола.

— С радостью могу вам сообщить, что мне удалось уговорить мистера Мэйкписа. Он действительно получил более выгодное предложение — не через меня, уверяю вас, — и собирался его принять. Полагаю, он недооценил ситуацию. Я заявил ему, что дело чести — забыть о всех иных предложениях.

— Ну и…? — Элис впервые подала голос.

— Он отклонил второе предложение. — Дарлинг нажал кнопку звонка. Вошла нескладная женщина с волосами мышиного цвета. — Мисс Браун, письмо от поверенного в делах мистера Мэйкписа. И копию моего ответа.

Мисс Браун принесла бумаги. Письмо от поверенного в делах подтверждало, что необходимые шаги делаются и через несколько дней договор будет готов.

— Вы, очевидно, скоро получите сообщение от своего адвоката. Наша почта уже не та, что раньше. — Он кисло улыбнулся, потом посерьезнел. — У вас будет прекрасный дом, миссис Вэйн. В лучшей части Роули.

— В лучшей части Роули… — повторила Элис, выходя из машины и оглядывая дома из красного кирпича в стиле короля Эдуарда. У каждого — отдельный гараж, впереди и позади — ухоженные садики. Еще раз обойдя пустой дом, искала трещины на потолках, принюхивалась к затхлой сырости погреба.

— Ты не передумал? Еще не поздно.

— Не передумал. Говорю же, все будет прекрасно.

— Ладно. Надеюсь, я как-нибудь выживу в лучшей части Роули.

Начало мая.

Посмотрел «Глаза без лица», французский фильм о враче, отрезающем у людей куски кожи и пересаживающем их на изуродованное лицо своей дочери. Не понравился он мне, ничего интересного. Бонни не пришла и хорошо сделала. Эти новые фильмы не сравнить со старыми. Хотя «Психо» мне понравился, это было здорово. Душевая, и по стеклу стекает кровь…

Анна-Мари была свободна каждый вечер, но обычно предупреждала Пенелопу, если хотела задержаться дольше чем до одиннадцати. Двадцать седьмого мая в восемь вечера она вышла из дому. Пенелопа заметила, или ей это показалось, что та была возбуждена и взволнована. Собиралась вернуться около полуночи.

В два часа ночи Пенелопа отправилась спать. Утром Анны-Мари дома еще не было. Пенелопа и Дик совещались за завтраком, не уволить ли ее, когда наконец покажется. На другой день, в воскресенье, позвонили в полицию.

Первого июня, в праздник, они перебрались в «Плющ». За Бобом Лоусоном каждое утро приходила служебная машина, чтобы отвезти его в правление, но Боб в дороге занимался документами и диктовал письма, поэтому Полю места в машине не предлагал. Поль с Дженнифер ехали или шли пешком на станцию и садились в поезд. Дорога занимала сорок минут. Поль читал «Файненшел Таймс» и «Таймс», Дженнифер листала женские журналы. Элис оставалась дома одна.

Строчила шторы, натирала полы, открыла счета у местных торговцев. Дважды ее приглашали на чай, но первый раз она перепутала время и явилась, когда гости уже расходились, а в другой — только слушала местные сплетни, не произнеся и десяти слов. Сплетни были не по ее части. Вернувшись домой, зареклась на будущее.

В тот день она перекладывала старые фотографии в шкатулке, стоявшей в гостиной на груде еще не разобранных вещей. Сидела на полу, поджав ноги, разложив фотографии вокруг. Грудная Дженнифер, ползущая по газону из дома под Кройдоном, где они жили, когда Поль еще был коммивояжером, Дженнифер — ангел в школьной пантомиме, Поль и она на банкете фирмы двенадцать лет назад, когда Поль только перешел в «Тимбэлс пластик». Сэр Джеффри Пиллинг, бывший коммерческим директором до того, как у фирмы возникли финансовые проблемы и Бобу Лоусону поручили ее реорганизацию, танцевал с нею дважды. Полю он сказал: «Желаю удачи вам, Вэйн, и вашей прелестной молодой жене. Вы прекрасная пара».

— Прелестной, — вздохнула Элис. В те годы это звучало как песня. Она вспоминала их как лучшую пору своей жизни, те годы, когда она уже пришла в себя после гибели Энтони и была очарована красавцем Полем, когда была хороша собой и по-настоящему счастлива. Родителям ее Поль не нравился, мать ворчала, что можно было найти кого-нибудь получше, но она не обращала внимания. Но «прекрасная пара» была давно в прошлом. «Я хороша», — заявила она себе и повторила это как заклинание, пока не вошла в ванную, где зеркало уличило ее во лжи. Бледное усталое лицо, еще хорошей формы, с тонкими чертами, но с заметной сединой в волосах и напряженным выражением глаз, явно нельзя было назвать красивым. Разорвала фотографию с банкета на четыре части, немного поплакала, а потом все четыре куска осторожно наклеила на картонку. После этой уступки сентиментальности снова стала практичной женщиной. Накрасилась, надела даже слишком элегантное платье и отправилась за покупками.

На главной улице встретила Пенелопу Сервис, которая поведала ей о загадочном исчезновении Анны-Мари.

— Она немного со странностями, — рассказывала Пенелопа вечером Дику. — Когда я рассказала ей об Анне-Мари, знаешь что она сказала? Сейчас… — Пенелопа прыснула, как от щекотки. — «Мне интересно, не соблазнил ли ее мой муж. Обо мне он уже стал забывать, зато интересуется молоденькими».

Дик кивнул. Как психолог, он привык ничему не удивляться.

— А потом добавила: «Не обращайте внимания, сегодня меня что-то потянуло на воспоминания, с вами такое бывает?» Было… мне стало ее немного жаль, она казалась такой… — фраза осталась незавершенной. — Так что я пригласила ее на чай, и, видимо, она вступит в наш… в наш бридж-клуб.

— Отлично. А что будем делать с этой чертовой девицей?

— Думаю, новую искать не будем. С ними больше хлопот, чем… — но и эта фраза осталась неоконченной.

— Полагаю, ее вещи надо бы отослать родственникам.

— Завтра займусь.

— В полиции думают, она с кем-нибудь закатилась в Лондон. Но, честно говоря, мне она такой не казалась.

Пенелопа Сервис была уже по горло сыта разговорами об Анне-Мари.

— Не знаю, мой дорогой, и мне это безразлично. Знаю только, что как помощница по дому она ничего не стоила, и… и я рада, что мы от нее избавились.

— Слушай, вот смеху будет, если Вэйн действительно скрывает ее где-нибудь в любовном гнездышке. Он-то мужчина хоть куда, а?

— Не в моем вкусе. Не люблю мужчин в его возрасте, которые ведут себя как незрелые юнцы. С него станет и волосы красить…

Центрами светской жизни в Роули были клубы: для мужчин — «Ротари» и гольф-клуб, для дам — Союз женщин, общественный клуб и теннисный клуб. Клуб «Ротари» был предназначен для бизнесменов, гольф-клуб — для тех, кто поднялся повыше по общественной лестнице, включая некоторых сотрудников «Тимбэлса», и общественный клуб (куда входил и бридж-клуб, в который записалась Элис Вэйн) для их жен. Роули был слишком велик для того, чтобы тут жили только сотрудники фирмы, но на заводе в Роули было пять тысяч работников и фирма поддерживала большинство клубов.

Теннисный клуб был тем местом, где встречались представители обоих полов, и не от случая к случаю, а постоянно. На разницу в общественном положении тут не обращали внимания, но от этого она, конечно, не исчезала. Теоретически в клуб мог записаться каждый, но практически рядовым сотрудникам «Тимбэлс» и в голову бы не пришло это сделать, как, скажем, и продавцу из бакалейной лавки. В спортивном клубе фирмы было больше гораздо лучших кортов, причем доступных за гораздо меньшую плату. Стать членом клуба означало, как сказал Боб Лоусон Полю Вэйну, попасть в струю, точнее, попасть в нужную струю. Поль послушался его совета и записался в клуб. Дженнифер отказалась, ибо с такими развлечениями покончила еще в школе, а Элис в теннис не играла. И вот в теннисном клубе в один июньский вечер Поль стал эпицентром банального инцидента, который позднее оказался весьма существенным.

В теннис, как и во все остальные игры, он играл скорее эффектно, чем хорошо. У него была мощная первая подача, правда получавшаяся не всегда, и ненадежный, но резкий смэш. Играл он в смешанной паре с Луизой Олбрайт против Рэя Гордона и Салли Лоусон. Рэй с Салли вообще-то играли лучше, но Салли, которой в Роули все давно осточертело, играла почти каждый мяч с таким опозданием, словно была где-нибудь в Копенгагене и управляла ракеткой на расстоянии. Поль творил чудеса. При счете четыре — пять энергичными смэшами выиграл два мяча на Луизиной подаче, превратив ноль-тридцать в тридцать-тридцать. Третий смэш поднял на боковой линии белое меловое облачко.

Рэй закричал:

— Мимо!

Поль недоверчиво переспросил:

— Мимо? Я видел, как полетел мел!

— Это пыль. Не меньше фута «за».

Тридцать-сорок. Луиза подавала, Салли вернула мяч на заднюю линию, Поль отбил его образцовым форхендом, за которым кинулся Рэй, но тут же остановился.

— Мимо! — крикнул он. — Конец игры. И сета.

Поль остановился на краю корта, уперев руки в боки, потом подошел к Луизе и что-то ей сказал. Оба рассмеялись.

— Что здесь смешного?

— Да ничего, ничего.

— Нет уж, вы оба смеялись. Скажите над чем. — И Рэй шагнул к сетке. — Луиза.

— Да ничего. Поль только сказал…

— Ну?

Она взглянула на Поля, тот пожал плечами.

— Господи, это была только шутка.

На возбужденном лице Рэя играли желваки.

Прежде чем Поль успел ответить, заговорила Луиза своим нежным девическим голосом:

— Поль сказал, что, если бы тебе предстояло пройти тест на алкоголь, ну, знаешь, когда нужно идти по белой черте, ты бы провалился, потому что не увидел бы ее. Мне это показалось очень смешным. Я точно знаю, что последний мяч был в поле.

Рэй, зыркнув на нее, ушел с корта.

— Не стоило ему говорить, — спокойно заметил Поль.

— Но ведь он был в поле. Разве нет, Салли?

— Понятия не имею.

Поль обнял их обеих за плечи.

— Да Бог с ним, давайте плюнем, ладно?

Девушки пили джин с тоником, а Поль заказал бокал пива, когда Рэй вошел в буфет. На вопрос Поля, что будет пить, Рэй, не глядя не него, ответил:

— Я не пью с людьми, которые утверждают, что жульничаю. И с соплячками, которые всюду суют свой нос.

Отвернувшись, он вышел. Не повышал голос, но все слышали — и бармен, и Питер Понсоби, стоявший в двух шагах. Их лица просто пылали негодованием.

— Такая грубость! Просто непростительно. Я должен за него извиниться. Постараюсь, чтобы об этом узнало правление.

Поль ответил, что речь шла всего лишь о глупой шутке, которую Рэй превратно понял, а Луиза спросила, нельзя ли получить еще одну порцию. Салли скоро ушла домой. Там рассказала родителям, что случилось.

Попыталась было получить у них согласие на аренду квартиры в Лондоне на паях с приятельницей, но Боб по-прежнему не хотел давать ей на это ни пенни, утверждая, что раньше нужно закончить практику. Теперь он заметил, что Полю, видимо, изменило чувство меры, на что Салли заявила, что в клубе тоска зеленая, а так хоть какое-то оживление. И добавила, что такая же тоска и в Роули. И тут же, взбежав по лестнице, хлопнула дверью своей комнаты и на полную громкость пустила пластинку Джеймса Тейлора.

Поль и Луиза остались в баре, где часов до десяти играли в стрелки. Поль и тут был на высоте, и когда одну из партий закончил дуплетом, Луиза пылко обняла его. Потом он отвез ее домой и поцеловал на прощание. Ответив на поцелуй, она вдруг отстранилась. Поль замер, постукивая пальцами по рулю.

— Я слишком стар, да. Или дело в Рэе?

— Нет. С Рэем все кончено.

— Есть кто-то другой?

— Возможно, — ответила она с обезоруживающей откровенностью. — Возможно, я не останусь в Роули. Здесь просто болото, не правда ли? По крайней мере, для молодых.

Луиза его не слитком привлекала, но слова ее его задели, напомнив, что они живут в разных мирах. Попытался одной рукой притянуть ее к себе, а другой задрать юбку. Вырвавшись, она выскочила из машины и захлопнула дверь. Посмотрев ей вслед, завел мотор и поехал домой.

Двадцать второго июня, в среду, Плендер лениво расхаживал по выставке на Маркет-сквер, называвшейся «Борьба с преступностью зависит от каждого из нас». Эту передвижную выставку затеяли несколько ребят из Лондона, которым удалось скрыть усмешки, когда Плендер сообщил им, что он из местной полиции и хотел бы узнать что-то новое о том, как ловить преступников. Он стоял перед стендом, полным мерцающих разноцветных лампочек, который должен был представлять систему взаимодействия между отдельными следственными группами, когда его кто-то окликнул. Обернувшись, увидел Рэя Гордона из газеты «Роули инквайер». Плендер ухмыльнулся.

— Хочу немного подучиться, но не стоит писать об этом.

— А что, если написать, что вас тут не было?

— Ставлю пиво, идет? А вы мне расскажете последние сплетни.

— У меня для вас кое-что есть. Как раз собирался позвонить.

— Сообщить о каком-нибудь преступлении?

— Надеюсь, нет.

Плендер думал о Гордоне, что того ничто на свете не трогает, но в пабе «У красного льва» тот ему показался довольно нервозным.

— Исчезла одна девушка, моя знакомая. Родители просили меня никому не говорить, но вам…

— Когда?

— Ушла в понедельник вечером и еще не вернулась.

— Вы с ней встречались? Поссорились или что-то в этом духе?

— Нет, этого не было. Несколько раз мы встречались, но ничего серьезного. В прошлую субботу в теннисном клубе мы немного повздорили. Она играла с тем надутым идиотом Вэйном, который недавно сюда перебрался, ну мы и обменялись парой теплых слов. Но это здесь ни при чем. С тех пор я ее не видел. Вчера звонила ее мать, не знаю ли я чего.

— Значит, она жила с родителями. Сколько ей лет?

— Скоро девятнадцать.

— А вы были у нее за няньку, да?

Рэй растерялся еще больше:

— Может, со стороны так и кажется, но она умела позаботиться о себе и сама. Конечно, до известной степени. Ее интересовал, собственно, не секс, а приключение, и в то же время она побаивалась, ну, вы понимаете. Теннисный клуб ей не подходил, там слишком все солидно и скучно, но ходить куда-то еще она опасалась. Странная девушка.

— Вы спали с ней?

— Черт возьми, а вам какое дело?

Плендер отшутился:

— Я только пытаюсь понять, была ли она из тех.

— Уверен, что нет. Она мне сказала, что переспала как-то с парнем на каком-то фестивале, но я бы сказал, что это было в первый и последний раз. Нет, я не спал с ней.

Плендер заказал еще бокал пива.

— Знаете какие-то подробности? Я имею в виду, где она была в понедельник вечером, и тому подобное? Ну ладно, где живут ее родители?

— Вудсайд Плейс, 80. Послушайте, когда отправитесь к ним, забудьте, что знаете это от меня, ладно? Им это не понравится.

— А что я им должен сказать? Что хожу на их улице из дома в дом и выясняю, сколько у кого дочерей пропало? Чем она занималась, работала или сидела дома?

— Закончила среднюю школу и собралась в какой-то университет на севере, но не могла решиться, ехать или нет. — Задумчиво уставился на свое пиво. — Пожалуй, можно бы сказать, что просто убивала время, ждала, вдруг что-то случится.

— Все мы так делаем.

Плендер выбрался в Вудсайд Плейс, большой квартал одинаковых, но красивых современных домов, построенный в форме буквы «Е». Довольно долго искал номер 80. Нажав кнопку звонка, услышал красивый аккорд.

Дверь отворила невысокая женщина с озабоченным лицом и похожими на пуговки глазами, которые расширились от тревоги и страха, когда Плендер представился. Торопливо пригласила его внутрь, словно он пришел за квартплатой. В комнате смотрел телевизор высокий мужчина с усами, торчавшими как зубная щетка.

— Папочка, это мистер Плендер. Из полиции. Это мой муж. Папочка, выключи…

Олбрайт встал, неохотно подошел к телевизору, не отрывая глаз от экрана, и нажал кнопку. Экран погас. Женщина спросила:

— Вы из-за Луизы, да?

— У нас ничего о ней нет. Я зашел узнать… Она ушла в понедельник, да?

— Пива, — сказал Олбрайт, — не хотите, сэр… инспектор, да?

— Сержант.

Миссис Олбрайт вышла и вернулась с двумя бокалами. Олбрайт налил, молча поднял бокал и выпил.

— Если вы думаете, что нам нужно было заявить раньше, то примите во внимание мое положение. Не могу позволить поднять меня на смех.

— Где вы работаете? — недоверчиво спросил Плендер.

— В «Тимбэлс». Младший инспектор охраны. — Он выпятил грудь, словно на ней болталась медаль.

— А почему вас могли поднять на смех?

Выглядел он удивленным.

— Почему… если станет известно, что Джордж Олбрайт не может справиться с собственной дочерью… — Помолчал. — Послушайте, если нет никаких сведений, откуда вы знаете, что она исчезла?

— Мне рассказал один ее приятель. Такое не скроешь.

Олбрайт расстроился:

— Ах, гнусная газетная вошь… Ему только сенсацию подавай…

— Но, папуля, он же хотел, как лучше, — отозвалась жена несмело, но решительно. — Джордж хочет сказать, что однажды такое уже было.

— Когда?

— В прошлом году, когда Луиза собралась ка остров Уайт на поп-фестиваль.

— И что случилось?

— Мы не хотели ее пускать, — сказал Олбрайт. — Но она словно не слышала, собралась и уехала. Исчезла на двое суток и не дала о себе знать. Мы просто места себе не находили. А потом вернулась, как будто ничего не случилось.

— Она дала нам знать, папуля, но письмо затерялось в рекламных проспектах…

Олбрайт раздраженно махнул рукой и вышел из комнаты.

— Тогда мы заявили в полицию и чувствовали себя полными идиотами, когда дочь вернулась и спросила, с чего вдруг эта вся паника. Но не поймите неправильно, она не из той сегодняшней распущенной молодежи, о которой столько разговоров. Они с отцом перестали понимать друг друга, вот и все. Я понимаю, отец должен блюсти свое положение, но так сердиться из-за мини-юбок! Говорила я ему, сейчас их носят все девушки. Мне все равно, говорит, что носят другие, Луиза — моя дочь, и все тут!

— Она встречалась с парнями?

— Не думаю, по крайней мере никогда не приводила их домой. Только Рэй Гордон, тот раза три-четыре приглашал ее куда-нибудь и разок проводил ее домой. А в субботу вечером сказала, что один начальник из «Тимбэлс» хотел переспать с ней, но она его отвергла.

— Не припоминаете, как его звали?

— Некий мистер Вейн. Но, знаете, может быть, сказала так, только чтобы досадить отцу. Она вечно твердила о том, что будет делать да какую жизнь вести, когда уедет отсюда. Ты не спеши, говорила я ей, скоро ведь будешь в университете.

— Куда она ушла в понедельник?

— На курсы аэробики. — Из глаз-пуговок брызнули слезы. — Ох, мистер Плендер, я так за нее боюсь.

В туалете зашумела вода. Олбрайт вернулся и принес очередное пиво.

— Я не буду, спасибо. Еще два вопроса. Есть у вас ее фотография? И мог бы я перед уходом осмотреть ее комнату?

Миссис Олбрайт нервно пробормотала:

— Папуля?

— Да, конечно, черт возьми. Ведь она же моя дочь, что у меня сердца нет? Но я не позволю поднимать меня на смех и трепать мое имя в газетах, где пишут одни мерзости. Я полагаю, что нынешняя молодежь не настолько умна, чтоб не слушать матерей и отцов. Я прав, сержант?

Плендер, ничего подобного не думавший, кивнул.

Миссис Олбрайт принесла шкатулку с фотографиями, и Плендер выбрал один из портретов Луизы. На нем была изображена девушка с длинными прямыми волосами, широко посаженными глазами и нерешительным выражением лица. Отнюдь не красавица, но что-то притягательное в лице было.

Он сам не знал, что хотел найти в комнате девушки, но его пятиминутный осмотр ничего интересного не дал. Теннисные ракетки, на стенах плакаты с Майком Джаггером и другими поп-звездами, сентиментальные романы, несколько книг о буддизме, школьные учебники — короче, ничего особенного. Никаких писем. Мисс ил Олбрайт следила за каждым его шагом, словно он мог вытащить Луизу как фокусник из какого-нибудь тайника в стене. Мать не знала точно, чего недостает из одежды, считала, что, скорее всего, ничего. Чемоданы были на месте, но Луиза взяла с собой синий спортивный рюкзак, с которым всегда ходила на курсы, и, значит, могла унести что-то в нем. Уходя, Плендер оставил миссис Олбрайт в крайнем расстройстве. Сказал, пусть не волнуется зря.

— Что вы теперь будете делать?

— Доложу инспектору.

Когда он закрывал дверь, телевизор уже орал снова.

Боб Лоусон во время поездки на работу урывал от диктовки минут по десять, чтобы просмотреть утренние газеты. В то утро он спросил Салли, ехавшую вместе с ним.

— Не ты говорила мне о некой Луизе Олбрайт? Из теннисного клуба?

Салли по дороге обычно читала газеты, но сегодня просто смотрела в окно.

— Да, а что?

— Видишь, у меня хорошая память на имена, — удовлетворенно заметил Боб. — Эта девушка исчезла. Смотри.

Заголовок в газете гласил: «Вы не видели этой девушки?»

Под ним была нечеткая фотография Луизы Олбрайт и заметка о ее исчезновении. Салли едва заглянула в газеты.

— Незаметно, чтобы тебя это занимало.

— Я ее едва знала.

— Это не с ней ты в прошлую субботу играла микст? Ты еще говорила, что произошла небольшая стычка по вине Поля.

— Ну да.

— Тоща, мне кажется, тебя должно это трогать. Не забывай, пока что ты живешь в Роули.

— В тот вечер ее отвез домой Поль Вэйн.

— Ну и что? — Спокойное выражение исчезло с его лица.

— Ничего. Я просто вспомнила. Раз тебя это интересует.

— Ты уж лучше помолчи. Чем меньше о таких вещах разговоров, тем лучше.

Случай с Луизой Олбрайт уже давно превысил компетенцию Харли, которому за него так надрали зад, что он горько помнил ту минуту, когда вообще услышал это имя. В полицейском управлении в Маркстоне, в пятнадцати километрах от Роули, собралось на совещание руководство полиции графства. Из Роули был Хэзлтон, из управления полиции — главный суперинтендант Полинг и начальник полиции сэр Фелтон Дикси. Важнейшей проблемой, которую предстояло решить, было продолжать ли расследование своими силами или призвать на помощь Скотленд-Ярд.

Сэр Фелтон копался в бумагах и донесениях, лежавших перед ним. Нелюбовь его к бумагам была общеизвестна. Друзья называли его человеком действия, враги утверждали, что он не умеет читать.

— Кому нужна вся эта чепуха, — пробурчал он. — Главное, насколько мы сумели продвинуться. Полинг, что нам известно?

Ангус Полинг соединил кончики пальцев. Пальцы у него были длинные и тонкие, под стать длинному, худому телу и удлиненной голове с хохолком серебряных волос. Полинг всегда держался высокомерно, и Хэзлтона это раздражало, поскольку он считал, что как полицейский тот немногого стоит. В то же время должен был признать, что суперинтендант Полинг умеет подать товар лицом.

— Как кажется мне, важный след — рюкзак и сумочка. Если Луиза не оставила их в автобусе случайно, что весьма неправдоподобно и может быть исключено, то придется допустить, что с ней что-то случилось. И тут есть две возможности. Или она уехала в Лондон и с ней что-то случилось там, или кто-то умышленно оставил рюкзак в автобусе, чтобы отвлечь наше внимание от Роули.

«Без тебя мы бы не догадались», — язвительно подумал Хэзлтон. Сэр Фелтон заметил, — что все, конечно, так, но речь прежде всего о том, обойдутся ли они без посторонней помощи. Полинг, подняв серебряные брови, взглянул на Хэзлтона, который прекрасно знал эту манеру суперинтенданта. Хэзлтон выскажет свое мнение, Полинг присоединится к предыдущему оратору. Если все пойдет хорошо, Полинг присвоит себе все заслуги, если нет, — виноват будет Хэзлтон. Но сейчас он знал, чего хочет, и готов был добиться этого во что бы то ни стало.

— Я полагаю, мистер главный суперинтендант, что мы прекрасно справимся сами. По-моему, очевидно, что, что бы ни произошло, началось это в Роули. И ее исчезновение, уехала она в Лондон или нет, на совести кого-то из местных. Для нас выгоднее, чтобы вопросы задавали наши люди. Они знают обстановку, знают, о чем спрашивать. И знают людей. Мы справимся.

Раздался звонок. Сэр Фелтон извинился. Звонок исходил из часов у него на запястье. Встав с кресла, он сделал серию упражнений, начавшуюся с наклонов и закончившуюся рывками руками и всем туловищем. Хэзлтон, слышавший об этих представлениях, но никогда целиком в них не веривший, ошеломленно следил за ним. Полинг и глазом не повел.

— Три раза в день. — Сэр Фелтон снова сел. — Так на чем мы остановились? Хотите, чтобы все осталось в наших руках. Полинг, вы?

— В том, что сказал старший инспектор Хэзлтон, что-то есть. Но в то же время не следует забывать, что до сих пор мы ничего существенного не добились. Несколько показаний, никак не совпадающих друг с другом, и, как обычно, множество людей, видевших, как она садится в машину, как ее тащат в машину и тому подобное. Одна женщина видела ее в окне дома, как она пытается выбраться наружу, — выяснилось, что это хозяйка дома, спьяну подравшаяся с мужем. Все впустую, не так ли?

Хэзлтон кивнул. Полинг поднял узкую руку, словно хотел предупредить вопросы, которых не последовало.

— Я уверен, вы делаете все, что в ваших силах. К примеру, очень важен тот киносеанс. Луиза, вместо того чтобы вернуться домой, ни с того ни с сего идет в кино. Почему? Мы говорили со всеми членами клуба, бывшими там по словам администратора. — Он указал на бумаги, лежавшие перед начальником полиции. — Безрезультатно. Но администратор утверждает, что Луиза все оглядывалась, как будто собралась с кем-то встретиться, а он не пришел. Положим, все так и было, но что это нам дает? По-моему, пора предпринять новые шаги.

Хэзлтон упрямо насупился.

— Призвать Скотленд-Ярд, да? Я утверждаю, мы справимся сами.

Полинг не дал спровоцировать себя на однозначный ответ:

— В данный момент я не хотел бы высказывать никому недоверия.

Начальник полиции перевел взгляд с одного на другого. «Знает, о чем речь, — подумал Хэзлтон, — он не глуп».

— Ну ладно. Кажется, мы договорились. Дело остается у нас. Хорошо, Хэзлтон…

— Слушаю, сэр.

— Журналист, ее знакомый… Гордон. Вы его проверили? Ничего?

— Ничего, сэр. Гордон утверждает, что пару раз пригласил ее в клуб, но скорее в качестве замены другой девушки — Салли Лоусон. Видимо, он интересовался этой Лоусон больше, чем она им, и та в конце концов предложила ему переориентироваться на Луизу Олбрайт. Ничего серьезного.

— Гм… дочь Боба Лоусона. Вы с ней говорили?

— Еще нет, сэр. Ее связь с нашим случаем весьма отдаленная.

— Но она знала Олбрайт. Возможно, ее стоит порасспросить. Я поговорю с Бобом Лоусоном и объясню ему.

Зазвонил телефон. Полинг, сняв трубку, передал ее Хэзлтону. Старший инспектор выслушал, обронил пару слов, что-то записал. Положив трубку, перечитал свои заметки и сказал:

— Это может оказаться интересным. Некая девушка видела Луизу в тот вечер, в четверть одиннадцатого, выходящей из машины. Похоже на правду, девушка помнит ее по школе.

— Почему не заявила раньше? — спросил Полинг.

— Она уезжала в отпуск и не читала газет.

— Где она ее видела? В Роули?

— Нет. В Хай Эшли.

— Они переглянулись. Имение Хай Эшли лежало среди холмов между Роули и побережьем. — С ней была какая-то женщина. А Луиза казалась совершенно пьяной.

Июнь.

Пишу это в тот момент, когда моя жизнь полностью переменилась, после двух Великих Деяний. Они врезались в мою память как чудесные линии художественных шедевров. Казалось, что моя теория жизни — это теория о Поведении как Игре, но как назвать Игрой то, что произошло? Разве не перешло оно грань игр Дракулы и Бонни?

Вот в чем вопрос, который привел меня в отчаяние. Ответ на него я искал у Мэтра, Фридриха Ницше. И я его нашел. Послушайте, что Заратустра говорит «Бледному преступнику»:

«Мысль — это одно, деяние — другое, и совсем иное — его результат. Колесо причинности не сцепляется с ними.

Именно от результата ты побледнел. Равен был своему деянию, когда совершал его, но вот результата его, уже совершенного, не снес…»

Можно понять это так, что дозволено размышлять о действиях, но не совершать их, что дозволена мысль о поступке, но не он сам. Это и есть Поведение как Игра. Но это ошибка! Ибо далее Мэтр говорит, что важнее всего — чистота намерений. Когда судья вопрошает:

«Почему убивал сей злодей? Чтобы грабить!»

Заратустра ему отвечает:

«Говорю я вам, что душа его жаждала крови, не корысти. Он возжаждал счастья смерти».

Чистота импульса, порыва, желание смерти. Сверхчеловек — это блеск безумия.

«Не ваш грех, воздержанность ваша к небесам взывает!»

Я никакой не сверхчеловек, я только бледный, ничтожный червь. Каким был и Мэтр. И все же я стал участником Великих Деяний, и Воздержание мое меня не поработило.

Говорю о двух Великих Деяниях, но на самом деле оно было одно. У Великого Деяния должен быть план и замысел, а у первого не было ни того, ни другого. Все вышло грубо, бездарно, плохо. Девушке нужен был секс, а Дракуле и Бонни — что было нужно им? Я пытался понять, но загадка осталась. Да, я знаю — они хотели того же. Потом она испугалась, а Дракула разгневался. Может, и он боялся. Все мы слабы и ничтожны.

Не жалею, что это случилось. Огорчаюсь, как все произошло. Если это и было Великим Деянием, люди не сумели быть достойны его.

Больше ничего не скажу.

Но второе Деяние было иным. Все по плану, все идеально. Первоклассный замысел.

Я сидел во тьме, смотрел фильм («Дракула» 1958 года, слишком современный, но есть несколько волнующих сцен — в одной у Дракулы кровавые глаза) и размышлял о той девушке. Я сидел прямо за ней, мог коснуться ее плеча. Но еще не настало время! Глядя на экран, на головку перед собой, я копался в собственных мыслях.

Бонни ей сказала, что я буду там, что она нас познакомит. В ней проснулось любопытство. Видел, что она разочарована, смущена, чувствует себя обманутой. Бонни, ждавшая на улице, заговорила с ней, сказав — я не смог прийти. Я сел в машину и, проезжая мимо, помигал фарами — мол, все в порядке, продолжай. Потом я подождал их в конце улицы. Сказав: «Вот и он», — Бонни подтолкнула ее в машину, но слишком стараться не пришлось, девушка села охотно. Я поздоровался и рванул с места. Все прошло отлично.

Девушка взглянула на меня, потом на Бонни, и в зеркале я увидел, что она удивлена и хочет что-то спросить, может быть, заявить, что хочет выйти. Но уже не успела. Бонни тут же прижала ей к лицу марлю, смоченную эфиром.

Бонни была ловкой, отличной помощницей. Один я был бы бессилен, с ней могу все. Бонни — та, кто мне нужен. Она стоит по уровню гораздо ниже меня, но она мой друг.

Обо всем остальном не к чему писать. В нем было наслаждение и экстаз, а потом, когда все прошло, — только кровь, и грязь, и ужас. Мука — это испытание. И я среди всего этого чувствовал себя всемогущим, величайшим, сильнейшим, не знающим жалости.

«Вверх твой путь — от человека к сверхчеловеку».

И все-таки — просто невероятно — часть моего существа скорбела, что это приходится делать, что-то шептало во мне, что все могло быть иначе. Некоторые вещи, которые делала Бонни, были мне отвратительны.

Это были Великие Деяния, особенно то, второе. Величайшие в моей жизни. Но в обоих присутствовал сексуальный мотив. Его нужно устранить. Свершение должно быть чистым.

Больше всего я жалею, что мы не записали все на магнитофон. Мы были слишком возбуждены, наши чувства слишком обострены. Но это обычная человеческая слабость. В мире насилия необходим полный покой.

И еще одно. Касается это рюкзака и сумки в автобусе. Это было неразумно. Умнее было бы выбросить их или закопать.

Бонни — моя рабыня. Сделает все, что я скажу, и в подчинении — ее наслаждение. Мэтр говорил: «Счастье мужчины: „Я хочу“. Счастье женщины: „Он хочет“».

Я говорил, что Деяния опровергают все, что я написал до этого. Так ли это? Граф и Бонни играли на грани фантазии. Теперь, когда грань перейдена, когда фантазия стала реальностью, разве это больше не Игра? В повседневной жизни я не переменился, никто, глядя на меня, не скажет: «Этот человек — не такой, как все». И каждому могу сказать: «Я выгляжу, как ты, я, как ты, я — ты». Каждый в душе играет в Игру вроде моей. А воплотить ее — разве это не величайшая Игра из всех?

Так кончается июнь.

Девушку звали Хэйзел Палмер. Работала она секретаршей в проектной фирме и знала Луизу со школы.

Вечером двадцатого июня они с приятелем выбрались на машине за город и между поместьями Райвери и Хай Эшли заметили стоявший на обочине автомобиль, из которого вышли две женщины. Хэйзел заметила их потому, что одна едва стояла на ногах и вторая ей помогала. Первая оперлась о машину, ее хорошо было видно в свете фар. Хэйзел узнала в ней Луизу. Сказала своему приятелю Джеку Дженкинсу, что это ее бывшая одноклассница и что она больна или пьяна. Почему не остановились? Ну, казалось, та женщина ей помогает, а у Джека в голове вообще было совсем другое. Пожалуй, обе женщины вышли через заднюю дверь, но не совсем уверена. Возможно, в машине сидел еще кто-то, но она не видела. Машина могла быть «остином», «моррисом» или «фордом», во всяком случае, ничего необычного. Номер она тоже не запомнила.

А потом? Потом они с Джеком поехали на Брайер Хилл, излюбленное место влюбленных парочек, и вернулись домой другой дорогой. Во вторник утром отправилась в отпуск и отсутствовала всю неделю. Когда вернулась, узнала, что случилось, и позвонила в полицию.

Хэйзел Палмер выглядела не слишком интеллигентно, но держалась своей версии до конца вопреки скептическим вопросам Хэзлтона. Как была одета та девушка? Мини-юбка, но во тьме она не разобрала цвета. Почему она была так уверена, что это была Луиза, ведь видела ее только пару секунд? Уверена, и все. Могла бы показать место, где это было? Полагает, что да.

Тогда они отправились на розыски.

Райнвери был небольшим поместьем неподалеку от шоссе. За ним одна дорога вела назад к прибрежному шоссе, другая поднималась к холмам, к поместью Хай Эшли. Вокруг была Южная Англия, спокойная равнина, редкие пологие холмы. Но дорога была необычайно пустая для довольно населенной местности. Если машина стояла здесь, никаких криков никто бы не услышал.

Хэзлтон искоса взглянул на девушку, сидевшую между ним и Плендером.

«Ей это нравится, — подумал он, — ничего подобного она еще не переживала».

Хэзлтон не слишком интересовался молодежью. У него самого подрастали две дочери, и он решительно не умел понять их вкусы и отношение к жизни.

«Если девонька только морочит нам голову, ей придется выслушать от меня несколько теплых слов». Та как раз глядела в окно, кусая губы.

— Могли бы вы попросить шофера ехать помедленнее? Думаю, мы уже близко.

Полицейский, сидевший за рулем, услышал это и притормозил. Дорога шла по равнине, меж зеленых лугов. Метров через двести девушка покачала головой.

— Нет, не здесь. — Она повернулась к Хэзлтону, словно чувствуя его недоверие. — Знаете, это не так это легко.

Плендер одобряюще улыбнулся.

— Знаем. Вы только скажите нам, когда вам что-то покажется знакомым.

Метров через восемьсот они оказались на развилке.

— Это здесь, — сказала девушка. — Притормозите, прошу вас. Еще чуть дальше. — И через полкилометра заявила: — Здесь! Перед тем поворотом. Помню, я оглянулась, а потом мы вошли в поворот.

Все вышли из машины. Было жарко. Дорогу с обеих сторон окаймляла живая изгородь, в воздухе плыл аромат полевых цветов. Никаких следов стоявшего автомобиля. Осмотр живой изгороди тоже ничего не дал. И тут полицейский, шедший впереди, воскликнул:

— Инспектор!

Все кинулись к нему. В просвет живой изгороди вела тропинка. В конце ее, метрах в ста от дороги, стоял каменный дом с просевшей крышей. Стекла в окнах выбиты, с дверей осыпалась краска. Хэзлтон поднял табличку, свалившуюся за изгородь. Облупленная надпись гласила: «Дом Плантатора».

Хэзлтон с Плендером переглянулись.

— Эдвардс, — велел Хэзлтон, — отведите мисс Палмер к машине, пока мы тут все осмотрим.

Молча они шагали через пустырь, бывший когда-то садом. Среди бурьяна цеплялись за жизнь редкие остатки цветов. Входные двери не поддались, и они двинулись вокруг дома, пытаясь открыть окна и заглядывая в пустые комнаты. По дороге нашли сарай для инструментов и бочку для воды. Одно из маленьких окон сзади было слегка приоткрыто. Плендер с интересом взглянул на него. Пошли дальше. Черный ход тоже был заперт. Одно окно заколочено, другие плотно закрыты. Хэзлтон, покачав головой, вернулся и еще раз взглянул на приотворенное окно. Оно было покрыто толстым слоем пыли.

— Ну и чего вы ждете?

Плендер просунул внутрь руку и поднажал. Окно со скрипом открылось. Вначале он просунул голову и плечи, потом скрылся весь. Что-то загремело. Изнутри раздался его голос:

— Я угодил на какой-то старый хлам. Кладовка, что ли. Какие двери открыть — парадные или черный ход?

— Ни те, ни другие. Лучше окно. Двери не трогайте из-за отпечатков.

Плендер отворил одно из окон и с любопытством следил, как Хэзлтон проталкивает через него свое тяжелое тело. Что-то затрещало, и вместе с ним в комнату упала часть подоконника. Старший инспектор поковырял древесину пальцем, кусок отвалился.

— Грибок.

Они стояли в комнате, бывшей когда-то гостиной. Современного стиля камин, драные цветастые обои. Никакой мебели. Хэзлтон принюхался.

— Кто-то здесь был. Чувствуете?

Плендер не чувствовал ничего.

— И вошли они не через окно. И не выломали дверь. Вывод ясен, да, Гарри?

— Да, сэр.

На входных дверях был пружинный замок, черный ход заперт на защелку. В кухонной раковине — остатки засохшего пудинга.

— Какой-нибудь бродяга? — предположил Плендер.

— А как он попал внутрь? — Грубоватое лицо Хэзлтона с крепкими челюстями и глубокими складками нахмурилось. — Знаете, что я еще чувствую, Гарри? Кровь.

Наверху были две спальни. Стену в одной из них сплошь покрывали свежие брызги красного цвета. На полу — рыжие потеки. На досках пола и на кухонной табуретке — потеки воска от свечей. «Да, у Хэзлтона отличный нюх», — подумал Плендер. В углу валялась кучка тряпья — розовая мини-юбка, похожая на детскую, трусики, бюстгальтер, колготки. Позднее Плендеру показалось странным, что кучка вещей была такая маленькая, но сейчас он чувствовал только возбуждение от находки.

Хэзлтон присмотрелся к пятнам, потом резко произнес:

— Пойдемте, мы должны ее найти.

Они вышли черным ходом. Небо оставалось безоблачным, светило солнце, но теперь в свежем сельском воздухе Плендер чувствовал что-то странное, казалось, к запаху травы и цветов примешивался запах крови.

Заглянул в сарай. Ржавые ведра, перевернутый угольный ящик, несколько листов гофрированного железа. Сделав несколько шагов между пустыми банками и старым хламом, приподнял его и обнаружил нечто похожее на выцветшее тряпье. Но тут же он понял свою ошибку. Вышел и позвал Хэзлтона.

Громадный инспектор нырнул в сарай и тут же вышел. Взглянул на Плендера:

— Возьмите себя в руки, дружище. Никогда не видели мертвой девушки? После автокатастроф они выглядят гораздо хуже.

— Да, сэр.

— Вернемся в город. Эдвардс остается тут.

Хэйзел Палмер, всеми забытая, забилась в угол машины. Взглянув на них, сказала:

— Вы нашли Луизу.

— Вы хорошо сделали, что пришли к нам. Она мертва.

Хэзлтон сел рядом, похлопал ее по руке и вздохнул:

— Жаль, что вы в отпуске не читали газет.

Результаты вскрытия приятным чтением вообще не назовешь, но медицинское заключением о смерти Луизы Олбрайт просто вгоняло в дрожь. Причиной смерти было удушение каким-то шнурком, но в момент смерти жертва, вероятно, уже была без сил, ибо на теле нашли около пятидесяти резаных ран, так что, умирая, она истекала кровью.

Многие раны были поверхностными, но находились они на сосках, в промежности, под мышками, на лице и горле. Порезы от тонкого, острого орудия, наподобие бритвы. На горле — глубокие следы укусов. Когда ее нашли, руки были связаны за спиной электрическим проводом. Ее не изнасиловали в полном смысле слова, но сохранились следы насильственной попытки втолкнуть ей во влагалище посторонний предмет. Девственницей Луиза Олбрайт не была.

Полицейские к такого рода документам, в общем-то, привыкли. Заключение не давало никаких следов, которые помогли бы найти убийцу, и доктор Аттерли, патологоанатом, не мог даже сказать, шла речь об одном преступнике или о нескольких. Некоторые резаные раны были глубже других, так что вполне могли их нанести руки разных людей, но это оставалось только догадками. Отпечатки пальцев тоже не помогли. В комнате с заляпанными кровью стенами, где ее, видимо, истязали и убили, их было множество, но большей частью смазанные, и некоторые — ее собственные. На входных дверях, которые так оберегал Хэзлтон, нашли только размазанные пятна. Кое-какие отпечатки нашли на дверях сарая, но было весьма правдоподобно, что они к делу отношения не имеют.

Находка тела в таком ужасном состоянии вызвала большой ажиотаж в печати. В газетах появились снимки дома, в котором произошло убийство, и под заголовком «КТО ЭТА ЗАГАДОЧНАЯ ЖЕНЩИНА» — развернутый пересказ того, что видела Хэйзел Палмер. Полиция проверила всех известных ей извращенцев в окрестностях. Мало кто из них числился садистом-насильником, но все равно не пропустили никого — и безрезультатно.

Наличие конкретного трупа, уже не теоретических рассуждений о возможном преступлении, привело к перестройке полицейских рядов. Расследование убийств, происшедших за пределами городской черты, ведет шеф криминальной полиции графства, и вот, когда обнаружили тело Луизы Олбрайт, следствие возглавил суперинтендант Полинг, хотя такое дело было ему и не по душе. Полинг прекрасно сознавал свои недостатки. Знал, что он скептик и ему недостает напора, так необходимого хорошему полицейскому. Ему быстро надоедали допросы подозреваемых, сами они казались ему тупыми и грубыми, а большинство знакомых ему полицейских, что в форме, что в штатском, казались едва ли интеллигентнее, чем они.

Полинг, старый холостяк, обитал в дорогой служебной квартире, и коньком его были старинные монеты. Выписывал журнал «Нумизматик». Никогда не ходил на полицейские вечеринки и танцевальные вечера и в полицейском управлении графства известен как сноб. Таковы были его недостатки. С другой стороны, Полинг был способным администратором с организационным талантом, которого так не хватает многим хорошим детективам. Вот этим вопросам он и посвятил себя в деле Луизы Олбрайт, а Хэзлтон продолжал вести текущее следствие. Старший инспектор чувствовал себя обиженным, отодвинутым в сторону человеком более ловким, чем он сам. Почему заявления для печати всегда делает Полинг? Харли получил нахлобучку за халатность и над этим делом уже не работал. Зато о Плендере Хэзлтон был хорошего мнения и старался на него опираться. Именно Плендер добыл чрезвычайно важную для дела информацию. Получил он ее в разговоре с мистером Борроудэйлом, владельцем фирмы «Борроудэйл и Трэпни», посетив его в конторе на Брод-стрит.

Исходя из того, что окна Дома Плантатора были закрыты и двери никто не взламывал, Хэзлтон вполне резонно рассудил, что у пришельцев были ключи. Значит, дело за агентами по торговле недвижимостью, а ими были «Борроудэйл и Трэпни». Старейшая фирма в Роули, судя по засиженным мухами картинам, потертому ковру и унылой атмосфере в конторе, не слишком процветала.

Успех вообще казался понятием, чуждым мистеру Борроудэйлу. Он был высохшим старцем с крупными подагрическими руками, суставами которых он периодически похрустывал, и несколькими прядками черных волос, прилипших к голому желтоватому черепу.

Говорил он безжизненно, словно жрец, давно уже утративший большинство своих верующих.

— Да, Дом Плантатора — наш, — подтвердил он. Его это явно не радовало. Подойдя к картотеке, достал какую-то бумагу и подал ее Плендеру, который увидел, что на нем напечатана подробная характеристика дома, начинающаяся словами: «Прекрасный деревенский дом, требующий реставрации». Засунул бумагу в папку.

— Мы занимаемся им… подождите., два года. Хозяином был некий Медина, владевший чайными плантациями на Цейлоне, а потом вернувшийся на родину. Он и назвал так дом. Довольно забавно, правда? Но недолго он в нем пожил, бедняга. И потом же там грибок, знаете ли. — Он понизил голос, словно при словах, что у кого-то пахнет изо рта. — Возможно, что несчастье вызовет интерес к дому. Людям почему-то нравятся дома, где произошло убийство. Но вот грибок… Продавать сегодня дома, мистер Плендер, нелегкое дело.

Плендер от души забавлялся:

— Насколько я знаю, цены все время растут.

Мистер Борроудэйл затрещал суставами.

— Это правда. Но все клиенты гоняются за теми современными агентствами, которые заявляют в объявлениях, что дом в полном упадке, и им почему-то кажется, что это может быть выгодной покупкой. Вот Джеймон из фирмы «Джеймон и Моуди» на это мастер. У него и Пилбима лучшая клиентура. Вы знаете Пилбима? По-моему, весьма предприимчивый человек.

Судя по всему, он готов был еще долго продолжать в том же духе. Плендер его перебил:

— Я бы только хотел знать, каким образом ваши клиенты могут осматривать пустые дома. Вы ездите с ними?

— Иногда. Когда на это есть причины. Боюсь, что с Домом Плантатора их не было.

— Вы записываете их данные, даете ключи и они едут туда сами?

Раздался хриплый звук, словно закаркала ворона, и Плендер вначале не понял, что это. Это был смех мистера Борроудэйла. Тот даже вытер глаза большим, не слишком чистым платком.

— Теоретически это так.

— А практически?

— Практически молодежь есть молодежь, все молодые сотрудники такие лентяи… За последние годы я в этом сам убедился. Может, Джеймону и больше повезло, хотя на прошлой конференции он мне говорил…

Ясно было, что Борроудэйла нелегко перебить.

— Вы хотите сказать, что списка людей, получивших разрешение на осмотр дома, не существует?

— Список есть. — Подал его Плендеру через стол, там стояло с десяток имен. — Но он далеко не полон. Знаете, люди приходят, берут ключи, а имена их не записывают. К сожалению, так случается.

— Значит, они вообще не значатся?

— К сожалению, нет.

Мистер Борроудэйл помолчал, похрустел суставами и решился поделиться еще худшей новостью:

— В некоторых случаях ключи вообще не возвращают.

— Понимаю.

— Нам приходится мириться с этим. — Бледная усмешка пояснила, что торговцам недвижимостью, может быть за исключением Джеймона и Пилбима, приходится мириться с людскими слабостями. — У нас всегда есть запасные ключи к каждому дому. Если ключ не возвращают, заказываем новый. Наши счета за новые ключи вас просто поразили бы…

— Не знаете, с ключом от Дома Плантатора такого не было?

— По теории вероятности, ключи не возвращают раза два-три в год. — Снова появилась бледная улыбка, словно слабый луч пробился сквозь тучи. — Но мы с вами знаем, что теория вероятности не всегда оправдывается.

Вот чем завершился разговор, оставивший у Плендера довольно странный осадок. Проверив имена по списку, выяснили, что никто из них не имеет ни малейшего отношения к делу. Этот след, судя по всему, никуда не вел. Но когда все уже кончилось, Плендер понял, что мог, что, возможно, должен был задать Борроудэйлу один вопрос, вытекавший из сказанного. Задай он этот вопрос, что бы произошло? На это он никогда ответить не смог. Но никто не заметил его оплошности, и Плендер, как человек разумный, предпочел об этом молчать.

Плендер снова допросил Рэя Гордона. В тот понедельник вечером журналист метался по городу в поисках материала для статьи, и почти невозможно было выяснить, где он был и когда. Но полицию в основном занимали его отношения с Луизой.

— Послушайте, я вам уже говорил, что никаких отношений не было. Я же вам все сказал еще в прошлый раз.

— Тогда вы скрыли, что вам ее подсунула дочка Лоусона. Мне пока неясно, как это произошло.

— Несколько раз мы встречались с Салли. Она здорово танцует и вообще хоть куда, если вам нравятся высокие женщины. Потом ни с того ни с сего, интерес ко мне у нее пропал. — При этом неприятном воспоминании лицо его нахмурилось. — Как-то вечером сказала прямо: «Пора с этим кончать», — и все. Полагаю, репортер деревенской газетки был ей просто неинтересен. Все они снобы надутые…

— А при чем тут Луиза?

— Так потом Салли сказала: «Знаешь, кто в тебе души не чает? Луиза Олбрайт. Тебе стоит ею заняться». Ну, я ее пару раз и пригласил. Нет, три раза.

— Но все обстояло не так.

— Что — все?

— Она была к вам равнодушна? Вы сказали, что не спали с ней.

— Я вам сказал, какая она была. Жаждала волнующих переживаний, но была слишком боязлива, чтобы самой что-то предпринять. Она из тех девиц, что выходят замуж за сверстников и всю жизнь жалуются на скуку.

Как-то вечером Плендер отправился побеседовать с Полем Вэйном о том инциденте в теннисном клубе. Рослого, симпатичного, но весьма нервозного Вэйна насмешила мысль о том, что Рэй Гордон мог иметь что-то общее с преступлением.

— Что за девушка была Луиза? — спросил Плендер.

— Понятия не имею, я ее едва знал. — Вэйн взглянул куда-то за спину Плендера. Обернувшись, тот увидел, что вошла миссис Вэйн. — Довольно милая девушка. Очень молоденькая.

— Мой муж испытывает нежные чувства к молоденьким девушкам, — отозвалась из-за спины Плендера миссис Вэйн.

— Элис, ради Бога. — (Та вышла из комнаты.) — Еще пива, сержант?

— Благодарю, мистер Вэйн, вы очень любезны.

Вэйн налил себе виски, пролив при этом содовую на поднос.

— У моей жены не в порядке нервы. Никак не привыкнет к здешней жизни. Не обращайте внимания на ее слова.

— Что вы проявляете интерес к молоденьким девушкам?

— Да. Я ими интересуюсь, если хотите, но ничего больше.

— Возвращаясь к тому конфликту в теннисном клубе…

— Да ничего там не случилось!

— Потом вы Луизу отвезли домой.

— Да, отвез. Ни и что?

— Вы работаете в «Тимбэлс пластик» в Лондоне, не так ли?

— Я управляющий отделом кадров. А что?

— Отец Луизы работает в той же фирме, но тут, в Роули. — Плендер сделал вид, что заглядывает в блокнот, хотя отлично помнил, что сказала миссис Олбрайт, и повторил это Вэйну: — Жена его заявила, что один из руководителей «Тимбэлс пластик» провожал Луизу в тот вечер домой, собираясь заняться любовью, но она не захотела. Что вы на это скажете?

Плендера поразила реакция Вэйна на вопрос, заданный просто в рамках текущего расследования. Как он потом рассказал Хэзлтону, Вэйн содрогнулся, словно ему под нос сунули раскаленное железо. Чтобы взять себя в руки, ему понадобилось всего несколько секунд. Потом, снова став самим собой, опять держался с подчеркнутым дружелюбием.

— Это просто смешно!

— Значит, это неправда?

— После того, как вы выражаетесь, конфликта — и поверьте мне, это неслыханное преувеличение — мы еще остались в клубе, развлекались и играли в «стрелки». Потом я отвез ее домой и поцеловал на прощание. И все.

— Значит, неправда, что вы хотели заняться с ней любовью и она отказала?

— Глупая выдумка. Кому это она говорила?

— Родителям.

— Ну, возможно, хотела произвести впечатление на отца, он же работает в «Тимбэлс».

— Да, мистер Вэйн. — По ходу разговора Плендер становился все официальнее. — Еще один чисто формальный вопрос. Можете мне сказать, где вы были вечером двенадцатого июня?

— Ну конечно. — Вэйн заглянул в карманный календарь. — Совсем обычный день. После шести я поездом отбыл домой, в восьмом часу был здесь. Никуда не выходил, поужинал и смотрел телевизор.

— Вы были дома с женой? Никто не заходил, не звонил, вы никуда не выходили?

— Нет. — Вэйн, уже совсем успокоившийся, усмехнулся. — Теперь я вспомнил. Холодный ужин Элис приготовила заранее, поскольку чувствовала, что начинается мигрень. Последнее время она много играет в бридж, и, думаю, такая сосредоточенность на игре ей не на пользу. Есть она не стала и около девяти пошла спать. Потом я уселся за бумаги, которые взял домой с работы.

— Ваша дочь, полагаю, живет с вами.

— Да, но ее дома не было, вернулась где-то к полуночи. Сейчас она уже переехала, поселилась с подругами в Лондоне. Молодежь, понимаете…

Этого Плендеру было достаточно. Собственно, против Вэйна у них ничего не было, ничто не указывало на него, только вот неприязненное отношение его жены да его странная реакция на замечание о молоденьких девушках… На всякий случай связались с полицией нравов, но оказалось, что за ним никогда ничего не числилось.

Вэйны наконец-то пригласили Лоусонов на ужин. Приглашены были и Сервисы. Элис провела весь день в бридж-клубе, где она с Кленси Торнболл выигрывала роббер за роббером, и пришла домой в таком приподнятом настроении, что и думать не хотела о кухне. Ужин получился не слишком удачным. Первым блюдом было овощное ассорти в соусе, а соус оказался плохо взбит. Бефстроганов был жесток, как подошва, а сметана в подливке загадочным образом свернулась. Зато сыр был исключителен. Сидя в саду, пили кофе с коньяком. Стоял чудесный июльский вечер. О деле Олбрайт первой вспомнила Пенелопа, сказав, что теперь полиция увязывает его с исчезновением их служанки.

— Знаете, они все возятся с этим делом, задают нам множество вопросов о ее личной жизни, на которые я вообще не знаю, что ответить. Могу только повторить, что она была испорченной девицей. Понимаете, мне ужасно жаль, если с ней что-то случилось, но… но я не собираюсь чувствовать себя виноватой…

— А какой ужас то, что сделали с другой девушкой, — подхватила Валери Лоусон. — Я слышала, ее буквально на части разрезали. К нам приходила полиция. Салли была знакома с той девушкой. Поль, и вы тоже, правда?

— Да, конечно. «Где вы были и что делали в тот вечер?» А я с ней только играл в теннис. — Полю, в легком блейзере с медными пуговицами и облегающих брюках, недоставало только белой фуражки, чтобы выглядеть как член яхт-клуба.

— Порезать на куски… — Валери отхлебнула кофе и содрогнулась. — Что за человек может сотворить такое?

Дик Сервис раскуривал трубку, пыхтя ею как паровоз.

— Комплексы — вот в чем причины сексуальных преступлений.

Боб Лоусон поднял руку:

— Слово профессиональному психологу! Ты хочешь сказать, что полиции нужно искать извращенного типа, который пытается утвердиться насилием? Я думал, это относится только к отравителям.

— И к сексуальным маньякам — убийцам. Если на то пошло, к большинству убийц. Они пытаются вознаградить себя за то, с чем не могут справиться в личной жизни. Часто в этом социальные корни, они страдают от мысли, что люди смотрят на них сверху вниз, скажем, из-за низкого роста, или дефектов, или запаха изо рта, и так далее. Иногда причина в сексуальной несостоятельности, которую может вызвать что угодно, от обычного отказа до утраты любимой женщины, отдавшей предпочтение более молодому и привлекательному мужчине…

— А импотенция? — Элис сидела у застекленных дверей, выходивших в сад, лицо ее оставалось в тени. За ужином она говорила мало. Но эти слова подчеркнула.

Дик взял трубку, потом положил ее снова.

— Импотенция? Да, несомненно.

Валери подалась вперед. Свет лампы упал в ложбинку между ее огромными грудями.

— Но, насколько я знаю, психологи утверждают, что корни всего — в детстве.

Дик, воспользовавшись идеальным случаем, заговорил тоном университетского профессора, которым мог бы стать, не погонись за деньгами:

— Совершенно верно. Корни всего этого — в детстве. В жизни любого преступника всегда есть следы какой-нибудь детской травмы. Чаще всего это распавшиеся семьи, дикие скандалы между родителями, случаи, когда с одним ребенком обращаются совсем иначе, чем с остальными. Но есть и множество иных возможностей, например, финансовый крах, который полностью изменяет жизнь ребенка, разлучение ребенка с любимым человеком, какой-нибудь тяжелый инцидент в школе с учителем или одноклассниками. Все, что вызывает в человеке неуверенность, создает почву для преступления.

Боб Лоусон налил себе еще коньяку. Выпил он в самый раз для того, чтобы впасть в воинственное настроение, и собирался напомнить, что Дик, в конце концов, всего лишь заводской психолог, и только.

— Разве не все мы прошли через подобные переживания? Например, я. До семи лет у меня была няня-ирландка, и не можете себе представить, чего я от нее натерпелся. — Он громко расхохотался. — Но, по-моему, это мне не повредило.

— Это касается и тебя, Поль, — заметила Элис. И пояснила: — Когда Полю было пять лет, его мать сбежала с коммивояжером. Потом исчез и отец, и Поля воспитали две тетушки. А те его поколачивали, разве это не психологическая травма?

— Они тебя били, Поль? — переспросил Боб. — В самом деле?

Поль не ответил.

Считается, что психологи более чутки к оттенкам речи, чем другие, но на самом деле многие из них поразительно глухи к любым чувствам, кроме своих собственных. И сейчас, хоть Валери строго взглянула на супруга, тот с непроницаемым лицом ответил ей тем же, а Пенелопа Сервис беспокойно завертелась на стуле, Дик словно вообще не ощущал щекотливость ситуации.

— Разумеется, все мы до известной степени испытываем неуверенность. Это цена, которую мы платим за то, что являемся только частью весьма сложной цивилизации. И вот законы этой цивилизации — законы, преступления, уголовные наказания — нас заставляют квалифицировать одних как преступников, как вредных членов общества, других — как полезных. Это в основе своей неверно. Так вот, враги общества — это те, кто подвергся наибольшему давлению, вот и все.

Боб Лоусон развалился в кресле, брючный ремень глубоко врезался ему в живот.

— Что ты можешь знать о насилии, которому подвергаются люди, и о том, как они с ним справляются? Что ты можешь об этом знать, Дик?

Наконец-то до Дика Сервиса дошел его воинственный тон. Пожав плечами, он ничего не ответил. Скрипнул стул, Элис вошла в дом. Валери сказала:

— В газетах пишут, это сделали двое, мужчина и женщина. Это совсем не совпадает с вашими теориями, правда?

— Я того мнения — хоть и не могу это ничем подтвердить, тут я с вами согласен, — что это мог быть случай folie a deux.

— Как вы с ним только живете, Пенелопа? — Смех Поля прозвучал как-то сдавленно. — Вам знакомы такие случаи?.

— Вы бы удивились, чего только я.., не знаю. — Пенелопа закатила глаза. — Не поверите, на что способны люди. Лучше пусть Дик не рассказывает всякие ужасы.

— Случаи folie a deux не из рядовых, но и не такие уж уникальные. — Дик не сдавался. — Это психологические состояния двух людей, которые по отдельности ведут себя совершенно безвредно, по крайней мере, в рамках того, что мы считаем нормальным, но зато вместе — совсем иначе. Тогда они могут совершить любые антиобщественные поступки. Иногда нападают друг на друга, но, как правило, их взаимное влияние толкает обоих на преступления, грабежи, насилия, убийства. Я убежден, что о таком случае в известной мере шла речь и в истории ритуальных убийств на болотах. Я не верю, что Мира Хандлер совершила бы нечто подобное, не встреть она Брейди. Или история, случившаяся сразу после войны, когда американский дезертир познакомился в Лондоне с танцовщицей из стриптиза. Оба наврали друг другу с три короба, утверждая, что они гангстеры. А потом вели себя как гангстеры. И в конце концов, убили таксиста.

— Ну вот, теперь начались ужасы, — заметил Поль.

Валери махнула ему, чтобы замолчал.

— Нет, это очень интересно. Как вы думаете, что за люди эти двое?

Дик проигнорировал предупреждающий взгляд жены.

— Мужчина — около сорока, с давней эмоциональной травмой, характер скорее робкий. Положение — подчиненное, исключено, что он хозяин или директор фирмы. Если и да, то не процветающий. Возможно, женат и имеет детей, сексуальные отношения с женой неудовлетворительные. Он уважаемый человек, это важно. Опора общества. Вот с женщиной хуже. Я бы сказал, она подчинена ему — такие связи почти всегда основаны на отношениях хозяин-слуга, — но тяжело сказать, какова она сама. Для этого нужно больше фактов.

— Тебе нужно рассказать в полиции, может быть, это им поможет. Я серьезно, расскажи. Нашего друга, начальника полиции, это бы очень заинтересовало.

На этот раз насмешка в голосе Боба была нескрываемой. Дик Сервис покраснел. Пенелопа собралась уходить, Валери за ней. И тут из дома донесся грохот.

Поль вбежал внутрь, за ним остальные. Элис застыла перед открытыми дверцами серванта, уставившись на руку. На ковер с руки капала кровь. Пол усыпан был осколками большого графина. Поль действовал весьма решительно, притащил бинты и антисептик. Элис, которую Пенелопа отвела на кушетку, сидела неподвижно, уставившись перед собой.

— Я порезалась. Искала фотографии, хотела вам показать, при этом разбила графин и порезалась.

Поль бинтовал ей руку.

— Но ведь мы не держим фотографии с кувшинами и рюмками, золотце. — И тут же спросил: — Какие фотографии?

Снимки лежали на полу. Дик их поднял. На них были два маленьких, тщательно причесанных мальчика в школьной форме. За ними, как стража, две высокие женщины, положившие руки им на плечи.

— Тетушки? — спросил Дик.

— И Поль. И его брат. Достаточно для травмы, не думаете? Простите, со мной уже все в порядке.

Через десять минут все ушли. Элис сказала:

— Мне очень жаль. Глупо, но я испортила весь вечер. Больше такого не будет.

— Да неважно. — Положил руку ей на плечо, но Элис отшатнулась.

— Не прикасайся ко мне. Не хочу, чтобы ты ко мне прикасался.

— Но ты же позволила мне перевязать тебе руку.

— Это совсем другое.

В левом верхнем углу конверта красными чернилами было написано «Лично и конфиденциально». Имя и адрес написаны были голубыми чернилами изящным старомодным почерком. Хартфорд вскрыл конверт. Перечитал письмо дважды, второй раз сосредоточенно хмурясь. Потом вызвал Джой Линдли и минут десять ее расспрашивал. Когда ушла, надув губы, тихонько свистнул, — бесспорный признак веселого настроения.

— Кажется, мы нашли пишущую машинку, — доложил Плендер. — Хозяин ломбарда в Челси Маркс утверждает, что наши приметы подходят к машинке, появившейся у него с неделю назад. Принесла ее молодая женщина. Имя и адрес у него есть.

Хэзлтон зашипел на него:

— Так что вы еще ждете? Одна нога тут, другая там!

Сэмми Маркс был человеком затурканным, но довольно интеллигентным. Показал Плендеру текст, который настучал на заложенной машинке «Оливетти». Сержант сравнил образец с фотокопией письма «Абеля» и стало ясно, что шрифт один и тот же.

— Скажите спасибо европейскому любопытству, сержант, — заметил Маркс, когда Плендер рассыпался в благодарностях. — И еще тому, что я всегда проверяю, что есть на складе. Пробовал и машинку, потом вспомнил ваши объявления и сказал себе: «Эти буквы, вылезающие из строчки, — уж не они ли это?» Так и оказалось. Я и схватился за телефон.

Плендер нечасто имел дело с евреями, но всегда верил, что они кого угодно объегорят. Он выразил Марксу свою благодарность.

— Так вы говорите, ее принесла молодая женщина?

— Да, дней пять назад. Милая, довольно интеллигентная, высокого роста, лет двадцати — двадцати пяти, темные волосы, без колец, в темно-зеленом брючном костюме.

— Вам нужно было стать детективом, мистер Маркс.

— Я все замечаю, наверное, надеюсь когда-нибудь разбогатеть. Скажу вам кое-что. Сказала, что у нее проблемы с деньгами. Все так говорят, но она, может быть, говорила правду.

— Сколько вы ей дали?

— Больше, чем нужно бы. Пять — за машинку, двадцать — вот за это, — он подтолкнул по прилавку перстень с бриллиантом и двумя рубинами. — Но это отнюдь не сокровище. Если не выкупит, я на нем не разбогатею.

— Адрес ее есть?

Маркс придвинул ему раскрытую книгу. Плендер прочитал: Пикок, Оверборн Корт, 59, Кенсингтон, В 8 — и переписал себе.

Хозяин ломбарда улыбнулся, перегнувшись через прилавок.

— Спросите меня, правильный это адрес?

«Как и все евреи, — подумал Плендер, — не может не похвалиться, какой он умный».

— Полагаете, адрес правильный?

— Фамилия — нет. Адрес — может быть. Но особо на это не рассчитывайте.

— Почему вы это мне говорите?

— На такие дела у меня нюх, — гордо заявил Маркс. — Если найдете ее, дайте мне знать.

Плендер положил руку на машинку.

— Я должен ее забрать. Дам вам расписку.

Хозяин жалобно вздохнул.

— Человек исполнит свой гражданский долг, и что он с этого имеет? Одни неприятности.

Июль.

Перечитывая последние записи, снова задаюсь вопросом: для кого я это пишу? Ответ: для себя. Да, но и для всех остальных тоже. Обращаясь к кому-то, не знаю к кому. Мой Идеальный читатель все поймет и все простит. Да, не сомневаюсь, ему будет что прощать.

Но прежде всего Идеальный читатель оценит мой талант. «Здорово сыграно», — скажет он, и я вижу, как восторженно мне аплодирует. Люди и не знают, как я талантлив. Это моя тайна. Мэтр говорил: «Славы, за которой так гонится весь свет, я не коснусь рукою, а презрительно отшвырну ногой».

Но и Фридрих Ницше жаждал признания друга, единственного друга. Вспомните названия глав в «Эссе Хомо»: «Почему я такой умный», «Почему я такой талантливый», «Почему я пишу такие мудрые книги». Как и Мэтр, я пишу для человека, который меня поймет. Это не Бонни. Она глупа, мое орудие, не больше. Она во власти страстей. А я их использую, я выше их.

Детективу Билли Патерсону было двадцать три года; рослый, веселый, дерзкий полицейский любил пиво и девушек, именно в таком порядке. Еще он был лучшим центральным нападающим в команде полиции и одним из двух наибольших выпивох. Сообразительностью не отличался и умудрялся так и лезть на глаза.

Утром в пятницу они с коллегой ждали в конце улицы, когда Поль Вэйн выйдет из дому, чтобы оставить потом машину на станции. Патерсон тоже вышел и уселся в том же купе, что и Вэйн. Потом, постаравшись, чтобы вахтер в «Тимбэлс» узнал, что он из полиции, уселся в холле, читая комикс. Обедать Вэйн отправился в закусочную, где съел сандвич и выпил две большие порции виски. Патерсон потягивал пиво у другого конца стойки. Тогда Вэйн и заметил его впервые. Возвращаясь в офис, оглядывался, следует ли Патерсон за ним.

Большую часть дня Патерсон провел в кафе напротив. У него был с собой приличный запас комиксов, казавшихся ему невероятно забавными, так что он не скучал. С развлечениями у Патерсона проблем не было. Единственное, что его беспокоило, — то, что была пятница. Он верил, что по пятницам ему не везет. Действительно, по пятницам он уже дважды терял поднадзорных.

Вэйн ушел из офиса без четверти шесть. Патерсон следовал за ним по пятам. Снова уселся в том же купе. В Роули, выходя со станции, Вэйн остановился, словно собираясь заговорить, но потом пошел дальше. Патерсона ждала патрульная машина, сопроводившая Вэйна до дома. Проследив, что тот вошел внутрь, остановились чуть подальше.

— Остаешься? — спросил Патерсон.

Его напарником был Тини Нобл, пожилой неудачник, вечно кислый из-за того, что его не повышают.

— Какого черта нам обоим терять время! В десять я тебя сменю.

Через пять минут за ним пришла машина. Патерсон устроился поудобнее и принялся за следующий комикс.

Суббота, 23 июля.

Почему человек бывает разочарован, когда исполняется его желание, почему это его совсем не радует? Я искал ответа у Мэтра, но не нашел. Но, конечно, он тоже знал разочарования, радости, обращенные в прах, лучше, чем кто-либо из живущих на этом свете.

Памела… Я перечитал все то, что написал о ней лишь два дня назад. «Она понимает высокие материи, умеет подняться над суетой, жаждет общности душ…» и тому подобное. Все не то, не то. Она оказалась воплощенной ограниченностью, обычной современной пустышкой.

Слушаю часть ленты, которую мы записали. Пленками занимается Бонни. Она просто купается в этом. Не могу сказать, что и я наслаждаюсь, но отдаю ей должное. В известном смысле ограниченность Памелы нас оправдывает.

Мы все приготовили. Привязали ее как надо. Приведу только часть ленты, всего там гораздо больше.

Дракула: — Ты должна понять, Памела, с нами ты начнешь совершенно новое существование. Вступишь в иной мир, которого ты раньше не знала.

Памела: — Да кончайте вы эту ерунду. Если хочется извращенного секса — давайте.

Бонни: — Видишь? Дай мне, я…

Дракула: — Нет, Бонни.

Памела: — Что это? Что вы собрались со мной делать?

Дракула: — Памела, я хочу, чтобы ты поняла…

Памела: — Я не лесбиянка, но ничего, можно попробовать.

Дракула: — Послушай. Наслаждение, которого хотим мы с Бонни, — не сексуальное, хотя в нем может быть и секс. Это божественное наслаждение. Попытайся это понять. Можешь представить, что, подвергшись мукам, ты способна вознестись в иные сферы бытия, в сферы высшего измерения? Можешь ты представить возвышенную радость, когда сон становится реальностью? Помнишь, я в письме об этом спрашивал.

Памела: — Помню.

Дракула: — Скажи мне, в чем главная, самая прекрасная мечта?

Памела: — Откуда я знаю… Чтобы могла пойти на осенний показ мод Ива Сен-Лорана и могла заказать любое платье, которое захочу. Переспать на яхте с мужчиной, который окажется миллионером и подарит мне потом эту яхту.

Дракула: — И это все?

Памела: — Я бы лучше соображала, если бы вы развязали меня.

Дракула: — И ничего больше, ничего выше?

Памела: — Не знаю, что вы хотите от меня услышать.

Дракула: — Дело не в том, что мы хотим от тебя услышать, а в том, что ты хочешь сказать. Я тебе кое-что открою. Я — граф Дракула. А она — Бонни Паркер.

Памела: — Вы ненормальные. (Вопль.) Что она делает, пусть оставит меня в покое! О-о-о!

Бонни: — Бонни любит кровь, понятно? Кровь ее волнует. Я поцелую ее, эту ужасную рану.

Памела: — Убирайся. Пожалуйста, пусть она меня не трогает.

Дракула: — Оставь ее.

Бонни: — Тоща зачем мы здесь?

Дракула: — Нет, нет. Памела, ты не понимаешь, что означает болевой предел? Его испытывают атлеты, и те, кто в состоянии его преодолеть, приходят в мир, где боль не существует. Разве это только представление, что можно одолеть боль? Ведь атлеты превращают это представление в действительность. Вот и мы пытается сделать то же. Когда боль становится наслаждением и наслаждение — болью? Принимай это все как игру, а себя представляй игроком.

Памела: — О Господи Боже, спаси меня! (Шум; со связанными ногами она пыталась добраться к дверям, грохот падения).

Дракула: — Ну, ты уже понимаешь? Я твой господин. Я приказываю, ты должна подчиняться.

Памела: — Только потому, что ты мне связал ноги, мерзавец.

Дракула: — Детали не важны, важен сам факт. Тебе достаточно представить себя рабыней…

Бонни: — Ну хватит. Давай что-то делать.

Дракула: — Нет, ты не понимаешь. Памела, преклони колени. Целуй мне ноги.

Последние слова я произнес размеренно, как добрый господин своему слуге. Ответом мне был поток мерзких оскорблений, которые я приводить не буду. Вообще не буду. То, что происходило потом, меня возбуждало и отталкивало, но я был разочарован. Игра должна была быть Вещью в себе, некоей самоценной действительностью. Но не вышло…

Примечание.

Я уже писал, что в том, что мы делали, был и секс, но его из Игры следует исключить. Что мы с ней проделывали в этом случае? Не помню.

Магнитофон. Вот в чем ошибка. Правда, Бонни так не думает, непрерывно слушает ленту и млеет от удовольствия. Но больше я не позволю. Меня пугает то, что звучит с ленты. Это не та правда, которой я ожидал.

Бонни. Как она кровожадна. Мои цели — чистота души, идеальные связи, ее — резать и истязать. Когда-то и я хотел того же? Да, но я хотел большего. Бонни ищет только удовлетворения для себя, а не идеальную Игру. Это недопустимо. С этим нужно кончать.

Вчера вечером она смеялась надо мной, спрашивая, почему Дракула забыл свою роль вампира. Но меня волнует Игра, ее абстрактное совершенство. Я не люблю запаха крови.

Все это я пишу на другой день, в субботу, в состоянии глубокой депрессии. Не уверен в своих идеях и желаниях, и не знаю, стоит ли продолжать. То, что я совершил, — зло с обычной точки зрения. Но какие критерии здесь нужны? Мэтр говорит: «Все „дурные“ поступки вызваны чувством самосохранения, или, еще точнее, ожиданием удовольствия и стремлением избежать наказания, боли; и такие мотивы не могут считаться злом».

Или он же об одиноком существе, что скрывает свои мысли и живет в норе своего воображения: «Время от времени он мстит за то, что вынужден скрывать свои чувства, за свою вынужденную изоляцию. И выходит из своей норы, ужасный с виду, и слова его и дела вдруг взорвутся во всю мочь и, возможно, погубят его самого. Так же живу и я…»

Я — этот одинокий скрытный человек, я — Фридрих Ницше. А вы там, снаружи, вы все остальные, не скрываетесь ли и вы в своих норах?

В двенадцатом часу кто-то позвонил в дверь. Нора взглянула на мужа.

— Это он.

Бригадный генерал решал кроссворд в «Таймс». В ответ на ее слова вяло взмахнул рукой, словно это могло выключить звонок.

— Наверняка хочет устроить скандал. Ты должен от него как-нибудь избавиться.

— Не знаю…

— Чарлз, но неужели должна идти я?

Снова задребезжал звонок.

— Не знаю, что мне ему сказать…

— Да просто пошли его прочь.

Под дверью стоял Поль Вэйн.

— Надо же, — с наигранным удивлением произнес генерал. — Это ты, Поль…

Зять насупился.

— Как там погода? — Генерал вышел на крыльцо, взглянул на звезды. — Дивная ночь. Как дела, Поль, дорогой?

— Элис у вас?

Генерал только тут заметил, что Поль нетрезв. Внешне это не бросалось в глаза — чуть растрепанные волосы, нечищенная обувь, странный взгляд, — но человек, который перевидал столько пьяных, как генерал, не испытывал ни малейших сомнений.

— Элис, — протянул он, словно речь шла о какой-то странной зверушке. — Ты ищешь Элис…

— Вы не хотите меня впустить?

— Ну что ты, Поль. Я только…

Они уже стояли в прихожей. Открылись двери в салон, на пороге появилась Нора, решительно шагнувшая в их сторону.

— Что тебе надо?

— Лишь узнать, тут ли Элис. Хочу поговорить с ней.

Покосившись на лестницу, словно прикидывая возможность преградить ему путь своим телом, Нора неохотно сказала:

— Ну, не будем же мы разговаривать в дверях.

Генерал зашагал за ними, донельзя счастливый, что вместо него решать приходится другим.

— Выпьем по капельке? — предложил он.

Поль предложение проигнорировал.

— Значит, Элис у вас.

— Она легла. Приняла снотворное. Будить ее я не дам. — Нора грозно придвинулась к Полю, сразу став словно выше ростом. — Элис ушла от тебя навсегда. Судя по ее рассказу, я этому не удивляюсь.

— Вы что имеете в виду?

— Школьницы… — Нора демонстративно отвернулась. — А теперь ты опять впутался в грязное дело. Полагаю, она слишком долго терпела…

Поль поднял руку. Нора, отшатнувшись, тихонько вскрикнула. Генерал, подскочив, схватил его.

— Вот что, Поль, я тебя прошу…

— Пустите меня, вы что, с ума сошли? — Он вырвал руку. — Я хочу говорить со своей женой.

— Элис спит. Я тебе запрещаю. — Нора решительно загородила дверь. — Если хочешь что-то сказать, — напиши ей. Или позвони. Только сомневаюсь, что она будет тебя слушать.

Поль Вэйн выглядел таким несчастным, таким совершенно потерянным и отчаявшимся, что генералу стало жалко его.

— Не могли бы мы, дорогая… Поль все-таки имеет право…

— Нет. — Словно чувствуя, что опасность миновала, Нора отошла от двери. — Элис крайне измотана. Не позволю ее беспокоить. — Как охранник, она выпроводила Поля из дому.

Генерал вышел следом и нагнулся к окошку машины.

— Поезжай осторожнее, чтоб чего не случилось. Нора все же права, понимаешь, нынче Элис не до разговоров. Пережди день-два, увидишь, все придет в норму. Ты же знаешь женщин.

Машина сорвалась с места, буксуя на песчаной дорожке. Задние огни исчезли за поворотом.

— Нужно было пустить его к ней.

Нора постучала ногой по земле.

— Весь гравий рассыпал…

Субботнее утро, половина десятого. Когда Вэйн открыл дверь, Хэзлтон сразу подумал, что перед ним человек конченый. Тот не только был в несвежей рубашке и мятых брюках и не выглядел уже как огурчик, но вдобавок был небрит, и несло от него спиртным. Нос заострился, покрасневшие глаза странно блестели. Хэзлтону приходилось видеть людей на грани срыва, так что признаки эти были ему знакомы. Хватит любой мелочи — и что потом?

Честная игра, как ее понимал старший инспектор, всегда была вопросом тактики, и на этот раз тактически верным он считал игру в открытую. Отказавшись присоединиться к Вэйну, цедившему виски, сказал:

— Обойдемся без обиняков. Вчера за вами следил наш человек. Вечером вы от него избавились. Куда вы ездили?

Вэйн выглянул в окно:

— А, вы отозвали своих соглядатаев!

— Пока. Когда пришлем их снова, то позаботимся, чтоб вы так легко не скрылись. Итак, мистер Вэйн?

— Что?

— Где вы были?

Вэйн покрутил в пальцах бокал.

— Черт побери, а вам какое дело? Я-то скажу, но при чем тут полиция?

Хэзлтон ждал. Вэйн подтолкнул к нему листок бумаги.

— Вот что ждало меня, когда я вечером вернулся с работы. Милое послание, не так ли?

Хэзлтон перечитал письмо.

— Что означает «и все остальное»?

— Мы уже говорили об этом. Недавно. Что… что я ничего не сделал.

— Да, говорили. Значит, вот на что она намекает… Значит, ваша жена боится, не имеете ли вы какого-то отношения к убийству?

— Дьявол, ну конечно, нет. Вы преследуете меня, пытаетесь пришить мне это дело. — Меня кто-то…

— Да?

— Нет, ничего.

Вэйн казался перепуганным. Почему?

— Значит, вы нашли это письмо. Что потом?

— Я ушел из дому и напился.

— Не сразу. Домой вы вернулись около семи, а ушли без четверти девять.

— Черт, да я не знаю, что делал. Пил. Сидел и думал. Потом ушел из дому, хотел забыться.

— Из дому вы вышли в двенадцать сорок три. Наш человек говорит, что вы оторвались от него намеренно. Почему?

— Это труда не представляло. — По губам скользнула легкая усмешка. — Мне не нужен был хвост.

— Никто больше вас не видел.

Вэйн пожал плечами.

— Вы вернулись в двадцать три пятьдесят семь, за три минуты до полуночи.

— Ну, если вы так утверждаете…

— Где вы были?

— Пил. Не в городе, возможно потому ваши люди меня и не видели. Я поехал в паб в Прантинге, полагаю, он именуется «У Орла», потом в еще один, и еще… Один из них — на выезде.

— «Дети Герцога?»

— Может быть. Мне хотелось изрядно напиться. С вами такое бывало, инспектор, чтобы вы хотели напиться и не получилось? Вы ведь тоже человек?

— Пабы закрывают в одиннадцать. Дорога домой не могла занять целый час.

В больных глазах Вэйна появилось виноватое выражение.

— Я поехал навестить своих родственников — генерала и стерву-тещу. Хотел видеть свою жену. Но меня к ней не пустили. Не хотели ее будить.

«Будь там я, — подумал Хэзлтон, — вышиб бы к чертям двери спальни и выволок ее за волосы».

— И когда это было?

— Не знаю. В двенадцатом часу.

— И уйдя оттуда, отправились прямо домой?

— Полагаю, да. Говорю вам, что толком не помню.

Хэзлтон закрыл блокнот.

— Вы пока остаетесь здесь? Люди в вашей ситуации иногда переезжают в гостиницу.

— Вы хотите знать, что сделаю я… — Подойдя к письменному столу, Поль взял визитку и сунул ее детективу: — Мой адрес с понедельника на ближайшие две недели.

Хэзлтон прочитал:

«Школа менеджмента Джея Барнса Лоуренса. Геттингем Кастл Хемпшир».

— Мистер Джей Барнс Лоуренс ведет какие-то дурацкие курсы для руководящих работников, напичканные всевозможными идиотскими тестами. И меня туда отправляют из-за того, что вы лезете в мои дела. Что следите за мной. Торчите в офисе, следите за мной, пристаете к Лоусону, выспрашиваете что только можно. Вы преследуете меня.

Хэзлтон убрал визитку в карман.

— Если не возражаете, я ее оставлю. На вашем месте я перестал бы пить. В порядке подготовки к тестам.

Воскресенье. День, когда в лучших кварталах Роули косят газоны, подстригая живые изгороди, ухаживают за клумбами. С утра — гольф или теннис, девять лунок или пара сетов, коктейль в баре, а потом домой на обед. В одиннадцать Поль Вэйн появился в теннисном клубе уже слегка на взводе, как выразился Питер Понсоби. Рвался играть в смешанной паре, но не мог даже толком попасть по мячу, в середине первого сета упал и ободрал лицо. Питер отвез его домой и вскоре рассказал об этом нескольким благодарным слушателям.

— Жуткая история. Знаете, что его бросила жена? Он мне рассказал по дороге. Пригласил в дом — ну там и бардак! Он сам о себе позаботиться не может, есть такие мужчины, и не выносит одиночества. Но что еще хуже, по-моему, у него мания преследования. Утверждает, что полиция хочет пришить ему убийство, которого не совершал, и что Луизы он пальцем не тронул — как будто я утверждал иное. И тут же лепетал, какие ужасные эти мертвецы. Просто кошмар. Навестить его? Нет, я бы не советовал. Знаете, когда я сказал ему, что не буду пить и что, по-моему, и ему довольно, он меня просто выставил из дому.

После обеда Поль позвонил Паркинсонам. К телефону подошла Элис, хотя мать ее отговаривала. После нескольких фраз положила трубку.

— Он ругается, — спокойно сказала она. — Только гнусно ругается, и все. Он пьян. Можно было надеяться, что в такой ситуации он сумеет держать себя в руках.

— Что он говорит? — Миссис Паркинсон чуть повернула голову, готовая к самому худшему.

— Одни мерзости. Что не может забыть запах трупа.

У матери расширились глаза.

— Полагаешь, он все же как-то связан со смертью той девушки? Если да, это ужасно. Представь себе, что скажут люди…

Весь день Поль Вэйн проспал. Вечером снова начал пить, открыл банку мясных консервов и половину съел, потом побросал вещи в чемодан, приготовленный для Геттингем Кастл, и стал пить дальше.

Кризис. Чувствую, в моей жизни настал период глубокого кризиса. Я уже не тот, каким был. То, кем буду, кем становлюсь, — еще впереди.

Проявляется это во всем. Во-первых, Бонни. Мне она нужна или была нужна, но теперь я испытываю к ней отвращение. Ее мотивы — самого низкого рода, — желание крови, жажда секса. Когда она их режет и кромсает, терзает и мучает, когда засовывает в их естество предметы, то мстит своим родным. Она рассказывала, как избивал ее отец, чтобы изгнать дьявола, что дед частенько насиловал ее мать, и она это видела. Правда это или нет? Утверждает, что правда. Каждый вечер должна была не позднее десяти быть дома. Как-то ночью отец застал ее с парнем, так прогнал того, угрожая ружьем, а ее избил ремнем. Это правда? Полагаю, она сама в это верит.

Недостойна она быть участницей священных обрядов.

Во-вторых, я уже не Дракула. Граф мертв, он остался в прошлом, словно сердце ему пробили осиновым колом. По телевидению идет цикл фильмов ужасов. Вчера вечером я смотрел «Доктора Джекилла и мистера Хайда», не тот, сорок первого года, со Спенсером Тресси, а другой, поставленный Рубеном Мамуляном, в котором красавец Джекилл постепенно превращается у вас на глазах в жутко мерзкого Хайда. Я его уже видел, в нем отличные сцены, когда Хайд триумфально наслаждается своей свободой, но вчера меня это не тронуло. Видел я и другие фильмы, «Доктор Ужас и его дом кошмаров» и «Оборотни» Теда Браунинга, — ах, я ведь был в восторге, увидев их в первый раз, да, эти чудища — мои любимые персонажи, я их люблю. Но теперь они меня совершенно не волнуют.

Почему? Видимо, я приближаюсь к новой истине, к новой сущности. Когда-то я выписал цитату Мэтра: «Все истинное надевает маску. Истинное нетерпимо к образу и подобию. Не оно ли служит покровом для наготы Бога?»

Я всегда считал, что в словах этих скрыта глубочайшая и величайшая правда. Я всегда носил маску подобия. Но когда спадет маска, когда вы окажетесь лицом к лицу с реальностью, с жаждой власти, что тогда? Тогда изменяется вся ваша жизнь. Вам нужна власть, вы должны повелевать всеми, а для этого вам нужно быть безжалостным и жестоким. Но вы хотели бы быть милосердным. И всепрощающим. И полным любви.

Маски моей жизни спадают одна за одной. Где же мое истинное лицо?

Примечание.

После визита полиции в Ист-Далвич мне стало ясно, что с журналом покончено. Выходить он начал всего год назад, и ребят в ларек, затерянный в митчелских переулках, посылал я. Вначале я просто не мог поверить, что возвращаются с охапками писем от людей, терзаемых желанием. Вот что скрывают люди за масками приличий! Этого я не знал. И вот из того, что началось ради денег, из идеи, пришедшей мне в голову, когда я купил один из подобных журналов и ответил на объявление, возникло нечто совершенно иное. Полагаю, что с самого начала меня привлекал сам журнал, а не деньги. Может, речь шла о прикрытии, о маске? Не уверен. Месяцами я и не думал, что моя маска — Дракула, жаждущий власти и любви, может найти столько поклонников.

Я все перечитал снова. Что говорю я о правде масок? Не знаю. Чего я хочу? Не понимаю. Что означает все то, что совершил я и что не совершил и что толкнуло меня на это? Я не уверен.

Моей целью было понять основы реальности, но, к моему удивлению, это превратилось в манифест веры.

В воскресенье незадолго до полуночи погода резко изменилась. Падали первые капли дождя, теплые, крупные, редкие. Через десять минут они перешли в настоящий ливень, промочивший все и всех, собравшихся на болотах, — то есть всех, кроме трупа, которого выездная бригада тут же прикрыла наспех растянутой палаткой.

Хотя труп все равно намок, а вокруг все размесили в жидкую грязь, невзирая на ограждения. Все промокли до нитки, — Хэзлтон, который минут через десять удалился руководить операцией из крытого прицепа, Полинг, расхаживавший, засунув руки в карманы хорошо сшитого непромокаемого плаща, сэр Фелтон Дикси в непромокаемом капюшоне и высоких резиновых сапогах, Плендер, заступивший на дежурство как раз перед тем, как в полицию позвонил Рэй Гордон. И еще, разумеется, выездная бригада и все их задействованные коллеги. Одни щелкали фотоаппаратами, другие выкрикивали непонятные технические данные, третьи прочесывали окрестные заросли и мокли при этом больше всех. Фары патрульных машин, расставленных полукругом, озаряли мокрые листья, раскисшую землю и струи дождя.

Полинг осмотрел труп, перевернул его и тут столкнулся с сэром Фелтоном. Начальник полиции был крайне возбужден.

— Ну, разве я вам не говорил? Не настаивал на тщательных поисках? Результаты сами видите, Полинг.

Полинг чувствовал, как намокают его брюки. Сэром Фелтоном был уже сыт по горло.

— Тут мы не искали, сэр. Кто-то случайно наткнулся на труп.

Сэр Фелтон не отреагировал.

— Что это за женщина?

— Не Уилберфорс. Подождем доктора Аттерли. Не знаю, может, у Хэзлтона есть новости.

Хэзлтон кричал в трубку:

— Черт восьми, так найдите его и пришлите сюда! — И потише, но властно распорядился: — Скажите доктору Аттерли, что нам не хотелось его беспокоить, но это весьма срочно. Да, понимаю, его нет дома и вы, дорогая, стараетесь его найти, я говорю на тот случай, если вы его не найдете.

Бросил трубку.

— Чертовы доктора, за что им только платят? Речь об Аттерли, сэр. Его теща говорит, что он ужинает не дома и не может его найти. Я полагаю, он спокойно дрыхнет в постели и теща просто не хочет его будить.

Сэр Фелтон нахмурился. Он не переносил подобных вещей.

— Кто эта женщина, Хэзлтон?

— Труп еще не осматривали, сэр, но очевидно, что смерть наступила уже давно. Это не Уилберфорс, но может оказаться той француженкой. И тело здесь лежит недавно, судя по состоянию травы. С прошлой недели, вряд ли дольше. Она была прикрыта старым мешком. И остатками одежды. А сама она нагая, как вы видели.

— Провал у Вэйна в алиби, — заметил Полинг. И пояснил сэру Фелтону: — В пятницу вечером был в баре неподалеку, потом около часу неизвестно что делал. Мог успеть перевезти сюда труп.

— Зачем ему это?

— Мы его допрашивали, мог испугаться. Почему люди делают глупости?

Хэзлтону не хотелось возражать. Он промолчал. Снаружи донесся шум, все засуетились. Походная кухня привезла еду и чай. Сэр Фелтон достал из кармана плоскую посеребренную фляжку, налил из нее немного в пластмассовые стаканчики и предложил коллегам. Те, разумеется, не отказались. Хэзлтон только подумал, что у начальника есть и свои достоинства, когда тот резко бросил:

— Жуткое место. Нужно было обеспечить какое-нибудь помещение.

— Да, сэр. Но мы получили сообщение только в половине двенадцатого, договориться о каком-нибудь зале было уже слишком поздно. Придется уж тут…

Сэр Фелтон содрогнулся.

— Уже беседовали с людьми, нашедшими труп? С тем журналистом?

— С ним как раз беседует сержант Плендер, сэр. В одной из машин.

Утро понедельника, десять тридцать. Поль Вэйн ехал по широкой дубовой аллее к обширной сельской усадьбе примерно восемнадцатого века, со множеством пристроек, изменивших облик дома до неузнаваемости. Какой-то парень забрал его багаж и указал дорогу к гаражам за домом. Двери ему открыл улыбающийся джентльмен в грубошерстном твиде.

— Я Джей Барнс Лоуренс. Прошу называть меня просто Джей. А вы…?

— Поль Вэйн.

— Очень приятно, Поль.

Через облицованный деревом холл его провели в уютную гостиную, где беседовали двое мужчин.

— Это Поль Вэйн. Поль, познакомьтесь, Питер Медли и Джеффри Стартвент-Эванс.

Медли был высок, с грубым лицом и глубоко посаженными глазами. Стартвент-Эванс держал себя так, словно пытался соблюдать дистанцию от собеседников и вообще всего вокруг.

— Вы приехали очень рано, — заметил Лоуренс.

— Я выехал вчера вечером и переночевал в деревенской гостинице.

Лоуренс всплеснул руками.

— Жаль, что я не знал. Вы вполне могли ночевать здесь, как Питер и Джеффри. Правда, они приехали издалека.

— Из Лидса, — Медли произнес это так, словно речь шла про Владивосток.

— А Джеффри из Свенси. Хотели успеть к самому началу, как и вы. Скоро будут и остальные, на этот раз небольшая группа, всего восемь человек. Вы курите, Поль?

Портсигар раскрылся, как капкан.

— Нет, спасибо.

— Я повторю вам то же, что и остальным. Здесь вы останетесь на две недели. В комнатах есть расписание — когда тут завтрак, обед и ужин, и мы хотели бы, чтобы вы его придерживались. В остальном первую неделю можете заниматься чем угодно. Знакомьтесь друг с другом, дискутируйте о любых проблемах, служебных и личных, занимайтесь любыми играми — здесь есть теннисные корты, хотя погода их не пощадила, и еще очень неплохой спортзал — можете играть, гулять, делать все, что захотите.

— Меня интересует церковная архитектура, — замогильным голосом заявил Медли.

— Полагаю, геттингенский собор славится своими интерьерами. До конца недели акклиматизируетесь и привыкнете друг к другу. На следующей неделе вас разделят на две группы по четыре человека — собственно, разделитесь вы сами, увидите, — и займетесь практической деятельностью — деловыми играми. Теперь не время говорить о них подробнее. Добавлю только одно. Курс основан на старом религиозном тезисе: «Познай самого себя». И реализуй еще один: «Познай ближнего своего».

Потом Поля Вэйна отвели в светлую теплую комнату окнами на гаражи и парк за домом. Он взглянул на свое отражение в зеркале. Под глазами глубокие темные круги, лицо поцарапано. Подышав в ладони, принюхался. Показалось, что от него несет перегаром.

— Мне придется последить за собой, — сказал он, сам не зная, что имеет в виду.

На улице все так же шел мелкий дождь.

Понедельник.

Бонни. Ни о чем другом не могу я думать, не могу писать. Она присосалась ко мне, эта отвратительная пиявка в женском образе. Говорит, что мы должны быть вместе, что я должен о ней заботиться. Предложил ей деньги, оставшиеся от журнала, не потому, что боюсь ее, а потому, что она должна уйти. Возьми и иди, сказал я ей. Но она уходить не хочет. Хочет, чтобы мы ушли вместе, предлагает сменить фамилию, как она говорит: «начать все сначала». И найти новых девушек.

Она мне отвратительна. Но она в моем доме, сует нос в мои книги, хихикает, пристает и раздевается передо мной донага, желая того, что я никогда ей не дам. Твердит о прошлом, о котором я не хочу вспоминать. Я принадлежу будущему.

У этой мерзавки есть револьвер. Видно, раздобыла его через ребят в Далвиче, якобы какой-то тип ей тогда угрожал. Может, это и правда. Словом, у нее есть револьвер, и она якобы умеет с ним обращаться.

Сидит в моей комнате, грязная и неухоженная, как бродяга, как паук присосавшись к моим книгам. Я убрал дневник, чтобы она не нашла. Прочитай она его, засмеялась бы своим вульгарным смехом и сказала — это доказывает, какой я псих.

Ведь она живет с убеждением, что вполне нормальна.

Больше я ее не выдержу.

Примечание.

Человека, который начал писать этот дневник, больше нет. Тот человек подписывался именем Абель, носил маску Белы, был графом Дракулой и всегда играл с масками. Вся его жизнь была основана на идее, что на самом деле он некто иной, но зато я эту идею воплотил в действительность, собственным телом и душой испытал то, что Мэтр называл «переоценкой всех ценностей». Когда муки душевные донимают меня, а сейчас мне приходится тяжело, перечитываю его слова, находя в них утешение.

Приведу три цитаты:

«Мораль — это способ перевернуться спиной к желанию жить».

«Ни у кого из вас не хватит смелости убить человека».

«Мы слышать не хотим, что все великие люди были преступниками (разумеется, не в общепринятом смысле этого слова), что преступление было неотъемлемой частью их величия».

Все эти слова отзываются в моей душе. Я превратил их в действие.

«Боль — нечто иное, чем наслаждение, — но не его противоположность», — сказал Мэтр. Но наслаждение и жажда обладания неотделимо связаны с болью.

Если я говорю это и если я наполнил содержанием свои слова, меня за это нужно считать безумцем? Но я принимаю это имя.

И Он в конце концов ушел в безумие, как назвал этот мир. В письме Стриндбергу подписался «Ницше Цезарь», твердил, что созывает в Риме князей и велит казнить наследника престола. Утверждал, что велел заковать Кайфу в цепи и благословил Бисмарка и всех антисемитов. Верил, что обладает божественной силой, и обещал вызвать хорошую погоду. Такие безумные мысли могли быть только у человека, отбросившего все маски.

С этого мига их сбрасываю и я. Игроки и Игра уходит в прошлое. Я подвергся испытаниям, я претерпел, я произвел Переоценку Всех Ценностей. Я Фридрих Вильгельм Ницше. Все остальное в моей жизни было только игрой в безумие.

— С сержантом Плендером мы уже знакомы, но старший инспектор… — воскликнул мистер Борроудэйл. — Господи Боже! Полагаю, что вы хотите говорить со мной о том несчастном случае в Доме Плантатора. Хотя счастье и несчастье — понятия относительные. Знаете, что дом уже продан? И я еще имел удовольствие отклонить два предложения? Извращенное любопытство — страшная вещь! Чем могу быть полезен?

Сомкнув пальцы, захрустел суставами величиной с орех. Плендер видел, что старик нервничает, но понимал, что многие чувствуют себя неловко в присутствии полиции. Плендер только что провел беспокойные часы на телефоне, собирая информацию о Борроудэйле. Жил вдовцом, хозяйство вела экономка, несколько лет ходил в советниках. Трэпни в фирме давно не состоял, да и дела шли не лучшим образом. По общему мнению, Борроудэйлу нужен был компаньон.

Хэзлтон решил говорить напрямую, хоть и не все.

— Мистер Борроудэйл, ваша фирма использует или использовала пишущую машинку марки «Адлер».

— Да? Я и не знал. Спрошу у миссис Стефенсон.

Он встал. Плендер за ним.

— Я сам ее спрошу, если вы не возражаете.

В приемной сидели пожилая женщина и девушка. Женщина печатала на машинке, девушка возилась с картотекой. Плендер прикрыл за собою дверь.

— Миссис Стефенсон, вы не ответите мне на несколько вопросов?

Гигантский бюст придавал миссис Стефенсон крайне воинственный вид. Девушке она сказала:

— Роза, у вас полчаса на покупки.

— Как это? Я не собираюсь в магазин.

— Идите и полчаса не возвращайтесь.

— Но ведь идет дождь!

— Тогда станьте в дверях и смотрите на дождь.

— A-а, поняла. Я вам мешаю. — Надувшись, вышла.

Миссис Стефенсон вздохнула:

— Да, девушки теперь не те, что раньше, и чем дальше, тем хуже. Сержант, если ваши вопросы будут касаться мистера Борроудэйла, я хочу, чтобы он при этом присутствовал.

— Я задал ему этот вопрос, и он послал к вам. Это такая мелочь. Пользуетесь вы или нет машинкой марки «Адлер»?

— Нет.

Плендер опешил. Миссис Стефенсон была похожа на председательницу союза всех матерей на свете. Его удивление было настолько очевидным, что она по-матерински пожалела его:

— Я работаю в этой фирме десять лет и никогда не пользовалась никакой другой машинкой, кроме этой.

Сержант взъерошил пальцами волосы.

— У вас должна быть еще одна. Или была. Должна была быть!

— Молодой человек, вы хотите сказать, что я лгу? Страшно даже подумать. Даю вам слово, что никакой другой машинкой я не пользовалась. Даже называю ее «Верным другом».

Тяжело вздохнув, Плендер достал лист с проспектом Дома Плантатора.

— Но откуда же это? Это ведь ваше, но текст напечатан на «Адлере».

Дама взглянула на проспект, словно он был грязным.

— Это здесь не печаталось. Правда, дом уже продан, но тут все проспекты, которые мы разослали.

Подойдя к столу, вернулась с документом, который подала Плендеру. Текст был почти таким же, но отпечатан явно на другой машинке.

Сержант снова схватился за волосы.

— Мистер Борроудэйл сам дал мне этот проспект. Здесь же бланк вашей фирмы.

Огромный бюст миссис Стефенсон почти коснулся его.

— Это верно. Но печаталось это не здесь. Могу вам только посоветовать спросить, где он это взял. — С материнской усмешкой довольно добавила: — Но вначале вам следует причесаться. Волосы у вас стоят дыбом.

Вернувшись в кабинет Борроудэйла несколько обескураженным, подал обе бумаги Хэзлтону.

— Миссис Стефенсон утверждает, что никогда у вас не было другой пишущей машинки, кроме «ремингтона», на которой напечатан вот этот проспект. Но не тот.

Хэзлтон постучал пальцем по листу, напечатанному на «Адлере».

— Вы убеждены, что его дал вам лично мистер Борроудэйл?

— Конечно.

Хэзлтон повернулся к старику:

— Откуда это?

Тот опять захрустел суставами. Потом вежливо улыбнулся, показав пожелтевшие лошадиные зубы.

— Поверьте, не имею понятия.

Хэзлтон угрожающе прищурился.

— Вы его сами дали сержанту Плендеру.

— Да? А это так важно?

— Да, мистер Борроудэйл. Очень.

— Вы это достали из шкафа за вашей спиной, — заметил Плендер. — Там могут быть еще копии.

— Обычно я оставляю парочку. — Пошел к шкафу, Плендер за ним. — Да, вот. Один я дал вам, другой экземпляр здесь. Но, думаю, это все.

Плендер взглянул на листок.

— Но это напечатано на вашем «ремингтоне».

— Мистер Борроудэйл, хватит! — не выдержал Хэзлтон. — Думаю, что вы не откровенны с нами.

Беспокойство Борроудэйла нарастало:

— Господи Боже, можно мне позвать миссис Стефенсон? Боюсь, без нее мы не разберемся.

Хэзлтон кивнул. Вошла миссис Стефенсон, солидная и спокойная. У Борроудэйла заметно дрожал голос:

— Миссис Стефенсон, эти люди хотят знать, откуда этот проспект, но я не знаю. Прошу вас, помогите.

Женщина скрестила на могучей груди руки.

— Не из нашей канцелярии.

Хэзлтон слегка повысил голос:

— Но напечатано на вашем фирменном бланке и было у вас в картотеке.

— Не нужно кричать. — Плендер с интересом следил, как она сверлит взглядом старшего инспектора. — Криком делу не поможешь. Это произошло в мое отсутствие. — Приложила руку к груди. — Моя пневмония.

Плендер просто не решался взглянуть на Хэзлтона.

— Два года назад у меня была пневмония. Как раз тогда, когда мы тоже занялись Домом Плантатора. Это старые проспекты.

Мистер Борроудэйл похлопал себя по лысине.

— Ах я, старый глупец. Конечно, ваша пневмония, все ясно.

Судя по голосу, старший инспектор с трудом держал себя в руках:

— Может быть, я и глупец, но я не понимаю. Что ясно? Хотите сказать, что Дом Плантатора продавала и другая фирма?

— Конечно. Обычное дело. Вначале они занимались этим сами, но дом продать не удалось, и мистер Медина решил воспользоваться и нашими услугами. Обычно в таком случае комиссионные делят пополам.

Плендер перебил его:

— Когда я впервые был у вас, вы не сказали, что были контрагентом.

Борроудэйл, взглянув на него, простодушно ответил:

— А вы меня не спрашивали.

— Значит, и в другой фирме имели ключи и доступ в Дом Плантатора?

— Разумеется.

— Я все еще не понимаю, при чем тут пневмония миссис Стефенсон, — заметил Хэзлтон.

— Меня не было, так что взяли временную сотрудницу, но она не подошла. Нынешняя молодежь не любит утруждать себя. Ей не хотелось печатать новые проспекты, взяла старые, сунула их в копировальную установку и сделала несколько копий на наших фирменных бланках. Позднее, когда я вернулась, все напечатала как следует.

Мистер Борроудэйл случайно дал вам одну из старых копий.

— Значит, «Адлер» принадлежит той, другой фирме, вашим контрагентам. Кто они?

Мистер Борроудэйл сомкнул пальцы и захрустел суставами.

— Дарлинг из Бишопгейта.

Повсюду, всюду она видела кровь. Багровые портьеры походили на засохшую кровь, но на вкус оказались просто солеными. Книги в стеллаже переплетены были в кровавую красную кожу, стоило провести по ним пальцем, и у нее аж слюнки текли. Красное сукно на столе, казалось, пропиталось кровью, кровь была и в турецком ковре на полу, и в абажурах, и в обивке кресел.

Была там и настоящая кровь. Деревянный крест у одной из стен был в кровавых пятнах, длинные кровавые потеки покрывали пол внизу, грубый рисунок гениталий сзади на стене сделан был пальцем, смоченным в крови. Все там было кровавым и все ее возбуждало. Тоже было и тогда, когда Бонни и Клайда настигли у лагеря «Красная корона». «Не сдались, пока не умерли», — написала тогда кровью Бонни. И она не сдастся.

Были времена, когда все было по-другому, времена, когда она была другим человеком. Библию читала с верой и экстазом. Там описывались истории, которые заставляли ее дрожать от ужаса и наслаждения, и другие, о святых людях с незапятнанной душой. Помнит, что, когда спрашивали, кем она хочет быть, отвечала: «Хочу быть святой». И люди смеялись, ибо не понимали. Потом она была уже не святой, а грешницей. А потом познакомилась с Дракулой, и Джоан Браун стала Бертой Норман. Теперь она кровавая, и никто уже не смеется. И это кровавое существо теперь в западне. Бонни в западне с Дракулой, как та, другая Бонни, была с Клайдом.

А Дракула, как и Клайд, — слабак. И не только в сексе, но во всем. Он сидит теперь за письменным столом, втянув голову в узкие плечи как спящая птица, и смотрит сквозь мелкий переплет на озаряемые молнией мрачные тучи.

Она тут уже три дня. Он приносит еду, а когда сестра ложится спать, водит в дом напротив, чтоб помыться, но почти не разговаривает с ней, а отдельные слова кажутся безумным бредом. Когда Бонни и Клайд нарывались на неприятности, тут же перебирались в другое место, она ждала, что так же поступят и они. Если Джоан Браун превратилась в Берту Норман, то и та могла в кого-то превратиться. И Дракула мог легко стать кем-то еще. Денег у них было сколько угодно.

Но он не воспринимал ее доводы, казалось, вовсе ее не слушал. Все твердил о каком-то Фридрихе и о перемене, в нем происходящей. Вначале она восторженно слушала его выспренние речи. Была испугана тем, что они совершили, как бывала испугана в детстве, когда истязала собак и кошек, но теперь она уже не боялась. Но знала, что без него она будет чувствовать себя ущербной, что станет опять заурядной женщиной. Этого не должно случиться.

«Не сдались, пока не умерли», — процитировала она, но он даже не взглянул в ее сторону.

Тогда она начала оскорблять его, кричать, осыпать грубыми словами, разделась донага и дразнила его, потом снова оделась, ничего не добившись, и пыталась вырвать у него ответ, что же делать. Даже угрожала вороненым револьвером, спрятанным под подушкой дивана, на котором спала, приставляла к виску себе и ему, говорила «Бум-бум» и падала на пол, корчась в агонии. Он не замечал. В этот мрачный день он вернулся из своей конторы, где она работала секретарем после их знакомства на выставке, с несколькими сэндвичами. Это оказалось очень кстати. Утром, уходя, пообещал, что, вернувшись, скажет, что же делать. Но теперь уже больше часа сидел и следил, как темнеет, слушал гром и шум дождя и не сказал даже пары слов.

Гроза миновала, только дождь все лил как из ведра. Подойдя к нему, она тоже уставилась в окно.

— Уйди. Ты мне противна.

— А ты мне. — Она включила свет. — Не хочешь обсудить, что будем делать?

— Нет.

— Я уезжаю. Одна. — Знала, что никогда этого не сделает.

Теперь, наконец, обернувшись, он посмотрел на нее. Обычным своим тихим и ровным голосом сказал:

— Меня вообще не интересует, что ты собираешься делать.

Сквозь мокрые стекла стали видны огни машин у ворот.

Он вздохнул.

— Что это?

— Начало моей новой жизни.

— Это полиция, черт побери! — Она ясно увидела ту последнюю западню предавшего друга, Бонни и Клайда, что отстреливались до конца. Бонни как раз потянулась за пистолетом, когда полицейский ее застрелил.

— Пойдем зададим им жару! — сжала она вороненый револьвер.

Полинг и Хэзлтон сидели в одной машине, Брилл и Плендер — в другой. Первая машина въехала во двор, вторая осталась у ворот.

— Вы знакомы с Дарлингом и его сестрой, вам и начинать, — сказал Полинг, и Хэзлтон благодарно кивнул. Суперинтендант шагнул из машины прямо в лужу и выругался. Не любил он такие операции, но считал своим долгом присутствовать. Попытался найти сэра Фелтона, но тот, к счастью, еще не вернулся с выставки лошадей.

Хэзлтон был готов к тому, что дверь откроет Изабель Дарлинг, но не к ее сердечной улыбке.

— Инспектор! Вы пришли взглянуть на мои сильвии! К несчастью, выбрали неудачное время. Но вы входите, и приятель ваш тоже, а то промокнете.

В сарае был виден свет, но Плендер с Бриллом оставались на страже, и Дарлинг ведь мог находиться и в доме. Сестра его усадила их в чистенькой гостиной, присела сама и опять улыбнулась.

— Я знаю, вы хотите поговорить с Джонатаном, насчет сильвий я только пошутила. Полагаю, речь снова идет о том ужасном происшествии.

— Верно.

— Он в своем кабинете, и не любит, когда ему мешают. Я не могу вам помочь?

— В кабинете? Вы имеете в виду, в сарае?

— Да. Он любит там работать, знаете. Я никогда его там не беспокою, даже чай не ношу. Это его святыня.

Хэзлтон уже встал и начал раскланиваться, когда заговорил Полинг:

— Кое в чем вы нам можете помочь, мисс Дарлинг. Уточнить одну дату. Вы, случайно, не ведете дневник?

Вопрос ему пришлось повторить. Женщина слегка покраснела.

— Откуда вы знаете, суперинтендант? Вы же суперинтендант, не так ли? Я веду его с пятнадцати лет. Начала в трагичный год — год, когда погиб брат Клейтон. Сорвался с утеса, помогая Джонатану взобраться наверх. Родители обвинили Джонатана и надолго отослали его в Ковентри. Мне это казалось несправедливым, я посвятила этому множество страниц…

— Нас интересует один день в этом году. Понедельник, двадцатое июня. Хотелось бы знать, не произошло ли в этот день что-то необычное.

— Сейчас я вам скажу. — Она вышла.

Хэзлтон поежился. Тоже мне, «вам и начинать», а потом берет все на себя.

Плендер и Брилл подошли к дому. Стоя за машиной своего начальства, разглядывали сарай. Свет там горел, но ничего не было видно. Они стояли молча, наблюдали за сараем и мокли.

Прежде чем он сумел понять, что происходит, Бонни кинулась к дверям и повернула в замке ключ.

— Дай мне его.

Уронила ключ за вырез платья.

— Силой ты его забрать не захочешь, я знаю.

Он замер, глядя на нее.

— Это лишнее. От действительности не спрячешься.

Замахала револьвером.

— Еще увидим. Никаким вонючим полицейским Бонни не взять, можешь мне поверить.

Дневник, переплетенный в зеленый сафьян, открывался ключиком, который она носила на цепочке на шее. Когда раскрыла его, Полинг увидел листы, густо исписанные округлым женским почерком. Интересно, что она туда записывала.

— Понедельник, двадцатое июня. — Прочитав запись, посмотрела на них: — К сожалению, ничего интересного для вас. О Джонатане ни слова.

— Он был в отъезде?

— Ах да, точно. Знаете, в тот вечер у нас был церковный кружок…

— Церковный кружок?

— Да, а что?

Чувствуя себя дураком, громко повторил:

— Церковный кружок, да?

— Конечно. Мы собираемся каждый третий понедельник месяца. На беседу за чашкой чаю с пирожными. Джонатан всегда уезжает. К сожалению, он неверующий.

Полинг с Хэзлтоном переглянулись. Вот почему Луизу Олбрайт не привезли в сарай. Изабель была глуха, но не другие члены кружка… Теория подтверждалась. Хэзлтон снова встал, на этот раз встал и Полинг. Изабель удивленно уставилась на них:

— У нас была весьма полезная беседа о молодежной преступности, мы сравнивали, как она возникает среди тех, кто ходит в церковь, и тех…

— Благодарю вас, мисс Дарлинг, — сказал Хэзлтон. Теперь нам нужно поговорить с вашим братом.

Изабель сидела, сложив руки на зеленом сафьяне. Что она знала, о чем догадывалась?

Хэзлтон взял командование на себя. Двое сержантов с двумя детективами стояли у машин.

— Он в сарае. Очевидно, и женщина тоже. Брилл, вы со мной. Смит и Веси — к воротам. На тот случай, если попытаются уйти через другой выход. Плендер, останьтесь здесь.

От машин до сарая — двадцать метров. Хэзлтон и Брилл прошли половину, когда открылось одно из освещенных окон. Раздался выстрел, потом еще два. Брилл, вскрикнув, упал. Хэзлтон отскочил в сторону, из зоны обстрела. Брилл застонал. Прежде чем Полинг распорядился, Плендер метнулся к Бриллу, пригнувшись к самой земле, и потащил его в укрытие за машину. От ворот ему на помощь кинулся Смит. Полинг махнул Хэзлтону, чтоб тот вернулся, и старший инспектор помчался к ним.

Пока тащили Брилла, раздались еще два выстрела.

— Попали в ногу, — поморщившись, сказал Брилл Плендеру. — Спасибо, друг. Хорошо еще, что я не в парадной форме, раз ты меня так волочешь по грязи.

— Давайте его в машину. — Хэзлтон, оторвав штанину, осушил кровоточащую рану платком. — Сквозная рана, переживете. — Повернулся к Полингу. — Вопрос в том, что будем делать с этим мерзавцем.

Из сарая донесся голос, полувскрик, полустой, и снова выстрел, и тишина.

— Можно обойти их сзади, держась за стеной, и попытаться выбить двери, — предложил Плендер.

— Мне не нужны еще раненые, — возразил Полинг. — Двери могут быть заперты.

— Шесть выстрелов, — Хэзлтон стряхнул с носа каплю. — Перезаряжает. Или патроны кончились.

Постояли еще немного. Из сарая не доносилось ни звука. Полинг чувствовал, как его пронизывает сырость, несмотря на то, что плащ ему продали как непромокаемый. Хэзлтон и Плендер смотрели на него. Нужно было на что-то решаться.

— Ладно. Вы, Хэзлтон, со Смитом и Веси, заходите слева. Плендер, мы с вами пойдем справа. Встретимся у двери. Если заперты, выломаем. Если начнут стрелять, отступайте в укрытие. Десять секунд. — Он достал часы. — Пошли.

Полинг и Плендер были отличной мишенью, пока бежали к правому углу сарая, но никто не стрелял. Двое других были прикрыты лучше и добрались к дверям первыми. Хэзлтон, подергав ручку, сказал:

— Выбиваем!

Отступив шагов на пять, дружно кинулись на дверь. Та затрещала и вылетела. Все ввалились внутрь.

Сарай был переоборудован в уютный кабинет с ковром, удобным диваном, двумя креслами и несколькими книжными полками. На стенах — кадры из фильмов. На одном вурдалаку забивали осиновый кол в сердце, на других нетопырь с человеческой головой наклонялся над женщиной, собираясь впиться ей в горло. Ведьма превращалась в живую женщину, «железная дева» сжимала в объятиях умирающую девушку, обнаженный мужчина висел вниз головой, а другой пытался вырезать ему сердце. А посредине висел в большой раме портрет мужчины с пышными усами и безвольным подбородком. Никто из полицейских не узнал в нем Фридриха Вильгельма Ницше.

На картины они не смотрели. Все уставились на противоположную стену. Там прибит был грубо тесанный деревянный крест. Светлое дерево — все в багровых пятнах. Над ним — грубый рисунок мужских гениталий, намалеванный пальцем, все той же багровой краской. Под крестом — табурет.

— Их ставили на табурет с петлей на шее и привязывали к кресту, — сказал Полинг. — А когда позабавились и насытились, табурет выбивали.

Плендер наклонился к телу, лежавшему под крестом. Коренастая женщина с кучерявыми золотистыми волосами, черными у корней. Пулевая рана в ее виске слабо кровоточила. Пухлая рука еще сжимала револьвер. Плендер выпрямился.

— Джоан Браун.

Хэзлтон уже повернулся в другой конец комнаты, следом за ним — остальные. До этого Дарлинг сидел в одном из кресел, но теперь встал и двинулся к полицейским. На нем был безупречно отглаженный серый костюм с неброским темно-синим галстуком. Выглядел он так же выдержанно, как всегда. Только на губах поигрывала нервная и вместе с тем довольная улыбка.

Хэзлтон откашлялся:

— Джонатан Дарлинг, вы арестованы…

Дарлинг повернулся к портрету на стене и величественно воздел руку. Голос звучал тихо, сдержанно и гладко, как всегда:

— Именуюсь я Ницше Цезарь, — сказал он. — Я осуществил в своем лице Переоценку Всех Ценностей. Отпускаю вам грехи ваши — отныне и во веки веков.

Большой город — как женщина, и это хорошо, если тебе нравятся женщины.

Ты узнаешь ее, когда она качает головой в рыже-багровых локонах опадающих листьев осеннего Риверхида и парка Гровера. Узнаешь зрелую выпуклость груди там, где блестит река Дикс, сверкая лентой белесого шелка. Пупок города-женщины прячется от тебя на причалах Беттауна, и ты прекрасно знаешь ее крутые бедра — Кэлмс-Пойнт и Мажесту. Большой город — как женщина, и это твоя женщина, которая осенью пользуется духами из дыма сжигаемых листьев и углекислого газа, смешанного с ароматами улиц, машин и людей.

Ты видишь ее свежей после глубокого сна, чистой, умытой. Глядишь на ее пустые улицы, чувствуешь мерное дуновение ветра в бетонных каньонах Айолы, видишь, как она пробуждается, дышит, живет.

Видишь город-женщину занятую работой, видишь ее принаряженной для развлечений, видишь ее ускользающую и гибкую, как леопард в ночи; ее платье сверкает драгоценной пылью портовых огней.

Знаешь ее дерзкую, недоступную, любящую и ненавидящую, ласковую и злую. Знаешь все ее настроения и все ее лица.

Большой город богат, разнообразен, но иногда несчастен и грязен; иногда он корчится от боли, иногда сладко вздыхает в экстазе — как женщина.

Город — как женщина, и это хорошо, если ты живешь этой женщиной. Ты — счастливец.

Катерина Элли сидела на жесткой деревянной скамье в служебном помещении следственного отделения. Солнечный свет погожего дня, пахнущего осенью, матовый, как старая испанская монета, вливался внутрь сквозь высокие зарешеченные окна, оставляя кружевную тень на ее лице.

Ее лицо вовсе нельзя было назвать красивым. Нос был слишком длинным, а над водянисто-карими глазами нависали брови, просто просившие пинцета. Губы тонкие, бескровные, а острый подбородок теперь тем более не смотрелся, ибо кто-то подбил ей правый глаз и наставил синяк на всю челюсть.

— Он налетел так неожиданно, — сказала она. — Я даже не знаю, шел ли он всю дорогу за мной или вдруг случайно выскочил из боковой улицы. Это трудно сказать.

Детектив третьего класса Хэвиленд взглянул на женщину с высоты своего роста в сто девяносто сантиметров. У Хэвиленда было тело борца и лицо херувима Боттичелли. Говорил он глубоким, отчетливым голосом не потому, что мисс Элли была глуховата, а просто потому, что это доставляло ему удовольствие.

— Вы слышали шаги? — спросил он.

— Я не помню.

— Постарайтесь вспомнить, мисс Элли.

— Я стараюсь.

— Ну ладно, на улице света не было?

— Да.

Хэл Уиллис взглянул на женщину, потом на Хэвиленда. Уиллис необычно низок для детектива, едва достигал нижнего предела уставной нормы — сто шестьдесят сантиметров. Его рост и телосложение заставляли удивляться тому исключительному успеху, с которым он выполнял служебные обязанности. Хитрые, смеющиеся глаза вызывали ошибочное впечатление веселого гнома. Даже когда Уиллис злился, он все равно улыбался. В эту минуту он, правда, не слишком радовался. Честно говоря, ему было скучно. Эту историю в разных вариациях он уже слышал множество раз до этого. Точнее, двенадцать раз.

— Мисс Элли, когда этот тип вас ударил? — спросил он.

— Когда забрал мою сумку.

— Не до того?

— Нет.

— И сколько раз он вас ударил?

— Два.

— Он вам что-нибудь сказал?

— Да… — Лицо мисс искривилось от боли, когда она об этом вспомнила. — Заявил, что это предупреждение, чтобы я не кричала, когда он уйдет.

— Что ты скажешь, Родж? — спросил Уиллис. Хэвиленд вздохнул и то ли пожал плечами, то ли кивнул.

Уиллис задумчиво помолчал. Потом спросил:

— Он вам представился?

— Да, — ответила мисс Элли. Слезы потекли из ее бесцветных глаз. — Понимаю, это звучит глупо. Разумеется, вы мне не поверите, но это правда. Я же не нарисовала это себе. Никогда, никогда в жизни у меня не было фонаря под глазом.

Хэвиленд вздохнул. Уиллис сразу взял разговор на себя.

— Ну, успокойтесь, мисс Элли, — ласково сказал он. — Мы верим каждому вашему слову. Вы не первая пришли к нам с такой жалобой. Мы пытаемся сопоставить факты, которые вы нам изложили, с тем, которые у нас уже есть. — Порывшись в нагрудном кармане пиджака, он подал Элли носовой платок. — Утрите глаза!

— Спасибо, — всхлипнула мисс Элли и высморкалась. Хэвиленд, удивленный и растерянный, подмигнул своему галантному коллеге.

Уиллис выдал свою самую обольстительную улыбку, как у продавца торгового дома «Эй Энд Пи». Мисс Элли занялась делом: высморкалась и утерла глаза. Сразу почувствовала себя так, словно покупала полкило лука, а не сидела на допросе при расследовании дела о разбое.

— Когда он вам представился? — любезно спросил Уиллис.

— Когда ударил меня. Вначале… знаю, что звучит это глупо…

Уиллис ободряюще улыбнулся.

Мисс Элли подняла голову, ответила робкой девичьей улыбкой, и Хэвиленд в душе спросил себя, не влюбились ли эти двое друг в друга.

— В связи с этим грабителем ничто не звучит глупо, — заверил ее Уиллис. — Так что спокойно говорите.

— Ударил меня и припугнул, — сказала мисс Элли, — а потом… потом низко поклонился. — Она взглянула на детектива, словно ожидая ужаса и удивления. Однако встретилась только с прямыми неумолимыми взглядами. — Глубоко поклонился, — повторила она, словно была разочарована, что они отреагировали не так, как она ожидала.

— Ну и… — подбодрил ее Уиллис.

— А потом сказал: «Клиффорд благодарит вас, мадам».

— Сходится, — заметил Уиллис.

— Гм, — уклончиво протянул Хэвиленд.

— Клиффорд благодарит вас, — повторила мисс Элли.

— А потом исчез.

— Но вы запомнили, как он выглядел? — спросил Хэвиленд.

— Да.

— Ну и как он выглядел?

— Ну… — Мисс Элли умолкла и задумалась. — Выглядел как любой другой.

Хэвиленд и Уиллис обменялись кислыми взглядами.

— Вы не могли бы выразиться точнее? — ободряюще улыбнулся Уиллис. — Какие у него были волосы: темные, светлые или рыжие?

— На голове у него была шляпа.

— А глаза?

— Он был в темных очках.

— Его слепили яркие ночные огни, — саркастически заметил Хэвиленд, — или же он страдает какой-то глазной болезнью.

— Возможно, — сказал Уиллис. — Он был выбрит? Не было бороды или усов?

— Да, — ответила мисс Элли.

— Так что именно «да»? — переспросил Хэвиленд.

— Ну, у того парня, что напал на меня…

— Я хотел знать, что из этого к нему подходит?

— А… Он был выбрит.

— Нос большой или маленький?

— Ну… думаю, средний.

— Какие у него были губы, узкие или полные?

— Средние.

— Роста большого или маленького?

— Скорее среднего.

— Толстый или худой?

— Тоже средний, — снова ответила она.

Уиллис почему-то уже не улыбался. Мисс Элли заметила это и тоже перестала улыбаться.

— К сожалению, таким уж он был, — обиженно сказала она. — Ничем не могу помочь, но у него не было ни большого багрового шрама на лице, ни родимого пятна на носу, ничего подобного. Я не виновата, что он весь такой невзрачный и незаметный. И я не виновата, что он украл у меня сумочку. У меня в ней были все деньги.

— Ну, — снова начал Хэвиленд, — мы сделаем все возможное, чтобы он получил по заслугам. Мисс Элли, у нас есть ваше имя и адрес, и если что узнаем, дадим вам знать. Думаете, вы его узнаете, если увидите еще раз?

— Разумеется, — заявила мисс Элли. — Он украл у меня все-все деньги. У меня в сумке была уйма денег.

Уилли закусил губу:

— Сколько точно их было?

— Девять долларов и семьдесят два цента, — ответила мисс Элли.

— Не в деньгах счастье, — пошутил Хэвиленд, что с ним бывало нередко.

— Что-что? — переспросила мисс Элли.

— Мы вам сообщим, — сказал Хэвиленд, подхватил ее под локоть и проводил к перегородке, отделявшей помещение от коридора. Когда вернулся к столу, Уиллис что-то чертил на листке.

— Снова голые женщины?

— Что?

— Ну, ты прямо сексуальный маньяк.

— Знаю. Но в моем возрасте я могу себе это позволить. Что ты думаешь о мисс Элли?

— Она все выдумала.

— Ну ты даешь, Родж.

— Думаю, она читала в газетах о нашем Клиффорде. И еще я думаю, что она старая дева, которая живет в двухкомнатной квартире, каждый вечер заглядывает под кровать и не находит там ничего, кроме пыли. И еще я думаю, что вчера она с нее свалилась вниз головой, набила себе фонарь и решила, что наделает из этого шума. — Хэвиленд вздохнул. — И, кроме того, я думаю, что из вас двоих вышла бы чудная парочка. Почему бы тебе не попросить ее руки?

— Во вторник ты особенно остроумен, — засмеялся Уиллис, — Значит, ты не веришь, что на нее кто-то напал?

— Эти темные очки — просто гениальная выдумка! Господи, и чего только люди не придумают!

— Может быть, у него все же были очки, — заступился Уиллис за мисс Элли.

— Разумеется, и бермуды тоже, — фыркнул Хэвиленд. — Ты только представь себе, он сразу выдал: «Клиффорд благодарит вас, мадам!» Ха-ха! Все это она вычитала из газет. Ведь в городе нет человека, который не читал бы о грабителе Клиффорде, об ударе в челюсть и глубоком поклоне.

— Думаю, она говорила правду, — твердил Уиллис.

— Тоща тебе печатать протокол, — ответил Хэвиленд. — И, между прочим, этот Клиффорд начинает уже действовать мне на нервы.

Уиллис удивленно взглянул на Хэвиленда.

— Ну, что ты уставился? — не выдержал Хэвиленд.

— Когда ты последний раз печатал протокол?

— А кто это хочет знать?

— Я, — ответил Уиллис.

— Когда это ты стал комиссаром полиции?

— Мне не нравится, что ты сачкуешь, — заметил Уиллис. Не вставая с кресла с колесиками, он придвинулся к столику с машинкой, открыл ящик и достал из него три бланка рапорта о происшествии.

— Каждый сачкует, как может, — сказал Хэвиленд. — Что, Карелла, по-твоему, не сачкует?

— Он, разумеется, сачкует, ведь он же в свадебном путешествии, — напомнил Уиллис.

— Ну и что? Нашел отговорку! Ручаюсь, что эта Элли с приветом! Тогда и рапорт писать не нужно. А если тебе хочется постучать на машинке, давай.

— У тебя хватит сил еще раз заглянуть в чертову картотеку?

— В какой раздел? — рассмеялся Хэвиленд. — Грабитель, которого зовут Клиффорд, носит темные очки и бермуды.

— Возможно, мы кое о чем забыли, — заметил Уиллис. — Разумеется, я не хочу тебя затруднять, ведь до нее отсюда не меньше полутора метров.

— Картотеку я всю уже на память выучил, — ответил Хэвиленд. — Такой жук, как Клиффорд, не забывается. Но в картотеке ничего нет. Ничего. А то, что нам рассказала мисс Элли, ничего нового нам не добавляет.

— Возможно, ты прав, — сказал Уиллис.

— Нет, — отрезал Хэвиленд, покачав головой. — И знаешь, почему? Потому что все произошло не на улице, как она утверждала.

— Нет? А где?

— У нее в голове, дружище, — расхохотался Хэвиленд. — Все это произошло в голове мисс Элли.

Плечо теперь уже не болело.

Это было смешно. Когда вас ранят в плечо, вам кажется, что все это долго будет болеть. Но не болит. Вовсе нет.

Будь дело только в нем, Берт Клинг уже вернулся бы на работу — он был патрульным в 87 отделении. Но в комиссариате шефом его был капитан Фрик, и капитан Фрик сказал:

— Отдохни еще неделю, Берт. Неважно, выпишут тебя из больницы или нет. Получишь еще неделю отпуска.

И вот Берт Клинг отдыхал еще неделю, и ему это совсем не доставляло удовольствия. Упомянутая неделя начиналась понедельником, теперь был вторник, на улице стоял прекрасный ясный осенний день, которым он всегда был рад. Но сейчас он ужасно скучал… Вначале в больнице было неплохо. Его навестили коллеги из полиции, заглянул к нему и кое-кто из детективов: он сразу стал популярной личностью в полицейском участке, и все только потому, что его ранили. Но потом популярность его прошла, посещения стали реже, и он только пролеживал бока на больничном матрасе и привыкал к нудному процессу выздоровления. Его излюбленным занятием стало зачеркивание дней в календаре. Он с радостью любезничал с сестричками, но развлечение это наскучило, когда он осознал ситуацию — пока ты пациент, ты обречен на роль зрителя. Так что он только перечеркивал день за днем и тешил себя мыслью о возвращении на службу, чего ждал и не мог дождаться.

А потом Фрик сказал:

— Отдохни еще неделю, Берт.

Он хотел ответить: «Послушайте, капитан, я уже не нуждаюсь в отдыхе. Я здоров, как бык, честно. Мне и две пули нипочем».

Но поскольку Клинг служил с Фриком и знал, что он упрямый старый осел, то держал язык за зубами. Все время держал язык за зубами. И от этого даже устал. И вообще ему казалось бы приятнее, если бы его еще раз ранили.

Он осознавал абсурдность своей тоски по работе, на которой он схлопотал пулю в правое плечо. И не то, чтобы его ранили при исполнении служебных обязанностей. Нет, его ранили вне службы, когда он выходил из бара, и этого не случилось бы, не перепутай его с кем-то другим.

Пуля была предназначена репортеру по кличке Грубиян, который за кем-то следил и слишком много выспрашивал у одного из членов банды подростков. Тот потом подговорил всех своих приятелей и коллег, чтобы те занялись Грубияном.

Клингу не повезло потому, что он выходил из того самого бара, в котором накануне Грубиян расспрашивал юношу. Банда набросилась на Клинга, чтобы исполнить приговор, и Клинг выхватил из заднего кармана служебный пистолет.

Так вот обычный человек стал героем.

У Клинга дергало плечо. Но все равно не болело. Так чего ему здесь торчать, если он вполне может ходить на службу?

Он встал, подошел к окну и выглянул на улицу. Девушкам приходилось туго, так ветер трепал их юбки. Клинг наблюдал. Ему нравились девушки. Ему нравились высокие девушки. Будь он на дежурстве, он смог бы на них полюбоваться. Он всегда с удовольствием любовался ими. Ему было двадцать четыре года, он прошел корейскую войну, и все еще вспоминал женщин, которых встречал там, но ничто не могло сравниться с удовольствием, которое он испытывал, разглядывая девушек в Америке.

Он видел женщин, тонувших в болотах, с запекшимися лицами, в их глазах он видел отражение напалмовых пожаров, они теряли разум, заслышав рев бомбардировщиков. Видел изможденные тела, прикрытые лохмотьями из мешковины. Видел кормящих матерей, чьи груди должны были быть зрелыми, налитыми, полными молока, но вместо этого потрескались и высохли, как перезревшие плоды, что упорно держатся на сухой ветке.

Видел женщин, молодых и старых, которые дрались из-за кротки еды, и перед его глазами все стояли их молящие лица и пустые глаза.

А теперь он разглядывает девушек. Любуется стройными ногами, пышными бюстами, крутыми бедрами, и чувствует себя прекрасно.

Может, это у него пунктик, но ему кажется, что в прекрасных белых зубах, загорелых лицах и выгоревших на солнце волосах есть нечто возвышающее. Может, вся соль была в том, что он никогда не сравнивал это с тем, что он видел в Корее.

Кто-то постучал в дверь. Его это удивило. Отвернувшись от окна, он спросил:

— Кто там?

— Я, — ответил голос. — Питер.

— Кто? — переспросил он.

— Питер. Питер Белл.

«Кто это Питер Белл?» — удивился он. Пожал плечами и подошел к туалетному столику. Открыл верхний ящик и достал свой пистолет тридцать восьмого калибра, который лежал возле шкатулки с запонками. Прижав пистолет к бедру, подошел к дверям и чуть приоткрыл их. Достаточно однажды схлопотать пулю, и начнешь сторониться, осторожничать, открывая двери, даже если гость и представился.

— Берт? — снова раздался голос. — Это я, Питер Белл. Открой.

— Мне кажется, я вас не знаю, — уклончиво сказал Берт.

Внимательно вглядываясь в сумрак коридора, он все еще не мог избавиться от ожидания выстрелов, которые разнесут двери в щепки.

— Ты меня не узнаешь? Эй, парень, ведь это я, Питер. Ты меня не помнишь? Ну, мы же были корешами. В Риверхиде. Это я, Питер Белл. Клинг еще немного приоткрыл двери. Мужчине, стоявшему в коридоре, было лет двадцать семь, не больше. Он был высок и мускулист. На нем была коричневая кожаная куртка и кепка яхтсмена. В полутьме черты лица были плохо различимы, но что-то в них было знакомое, и Берт почувствовал себя глуповато, вспомнив, что у него в руке пистолет. Он распахнул дверь настежь.

— Входи.

Питер Белл вошел в комнату. Теперь и он заметил пистолет и вытаращил глаза.

— Эй, — воскликнул он, — эй, с ума сошел, Берт, что это значит?

Клинг смущенно взглянул на пистолет, а когда узнал стоявшего посреди комнаты человека, почувствовал себя крайне неудобно.

— Ну, я как раз его чистил, — сказал он.

— Теперь ты меня узнал? — спросил Белл, и у Клинга возникло неприятное ощущение, что Белл понял его обман.

— Да, — ответил он. — Как дела, Питер?

— Да так-сяк, жить можно. — Он протянул руку. Клинг ее пожал, в то же время внимательно вглядываясь в его лицо. Питера Белла можно было назвать привлекательным человеком, не будь у него такого большого горбатого носа. Но если бы Клинг не узнал ни одну другую черту его лица, он не смог бы ошибиться с этим массивным горбатым отростком, торчавшим между хитрыми карими глазами. Теперь он вспомнил, что Питер Белл был исключительно приятным парнем, только вот нос у него непрерывно рос. Последний раз они виделись лет пятнадцать назад, потом Белл переехал в другую часть Риверхида. Значит, такой носище он отрастил за эти годы. Клинг вдруг осознал, что упрямо таращится на него, и почувствовал себя совсем неудобно, когда Белл сказал:

— Что ты так уставился на мой клюв? Ничего себе, да? Это не нос, а прямо хобот!

Воспользовавшись неожиданной переменой темы, Клинг убрал пистолет обратно в ящик туалетного столика.

— Думаю, ты гадаешь, зачем я здесь? — продолжал Белл.

Честно говоря, Клинг именно этим и занимался. Он обернулся, закрыв ящик.

— Ну нет. Старые друзья часто… — он умолк, не желая лгать дальше. Питера Белла другом он не считал. Они не виделись пятнадцать лет, но и в детстве, и в юности они как-то не сблизились.

— Я прочел в газетах, что тебя ранили, — заявил Белл. — Ужасно люблю читать. Каждый день покупаю полдюжины газет. Что ты на это скажешь? Ручаюсь, ты и не знаешь, что в нашем городе выходит столько газет. Я всегда их читаю от первой до последней страницы. Ничего не упускаю.

Клинг усмехнулся, не зная, что и сказать.

— Ну, вот видишь, — продолжал Белл, — это был просто шок для меня и Молли, когда мы прочли, что тебя ранили. И после этого я вдруг встречаю твою матушку на Форрест-авеню. Она говорит, они оба, она и твой папаша, просто сами не в себе, но этого следовало ожидать.

— Но ведь это всего лишь рана в плечо, — заметил Клинг.

— Только царапина, и все? — осклабился Белл. — Ну, я и решил заехать к тебе, парень.

— Говоришь, Форрест-авеню? Ты что, вернулся в старые места?

— Что? Да нет. Я же таксист. У меня свое такси, лицензия и тому подобное. Обычно я мотаюсь по Айоле, но вызывают меня и в Риверхид, вот я и попал аж на Форрест-авеню и случайно увидел твою мамашу. Вот так.

Клинг снова взглянул на Белла и понял, что на нем не кепка яхтсмена, а форменная фуражка, которую тот носит на работе.

— Я прочитал в газетах, когда героя-полицейского должны выпустить из больницы, — продолжал болтать Белл. — Они привели и твой адрес, и все. Ты ведь со своими стариками не живешь?

— Нет, — сказал Клинг. — Когда я вернулся из Кореи…

— Ну, там я не был, — перебил его Белл. — Прорвана барабанная перепонка. Ну разве не смешно? Но я так думаю, что настоящая причина, почему меня не взяли, — это мой румпель. — Он коснулся носа. — В газетах писали о том, что начальник дал тебе еще неделю отпуска. — Белл засмеялся. Зубы у него были очень белые и ровные. На подбородке у него была очаровательная ямочка.

«Но нос все портит,»— подумал Клинг.

— Как ты себя чувствуешь в роли звезды? Скоро начнешь выступать в той телепередаче, где отвечают на вопросы о Шекспире.

— Ну… — нерешительно протянул Клинг. У него появилось желание, чтобы Питер Белл ушел. Этого визита он не хотел и уже был сыт им по горло.

— Ну, — продолжал Белл, — я, конечно, должен был к тебе заглянуть.

И после этого в комнате повисла напряженная тишина. Клинг выдавил из себя:

— Выпьем по рюмочке? Или угостить чем-нибудь?

— К рюмке я никогда не прикасаюсь, — заявил Белл.

Опять тишина. Белл потер свой нос.

— Я скажу тебе, зачем я пришел, — наконец сообщил он.

— Ну, так зачем? — подбодрил его Клинг.

— Если честно сказать, я сам колеблюсь, но Молли думает… — Белл помолчал. — Знаешь, я женат.

— Я не знал.

— Да. Ее зовут Молли… Фантастическая женщина. У нее двое детей и ждет третьего.

— Это замечательно, — признал Клинг, и у него появилось неприятное предчувствие.

— Ну, пора мне переходить к делу, да? У Молли есть сестра, лакомый кусочек. Зовут ее Дженни. Ей семнадцать. С того времени, как умерла мать Молли, живет с нами. Почти два года. Вот. — Белл запнулся.

— Понимаю, — поддакнул Клинг, недоумевая, что ему за дело до семейных проблем Белла.

— Девочка — прелесть. Слушай, я тебе откровенно говорю, кадр-люкс. Она выглядит точно как Молли в ее годы, а Молли это тебе не какая-нибудь, даже сейчас, когда она в положении и все такое.

— Не понимаю, Питер.

— Ну, девочка гуляет.

— Гуляет?

— Ну, так считает Молли. — Белл сразу почувствовал себя не в своей тарелке. — Знаешь, не то чтобы Молли заметила, что она встречается с каким-то соседским парнем или что-то в таком роде. Но она видит, что девка гуляет, и боится, что та попала в дурную компанию. Понимаешь, что я имею в виду? Все бы ничего, не будь Дженни такая хорошенькая. Знаешь, Берт, я скажу тебе прямо. Хоть она и моя родственница, но, по-моему, она уже больше знает о жизни, чем все окрестные старухи вместе взятые. Поверь мне, а уж девка-то люкс!

— О’кей, — кивнул Клинг.

— Дженни нам ничего не говорит. Мы на нее жмем, но она ни гу-гу. У Молли возникла идея нанять частного детектива, который бы выяснил, куда она ходит и так далее. Но с наших заработков, Берт, мы такого позволить не можем. И, кроме того, мы думаем, она ничего плохого не делает.

— Ты хочешь, чтобы я за ней проследил? — неожиданно дошло до Клинга.

— Нет, нет, ничего подобного. Господи, да как бы я мог просить такое, да еще через пятнадцать лет? Нет, Берт, нет!

— А что тогда?

— Мы хотим, чтобы ты с ней поговорил. И только. Молли будет просто счастлива. Понимаешь, Берт, когда женщина ждет ребенка, у нее бывают странные желания. То соленые огурчики, то мороженое, то еще что. И с этим также. Вот застряла у нее в голове мысль, что Дженни может стать правонарушительницей или еще хуже.

— Я должен с ней поговорить? — потрясенно воскликнул Берт. — Ведь я ее даже не знаю. И что это даст, если…

— Ты полицейский. Молли уважает закон и порядок. Если я приведу полицейского, она будет счастлива.

— Черт побери, я ведь мелкая сошка.

— Это неважно. Молли увидит униформу и будет счастлива. И, кроме того, ты ведь можешь Дженни помочь. Кто знает? Если она связалась с какими-то хулиганами…

— Нет, Питер, я не могу. Мне очень жаль, но…

— У тебя впереди целая неделя, — настаивал Белл, — и тебе нечего делать. Слушай, Берт, я читал газеты. Разве я просил бы тебя жертвовать своим свободным временем, если бы знал, что ты целые дни патрулируешь по улицам? Берт, помоги.

— Не в том дело. Но я просто не знаю, что мне сказать этой девушке. Ты не обижайся, но…

— Прошу тебя, Берт. Ну окажи мне любезность. По старой дружбе. Прошу тебя.

— Нет, — ответил Клинг.

— Кроме того, вполне возможно, что девушка связалась с какой-то бандой. И что потом? Разве не должна полиция предупредить преступление, уничтожить его еще в зародыше? Ты меня разочаровал, Берт.

— Очень жаль.

— Ну, ладно, ты ведь не обязан, — сказал Белл. Встал, очевидно, собираясь уходить. — Но если ты надумаешь, я оставлю тебе адрес. — Он достал из кармана бумажник и поискал листок бумаги.

— Только на случай, если ты передумаешь, — подчеркнул Белл. — Смотри, — в кармане кожаной куртки он нашел огрызок карандаша и начал чиркать на клочке бумаги. — Это на Де Витт-стрит, большой дом посередине. Ни с чем не спутаешь. Если передумаешь, загляни завтра вечером. Я задержу Дженни дома часов до девяти. Ладно?

— Вряд ли я передумаю, — защищался Клинг.

— Ну а вдруг, — настаивал Белл. — Я был бы тебе очень благодарен, Берт. Значит, завтра вечером. Это среда. Ладно? Адрес здесь. — Он подал Берту бумажку. — А тут внизу я написал и номер телефона, на случай, если ты заблудишься. Будь добр, положи его в бумажник.

Клинг взял листок и, поскольку Белл внимательно следил за ним, вложил его в нагрудный карман.

— Думаю, ты придешь, — сказал Белл. Потом пошел к дверям. — Как бы то ни было, спасибо, что ты меня хотя бы выслушал. — Очень здорово, что мы встретились, Берт.

— Взаимно, — ответил Клинг.

— Ну, до свидания. — Белл закрыл за собой двери.

В комнате сразу стало очень тихо.

Клинг подошел к окну. Видел, как Белл вышел из дома. Следил, как он садится в лимонно-желтое такси, которое резко отвалило от тротуара и исчезло вдали. Потом уже был виден только пожарный гидрант, у которого только что стояла его машина.

О субботней ночи сложено немало песен.

Во всех этих песнях обсасывается мысль, что субботняя ночь — это ночь одиночества. Этот миф стал частью современной американской культуры, и его знает каждый. Спросите любого в возрасте от шести до шестидесяти: «Какая ночь в неделе самая одинокая?», — и он вам ответит: «Субботняя».

Ночь вторника никого не беспокоит. Печать о ней не пишет, никто ее не превозносит и песен о ней никто не складывает. Но для многих что ночь субботы, что вторника — все едино. Трудно разделить их по степени одиночества. Кто более одинок, мужчина на безлюдном острове в субботнюю ночь, или женщина, исполняющая танец с факелами в самом большом и шумном клубе ночью во вторник? Одиночество не обращает внимания на календарь. Суббота, вторник, пятница, четверг — все они одинаково серы.

Ночью во вторник двенадцатого сентября на одной из самых безлюдных улиц города стоял черный седан марки «Меркурий», и двое мужчин на переднем сиденье предавались самому нудному занятию на свете.

В Лос-Анджелесе это называется «подпирать забор». В городе, где работали эти двое, их занятие было известно под шифром «прятки». «Прятки» требуют исключительной устойчивости против сна, особую выносливость к одиночеству и изрядную долю терпения.

Из двух мужчин, сидевших в седане марки «Меркурий», детектив второго класса Мейер был более терпелив. На самом деле он был самым терпеливым полицейским 87 округа, если не всего города. Отец Мейера считал себя непревзойденным шутником. Звали его Макс. Когда Мейер родился, отец Макс дал ему имя Мейер Мейер.

Ребенок, которого звали Мейер Мейер, вызывал такой смех, что все за животы хватались. Вы должны быть весьма терпеливы, если родились евреем. И сверхчеловечески терпеливы, если обожравшийся папаша повесит на вас такой подарочек, как имя Мейер Мейер. И Мейер научился быть терпеливым. Но сосредоточиться и хранить терпение всю жизнь требует чрезмерных психических усилий, а как говорится, ничто не дается даром. У Мейера Мейера голова была как колено, хотя ему было всего тридцать семь лет.

Детектив третьего класса Темпл уснул. Мейер всегда мог заранее сказать, когда Темпл отключится. Тот был могучим типом, и Мейер считал, что крупным людям нужно больше спать.

— Эй! — позвал Мейер.

У Темпла мохнатые брови поползли на лоб.

— Что случилось?

— Ничего. Что ты думаешь об этом бандите, Клиффорде?

— Думаю, пуля по нему плачет, — коротко бросил Темпл. Обернувшись, он встретился с пронзительным взглядом спокойных бесцветных глаз Мейера.

— Я тоже так думаю, — улыбнулся Мейер. — Ну как, соснул чуток?

— Да, и уже ни в одном глазу. — Темпл почесал в паху. — Черт, от этого зуда третий день жизни нет. С ума сойти можно. Нельзя же чесаться при народе.

— Какие-нибудь паразиты? — заинтересовался Мейер.

— Наверно. Я уже совсем ошалел. — Он помолчал. — Жена ко мне уже не подходит. Боится подцепить эту гадость.

— А может, это ты подцепил от нее, — заметил Мейер.

Темпл зевнул.

— Об этом я и не подумал. Может, ты и прав. — Молчание снова.

— Будь я грабителем, — начал Мейер, понимая, что единственный способ удержать Темпла на ногах, это разговаривать с ним, — я бы не выбрал имя вроде Клиффорда.

— Клиффорд — это звучит как-то по-голубому, — согласился Темпл.

— Стив — подошло бы грабителю гораздо больше, — рассудил Мейер.

— Слышал бы тебя Карелла.

— Но Клиффорд… Не знаю, не знаю. Думаешь, его все-таки так и зовут?

— Возможно. Зачем выдумывать такое имя, не будь оно настоящим?

— В этом вся суть, — сказал Мейер.

— Так или иначе, по-моему, он ненормальный, — заявил Темпл. — Зачем бы ему иначе кланяться своим жертвам и еще благодарить их? Он чокнутый.

— А ты знаешь анекдот о газетном заголовке? — неожиданно спросил Мейер, который любил хорошую шутку.

— Нет. Какой?

— Заголовок, который появился в газете, когда маньяк бежал из психушки, пробежал три мили и неподалеку оттуда изнасиловал девушку.

— Нет. А что за заголовок?

И Мейер выдал с ораторским пафосом и соответствующей жестикуляцией: «Свихнулся, сбежал да еще и кайф словил!»

— Ну и шуточки у тебя, — сказал Темпл. — Иногда я думаю, тебе просто удовольствие доставляет повторять всякие глупости.

— Разумеется, я их обожаю.

— Ну, псих он или нет, до сих пор ограбил тринадцать женщин. Тебе Уиллис говорил о той женщине, что приходила сегодня днем?

Мейер взглянул на часы.

— Вчера днем, — поправил он. — Да, говорил. Может быть, тринадцать окажется для Клиффорда несчастливым числом, как ты думаешь?

— Возможно. Терпеть не могу грабителей. Житья от них нет. — Он почесался. — Предпочитаю злодеев-джентльменов.

— Например?

— Да хоть убийц. Убийцы, по-моему, выше классом, чем грабители.

— Дай Клиффорду время, — заметил Мейер. — У него пока только разминка.

Они оба умолкли. Мейер задумался и наконец сказал:

— Я слежу за этой историей по газетам. Нечто подобное произошло и в другом округе. Кажется, в тридцать третьем.

— Ну да?

— Там резвится какой-то парень, который ворует кошек.

— Ну да, — удивился Темпл. — Обычных кошек?

— Ага, — поддакивал Мейер, внимательно глядя на Темпла. — Понимаешь, домашних тварей. На прошлой неделе насчитали восемнадцать случаев. Здорово, правда?

— Ну, я тебе скажу… — протянул Темпл.

— Я за этим делом слежу, — сказал Мейер. — Потом расскажу тебе, чем все кончилось. — Он наблюдал за Темплом и его моргавшими синими глазами. Мейер был очень терпелив. Рассказывая Темплу о кражах кошек, он знал, что делает. Он все еще испытующе глядел на Темпла, когда заметил, как тот вдруг привстал на сиденье.

— Что там? — спросил он.

— Тс-с-с! — зашипел на него Темпл.

Оба прислушались. Из отдаленного темного конца улицы доносилось равномерное цоканье высоких каблуков по тротуару. Вокруг стояла тишина, как в огромном соборе, закрытом на ночь. Тишину нарушал один только громкий стук деревянных каблучков. Они сидели неподвижно, ждали, были настороже.

Женщина прошла мимо машины, не оборачиваясь. Шагала она быстро, высоко подняв голову. Высокая блондинка, которой было чуть больше тридцати. Вот она уже миновала машину, и стук каблучков затих.

И тут они услышали равномерный ритм других шагов. Звучали они совершенно иначе. Это было уже не легкое цоканье женских шажков, а тяжелые и весомые шаги мужчины.

— Клиффорд? — спросил Темпл.

— Может быть.

Они ждали. Шаги приближались. Приближавшегося человека они видели в боковом зеркале. Потом Темпл и Мейер одновременно вышли из машины, каждый на свою сторону.

Парень остановился, страх появился в его глазах.

— Что… что это значит? Ограбление?

Мейер моментально обежал вокруг машины и встал за ним. Темпл тем временем преградил ему путь.

— Вас зовут Клиффорд? — спросил Темпл.

— Что?

— Клиффорд?

— Нет, — ответил мужчина и выразительно покачал головой. — Вы не на того напали. Послушайте, я…

— Полиция, — коротко бросил Темпл и сверкнул значком.

— По… по… полиция? А что я сделал?

— Куда вы идете? — спросил Мейер.

— Домой. Я прямо из кино.

— Уже поздновато для кино, вам не кажется?

— Что? Ах, да, мы зашли в бар.

— Где вы живете?

— Там, в конце улицы, — показал перепуганный и сбитый с толку парень.

— Как вас зовут?

— Френки. — Он помолчал. — Можете спросить кого хотите.

— Френки, а как дальше?

— Орольйо. С «и кратким».

— Что вы задумали, преследуя эту женщину? — выпалил Мейер.

— Что? Какую женщину? Вы с ума сошли!

— Вы преследовали женщину, — подтвердил Темпл. — Зачем?

— Я? — Орольйо прижал руки к груди. — Чтобы я! Послушай, дружище, вы меня с кем-то спутали. Я не тот, кто вам нужен.

— Впереди вас шла блондинка, — настаивал Темпл, — а вы шли за ней. Если вы не преследовали ее…

— Блондинка? О пресвятая Дева! — вздохнул Орольйо.

— Да, блондинка, — продолжал Темпл, повышая голос. — И что вы на это скажете, мистер Орольйо?

— В синем костюме? — спросил Орольйо. — Блондинка в синем костюме? Вы ее имеете в виду?

— Да, ее, — кивнул Темпл.

— О пресвятая Дева, — возопил Орольйо.

— Ну, так что вы на это скажете? — не унимался Темпл.

— Ведь это моя жена!

— Что?

— Моя жена. Моя жена Кончетта, — теперь Орольйо был в восторге. — Моя жена Кончетта. Она не блондинка. Она только красится.

— Послушайте…

— Клянусь. Мы вместе пошли в кино, а потом зашли выпить пива. В баре начался скандал, она взяла и ушла. Она всегда так делает, стерва.

— Точно? — спросил его Мейер.

— Клянусь волосами моей тетки Кристины. Взорвется, потом ни с того ни с сего вскочит — и понеслась. Ну, я дам ей минут пять, и иду следом. И это все, честное слово. Иисусе, зачем бы мне преследовать какую-то блондинку?

Темпл взглянул на Мейера.

— Вы можете пойти со мной, — заявил Орольйо и решительно двинул вперед. — Я вас познакомлю. Это моя жена! Чего вы, собственно, от меня хотите? Это моя жена.

— Ручаюсь, вы правы, — решительно сказал Мейер и отвернулся к Темплу. — Джордж, вернись в машину, — сказал он. — Я ему верю.

Орольйо вздохнул.

— Боже, ну это же надо! — с облегчением сказал он. — Значит, меня чуть не обвинили в приставании к собственной жене. Вот дерьмо!

— Дерьмо могло быть и покруче, — заметил Мейер.

— Ну да? Как это?

— Это могла быть и не ваша жена.

Полицейские 87 округа могут договориться о чем угодно, но только не о том, сколько платить осведомителям. Или, как говорила одна старуха, целуясь с коровой: — «Это дело вкуса», потому что осведомитель одного топтуна для другого — просто никчемный бездельник.

Общепризнанно было, что надежнее всех — Дэнни Джимп, но и самые верные его приверженцы понимали, что некоторые их коллеги добивались лучших результатов, используя как стукача кого-то другого. Невозможно было отрицать, что все они зависели от информации, добытой в контактах с уголовным миром. Речь шла только о том, кто что предпочитает.

Хэл Уиллис предпочитал типа по прозвищу Пузан Доннер. С его бесценной и хорошо оплаченной помощью он расщелкнул немало твердых орешков, и теперь уже не было сомнений, что вежливый, кланяющийся грабитель Клиффорд становился одним из них.

Только одно в Доннере могло отвратить от идеи задействовать его в операции — это его безумная любовь к турецким баням. Уиллис и так был худ, и ему, как и его коллегам, совсем не улыбалось сбрасывать кило-два каждый раз, когда нужно было что-то узнать от Доннера.

Доннер, напротив, был не просто толст. Он был чудовищно пузат. А пузан — это определение человека более чем толстого. Доннер был могучим. Исполинским. Величественным.

И вот он сидел, прикрыв срам полотенцем, и когда дышал паром, окружавшим его и Уиллиса, толстые слои жира тряслись по всему телу. Кожа у него была нездорово бледной, и Уиллис подозревал, что он наркоман, но ни за что на свете не дал бы арестовать такого роскошного осведомителя.

Доннер сидел, как белый Будда, и дышал паром. Уиллис наблюдал за ним и потел.

— Клиффорд, да? — спросил Доннер. Голос у него был глухой, замогильный, словно возвещавший о приходе смерти.

— Клиффорд, — подтвердил Уиллис. Чувствовал, как под его коротко остриженными, волосами выступал пот, как он стекает ему на шею, на лопатки и дальше по позвоночнику. Ему было жарко. Во рту пересохло. Он наблюдал за Доннером, который оседал как огромное вянущее растение, и проклинал в душе всех толстяков.

— Клиффорд. Разумеется, ты о нем читал. Этим полны все газеты.

— Я вообще не читаю газеты, — признался Доннер. — Только юмор.

— Тогда о деле. Речь идет о грабителе. Вначале он бьет жертву, потом ее грабит, потом низко кланяется и говорит: «Клиффорд благодарит вас, мадам».

— Он интересуется только девками?

— Пока да, — согласился Доннер.

— Я его не знаю, — сказал Доннер, качая головой, разбрызгивая пот на стены, отделанные кафелем. — Клиффорд… Это имя мне ничего не говорит. Расскажите мне о нем подробнее.

— Носит темные очки. Во всяком случае, был в них последние два раза.

— Фильтры? Этот кореш и ночью их не снимает?

— Ну и?

— Клиффорд, кореш, курвы… Одни «К». А как насчет кокаина?

— Неизвестно.

— «К», понимаете? — продолжал Доннер. — Клиффорд, курвы… и т. д.

— Ага, начинаю понимать.

Доннер пожал плечами. Казалось, что в парильне стало еще жарче. Этот проклятый пар, что валил неизвестно откуда, заполнял комнату густой влажной завесой горячего тумана. Уиллис тяжело вздохнул.

— Клиффорд, — повторил Доннер. — Это кличка?

— Понятия не имею.

— Знаете, я встречал множество бандитов, но ни у одного не было на лбу написано, что он Клиффорд. Что, если это какой-то любитель, которому главное — потискать девок? Или что-то еще? Подождите, Клифорд… Может, он крадет просто от голода?

— Он ограбил уже четырнадцать женщин, — заметил Уиллис. — Давно бы мог удовлетворить любой голод.

— Изнасилований не было?

— Нет.

— Значит, его интересует только дело. Он не садист?

— Неизвестно.

— Большой улов?

— Самый крупный — пятьдесят долларов. Остальные — совершенно ничтожные суммы.

— Вшивота. — Доннер наморщил лоб.

— А ты что, знаешь грабителей, работающих по-крупному?

— Те, что работают в вашем районе, наберут максимум на жвачку. Но в свое время я знавал серьезных мужиков. — Доннер улегся на мраморную скамью и поправил полотенце на бедрах. Уиллис потной рукой попытался утереть пот со лба.

— Слушай, а ты когда-нибудь выходишь наружу? — полюбопытствовал Уиллис.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, туда, где нормальный воздух.

— Ну, разумеется, этим летом я им досыта надышался. Какое было лето!

Уиллис вспомнил рекордную жару, от которой чуть не замерла вся жизнь в городе.

— Верно, верно, — сказал он. — Ну так что, Пузан, у тебя есть что-нибудь для меня?

— Да, пожалуй, ничего. Или он новичок, или держится в стороне.

— Много новых лиц в городе?

— Знаете, дружище, какие-то новые лица есть всегда, — ответил Доннер, — но ни об одном из этих парней я бы не сказал, что они способны на такое. Честно говоря, немногих грабителей я знаю. Это уже только для сопляков. Думаете, Клиффорд тоже из таких?

— Судя по словам его жертв — нет.

— Значит, он постарше?

— Между двадцатью — тридцатью.

— Трудный возраст, — заметил Доннер. — Уже не пацан, но еще не мужчина.

— Ну, бьет он по-мужски, — заметил Уиллис. — Вчерашнюю пришлось отвезти в больницу.

— Знаете что, — сказал Доннер, — я кое-где прогуляюсь. Буду держать ушки на макушке и, если что, звякну вам. Идет?

— Когда?

— Скоро.

— И как долго будет тянуться это твое «скоро»?

— Что вам так приспичило? — спросил Доннер и почесал нос указательным пальцем. — Вам нужен тот самый или другой сойдет?

— Настоящий подошел бы больше, — ответил Уиллис.

— Ладно. Тогда я поищу… Сегодня что?

— Среда.

— Среда, — повторил Доннер и потом почему-то добавил: — Среда — чудесный день. Попытаюсь связаться с вами еще этой ночью.

— Если позвонишь, буду ждать, иначе уйду домой в четыре.

— Звякну, — пообещал Доннер.

— О’кей, — сказал Уиллис. Встал, подтянул полотенце на бедрах и направился к выходу.

— Эй, вы ничего не забыли? — крикнул ему вслед Доннер.

Уиллис обернулся:

— Я пришел сюда только с этим полотенцем.

— Но, дружище, я сюда хожу каждый день, — сказал Доннер, — и мне это недешево обходится.

— О цене поговорим потом, когда что-то узнаешь, — отрезал Уиллис. — Пока что я не получил ничего, кроме пара.

Уиллис не любил сверхурочную работу. Мало кто любит оставаться после работы, разумейся, если за это не платят. Уиллис, как детектив третьего разряда, получал в год 5230 долларов. Ему не платили даже ни за реально отработанное время, ни за количество расследованных случаев. Его постоянным окладом были 5230 долларов, и столько он получал всегда, сколько бы часов ни отработал.

Он был в отвратительном настроении, когда Пузан Доннер позвонил ему в среду ночью. Толкался в отделе, снимал трубку при каждом телефонном звонке и вообще мешал всем, кто пришел на дежурство. Вначале слушал Мейера, который рассказывал Темплу о каком-то случае в 33 участке, где появился некий тип, крадущий кошек. Это ему было неинтересно. Нетерпеливо поглядывая на стоящие часы, он ждал. Домой он ушел в девять, убежденный, что Пузан Доннер этим вечером уже не позвонит.

Когда на следующий день утром в семь сорок пять он пришел на службу, дежурный сержант подал ему записку — сообщение о том, что Доннер звонил ему предыдущей ночью в одиннадцать пятнадцать. Доннер просил срочно ему позвонить. Номер был записан тут же. Уиллис миновал пульт дежурного, свернул направо, где прямоугольная таблица с указующим перстом показывала путь в следственный отдел, поднялся по железной лестнице, свернул туда, где зарешеченное окно пропускало бледные неровные лучи утреннего света в приемную размером полтора на полтора, и потом одолел шестнадцать ступенек на второй этаж. В конце коридора повернулся спиной к дверям, на которых было написано «КАМЕРЫ». Прошел вдоль скамеек, мужского туалета и административного отдела и, наконец, через стеклянные двери вошел в следственный отдел. Кивком приветствовал Хэвиленда и Симпсона, которые пили кофе, направился к своему столу и притянул телефон. Стояло хмурое серое утро, и белые шары светильников заливали помещение неярким светом. Набрав номер, он стал ждать, поглядывая в сторону кабинета Барнса. Двери были распахнуты настежь, что означало — лейтенант еще не пришел. Барнс обычно закрывал двери, как только входил в кабинет.

— У тебя что-то новенькое, Хэл? — спросил Хэвиленд.

— Да, — ответил Уиллис. В трубке он услышал:

— Алло?

Голос был заспанный, но Уиллис узнал голос Доннера.

— Пузан, это Уиллис. Ты мне звонил?

— Что? — переспросил Доннер.

— Говорит детектив Уиллис из восемьдесят седьмого отделения.

— А, привет. Господи, который час?

— Около восьми.

— Вы вообще когда-нибудь спите?

— Что у тебя для меня есть?

— Вы знаете типа, которого называют «капитан Рэндольф»?

— В мою клиентуру он не входит. Кто это?

— Недавно перебрался из Чикаго, но голову даю на отрез, что здесь у него тоже есть грехи. Он грабитель.

— Вы уверены?

— Разумеется. Хотите с ним встретиться?

— Посмотрим.

— Сегодня вечером я собираюсь немного поиграть в кости. Будет и Рэндольф. Можете с ним встретиться.

— Где?

— Я вас возьму с собой, — сказал Доннер. Потом помолчал. — Вы же знаете, турецкие бани нынче дороги.

— Вначале нужно выяснить, о ком идет речь, — сказал Уиллис. — Возможно, эта встреча окажется ни к чему. Вы уверены, что он будет играть в кости?

— Как в самом себе.

— Я тебе позвоню попозже. Будешь на месте?

— До одиннадцати. Потом пойду в бассейн.

Уиллис взглянул на имя, которое он записал на клочке бумаги.

— Капитан Рэндольф. Так его зовут?

— Рэндольф-то да. Но насчет капитана я не уверен.

— Но ты уверен, что ограбления — его рук дело?

— Абсолютно, — подтвердил Доннер.

— Ладно, я тебе позвоню.

Уиллис положил трубку, немного подумал, потом набрал номер отдела идентификации. Москоло, один из служащих административного отдела, вошел в канцелярию и спросил:

— Эй, Хэл, кофе будешь?

— Ага, — кивнул Уиллис и начал объяснять по телефону, что ему нужно.

Отдел идентификации и картотека находились в Главном комиссариате в центре города на Хай-стрит. Работали они двадцать четыре часа в сутки, и единственной их задачей был сбор, подбор и классификация всей информации и описаний преступников. Там была, например, картотека отпечатков пальцев, картотека рецидивистов, списки особ, находящихся в розыске, списки освобожденных условно, картотека отбывших сроки, списки известных азартных игроков, насильников, известных грабителей и сводка по всем картотекам вместе. Фотоархив содержал свыше восьмидесяти тысяч фотографий преступников. А поскольку всех, кого обвиняют в преступлениях, или тех, чье преступление доказано, обязательно фотографируют, картотеки постепенно расширялись и непрерывно модернизировались. Поскольку отдел идентификации получал и обрабатывал двести шестьдесят тысяч комплектов отпечатков пальцев в год и поскольку он удовлетворял запросы по двумстам пятидесяти тысячам уголовных дел из комиссариатов всей страны, пожелание Уиллиса удовлетворить было нетрудно.

Через час ему уже принесли целый конверт бумаг. Первой фотокопией, которую Уиллис выловил из конверта, была учетная карточка Рэндольфа с отпечатками пальцев. Уиллис торопливо просмотрел ее. На этой стадии расследования отпечатки еще были ни к чему. Тогда он достал из конверта следующий материал — фотокопию оборотной стороны учетной карточки.

Лейтенант Барнс изучал копию донесения.

КОМУ Управление полиции, лейт., Питер Барнс, 87 участок.

ДАТА 15 сентября.

ОТ Главного судебного эксперта.

ПО ВОПРОСУ Смерть Дженни Риты Пейдж.

Девушка сидела, заложив ногу за ногу.

Сидела напротив Уиллиса и Барнса у лейтенанта в кабинете, на втором этаже 87 участка. Ноги у нее были хороши. Юбка едва прикрывала колени, и Уиллис не мог не заметить, насколько они хороши. Длинные, стройные, с округлыми икрами, которые сужались к тонким щиколоткам, изящество которых еще оттенялось черными лодочками на высоких каблуках.

Волосы у девушки были огненно-рыжими, и это было хорошо. Рыжие волосы заметнее. Еще у нее было милое личико с маленьким ирландским носиком и зеленые глаза. Молча, серьезно она слушала мужчин, и по ее лицу и глазам было ясно, что это интеллигентная девушка. Время от времени она глубоко вздыхала, причем отличный покрой ее туалета не мог скрыть вздымавшуюся грудь.

Девушка зарабатывала в год 5555 долларов. В сумочке у нее был револьвер тридцать восьмого калибра.

Девушка была детективом второго класса. Звали ее Эйлин Барк, и она была такой же чистокровной ирландкой, как и ее нос.

— Вы можете отказаться, если хотите, мисс Барк, — сказал Барнс.

— Выглядит это занятно, — ответила Эйлин.

— Хэл… Уиллис все время неподалеку, понимаете? Но это совсем не гарантирует, что сумеет вовремя прийти вам на помощь, если что-то случится.

— Понимаю, лейтенант, — сказала Эйлин.

— Клиффорд никакой не джентльмен, — вмешался Уиллис. — Он избивает свои жертвы, и даже убивает. По крайней мере, мы так считаем. Это будет совсем не шутка.

— Мы не думаем, что он вооружен, но в последнем случае воспользовался не только кулаками. Понимаете, мисс Барк…

— Понимаете, — пояснил и Уиллис — мы не хотим, чтобы вы думали, что мы пытаемся навязать вам нашу идею. Бели вы откажетесь, мы поймем.

— Интересно, вы стараетесь убедить меня взяться или отказаться? — спросила Эйлин.

— Мы безусловно хотим, чтобы вы все решили сами. Отправляя вас на улицу как приманку, мы думаем…

— С револьвером в сумочке я не безоружна…

— Так или иначе, мы считали необходимым ввести вас в курс дела до того, как…

— Мои отец был полицейским, — перебила его Эйлин. — Его звали «папаша Барк». Он был патрульным в Гайд-Холле. В тридцать восьмом какой-то беглый по фамилии Филипп Даниэльсен снял квартиру на углу Мэйн-стрит и Четырнадцатой Западной. Когда его обложила полиция, отец был с ними. У Даниэльсена был автомат, и первая очередь, которую он выпустил, угодила отцу в живот. Отец умер в ту же ночь в жутких мучениях, — знаете, что такое ранение в живот.

Эйлин помолчала.

— Пожалуй, я согласна.

Барнс усмехнулся.

— Я знал, что вы согласитесь.

— Мы вдвоем будем единственной парой? — спросила Эйлин Уиллиса.

— Вначале да. Мы не уверены, получится ли. Мы не сможем следовать непосредственно за вами, чтобы не испугать Клиффорда. И торчать где-то в кустах тоже не можем, это просто не имеет смысла.

— Думаете, он клюнет?

— Неизвестно. Он регулярно нападает и грабит в нашем районе, так что есть надежда, что не изменит свой образ действий, разве что его напугало убийство. Судя по словам его жертв, нападает он без всякого плана. Явно поджидает случайную жертву и потом бросается на нее.

— Ага.

— Вот мы и подумали, что привлекательная девушка, шагающая по улице поздно ночью, могла бы его приманить.

— Понимаю. — Эйлин словно не заметила реверанса в ее сторону. В городе было миллиона четыре привлекательных девушек, и она знала, что ничем не лучше остальных.

— У этих нападений были какие-то сексуальные мотивы? — спросила она.

Уиллис взглянул на Барнса.

— Насколько нам известно, нет. Он не пытался изнасиловать ни одну из своих жертв.

— Я только прикидываю, что мне надеть, — задумалась Эйлин.

— По крайней мере, не шляпку, — заметил Уиллис. — Это ни в коем случае. Мы хотим, чтобы он уже издалека заметил ваши рыжие волосы.

— Годится, — ответила Эйлин.

— Что-нибудь светлое, чтобы я не потерял вас из виду, но не крикливое, — уточнил Уиллис. — Не хотелось бы, чтобы вами занялась полиция нравов.

Эйлин улыбнулась.

— Свитер и юбку? — предложила она.

— Что угодно, в чем вы будете чувствовать себя удобно.

— У меня есть белый свитер, — сказала она. — Он будет бить в глаза и вам, и Клиффорду.

— Ладно, — согласился Уиллис.

— Туфли с высокими каблуками или с низкими?

— Это уже зависит только от вас. Вы могли бы… вам придется немного погулять… И если каблуки будут вам мешать, лучше обуйте что-нибудь на низком каблуке.

— Но высокие каблуки лучше слышны, — заметила Эйлин.

— Ну, это уж вам виднее.

— Решено, я буду в туфлях на каблуках.

— Договорились.

— В операции будет задействован кто-то еще? Я имею в виду, будет ли у меня рация и все такое?

— Нет, — ответил Уиллис. — Это будет слишком заметно. В деле будем только мы вдвоем.

— И, надеюсь, Клиффорд.

— Да, — кивнул Уиллис.

Эйлин Барк вздохнула.

— Когда начнем?

— Сегодня ночью? — предложил Уиллис.

— Я собираюсь к парикмахеру, — с улыбкой сказала Эйлин. — Но, думаю, это может подождать. — Улыбка ее стала еще шире. — Не всякая девушка может похвалиться, что за ней по пятам всегда ходит по крайней мере один мужчина.

— Встретимся здесь?

— Когда? — спросила Эйлин.

— На пересменке. Без четверти двенадцать?

Она встала.

— Я приду, лейтенант.

Барнс пожал ей руку.

— Но не забывайте об осторожности!

— Да, лейтенант. Спасибо. — Она повернулась к Уиллису. — До скорой встречи!

— Я вас буду ждать.

— Хорошо, — и она вышла из кабинета.

Потом Уиллис спросил:

— Что вы б этом думаете?

— Думаю, справится, — сказал Барнс. — На ее счету уже четырнадцать жуликов из метро, которых она отправила за решетку.

— Хулиганы это не то, что грабители, — заметил Уиллис.

Барнс задумчиво кивнул.

— И все-таки я надеюсь, что он клюнет.

Уиллис усмехнулся.

— Я тоже так думаю.

Он никак не мог избавиться от мыслей о мертвой девушке. На обходе в понедельник утром Клингу следовало бы испытывать радость. Он уже давно изнывал от безделья, и вот теперь вышел на службу, и асфальт мостовых ласково стелился ему под ноги. Вокруг бурлила жизнь. Окрестности были полны толпами живых и бодрых людей, и посреди всей этой кипящей жизни шагал Клинг и размышлял о смерти.

Обход он начал с набережной. Заросли у реки уже покрылись багрянцем и теперь постепенно приобретали ржаво-коричневую окраску, которую местами нарушали то памятник героям первой мировой войны, то бетонная скамья. Большие корабли на реке медленно плыли к докам, которые лежали ближе к центру города. Пароходы выпускали белый дым в стылый воздух. Посреди реки стоял танкер, чей длинный и ровный силуэт выделялся на фоне утесов на другом берегу. Прогулочные катера теперь, осенью, встречались уже не часто. Лето уходило, унося с собой веселье и беззаботный смех летних экскурсантов.

А выше по реке, над бурлящей бурой водой, как сверкающая висящая паутина, господствовал мост Гамильтона, который своими величественными опорами соединял земли двух штатов.

Возле моста, у подножья небольшого каменного откоса, умерла семнадцатилетняя девушка. Кровь ее впитала земля, но багровые пятна все еще проступали на ней.

Большие дома, стоявшие вдоль набережной, взирали пустыми лицами на землю с кровавыми пятнами. Солнце отражалось в тысячах окон высоких зданий, зданий, где все еще были привратники и лифтеры, и окна эти щурились на реку воспаленными слепыми глазами. Нянечки катили коляски мимо синагоги на углу, направляясь на юг, к улице Стем, которая пронизывала сердцевину района как тонкая, острая, разноцветная стрела с богатым оперением. На улице Стем были магазины с любыми товарами, дешевые лавочки с бог весть чем, кинотеатры, деликатесные мясные лавки с кошером, ювелирные магазины и кондитерские. На одном углу было и кафе, где когда угодно можно было встретить человек двадцать пять наркоманов, тоскующих в ожидании гонца с белым золотом. Улицу Стем посередине разделял широкий газон, окруженный железной решеткой, прерываясь только на перекрестках с боковыми улочками. Повсюду, где только можно, стояли скамейки. Мужчины сидели на них и курили трубки, женщины отдыхали на них, прижимая сумки с покупками к могучей груди, а кое-где на них отдыхали нянечки с колясками, читая романы в мягких обложках.

Нянечки никогда не углублялись к югу от Стема.

К югу от Стема простиралась Калвер-авеню.

Дома на Калвер-авеню никогда приличными не были. Как бедные дальние родственники домов, выходивших на реку, они уже много лет все же грелись в лучах их славы. Копоть и пыль большого города покрыла их глупые лица, сделав их типичными горожанами, и теперь они с хмурым видом стояли, сгорбив плечи в старомодных нарядах. На Калвер-авеню было много церквей. Но еще больше там было баров. Бары и церкви регулярно посещали ирландцы, которые все еще упорно держались за свой район вопреки притоку пуэрториканцев и наступлению строительных фирм, которые с удивительной скоростью выселяли и сносили дома, оставляя за собой пустыри с обломками кирпича и камней, на которых буйно расцветало царство отбросов — единственных растений большого города.

Пуэрториканцы обитали в переулках между Калвер-авеню и Гровер парком. Тут были бодеги, карницериас, запатериас, джоэриас, кухифритос и бог весть что еще за заведения. Была тут и Ля Виа де Путас, улица проституток, древняя как жизнь и процветающая как «Дженерал Моторс».

Тут жили пуэрториканцы, измученные невзгодами, ограбленные продавцами наркотиков, преступниками, а заодно и полицейскими, скученные в тесных грязных зданиях, время от времени дававших работу пожарным командам, причем чаще, чем где-нибудь еще во всем городе; тут жили пуэрториканцы, к которым даже работники социальной помощи относились как к животным, другое обитатели города — как к чужеземцам, а полиция — как к потенциальным преступникам.

У одних была кожа светлая, у других — темная. Тут жили красивые девушки с черными волосами, карими глазами и ослепительными белозубыми улыбками. Стройные мужчины, грациозные, как танцоры. Живые люди, полные тепла, музыки, красок и красоты, шесть процентов обитателей города, втиснутых в гетто, рассеянных по всему городу. Гетто в 87 округе, разбавленное несколькими семействами итальянцев и евреев, кроме преобладавших ирландцев, населяли в основном пуэрториканцы, и тянулось оно к югу от набережной к парку, и далее к востоку и западу занимало почти тридцать пять кварталов. Почти седьмая часть всей пуэрториканской общины города обитала в узких, темных улицах 87 участка. На улицах, по которым двигался Берт Клинг, жило девяносто тысяч людей.

На улицах кипела жизнь.

А он размышлял о смерти.

Не хотелось ему встречаться с Молли Белл, и когда она подошла к нему, почувствовал себя не в своей тарелке.

Казалось, она чего-то боится, возможно, потому, что носила внутри новую жизнь, или потому, что в ней заговорил древний, животный охранный рефлекс будущей матери. Он как раз перевел через дорогу Томми, пуэрториканского мальчика, мать которого работала в кондитерской лавке. Мальчик его поблагодарил, и Клинг повернулся, чтобы вернуться снова на другую сторону, и тут заметил Молли Берт.

В тот день, 18 сентября, воздух был свеж и прохладен, и на Молли было пальто, знававшее лучшие времена, купленное на сезонной распродаже в центре города.

Поскольку она ждала ребенка, пальто удалось застегнуть только на груди, и выглядела она удивительно неухоженной: растрепанные волосы, усталые глаза, поношенное пальто, застегнутое от шеи до груди, ниже расходилось широким клином, открывая выпуклый живот.

— Берт! — позвала она, чисто по-женски взмахнув рукой, и на короткий миг к ней опять вернулась красота, которой она явно блистала всего несколько лет назад. И в этот миг она выглядела почти что как ее сестра Дженни, когда та была жива.

Он помахал ей блокнотом, чтобы оставалась на той стороне, и перешел к ней через улицу.

— Привет, Молли.

— Я вначале зашла в участок, — торопливо начала она. — Мне сказали, что ты на обходе.

— Да.

— Я хотела с тобой встретиться, Берт.

— Все в порядке, — ответил он. Оставив позади несколько переулков, они вошли в парк, тянувшийся вправо. Деревья на фоне неба напоминали темные факелы.

— Привет, Берт, — крикнул какой-то подросток, и Клинг махнул ему в ответ.

— Ты слышал? — спросила Молли. — Насчет акта вскрытия?

— Да, — кивнул он.

— Я не могу поверить.

— Ну, Молли, они не ошибаются.

— Знаю, знаю. — Она тяжело дышала. Помолчав, он спросил:

— Ты уверена, что с тобой ничего не случится, когда уходишь так далеко?

— Нет, мне только лучше. Врач сказал, нужно побольше ходить.

— Но если ты устанешь…

— Я хочу спросить тебя прямо, Берт. Поможешь?

Он взглянул ей в лицо. В глазах не было ни страха, ни печали, все это прошло. В них светилась только неумолимая решимость идти до конца.

— Что я могу сделать?

— Ты полицейский, — сказала она.

— Молли, над этим делом работают лучшие специалисты города. Северный комиссариат проверяет всех, у кого на совести есть убийство. Я слышал, что один детектив из нашего округа уже несколько дней работает в паре с женщиной-приманкой. Они…

— Но никто из этих людей не знал мою сестру, Берт.

— Знаю, но…

— Ты знал ее, Берт.

— Я только поговорил с ней минутку. Едва…

— Берт, те люди, что занимаются ее смертью… Моя сестра для них — только очередной труп.

— Это неправда, Молли. Они немало видят, но это не мешает им над каждым случаем работать изо всех сил. Молли, я обычный патрульный. Не Могу лезть не в свое дело, если даже захочу.

— Почему?

— Тогда я попаду в дурацкую ситуацию. У меня есть мой маршрут, мои обязанности. Это моя работа. Расследование убийств в мои функции не входит. У меня могут быть большие неприятности, Молли.

— Моя сестра тоже попала в большие неприятности, — ответила Молли.

— Ах, Молли, — вздохнул Клинг, — не требуй этого, прошу тебя.

— А я прошу тебя.

— Мне жаль, но ничего сделать я не могу.

— Тогда зачем ты к нам приходил? — спросила Молли.

— Потому что меня просил Питер. Просил оказать ему услугу. Во имя нашей былой дружбы.

— Теперь я прошу тебя, Берт. И не во имя старой дружбы. Только потому, что мою сестру убили, а она была еще ребенком и заслужила долгую жизнь, Берт, хоть немного более долгую.

Они шагали молча.

— Берт? — начала Молли.

— Да.

— Пожалуйста, помоги.

— Я…

— Вся полиция убеждена, что это сделано грабителем. Возможно, не знаю. Но моя сестра была беременна, а уж тут-то грабитель ни при чем. К тому же ее убили у моста Гамильтона, и я хочу знать, зачем она туда пошла. Почему? Зачем?

— Не знаю.

— У моей сестры были друзья, я это знаю. Возможно, они что-то знают. Думаю, девушка могла кому-то довериться. Девушка, у которой есть тайна, да еще такая. Она должна была с кем-то поделиться.

— Кого ты, собственно, хочешь найти, — спросил Клинг, — убийцу или отца ребенка?

Молли холодно взвесила возможности.

— Это может быть одно и то же лицо, — наконец сказала она.

— Нет, это маловероятно, Молли.

— Но такое тоже возможно, не так ли? А ваши детективы этой возможностью просто пренебрегают. Я с ними разговаривала, Берт. Они задавали мне вопросы, а глаза их оставались холодными, губы крепко сжатыми. Моя сестра для них только труп с биркой на ноге. Моя сестра для них не живой человек из плоти и крови. И никогда не была.

— Молли…

— Я их не обвиняю… Знаю, смерть для них обычное дело, как мясо для мясника. Но эта девушка была моей сестрой!

— Знаешь… Ты знаешь, с кем она дружила?

— Я знаю только, что она часто ходила в какой-то клуб. Знаешь, такой подвал, где собирается молодежь… — Молли помолчала. Ее глаза с надеждой впились в глаза Клинга.

— Попытаюсь, — сказал Клинг и вздохнул. — Но только на свой страх и риск. И в нерабочее время. Официально я ничего делать не могу, ты же понимаешь.

— Понимаю.

— Как называется этот клуб?

— «Темпо».

— Где это?

— Где-то возле Петерсон-авеню, в квартале от Калвер-авеню. Точного адреса я не знаю. Но все клубы сосредоточены там в переулках, в частных домах. — Она помолчала. — В детстве я тоже ходила в один из них.

— И я тоже; по пятницам, когда вход был свободным, — заметил Клинг. — Но не помню, чтобы какой-то клуб назывался «Темпо». Это, видимо, новый.

— Не знаю. — Молли помолчала. — Пойдешь туда?

— Да.

— Когда?

— До четырех я на службе. Потом поеду в Риверхид и попытаюсь найти, где это.

— Позвонишь мне потом?

— Да, конечно.

— Спасибо, Берт.

— Я только простой патрульный, — сказал Клинг. — Не знаю, будет ли за что меня благодарить.

— Мне есть за что благодарить тебя, — сказала она, пожав ему руку. — Я буду ждать твоего звонка.

— Конечно, — Берт взглянул на нее. Похоже, прогулка ее утомила. — Взять тебе такси?

— Нет, — ответила та, — я поеду в метро. Пока, Берт. И спасибо тебе.

Она отвернулась и пошла вверх по улице. Он проводил ее взглядом. Сзади не было видно, что она ждет ребенка, выдавала только характерная тяжелая походка беременных женщин. Спина у нее была очень стройная, и ноги тоже. Он следил за ней, пока не потерял из виду. Потом перешел на другую сторону, свернул в соседний переулок и раскланялся с какими-то знакомыми.

В отличие от детективов, которые сами распоряжаются своим рабочим временем, патрульные работают по точно рассчитанному восьмичасовому графику. Пять дней они патрулируют с восьми утра до четырех пополудни, а потом пятьдесят шесть часов отдыхают. Вернувшись на службу, отбудут еще пять дежурств, с полуночи до восьми утра, потом снова следуют пятьдесят шесть часов отдыха. Очередные пять смен у патрульного будут с четырех пополудни до полуночи. И снова перерыв, пятьдесят шесть часов — и карусель закручивается снова.

Система патрулирования не признает ни суббот, ни воскресений, ни праздников. Если не ваша очередь, то сможете спокойно насладиться Рождеством, а если ваша — извольте идти на службу. Или меняйтесь дежурством с коллегой-евреем, который хочет отпраздновать свой Рош Хашана. Это вроде того, как было в войну на авиазаводах. Единственная разница в том, что патрульному все тяжелее оформить страховку.

В тот понедельник утром Берт Клинг вышел на службу в семь сорок пять, — это было первое из пяти дежурств. Закончил он обход в три сорок. Вернулся в участок, переоделся в штатское в том же коридоре, где был следственный отдел, и вышел на неяркий солнечный свет предвечерней поры.

Обычно бы Клинг продолжил обход в штатском. В заднем кармане он носил маленький черный блокнот, куда записывал информацию от местных осведомителей и сведения, полученные в участке. Знал он, например, что на Элевент Норт, 3112, открылся тир с тотализатором, что подозрительный тип ездит в светло-синем «кадиллаке» 1953 года выпуска, с номером РХ 42–10. Знал, что вчера ночью обокрали филиал супермаркета, и даже знал, кого в этой краже подозревают. И еще он знал, что парочка успешных дел могла бы приблизить его к званию детектива третьего класса, которым он, разумеется, хотел стать.

И вот обычно он по нескольку часов в день расхаживал по округе, уже после службы и не в форме, следил, вынюхивал, всюду совал свой нос и каждый раз был поражен, как много людей не узнают его в штатском.

Сегодня ночью ему предстояло совсем иное, и он не отвлекался на внеслужебную деятельность. Вместо того сел в поезд и заехал в Риверхид.

Клуб «Темпо» занимал подвал четырехэтажного кирпичного дома неподалеку от Петерсон-авеню, на Клаузер-стрит. Нужно было пройти по бетонной дорожке к двухместному гаражу за домом, свернуть влево, и человек упирался в заднюю стену дома, где и был вход в клуб. Рисованная табличка была перерезана посередине длинным черным нотным знаком. Надпись была такая:

В Риверхиде, как, собственно, и в целом городе, но в Риверхиде особенно, под вечер обыватели покидают свои пещеры, свои бесчисленные клетушки, которые гордо именуются доходными домами для среднего класс. Такие дома, обычно из желтого кирпича, настолько изобретательно спроектированы, что развешанное для просушки белье вы видите только в том случае, если безжалостное строительное ведомство соорудит какую-нибудь подвесную магистраль, пересекающую задние дворы.

Там пространство между домами давно и прочно обжито. Перед подъездами собираются женщины. Сидя на стульях, стульчиках и табуретках, они загорают, вяжут и беседуют, и основным предметом их разговоров служит белье, развешенное перед домом напротив. За три минуты эти риверхидские кумушки могут уничтожить любую репутацию. Эти всплески злословия спокойно перемежаются с обсуждением партии в маджонг, состоявшейся накануне вечером. И с той же скоростью они оставляют эту проблему и начинают обсуждать вопрос, не ввести ли контроль рождаемости на островах Рождества.

Тем полднем в понедельник 18 сентября злодейка осень так и сбивала их с пути истинного. Они продолжали сидеть во дворе, зная, что их мужья вот-вот вернутся домой, голодные и злые из-за опаздывающего обеда, но, не в силах уйти, наслаждались свежим воздухом.

Когда высокий светловолосый мужчина остановился на Петерсон-авеню перед домом номер 728, проверил номер над подъездом и вошел в парадное, вязавшие женщины тут же начали обсуждение. После короткого совещания выбрали одну из них, по имени Бирди, которая должна была незаметно проскользнуть в парадное и, если подвернется возможность, проследить незнакомого красавца и выяснить, куда он идет.

Но Бирди, как ни старалась быть осторожной и неприметной, не воспользовалась своим шансом. Когда она проскользнула на лестницу, Клинга уже не было.

На длинном ряду почтовых ящиков с латунными табличками он нашел фамилию Таунсенд, надавил кнопку звонка и нажал на внутренние двери, пока они со щелчком не открылись. Потом поднялся на четвертый этаж, нашел квартиру 47 и снова нажал звонок.

Подождал немного.

Потом позвонил снова.

Двери сразу распахнулись. Никаких шагов он не слышал, поэтому, удивленный, машинально взглянул девушке на ноги. Она была босиком.

— Я выросла в предгорьях Озарка, — сказала она, проследив за его взглядом, и продолжала: — У нас уже есть пылесос, механическая щетка, гриль, комплект энциклопедий и подписка на все журналы. Полагаю, нам не нужно ничего из того, чем вы торгуете, и мы не собираемся поддерживать вас на выборах.

Клинг улыбнулся:

— Я продаю автоматический извлекатель яблочных сердцевин.

— Мы яблоки не едим, — ответила девушка.

— Наш агрегат вылущивает семечки и превращает их в волокна. К нему прилагается рекламный проспект, из которого вы узнаете, как из этого волокна можно ткать ткани.

Девушка подозрительно взглянула на него.

— Волокно можно получать шести цветов, — продолжал Клинг, — кофейный, светло-фиолетовый, ярко-красный…

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросила девушка, несколько растерявшись.

— Матово-серый, — не дал сбить себя Клинг, — желто-зеленый и темно-красный. — Он помолчал. — Не интересуетесь?

— Идите к черту! — Та явно была шокирована.

— Меня зовут Берт Клинг, — абсолютно серьезно представился он. — Я из полиции.

— Вы говорите, как ведущий телешоу.

— Мне можно войти?

— А что я натворила? Снова оставила ту проклятую колымагу перед пожарным гидрантом? — спросила девушка.

— Нет.

И тут она атаковала:

— А где ваш жетон?!

Клинг его показал.

— Убедиться никогда не вредно, — сказала девушка. — Даже когда приходит коп. Каждый должен иметь документ при себе.

— Я понимаю.

— Так проходите же, — пригласила она. — Я — Клер Таунсенд.

— Я знаю.

— Откуда?

— Меня сюда направили ребята из клуба «Темпо».

Клер молча взглянула на Клинга. Она была высокого роста. Даже босиком доставала Клингу до плеча. Обуй она туфли на высоких каблуках, немало американцев среднего роста схлопотали бы комплексы. Волосы у нее были черные. Не темные, а именно черные, как беззвездная и безлунная ночь. Темно-карие глаза оттеняли черные брови. Прямой нос, крутые скулы и ни следа косметики. Одеты она была в белую блузку и тесные черные брюки, зауженные к обнаженным лодыжкам. Ногти на ногах были покрыты ярко-красным лаком.

Она продолжала разглядывать его.

— Зачем вас сюда послали? — наконец спросила она.

— Они сказали, что вы знали Дженни Пейдж.

— Ох, — девушка вдруг покраснела. Слегка потрясла головой, словно стараясь скрыть это, и сказала: — Ну проходите же.

Клинг прошел за ней в квартиру. Та была обставлена во вкусе среднего класса.

— Садитесь, — предложила она.

— Спасибо. — Он сел в низкое кресло. В нем было ужасно неудобно, но приходилось терпеть.

Клер подошла к низкому столику, открыла шкатулку с сигаретами, взяла одну.

— Вы курите?

— Нет, спасибо.

— Вы сказали, вас зовут Клинг, не так ли?

— Да.

Первого серьезного подозреваемого в грабеже и убийствах привел Роджер Хэвиленд. Им был молодой мужчина по имени Сиксто Фангец, пуэрториканец, который жил в городе уже больше двух лет. Сиксто было двадцать лет, и до недавнего времени он был членом уличного ганга «Торнадо». Теперь он в банду уже не входил, ушел на покой, или предпочел женитьбу на Анджелите. Анджелита была беременна.

Сиксто якобы вздул одну шлюху и утащил у нее из сумочки тридцать два доллара. Она была одной из известных местных проституток, с которой случалось покувыркаться не одному местному копу. Некоторые даже платили ей за такую честь.

В обычной обстановке, несмотря на обвинения девицы по адресу Сиксто Фангеца, Хэвиленд предпочел бы за небольшую сумму забыть обо всем. Было общеизвестно, что нужное слово и нужная сумма легко заставляют забыть о такой ерунде, как мордобой.

Но по стечению обстоятельств газеты как раз сосредоточили все внимание на похоронах Дженни Пейдж — похоронах, отложенных из-за обстоятельного вскрытия, проходившего как раз в то утро, когда привели Сиксто. Газеты требовали от полиции сделать что-нибудь с грабителем-насильником, и именно этим, очевидно, объяснялось рвение Хэвиленда.

Встряхнув пораженного и перепуганного Сиксто, он рявкнул на него:

— За мной! — и втолкнул его в комнату, невинно именовавшуюся «Следственное помещение». Войдя внутрь, Хэвиленд запер дверь, хладнокровно закурил сигарету. Сиксто наблюдал за ним. Хэвиленд был здоровенным лбом, у которого, по его словам, и немой бы заговорил. Однажды он вмешался в уличную драку, и ему тут же сломали руку в четырех местах. Кости с первого раза срослись неудачно, и их пришлось ломать снова, так что поправка шла долго и мучительно, и у Хэвиленда появилась уйма времени для размышлений. И он создал собственную философию.

Сиксто понятия не имел о мыслительном процессе, который привел Хэвиленда к созданию его жизненного кредо. Он только знал, что из всех полицейских в округе Хэвиленда больше всех боялись и ненавидели. С интересом глядя на него, он заметил мелкие капельки пота, поблескивавшие у того над тонкой верхней губой, причем старался не терять из вида его руки.

— Ну что, наделал дел, Сиксто? — спросил Хэвиленд.

Сиксто кивнул и что-то буркнул. Облизнул губы.

— Ну, так почему ты избил и ограбил Кармен, а? — спросил Хэвиленд. Склонился над столом и небрежно выпустил дым. Щуплый Сиксто, хрупкий, как птичка, вытер костлявые руки о колючие твидовые штаны. Кармен — это та самая проститутка, которую он вздул. Знал, что она время от времени трахается с копами, но не знал, входит ли в их число Хэвиленд. Поэтому молчал, лихорадочно пытаясь сориентироваться в ситуации.

— Ну так что? — спросил Хэвиленд милым, необычно мягким голосом. — Почему ты избил и ограбил такую милую девушку?

Сиксто продолжал молчать.

— Порезвиться захотелось, а, Сиксто?

— Я женат, — сдержанно ответил Сиксто.

— Хотел ее немного потрахать, а?

— Нет, я женат. С шлюхами не вожусь, — сказал Сиксто.

— Тогда что ты делал с Кармен?

— Она была мне кое-что должна, — ответил Сиксто. — Я только хотел забрать долг.

— Ага, так ты ссужал ее деньгами.

— Си.

— Сколько?

— Где-то сорок долларов.

— И значит, ты пришел к ней и захотел их забрать, так?

— Си. Это были мои деньги. Я их одолжил месяца три или четыре назад.

— А зачем они ей понадобились?

— Черт, она же наркоманка. Вы что, не знаете?

— Что-то я слышал, — сказал Хэвиленд, мило улыбаясь. — Ей нужна была доза, и она пришла попросить тебя о помощи, я прав, Сиксто?

— Она не приходила ко мне. Я себе сидел в баре, и она сказала, что у нее ломка, и я дал ей четыре десятки. И все. Ну и пошел за ними, а она начала мне морочить голову.

— Чем именно?

— Говорила, что дела идут плохо, клиентов в центре мало и тому подобное. А я ей сказал, что ее дела меня не волнуют, и мои четыре червонца пусть гонит назад. Я женат. Мы ждем ребенка. Не могу разбрасываться деньгами всяким шлюхам.

— Ты где-нибудь работаешь, Сиксто?

— Си. В центре, в ресторане.

— А зачем тебе эти сорок долларов так срочно?

— Я же вам сказал. Моя жена на сносях. И надо платить доктору.

— Так почему ты ударил Кармен?

— Я ей объяснил, что никакая шлюха не будет дурить мне голову. Сказал ей, пусть гонит денежки назад. А она вдруг взяла и заявила, что моя Анджелита тоже шлюха. Господи, ведь она моя жена! Моя Анджелита чиста, как Дева Мария! Ну я ей и врезал! И все.

— А потом вытряхнул ее сумочку, да?

— Я искал только свои деньги.

— И взял тридцать два бакса, да?

— Си. За ней осталось еще восемь.

Хэвиленд понимающе кивнул. Потом придвинул пепельницу. Несколькими короткими резкими движениями загасил сигарету. Взглянул на Сиксто и ангельски улыбнулся. Потом глубоко вздохнул, расправив могучие плечи.

— Ну, а теперь я хочу слышать правду, Сиксто, — мягко сказал он.

— Но это правда, — ответил Сиксто, — все так и было.

— А как насчет других девиц, которых ты ограбил?

Сиксто, не моргнув, уставился на Хэвиленда. Казалось, что он онемел. Потом с трудом выдавил из себя:

— Что?

— А как насчет остальных девиц, со всего города? Как было с ними, Сиксто?

— Как? — снова спросил Сиксто.

Хэвиленд непринужденно встал из-за стола и сделал три шага в сторону Сиксто. Все еще улыбаясь, сжал пальцы в кулак и дал Сиксто по зубам.

Сиксто вытаращил глаза и закачался. Уткнувшись в стену, непроизвольно тыльной стороной ладони вытер лицо. На пальцах остались кровавые пятна. Он заморгал и взглянул на Хэвиленда.

— Почему вы меня ударили? — спросил он.

— А как насчет остальных девиц, Сиксто? — спросил Хэвиленд, снова приближаясь к нему.

— Каких девиц, каких?! Господи Иисусе, что вам в голову пришло? Я врезал этой шлюхе, потому что…

Хэвиленд ударил его ладонью наотмашь, потом по другой щеке, потом снова наотмашь и снова тыльной стороной ладони, так что голова Сиксто подпрыгивала, как у тряпичной куклы. Сиксто попытался закрыть лицо, но Хэвиленд ударил его в живот. От боли Сиксто сложился пополам.

— Дева Мария, — завопил он, — за что…

— Заткнись! — рявкнул Хэвиленд. — Так как насчет тех ограблений, ты, свинья? А как насчет семнадцатилетней девушки, что ты убил на прошлой неделе?!

— Я никого…

Хэвиленд снова взмахнул огромным кулаком. На этот раз он ударил в глаз, и пуэрториканец рухнул на пол. Хэвиленд в бешенстве пнул его.

— Вставай, сволочь!

— Никого я…

Хэвиленд снова пнул его. Парень взвыл. Кое-как поднялся, и Хэвиленд снова врезал ему в живот и опять начал бить по лицу. Сиксто скорчился у стены и истерически всхлипывал.

— Почему ты ее убил?

Сиксто ответить не мог. Он только тряс головой и всхлипывал. Хэвиленд крепко ухватил его за лацканы пиджака и начал бить головой об стену.

— Почему, свинья пуэрториканская? Почему? Почему? Почему?

Сиксто только качал головой, потом она обвисла, и он потерял сознание.

Хэвиленд долго смотрел на него. Потом глубоко вздохнул, подошел к раковине в углу и смыл с рук кровь. Закурил, подошел к столу, сел на него и Задумался. Дерьмо какое, он уже не был уверен, что Сиксто — тот, кто им нужен. Разумеется, история с Кармен оставалась, но пришить ему остальные грабежи и убийство вряд ли удастся. Да, он вляпался в изрядное дерьмо.

Потом Хэвиленд открыл дверь и зашел в административный отдел по соседству. Мисколо поднял глаза от пишущей машинки.

— Там, рядом, какой-то пуэрториканец, — сказал Хэвиленд и затянулся сигаретой.

— Там?

Хэвиленд кивнул:

— Там. Он упал и поранился. Думаю, нужно позвать доктора, а?

В четверг 21 сентября в два часа ночи Эйлин Барк в белом свитере и узкой юбке разгуливала по улицам Айолы.

Она предельно устала.

По улицам Айолы она слонялась с прошлой субботы, начиная с двенадцати ночи. Уже пятую ночь была на ногах. Ее туфли на высоких каблуках явно не годились для таких походов. Стараясь привлечь грабителя, у которого мотив выбора жертвы мог, хотя и необязательно, носить сексуальный характер, бретельки бюстгальтера она подтянула повыше, что еще больше подчеркнуло ее весьма и так привлекательную грудь.

Соблазнительность ее бюста не мог отрицать никто, и тем более холодный аналитический ум Эйлин Барк.

За время этих запоздалых прогулок к ней клеились семеро моряков, четверо военных и двадцать два всевозможных штатских. Начинали они и с деликатных замечаний типа: «Дивная ночь, правда?», и с гораздо более откровенных намеков: «Что же ты гуляешь одна, малышка?», или совсем напрямую, «И почем, птичка?». От всех от них Эйлин успешно избавилась.

Честно говоря, они хотя бы нарушали однообразие унылых одиноких скитаний. Уиллиса она никогда не видела, хотя и была в уверенности, что он где-то здесь. Задумывалась, так ли ему нудно, как ей, и решила, что возможно и нет. Ведь он мог по крайней мере созерцать ее беззаботно красующиеся прелести, которые должны были привлечь готового к нападению насильника.

«Где ты, Клиффорд?» — вопрошала она в душе.

Может быть, испугался? Или при взгляде на изуродованную, окровавленную девушку, которой ты разбил голову, тебя замутило? Может, ты решил бросить это дело или только ждешь, когда все стихнет?

— Ну, покажись же, Клиффорд! Видишь, как роскошно я покачиваю бедрами? Наживка эта для тебя. А крючок — револьвер тридцать восьмого калибра в моей сумочке. Ну, что же ты, Клиффорд? Давай!

Как только в четверг вечером Клинг улучил минутку, он тут же позвонил Клер Таунсенд.

Возможность эта возникла во время обеда. Заказав себе сандвич и чашку кофе, он отыскал в телефонной книге имя Ральфа Таунсенда, живущего в Риверхиде, на Петерсон-авеню, 728. Войдя в будку, набрал номер. Когда телефон безрезультатно прозвонил двенадцать раз, повесил трубку.

В тот день на обходе у Клинга было много работы. Одна женщина, когда муж назвал ее «милашка», бросилась на него с бритвой и заделала ему на роже рану величиной с банан. Клинг ее арестовал. Но к моменту его появления бритва исчезла — как исчезают все орудия насилия — в ближайшей канаве.

Только он снова вышел на улицу, как банда подростков напала на парня, возвращавшегося из школы. Тот совершил непростительную ошибку, отпустив какую-то шуточку в адрес девицы, входившей в банду, горящую теперь жаждой реванша. Клинг появился как раз в тот момент, когда хулиганы пытались втоптать юношу в тротуар. Одного из них схватил за воротник и сказал, что лица всех, избивавших парня, он запомнил, и если с парнем что-то случится после его ухода, знает где их искать. Хулиган понимающе кивнул и убежал следом за всеми. Парень, на которого напали, отделался всего несколькими ссадинами на голове. Такие драки были здесь обычным явлением.

Потом Клинг разогнал игроков в кости в одном из подъездов, выслушал бесконечную жалобу хозяина магазина, который утверждал, что восемнадцатилетний парень стянул у него рулон синей чесучи, предупредил хозяина одного из баров, что заберет у него лицензию, если еще раз увидит, как по его бару шляются проститутки, по соседству выпил кофе с знакомым полицейским, потом вернулся в участок и переоделся в штатское.

Едва выйдя на улицу, тут же позвонил Клер. На четвертом звонке она сняла трубку.

— Кто это? — сердито спросила она. — Черт, но вы меня вытащили из-под душа. С меня так и льет.

— Простите, — ответил Клинг.

— Это вы, Клинг? — узнала она по голосу.

— Да.

— Я хотела вам позвонить, но не знала куда. Я кое-что вспомнила, может быть, Это вам поможет.

— О чем?

— В тот вечер, когда я шла с Дженни на станцию, она мне кое-что сказала.

— Что?

— Упомянула, что ей предстоит добираться полчаса. Это что-нибудь значит?

— Возможно. Спасибо. — Он промолчал. — Я подумал…

— Да?..

— Насчет… насчет ужина… Я думал, может быть…

— Послушайте, Клинг, — перебила она его, — я надеюсь, вы не намереваетесь пригласить меня на ужин?

— Нет, я правда хочу, — настаивал он.

— Я самая заурядная женщина на свете, серьезно. Вы умрете от скуки.

— Можно попробовать.

— Не портите себе жизнь. Лучше на те деньги, которые хотите потратить на меня, купите маме подарок.

— Я купил его на прошлой неделе.

— Купите еще один.

— Кроме того, я и сам бы хотел немного кутнуть.

Клер рассмеялась.

— Ну, видите, теперь это звучит чуть привлекательнее.

— Серьезно, Клер…

— Серьезно, Клинг, лучше не надо. Я скучная, нудная, со мной вы не получите никакого удовольствия.

— Я уже сейчас его испытываю.

— Это все только слова.

— Слушайте, а вы не страдаете комплексом неполноценности или чем-то подобным?

— Нет, доктор, комплексом неполноценности я не страдаю, — ответила она, — я просто неполноценная и есть.

Клинг засмеялся, она спросила:

— Что, вспомнили этот анекдот?

— Нет, не вспомнил, но все равно здорово. Так как насчет совместного ужина?

— Для чего?

— Вы мне нравитесь.

— В этом городе миллион других девушек.

— И даже намного больше.

— Клинг…

— Берт.

— Берт, к сожалению, со мной у вас ничего не выйдет.

— Я еще не сказал, чего я хочу.

— Что бы вы ни хотели, на меня не рассчитывайте.

— Клер, давайте рискнем. Разрешите мне пригласить вас на ужин, пусть даже это будет самый неудачный вечер в моей жизни. Мне приходилось рисковать и большим. На войне я время от времени рисковал и жизнью.

— Вы воевали? — спросила она.

— Да.

В голосе ее вдруг проснулся интерес.

— В Корее?

— Да.

В трубке все стихло.

— Клер?

— Да, я слушаю.

— Что случилось?

— Ничего.

— Опустите, пожалуйста, еще пять центов за следующие три минуты, — произнес автомат.

— А, ч-черт, минутку, — он полез в карман и бросил монетку в щель. — Клер?

— Вот, вы уже тратите на меня деньги, — отозвалась она.

— Ничего, денег хватит. Так как мы договоримся? Я заеду за вами вечером где-нибудь в половине седьмого?

— Нет, сегодня вечером это исключено.

— А завтра?

— Завтра у меня допоздна занятия. Часов до семи.

— Так я подожду перед колледжем.

— Но у меня не будет времени переодеться.

— Пойдете со мной в том, что будет на вас.

— Обычно я хожу на занятия в туфлях на низком каблуке и в старом растянутом свитере.

— Изумительно, — восхищенно сказал он.

— Хотя, впрочем, думаю, я могла бы надеть платье и туфли на каблуках. Наших оборванцев в колледже это бы шокировало. Но могло бы и послужить примером.

— Значит, в семь?

— Договорились, — ответила она.

— Тогда до свидания.

— До свидания.

— До сви… — улыбаясь, он повесил трубку. Опомнился, уже выходя из кабины. Полез в карман и обнаружил, что мелочи больше нет. Пришлось зайти в кондитерскую лавочку, хозяин которой был занят продажей малиновых леденцов по два цента штука. Пока раздобыл мелочь, прошло минут пять. Торопливо набрал номер.

— Алло?

— Клер, это снова я.

— Знаете, вы меня опять вытащили из-под душа.

— Господи, мне ужасно жаль, что вы не сказали, у какого колледжа мы встретимся.

— Ох! — Клер умолкла. — Точно, не сказала. Возле женского университета. Знаете, где это?

— Да.

— Отлично. Приходите в Ридли Холл. Там найдете редакцию нашего факультетского журнала. Он называется «Ридлевский вестник». Там я переодеваюсь. И берегитесь всех этих дерзких женщин.

— Я буду там минута в минуту.

— А я воспользуюсь своей женской привилегией и опоздаю на десять минут.

— Я подожду.

— Ладно. Но теперь вы меня извините, на ковре подо мной уже целая лужа.

— Простите, тогда уж лучше идите мыться.

— Вы так это сказали, словно думаете, что я грязная.

— Если хотите поговорить, я в вашем распоряжении на всю ночь.

— Лучше уж я домоюсь. До свидания, мучение.

— До свидания, Клер.

— Вы упрямы и сознаете это, правда?

Клинг сглотнул.

— Упрямый? Что вы имеете в виду? — спросил он.

— Ах! — вздохнула Клер. — До свидания, — и повесила трубку.

Добрых три минуты он стоял в будке и глупо улыбался. Наконец в стекло забарабанила упитанная дама и заорала:

— Молодой человек, это телефонная будка, а не гостиница!

Клинг распахнул двери.

— Очень жаль, — сказал он, — а я только что заказал у портье ужин в номер.

Женщина заморгала, лицо ее вытянулось от удивления, а потом она ввалилась в будку и демонстративно хлопнула дверью.

В тот вечер в десятом часу Клинг вышел из подъезда на Петерсон-авеню. Немного постоял на перроне, глядя на огни большого города, которые весело мерцали в свежем осеннем воздухе. В том году осень не хотела уходить. Не хотела уступить место зиме. Упрямо («Упрямый? Что вы имеете в виду?» — мелькнуло у него в голове, и он снова улыбнулся) держалась, вспоминая о лете, и люди тоже заразились у нее этой жаждой жизни, это было видно по выражению лиц тех, кто шел по улицам.

Один из них, один среди них — это тип по имени Клиффорд. Где-то среди людей, которые спешат и улыбаются, движется ненормальный тип. Где-то среди тысячи зрителей в кинотеатрах может быть убийца, глядящий на экран.

Где-то на скамеечке, среди шепчущих и целующихся влюбленных может поджидать он наедине со своими грязными мыслями. Где-то среди открытых улыбающихся лиц, среди взлетающих при разговорах в холодный воздух струек пара расхаживает он со сжатыми зубами.

Клиффорд.

Сколько Клиффордов в таком огромном городе?

Сколько Клиффордов в телефонной книге? Скольких Клиффордов нет в телефонной книге?

Перетасуйте колоду карт-Клиффордов, раздайте их и вытяните одного, любого Клиффорда.

Но время для мыслей о Клиффордах было неподходящее.

Это было время для прогулок на природе, где свежий воздух вам щиплет лицо, где под ногами шуршат сухие листья, и деревья наряжены в ослепительные цвета. Это было время трубок из можжевелового корня, время твидовых пиджаков и наливных румяных яблок. Было время для мыслей о вкусном ужине, хороших книгах, теплом одеяле и плотно закрытых окнах, хранящих от зимней стужи.

Время было не для Клиффорда, не для убийств…

Но убийство произошло, а в уголовной полиции работали парни с холодными взглядами, которым никогда не было по семнадцать.

Но Клингу семнадцать когда-то было.

Он направился к кассе, где меняли мелочь. Человек в зарешеченном окошке разглядывал какой-то комикс. Клинг заметил, что это был один из самых дурацких образчиков в своем роде, который лежал в каждом ларьке и в котором речь шла о вдове, страдавшей неизлечимым склерозом.

Кассир поднял глаза.

— Добрый вечер, — поздоровался Клинг.

Кассир подозрительно уставился на него.

— Добрый вечер.

— Можно вас кое о чем спросить?

— Смотря о чем, — ответил кассир.

— Ну…

— Если вы собираетесь меня грабить, молодой человек, так забудьте об этом, — посоветовал кассир. — Овчинка выделки не стоит, и потом полицейские в нашем городе знают свое дело, так что далеко вам не уйти.

— Спасибо за совет, но грабить вас я не собираюсь.

— Чудненько. Меня зовут Рут. Сэм Рут. Приятели именуют это место «будкой Рута». Чем могу служить?

— Ночью вы работаете?

— Иногда. А что?

— Я хотел бы разыскать одну девушку, которая обычно садилась в поезд на этой станции.

— Тут в поезда садится уйма молоденьких девчат.

— Эта девушка обычно приходила между десятью и половиной одиннадцатого. Вы когда работаете?

— Когда я работаю в вечернюю смену, прихожу в четыре и ухожу в полночь.

— Значит, около десяти вы здесь.

— Мне так тоже кажется.

— Она блондинка, — продолжал Клинг. — Очень красивая блондинка.

— Вон там внизу в пекарне работает одна блондинка-вдова. Та приходит сюда каждый вечер в восемь.

— Эта девушка совсем юная, ей семнадцать.

— Семнадцать, говорите?

— Да.

— Не припоминаю, — сказал Рут.

— Подумайте еще!

— О чем? Я ее не помню.

— Она очень красива. Если вы ее видели, то забыть не могли. Прекрасная фигура, большие голубые глаза, ну просто нет слов!

Рут прищурился.

— Эге, — сказал он.

— Что?

— Припоминаю. Хороша штучка. Да, уже припоминаю.

— Когда она приходила?

— Обычно в десять двадцать пять. Точно, я уже вспомнил. Всегда проходила на платформу к центру. Обычно я наблюдал за ней. Чертовски хороша. И ей только семнадцать, говорите? Выглядит она намного старше.

— Только семнадцать. А вы уверены, что говорите о той самой девушке?

— Послушайте, откуда мне знать? Эта блондинка приходила обычно в десять двадцать пять. Раз попросила меня разменять ей десятку, вот я ее и запомнил. Нам нельзя менять деньги крупнее, чем два доллара, хотя большинство таких не носит. Говорят, они приносят несчастье. Предрассудки — большое зло, — покачал головой Рут.

— И вы ей разменяли? — спросил Клинг.

— Из своих. Потому я ее и помню. Она мне так мило улыбалась. Эта девушка умела улыбаться. Да, точно, это была она. Обычно уезжала в центр поездом в десять тридцать.

Рут достал часы. Покачал головой и засунул их назад.

— Да, она ездила поездом в десять тридцать.

— Всегда?

— Всегда, когда я ее видел, она садилась в один и тот же поезд. С тех пор, как я разменял ей десятку, она мне всегда улыбалась. Да, было на что посмотреть, это точно. Таких буферов я в жизни не видел.

Клинг оглянулся, стенные часы показывали 10.06.

— Если я сяду в поезд в десять тридцать, — спросил он, — где я окажусь после получаса езды?

— Откуда я знаю? — удивился Рут и задумался. — Но я могу вам подсказать, как это выяснить.

— Да?

— Езжайте сами, — сказал Рут.

— Спасибо.

— Не за что. Рад был помочь, — ответил кассир и снова погрузился в комикс.

Каждый дурак прекрасно знает, что наука — главное в следствии. Дайте полицейской лаборатории осколок стекла, и ребята по нему установят, какую машину вел подозреваемый, когда он последний раз ее мыл, какие штаты пересек и занимался или не занимался любовью на заднем сиденье.

Правда, если вам повезет.

А если не повезет, то от науки столько же толку, что и от детективов.

В случае Дженни Пейдж везение отвернулось от отчаянных усилий ребят из полицейской лаборатории. По правде говоря, был тут отпечаток пальца на стекле светозащитных очков, найденных неподалеку от трупа. К несчастью, идентифицировать кого-то по одному-единственному отпечатку пальца — это вроде как угадать за чадрой лицо мусульманской женщины. Но ребята из лаборатории не собирались опускать руки.

Хозяйничал в лаборатории лейтенант полиции Сэм Гроссман. Это был высокий стройный мужчина со спокойным характером, спокойными глазами и вежливыми манерами. Очки были единственной приметой интеллигентности на словно вытесанном из скалы лице, по выражению которого можно было решить, что индейцы только что сожгли его ферму в Новой Англии.

Работал он в полицейском управлении в белой стерильной лаборатории, занимавшей половину первого этажа. Работа в полиции ему нравилась. У него был точный, аналитический ум, в соединении бесспорного научного факта с полицейской практикой ему виделось нечто чистое и возвышенное. По натуре он был чувствителен, но давно уже перестал совмещать факт насильственной смерти с человеком, которого она постигла. Он видел слишком много куч кровавого тряпья, исследовал слишком много останков сгоревших дотла, анализировал химический состав слишком многих отравленных желудков. Смерть для Сэма Гроссмана была великим символом равенства. Человеческие проблемы она превращала в проблемы математические. Если его лаборатории повезет, то два и два всегда будут равны четырем. Но поскольку счастье не всегда им улыбалось, а иногда и просто отворачивалось, два и два иногда равнялись пяти, шести, а то и одиннадцати.

На том месте, где погибла Дженни Пейдж, перед чертежной доской из мягкого дерева, закрепленной на треногом фотоштативе, стоял человек. С собой он принес теодолит, компас, ватман, мягкий карандаш, резинку, обычные кнопки, деревянный треугольник, линейку, мерную ленту и металлическую рулетку.

Человек работал молча и напряженно. Пока фотографы сновали вверх-вниз по месту преступления, а техники фиксировали отпечатки, отмечавшие положение тела, которое уже отнесли в машину, пока вокруг искали следы ног или шин — человек стоял как художник, рисующий сарай на Кэйп Код.

Поздоровался с детективами, которые мимоходом задержались на пару слов. Казалось, что суету вокруг он просто не замечает.

Молча и сосредоточенно, детально и методически начертил план места преступления. Потом все собрал и вернулся в свой кабинет, где по эскизу выполнил гораздо более точный чертеж. Тот размножили и вместе с остальными фотографиями места преступления разослали во все отделения, привлеченные к расследованию.

Занимался им и Сэм Гроссман, поэтому одна копия плана пошла и на его стол. План был черно-белым, ибо цвет в этом случае значения не имел.

Гроссман изучил его холодным, критическим взглядом торговца картин, изучающего вероятную подделку под Ван Гога.

Девушку нашли на скалистом уступе под четырехметровым обрывом, спадавшим к руслу реки. От разворотной площадки на набережной тропа вела сквозь кусты и клены на вершину утеса, в девяти метрах чад рекой Харб.

Разворотная площадка была хорошо видна с набережной, которая широкой дугой сворачивала под мост Гамильтона и потом взбиралась на него. Тропу, как и подъем к утесу, закрывали от набережной деревья и кусты.

Четкие следы шин нашли в тонком слое глины, который остался на бетоне разворотного круга со стороны реки. Возле тропы обнаружили темные очки.

И это было все.

К несчастью, склон обрыва круто вздымался вверх. Тропа вилась по твердой доисторической скале. И ни девушка, ни ее убийца не оставили никаких следов, которыми могли бы заняться ребята из лаборатории.

И чем дальше, тем хуже, — хотя с левой стороны тропу скрывали кусты и деревья, по ее правую сторону до самой вершины утеса не росло ничего. Одним словом, негде было зацепиться ни обрывку ткани, кожи или ниток, ни смахнуть слежавшуюся пыль.

Казалось правдоподобным, что девушку привезли сюда в машине. На разворотном кругу не было следов ремонта. Если бы машина свернула на круг из-за дефекта, домкрат оставил бы следы на бетоне, а при ремонте могли остаться пятна масла или кусочки металла. Разумеется, у машины мог быть дефект в моторе. В этом случае обычно открывают лишь капот. Но тут остались комки глины, тянувшиеся по бетонному кругу. Если бы кто-то зашел спереди автомобиля и поднял капот, он бы явно оставил следы. Но следов не было, и не похоже, чтобы кто-то пытался их стереть.

Поэтому полиция полагала, что девушка и ее убийца ехали в западном направлении по набережной, свернули на поворотный круг и потом пешком пошли наверх.

Девушка была убита на самой вершине утеса. До этого она была жива. На тропе, поднимавшейся наверх, не нашли никаких следов крови. Если бы ее убили раньше и вынесли из машины, кровь из раны на голове, несомненно, забрызгала бы скалу.

Орудие убийства, которым разбили лицо и проломили череп, было тяжелым и тупым. Девушка, несомненно, бросилась на врага и сорвала с него очки. Потом рухнула вниз с утеса, и очки вылетели из руки.

На первый взгляд похоже было, что стекло в очках разбилось при падении на землю. Но это было не так. Техники не нашли на земле ни одного осколка стекла. Значит, очки были разбиты еще до того, как слетели вниз с обрыва. И произошло это не поблизости. Ребята из лаборатории впустую прочистили всю округу. Фигура человека, носившего темные очки с разбитым стеклом, казалась неправдоподобной, но все говорило именно об этом.

Разумеется, по очкам ничего установить не удалось. Только то, что они из самых дешевых.

Следы шин вначале выглядели весьма многообещающе, но когда отпечатки исследовали и установили их технические характеристики, выяснилось, что толку от них не больше, чем от очков.

Шины были шириной 17 см, диаметром 45 см. Весили они одиннадцать с половиной килограммов. Изготовлены были из резины с нейлоновым радиальным кордом и рельефным протектором, чтобы избежать скольжения и бокового заноса. Шины продавались по 18 долларов и четыре цента, включая федеральный налог.

Купить ее в США мог любой, имевший каталог фирмы «Сирс и Робак». Марка шины была «Аллстэйт».

Человек мог заказать хоть одну, хоть сто штук — стоило перевести деньги и заказать номер по каталогу 95 Н03067 К.

В городе было, вероятно, тысяч восемьдесят людей, у которых на машине стояло по четыре таких шины, не учитывая запасную, лежавшую в багажнике.

Шины эти сказали Гроссману только одно: машина, свернувшая на круг, была легковой. Размер и все данные исключали грузовик.

Гроссман чувствовал себя как человек, который нарядился, а идти ему некуда. Разочарованный, он переключился на карман, который Эйлин Барк оторвала от пиджака Клиффорда.

Один из любимых штампов популярной литературы — сцены, где романтически настроенные официанты обслуживают влюбленные парочки с жаждущими глазами. Официант склонился над столом, предлагает деликатесы («Для дамы, конечно, фазана в винном желе?»), и при этом подмигивает или потирает руки, а в груди его учащенно бьется романтическое сердце.

Берт Клинг и юношей, и зрелым мужчиной был в этом городе во многих ресторанах, с многими молодыми дамами — это были девушки самых разных типов, от невзрачных до самых очаровательных. И он уже давно пришел к заключению, что для большинства официантов в большинстве ресторанов вершина романтики — предложить жареного лосося.

Ему и в голову не приходило, что он и Клер похожи на влюбленную парочку с жаждущими глазами, но они, несомненно, были прекрасной парой, сидели в элегантном ресторане на самом верхнем этаже одного из лучших отелей города, откуда открывался вид на реку Хэрб. Даже без жаждущих глаз (он был убежден, что они только выдумки Джона Уайткомба, хотя ни в чем нельзя быть уверенным), он считала, что каждый официант, у которого не камень вместо сердца, должен был понять, в чем дело, и помочь поддержать неуверенный процесс знакомства двух неуверенных людей.

День, к сожалению, сложился не так, чтобы Клинг мог назвать его удачным.

Вначале он планировал пикник в Бичтауне и поездку по реке на глиссере. Дождь не оставил от его плана камня на камне.

Промокший до нитки, он явился к Клер ровно в двенадцать. Из-за перемены погоды у нее началась «безумная головная боль». Он не возражает, если они еще немного побудут дома, пока не подействует аспирин?

Он не возражал.

Клер поставила несколько хороших пластинок, а сама погрузилась в тяжелое молчание, которое Берт приписал головной боли. Дождь струился по окнам, разрезая на ленточки вид на улицу. Из проигрывателя неслась музыка: «Бранденбургский концерт № 5 До-мажор» Баха, «Дон-Кихот» Штрауса, «Психея» Цезаря Франка.

Клинг едва не уснул.

Из дому они вышли в два. Дождь перестал, но изморось еще висла в воздухе. Они уныло шагали по улицам, молчаливые, не находящие контакта, и дружно ненавидели дождь, словно именно он вбил между ними какой-то клин. Когда Клинг предложил зайти в кино, Клер тут же согласилась.

Фильм был ужасен.

Назывался он «Племя апачей» или что-то в этом роде и в нем толпы раскрашенных голливудских звезд с воплями атаковали горстку солдат в синей униформе. Эта горстка отражала диких апачей почти до конца фильма. В конце концов число индейцев, от которых отбилась горстка воинов, достигла нескольких десятков тысяч. Минут за пять до конца фильма появилась еще одна горстка солдат, и у Клинга возникло ощущение, что война будет продолжаться еще часа два в следующем фильме под названием «Потомки племени апачей».

Но второй фильм был о маленькой девочке, родители которой разводились. Девочка ехала с ними в Рено — у папы там были всякие коммерческие дела, а мама там подыскивала себе занятие, — и с помощью неизменно прелестных поз и сияющей мордашки с детскими ужимками, девочка убеждала мамочку и папочку остаться навеки вместе и жить в счастливом семействе со своей прелестной, светлоокой, приторно-слащавой доченькой.

Из кино они вышли одуревшими. Было шесть часов. Клинг предложил пойти выпить и поужинать. Клер, не иначе как в порядке самозащиты, согласилась, заявив, что это лучшее, что они могут сделать.

И вот они сидели в ресторане на самом верхнем этаже одного из самых шикарных отелей и через огромное окно смотрели на реку. За рекой мигала реклама.

Вначале на ней засветилось: «МОЖНО».

Потом надпись продолжилась: «МОЖНО ЖАРИТЬ» и снова: «МОЖНО ПЕЧЬ». А потом снова: «МОЖНО»…

— Что будете пить? — спросил Клинг.

— Пожалуй, виски с содовой, — ответила Клер.

— Не коньяк?

К столу подошел официант. Выглядел он не более романтично, чем Адольф Гитлер.

— Будете что-нибудь пить? — спросил он.

— Виски с содовой и мартини.

— С лимоном, сэр?

— С оливкой, — ответил Клинг.

— Слушаюсь, сэр. Желаете меню?

— Благодарю, потом, когда выпьем. Хорошо, Клер?

— Да, отлично, — сказала она.

Они сидели молча. Клинг смотрел в окно.

«МОЖНО ЖАРИТЬ»…

— Клер?

— Да.

«МОЖНО ПЕЧЬ»

— Ну, просто ужасно, да?

— Прошу вас, Берт…

— Этот дождь… и это кошмарное кино. Я не хотел, чтобы так вышло. Я хотел…

— Я знала, что все так и будет, Берт. Я ведь пыталась вам объяснить, не так ли? Разве я вас не предупреждала? Разве я не говорила, что я самая унылая девушка на свете? Зачем вы настояли, Берт? Теперь я себя чувствую как… как кто?

— Не хочу, чтобы вы себя чувствовали как… как не знаю кто, — прервал он. — Хотел только предложить, чтобы… чтобы мы начали все сначала. Прямо сейчас. Забудем о том, что было.

— Ох, зачем все это? — спросила Клер.

Официант принес напитки.

— Виски для дамы? — спросил он.

— Да.

Клинг поднял бокал «мартини».

— За новое начало, — сказал он.

— Ну, если вам угодно переводить продукт, — ответила она и тоже выпила.

— Что касается вчерашнего вечера…

— Я думала, что мы собирались начать все сначала.

— Я только хочу вам объяснить. Меня забрали двое из криминальной полиции и отвели к их лейтенанту, который потребовал, чтобы я перестал заниматься убийством Дженни Пэйдж.

— И вы перестанете?

— Да, разумеется. — Он умолк. — Я слишком любопытен… допустим, но…

— Понимаю.

— Клер, — спокойно спросил он. — Что с вами?

— Ничего.

— О чем вы думаете? В мыслях вы совсем не здесь.

— Что-что?

— О чем вы думаете?

— Я не думала, что это заметно. Простите.

— Заметно, — подтвердил Клинг. — Кто это был?

Клер покосилась на него.

— Вы лучший сыщик, чем я думала.

— Для этого не нужно быть великим детективом, — ответил он.

В голосе его звучали грустные ноты, словно подтверждение его подозрений остудило весь его пыл.

— Мне не мешает, что вы грустны или разочарованы. Многие девушки…

— Не в том дело, — перебила она его.

— Много девушек грустных и разочарованных, — продолжал он. — Их оставит парень или просто они перессорятся, — ну, как обычно кончаются все романы…

— Не в этом дело, — отрезала она, и, взглянув через стол, он увидел ее затуманенные слезами глаза.

— Эй, послушайте, я…

— Прошу вас, Берт, не надо…

— Но вы же сами сказали, что это был мужчина. Вы сказали…

— Ничего, — ответила она. — Ничего, Берт, — и закусила губу. — Ничего. Был один парень, и я по нему с ума сходила. Мне было семнадцать, как Дженни Пэйдж, а ему девятнадцать.

Клинг ждал. Клер подняла бокал и отпила из него. С трудом проглотила, потом вздохнула. Клинг молча наблюдал за ней.

— Я встретила его в клубе «Темпо». Мы безумно полюбили друг друга. Знаете, как это бывает, Берт? Так случилось и с нами. Мы строили такие планы… грандиозные планы. Мы были молоды, сильны и любили друг друга.

— Не… не понимаю.

— Его убили в Корее.

За рекой засветилась реклама: «МОЖНО ЖАРИТЬ».

Над столом повисла тишина. Клер уставилась на скатерть. Клинг нервно потирал руки.

— Так что не спрашивайте меня, почему я хожу в «Темпо» и как дурочка вожусь с детишками вроде Хада и Томми. Вновь и вновь я ищу его, Берт, вы понимаете? Ищу его лицо, его голос, его юную красоту…

— Вам не найти его, — твердо сказал Клинг.

— Я…

— Вам не найти его. Нет смысла пытаться. Он мертв и погребен. Он…

— Я не хочу вас слушать, — заявила Клер. — Проводите меня домой, пожалуйста.

— Нет, — отказался он. — Он мертв и погребен, а вы хороните себя заживо, делаете из себя мученицу, ведете себя как вдова в трауре. В двадцать лет! Что, черт возьми, с вами происходит? Вы что, не знаете, что люди умирают ежедневно? Вы этого не знаете?

— Замолчите, — крикнула она.

— Вы не видите, что губите сами себя? Из-за детской любви… из-за…

— Замолчите, — крикнула она снова. На этот раз была на грани истерики, и некоторые из соседей по залу оглянулись на них.

— О нет! — дрожащим от напряжения голосом сказал Клинг. — Похороните себя! Похороните свою красоту и замкнитесь в себе! По мне хоть всю жизнь носите траур. Но, думаю, это только предлог, вы обманываете саму себя. — Он умолк, потом сердито закончил: — Пошли из этого аквариума!

Уже начал вставать, одновременно поманив официанта. Клер неподвижно сидела напротив него. А потом вдруг ни с того ни с сего расплакалась. Слезы вначале понемногу пробивались из-под опущенных век и медленно стекали вниз по щекам. Потом она вся поникла, плечи ее задрожали, она судорожно сжала руки, тихо всхлипывая, и слезы уже хлынули рекой. Никогда до того не видел он такого откровенного проявления горя. Отвернулся, не хотел смотреть на нее.

— Что угодно, сэр? — спросил официант, бесшумно подойдя к столу.

— Еще раз то же самое, — ответил Берт. Официант уже уходил, когда Берт схватил его за рукав.

— Нет, подождите! Вместо одного виски с содовой принесите двойной чистый виски.

— Да, сэр, — ответил официант, удаляясь.

— Я больше не хочу, — захныкала Клер.

— Ничего, выпьете.

Она снова расплакалась. Теперь Клинг смотрел на нее. Немного повсхлипывала, и потом слезы перестали течь так же неожиданно, как и начали. Лицо ее осталось чистым, как улица после внезапной летней грозы.

— Простите, — сказала она.

— Вы не должны извиняться.

— Мне уже давно надо было поплакать.

— Ага.

Официант принес напитки. Клинг поднял бокал:

— За новое начало.

Клер взглянула на него. Только после долгой паузы потянулась к стоявшему перед ней двойному виски. Но все-таки взяла бокал, подняла его и коснулась им края бокала Клинга.

— За новое начало, — сказала она и быстро выпила виски. — У, крепко!

— Вам полегчает.

— Да, простите меня, Берт. Я не должна была обременять вас своими проблемами.

— Скажите мне прямо: думаете, кто-нибудь еще понял бы их так быстро?

— Нет, — признала она и устало улыбнулась.

— Видите, уже лучше.

Она смотрела на него, словно видела впервые. Слезы еще сверкали в ее глазах.

— Может быть… может быть, понадобится много времени, Берт — ответила она. Голос ее доносился словно издалека.

— У меня уйма времени, — сказал он. И потом, словно испугавшись, что она его высмеет, быстро добавил: — Я только и делаю, что убиваю время, Клер, и вполне могу подождать.

Казалось, она снова расплачется. Протянув руку над столом, он накрыл ее запястье.

— Ты… Ты прелесть, Берт, — и голос ее задрожал, едва не срываясь в плач. — Ты добрый, милый, нежный и очень красивый, знаешь? Думаю… думаю, ты очень красив.

— Видала бы ты меня, когда я причешусь, — рассмеялся он.

— Я не шучу, — сказала она. — Ты все еще думаешь, что я шучу, но ты ошибаешься, я… я серьезно.

— Знаю.

— Да…

Он заерзал на стуле и поморщился.

— Что случилось? — удивленно и озабоченно спросила она.

— Ничего, это все проклятый пистолет, — и он снова заерзал.

— Пистолет?

— Да, он у меня в заднем кармане. Понимаешь, я должен носить его все время. И не на службе тоже.

— Серьезно? Пистолет? У тебя с собой пистолет?

— Разумеется.

Она склонилась поближе к нему. Теперь глаза ее просветлели, словно никогда не знали ни печали, ни слез. Они горели от любопытства.

— Можно посмотреть?

— Разумеется.

Расстегнув пиджак, достал из заднего кармана пистолет в кожаной кобуре. Положил ее на стол.

— Только не трогай, а то еще выстрелит.

— Выглядит он грозно.

— Так оно и есть. Я самый опасный стрелок 87 участка.

— Серьезно?

— Меня зовут Клинг Кинг.

Она расхохоталась.

— Я уложу любого слона на расстоянии одного метра, — продолжал Клинг.

Она расхохоталась еще сильнее. Он смотрел, как она смеется. Казалось, она не замечает происшедшую с ней перемену.

— Знаешь, чего мне сейчас больше всего хочется?

— Чего?

— Взять пистолет и расстрелять к чертовой матери ту проклятую рекламу «МОЖНО ЖАРИТЬ»…

— Берт, — сказала она, положив свою другую руку поверх его, так что их руки образовали на столе пирамиду. Лицо ее стало серьезным. — Спасибо, Берт. Я тебе очень благодарна.

Не знал, что сказать. Чувствовал себя растерянным, глупым, счастливым и очень сильным. Казалось, он вырос метров на десять.

— Что… что ты делаешь завтра? — спросил он.

— Ничего. А ты?

— Зайду к Молли Белл и объясню ей, почему больше ничего не смогу сделать. Потом заеду к тебе и поедем на пикник. Если повезет с погодой.

— Повезет, Берт.

— И я верю, что повезет.

Она вдруг подалась вперед и поцеловала его, это был легкий, внезапный поцелуй, которым она едва коснулась его губ. И тут же отстранилась. Выглядела очень неуверенно, испугалась, как девушка на своей первой вечеринке.

— Тебе… тебе придется быть терпеливым, — прошептала она.

— Буду — пообещал он.

И тут появился официант. Он многозначительно улыбался и деликатно покашлял. Клинг удивленно взглянул на него.

— Я подумал, сэр, — сказал официант, — что мог бы подать вам на стол свечи. Дама при свете свечей будет еще прелестнее.

— Дама хороша и без свечей, — сказал Клинг.

Официант выглядел разочарованным.

— Но…

— Но, свечи, разумеется, принесите, — успокоил его Клинг. — Обязательно принесите свечи.

Официант засиял.

— Ну, конечно, сэр. Обязательно, сэр. А потом займемся заказом, да? Как вам будет угодно. Я смогу вам кое-что предложить. — Он помолчал, продолжая сиять улыбкой. — Чудесный вечер, не так ли?

— Прекрасный вечер, — ответила Клер.

Иногда удается расщелкнуть дело как орех.

Иногда же этот орешек оказывается твердым, как алмаз, и вы долго безуспешно пробиваетесь к ядру — и вдруг сразу ни с того, ни с сего он превращается в арахис с тонкой, как бумажка, скорлупой и лопается под малейшим нажимом ваших пальцев.

Так случилось с Уиллисом и Хэвилендом.

В «Трех Тузах» в тот воскресный день 24 сентября оживления еще не наблюдалось. Открыл хозяин с опозданием. У стойки сидели несколько клиентов, но за столиками — никого. И ни у бильярдных столов, ни у игральных автоматов — тоже. Бар был захудалой забегаловкой с намалеванными на зеркале тремя тузами — трефовым, червовым и пиковым. Четвертого туза видно не было. Судя по виду бармена, тот вместе с пятым был у него в рукаве.

Уиллис и Хэвиленд сели на высокие табуреты у стойки. Бармен еще немного поболтал с гостями на другом конце стойки, потом лениво подошел к Уиллису и Хэвиленду и неохотно бросил:

— Слушаю.

Хэвиленд положил на стойку коробок спичек.

— Это ваше?

Бармен надолго погрузился в созерцание. На коробке были точно такие же три туза, как на зеркале. Название «Три Туза» было вытиснено красными буквами сантиметровой величины. Бармен явно пытался выиграть время. Наконец он выдавил:

— Да.

— Как давно вы их получили? — спросил Уиллис.

— А что?

— Мы из полиции, — устало объяснил Уиллис и полез в карман за жетоном.

— Не надо, — сказал бармен. — Я нюхом чую сыскачей за шестьдесят шагов.

— За это вам и сломали нос? — спросил Хэвиленд, сжимая кулаки на стойке.

Бармен пощупал нос.

— Я был боксером, — пояснил он. — А в чем дело с этими спичками?

— Как давно вы их получили?

— Месяца три. Выгодная сделка. По соседству живет один тип, что продает рождественские открытки и все такое. Ну он мне и говорит, мол, такие спички придадут бару шик. Я и согласился. Заказал их несколько сотен. — Бармен пожал плечами. — Насколько я знаю, вреда от них никакого. А в чем проблемы?

— Никаких проблем, — ответил Уиллис. — Это только текущий контроль.

— Чего? Спичечных коробков?

— Ага, — протянул Хэвиленд, — спичечных коробков. Вы торгуете и сигаретами?

— Только в автомате, — бармен показал на ящик в углу у двери.

— И спички тоже в автомате?

— Нет. Я их держу в коробке здесь на стойке. Если они кому-то нужны, их берут. А что? Что в них такого особенного?

— Вопросы задаем мы, — отрезал Хэвиленд.

— Я только хочу помочь полиции, — услужливо заверил бармен. По тону его было заметно, что он бы с удовольствием разок Хэвиленду врезал.

— Значит, любой, кто выпивает у вас, может подойти к стойке и воспользоваться спичками? — не отставал Уиллис.

— Ага, — подтвердил бармен. — Это так по-домашнему, вам не кажется?

— Послушайте, — спокойно предупредил его Хэвиленд, — оставьте этот тон или мы вам покажем, что такое «по-домашнему».

— Сыскачей я всегда боялся, — сухо сказал бармен, — еще когда был сопляком.

— Ну, если есть желание подраться, то я тот, кто вам нужен, — обрадовал его Хэвиленд.

— Я предпочитаю заниматься своим делом.

— На вашем месте я бы прикинул, на чьей стороне будет судья, к которому попадет дело по сопротивлению представителям закона — настаивал на своем Хэвиленд.

— Я не задираюсь и не сопротивляюсь представителям власти, — оправдывался бармен. — Так что успокойтесь. Пива хотите?

— Шотландского виски, — бросил Хэвиленд.

— Ладно, — протянул бармен, — а вам?

— Ничего, — ответил Уиллис.

— Ну же, — ободрил его бармен, — ну, давайте, нечего играть в кошки-мышки.

— Если хотите подраться, — заметил Уиллис, — мы оба в вашем распоряжении.

— Когда я дрался, мне всегда за это платили, — похвастался бармен. — Благотворительностью не занимаюсь.

— Особенно если уверены, что мы разделаем вас под орех, — заметил Хэвиленд.

— Разумеется, — фыркнул бармен. Налил в бокал шотландского и толкнул его к Хэвиленду.

— Вы знаете большинство своих клиентов? — спросил Уиллис.

— Постоянных — да.

Двери открылись, в зал вошла женщина в линялом зеленом свитере осмотрелась вокруг и села за столик неподалеку от двери. Бармен искоса взглянул на нее.

— Она страшная пьяница. Будет тут сидеть, пока кто-нибудь не купит ей выпить. Я бы ее выгнал, но в воскресенье нужно вести себя по-христиански.

— Оно и видно, — с иронией произнес Хэвиленд.

— Послушайте, что вам, собственно, надо? — не выдержал бармен. — Вы из-за той драки? Чего вы ходите вокруг да около?

— Из-за какой драки?

— Да было тут дело с неделю назад. Послушайте, не надо меня дурить. Чего вы от меня хотите? Что, у меня в баре непорядок? Хотите лишить меня лицензии?

— Пока это только ваши слова.

Бармен устало вздохнул.

— Ну ладно, сколько это будет стоить?

— Ты смотри, с этим парнем надо держать ухо востро, — заметил Хэвиленд. — Ты пытаешься нас подкупить, засранец?

— Я говорю только о новом налоге на охрану полицией, — оправдывался бармен, — я только спрашиваю, во что это обойдется. — Он помолчал. — Сто? Двести? Сколько?

— Я похож на двухсотдолларового сыскача? — спросил Хэвиленд.

— Я сам только двухсотдолларовый бармен, — оправдывался тот. — Такая тут такса. А ту чертову драку растащили за пару минут.

— Какую драку? — поинтересовался Уиллис снова.

— А вы что, не знаете?

— Засунь свои деньги обратно в чулок, — посоветовал Уиллис. — Мы не собираемся тебя грабить. И расскажи нам о драке.

У бармена отлегло от сердца.

— Вы точно не хотите выпить? — спросил он.

— Дра-ка, — по слогам напомнил ему Уиллис.

— Да ничего и не было, — проворчал бармен. — У ребят немного зашумело в голове, они и сцепились. Один врезал другому, тот дал сдачи, потом пришел я, и дело кончилось. Вот и все.

— А кто, собственно, дрался? — не унимался Уиллис.

— Ну те двое. Черт, как же звали того, что поменьше? Никак не вспомню. Тот что побольше — Джек. Часто ходит сюда.

— Джек?

— Ну, он в норме, только немного со странностями. Тогда он и тот, что поменьше, смотрели бокс по телевизору, и, думаю, Джек сказал коротышке что-то такое, что тому не понравилось, — ну, об одном из боксеров, понимаете? И тогда коротышка вскочил и врезал Джеку. Ну, а Джек ответил ему с добавкой, и тогда уже вмешался я. Вот и вся драка.

— И вы сами справились?

— Разумеется. Я вам скажу, что самое смешное во всем этом деле — что коротышке меньше досталось, чем Джеку. — Бармен осклабился. — Боже ж ты мой, как он ему врезал… Никогда бы не подумал, что у такого коротышки может быть такой удар!

— Ручаюсь, Джек был поражен, — Уиллис сразу утратил интерес.

— Поражен? Это как раз то слово. Особенно когда заглянул в зеркало. Этот маленький гаденыш засветил ему такой фонарь, какого я в жизни не видел.

— Бедный Джек, — сказал Уиллис. — А что касается остальных клиентов, вы не слышали, никто из них никогда не упоминал…

— Нет, такой фонарь, просто красота! Черт возьми, Джеку потом с неделю пришлось ходить в очках!

Пьянчужка, сидевшая за столом у двери, закашлялась. Уиллис не сводил с бармена взгляда.

— Что вы сказали?

— Джеку пришлось ходить в очках, чтобы спрятать фонарь, понимаете? Но какой был фонарь, просто картинка!

— Тот Джек, — спросил Уиллис, чувствуя, как рядом напрягся Хэвиленд, — он курит?

— Джек? Ясно! Разумеется, курит.

— Какие сигареты?

— Какие? Если вы думаете, что… Подождите минутку, в красной пачке, это что за сорт?

— «Пэлл-Мэлл»?

— Точно, эти.

— Вы уверены?

— Мне так кажется. Я, конечно, не следил за ним специально. Только думаю, что «Пэлл-Мэлл». А что?

— Вы уверены, что его зовут Джек? — спросил Хэвиленд, — а не как-нибудь иначе?

— Джек, — кивнул бармен.

— Подумайте. Вы совершенно уверены, что его зовут Джек?

— Разумеется, уверен. Мне ли его не знать? Господи, он сюда ходит годами. Вы что же думаете, я не знаю Джека Клиффорда?

Джек Клиффорд в тот день пришел в бар «Три Туза» в четверть пятого. Женщина в зеленом свитере все еще сидела за столом у двери.

Когда он вошел, бармен кивнул. Уиллис и Хэвиленд быстро встали с высоких табуретов и задержали его по дороге к стойке.

— Джек Клиффорд? — спросил Уиллис.

— Да?

— Полиция, — сообщил Уиллис. — Пойдемте с нами.

— Ага, чего вдруг? — спросил Клиффорд, высвободив плечо от захвата Хэвиленда.

— Грабеж и подозрение в убийстве, — прорычал Уиллис, быстро ощупывая Клиффорда с головы до ног.

— Оружия нет, — начал он, и тут Клиффорд метнулся к дверям.

— Хватайте его! — крикнул Уиллис. Хэвиленд схватился за пистолет. Клиффорд не оглядывался. Глядя только на дверь, он опрометью летел вперед и вдруг растянулся во весь рост.

Потрясенный, едва сумел поднять голову. Пьянчужка еще сидела за столом, но одна ее нога была выставлена вперед. Клиффорд взглянул на эту погубившую его ногу так, словно хотел оторвать ее по самое бедро. Только хотел подняться, как на него навалился Хэвиленд. Клиффорд было дернулся. Но у Хэвиленда кулаки были как гири, и он любил пускать их в ход. Подняв Клиффорда с пола, разок съездил ему по роже. Клиффорд врезался в дверь и рухнул на пол. Сидел и только тряс головой, пока Хэвиленд надевал ему наручники.

— Как тебе понравился полет? — ласково спросил его Хэвиленд.

— Иди ты к черту, — проворчал Клиффорд. — Не будь этой старой шлюхи, вам бы меня не взять.

— Но мы тебя взяли, — напомнил Хэвиленд. — Вставай.

Клиффорд поднялся. Подошедший Уиллис схватил его за локоть. Обернулся к бармену и сказал:

— Спасибо.

Все трое направились к выходу. Хэвиленд остановился у дверей неподалеку от стола, за которым сидела пьянчужка. Женщина подняла голову, уставившись на него испитыми глазами.

Хэвиленд усмехнулся, приложил свою горилью ручищу к груди и поклонился:

— Хэвиленд благодарит вас, мадам.

Клиффорд сознался, что за последний год на его счету тридцать четыре ограбления; в полицию обратились четырнадцать жертв. Последним объектом его нападения, как выяснилось, была сотрудница полиции.

Категорически отрицал, что ограбил и убил Дженни Пэйдж.

Его зарегистрировали, сфотографировали, взяли отпечатки пальцев — а потом усадили в комнате для допросов, чтобы добиться от него правды. В комнате было четверо полицейских: Уиллис, Хэвиленд, Мейер и лейтенант Барнс. Хэвиленд с удовольствием бы с ним поразмялся, не будь там лейтенанта. В этой ситуации его обычные средства воздействия пришлось заменить убеждением.

— Нас интересует ночь четырнадцатого сентября. Четверг. Подумай о ней, Клиффорд, — начал Мейер.

— Я думал. На эту ночь у меня алиби — не подкопаешься.

— Что же ты делал?

— Был у больного приятеля.

— Не смеши! — захохотал Барнс.

— Богом клянусь, это правда. Послушайте, вам что, мало повесить на меня всех этих баб, так хотите пришить еще и убийство?

— Заткнись и отвечай на вопросы, — оборвал его Хэвиленд.

— Отвечаю. Я был с больным другом. Он отравился или что-то в этом роде. Провел с ним целую ночь.

— Что это была за ночь?

— Четырнадцатого сентября, — настаивал Клиффорд.

— Как ты запомнил дату?

— Я должен был играть в бильярд.

— С кем?

— С тем самым приятелем.

— С каким приятелем?

— Как его зовут?

— Его зовут Дейв, — ответил Клиффорд.

— Дейв — как дальше?

— Дейви Крокет, Клиффорд? Ну что, Клиффорд?

— Дейви Левенштейн. Он еврей. Что, вы меня за это повесите?

— Где живет?

— На Бэйз-авеню.

— Где на Бэйз?

— Недалеко от Севент-авеню.

— Как его зовут?

— Дейви Левенштейн. Я вам уже говорил.

— Где вы собирались играть в бильярд?

— В Кози Аллейс.

— В центре города?

— Да.

— Где в центре города?

— Господи, вы меня только сбиваете.

— Что ел ваш приятель?

— Он вызывал врача?

— Где, вы сказали, он живет?

— Кто сказал, что он отравился?

— Живет он на Бэйз, неподалеку от Севент-авеню.

— Проверьте, Мейер, — приказал лейтенант Барнс. Мейер торопливо вышел из комнаты.

— Врача вызывали?

— Нет.

— Так откуда ты знаешь, что это было отравление?

— Он сказал, чувствует, что отравился.

— Как долго ты был с ним?

— Пришел я в восемь. Я обещал зайти за ним. Зал, в который мы собирались, — в квартале Дивижен.

— Он лежал в постели, больной?

— Да.

— Кто открыл дверь?

— Он.

— Но ведь он лежал в постели, больной?

— Да, но встал и открыл мне дверь.

— Который был час?

— Восемь.

— Ты говорил, восемь тридцать.

— Нет, восемь.

— Что произошло потом?

— Сказал, что он болен, отравился и не может идти со мной. Я хотел сказать, играть.

— А потом что?

— Сказал мне, чтобы я шел без него.

— И ты пошел?

— Нет. На всю ночь остался с ним.

— Как долго?

— До утра. Я был с ним всю ночь.

— До каких пор?

— Всю ночь.

— До которого часа?!

— До девяти утра. Потом мы вместе позавтракали, сварили яйца.

— Я и Дейви.

— И когда вы кончили играть?

— Часа в четыре утра.

— И потом пошли спать?

— Нет.

— А чем же вы занялись?

— Начали рассказывать анекдоты. Я хотел, чтобы он отвлекся и забыл о боли.

— И вы травили анекдоты до девяти утра?

— Нет, до восьми. Потом до девяти мы готовили завтрак.

— Что вы ели на завтрак?

— Яйца.

— В какую, ты сказал, вы собирались бильярдную?

— Кози…

— Где она находится?

— В квартале Дивижен.

— Когда ты пришел к Дейву?

— В восемь.

— Зачем ты убил Дженни Пейдж?

— Не убивал я ее. Господи, вы хотите меня прикончить! Я никогда не был у моста Гамильтона.

— Ты хочешь сказать, в ту ночь.

— И в ту ночь и вообще никогда. Я даже не знаю, где тот обрыв, о котором писали. Я думал, скалы и обрывы — к западу от города.

— Какой обрыв?

— Где нашли ту девушку.

— Какую девушку?

— Ну, Дженни Пейдж.

— Она кричала? Зачем ты ее убил?

— Не кричала.

— А что она делала?

— Ничего не делала. Не был я там! Откуда мне знать, что она делала?

— Но ты же избил свои последние жертвы, правда?

— Да, в этом сознаюсь, ладно.

— Ах ты свинья, у нас ведь есть отпечаток пальца, который ты оставил на очках. Мы же тебя им уличили, так что же ты нам голову морочишь? Не сознаешься?

— Не в чем. Мой друг был болен. Не знаю я Дженни Пейдж. Не знаю я никакого обрыва. Арестуйте меня! Судите за ограбления! Но я не убивал ту девушку!

— Кто ее убил?

— Не знаю.

— Ты ее убил!

— Нет.

— Почему ты ее убил?

— Не убивал я ее!

Двери распахнулись. Вошел Мейер.

— Я говорил по телефону с этим Левенштейном, — сообщил он.

— Да?

— Он говорит правду. Клиффорд всю ночь был с ним.

Потом сравнили отпечатки пальцев Клиффорда с отпечатками на очках, и сомнений больше не оставалось. Отпечатки не совпадали.

Что бы там ни было на совести Джека Клиффорда, Дженни Пейдж он не убивал.

Теперь уже оставалось только позвонить Молли Белл. И, сделав это, он может с чистой совестью оставить в покое историю Дженни Пейдж. Он старайся, сделал все, что мог. Его усилия завели его в тщательно оберегаемое от посторонних царство криминального отделения северного комиссариата, из-за чего он чуть не лишился места, значка и формы.

Так что он ей сейчас позвонит, объяснит, что ничем не может помочь, извинится, и кончено.

Клинг сидел в кресле у себя дома. Придвинул телефон, полез в задний карман за записной книжкой, открыл ее и начал копаться в визитках и разных бумажках, разыскивая адрес Билла и номер телефона, который тот ему когда-то дал. Бумажки он разложил на столе. Господи Боже, сколько ерунды скапливается…

Посмотрел на квитанцию. Той было уже три месяца с лишним. Была там пачка спичек, на которой записано имя девушки и телефон. Девушку он вообще не помнил. Был там талон на скидку из какого-то супермаркета. Был там белый листок, что дала ему Клер, когда хотела показать детский почерк Дженни Пейдж. Перевернул бумажку, на другой стороне было написано:

«Клуб „Темпо“, Клаузнер-стрит, 1812».

Потом нашел клочок бумаги, который дал ему Питер Белл и положил его к остальным бумажкам, потянулся к трубке и одновременно взглянул на номер телефона.

И тут он вспомнил, что видел на улице, когда вышел на первой остановке. О трубке он тут же забыл.

Все листочки и бумажки сложил обратно в нагрудный карман. Потом оделся.

Он ждал убийцу.

Сев в поезд, идущий из города, он вышел на первой остановке, где уже побывал в начале недели. Вышел на улицу, остановился возле указателя и стал ждать убийцу Дженни Пейдж.

Ночь была холодной, людей на улице мало. Магазин мужской одежды был закрыт. Из вентилятора китайского ресторана в холодный воздух била струя пара. Несколько человек вошли в кино.

Ждал он долго, и когда машина остановилась, оперся на указатель, дожидаясь, когда откроется дверца.

Мужчина вышел из машины и шагнул к тротуару. Выглядел он неплохо. Прекрасные ровные зубы и симпатичная ямочка на подбородке. Высокого роста, мускулистый. В лице его был всего один недостаток.

— Привет, — поздоровался Клинг.

Мужчина перепуганно взглянул на него. Окинул взглядом лицо Клинга и указатель возле него, на котором было написано:

«СТОЯНКА ТАКСИ

МАШИНЫ НЕ СТАВИТЬ!

ТРИ МАШИНЫ»

Питер Белл перевел дух.

— Берт! Это ты, Берт?

Клинг вышел на свет.

— Я, Пит.

Белл казался растерянным.

— Привет, — сказал он. — Что… что привело тебя сюда?

— Ты, Пит.

— Чудно. Я всегда рад видеть друга… — Он умолк. — Послушай, пойдем выпьем по чашечке кофе. Согреться не хочешь?

— Нет, Питер, — отказался Клинг.

— Ну… гм… а в чем, собственно, дело?

— Ты поедешь со мной, Питер. В участок.

— В участок? Ты хочешь сказать… в полицейский участок?

Белл нахмурился.

— За что? Что происходит, Берт?

— За убийство своей невестки Дженни Пейдж, — ответил Клинг.

Белл в упор глядел на Клинга, робко улыбаясь.

— Ты шутишь.

— Я не шучу, Питер.

— Но… нет, ты все-таки шутишь! Никогда я не слышал такой глупой…

— Ты негодяй! — резко оборвал его Клинг. — Мне бы нужно было измолотить тебя в котлету, а потом…

— Послушай, не делай этого. Ты хочешь арестовать…

— И арестую, ты, засранец! — крикнул Клинг. — Ты, изверг, ты что думал, что я абсолютный идиот? Поэтому ты выбрал меня? Дурака патрульного, который черное от белого не отличит. Выбрал меня, чтобы я успокоил Молли. Привел полицейского, показал его несчастной женщине, мол, делаешь, что в твоих силах, и думал, все будет в порядке, правда? Как это ты говорил, Питер? «Если приведу полицейского, Молли будет счастлива». Разве ты не говорил этого, мерзавец?

— Да, но…

— Каждый день читаешь шесть газет! Наткнулся на заметку о своем старом друге Берте Клинге, которого выпустили из больницы и который поправляется, и подумал — этот сойдет. Приведешь домой, избавишься от Молли и будешь свободен.

— Слушай, Берт, ты не так понял. Ты…

— Я все верно понял, Питер. Моим приходом все должно было кончиться, но случилось иначе, правда? Дженни тебе сказала, что беременна? Дженни тебе сказала, что ждет твоего ребенка!

— Нет, послушай…

— Не возражай, Питер! Разве не так все было? Тогда вечером, когда я с ней говорил, она сказала, что идет на свидание. С тобой, да? Тогда она поведала тебе эту новость? Сказала тебе и дала время подумать до завтра, чтобы выбрать способ, как от нее избавиться?

Белл долго молчал. Потом сказал:

— В ту среду вечером я ее не видел. Она шла не ко мне.

— А к кому же?

— К врачу, — выдавил Белл. — Встретились мы в четверг здесь, на стоянке такси, как всегда. Берт, все было не так, как ты думаешь. Я любил ее, любил.

— Ручаюсь, что да! Ручаюсь, что ты ее обожал, Питер, ручаюсь…

— Почему брак погибает? — запричитал Белл. — Почему все сходит на нет, Берт? Почему Молли не осталась такой, как была? Молодая, красивая, свежая… как…

— Как Дженни? «Она выглядит точно как выглядела Молли в ее возрасте». Это ты сказал, Питер. Помнишь?

— Да. Я снова увидел в ней Молли, увидал, как она расцветает, и… и влюбился в нее. Это так тяжело понять? Черт, неужели так тяжело понять, что парень может снова влюбиться?

— Это не главное, Питер.

— А что тоща? Что? Что ты можешь…

— Человек не убивает того, кого любит, — сказал Клинг.

— Она была истеричка! — крикнул Белл. — Мы встретились тут, сели в машину, и она сообщила мне, что доктор определил ее беременность. Угрожала, что обо всем расскажет Молли! Как я мог позволить ей это сделать?

— И ты ее убил.

— Я… мы остановились на набережной. Она пошла впереди меня на вершину утеса. Я… я взял с собой разводной ключ. Я держу… держал его в кабине на случай, если кто нападет… на случай, если…

— Питер, ты не должен был…

Белл Клинга не слышал. Снова переживал ночь четырнадцатого сентября.

— Ударил… я ударил ее два раза. Она упала назад и кувыркалась… кувыркалась… Крик ее стих, и лежала она внизу как сломанная кукла. Вернулся… я вернулся в такси. Уже хотел уезжать, когда вспомнил заметки в газетах о Клиффорде-грабителе. Были… у меня были дешевые очки, там, в перчаточном ящике. Я достал их и разбил одно стекло прямо в машине, чтобы похоже было, что очки разбились в борьбе и потом упали с обрыва. Я снова вернулся к обрыву, она все еще лежала там, изломанная, истекающая кровью, я бросил вниз очки и ушел, оставив ее там.

— Это ты натравил на меня криминальную полицию, да, Питер?

— Да, — тихо ответил Белл. — Я не знал… не знал, что тебе известно. Не мог рисковать.

— Нет. — Клинг помолчал. — Ты рисковал уже в тот вечер, когда мы встретились, Питер!

— Как это?

— Записал мне адрес и номер телефона. И почерк точно совпадает с почерком на записке, с которой Дженни пришла в клуб «Темпо»…

— Я знал этот клуб, еще подростком, — вспомнил Белл. — Подумал о нем как… как об алиби… чтобы обмануть Молли, если она что-то заподозрит. Берт, я… — он помолчал. — С запиской ты ничего доказать не сможешь. Так что если я…

— Нужные доказательства у нас есть, Питер.

— Нет у вас ничего…

— На очках твой отпечаток пальца.

Белл снова умолк. А потом вдруг взвыл, словно кто-то резал его по живому.

— Я любил ее!

— И она тебя любила, и эта несчастная девушка должны была свою первую любовь как преступление таить от всего света. А ты, Питер, как вор, украл ее жизнь. То, что я сказал, верно. Ты изверг!

— Берт, слушай, она уже мертва. Ничего не изменишь. Не могли бы мы…

— Нет.

— Берт, что я скажу Молли? Можешь представить, что с ней будет? Берт, ну как я ей могу сказать? Берт, не надо меня арестовывать, прошу тебя. Как я это ей скажу?

Берт Клинг с ледяным спокойствием взглянул на Белла.

— Что посеешь, то и пожнешь. Пошли!

* * *

Утром в понедельник 25 сентября Стив Карелла ввалился в отдел.

— Черт побери, где же все? — взревел он. — Где лозунги и торжественные речи?

— Ну-ну, — сказал Хэвиленд, — посмотрите кто вернулся.

— Герои с Троянской войны, — пошутил Мейер.

— Как там было дело, парень? — спросил Темпл.

— Прекрасно, — ответил Ка реяла. — Господи, до чего же хорошо отдыхать в это время года.

— Прекрасно может быть где угодно, если ты влюблен, — поморщился Мейер. — Ты об этом не знал?

— Вы просто банда подлых завистников, — заявил Карелла. — Я всегда так думал, и теперь это подтвердилось.

— Ты один из нас, — напомнил ему Мейер. — Все мы братья.

— Тогда чем же вы занимались последний месяц, братишки? Просиживали задницы и брали взятки?

— Ну, кое-что тут произошло, — возразил Мейер.

— Расскажи ему о кошках, — шепнул Темпл.

— О каких кошках? — спросил Карелла.

— Я тебе сейчас расскажу, — терпеливо ответил Мейер.

— У нас было убийство, — заметил Хэвиленд.

— Да?

— Да, — подтвердил Темпл. — И еще мы получили нового детектива третьего класса.

— Ну да? — удивился Карелла. — Его к нам перевели?

— Нет. Повысили. Из патрульных.

— Кто это?

— Берт Клинг. Ты его знаешь?

— Разумеется. Берту повезло. Что он сделал? Спас жену комиссара?

— О, ничего подобного. Только протирал штаны и брал взятки, — съехидничал Мейер.

— Ну и как супружеская жизнь? — допытывался Хэвиленд.

— Великолепно.

— Эти кошки, о которых говорил Джордж… — начал Мейер.

— Да?

— Это была чертовски хитрая штука. Самый сложный случай за всю историю тридцать третьего участка.

— Ты серьезно? — спросил Карелла. Подошел к столу Хэвиленда и налил из кофеварки кофе. Комната казалась такой уютной и теплой, что он уже не жалел, что снова на работе.

— Сложнейший случай, — терпеливо продолжал Мейер. — Но, наконец, того типа, что шлялся взад-вперед и воровал кошек, поймали.

Карелла попивал кофе. Солнечный свет падал внутрь сквозь зарешеченные окна. Снаружи просыпался город.

Начинался новый рабочий день.