Сколько вот так, след в след за Клету, перетаскал он на своем горбу молока за долгие годы — глаза б не глядели на тягучую ленту дороги, знай только: из деревни в город, из города в деревню, туда-сюда… Мерин тяжел и медлителен был в ходу, словно поклажа тянула книзу, к сулившей желанное отдохновение земле. Сухожилия вздулись, кожа на шее и других местах кровоточила, и слепни слетались со всей округи на запах крови. А он, несмотря ни на что, всякий день спозаранку отправлялся в путь, из конюшни выходил с пеньем петухов, а возвращался, когда уж быки мерно жевали в стойлах свежескошенную траву. На несколько часов он забывался беспокойным сном, мучимый кошмарами, дрался с другими лошадьми не на жизнь, а на смерть, переправлялся с нестерпимым грузом через пропасти.

Даже коротышки ослы шагали проворней. Хозяина раздражала его медлительность, он все подхлестывал хворостиной или тащил за недоуздок и бранился:

— А ну шевелись, ублюдок! Бить поклоны будешь в конюшне!

И вот раз поутру, когда из-за полных бидонов ступить еще шаг стало невмочь, он повалился с грузом на ровном месте. Увидев, что молоко пролилось, Клету рассвирепел и, набросив петлю, принялся поднимать мерина. Он колотил, пока не сломалась палка и не занемогла рука. Мерин лез вон из кожи, хрипел, бил всеми четырьмя копытами, но так и не смог подняться. Клету тащил его за голову, за хвост, за уши — тщетно. Стукнувши еще раз копытами оземь, вконец обессилевши, он затих на боку, ртом пошла кровавая пена.

Разъезжаясь ногами по скользкой от молока земле, Клету стал высвобождать его из-под упряжи. На шум бидонов сошлись пастухи, и он попросил их:

— Подсобите, братцы…

Людей — у кого рожок в сумке, у кого кнут за поясом — хватало; одни за хвост, другие за гриву — поставили мерина на ноги. Клету его приласкал, взнуздал снова, закрыл бидоны крышками и хлопнул по-приятельски:

— Ну, давай, топай, горе луковое!

Напрягшись, поднатужившись изо всей мочи, лошадь стронулась с места. Неверным, нетвердым шагом, того и гляди упадет.

— Вроде сарамбеке пошел плясать, — пошутил кто-то из пастухов.

— Не дотянет до деревни, — заметил другой, в словах его было осуждение неуместной шутки.

Клету обнял коня рукой за шею, будто хотел защитить его. Но вскорости ноги у животного стали опять подгибаться, затряслись мелкой дрожью, и, беспомощен, будто подкошен чем-то, он плюхнулся вдруг на колени, завалился набок.

Клету пнул его несколько раз ногой и, схватившись за голову, принялся причитать, клясть разнесчастную свою судьбу.

— Сходи-ка лучше за другой животиной, дядюшка Клету, — посоветовал один из пастухов.

Клету еще раз было попытался поставить мерина на ноги, понукал его, бил палкою. Но животное не двигалось, глаза запали, подернулись туманною пленкою.

Клету наподдал в последний раз по загривку и, проклиная все на свете, начал сызнова снимать поклажу. Потом, отдуваясь, заспешил назад в деревню за ослом, оставив мерина в окружении собак, которые, высунувши языки, подлизывали молоко.

Когда Клету возвратился с ослом, мерин, уж на ногах, пощипывал мирно придорожную траву. Сам не зная зачем — то ли из сострадания, то ли на всякий случай, а вдруг сгодится на что, — он прихватил мерина с собой.

Понурившись, прихрамывая, пощипывая на ходу вереск и молодые побеги, мерин добрел до конюшни, забился в стойло и проспал крепким сном всю ночь.

Рано утром заявился Клету и, не сказавши ни слова, потащил вьючную упряжь вместе с молочными бидонами во двор. Конь искоса поглядывал на эти приготовления и, как всегда, ожидал пинка, что его поднимал с подстилки. Но на сей раз хозяин даже не посмотрел в его сторону.

Животное привыкло к людским причудам, и поведение хозяина не удивило его. Мерин знал, что идти он не в силах, а инстинкт предвещал безделье и тихие радости. Сладко потянувшись, он устроился поудобнее на соломе, которая показалась ему в это утро, как никогда, мягкой, в особенности после долгого ночного отдыха и при воспоминании о том, как тяжко достается ему в пути.

Он все лежал в сладкой истоме, когда со двора донесся ослиный рев. Потом этот самодовольный рев глупого и здорового осла прозвучал еще раз и еще. Протекло несколько секунд, мерина разобрало любопытство, он поднялся и пошел посмотреть. Клету седлал осла, который накануне возил вместо мерина молоко, Жоана ласково подсовывала тому в пасть пучки клевера.

«Вот обжора-то», — подумал он про себя. Его снедала зависть при виде того, как осел, полузакрыв глаза, с наслаждением разжевывает эти пучки. Да это же настоящий грабеж! Разве этот клевер не предназначен ему? Не колеблясь, он выскочил, куснул осла и сунулся мордой в щедрые руки Жоаны. Но не тут-то было: Клету дважды отвесил ему со всего размаху по уху, и он, грустный и обиженный, вернулся в стойло.

Весь день мерин пробездельничал, пощипывал себе траву и дрок на пригорках, вокруг гонялись за мухами стаи птиц и совсем его не боялись. Довольный, с набитым брюхом, вернулся он под вечер к себе в стойло.

Клету было еще раз попробовал затянуть на нем подпругу — но то ли схитрив, то ли и вправду чувствуя слабость, он упал наземь, и никакие побои, никакие уговоры не смогли принудить его к прежней работе. С тех пор хозяин и не приставал больше к нему по утрам, позволял лодырничать, и, хотя в душу от косых его взглядов закрадывалось беспокойство, радости было куда больше. Теперь он мог пастись беспрепятственно где угодно — и вдоль дороги, и на берегу речушки, но он не разрешал себе уходить далеко от деревни, да и нарывы на суставах мешали. Когда благовестили к вечерне, он уж был в стойле, довольный, вспоминая вкус и запах сочной травы, благоухание вечера, и шкура на спине, казалось, меньше саднила.

Однажды на закате мальчишки прогнали его камнями далеко за пределы округи, он еле от них убежал на немощных своих, дрожащих ногах. Когда он добрался до деревни, коровы уже переминались перед кормушками. Конюшня оказалась закрыта, вокруг не было ни души. На всякий случай он обежал ее несколько раз и, не зная, что делать, остановился посреди двора, потом опять подошел к дверям и, низко опустив голову, стал ждать. Однако никто не явился, и он заржал. В его ржании — длилось оно, может, какое-то мгновенье — слышались мольба и призыв. Он заржал во второй раз, жалобней и протяжней. А потом и в третий; на долгое это и горестное его ржанье лишь откликнулась из соседской конюшни старая кобыла сеньора приора.

Он все продолжал ржать, но тщетно — никто не пришел; тогда от ярости и отчаяния он принялся рыть копытом землю. Никто не отозвался. Он попробовал стукнуть копытом в дверь, но та не поддалась. Все впустую. Он уже совсем обессилел, пал духом, как вдруг увидел, что к нему кто-то идет. По росту и походке он признал сына Клету и, навострив уши, тихим и благодарным голосом приветствовал его. Но негодный мальчишка огрел его по уху и отправился по ночной росе, поеживаясь от страха и холода, к людям спать.

На следующий день под вечер он увидел хозяина, тот возвращался из города, сидел верхом на осле среди пустых бидонов, в руке поводок. Мерин поспешил навстречу, и хозяин прочел в его влажных глазах успокоение и одновременно выражение жалостное и радостное. Клету слез с осла и, не желая портить радость встречи, дружелюбно похлопал мерина по крупу, почесал за ухом, сказал ему что-то, чего мерин не понял, но сердцем почуял, что хозяин сострадает к его скорби и одиночеству в этом мире. Он помирился с молочником и даже покорно побрел за ослом по направлению к дому. Ночь эту он провел что праведник, доволен собой и всем миром.

Время бежало, двери конюшни теперь были всегда отворены, кровь в жилах заструилась проворней, летнее солнце подживило шкуру, и отверженный вновь ощутил в себе вкус к бродяжьей жизни.

Тюк д’Одубер и Трое Братьев составляли в то времена одну общую пещеру, которую маленькая речка Вольп пересекала, проникая внутрь и наполняя заунывным рокотом пустынность огромных галерей и ответвлений. Все эти бесчисленные коридоры были созданьем самой речки, чьи мятежные воды проложили их на протяжении предшествующих тысячелетий.

В 1912 году земля, служащая крышей лабиринтам этого дворца, расположенного в ее недрах, соседствовала с владеньями графа Бегуэна, в местности, издавна изобилующей графами и графствами, начиная с графства Фуа, пользующегося наибольшей славой.

У Бегуэна было три сына — Макс, Луи и Жак. И в тот год, приехав к отцу на каникулы из города, они вначале томились скукой, ибо что же может быть однообразнее жизни в провинциальной усадьбе, отгороженной высокой стеною от соседей крестьян, дабы соприкосновение с ними не осквернило господ аристократов и не нарушило законов иерархии?!

Рыцарское оружие, гербы, щиты, старинная мебель, драгоценные ткани, картины со знаменитыми подписями — все это очень благородно. Все это чудесно украшает стены и в определенные минуты может даже питать призрачную гордость и суетное тщеславие своих владельцев. Но все это ни в коей мере не относится к живой жизни, которая нужна всем на свете, а в особенности тем, у кого в жилах бурлит здоровая кровь юности.

Потому-то трое братьев, исчерпав до последней капли все возможности развлечения, какие могла предоставить им отцовская усадьба — будь то охота на птиц, что становились здесь все более редки и пугливы, или игра в чехарду, или прогулки верхом, — решили разом покончить со всей этой скучищей, с этим однообразным существованием, когда дни похожи друг на друга, как листья на деревьях, окруживших дом, и придумали нечто необычайное — поход по окрестным пещерам.

Граф Бегуэн, человек образованный, автор многих работ политического и исторического характера, поначалу встретил замысел сыновей с каким-то суеверным страхом; это намерение проникнуть в глубины, открытые рекою, казалось ему столь же рискованным, как полет на воздушном шаре, о котором столько говорилось двадцать лет назад. Но, еще раз взвесив возможности и последствия подобного приключения, напомнившего ему страстные фантастические замыслы собственной юности, он не захотел препятствовать сыновьям и в конце концов согласился. И так, скрывая свои опасения под снисходительной улыбкой, он смотрел, как Макс, Луи и Жак мастерят плот из старых ящиков и пустых бидонов из-под керосина.

Неподалеку возвышался, с тех пор как местность обрела свои современные черты, и возвышается посейчас зеленый холм, плотина, воздвигнутая самой природой посреди реки, дабы неустанно, подобно камню на черепичной крыше, препятствовать спокойному току вод. Река, однако, не дала одолеть себя. Хотя маленькая и по видимости робкая, она яростно набрасывалась на своего противника. Подкапывая сегодня здесь, вгрызаясь назавтра там, где враг был наиболее уязвим, никогда на протяжении бесконечных веков она не знала ни мгновенья устали в своем упорном шахтерском труде. И в одну теплую ясную ночь звезды увидели, пробуждаясь, что она после двухкилометрового подземного пути уже бежит по другую сторону холма и отражает их свет, вся сияя гордостью после совершенного подвига, в своих водах, поющих радостный гимн вновь завоеванной свободе.

И вот туда-то, спустя тысячи, а быть может, и миллионы лет, направили свой утлый плот три сына графа Бегуэна, сопровождаемые слугою. С веслами в руках, напряженно вглядываясь в окрестность, с твердой готовностью в любую минуту преодолеть любое препятствие, они медленно плыли под сводами пещеры, созданной рекою Вольп. Пещера была необъятна, это они сразу поняли, ибо река, такая мелкая летом, требовала большого пространства, когда в холодное время года разбухала от потоков дождевой воды. И ее искусство эрозии создало фантастические миры.

Юноши достигли подземного озера, мужественно вступили на его черные берега и вдоволь напитали свои взоры всяческими чудесами. Возвратясь, наполненные впечатлениями более, нежели бедная Вольп водой в эти жаркие дни лета, они много часов подряд рассказывали отцу о том, что им привелось увидеть.

— А дальше? — с нетерпением спросил отец, гордый храбростью своих сыновей.

— Дальше… Мы не остановимся. Кажется, нет конца этой тайне, — отозвался Жак.

А раз ей не было конца, три брата и их слуга Франсуа повторили свое путешествие множество раз, проникая любопытным взором все дальше и глубже. И за ужином, в кругу семьи, мрак неведомого мира, в какой они проникли, рассеивался благодаря их рассказу при ярком свете люстры и в сверкании хрусталя, украшающего стол.

Но великая тайна маленькой реки Вольп все еще не была, вопреки всем открытиям, полностью разгадана. Четыре года спустя после первой, столь поразившей воображение встречи с нею, трое братьев узнали, что один крестьянин, расчищая землю под пашню, наткнулся на глубокую длинную яму. Полускрытая каменными плитами, она, казалось, дышала, словно какой-то древний циклоп и словно вместо легких были у нее кузнечные мехи.

Макс, Жак и Луи, ставшие уже взрослыми, солдаты в отпуске (шла первая мировая война), но поколебавшись ни на миг, отважно ринулись на поиски новых приключений и, на сей раз во главе с отцом и сопровождаемые все тем же слугою, верным своим Санчо Пансой, отправились к месту находки.

Спелеология не располагала в те времена техническими средствами, какими пользуется в наши дни. И граф, сидя возле колодца, смотрел со сжавшимся сердцем, как его сыновья опускались в глубину, держась за веревки, привязанные ими у края пропасти. Он слышал, как их сапожищи скрипели о стену, опирались на мгновенье о выступ, затем наступала тишина, и вдруг раздавался чей-нибудь ободряющий возглас, который, он знал это, предназначался именно ему, находящемуся наверху, вне всякой опасности. Вот уже стали неразличимы сыновья. Он видел теперь лишь туго натянутые веревки, которые медленно перемещались то в одну, то в другую сторону, и словно становились все тоньше и тоньше, и стонали от усилия, и трепетали, как живые. «Все идет хорошо!» — кричали снизу. А он все смотрел на эти натянутые донельзя веревки и все ожидал, когда они ослабнут, а они, напротив, все более напрягались и, казалось, готовы были отвязаться или лопнуть, словно струны дьявольской гитары, натягиваемые на колки самим ее хозяином. Их было четыре, этих струн. Макс предложил одну, но братья не согласились, опасаясь, что он не сумеет противостать какой-нибудь внезапной опасности, подстерегающей на дне колодца, если никого не будет рядом. И вот появились эти четыре узла, огромные, живые, словно завязанные в зрачках самого графа.

Наконец он понял, что сыновья достигли твердой почвы там, в глубине. Веревки, еще за минуту до этого одушевленные, ослабели и дрогнули еще раз, будто их встряхнули снизу; потом, как омертвелые жилы, слегка сжались, расслабленно вздыбясь на краю колодца, прежде чем застыть в полной неподвижности.

Снизу раздался возглас:

— Красота!

И сразу же графу Бегуэну показалось, что он слышит неверные шаги и неясный гул голосов там, внизу, в галереях, которые он представлял себе так ясно, будто сам пробирался по ним вместе с сыновьями. Но эти звуки становились все глуше и отдаленнее. И под конец из огромной глотки земли не исходило более ничего, кроме ее холодного дыхания, струи воздуха, вырывавшейся неведомо откуда, древней тишины, которая словно никогда и никем не нарушалась. Можно было подумать, что само время уснуло. И сну этому не было конца.

— Так и должно быть… — успокаивал себя Бегуэн, — наверно, галереи очень длинны, а они удалились уже на значительное расстояние.

Он посмотрел на часы. Уже два часа, как нет сыновей. Он зажег еще сигарету и снова вслушался. Ни звука. Вдалеке, на склоне холма, пастух пас овец. «Может ли он помочь чем-нибудь?»

На небе, безмятежно прозрачном, медленно парил коршун. Он описывал широкие круги, озирая окрестность; его проницательный взор бывалого охотника охватывал оттуда, сверху, огромные пространства, широкую и неровную панораму местности, со всеми невидимыми жизнями, копошащимися в складках земли; и время от времени граф видел, как тень огромных крыльев проплывала над колодцем, сливаясь на мгновенье с подымающейся со дна тьмой, и снова показывалась с другой стороны, удаляясь, чтоб сразу вернуться.

Он не раз видел коршунов на своем веку. С самого детства наблюдал он их полет, но ни один из них не пробуждал в нем такого тоскливого чувства, как тот, что парил сейчас над его головою. Из гравюр, украшавших стены его покоев, он больше всего любил ту, что изображала соколиную охоту. И сейчас вдруг вспомнил, что однажды рассказывал Максу, когда тот был еще ребенком и всего боялся, как всадник несет на запястье сокола, потом подымает его высоко-высоко и бросает вниз, на жертву. Почему сейчас этот коршун так напоминает ему охотничьего сокола и одновременно гигантского тропического грифа?

Граф Бегуэн снова взглянул на часы. Прошло более четырех часов. Он зажег последнюю сигарету, смял почти с гневом пустую пачку и отбросил в сторону. Стояла все та же тишина. Веревки были неподвижны — вялые, мертвые. И все та же безмолвная струя воздуха, исходящая из колодца, холодная и сырая, смутно пахнущая плесенью, словно на пути своем заглянула в склеп, задев своим дуновеньем длинные ряды могил. И все тот же коршун в далекой синеве, и тот же покой бесстрастной природы, и тень крыльев, наползающая и отступающая, такая же безмолвная, как все вокруг.

Бегуэн — с широким лицом, усами, маленькой бородкой и в берете, словно сошедший с фотографии того времени — внезапно поднялся:

— Эй, пастух!

Но тот не услышал. Он стоял слишком далеко, занятый своими овцами.

— Эй, парень!

Граф сложил руки воронкой и повторил зов два, три, десять раз:

— Эй, парень!

Но пастух не оборачивался, словно глухой. И тогда, продолжая кричать, Бегуэн побежал к нему по скалистым уступам, через заросли, сквозь высокие травы и стебли дрока, противоборствуя враждебной силе раскаленной земли, ощетинившейся колючками и шипами.

Наконец пастушонок посмотрел в его сторону. Граф яростно замахал ему рукой, подзывая приблизиться.

— Пойди в поместье и попроси фонарь. Если не найдут, пусть достанут где угодно, только побыстрее. Пусть садовник пойдет с тобой. Бегом!

В первый раз пастух стоял так близко к графу Бегуэну и никогда бы не поверил, если б не увидел собственными глазами, что этот недоступный и скупой на слова человек может быть так взволнован.

— А мои овцы? — отозвался он, не двигаясь с места.

Бегуэн закусил губу. До поместья было совсем недалеко, но он не хотел покидать злополучное место.

— С твоими овцами ничего не случится. Иди скорее! Ну же, поторопись! Я тебя щедро вознагражу. И пусть садовник пойдет с тобой, не забудь!

Пастух, оробело глядя в землю, зажав под мышкой палку и крутя в руках берет, все еще стоял неподвижно, в нерешительности. А рядом Бегуэн, чувствуя горечь унижения, отягчившую внезапно обрушившиеся на него невзгоды, едва удерживался, чтоб не избить мальчишку.

— Мои сыновья там, в глубине колодца. Я не знаю, живы они или умерли. Понятно тебе?

— Так они там?

И пастушонок сразу кинулся исполнять поручение. А граф, в полном отчаянии, снова поспешил к колодцу. Все то же безмолвие подымалось, ничем не рушимое, из отверстой земли, сливаясь со звоном в ушах, давно уже мучившим его усталый слух. Толстые веревки, по которым он вместе с садовником намеревался спуститься вниз, свисали все так же безжизненно и праздно, словно канаты на пристани, от которой давным-давно отчалил последний корабль… Уже полчаса прошло с тех пор, как пастух отправился с его поручением, а холмистый склон, где он должен был вот-вот появиться в сопровождении садовника, оставался все так же пустынен. «Они взяли с собой четыре фонаря, и, наверно, в доме не нашлось пятого», — подумал граф, ища объяснение подобной задержке.

Он ни на миг не отводил взгляда от подножия холма и не отвлекал слуха от колодца. Но и взгляд и слух упорно отказывались принести ему хоть какое-либо облегчение, один находя лишь пустоту там, откуда должна была прийти человеческая помощь, другой — находя лишь тишину там, откуда должны были доноситься человеческие голоса.

Несколько лет назад он сам нашел у входа в пещеру, проложенную рекою Вольп, рог северного оленя, высеченный из камня, — великолепное произведение мадленской культуры. И эта находка, которою он так гордился, окончательно побудила его приобщиться к исследовательскому пылу сыновей и даже подстрекать их к новым поискам. Но сейчас собственные поступки казались ему ребяческими и заслуживающими лишь порицания. И при мысли о пещерах, простирающихся у него под ногами, черных, таинственных, словно алчущих жертв, он испытывал ужас, похожий скорее на отвращение и ненависть. Нет, это не был страх. Ибо, если б ему стало известно, что сыновья погибли, он сам спустился бы в колодец без всяких веревок, просто прыгнул бы вниз, решительно и не колеблясь, как пловец бросается в воду.

Он еще раз взглянул на узкую тропинку, тонко змеящуюся от самого его дома до склона холма; но земля, чуждая его страданию, оставалась столь же пустынной, что и прежде.

Внезапно радостный возглас достиг его слуха. Ему показалось, что это голос Макса, и, совсем потерявшись, вытянув вперед дрожащие руки, как старик слепец, ищущий опоры, он снова ринулся к колодцу. Но колодец оставался по-прежнему безмолвен. И это безмолвие смущало его душу тем сильнее, что заставляло сомневаться в собственных ощущениях — ведь он был почти уверен, что за мгновенье пред тем слышал голос Макса. Прошло еще несколько секунд — и вот снова послышались крики. Теперь уже явственно раздавались знакомые голоса, звучащие победоносной радостью. Граф Бегуэн быстро обернулся и тут увидал всех троих сыновей и Франсуа, слугу, которые бежали по горе, со стороны, противоположной той, откуда он напрасно ожидал появления садовника и пастуха. Яростно размахивая руками в воздухе и громко крича, они бежали все быстрее, словно охваченные безумием.

— Ты не представляешь себе, отец! Ты не представляешь себе! — восклицали сыновья, обступив графа. — Кто не увидит этого собственными глазами, никогда не поверит!

Граф еще не мог избавиться от напряжения, какое пережил за последние часы.

— Но как вы там очутились?

— Мы обнаружили второй выход. Возле грота Элен. Нам пришлось пробираться ощупью, но игра стоила свеч, — сказал Макс, указывая на свое покрытое грязью платье.

Легкий шум раздался вдалеке. Они обернулись и увидели, как садовник и пастух бегут по склону холма, а за ними — целая толпа крестьян, и все с фонарями.

В тот именно день граф Бегуэн, желая достойно отметить приключение сыновей, да и свое собственное, объявил, глядя, как вытаскивали из колодца длинные веревки, что отныне грозная пещера будет именоваться «Гротом Трех Братьев». Но позабыл прибавить имя слуги.

Двадцать лет спустя и мы посетили это место.

По своей необычной форме, еще не вполне освобожденная от древней тайны, пещера Трех Братьев — одна из самых знаменитых доисторических пещер. Она предстает перед путешественником как огромный вестибюль, предваряющий вход в другой, соседний грот, названный именем Тюка д’Одубера, где братья Бегуэн обнаружили две фигуры, изумившие не только их, но и всех тех, кто проникал сюда позднее. Сейчас и мы познакомимся с ними.

Войти сюда нелегко. Все здесь причудливо, непонятно и загадочно.

Местность, с тех пор как мы впервые побывали здесь и пересекли реку на одной из рыбачьих лодок, караваном скользящих вниз по реке Арьеж, замирая, словно по сигналу тревоги, там, где воды обещали добрый улов, или, напротив, мчащихся мимо главных пристаней, не остановясь ни на миг, всегда привлекала нас своей красотою, которую в это утро так ярко освещало солнце, одарив деревья и гордые скалы всеми переливами своего сиянья. Но Грот Трех Братьев с темными своими глубинами всегда оставался для нас враждебным.

Таинственный, извилистый, словно прочерченный неверным шагом пьяницы, спотыкающимся, рвущимся вперед и возвращающимся вспять, таящий глухую угрозу в каждом углу, он словно с самого начала выталкивает наружу любознательного пришельца; и лишь позднее, после того как люди медленно и с трудом приспосабливаются к его крутому нраву, начинает уступать.

Мы опустили железные лестницы в один из многих крутых спусков, открытых уже после путешествия братьев Бегуэн. Холм с его двумя-тремя усадьбами, напоминающими неприступные замки, сразу же пропал из виду, а вместе с ним — и дневной свет. Внизу ожидали нас попеременно то какие-то адские постройки, где царит мрак, то райские галереи в сиянии волшебных кристаллов; таково первое впечатление, которое остается в душе навсегда, как и странные рисунки на стенах таинственного грота.

Едва вступишь сюда, как тебя объемлет какое-то смутное беспокойство. Многочисленные галереи открываются пред тобою, пересекаясь, разбегаясь в разные стороны, вытекая одна из другой, неожиданно множась, как щупальца спрута, спрятанные до поры в его теле и теперь выползшие внезапно, чтоб усилить цепкость тех, что он выпустил ранее. Некоторые очень высоки, другие столь низки, что пробраться в них можно лишь ползком; одни бегут вниз, другие круто подымаются вверх, порою расширяясь и образуя целые залы, порою сужаясь настолько, что и два человека, плечом к плечу, с трудом могут протиснуться внутрь. Одни пугающи со своими полчищами призраков, и стражи их — древние скалы, оголенные водою от земляного покрова, и окаменевшие скелеты, чью плоть пожрала река, придав им дикие позы и устрашающую выразительность. Другие — разнохарактерны, перемежая черноту голых стен с серебристыми ветвями сталактитов и сталагмитов, что разрастаются здесь с незапамятных времен и будут разрастаться еще тысячелетия, если только человек не разрушит их густосплетений.

В некоторых галереях труд природы кажется завершенным. Водяная капля давно уже выполнила свое назначение и если еще продолжает падать, с шумом размеренным и неизменным, как бой часов, или же скользит безмолвно, слеза за слезою, по уже отполированной поверхности, то это не потому, что ей еще предстоит здесь работа, а потому лишь, что земля не может не оплакивать все беды, ежечасно погребаемые в ней и ежечасно из нее возрождающиеся.

В конце концов страх сменяется изумлением. Мрачным рвам приходят на смену полные блеска залы. Фонарь выхватывает из сталактитово-сталагмитового леса ослепляющие блики, и, если световая струя, отклонившись, упадет туда, где еще густа тень, кажется, что вот-вот шагнет оттуда нам навстречу какой-нибудь мстительный призрак, недовольный тем, что нарушили его покой. Пред нами открывается драгоценное сокровище, которое то вдруг загорается ярким блеском, то внезапно угасает, погружаясь в трепещущий сумрак; и пред ним чувствуешь себя словно вор, неожиданно обнаруживающий во взломанном сундуке все новые и новые драгоценности. Драгоценности необычных очертаний, чудеса, созданные для мира красоты, отличного от того, в котором мы живем, они по этой самой причине обладают каким-то холодным блеском и словно отодвигают от себя с неброской, но упорной гордостью человеческое присутствие, экстаз наших зачарованных взглядов и наших безудержных похвал. И так во всех пещерах. Нет ни одной, где б человек не чувствовал себя незваным гостем и где б самые сверкающие кристаллические творенья воды не установили бы между собою и им с первого мига гордую преграду, не затеяли тайный спор, что останется не разрешенным вечно.

Мы снова двинулись в путь, и с нами вместе словно двинулись в путь страшные подземные галереи… Со стен, с их выступов, из их загадочных ниш причудливые животные ориньякской и мадленской культур следят за каждым нашим шагом. Одни почти невидимы, полусъеденные временем; но, едва направишь на них фонарь, уцелевшие фрагменты оживают в его свете, подобно червям под лучом солнца, когда приподымешь в траве какой-нибудь камень, служащий им убежищем, и, обретая единый облик у нас на глазах, они тревожат наши чувства еще более, чем если бы сохранились в целости.

Вот лев о трех головах, представляющих три попытки неведомого мастера не столько создать нечто невиданное, сколько приблизиться к совершенству; рядом с хищником — его детеныш, а ниже — остатки исчезнувшего древнего ворона. Вот из мрака возникает перед нами кулан, полуосел-полуконь, стройных и сильных очертаний, еще совсем целый, несмотря на то что принадлежит древнейшей ориньякской культуре; и грозно уставилась на нас из каменного чрева величественная голова мадленского бизона, готовая к атаке.

Медведи пришли сюда раньше человека и оставили нам следы своих когтей на стенах, где их точили.

И вот мы снова пробираемся средь сталагмитовых колонн. И на подмостках, где все время сменяются декорации — от жалкого подземелья до роскошного дворца, — снова разливается темень древнейшей палеолитической ночи. Две совы с птенцом посредине, глубоко вырезанные в скале, сопровождают нас в пути. Рисунок наивный, детский; но в атмосфере страха, царящей вокруг, остановившийся взгляд этих огромных круглых глаз не кажется столь мертвенным, цепенящим и бесстрастным, как у их живых сестер: они словно только что пробудились от сна и разглядывают нас, полные изумления и любопытства пред нашим нежданным присутствием здесь.

Дальше возникают руки. Точное воспроизведение рук человека, жившего в эру северных оленей. Раздвинутые пальцы почти нетронуты, ясно очерчены еще сохранившейся красноватой краской. И эти очертания, более четкие, чем форма сургучной печати, вызывают особое чувство ужасающей пустоты, словно живые руки растворились внутри собственных линий, навек оставленных ими на стенах древнего грота.

Целый хрустальный водопад вспыхивает внезапно сквозь тьму. Он удивительно прекрасен. Мы зажмуриваем и вновь открываем глаза, сомневаясь в реальности виденья. Но водопад не иссякает, он упорно струит свое сиянье…

Наш проводник поднял фонарь к темному своду.

— Здесь, — проговорил он.

Здесь когда-то открывалась огромная дыра, рудная «труба», ведущая на поверхность, которую закупорило время. На земле, где мы теперь ступали, первые исследователи нашли скелеты северного оленя и нескольких бизонов, которые, вольно мчась по горам или спасаясь от преследования, провалились в эту огромную зияющую пасть. Отец Брейль, обследовавший останки оленя, уверяет, что тот сломал при падении челюсть и ногу, когда в какой-то незапамятный миг тысячелетий произошел этот несчастный случай.

Еще и сейчас можно видеть здесь множество костей, одни на поверхности, другие полузарытые в глину. Это останки ворон, которые собирались на ночь в пещере, где растили птенцов, когда гигантское отверстие четвертичного периода было еще открыто; черные птицы находили здесь свою колыбель, свой приют и, как мы удостоверились теперь, свою могилу.

Мы снова пустились в дорогу. И снова перед нами бизоны, снова — рисунки на стенах. И тишина, полная каким-то неясным гулом, словно исходящим от где-то вдалеке журчащей воды или неведомого леса, шумящего ветвями глубоко под землею. Гулкая тишина, что, сама не умирая, упорно и давяще напоминает о смерти.

Пред нами открылось небольшое углубление, угловатое, неправильной формы, странно пугающее, еще одна ячейка в огромном мире ужасов, который подавляет даже само чувство страха.

Проводник повторил.

— Здесь…

Когда в первый раз вошли в это подземелье сыновья графа Бегуэна, они увидели в одном из углов гору пепла, несколько углей и куски дерева, которые огонь не пожрал до конца. Сердце бешено забилось у них в груди. Здесь был костер, вокруг которого собирались и беседовали, спасаясь от холода, люди, жившие за пятнадцать или двадцать тысяч лет до нас, а быть может, и раньше. Эти остатки мертвого огня преображались в нечто живое, словно попросту сохранились с прошедшей зимы и трое братьев со слугой вполне могли натолкнуться по выходе из пещеры на людей, протягивавших руки над этим костром и пододвигавших закоченелые ступни поближе к исходящему от него теплу. И хладный грот мгновенно обретал трепетность человеческого жилья.

Через некоторое время и отец Брейль с изумлением и восхищением рассматривал чудесным образом сохранившийся очаг. Это он вылил на него последнее ведро воды. Он пришел, все оглядел, исследовал впадину сверху донизу, а затем наклонился и поднял головни. Три его спутника, стоявшие подле, видели, как он удивленно поднял брови. На одном из полусгоревших кусков дерева он обнаружил остроконечный кусок железа, воткнутый, как гвоздь. Пепел этого костра не принадлежал палеолиту; хотя и древний, он остался от менее давнего огня. «В древнюю эпоху и через неизвестный вход, ныне, возможно, засыпанный землею, люди железного века проникли сюда, по крайней мере один раз, — утверждает аббат Анри Брейль. — Это, однако же, единственные следы их появления, и трудно предположить, что они проделали весь путь и видели остальную часть пещеры».

Мы оказались счастливее их, ибо не только обошли пропасть, открывшуюся внезапно у нас под ногами, но и проникли любопытным взором до предела всех пределов — до «святилища», где тайна пещеры достигает наивысшего напряжения и наибольшей силы.

На одной из стен две полуразрушенные львиные головы все еще охраняют вход в храм. И кажется, готовы броситься на нас, если мы осмелимся упорствовать и продолжать путь. Уступ за уступом — мы спускаемся, подымаемся, спускаемся снова.

Потайные галереи, мнится, те самые, что в былые времена вели к священному месту пещеры, и лишь великие маги знали их во всей их протяженности. Но так ли то было на самом деле или не так, трудности пути, ведущего к святыне, было тогда преодолеть не легче, чем те, что предстояло преодолеть позднее, открывая в сердце какой-нибудь пирамиды саркофаг фараона.

— Уж близко, — говорит наконец проводник.

Стены теперь испещрены изображениями зверей, все более тесными, в хаотическом беспорядке. И внезапно все вокруг становится чудовищным и диким.

Пещера словно раздвигается ввысь и вширь, необъятные скалы подымаются к своду, бесформенные и трагические. Растресканные здесь, разъеденные там, и каждая щель — загадка, и каждая плоскость — острое лезвие, и каждый выступ — нарыв, что вот-вот лопнет; и такие первозданные, грубые, воинственные, они, мнится, наделены каким-то злым и необоримым своевольством. Угадывается здесь древняя эрозия, алчные воды, протекшие десятки тысячелетий назад, все пожирая и обдирая на своем пути, унося с собой все, что было растворимо, и оставляя после себя только лишь этот ужас.

Мы медленно оглядываем огромное чрево земли, и повсюду наши взоры натыкаются на чудовищные изваянья природы, свирепые камни, видавшие меж своих громад столько людей, омраченных нищетою, голодом, страхом дней без охотничьей добычи, но которые все еще кажутся нетронутыми, вовек не знавшими человеческого присутствия.

Великий хозяин пещеры, властелин этой грозной империи, что управлял, верно, обрядами древнего ритуала, находится тут же, наверху, в четырех метрах от пола, но не восседает на троне, а идет шагом, более уверенным, чем любой верхолаз, по отвесной плоскости скалы. У него ветвистые рога и острые уши оленя, круглые глаза совы, пристально уставившиеся на нас, как и взгляд сторожевых львов, с которыми мы совсем еще недавно повстречались у входа в храм, а вместо рта у него пышная и длинная борода треугольником. Под волчьим хвостом член, что предполагается всегда напряженным, как у черных обезьян, ныряющих и всплывающих средь пышнолиственных крон Амазонии, повернут назад. И вся фигура, слегка сгорбившись, раскинув в воздухе руки и расставив ноги, как при ходьбе, необычайно выразительно передает повадку и внешность обезьян. Такая борода могла бы принадлежать старому мудрецу, но прообразом ее, конечно, послужила всего-навсего борода козла, ибо трудно предположить, что в добрые времена троглодитов кто-либо носил бороду, столь тщательно расчесанную, столь ровно подстриженную и столь изысканно щегольскую. Только руки, и полусогнутые в коленях ноги, и особенно форма стопы странным образом напоминают человеческие.

Это одна из самых знаменитых фигур доисторического искусства. Вначале ее скромно называли «Колдун», но позднее отец Брейль, опираясь на свои добрые отношения с небесами, окрестил ее вторично, дав имя гораздо более определенное и действенное — «Бог».

Какого рода церемонии совершались пред его ликом, под взглядом его широко открытых глаз, застылым, совиным и словно бы испуганным приписываемыми ему заслугами, никто никогда так, наверно, и не узнает. Но что это воображаемое существо, которое хирург от живописи и гравюры составил из кусков различных животных, действительно представляло собою магический синтез и было богом этой пещеры, этому невозможно не поверить. Даже сама потайная галерея, проломленная в скалах, что вела и ведет еще посейчас от скудной темной почвы старых суеверий к горделивой высоте, где он так вызывающе выставляется напоказ, подтверждает, сдается, подобную гипотезу.

Пониже и левее, на плоскости другой скалы, одинокий бизон противостоит фантастическому существу, о котором мы только что говорили. Он изображен с поразительным реализмом. Голова его опущена, словно он щиплет траву с тем ленивым спокойствием, с каким обычно пасутся представители его семейства; и так велика правда линий его сильного тела и свободной позы, что сам камень, где он помещен, словно преображается в просторное зеленое поле.

Еще ниже другие скалистые плоскости сплошь покрыты изображениями животных. Рисунок над рисунком, бесчисленные и беспорядочные, зыбкие, как следы птичьих когтей на трясине у водопоя.

Животный мир здесь представлен в большом разнообразии на довольно узком пространстве. Северные олени, медведи, бизоны, мамонты, носороги, лошади, два-три представителя ветви козлиных и даже несколько хищников из семьи кошачьих разбегаются в разные стороны, в бредовом смешении размеров тел и направлений движенья, сталкиваясь друг с другом, как на ярмарке, где возникла свара и скот в панике разбежался.

В центре этой путаницы линий, из которой карандаш отца Бройля сумел извлечь — после долгих месяцев работы, которую тоже можно назвать чудом, несколько целых фигур — пляшет какое-то существо, представляющееся человеком с головой бизона, и скачет, с любопытством оглядываясь назад, бизон, которому приданы ягодицы человека. Немного дальше бежит олень с перепончатыми лапами и еще один гибрид с головой бизона и телом, украденным у косули. Старый археолог, одаренный добрым усердием и зреньем острей микроскопа, увидел также, по твердому своему убеждению, сквозь все эти образы и словно за несколькими кружевными завесами, многие и бледные человеческие лица, печально глядящие на него из дальных ледовых эпох. Но все это — лишь воображение, смутное сходство, тени бабочек, которые сачок пытается поймать на земле, пока они сами порхают высоко в воздухе. Все это лишь сомнения, которые мы оставляем разрешить магии, в ущерб фантазии художников, что могли бы поспорить на равных с первой, не пролив ни капли из богатства последней.

Неважно. Даже без лиц троглодитов, даже без полулюдей-полузверей рисунки эти являют нам прекрасное искусство, восхитительную красоту в диком и свободном движении фигур, украшающих варварский пьедестал «бога».

Но есть здесь и другое произведение, еще значительнее, что ожидает нас, что побудило нас прийти сюда из такого далека, только чтоб взглянуть на него. Оно находится рядом, в пещере Тюк д’Одубер, соседствующей с той, о которой шла речь, и отделенной от нее всего лишь несколькими метрами глинистой почвы, какую река Вольп скопила в галереях, когда-то соединяющихся друг с другом. Теперь, чтобы достичь этой соседней пещеры, надо пройти немного по свежему воздуху, что дает некоторую передышку в награду за все наши труды.

Но прежде чем покинуть этот первобытный салон гравюр, мы сами должны стать на мгновенье граверами: мы хотим выгравировать нашу благодарность верному слуге, всегда сопровождавшему трех братьев, своих господ. Правда, уже есть галерея, которая связана с его именем: темная, безвестная, никем никогда не упоминаемая улица в этом подземном городе, что Франсуа помог открыть, подвергаясь таким же или большим опасностям, чем его спутники, ибо был наделен одним пороком: всегда стремился идти во главе маленького отряда, даже когда ему не велели.

Воспользовавшись тем, что проводник отошел немного в сторону, мы взяли кусок кремня, как делал некогда наш брат троглодит, и на стене, более черной и голой, чем огромная могильная плита, написали размашисто и с нажимом, охваченные, быть может, внезапной, мальчишеской жаждой мести, как озорной школяр, сбежавший с урока:

«Грот Трех Братьев и Франсуа».

И ушли с чистой совестью, ибо нет опасности, во всяком случае в ближайшие годы, что наш акт правосудия кто-либо примет за доисторическую надпись…

С детских лет у меня сложилось впечатление, что случайно услышанные на улице, в кафе или в кинотеатре разговоры по какому-то странному совпадению всегда находят отголосок в наших мыслях, а порой и определяют их ход.

Так, например, когда мне было лет четырнадцать и я, охваченный тревожным любопытством, ломал голову над вопросом, существуют ли привидения (завидую тем, кому удалось избежать подобных мук!), все кругом, точно сговорившись, заводили речь о выходцах с того света, и даже неодушевленные предметы будто задались целью породить во мне страх, оттачивая в моем сознании и без того острое орудие китайской пытки, именуемое анализом.

По утрам я раскрывал газету, и на первой же странице мне бросались в глаза истории о домовых, о том, как призраки кидали по ночам камни в окна. Если я ходил к парикмахеру, клиент в соседнем кресле обязательно рассказывал что-то жуткое о кладбище, о скелетах, фосфоресцирующих черепах и закутанных в белые саваны привидениях. А на уличных перекрестках, в табачных магазинах, у дверей кондитерских — повсюду, где собирался народ, только и было разговоров, что о нечистой силе.

Как ни пытался я освободиться от навязчивой идеи, окружающая обстановка препятствовала этому, разрушая самые твердые мои убеждения, которыми я проникался с таким трудом, ценою многодневных, поистине героических усилий. Какой-нибудь пустяк вновь оживлял сомнения, низвергая меня против воли в пучину нескончаемых мучительных раздумий.

Подобные случаи не раз повторялись в моей тогдашней жизни, еще столь короткой, зато богатой чувствами.

Совсем недавно один из моих друзей поделился со мной горестными воспоминаниями о своем детстве, отравленном созерцанием пыльной улочки с редкими клочками огородов, по которой ему каждое утро приходилось бежать в школу.

И представьте, после его рассказа, не знаю уж, по какому странному совпадению, почти все услышанные мною в трамваях, магазинах, кинотеатрах разговоры неминуемо сводились к одной и той же безбрежной как море теме — испорченному детству.

Причины были самые разные, порой, на мой взгляд, даже слишком необычные. Кто-то с ужасом вспоминал о глиняном горшке с полдюжиной сардинок, завернутых в капустный лист, — этим блюдом его пичкали в детстве. Другой винил природу Лиссабона — однообразные известняковые холмы, скудную почву и растительность, убивающую воображение. Однако большинство сходилось на том — хотя многие и не высказывались прямо, — что не стоит тратить время на воспоминания о детстве, унылой и унизительной поре нашего существования в этом мире, созданном, вероятно, лишь для того, чтобы взрослые пили, ели, курили, играли в бридж, жаловались на погоду и несли всякую чепуху, — ведь никому и в голову не придет надеть на них намордники!

Мое детство испортил учитель математики.

Это был высокий полный человек с гладко выбритым лицом, на котором застыла сдержанно ироническая усмешка; даже очки его, казалось, поблескивали презрительно и надменно. На нас он смотрел как на диких зверей в детских передничках и коротких штанишках, готовых при малейшей оплошности укротителя броситься на него, растерзать в клочья, сожрать живьем; выкрасть классный журнал, сломать об его лысину указку и написать мелом на доске крамольный лозунг: «Долой уравнения! Да здравствуют гимнастические упражнения!»

Чтобы держать нас в повиновении, учитель ежедневно ставил нули всем подряд. И если кто-нибудь из учеников, бледный от отчаянной решимости, осмеливался возражать против такой оценки, он не выказывал ни малейшего раздражения, лишь очки его поблескивали еще холодней и циничней; он брал указку и ударял провинившегося по рукам, по лицу, спокойно выговаривая ему при этом, и слова мерно, одно за другим, падали на голову бедного школяра, точно капли воды в застенках инквизиции.

Этот человек, повторяю, испортил мое детство, помешав наслаждаться возможным лишь в четырнадцать лет земным раем. Его очки, пронзительный голос, его резкий, визгливый смех не давали мне свободно дышать, просто радоваться тому, что я живу на свете.

Вместо того чтобы вселить гармонию и покой в мою детскую податливую душу, математика наполняла ее ненавистью и неиссякаемым стремлением чем-нибудь досадить учителю. Я жил в постоянной тревоге и унижении, с камнем за пазухой; я отворачивался от солнца, точно это была омерзительная язва, а дождь, по моим представлениям, шел оттого, что кто-то хлестал искалеченную землю.

В отличие от детей на всем земном шаре, которые хотя бы час в день проводят на школьном дворе, радуясь солнцу, деревьям, тучам, словно чудесным игрушкам, мы с товарищами по лицею коротали тягостный перерыв между занятиями в печальном, затхлом полумраке классной комнаты, за изрезанными перочинным ножом партами, в обществе безжалостного учителя, укрощавшего нас указкой, и при одной только мысли об уроках математики мы бледнели от ужаса и дрожь пробегала у нас по телу.

Вот почему я не удивляюсь, когда слышу, как мое поколение, преждевременно состарившееся, сгорбленное и поседевшее, твердит об «испорченном детстве».

У каждого из нас был такой учитель! Все мы ходили в мрачные, пахнущие плесенью школы, где на стенах в коридорах проступали пятна сырости, похожие на карту полушарий.

Все мы — в юности пылкие и отважные — были обречены на гниение в каменном мешке, где не росли деревья, на которые мы могли бы взбираться. Все мы считали классный журнал книгой судеб, где нам были уготованы одни нули.

И все мы мечтали о том, как хорошо было бы жить в отдельном мире, созданном по нашему образу и подобию, на своей маленькой планете с другой природой, другими городами, другими деревьями, другими учителями математики — подальше от этой земли, где обитают неисправимо взрослые люди!

Когда я был школьником, среди наших детских пристрастий дикий щавель занимал далеко не последнее место. Эту траву, до того кислую, что ее нельзя было взять в рот, не скорчив гримасы, мы открыли вслед за футболом и продолжали лакомиться ею вплоть до увлечения Джеком Техасцем и романами Жюля Верна.

Как только мне удавалось обмануть бдительность дежурного надзирателя, я удирал из лицея вместе с двумя-тремя сорванцами, моими сверстниками, и мы со всех ног мчались в парк Эдуарда VII или на Кампо Гранде. Вдали от классных наставников, не понимающих нашей тяги к природе, мы счастливо проводили остаток дня, отыскивая дикий щавель среди полевых цветов, которые точно яичным желтком окрашивали поросшую редкой травой глинистую почву.

Когда я вспоминаю теперь эти мясистые стебли, налитые кислым соком, мне неизменно представляется узкая полоска света, прорезавшая меловую пыль, и прямые, как палки, фигуры учителей, которые забивали мне голову всяким вздором, в то время как небо над головой сияло голубизной и мне до смерти хотелось, словно птице, упорхнуть через окно.

Щавель притягивал меня, как наркотик, создавая иллюзию, будто я живу среди дикой природы за сто километров от белой панорамы Лиссабона.

Привязанный к болтающемуся за спиной ранцу, полному скорлупы от земляных орехов и миндаля, я силой воображения превращал скучный и пропыленный парк Эдуарда VII в лесную чащу с могучими дубами, где птицы поют о душистых цветах, где горы высоки, а реки полноводны и у входа в таинственные и мрачные пещеры растут папоротники и другие растения, любящие тень.

Если учитель вызывал меня к доске и спрашивал, что такое долина, гора или плоскогорье, я, продолжая думать о парке Эдуарда VII и о щавеле, начинал путаться, запинаться, не в состоянии извлечь из кладовой памяти нужное определение, и облегченно вздыхал, лишь возвращаясь на свое место с неизменной тройкой в дневнике.

А потом, нимало не мучась угрызениями совести, я вновь отправлялся в странствия по неведомым просторам придуманной мною страны, отыскивал клады в глубоких каменоломнях и путешествовал по всему бескрайнему Far West[1], воображая себе охоту на буйволов.

Едва раздавался звонок, все мы вскакивали с мест и стремглав бросались из класса — скорее на волю! Вприпрыжку, точно козлята, мы бежали в парк; наш пыл угасал, лишь когда ботинки становились совсем мокрыми от росы.

Тогда, почти рыча от наслаждения, я хватал большой пучок щавеля, обрывал стебли платком и, растянувшись на солнце, принимался яростно жевать.

Товарищи тоже ложились на траву. И все мы, беззаботные и свободные, проводили так долгие часы, с упоением корча гримасы всей честной компанией.

О, позвольте мне прибегнуть к символике! Позвольте мне с пафосом провозгласить, что щавель был для нас воплощением свободы!

Завоеванной нами свободы! Горькой и сладостной свободы, которая достигалась ценой бесчисленных жертв: нулей в классном журнале, брани разъяренных родителей, взаимного непонимания, сидения в темных комнатах, таскания за уши, битья указкой по рукам, провалов на экзаменах, нотаций дома и, наконец, гримас, множества гримас.

Но скажите мне, куда теперь исчез щавель моего детства, почему я больше его не вижу? Где он сейчас растет? В каких закоулках опустелых дворов? В чьих запущенных садах, под какими кизиловыми деревьями? Где он? Где? Где?!

Дайте мне щавеля! Я хочу щавеля! Принесите мне щавеля! Я хочу умереть, строя гримасы!

Хотя этому трудно поверить, мне все же удалось застать блаженной памяти времена митингов в защиту республики[2].

Я был тогда совсем маленьким и носил круглый накрахмаленный воротничок, на котором мне ужасно хотелось нарисовать карандашом человечков, но всякий раз, как меня отпускали из дому, я устремлялся вслед за отцом, вцепившись в полы его сюртука, на пустырь, где когда-то пролегала улица доны Амелии.

Не подумайте, однако, что меня силой тащили на эти сборища или что я чувствовал себя не в своей тарелке среди разношерстной толпы вольнодумцев с республиканскими эспаньолками, карбонариев с усами и lavalières[3], взбитыми коками и туманными грезами о будущем во взорах.

Напротив, я сам просил, умолял, требовал, чтобы отец взял меня с собой, и, если он отказывался, ходил как в воду опущенный, надоедая всем хныканьем и слезами.

Когда я проказничал или приносил домой плохие отметки, худшим наказанием, какое только могли для меня изобрести, была угроза:

— Если ты не станешь хорошо учиться, мы не пустим тебя на митинг слушать Антонио Зе! Мы еще посмотрим, как ты будешь себя вести!

И я прилежно учил уроки. Я становился удивительно благоразумным. Я не убегал из дому поиграть в жара, не курил потихоньку. Боже упаси! На какое-то время я превращался в пай-мальчика, лишь бы мне позволили пойти на митинг и в новом костюмчике и накрахмаленном воротничке (том самом, на котором мне хотелось нарисовать человечков) жадно упиться волшебной риторикой, низвергавшейся с трибун, точно манна небесная.

Меня притягивала суматоха нашей умеренной революции, совсем как теперешних мальчишек футбол. Мне были знакомы имена всех ораторов, я знал назубок особенности их стиля, излюбленные образы и сравнения, привычные аргументы и торжественные финалы, завершающие выступления пышным фейерверком трескучих, как фосфорные спички, фраз.

Я воодушевлялся именно в тот момент, когда нужно было воодушевляться, и без устали, не боясь отбить ладони, аплодировал произнесенным с особым пылом речам.

И окружающие вели себя точно так же.

Они хлопали в ладоши и кричали, плакали и пели, словно эти взрослые мужчины с романтическими эспаньолками были моими ровесниками и тоже носили, в душе, штанишки до колен и детские воротнички, на которых им хотелось написать кровью из пальца: «Да здравствует республика!»

Потом я вырос. Перестал носить круглые воротнички. Надел длинные брюки. У меня начал ломаться голос. Я много читал и чем дальше, тем сильней увлекался чтением. Это мне помогло очистить сердце от всего наносного… Как-то раз я из любопытства перечитал речи ораторов-республиканцев, надеясь отыскать в остывшем пепле неистовство прежнего пламени, однако нашел лишь наивные фразы да барабанную дробь эпитетов.

И тогда энергичным и решительным жестом я швырнул эти речи обратно в ящик. Но… Но воспоминания о митингах крепко засели в моем мозгу. Не подействовал даже холодный шум рассудка. Воспоминания преследовали меня, не желали отступать. Воспоминания оставались жить.

Почему же?

Я много размышлял, недоумевая, почему сердце мое сжимается от тоски по этим шумным собраниям, над которыми реял гул оваций и взвивались фейерверки красивых слов.

Чтобы судить о них со всей справедливостью, я удвоил свое исследовательское рвение и внимательно, беспристрастно прочитал несколько речей — серьезных, пылких, обстоятельных, напыщенных, язвительных и просто глупых, приторно-слащавых.

Но и это не смогло заглушить во мне память о былых восторгах. Только теперь речам словно чего-то не хватало. Может быть, искренности. Может быть, вдохновения. Может быть, какой-то мелочи (но какой, уже никто не знал). Может быть, им недоставало солнца. Может быть, энергичной жестикуляции оратора. Может быть, внутренней убежденности. А может быть, детского воротничка!

Потому что весь этот очистительный огонь предназначался, по сути, моей душе в детском воротничке.

А я, к несчастью, уже постарел.

И мир тоже состарился вместе со мной.

(Только в отличие от меня ему не суждено умереть!)

Чтобы повести атаку на школьные экзамены, нет необходимости заряжать мой пулемет холостыми пулями педагогики или вновь пережевывать старые аргументы, которые пылко отстаиваются защитниками детства.

С меня довольно воспоминаний. Стоит закрыть глаза, представить, что ты стал меньше ростом и завтра должен отвечать дрожащим голосом теорему Пифагора трем экзаменаторам во фраках.

Едва я об этом подумаю, как во мне закипает непреодолимое желание написать памфлет, а вместо заголовка поставить рвущийся из сердца крик: ОНИ МЕНЯ УНИЖАЛИ!

Не беспокойтесь, доктор, я сейчас возьму себя в руки. Постараюсь взять себя в руки. Мне так не по себе, доктор, я-то знаю, что нездоров. Вся надежда на вас, порекомендуйте что-нибудь, дайте лекарство, просто пособолезнуйте, наконец, если излечить не в силах…

Два года, вот уже два года, как я терзаюсь… Молча, скрывая от всех свои муки и боль… Два года! Я не могу больше… Это наваждение, куда оно меня заведет? Выслушайте меня… Десять минут. Всего десять минут, не больше… Вот моя исповедь, будьте снисходительны. Нет, я не сумасшедший, пока еще нет. Только не думайте, что я выдумал эту историю. У меня есть доказательство, оно всегда со мной, страшное доказательство моей ошибки или моего преступления… Да, да, ошибки или преступления… Так слушайте. Был у меня друг, вы, доктор, помните, возможно, его, Норберто Майя, — вы знали его? Да, да, тот самый. Да и кто его не знал? Так вот, он был мой лучший, пожалуй, единственный друг. Познакомились мы в Генте, где вместе учились, он изучал право, я — инженерное дело. Не знаю почему, но привязались друг к другу — может, из-за того, что жизни у нас были разные, или характеры не похожи, интересы противоположны? А может, просто потому, что судьба нас свела в чужом краю, краю, который мы полюбили всем сердцем… Так или иначе, узы пылкой и тесной дружбы связали нас. Он был богат, а я беден как церковная мышь. Он сорил направо-налево деньгами, которые высылали ему исправно родители, а я, чтоб себя прокормить, подрабатывал, где только мог, и еле-еле сводил концы с концами, ведь от родителей мне досталась сущая безделица. Я был один на белом свете, ни родни, ни близких, он же всегда мог рассчитывать на помощь и поддержку состоятельной семьи… Когда учение закончилось, мне предстояло подыскать работу, и я возвратился в Португалию. А он пробыл еще некоторое время за границей, путешествовал и сорил деньгами родителей. Да, единственное, пожалуй, что он умел в жизни, — это сорить деньгами. Над жизнью он никогда всерьез не задумывался. Дела ничуть его не интересовали, да и диплом, который он засунул средь старых бумаг и писем на дно чемодана, был ему, по сути, ни к чему. К тому же, когда его родители погибли в железнодорожной катастрофе под Инсбруком, он стал наследником громадного состояния и распорядителем доли своей единственной сестры, она жила в имении Портела под Воугой… Сестра его была существо наивное, несведущее в мирских делах, мало разбиралась в том, что творилось вокруг. Воспитывалась она в Лериде, в монастыре. Когда брат посылал ей что-либо на подпись, она не задумываясь подписывала. Она знать не ведала, куда уходит наследство, но они и не делили его. Худший из недругов не распорядился б наследством так, как ее брат. За какие-то пять лет он промотал все. Путешествовал, играл в рулетку, пускался в умопомрачительные аферы, менял автомобили…

Я жил совсем в другом мире, постоянно в трудах и заботах. Он все чаще отсутствовал. Несмотря на разлуку, наша дружба не утратила искренности, пылкости. Из писем, из доходивших до меня слухов, от друзей и общих знакомых я знал обо всем, что происходило, знал об этом тайфуне, пожиравшем огромное состояние. Но я ни разу не решился написать ему по этому поводу хоть слово упрека, сунуться с советом или предостережением… Может быть, я напрасно не сделал этого, и, кто знает, не удалось бы тогда избежать стольких несчастий?.. С одной стороны, мне не хотелось лезть с советами, которых у меня не спрашивали, с другой — чего уж греха таить, доктор? — наверное, эгоизм… Я жил в нужде, хлеб насущный доставался мне в поте лица, и вообще — способен ли бедняк принять близко к сердцу разорение миллионера?..

Как-то на ночь глядя, эдак часов в одиннадцать, Норберто Майя вдруг объявился у меня в доме. Без предупреждения. Он вернулся из очередного своего путешествия. Неожиданное его появление не могло не удивить меня: ведь мы не виделись по меньшей мере два года. Каково? Он не произнес ни слова, просто вошел и сел, вернее, я бы сказал, рухнул на диван, сжал голову руками. Он явно был не в себе. Я подсел к нему и попытался по-дружески разговорить его.

— Что мне сказать тебе, — отвечал он, — все очень просто. Я нищ. От наследства, что мне и Жульете завещали родители, остались лишь дом да усадьба в Портеле. Все, все до нитки пущено по ветру, промотано, растрачено, заложено-перезаложено… Подлец я, подлец… Лишь сейчас я узрел, как низко пал и во что мне встали мои безумства. Я только что из Монако, пытал счастья в последний раз. Проигрался в пух и прах… Я обесчещен, а сестра… бедняжку я обрек на нищету. Да, да, я слабохарактерен, человек без руля и ветрил, богом позабытый… одним словом — ничтожество. Я не в состоянии пошевелить пальцем, собраться с мыслями… А как я обошелся с друзьями? Ведь вокруг меня ни души… И что будет с нею, если меня не станет? Бедняжка… О боже, как безумен я был! Одна, одна-одинешенька, без средств существования. Имению — грош цена. Управляли им никудышно, и теперь на доходы с него едва можно содержать прислугу. Положа руку на сердце, я не вижу иного выхода, как за все заплатить сполна!

И Норберто сделал многозначительный жест. В глазах у него стояли слезы. Признаться, до того я и представить себе не мог, как плохи были его дела.

Судорожно вцепившись в меня, он продолжал:

— Рикардо, ты мой единственный друг, ты один еще терпишь меня, ты единственный, на кого я еще могу положиться в этой жизни, к кому я могу обратиться. Прошу тебя, ради всего святого, что бы ни случилось, защити и охрани ее! Стань для бедной, несчастной сестры моей братом и другом, каким не сумел для нее быть я…

Я принялся успокаивать его, давать какие-то советы, говорить, что еще, мол, не поздно исправить былые ошибки и начать жизнь заново, быть рядом с сестрой, поступить, наконец, на службу…

— Да, да, конечно… Но каким образом? С чего начать? Ведь я ничего не умею, ведь я — ничто!

— Теперь больше, чем когда бы то ни было раньше, — говорил я ему, — ты обязан быть рядом с сестрой. Нужно ее подготовить, смягчить удар, выслушать ее… Ты не вправе ее бросить после того, как разорил… Во всяком случае, что бы ни случилось, я обещаю тебе не оставить ее одну!

Я обещал с легкой душой, ибо убежден был, что мое вмешательство никогда не понадобится. Норберто, сколько помню, был жизнелюбив и себялюбив самозабвенно, жуир, каких мало. Мог ли я принять всерьез его намерения? Даже если себялюбие и толкало его к самоубийству как к единственному выходу, в нем еще было довольно разума, чтобы остановиться… Мы обнялись, он благодарил меня, сжимал горячими своими ладонями мою руку…

С Жульетой я познакомился в год, когда возвратился из Бельгии: пришел ненадолго с визитом к родителям моего друга, они жили в Синтре. Это было маленькое, бледное, худенькое, белокурое создание. У нее были ясные глазенки, но она была так застенчива, что мне даже не удалось встретиться с ними взглядом. Она не пробудила во мне ни симпатии, ни даже любопытства. Уж больно была незначительна, недостаточно, что ли, развита для своего возраста. Виной тому, вероятно, было монастырское затворничество…

— Да будет так, — согласился Норберто, — но ты непременно должен оказать мне одну услугу. Я не в силах открыть Жульете, в какую пучину ее вверг. Прошу тебя, возьми на себя это дело. Все нужные сведения я тебе дам, поезжай в Портелу…

— Хорошо, раз ты настаиваешь. Но если ехать, так вместе: твое присутствие необходимо, ведь сестра меня едва знает…

На следующий же день Норберто, разложив документы, не упуская ни малейшей, даже самой горькой подробности, ввел меня в курс своих дел. Пламени в ветер не произвести таких опустошений в столь краткий срок.

Неделю спустя я отправился в Портелу. Норберто выехал туда заранее и должен был встретить меня на станции, в нескольких километрах от поместья.

В пути мной владела смертная тоска, я клял свое одиночество, тягостные, не сулившие ничего приятного дни в Портеле, дружбу, вынуждавшую оплачивать уважение к самому себе ценою жертв. Самолюбие мое, или, вернее, гордость бедняка, было уязвлено. Перед глазами у меня стоял образ бледной, несчастной, застенчивой девочки с белокурыми локонами, и ей мне предстояло нанести жестокий удар…

Когда я сошел с поезда, моего друга на полупустом перроне, сколько я ни смотрел вокруг, не оказалось. Донельзя раздосадованный, я вознамерился было с первым же обратным поездом отбыть восвояси. Но, как назло, поезд на Лиссабон уходил только завтра. Тут дежурный показал мне на старика, вышедшего в этот момент на перрон. Он шел к нам, держа холщовую кепку в руке. То был кучер из Портелы. Экипаж дожидался на улице, у входа в вокзал.

Дорогой я все думал: «Почему, почему он не встретил меня?» Коляску трясло и швыряло на ухабах из стороны в сторону. Тишина, что растеклась по окрестным полям, закралась и ко мне в душу. Бледные тени от виноградников теряли свои очертания, и местность вокруг, казалось, меркла и таяла на глазах… Я не стал приставать к старику с расспросами.

Между тем небо затянулось тяжелыми тучами, вот-вот должна была грянуть гроза. Резкий ветер со свистом прорвался сквозь кроны тополей и лавровых деревьев, золотистая листва смятенно зашелестела. Тревога в природе передалась и мне, утомленные, расстроенные мои нервы натянулись словно струны. Узкая, сутулая спина старика на каждой колдобине пританцовывала, причудливо извиваясь у меня перед самым носом. Не раз рисковали мы очутиться в придорожной канаве. Но опытные лошади вывозили, и костлявая спина впереди снова пускалась в свой странный танец. Я то начинал дремать, то пробуждался на очередном ухабе и опять трясся, пока не впадал в дремоту. Ехали мы медленно, окрестности были безлюдные, и мне наконец сделалось невмочь. Я легонько тронул кучера:

— Скажите, почему сеньор Норберто не приехал меня встречать?

Старик тяжело повернулся на козлах и сказал мне, что сеньор Норберто еще рано утром спешно выехал в Лиссабон, так как получил телеграмму.

— Вот оно что — телеграмму…

Во всю остальную дорогу мы не обмолвились больше ни словом. Непонятное беспокойство овладело мной. Я даже не ощущал, как крупные капли дождя хлестали меня по лицу. Что могло означать это неожиданное бегство в Лиссабон?

К старинным воротам усадьбы, на которых красовались гербы, мы подъехали уже совсем под вечер. Духота, небо темно-фиолетовое, свинцовое. Будто лицо висельника… Мысли в моей голове путались, в природе какая-то тревожность. Место заброшенное, кучер угрюмый — все вместе навевало желание бежать, обратиться вспять, не переступать порога этого дома, где меня ничего, кроме тоскливого ужина, не ожидало. Я предчувствовал это, это было в темных лохматых кронах деревьев, в странном безысходном уединении окрест.

Вдруг последний багровый луч солнца пробился из-под края облаков и как бы окровавил липы, дубы, эвкалипты; в воздухе пронеслось ощущение беды, закатное солнце окрасило все в трагические тона, и в этот миг кто-то окликнул меня… Я вздрогнул, по спине пробежали мурашки… Рядом, уже водрузивши мой чемодан себе на голову, стояла какая-то девчонка, и я пошел вслед за ней, сквозь промозглую темень парка, главной аллеей, обсаженной по сторонам могучими столетними липами и обросшей кустарником. В листве оглушающе гомонили птицы. Тьма сгущалась, беспокойство мое по мере приближения к дому все возрастало. Мне стоило неимоверных усилий, чтоб не поддаться единственному владевшему мной желанию, желанию, которое внушила мне моя впечатлительность, — повернуть вспять и бежать без оглядки. Залаяла собака, и чей-то голос одернул ее:

— Цыц, Рено!

Мы подошли к парадному входу, девочка метнулась куда-то влево, во тьму, и исчезла, а я остановился в нерешительности перед четырьмя ступенями, поросшими мхом. Приторно пахли какие-то неведомые мне цветы. Я оглянулся в сумрак, поглотивший парк. Птичий гомон затих. Сердце мое сжалось в тоске… Но вдруг дверь приотворилась. Дальше все произошло как в бреду… Сегодня мне трудно восстановить в точности, что произошло в тот момент… Никогда не забуду ее появления. Несколько мгновений, не произнося ни слова, мы смотрели друг на друга, я боялся пошевелиться. Она первая сделала движение мне навстречу, подошла к краю лестницы, и только тут я догадался снять шляпу. Вместо памятной мне девочки женщина — и какая женщина! — стояла передо мной. Исполненным грации жестом она пригласила меня войти, и даже в полутьме я сумел разглядеть красоту ее удивительного лица, проницательный взгляд нежных глаз, мягкие очертания пунцовых губ, матовую белизну кожи… Я чувствовал себя как во сне. Мое обоняние улавливало легкий и непривычный аромат — были то духи или просто веяло от нее свежестью, не знаю. Неужто та невзрачная институтка, на которую я едва глянул несколько лет тому назад? Мы поздоровались. Я услышал нежный, но уверенный голос, ее рука крепко и в то же время доверчиво пожала мне руку, и в памяти моей окончательно стерся образ неприметной девочки из Синтры. Один миг перевернул все. Я стал снова самим собой, но зажил будто не своей, а какой-то новой, неизведанной жизнью. Мы устроились в просторной старинной зале, и Жульета рассказала мне, что брат уехал в страшной спешке, ибо получил срочную телеграмму. В ее голосе не было ни тени сомнения или беспокойства.

— Он обещал по возвращении переговорить с нами о чем-то. — Она посмотрела на меня пытливым взглядом. Я отвел глаза, а она продолжила: — Видно, речь пойдет об очень важных делах.

— С чего вы взяли? (Она, слава богу, еще не знала о цели моего приезда.)

— Не могу сказать наверное, но мне кажется, брат с некоторых пор очень переменился, стал другим. После возвращения я просто не узнаю его. Мы всегда были очень дружны… Но в последнее время письма стали приходить все реже, он замкнулся в себе. Озабочен чем-то, из него слова не вытянешь. Правда, хоть и дружим мы с самого детства, он и раньше никогда не рассказывал мне о своей жизни, приятелях или делах…

— Но ведь так у нас сплошь и рядом бывает: брат и сестра живут себе врозь, каждый своей жизнью. Это порок, мне думается, нашей закоснелой, наполовину восточной методы воспитания, когда мальчиков и девочек взращивают в прямо противоположных условиях… Каков все-таки, как очевиден контраст между той относительной свободой, которой пользуются мальчики — их побуждают к самостоятельности, приучают ко всяческим превратностям и передрягам сызмальства, — и жизнью девочек, заведомо приговоренных к домашнему очагу, к затворничеству, освященному предрассудками, которые, право же, так смешны в наше время!..

Потом разговор зашел о том, как вольготно живется девушкам в странах, не столь приверженных к косности и старине, как наша. Я рассказал на сей счет кое-что любопытное, изложил разные точки зрения…

— Боже, да что ж это я? — всплеснула она руками. — Вам отдохнуть надо, дорога такая утомительная! Я на минутку покину вас. Франсиско покажет вам комнату. Да вы, наверное, с голоду умираете?

Ужин сблизил нас еще более. Свет от старой керосиновой лампы, мягко низливаясь на холщовую, искусно расшитую скатерть и старинную сервировку, сообщал всему какой-то особенный уют, придавал нашей беседе какую-то особенную доверительность. Все благовонье фруктового сада стеклось в столовую, чтобы овеять нас. Заботы отлетели куда-то прочь. Жульета, чуть порозовевшая, улыбалась мне. Мне, не видевшему ничего, кроме жизни одинокой, не ведавшему ласки, неизменно погруженному в труды и тяготы бытия. Мое существо преисполнилось радостью, я воспарил духом, обнаружил в себе целый мир чувств, каких дотоле не испытывал. Жульета, против ожиданий, была прекрасно воспитана и образованна, и далось ей это в уединении поместья. То ли она догадалась, что разговор о брате не слишком приятен мне, то ли по какой иной причине, но за ужином о нем почти не было речи. Окончив ужин, мы перешли в старую залу, увешанную по стенам фамильными портретами и коврами, уставленную старинной мебелью, древними амфорами — одним словом, всем тем, что в родовитых домах из поколения в поколение собирают про запас и в память о минувшем. Старый слуга внес канделябры, один поставил на фортепьяно, другой — на столик. Я подошел к окну: небо уже освободилось от туч и усеялось звездами, оно дышало, будто населенное мириадами загадочных живых существ. Я смотрел не отрываясь, и вдруг мне почудилось: черная тень промелькнула в небе. Вдали на проселке, подняв к звездам морды, зычно взревели тянувшие воз быки. Ветер стих, листва в непроглядном, затаившемся парке не шевелилась. Жульета присела к фортепьяно и заиграла. По мне, так восхитительно…

— Вы любите Брамса? — спросила она, перебирая ноты.

— Еще бы. Я с удовольствием бы послушал «Венгерские танцы». Давно их не слышал.

— Вот как раз ноты. Правда, для четырех рук.

— Замечательно! — обрадовался я. — Давайте сыграем вместе.

— Вы тоже играете? Как хорошо!

И она захлопала в ладоши с искренней радостью, отчего прелесть ее еще более увеличилась, и придвинула к своему стулу еще один.

— Садитесь и будьте умницей. Фальшивых нот я вам не прощу. Я ужас какая строгая.

— О, тогда буду стараться. Но я не садился за инструмент с той поры, как покинул Гонт…

— Какой позор! И вам не стыдно в этом признаваться? В детстве мне так нравилось, что Норберто тоже занимается музыкой, мы так любили музицировать вместе… Хотела бы я знать, на что только тратят мужчины время! Может, вам легче на басах? Тогда садитесь слева… Садитесь, не будем попусту терять время. Вам видно? Тогда начали…

И мы заиграли! Сомневаюсь, однако, чтобы те звуки, которые извлекали мои пальцы, напоминали Брамса! В жизни своей не играл я хуже. Мы от души потешались над моими промахами, но Жульета мне все великодушно прощала. Она почти касалась меня, я видел, как пульсирует у нее на шее жилка. И все же нас разделяли Гималаи. Когда я вконец запутался и попросил пощады, она предложила мне прогуляться по парку. Мол, она так привыкла, и я могу сопровождать ее, если только хочу. Надо ли говорить, что я обрадовался: это был прекрасный повод предать забвению мои неудачи на музыкальном поприще. Она выглянула в окно и сказала:

— Вроде не холодно. Я сейчас вернусь, — и легкой грациозной походкой удалилась из залы. Я остался наедине с собой, ход времени остановился, все сместилось, неясные мечты о любви и счастье завладели мной.

Когда Жульета вернулась, плечи ее покрывала тонкая шаль и вся фигура казалась оттого еще стройнее. В дверях сад пахнул на нас свежей ночной прохладой. Выйдя из светлого помещения, я с трудом ориентировался в темноте. Она вела меня за руку, моя неуверенность забавляла ее. Песок скрипел у нас под ногами, потом мы ступали по траве и опавшим листьям, и наши шаги делались неслышны. Я едва различал рядом, как сквозь густой туман, лицо своей спутницы. Скоро я приспособился к темноте, зашагал увереннее, с нею вровень, и даже осмелился взять ее под руку.

— Ваше уединение внушает зависть и пугает одновременно. Что делаете вы здесь в усадьбе одна?

— Одна? Пожалуй, вы правы, я и в самом деле одна. Всех живых душ, с которыми я общаюсь, — чета стариков в услужении да девочка, их племянница, вы ее видели.

— Что значит — живых?

— А то, что здесь всюду витают души усопших, им вольно здесь.

— Вы что же — верите в спиритизм?

— Нет, упаси боже. Но я верю в бессмертие нашей любви, наших помыслов — одним словом, в своеобычность всего того, что называют душой…

Мы остановились среди деревьев, и она показала на дом.

— Неужто вы не чувствуете, что дом, в котором четыре века подряд ключом била жизнь, не может быть пуст? То, что составляет сущность жизни, душа, не уходит из вещей, в которые она однажды вселилась: жизнь ведь есть еще и стремление к вечности.

И впрямь казалось, застывший в окружении вековых дерев и ночной темноты дом таит в себе жизнь и стережет неусыпно былые тайны. Сквозь затворенные ставни мне мерещились мечтавшие о своих верных рыцарях невесты, согбенные и седовласые старцы, перебиравшие дрожащими, скрюченными пальцами четки. Как от живой плоти, от стен исходило тепло. С грустной улыбкой Жульета продолжала:

— Что делаю я здесь одна? Оберегаю этот покой, души усопших, прошлое. Что ни говорите, уединение — благо. У кого чиста совесть, тому не страшно остаться и наедине с собой…

— Так говорил Паскаль.

— Правда? Ну, тогда я действительно права.

— Конечно, правы. Уединение под силу не всякому. Тем более когда жизнь искушает столькими радостями и удовольствиями.

— О, это смотря как понимать радости и удовольствия. Добро и зло внутри нас, человек весь соткан из противоречий. Мораль, верность предкам — вот мерило всему. Жить одному — это значит постоянно испытывать свое мужество, ибо все силы нашей души уходят на эту борьбу — борьбу добра со злом.

Ее речи производили странное впечатление; они, очевидно, были внушены ей монастырским воспитанием.

— Дружу я больше всего с Розой, она знает столько историй, и с Рено.. — Она звонко позвала: — Рено! Рено!

Пес тут же в ответ залаял.

— Пойду спущу его. Он преданный мне друг и, когда со мной, очень смирный. Пусть вас не пугает, что он такой большой. Он добрый.

И ее светлая фигурка растворилась во тьме меж деревьев. Я застыл как статуя. Вскоре какое-то черное чудище вприпрыжку подбежало ко мне и торопливо обнюхало. Я в испуге попятился: это был Рено, громадная немецкая овчарка. За ней показалась Жульета.

— Он мой постоянный компаньон по прогулкам.

В молчании мы двинулись по аллее.

— Вы знаете, — вдруг нарушила тишину Жульета, — я иногда с благодарностью и тоской вспоминаю о монастыре. Там жилось просто и весело. Впрочем, сейчас эта жизнь меня вряд ли устроила бы. С годами мы меняемся!

Еще какое-то время она рассказывала мне о монастыре, о письмах, которые ей писала настоятельница Тереза, об умерших и невесть куда канувших подругах. Нежный, прозрачный голос ее ласкал слух.

Как, в силу каких причин удавалось ей сохранить свою прелесть и свежесть в уединении? Не скрывала ли она в глубине души какие-нибудь желания, не испытывала ли ее плоть какого-то томления? Но нет, ни желания, ни прихоти, ни даже отречение от них — ничто не сквозило в голосе Жульеты. В волнении я склонился над ее душой, словно над чудесным, но — увы! — лишенным аромата цветком… Ее рука легонько опиралась на мою руку, непринужденно, не ведая кокетства. А меня меж тем неудержимо влекло к ней. Впереди, вынюхивая что-то, бежал Рено. Пройдя еще немного, Жульета сказала, что пора возвращаться. Волей-неволей я подчинился, хотя мог бы продолжать нашу прогулку бесконечно.

Мы простились, и старый слуга проводил меня в комнату на втором этаже. Проходя холодным коридором, я чувствовал, как невыразимая тоска охватывала мое сердце. Воздух казался мне застойным и тяжелым, словно время сгустило его. Комната напоминала тюремную камеру. Едва я переступил порог, как в голове у меня помутилось — так иной раз бывает, когда на ум приходит нелепица, — и мной вновь овладел приступ одиночества.

Огонь на ночном столике тускло высвечивал голые белые стены и узорчатый атлас постели. Я раздевался медленно, рассеянно и никак не мог отделаться от странного и сильного впечатления, которое произвела на меня эта девушка. Ее глаза все смотрели на меня, в ушах все звучал ее ясный, спокойный голос, который так не вязался с поэтичным ее обликом.

Потом я вспомнил своего друга: почему он так спешно уехал? В душе я корил себя за то, что совсем позабыл о нем, меня снедали угрызения совести, на сердце скребли кошки. Как мы оказались вдвоем, Жульета и я, можно сказать, одни (слуги занимали флигель) в этом огромном доме? Сколько еще будет длиться такое двусмысленное положение? Дом внушал мне печальные мысли, и даже нежная прелесть Жульеты, цельность ее натуры, так нечаянно раскрывшаяся в нашей беседе, не могли их стереть. Я всегда внутренне содрогался пред неизбежностью, неотвратимостью надвигающихся событий.

Я лег в постель, и два долгих часа мои глаза тщетно блуждали по страницам какой-то книги. Меня угнетала тишина, — непривычная тишина, та, что будоражит сильнее шума и приводит в движение многосложный механизм нашего сознания… Я отложил книгу, стал разглядывать комнату, мебель, стены, и взгляд мой в конце концов упал на распятие, висевшее в изголовье кровати. Сколько поколений обращали к нему свои молящие, страждущие, благодарные взоры! Какая беда иль случай в далеком прошлом занесли сюда это распятие? Я думал о людях, что страдали, любили, рождались на свет и испускали дух здесь, на ложе. Простертый недвижно, пластом, среди безмолвия, отчетливо ощущал я прикосновение костлявой руки смерти, и холодный пот выступал у меня на лбу. Часы на тумбочке лихорадочно стучали. Смертельная тревога стесняла мне грудь. Нельзя же допустить — не так ли? — что одна встреча с Жульетой преисполнила мой мозг столькими черными мыслями. И все-таки, каюсь, именно так я думал… До этой встречи, признаться, любовь меня тревожила весьма мало. Но вот этот мир затаившихся чувств дал о себе знать, замутив мой покой, мои помыслы, разум… Эта образованная, тонкая, пленительная женщина, что явилась мне нечаянно вместо скучной и бесцветной институтки, привела в болезненное расстройство все мои чувства. Досадуя на самого себя, я загасил свечу и тщательно укутался в одеяло. Я все не мог согреться, но лежал неподвижно, в надежде, что сон наконец снизойдет на меня и поглотит тревожные мысли. Ничуть не бывало. Время тянулось ужасающе медленно, мне пришлось переменить позу. Перед моими закрытыми глазами проносились видения. Вдруг лицо мне обдало холодным воздухом, и я вздрогнул. Завыл пес. Я поднял голову и стал прислушиваться. Вой, протяжный и заунывный, повторился, будто прозвучали в ночи одиноко чьи-то рыдания… И сызнова вой — замогильный, глухой и тягучий. Я не суеверен, но волосы у меня поднялись дыбом. Зарывшись лицом в подушку, я заткнул уши, но вой как дурное предвестие преследовал меня. И тут я осознал (не обращайте внимания, доктор; мои глаза наполняются слезами всякий раз, как об этом вспомню), что подле меня есть нечто живое.

Одеяло и простыни вдруг сделались легки, невесомы, будто их приподняла чья-то невидимая рука. Мне стало холодно и неловко оттого, что я наг. Я завернулся в одеяло еще плотнее, натянул его на глаза, чтобы, не дай бог, чего не увидеть… Я дрожал от холода и еще, видно, от страха. Я так боялся обнаружить это «нечто» возле себя, что не осмеливался шелохнуться. А пес все выл, и выл ужасно — так, наверное, в час кораблекрушения воет сирена, взывая о помощи. В промежутке меж двумя завываниями на нижнем этаже яростно хлопнула дверь, и дом прямо-таки затрясся. Кровь бешено забилась у меня в жилах, по лицу покатились слезы. Страх обуял меня, доктор, чудовищный страх! Я испытал такой ужас, я и по сей день не могу от него отделаться…

Невесть откуда понеслись необычные звуки: раздался бой часов, которого я до той поры ни разу не слышал; часы пробили три, без перерыва — четыре, а затем, будто с цепи сорвавшись, пять. Потом поплыла мелодия — старый менуэт; у меня от него ум за разум зашел, померещилось: пришли из древних могил на бал приведений мертвые. В коридоре то сновали, постукивая торопливо каблучками, взад и вперед дамские туфельки, то тащили какие-то тяжелые вещи. И вновь мрак в доме наполнился старинным переливом какой-то причудливой мелодии. Пес по-прежнему молил о помощи, как будто на него под покровом ночи напала стая волков. Из-за стены донеслись стоны. В комнате еле слышно заполоскали крылья, и кто-то потянул за простыню… Вкруг меня творилось нечто таинственное и пугающее. В какой-то момент мне показалось, что все успокоилось, и я даже высвободил из-под одеяла голову, но тут страшный грохот в коридоре принудил меня привстать: где-то ломились в запертую дверь. Невероятным усилием воли поборов страх, я крикнул:

— Кто там?

Я не узнал звука собственного голоса — так бывает, когда говоришь во сне и просыпаешься. В комнате царил непроглядный мрак! Два, три, пять раз я безуспешно чиркал спичкой, прежде чем мне удалось засветить свечу: у меня тряслись руки. Снова раздался стук, еще более страшный, глухо затопали чьи-то ноги… Собравши все свое мужество, я решился. Собака выла, взбесившиеся часы визгливо выводили менуэт. Я достал из чемодана револьвер, накинул на плечи пальто и, прихватив подсвечник, выглянул в коридор. Казалось, домом владеют духи ада. Полы, двери, старые стены — все издавало звуки. Моего лица и волос касалось чье-то дыхание, то горячее, то холодное, дыхание, от которого кровь стыла в жилах. Но вот песий лай стал угасать, отдаляться, пока окончательно не заглох. По мере моего продвижения удалялись и загадочные звуки. Меня знобило от страха. Но я шел. Зачем шел, я не знал. Подойдя к парадной лестнице, я наклонился над перилами и крикнул:

— Есть тут кто? Отзовитесь!

Голоса стихли, потом мне вроде почудился сдавленный смех, напоминавший не то хлопанье голубиных крыльев, не то шелест ветра под кровлей. Неожиданно раздался такой грохот, что я только чудом не выронил подсвечник.

— Держись! — подбадривал я себя, — чего тебе бояться? Ведь ты и живых не боишься! Ступай смело!

Я решительно стал спускаться по лестнице вниз, и сверхъестественное «нечто» сопровождало меня. По коридорам и залам почти неслышно скользили чьи-то шаги. Дверные запоры отлетали сами собой при моем приближении. Я поднял над головой подсвечник и увидел какую-то тень, похожую на человека… Что-то проносилось то и дело мимо меня, обдавая ветром. Правду сказать, я не ведал, куда шел и зачем. Я двигался наугад, навстречу привидениям, коридорами, которые едва узнавал. Вдруг сквозь щель под одной из дверей я увидел свет. Я еще не знал, как поступлю, а передо мной, кутаясь в меховое пальто и держа в руке канделябр, уже стояла Жульета. В ее расширенных зрачках сквозил ужас, волосы были в беспорядке, губы приоткрыты.

— Что это, о господи? Что творится вокруг? — прерывающимся голосом спросила она.

Ее перепуганное лицо заставило меня забыть собственные страхи. Я быстро спрятал револьвер и подошел к ней.

— Творится что-то несусветное, — продолжала она. — Я никак не возьму в толк… А вы слышали? Что это? Рено воет и воет, беспрестанно… О, какая кошмарная ночь! Глаз сомкнуть нельзя… Это все дом — я вам говорила? Такого еще никогда не случалось, это впервые… Вы что, всю ночь на ногах?

— Нет, я только что встал…

Она дрожала всем телом. Я успокаивал ее как мог:

— Мы, наверное, стали жертвами галлюцинаций…

— Оба сразу? — спросила она с ужасом.

Ее взгляд вновь заставил меня забыть о себе. Я взял ее за руку и предложил переждать вместо в гостиной, пока все это не кончится. Она безропотно повиновалась. Там мы присели рядом, бок о бок, на широкую софу в стиле «ампир», с портретов на нас отрешенно взирали предки. Наших свечей не хватало на все помещение, и углы его оставались сокрыты тенью. Сквозь оконные стекла нездешний звездный свет лился в залу. От холода и еще от испуга длинное, стройное тело ее билось в ознобе, и дрожь эта передавалась мне. Откуда-то снова донесся неясный гул голосов, и страх стал забирать и меня. Нечаянно — в этот миг я шептал ей на ухо слова успокоения — моя рука коснулась ее груди. Ни один мужчина, поверьте мне, доктор, не испытал в жизни еще подобного вожделения — непостижимого, безудержного, всепоглощающего, поистине сатанинского. Перед нами, я видел, разверзлась бездна, она манила меня, властно к себе притягивала… Меня обуяла страсть, животная похоть. В доме свершалось невообразимое, и рассудком я понимал, как неуместны, прямо-таки святотатственны мои побуждения. Но рассудку я уже был неподвластен: в венах моих струился огонь. Мое объятие становилось все тесней и тесней, и груди ее, упругие и округлые, по-детски робко и доверчиво поддавались ему. Вдруг, невесть чего испугавшись, она зарылась головою в мое плечо. Ее дивные волосы щекотали меня, руки судорожно обхватили плечи, и опьяняющий аромат ее теплого тела окончательно помутил мне разум. Одна из свечей догорела и погасла. Не знаю, какие слова я говорил ей — наверное, то были слова нежные, пылкие, страстные. Плакала она или нет, не знаю. В какой-то момент мне показалось, что она плачет. Ее трясло как в лихорадке, и я понял, что страсть проникла и к ней в кровь… Мы забыли про все на свете. Как наши уста слились в поцелуе, не помню. Ее пальцы стискивали мне голову, ласкали лицо, шею с каким-то нервическим пылом, чуть ли не с остервенением. Дернулся и исчез последний язычок пламени. Мы оказались во тьме. Одни в целом мире. По-прежнему через окно нас видели лишь мерцавшие каждая на свой лад звезды.

Так протекла ночь нашей свадьбы, свадьбы, которой заправляла нечистая сила…

Когда я очнулся, в окна уже сочился серый свет утра. Жульета спала, голова ее покоилась у меня на плече. Из-под шубы выглядывали ее прелестные плечи и нежная грудь, приподнимаемая дыханием. Поразительные тишина и спокойствие царили в доме. Я замерз, тело ломило. Я укрыл Жульету получше, и с уст ее во сне сорвался вздох. Сознание того, что я наделал, ужасало. Я горячо молил господа избавить меня от этой муки, свою вину я был готов искупить любой ценою, даже ценою жизни. Стало светлее, и теперь я уже видел Жульету хорошо. Слезинка, выскользнув из смеженных век, скатилась по длинным ее ресницам на щеку. Свет возвращал к жизни окружающие предметы. Мне хотелось прижать Жульету к груди, поцеловать. Но малейшее поползновение сделать это, даже само чувство нежности к ней оживляли в моей памяти изнурившую мне вконец нервы кошмарную фантасмагорию минувшей ночи… Ее веки вдруг приоткрылись, и наши взгляды встретились. Я думал, она улыбнется. Но она испуганно вскрикнула, вскочила и бросилась вон. Я остался один, в полном замешательстве. Крадучись я поднялся к себе; печальный холодный рассвет делал комнату еще менее уютной. Я повалился на кровать и, утомленный переживаниями, не помню как, вскоре уснул. Когда я проснулся, в окна уже лилось солнце. Птичье пение, что доносилось с деревьев, вновь исполнило мою душу томлением. Я поднялся, быстро оделся и решительно направился в залу с твердым намерением разрубить этот ужасный гордиев узел. Жульета еще не выходила из спальни, и, хотя мне не терпелось увидеть ее немедленно, отсрочка позволяла заранее обдумать слова, которые я должен был ей сказать. Солнце уже совсем освоилось в парке, который вновь ожил и еще более посвежел, и теперь весело обегало дом, одну комнату за другой. «Хорошо бы пройтись вдвоем», — думал я. Все казалось мне простым и решенным.

В залу вошел старик, неся на подносе завтрак и почту — газеты, письма и телеграмму. Опять телеграмма? Что это могло бы значить?

— Барышня читает почту в гостиной…

— Перво-наперво отнесите телеграмму. Может, это срочно. Прямо в спальню.

Старик вышел. Страшное беспокойство охватило меня. Я не притрагивался ни к завтраку, ни к газетам. Нервы мои болезненно напряглись в ожидании… И вдруг в спальне раздался вопль. Я вскочил. Застучали чьи-то шаги, кто-то споткнулся, потом снова заспешил коридором, и вот наконец дверь распахнулась. На пороге стоял ни жив ни мертв старик.

— Сеньор, поспешите… телеграмма эта, будь она неладна…

Я и так все понял. Кинулся бегом в спальню. Боже, какое несчастье. В ушах у меня все звучали слова Норберто: «Что бы ни случилось… что бы ни случилось…» Жульета лежала распростертая на ковре, возле кровати, в беспамятстве, зажав в кулачке смятую телеграмму… Расправив бумажку, я прочитал: «Норберто тяжело ранен револьвера», и подпись: «Антонио Басто» — это был его друг.

Вот, доктор, эта телеграмма, возьмите. Это и есть доказательство, о котором я вам говорил.

Я смотрел и не верил ни себе, ни телеграмме, ни собственным глазам. «Что бы ни случилось… что бы ни случилось…» Мне казалось, еще немного — и я поврежусь в уме. Я читал и перечитывал эти четыре роковых слова. Конечно же, Норберто стрелял в себя сам. Жульета не приходила в сознание. Огромный груз, который вот-вот раздавит, лежал, казалось, у меня на плечах. Я взглянул на свои руки: они были в крови… красные-красные от крови. Меня обуял безграничный ужас. Растолкав всех — старика, старуху, девчонку, которые стояли в дверях, я бежал, бежал без оглядки.

Бросил ее как последний негодяй.

С тех пор, доктор, я не ведал ни минуты покоя. О Жульете долго не имел никаких сведений. Позже узнал, что она в тот же день умерла. Я не выдержу, если еще раз об этом услышу…

Так ответьте же, доктор, болен ли я или нет. Скажите, что со мной?

Он протянул мне свои ухоженные белые руки с синими прожилками и проговорил глухо, упавшим голосом, в котором сквозил страх:

— Вы видите, доктор, видите: пятно не исчезает… Вот оно снова проступает. Смотрите, оно растет и расплывается прямо на глазах… Оно несмываемое, это пятно!

В ужин хозяин, явно не в духе, попрекнул его ни с того ни с сего бездельником и сказал:

— Будет шутки шутить. Набивай брюхо, сегодня в ночь двинем, коли чего не выйдет…

Двинем так двинем. Моргадо покладисто склонился к кормушке. Есть не хотелось. В желудке еще бурчало от травы, нащипанной под вечер на косогоре, а потом, невесть от чего, защемило сердце: ведь хозяин не слишком-то щедр на сено.

И все ж таки, если по правде, хозяин ему нравится. С того дня, как шесть лет назад на осенней ярмарке тот высмотрел его в скопище всяческой животины и припечатал тяжелой пядью своей по заду, Моргадо проникся симпатией к его коренастой фигуре и краснощекому лицу, пышавшему весельем.

— Сколько за ишачка?

— Двадцать монет.

— Разве ж он на двадцать тянет, язви тебя дьявол в душу?!

— Двадцать, и точка!

— Бери за недомерка шестнадцать, и то переплачиваю…

Ну и ловкач! А как Моргадо увидел, что краснощекий отсчитывает шестнадцать монет да прилаживает узду, так и задрожал весь от радости. Вот где сидел у него пьянчужка мельник! Один бог знает, как надоело ему крутогорьем взбираться на эту чертову Кеду и слушать околесицу вечно хмельного Лентяя. Моргадо не жалуется, он двужильный. Тащит, бывало, у себя на горбу пятнадцать алкейре[5], будто это и не пятнадцать алкейре кукурузы, а пух. Потому-то — что пьяный, что трезвый — Лентяй и заламывал за него на ярмарках двадцать монет. Это ж какие деньги! Недаром все отступались.

— Не золото ж возить на нем!

Вот и суждено ему было возвращаться в свой закуток на мельнице, закуток, выгороженный у самого мельничного колеса, всегда мокрого и вертевшегося с адским грохотом, а назавтра снова тащиться на гору и слушать, как Лентяй выводит старинную песню:

— О, Зе, как шуршат твоей юбки оборки…

Вся кормежка — вереск, полова-солома, да хорошо, если перепадет изредка пригоршня-другая овса. Не жизнь это! Вот и забилось у него сердце, когда этот малый хлопнул его по заду своей тяжелой ладонью. Едва новый хозяин взгромоздился на него и поворотил на дорогу в Фейташ, как от радости его понесло, будто на крыльях. Как добрались, хозяин прикрыл его попонкой от холода и насыпал в кормушку крупной белой кукурузы. Ночь прямо в день обратилась! Само собой, и здесь не одни были розы. Нет, конечно. Один бог знает, что значит работать у возчика. Да ведь добрая еда и питье совсем не во вред работе. Правда, иной раз хозяин, чтобы его подбодрить, и бросит с укором:

— Ох, Моргадо, Моргадо, ты взялся меня вконец разорить!

Моргадо помалкивает. Бывает, снимет хозяин с него сбрую и пускает впереди других — вот это удовольствие!

Но когда на этот раз он поднял поклажу, на сердце у него было муторно. Ужин не пошел впрок, одна утеха и есть — воспоминания об этой славной поре, да и те разные — серединка-наполовинку.

— Ну трогай, трогай! Как-никак, добрых шесть легуа[6] по горам-то…

Не по душе ему такое обращение. Не любит он, когда вот так приходится в путь отправляться. Потому и шагает он сейчас, кляня все на свете.

Последнее селение осталось внизу, и теперь они брели горной дорогой, в кромешной тьме, подхлестываемые нудным, холодным дождем. Такая уж тут зима: либо снежные метели, которые выматывают душу и нагоняют тоску, либо вот такая погода — промозглая, холодная да резкий, порывистый ветер. Хозяин шел позади. Оба молчали. Только шаги хрустели по гравию, и скалы настороженно прислушивались к ним в ночи.

В жизни у него не было более тягостной дороги. Никогда еще не приходилось ему ступать так опасливо, как нынче, пугаясь цокота собственных копыт. И до рассвета далеко! По всему телу пробежал озноб, и Моргадо с тоской подумал: «Скорее бы утро».

Боже, когда наступит это утро! Хозяин говорит, шесть легуа. Ясное дело, тащиться теперь до самой долины Вила-Поука. Не без пользы, правда: вставать спозаранок не понадобится. Вся ночь как раз уйдет на дорогу.

По спине прямо судорога пробежала, как он представил себе, сколько пройдет еще времени, прежде чем покажется солнце и рассеет все это наваждение, которое делало дорогу нескончаемой. Правда, от мысли, что хозяин рядом, стало чуточку легче. Моргадо почти не видел его; дорога была узка, а темень — хоть глаз выколи. Но он знал, что хозяин теперь впереди и, если что, придет на помощь. Да и зачем — помощь? Что может случиться? Споткнется? Это с его-то ногами? Не дотащит мешки? Хоть поел скверно и того хуже спал, разве это груз для него — три мешка с рожью? Нет, конечно. Но мало ли что повстречается на дороге — вот чего он страшится…

А может, пронесет чудом… И он еще перебирал возможные беды, когда слух его пронзил леденящий душу вой.

Дрожь охватила его. Он мгновенно напрягся, покрылся холодным потом, затяжелел, будто камень повис на шее. Всего на миг. И тут же повод упруго натянулся. Это хозяин. И не надо, только не надо падать духом.

Но почему хозяин вдруг пятится и останавливается возле него? Дело дрянь…

И сызнова вой, уже совсем рядом, пронзает ночную темь. Оба, будто связанные одной веревкой, как нечто неразделимое, торопливо, прерывисто дыша, двинулись вперед, во тьму ночи.

Все напрасно! Ни к чему эти старания. Моргадо хорошо знает, ему ли не знать: их преследует по пятам голодная волчья стая, а волки чуют добычу и за сто легуа. Да и вой уж несется со всех сторон, тут надейся только на чудо.

Недаром перед тем, как идти, сердце предвещало ему недоброе. Уже несколько дней мрачные предчувствия теснили грудь… Ужин не полез в горло, одолели воспоминания, чертова эта дорога, и хозяин, странное дело, слова не скажет…

Но тут как раз вырвался из груди хозяина хриплый вопль:

— Пропали мы с тобой, Моргадо! Будь трижды неладна моя судьбина!

Моргадо сразу и не взял в толк, с чего это хозяин кричит. К чему бросается словами, вопит, топочет посередь дороги сапожищами, словно один хочет наделать шуму за тридцать человек? Может, чтобы напугать волков, обмануть их: мол, не одни они — человек да скотина — бредут этой проклятой тропой во власти божьей. Но, коли так, он обманывает себя, это уж точно. Скорее чутьем, нежели зрением, Моргадо уже различал невдалеке сверкавшие голодом волчьи зрачки. Не иначе и хозяин их видит — с чего бы он стал вдруг высекать из кремня искры? Да разве волков испугают те жалкие искорки, что вылетают у него из-под рук?! Если нет у него другого средства, если в кармане у него нет револьвера, каким на ярмарках, когда начинается драка, люди убивают друг друга, то они и впрямь пропали. Спасти их может только один из тех ужасных выстрелов, вроде раскатов грома, какие разгоняют толпу в мгновение ока. Если не это, то что? Он уже различал сквозь потемки три безгласные и оттого еще более страшные волчьи фигуры.

И вот, вместо того чтобы выхватить спасительное оружие, какое способно на расстоянии в тридцать-сорок шагов отправить на тот свет и человека, хозяин шагнул к Моргадо и, даже придержав его, разом обрезал крепившие груз веревки. Мешки с рожью упали на щебень тропы.

Это что за уловка? Может, хозяин решил спастись бегством? Может, он вскочит сейчас на него верхом — только бы вырваться из ущелья? Нет как будто бы. Печальная мысль вдруг явилась ему: хоть ты и был когда-то дюж и способен снести что угодно, не те у тебя сейчас ноги, Моргадо, что в молодости. Не потребует же от него хозяин этого после трехчасового пути по камням, ведь он не спал и почти не ел, да и волки уже наступают на пятки! Ему просто не хватит сил. Вьючный осел — не скаковая лошадь. Это у цыган кони то под седлом, то как тягло. И все-таки пусть хозяин не думает, что Моргадо отказывается. Нет уж. Он бежал изо всех сил и будет бежать, пока жилы не лопнут. Голова идет кругом, к тому же не уверен он, что за здорово живешь волков провести можно.

— Наддай, наддай, Моргадо, волки…

Что он — глух и слеп? Разве не предвидел он этого? Пусть так, он повинуется. Хозяин, освободив Моргадо от груза, вскочил на него верхом, поворотил вспять и пустил во весь опор по тропе к дому.

Увы, стая проделала то же самое. Пять страшных волков бегут с ними рядышком. Эх, хозяин, тебе бы какое-никакое ружьишко! А так — погибель!

Утро все никак не настанет! Копыта нестерпимо ноют, пот градом льет по бокам, ноги как деревянные, а скачке ни конца ни краю не видно. Зари хоть бы краешек!

Они мчались, и ветер все крепчал да крепчал. И даже посвист его отдавался в ушах, как издевка над их бессмысленным бегством.

— Не выдай, Моргадо! Держись, дружище, за ради всего святого!

Невмочь ему больше. Не хочется подводить хозяина да и себя тоже, но если ноги не повинуются… Вот бег все тише. Боже, как он выбивается из сил, чтобы не рухнуть наземь.

— Ублюдок, что мне, погибать из-за тебя?!

Вот до чего он дожил! Сколько хозяин бил его кнутовищем по голове, бокам, по чему попало, а тут еще оскорбил, и как! Все, он выдохся окончательно. Лупи, коли ножом в шею, твори, что хочешь… Он сделал, что смог. А теперь…

— Ты нас погубишь обоих, каналья!

Все это лишнее. Он сделал, что смог…

Один из волков выскочил сбоку на дорогу.

— Эх, пропали мои шестнадцать монет, плакали мои денежки…

Последних слов он не понял. Остановился в изнеможении, тело было как в огне. Голова гудела от ветра и ударов. Поэтому смысл сказанного не сразу дошел до него.

Только через мгновение. Через мгновение, когда человек уже спрыгнул на землю и, враз сдернув сбрую, оставил его, всего в мыле, беззащитного, на съедение зверью… Он спасал свою жизнь ценою его жизни. Ему жаль своих монет!

Наконец-то пришло время рассвету. Моргадо только глянул вслед поспешавшему угорьем с его сбруей хозяину, как ближний из волков уже вцепился ему в загривок, и вокруг в первых лучах все стало обретать истинные очертания и смысл.

Из глубины ночи слышался лай собак. Двое всадников въехали в ворота, и копыта их коней дробно простучали по плитам двора, кое-где уже покрывшимся клочьями снега. На пороге появился слуга с фонарем. Кони стали, выпустив сквозь расширенные ноздри два клуба белого пара, и били копытами землю. Антонио Роке спрыгнул с седла и сказал своему спутнику:

— Почисти их и отведи в малый загон, там теплее. — И добавил, обращаясь к парню с фонарем: — Посвети-ка вон там.

И, повернувшись спиной, он пересек двор и поднялся по гранитной лестнице, где старый Жоаким подымал высоко над головой керосиновую лампу с тремя фитилями.

— Храни вас бог, сеньор Антониньо, добро пожаловать.

— Добрый вечер.

— Как здоровье папаши с мамашей, и сеньоры доны Энрикеты, и сеньора Жозе?

— Все здоровы. Прикажи подать ужин. Я только переоденусь.

— Да вы весь, верно, промокли, весь промокли. Ну и ночка!

— Дай сюда лампу.

И он направился в комнаты — сбросить мокрое платье. Но холод словно застрял в теле. Камин в столовой уже остыл, и он пошел в кухню, куда ходил погреться когда-то в детстве. Кухня, как и все кухни в старых домах провинции Бейра, представляла собою просторное помещение с очагом в глубине, где потрескивало высокое пламя. Вокруг стояли скамьи и табуреты, на которых обычно рассаживались слуги и те, кто любил теплую компанию.

— Добрый вечер.

И все, кто был в кухне, узнав голос хозяйского сына, разом вскочили на ноги. Антонио Роке сел, вытащил щипцами горящий уголек, зажег сигарету и обвел взглядом присутствующих.

— Сядьте.

— С вашего позволения…

Последовала тишина. Слышалось лишь бульканье трех больших железных котлов, укрепленных каждый на своих трех ножках в глубине очага, где кипело варево для свиней и откуда торчали красные стебли свеклы, вылезавшие из-под тяжелых черных крышек. Сучья сосновых поленьев вспыхивали с треском и гасли, как падающие звезды.

— Так какие тут у вас новости?

— Все по-старому…

— Счастливый край.

— Кто знает, сеньор Антониньо)… Может, в других местах еще хуже…

— Работа тяжелая, а заработки плохие…

— Верно говорит.

— Было бы здоровье да ломоть хлеба…

— И то правда. Но вот люди уходят. Помер дядюшка Жоан Фуншо.

— Бедняга. Да он совсем не старый был.

— Зараз кончился, обмер да и упал вниз лицом у самой двери. Уж с месяц тому будет. Жена плакала, жили будто хорошо, да ведь знаете, хозяин, как в песне поется:

Это давильщик рассказывал.

— А про Инасио вы уже знаете? Нет? Жену убил.

— Неужто? За что же?

— Говорят, Белый Волк ему явился.

Один из пастухов заметил тихонько:

— Так оно и есть.

— Да вы всегда всему верите! Такое просто в голове не укладывается. Глупая выдумка!

— Но, хозяин, я же сам его видел и чуть ума не решился, все уж на мне крест поставили…

— Ума ты лишился с рожденья. При чем тут Белый Волк? Может, и был там какой волк, да, верно, обыкновенный.

— Ах, хозяин, может, вы и правы, да не дай бог, чтоб он вам как-нибудь на пути попался!

— Дай бог, чтоб он мне попался, я с него шкуру сдеру и сделаю хороший воротник в подарок Жертрудис.

— Чур меня! Господи, огради!

И старуха, сорвавшись со скамьи, кинулась куда-то в угол, мелко крестясь. Белый Волк был грозным призраком этих мест. По всему нагорью говорили, что кто его увидит, в того вселяется злой дух и тот обязательно совершит что-нибудь ужасное. Это было самое устоявшееся поверье, рождавшее в людях окрестных селений чувство обреченности. К счастью, призрак не показывался подолгу. Люди уже начинали думать, что он издох. Последние девять лет его и вовсе не видели. Но бедняге Инасио, по прозвищу Скороход, было, значит, так уж на роду написано — когда он вышел с мельницы и глянул перед собой на сосновый лес на горном склоне над рекою, то сразу и увидал его: огромный, белый и прямо на Инасио смотрит, а глазищи ровно огнем горят. Инасио словно к земле приклеило, и только когда зверь пропал вверх по склону, он собрался с силами, чтоб добежать до дому. Вбежал, а на самом лица нет. Бросился на койку вниз лицом и заплакал как дитя. Жена услыхала, прибежала из кухни, перепуганная, спрашивает, что с ним приключилось. А он: «Оставь меня!» — кричит. «Да что с тобой?» — «Оставь, говорю!» Она его за плечи трясет, испугалась сильно. «Манел! Манел! Да что с тобой?» — «Оставь меня!» И плачет как ребенок, а жена, вся растрепанная, так и виснет на нем. «Отпусти, худо будет!» — «Пресвятая дева!»… Тут он оттолкнул ее с такой силой, что она упала прямо на гарпун и проломила себе голову. Враз померла, ахнуть не успела.

— Ах, хозяин, страсти-то какие: был человек как человек и вдруг в него бесовская сила вселилась.

— Ладно, давайте поговорим о чем-нибудь другом, тут мы не поймем друг друга. Вы все готовы поверить любой глупости, какую вам расскажут. А ты что сидишь в углу и молчишь? Как там насчет куропаток и лисиц?

— И счету нет.

Это сказал, впервые открыв рот, Дока, самый молчаливый человек и лучший в здешних горах охотник. Когда к нему обращались с вопросом, он отвечал, но обходился при этом двумя-тремя словами, а еще чаще — одним. «Что ты делал в Бразилии все эти двадцать лет?» — «Бедовал». — «Но что ты все-таки делал?» — «Работал на фабрике, потом охотился по берегам Амазонки с англичанином одним. Край света». И в эту фразу он уместил двадцать лет своей жизни, полной самых опасных приключений. Все, что было о нем известно, рассказывалось другими и подтверждалось лишь его кратким «да», без каких-либо подробностей, или отрицалось столь же кратким «нет», а то и просто пожиманием плеч.

— Почему ты не убьешь Белого Волка?

Он не ответил и продолжал задумчиво глядеть на огонь, словно находился где-то далеко отсюда и не принимал участия в разговоре.

— Боишься?

— Нет.

— Так почему же?..

— А зачем?

— Хочешь закурить?

— Благодарствую.

И, еще больше втиснувшись в свой угол и притулившись к связке дров, он медленно затянулся.

— Куда пойдем завтра?

— Можно в долину Оржо. Там нынешний год лисы водятся.

Скольких ты убил?

— Да больше двадцати, — вмешался в беседу давильщик.

— Нет, хозяин.

— А волков?

— Не ходил на них.

— Да он восьмерых уложил. — Это вмешался в разговор кто-то третий. — Совсем обнаглели. У одной Настасии шесть овец уволокли, у Хромуши четыре, а у других так еще больше. У меня у самого и не знаю толком — то ли трех, то ли четырех.

— А собаки на что?

— Да им не поспеть всюду-то.

— Надо провести настоящую облаву, чтоб собрались охотники со всей округи и кто захочет из соседних. Я займусь этим. Надо бы в этом месяце. Что скажешь?

— Да, сеньор.

— Может, и Белого Волка поймаем.

— Я вот как раз думаю, что из-за него многие не пойдут.

— Раздавишь гада — не будет яда.

— Ах, хозяин! Никто не может его убить!

— А что говорит отец Жоаким про этого волка?

Отозвался старик, обычно прислуживающий в церкви:

— Он тоже говорит, что не нужно верить. Что это волк как волк, обыкновенный. Но народ сомневается… Ведь и в старину боялись этого чудища. Спаси нас господь! Столько времени ничего плохого не случалось — и вдруг такое несчастье. Люди уж думали, что он и вовсе пропал. Какое там! Это нам за грехи, за то, что бога не боимся, кара нам это.

Он говорил как проповедник, словно предавая всех анафеме.

Мы в Ласейрас. В восьми хижинах селенья, после ужина, воздается хвала господу. У дядюшки Жануарио — хороший дом с угодьями, стадо крепких пестрых коров и большие отары овец, каждым утром разбредающиеся по зеленым склонам. Он живет вместе со старушкой матерью, пятью сыновьями, тремя дочерьми, а также слугами и служанками, которые — все девять — давно уже стали членами его семьи. Длинный обеденный стол в его доме накрыт белой льняной скатертью и слабо освещен двумя медными керосиновыми лампами о трех фитилях. Темный деревянный потолок, низкий и закоптелый, весь во вмятинах, придает комнате мрачный вид. Беседа за столом, однако, ведется оживленная, и все в веселом расположении духа. После окончания ужина старик отец произносит обычное:

— Возблагодарим господа.

Он остается сидеть, остальные встают вокруг стола. Воцаряется глубокая тишина. Снаружи доносится хрюканье свиней в хлеву и позвякиванье бубенчиков в овечьем загоне. Только старику дано право говорить. И начинается его тихое, неторопливое, монотонное бормотание, которому, кажется, не будет конца:

— Возблагодарим и восхвалим господа нашего Иисуса Христа за все милости, какие даровал он нам и какие еще дарует. Да свершится воля его во всем. Отче наш…

Следует тишина, и все истово молятся, уронив голову на грудь. Снова раздается голос старика:

— Хвала святому Амаро, да дарует он силу рукам и ногам нашим. Отче наш…

И снова тяжко падает тишина, торжественно воцаряющаяся после каждого воззвания, используемая также на то, чтоб обсудить хозяйственные дела.

— Хвала святой Люции, да дарует она зрение не только глазам, но и душам нашим. Аве Мария… («Кто пустил воду на мельнице?») («Я…»)

— Хвала святому Себастьяну, да оградит он нас от голода, чумы и войны. Отче наш…

И так взывает старик ко всем святым, прежде чем приступить к поминанию душ покойных родственников и друзей.

— Упокой, господи, душу отца моего… Отче наш…

— Упокой, господи, душу тетушки Жоакины… Аве Мария… («Алваро, ты ось у телеги наладил?») Это произносится тем же молитвенным тоном. («Да, хозяин».)

— Упокой, господи, душу деда нашего Жоржи… Отче наш… («Задали корм хромому волу?») («Да, давно».)

— Упокой, господи, душу двоюродного брата нашего Мануэла Бразилейро… Отче наш…

— Упокой, господи, душу соседа нашего Мигела… Отче наш…

И голос все звучит, монотонный и тихий, поминая усопших родственников, друзой и врагов. И еще:

— Храни, господи, тех, кто странствует по волнам морским или по дорогам земли. Спаси их от всех опасностей, им грозящих… Отче наш…

— Спаси, господи, души тех, кто умер без святого причастия… Отче наш… («Погода недружная, быть буре…») И тех, кто помер без покаяния… Отче наш… («Жоаким, пойди закрой воду на мельнице».)

— Спаси, господи, души тех, кто умер без родных и за кого помолиться некому… А также всех, кто…

Иных давно уже клонит в сон, и они трут глаза. Все это становится какой-то пыткой. Но конец уже близок:

— Хвала пречистой деве, заступнице нашей…

Тут уж никто не отвлекается, все мысленно повторяют за стариком молитву. И он заканчивает:

— Да будут благословенны твои святые дары, господи, причащающие благодати нас, запятнавших себя первородным грехом. — Самые нетерпеливые зашевелились. Кто-то неосторожно отодвинул стул. Голос почтенного главы семьи понизился до невнятного бормотания, и казалось, сам он вот-вот уснет. Но последние слова были произнесены отчетливо и громко: — Господь, ты соединил нас за этим столом, соедини и в царствии небесном. Аминь!

Все перекрестились, и каждый пошел по своим делам. Одни уселись у очага, другие разбрелись кто куда.

— Сколько загонщиков наняли?

— Человек девяносто.

— Мало. Где начнете облаву?

— В Мостейриньо, там уже большая часть людей собралась. Ям двадцать уже выкопали. В тех местах есть опытные охотники. Да посторонних больше пятидесяти набралось, говорит сеньор Антониньо Роке.

— Посмотрим, чем все это кончится.

Агостиньо Патако, похожий на гориллу, с рассеченной губой и кабаньим клыком, торчащим из нее, заросший двухнедельной щетиной, тихонько напевал, согнувшись над огромной глиняной миской:

Одетый в нищенские лохмотья, весь в жирных пятнах, он мешал большой деревянной ложкой рыбную похлебку с картофелем и луком, дымящуюся и щедро политую оливковым маслом.

— Ну и мешанина! Эй, народ! Подходите… Гляньте-ка, кто к нам идет! Сеньор Антониньо Роке! Его только и ждем, он у нас почетный гость.

И действительно, по узкой тропе, которая, змеясь по склону, спускалась в глубокую долину, шел Антонио Роке с охотничьим ружьем на плече, окруженный шестью борзыми. Давильня помещалась на дне узкого оврага, втиснутая меж двух холмов, сплошь поросших вереском и дроком. Снизу виделось полосой высокое небо. Речка, прыгая по камням, спускалась к плотине, откуда вырывалась по желобу, бурно вспениваясь на лопастях огромного колеса давильни. Все устремились к двери — встречать охотника и приглашать к трапезе. Он принял приглашение. Но прежде чем начать празднество, необходимо было еще раз повернуть массу в давильне. Старик Манэ, всегда покорный и незаметный, работал в темном углу. Сейчас он лил кипящую воду на плетеные корзины.

— Давайте сюда…

И двое людей, каждый со своей стороны, крепко нажимая на палку, стали ходить по кругу, вертя тяжелый камень и заставляя его ползти вверх по винтообразному стержню, укрепленному на колоде, представляющей собою целый ствол пробкового дуба. Все дрожало и скрипело, и масло стекало сквозь щели корзин. Еще один поворот каменного жернова, который казался колесом фантастической повозки гигантов, — и все отправились за мехом с вином, спрятанным в куче хвороста, что послужило сигналом к началу праздника.

— Проткни мех в честь сеньора Антониньо, и пусть ему достанется невеста краше, чем сама пресвятая дева!

— У него уже есть красавица!

— Да будет вам, болтуны.

Выпал густой снег, и горы все оделись в белое. Скот сбегался в долины, старательно разыскивая отдельные островки вялой травы. На теневой стороне оставаться было невозможно, и Антонио Роке перебрался в угловую комнату, которую солнце заливало, едва показавшись над вершинами гор. Из окна видны были огромные сосновые леса, чащи, тянувшиеся мили и мили, волнообразно раскинувшись по горным склонам и теряясь где-то в туманной дали темно-зеленой полосой. Печальный пейзаж. Только когда падает густой снег, обламывая ветки в лесной чаще и одевая крыши белым, все вокруг резко меняется. И когда легкий ветер начинает подметать вершины гор, становится морозно и ясно. Девчонки-пастушки нахлобучивают тогда на голову капюшоны своих накидок так, что видны остаются одни глаза, блестящие откуда-то из глубины. Они прячут свое пряслице под полой длинных накидок, ниспадающих ниже бедер, потому что держать руки на морозе нет никакой возможности. И вытаскивают их, только чтоб бросить камнем в какую-нибудь заблудшую козочку: «Куда?!. Назад!..»

Птиц почти не видно. Они вернутся только летом. Воробьи жмутся по крышам, в уголках, куда не достигает снег, но зато попадает солнце. Сидят нахохлившись, но ничего — терпят. Антонио Роке приручил одного. В комнате разбилось стекло, и с самого лета так и не починили. Не удалось привезти с ярмарки. Известно уж, разбитое окно — это на целые годы. Можно доской забить. Но не стоит — с этой стороны не заливает дождем. Когда Антонио Роке в день приезда вошел, уже в потемках, в комнату, он увидел воробья в изголовье кровати. Совсем еще птенец был воробушек, махонький и испуганный. С минуту он оставался неподвижен, потом рванулся, упал, ударяясь о стену, стукнулся обо все, что попалось навстречу, и рухнул недвижно в углу за сундуком. Антонио Роке там его и оставил, разделся и лег. На другой день еще затемно он сквозь сон услышал скрип телег, запряженных волами, которые влеклись вниз по холму, нагруженные сосновыми бревнами. Это звук жалостный и певучий, который возникает издалека и приближается медленно, потом проплывает мимо, спускаясь в долины, и теряется где-то. Антонио Роке проснулся. И вскоре услышал слабый всплеск крыльев и увидел, что птичка сидит на разбитом стекле. Утро едва занималось, и снег падал так густо, словно само небо хлопьями ложилось на землю. Воробышек не решался вылететь наружу. Охотник смотрел на него с нежностью, и его охватывало желание заговорить с ним, как с разумным существом. Но он боялся пошевелиться и встать с постели, чтоб не испугать пичужку. Так прошло более часа, и Антонио Роке незаметно для себя снова задремал, а когда проснулся, стоял уж ясный день… Под вечер, уверенный, что воробышек вернется, он оставил в коридоре свет и на цыпочках вошел в комнату. Крылатый гость был уже там, в изголовье кровати. Антонио Роке так же осторожно вернулся назад и приказал слугам не трогать воробышка. А отправляясь спать, взял с собою горсть хлебных крошек и пшеничных зерен. Разделся в соседней комнате и вошел к себе босиком, как вор. Рассыпал зернышки и хлеб по подоконнику и нырнул под одеяло. Утром он уже не увидел ни воробья, ни крошек. И так каждую ночь. С тех самых пор они и делили кров и пищу. Прошло немного времени — и они совсем привыкли друг к другу. Настали лунные ночи, и в комнате было светло как днем. Воробышек уже и не думал улетать. Антонио Роке ложился и глядел на своего молчаливого друга. И вот ведь, не один Франциск Ассизский беседовал с птицами. Антонио Роке тоже достиг этой великой премудрости. Он даже прозвище придумал воробышку:

— Ну, Земляк, как сегодня день прошел? Ты там поосторожней с мальчишками, у них рогатки… Я тебе на окне семян репы и латука насыпал. Коль по вкусу — не стесняйся… Ну, спокойной ночи.

Он говорил тихонько, словно сам с собой. Если кто услышит — подумают, рехнулся, пожалуй.

Ночи стояли ясные, и в морозном свете январской луны, в торжественной тиши, лишь время от времени доносились со стороны долин крики сов, выслеживающих добычу. Был праздник Поклонения волхвов. Он услышал, как группа людей остановилась под окном, зазвенели «треугольники» — тим-тим-тим — и под бренчанье гитарных струн нестройный хор запел:

Кто-то постучал в дверь, спросил неведомо что, и Антонио Роке ответил, что «да».

Там, снаружи, во дворе, при свете полной луны, прерываемая ветром поземки песенка продолжалась, радостно и задорно:

Тьма сгустилась, а они всё сидели вокруг костра. Внезапно послышался откуда-то громкий перестук деревянных башмаков, словно множество людей бежало вниз по улице. Они замолчали настороженно. И тут раздались какие-то вопли и кто то бешено забарабанил в ворота. Что-то кричали, но так громко, что невозможно было ничего понять. Все вскочили на ноги.

— Пожар!..

Яркая вспышка света окрасила двор розовым. Горел сосновый бор. В это мгновенье какая-то тень проскользнула в ворота и принялась метаться из стороны в сторону, крича, что огонь ползет вниз по холмам. Тогда Антонио Роке поднялся на балкон и своим спокойным и твердым голосом стал отдавать приказания. В мгновенье ока собралась вся деревня. Антонио стал во главе отряда, и все вместе двинулись вверх по нагорью.

Ветер был сильный, северо-восточный. Никто не загадывал наперед. Там посмотрим. Чему быть, того не миновать. Они шли быстрым шагом, но не бежали, с лопатами и топорами на плечах, как воины с копьями. Не слышно было ни словечка: только перестук деревянных башмаков по земле и тяжелое, с присвистом дыханье. Во мраке, разрезаемом луною, эта группа безмолвных мужчин и женщин продвигалась вперед в торжественном молчанье, как черная скала, которая все выдержит и которой ничто не страшно. Они дошли наконец до вершины холма и остановились разом, как один человек, освещенные красным светом гигантского костра.

Отсюда уже было видно… Долина лежала наполовину объятая пламенем, и там, где стоял старый лес, ветер вскидывал в воздух снопы искр, сея вокруг раскаленные уголья. С той стороны уже бежал народ. То были поселяне из Вале-де-Карнейро.

Какой-то голос предложил осторожно:

— Пошли наперерез.

— Не успеем.

— Все вниз по склону!..

И все опрометью бросились с холма, как бы повинуясь боевому приказу… Меж сосен было темно, и вспышки света, словно посланные самим адом, прорезали эту темноту. Постепенно становилось светло, как днем. Они намеревались открыть просеку на другом склоне, повыше, бросая вызов ветру, рокочущему в глубине долины. Вслед за ними пришли крестьяне из других мест — Паредеса, Карвальяля. Собрался народ со всех окрестных селений. То там, то тут мерно застучали топоры. Деревья должно было валить в одну сторону, чтоб все могли работать одновременно. И сосны падали, как поверженные великаны. А пожар все разгорался и подползал все ближе. Два человека у каждого дерева — один по одну сторону, другой по другую — махали топорами, чередуя точные удары. Огромные ветви отделялись и отлетали в сторону от прямого пути огня. Так пролагалась тропа. Позади шли женщины, собирая и унося хворост… Внезапно послышались крики. Неужто кого-то придавило деревом? А огонь полз вверх, как по бикфордову шнуру, с клокотаньем и взрывами. Тогда все взяли огромные сучья и пошли в атаку на огонь, ударяя по языкам пламени, словно чтоб вогнать их в землю. Но они возникали вновь и вновь на том же месте, будто выходя из этой самой земли. И дым слепил глаза. «Святая дева! Какой жар!» Стоило кому-нибудь зазеваться на миг — и пламя тут же охватило бы всех. Они отступали на шаг собраться с духом и бегом возвращались на место — продолжать атаку на огонь с новыми силами. Почти падали, хватаясь за землю, и с силой били по ней ветками, все разом, с неистовством безумцев, били, били… По другую сторону просеки тоже были люди, чтобы сразу же гасить искры, пляшущие в бешеном ветре. Это походило на виденье ада — мечущиеся тени людей и стегающие их бичи пламени. Пожар не утихал. Пламенные струи подступали, закручиваясь спиралью, атакуя людей, которые, словно во власти какого-то бреда, все хлестали и хлестали ветками неблагодарную и враждебную землю. И если людская стена подавалась назад, задыхаясь, то лишь затем, чтоб снова идти в прерванную атаку с удвоенной силой. Но они уже не могли вернуться на прежнее место. Огонь охватывал все, он начинался крохотной вспышкой здесь, у самых ног, не большей, чем огонь светлячка, но оглянуться не успеешь, а он уже ползет вверх по деревьям, в одно мгновенье превращая зеленый полог крон в красный дождь искр. Они отступали, не переставая сражаться. Если бы они не вырубили целые куски леса, пожар давно пожрал бы все вокруг. Еще тлели там и сям купы деревьев, но огонь уже стихал. Наконец все укрылись по другую сторону просеки и с нетерпением ждали, когда он совсем успокоится, все продолжая гасить искры, падающие с небес подобно звездам. «Теперь не перекинется…» И словно герои только что выигранного сражения, люди не расходились до утра, глядя на горы и на гигантские тени, протянувшиеся от них в свете восходящего солнца.

Все было подготовлено заранее, и день еще не наступил, когда слуга постучался в дверь его комнаты. Было пять часов. В семь все должны были собраться в условленном месте. В такой час дорога трудна. Он вскочил с постели и пошел к умывальнику облить голову холодной водой. Он так громко фыркал под ледяной струей, что испугал Земляка. Но почувствовал, что глаза окончательно открылись и мускулы напряглись. Во дворе уже слышались голоса тех, кто встал пораньше. Он подошел к окну и увидел в глубине двора два фонаря, под навесом для телег. Быстро оделся, затянул ремень с патронами, на котором сбоку висел охотничий нож в кожаном чехле, и вышел большими шагами в коридор, с охотничьим ружьем на плече. Столкнулся со слугой, несущим таз горячей воды для его товарища по факультету Жоана Перейры, который никогда не забывал побриться, даже в такой час, как этот, — отправляясь на свиданье с волками.

В столовой шел оживленный разговор. Его восьмеро гостей уже лакомились дымящимся кофе с земляничной водкой и свежим сливочным сыром, горячими маисовыми лепешками с маслом и ржаным хлебом с медом. Перекрывая весь этот галдеж, раздался голос старого Доки, появившегося в дверях, чтоб напомнить, что уже пробило шесть. Все вскочили на ноги. Загонщики уже раньше увели собак, и поэтому охотникам казалось, словно им не хватает чего-то. Все собрались во дворе, где слуги с фонарями отбрасывали по стенам бесформенные тени с длинными стволами ружей и в тяжелых сапожищах, похожие на каких-то зловещих чудищ.

Группа спустилась по каменистым уличкам поселка, или, вернее, кучки построек из черного камня, служащих загонами для людей, овец, волов и свиней.

На берегу реки партия охотников разделилась, и Антонио Роке вместе с Докой отправился в ущелье Саншиньос. Была намечена линия стрелков. Все номера должны быть заняты. Оклад тянулся теперь по нагорью на несколько километров, и в нем участвовало около ста опытных охотников. Загонщики, вооруженные дубинами, должны были начать в семь часов — а в январе это еще ночь — гнать зверя из долин Ково и Мостейриньо. При них была огромная собачья свора, и представлялось просто невозможным, чтобы хоть один закуток остался необнюханным и хоть один кустик необшаренным. Они двигались тесным строем, медленно, прокладывая себе путь сквозь спутанный кустарник и лесную чащобу.

Охотники стояли, сжимая в руках ружья, на номерах по намеченной линии. Группами по двое или по трое, рассеянные по чаще, в намеченных точках или на лесной опушке, они, затаив дыханье, ждали, прислушиваясь к каждому звуку и вглядываясь в каждое дерево. Антонио Роке выбрал самое неудачное место — узкую, изрезанную оврагами долину, из которой трудно увидеть цель. Но они с Докой слыли лучшими стрелками на сто миль вокруг. Поместившись за десять шагов друг от друга, они замерли, недвижные, словно камни. Порой случайный зайчонок выскакивал невзначай на просеку, навострив уши и нюхая дрожащими ноздрями потревоженный воздух. Внезапно тишину нарушил выстрел, раздавшийся откуда-то с горного склона. Солнце всходило в розово-синем небе. Раздался второй выстрел, еще более отдаленный. Но рядом с ними было тихо. Несмотря на перчатки, пальцы, сжимающие ружье, совсем замерзли. Казалось, они никогда уж не разогнутся. И Антонио Роке сжимал и разжимал правую руку, чтоб она не закоченела. В это мгновенье грохот потряс воздух, и Дока крикнул:

— Не двигайтесь с места!

Это был их первый выстрел. И вся чаща вдруг словно взорвалась. Верно, был еще один или несколько. Он слышал, как дважды щелкнул затвор ружья Доки.

— Не двигайтесь с места! Я сам пойду.

Дока вплотную приблизился к зверю и, ловко схватив его за задние лапы, поволок за ближний куст. Вдалеке слышались выстрелы.

И снова они остались недвижно стоять, ожидая, что произойдет. Так прошло более часа, когда вдруг вышел из густых зарослей дрока крупный, матерый волк, а за ним другой — помельче. Два выстрела грянули разом, а потом еще один и еще один. Шедший впереди зверь покатился по земле, взвыл, снова поднялся, взвился в воздух в последнем сильном прыжке — и упал, корчась в судорогах, тогда как низкорослому, очевидно самке, удалось отбежать к опушке леса. Но со сломанной ногой далеко не уйдешь, и Антонио Роке успел всадить в него еще две пули.

— Вот удача!

— Именно… — подтвердил Дока.

И они спустились в овраг за своей добычей. Солнце стояло уже высоко, и загонщики приближались.

— Видно, все, я на всякий случай пойду навстречу загонщикам. Вскорости вернусь…

И стал пробираться между соснами, а Антонио Роке вернулся на свое место. Но едва он взглянул перед собой, как внезапная дрожь овладела им: в нескольких шагах от него пересекал просеку зверь из легенды, знаменитый Белый Волк, огромный и грозный, который, остановясь на мгновенье, взглянул на него и со спокойным безразличием продолжал свой путь. Антонио не торопясь прицелился и спустил курок. Послышался сухой треск, словно ружье дало осечку. Зверь остановился, лапами в луже крови, и снова взглянул на охотника. Антонио Роке словно окаменел и не сделал больше ни одного выстрела. А волк продолжал стоять и смотреть на него, но теперь с какой-то печалью. Он был вдвое больше своих сородичей, и шерсть у него была белая, порыжевшая на боках. Антонио Роке чувствовал, как у него дрожат руки. Но то был не страх. Он потом так и не смог объяснить, что испытывал в тот момент. Подробности начисто изгладились из памяти. Он помнил только, что волк в конце концов отвернулся от него и стал медленно пробираться вверх по склону, пока не исчез в сумрачной чаще соснового бора. Внезапно Антонио услышал какой-то шум за спиной и, резко обернувшись, вскинул ружье.

— Что с вами, сеньор Тониньо?

— Господи, я чуть было не застрелил тебя, дружище! Мне уж всюду мерещатся волки. Я только что видел Белого Волка, вот тут, рядом, в луже крови. И промахнулся. Представь себе… Он ростом с осла. Показал мне спину и пошел вверх по горе, медленно так, словно совершает прогулку.

— Вы шутите…

— Честное слово.

Первые загонщики показались на вершине холма, и Дока почувствовал облегчение.

— Пойдемте отсюда, хозяин. Вы расстроены.

— Ты с ума сошел. Такой же волк, как другие.

— И то правда, — и, повысив голос, закричал: — Эй! Троих сюда!

Загонщики спустились в долину. С противоположной стороны уже приближались другие. Двое из них несли убитого волка, подвешенного на жерди, концы которой лежали у них на плечах. Волкам, поваленным на лугу, связали лапы, срубили молодые сосенки, из которых получился длинный шест, подвесили на нем трех убитых волков вниз хребтом, и караван двинулся. Антонио Роке нагнал товарищей и рассказал им о своем приключении. Все рассмеялись. Правда, кроме слуг и местных жителей, взглянувших на него с беспокойством.

Ужин кончился, и вкруг скудного стола семья Жоана Полако также благодарила бога. Сам хозяин, в заплатанной одежонке и с перепачканными застывшей смолой руками, его жена, худенькая и незаметная, сморщенная, словно кора старого дуба; отец и мать, источенные временем; десятилетний сын, маленький калека со взглядом испуганного звереныша, — все торжественно поднялись на молитву.

Жоан, с почернелым лицом, перечерченным шрамом от кривого садового ножа, начал свое бормотанье, скорей для себя самого, чем для того, чтоб быть услышанным другими:

— Хвала святому Себастьяну, и да оградит он нас от голода, чумы и войны. Отче наш…

Последовала глубокая тишина. Затем голос послышался снова:

— Будь благословенна святая Варвара, огради нас от бурь и гроз. Аве Мария…

Снова пауза. Все молились, опустив голову, сложив на груди руки со сплетенными пальцами. И голос продолжал сухо и хрипло:

— Будь благословен святой Роман, огради нас от бешеных собак. Отче наш..

И бормотанье длилось дальше, прерываемое тишиной, в которую с воем врывался ветер, угрожающе дребезжа стеклами окон.

— Хвала святому Бразу, и да оградит он нас от болей в горле. Отче наш…

Под конец молились за родственников, за друзей и за всех, кому угрожает опасность и в чьих душах нет мира.

— Упокой, господи, души дедушки и бабушки. Отче наш…

— Упокой душу тетушки Жоаны. Отче наш…

— Упокой душу дядюшки Франсиско. Отче наш…

— Не допусти, господи, чтоб сеньор Антониньо Роке совершил что дурное. Отче наш…

— Огради всех, кто странствует по морским волнам, от опасностей. Отче наш…

Вода в реке прибывала, и пришлось идти к мосту — перекинутой через поток сосне. Он услышал где-то впереди удары топора, резкие и мерные, означающие, что вот-вот упадет дерево. Вскоре он увидел двух дровосеков возле старой сосны. Он направился было к ним, но заметил, что они прервали работу, словно чем-то внезапно испуганные. Он понял, в чем дело, и незаметно свернул в сторону, спустясь на тропинку ниже по склону. Его возмущало глупое суеверие всех этих людей, но он уже имел случай убедиться, что оно неколебимо и все разъяснения тут ни к чему… Он медленно шел вдоль реки… Неподалеку он услышал песенку пастушки, хотел было опять свернуть в сторону, да раздумал. Сейчас он подойдет к девушке и докажет, что ей нечего бояться. Пастушка оказалась девчонкой лет десяти. Увидев его, она оборвала свою песенку на полуслове и взглянула испуганно. Для него, так любящего детей, это было хуже всего. Прошло только несколько дней, а уж и дети знают… Все изменились к нему, и все изменилось вокруг него. Это были другие люди, другие деревья, другие реки и другой пейзаж. Надо бежать отсюда. Но он не хотел бежать. Он хотел бороться с нелепой легендой, победить суеверие, побороть страх, который внушал теперь людям уже одним своим появлением. Маленькая пастушка не отрывала от него глаз, в полной растерянности. И Антонио Роке, с ружьем через плечо, сказал, подойдя к ней:

— Не бойся меня, девочка! Я никому не причиняю зла. Я твой друг. — И ласково погладил ее по волосам. — Не бойся меня.

И, помахав ей рукой, продолжал свой путь через сосновый бор.

Домой он вернулся уже затемно. Дом его опустел. В кухне не слышно было болтовни слуг. Только старуха сидела у очага; другие теперь избегали хозяина. Соседи кланялись издали и спешили прочь.

Однажды вечером вернулся Земляк — влетел через окно и принялся, как прежде, клевать крошки на подоконнике. Поклевал суетливо, потом испуганно вспорхнул и сел на перекладину ворот. Но в то же мгновенье Антонио Роке увидел, как воробышек плашмя упал на землю. Он опрометью бросился на улицу. Устроившись у самых ворот, двое мальчишек возились с рогаткой. Увидев Антонио Роко, они бросились наутек. На земле остался одиноко лежать Земляк. Антонио Роке нагнулся и поднял его — он был еще теплый… Растерянно смотрел он вслед мальчишкам. Тем временем один из них вдруг споткнулся, упал и ударился лицом о камень. На дикие вопли мальчика выбежал отец, успев еще заметить, как Антонио Роке входил в свои ворота.

— Что тут стряслось?

Второй мальчик ответил:

— Он споткнулся о камень.

Прибежала вся в слезах мать парнишки и схватила его на руки, словно он уж и идти не мог.

— Ах, матерь божия, какое несчастье!

И вскорости уже передавалось из уст в уста:

— Это он его камнем. Хотел убить Доку, потом слугу одного, а теперь вот Жоаозито Патако…

— Камнями кидается…

— Свят! Свят!

И старухи, выглянувшие было на улицу, крестились и спешили снова укрыться в своих темных норах.

Чудесно в лесу, когда сияет солнце! И особенно поутру или под вечер, когда с небесной голубизны падают на дремлющую чащу бесчисленные нити света, прошивая густую листву.

С тех пор как люди отвернулись от него, он сделался особенно чувствителен к красотам природы. По целым часам смотрел он вокруг, сам не зная на что, забыв обо всем на свете. И наслаждался свежестью какого-нибудь укромного уголка или внезапно открывшимся видом какой-нибудь лужайки, мимо которых прежде прошел бы, не оглянувшись.

До конца каникул оставалось еще четыре дня, и только тогда он намеревался вернуться в Коимбру, как задумал. Если он уедет раньше, это будет напоминать бегство. Он во что бы то ни стало должен перетерпеть эти четыре дня, чтоб хоть немного смягчить страсти, вызванные глупым суеверием. Он сел на поваленное дерево у дороги. Вокруг, вплотную к стволу, выросли большие белые грибы. Целая семья: одни — высокие, на шершавой черной ножке, другие — поменьше, с гладкой шляпкой, а некоторые — еще только маленькие шарики, высовывающиеся из черной и рыхлой от прелых листьев почвы. Вороний грай заставил его поднять голову. Вороны летели большой стаей, высоко в небе, размеренно и плавно махая крыльями. «Карр-р!.. Кар-рр!»

Они издали чуют порох, и у них жесткое мясо. В них трудно попасть. Послышался скрип телеги, запряженной волами и доверху нагруженной бревнами. За ней показались другие. Четыре телеги охали одна за другой, вереницей, пошатываясь, скрипя и дребезжа, по ухабам неровной дороги. Возчики шли позади рядком, переговариваясь, и несли на плечах длинные палки с железным наконечником, какими погоняют волов.

— Храни вас бог! — промолвили они разом, поравнявшись с Антонио Роке.

— Добрый день, — отозвался он и задумался над этим приветствием: «Храни вас бог». Почти все уже предпочитают простое: «Добрый день». Почему возчики прибегли к старому религиозному обороту? Может быть, с особым намерением? Нет, наверно, нет. Но, по правде говоря, в него самого уже вселился дух недоверия, совершенно ему несвойственный. Он считал, что уж если перетолковывать, то лучше в благоприятную сторону. И главное, не следует придавать значения поступкам этих темных людей. Все вопрос времени, суеверие заглохнет или, вернее, сменится новым. Сегодня — Белый Волк. В один прекрасный день ему перестанут приписывать злые чары, и что-нибудь другое станет возбуждать страх, причина которого — невежество. И все же было неприятно из «дорогого дитяти» стать «первым врагом». Но его-то, в конце концов, больше всего огорчало, что все эти люди так мучаются, испытывая этот нелепый страх. От того, в ком всегда находили помощь и поддержку, они ожидали теперь лишь внезапного и жестокого нападения… Он встал и пошел вниз по склону, через лес.

Местный священник считал его самым отпетым еретиком и поэтому не пытался успокоить своих прихожан, пребывающих во власти кошмара. Совсем напротив. Во время мессы он сказал:

— Это кара божья!

Антонио Роке вспомнил, как ухаживал за племянницами священника, сначала за Розой, потом за Эмилией, и перепрыгивал через стену, окружающую сад, чтоб взобраться по апельсинному дереву до окошка этого респектабельного дома. Точь-в-точь как в романах Камило[7] — трагическая любовь и развязка с выстрелами из мушкетона. Но, видимо, у священникова ружья покривился ствол, ибо, хотя в него и стреляли в упор, цели достигла лишь одна дробинка, поцарапавшая ему левое ухо. Так что с этой стороны нельзя ждать ничего, кроме самого ядовитого сгущения красок. Ну да будь что будет…

Вид ручейка внизу, искрящегося светом и плотно зажатого меж зеленью берегов, вызвал в нем чувство неожиданной встречи с чистейшей души другом, которого он уже так давно не видел. Там, у запруды, он любил летом купаться, голый и свободный, как дикое животное. «Важнее всего быть естественным. С собой самим, со всеми и во всем». А истина, как оливковое масло, говорили в селенье, — всегда всплывает на поверхность. «Карр-р! Кар-рр!» Вороны все летели там, в синем небе, и казалось, нет им конца. Он шел теперь по белой тропинке, змеящейся по крутому берегу реки. И вдруг заметил, что большая черная туча застилает вершину Кабесо-до-Лебрао, что было верным признаком дождя. Придется укрыться на мельнице, которая как раз показалась неподалеку, круто высясь над водопадом. Видно было, как вода бурлила и пенилась, пробиваясь струями сквозь отверстие мельничного колеса, у подножия маленькой постройки из неотесанного черного камня. Наверно, внутри никого нет… Хорошо бы. Он знал, что ключ всегда на притолоке. В этих местах еще недавно ни один дом вообще не запирался. Никто не знал, что такое воры, пока однажды какой-то нищий, проходя через селенье, не украл мотыгу. Это вызвало панику. И появился ключ в замке — первый во всей округе… Кажется, на мельнице кто-то есть… Упали первые большие капли дождя… Он ускорил шаг. На корточках в углу мельник, орудуя лопатой, наполнял большой куль.

— Добрый день.

Мельник молча, словно у него пропал голос, поднес руку к перепачканной мукой шапке и еще ниже нагнулся за завесой белой пыли, висящей над жерновом. Губы Антонио Роке тронула легкая усмешка жалости, и он продолжал:

— Воды тут хватает. Было бы что молоть… На ломоть хлеба в день всегда наберется…

Бедняга ответил слабым голосом:

— Хвала богу!

Он остался стоять, прислонясь к косяку двери, глядя на окрестность и всем своим существом ощущая усилие, с каким мельник принудил себя произнести эти два слова. Ему было больно и вместе смешно. В незавидном положении оказался бедняга мельник! Наверно, произносит сейчас в душе какое-нибудь заклинание. Но как забавно смотреть на него — так вот, на корточках, в этом томном углу! Ничего, пускай, может, вылечится от своего глупого суеверия!.. Мельник тем временем открыл воду, запустил жернов, потом принялся снова скрести выложенный плитами пол, хоть на нем пылинки не было, а дальше уж и не знал, чем еще заняться, чтоб скрыть свой страх. Антонио Роке порой обращался к нему с какими-нибудь словами. Потом предложил сигарету. И так, пока ливень не прекратился.

— Дождливая нынче зима.

— Да, сеньор.

— Ну ладно, прощай. Пусть у тебя будет все хорошо.

— Большое спасибо…

И он почувствовал в голосе маленького человечка искреннюю благодарность. Оба знали почему.

Вот так, вечером, дом казался мрачным и зловещим. Пастухи и другие слуги перестали собираться в кухне на посиделки. Ужинали и исчезали, разбредались по соседям. Оставалась только старая Жоана со своими вздохами: «Ах, матерь божия!» В тот день Антонио Роке вернулся с охоты уже затемно, усталый, и сел у очага обсушиться — от его платья и сапог шел пар. Старуха в темном углу кухни возилась с кастрюлями и тарелками.

— Есть у тебя хороший маис?

Заскрипела крышка сундука, и старуха поднесла ему на ладони пригоршню зерен.

— Ах, матерь божия!..

— Почему это ты все вздыхаешь, а?

— Храпи нас бог, дитя мое Антониньо, да вот горюю о покаянных душах.

— Ты боишься покойников, тетушка Жоана?

— Бояться-то надо живых, а не мертвых, дитя мое!..

— А то смотри, души чистилища очень опасны… — Он говорил с очень серьезным видом, за которым старуха тотчас угадала насмешку.

— Храни нас бог, дитя мое, и не говорите про такое, беду накличете.

— Беда всегда приходит к тому, кто ее боится… Так что смотри!..

Он взял щипцы и разгреб пепел, открыв на очаге просвет, где камень был более всего раскален. Бросил туда несколько крупных зерен маиса, которые, одно за другим, подпрыгивали в жару и лопались, раскрываясь маленькими клочьями белой пены. Он выхватывал их еще горячими и ел. Потом зажег сигарету и, растянувшись на скамье, приблизил ноги к огню, закрыл глаза и не двигался, куря и размышляя. Сосновые и ясеневые поленья пылали в очаге рядом с огромным чурбаном пробкового дуба, уже обуглившимся. Все вокруг еще подчеркивало тишину окрестных гор и словно вымершего селенья. Было что-нибудь около девяти, когда он внезапно поднялся, почти в полусне, и сказал старухе:

— Предупреди Бенто, что завтра я уезжаю и чтоб он к восьми часам оседлал Чалого. Доброй ночи. И пусть он сам будет готов.

— Сейчас пойду. Доброй вам ночи.

Он взял фонарь и пошел по коридору в свою комнату, где стоял дикий холод, потому что сквозь разбитое стекло врывался ветер и ледяное дыханье инея, покрывшего все вокруг. Он загородил окно доской. Теперь уж нет больше Земляка…

Когда поутру он открыл глаза, было уже совсем светло. Он протянул руку к часам, лежащим на ночном столике: половина восьмого. Отбросил одеяло и спрыгнул на коврик из козьих шкур, отсыревший за ночь. Умылся, торопливо оделся, побросал вещи в маленький чемодан и открыл окно, чтоб крикнуть:

— Эй, Бенто!

— Я здесь, хозяин.

— Все готово?

— Да, сеньор, только Чалого еще не привел.

— Поторопись!

И он побежал в столовую, где тетушка Жоана уже подала на стол мед, ржаной хлеб и кусок окорока.

— Кофе!

— Иду, иду, — отозвалась старуха, с тяжким кряхтеньем появляясь в дверях и неся черный глиняный кофейник, еще дымящийся и бурлящий густой пеной.

— Где мой плащ?

— Сейчас. Утра-то у нас больно холодны, дитя мое. Храни вас бог! Дневным бы поездом лучше, после четырех. Спокойно бы можно ехать… А теперь вот три часа верхом, по такому-то морозу!..

Антонио Роке залпом выпил горячий кофе и наскоро проглотил пару ломтей хлеба с медом. Запил глотком крепкой водки и, схватив плащ, принесенный старухой, вышел, взглянув на часы. Не следовало опаздывать на поезд, как бы мало ни подходили об эту пору дороги для галопа.

— До свиданья, тетушка Жоана. Пусть тут у вас все будет хорошо.

— Прощай, дитя мое. С богом!

С верхней ступени лестницы он крикнул:

— Бенто! Эй, Бенто! Да где ж этот лентяй? Уснул, что ли?!

И, быстро сбежав вниз, пересек двор, направляясь к сараю. Толкнул дверь и вошел. Через несколько мгновений оттуда вскачь выбежал конь с болтающейся по ветру уздой. Слуги уже собрались во дворе, и им удалось окружить его. Услыхав шум, пастухи поспешили к воротам. Но внезапно все смолкли, широко открытыми глазами глядя на Антонио Роке, выходившего из сарая, неся Бенто на вытянутых руках. Лицо парня представляло сплошное месиво из крови и навоза.

— Помогите.

Никто не шевельнулся. Он крикнул громовым голосом:

— Помогите немедленно! Пусть кто-нибудь пойдет за водой!

Один только Дока выступил вперед. Другие, словно окаменев, так и стояли с разинутым ртом. Пострадавшего положили на телегу и вылили ему на лицо ведро воды. Обозначился отпечаток подковы. Нос был расплющен, и часть лба вдавлена внутрь. Антонио Роке нагнулся и приложил ухо к груди Бенто. Но в этом не было надобности.

Во дворе собрались уже все слуги и пастухи. Но никто еще не проронил ни слова. Все будто онемели от ужаса. Они смотрели то на мертвого, то на хозяина, растерянные. Потом переглянулись в сомнении. И наконец кто-то пробормотал, тихо и с опаской:

— Это Чалый…

И только Дока оставался таким, как всегда, со своим ясным взглядом и спокойным голосом:

— Он проломил ему грудь.

И, положив свою заскорузлую темную руку на сердце умершего, нахмурился.

Ночь стоит темная, на высоком непроглядном небе — ни одной звезды. Воздух чист и свеж, несмотря на сухую погоду; дышится легко. А для того, кто измаялся в неторопливом поезде, подолгу стоящем на каждом полустанке, для того, кто вдоволь насиделся скрючившись, поджав ноги, в тесных, пропахших табаком и угольной пылью купе, свежий воздух сьерры — словно глоток целебного бальзама, и он дышит жадно, полной грудью и чувствует, как разливается по жилам, будто горячая молодая кровь, веселая бодрость. Он весь пропитывается целебным горным воздухом, воздухом сосен и пашни.

По узкой улице, вымощенной крупным и неровным булыжником, держа в каждой руке по чемодану, идет мужчина. За ним — мальчик, сгибаясь под тяжестью большого чемодана. Они проходят мимо ферм; пахнет теплым навозом, слышно, как волы жуют свою жвачку. Из окон, прикрытых ставнями, не пробивается свет, и в ночной тишине гулко отдаются по скользкому булыжнику шаги. Часов десять вечера. В деревне ложатся рано, вместе с курами, и кажется, словно весь мир погружен в безмятежную дремоту. Под дверью одного дома видна робкая полоска света; приезжий направляется туда.

— Ну и темень… Это, что ли, гостиница сеньоры Этелвины, мальчик?

— Она самая, сеньор.

— Подожди-ка с вещами здесь. Да прислонись к стене — легче будет.

Приезжий помогает мальчику прислонить к стене чемодан, безжалостно пригибающий того к земле, потом зовет:

— Эй, кто-нибудь!

Никто не отвечает ему, и, подождав, он снова кричит:

— Эй, есть кто-нибудь?! Помирать нам тут, что ли?

Слышится стук деревянных башмаков по полу, и на верхней площадке появляется девочка, держа в руках керосиновую лампу с закопченным стеклом. Желтоватый свет выхватывает из темноты побеленные стены и лицо девочки. Причудливые тени играют на нем, делая его похожим на комическую маску.

— Кто здесь?

— Можно у вас поесть и переночевать?

Голос девочки вдруг звенит радостным удивлением:

— Ой, кто приехал!

Девочка кричит:

— Тетя, тетя, идите сюда скорее! Опять приехал сеньор из Порто! Ему нужна комната! Он хочет у нас остановиться!

— Так ты не забыла еще меня?

— Что вы, сеньор, как можно! Боже сохрани!

Из-за двери показываются любопытные, удивленные лица, слышатся восклицания:

— Сеньор Абилио!

— Вот не ждали!

— Теперь повеселимся на славу!

— Какое здесь изысканное общество! — Он приветствует всех, стоя на нижней площадке лестницы, широко разведя руки, голос его весел.

Возгласы радости и удивления наверху все громче. С приветливой улыбкой Абилио поднимается по лестнице, снова взяв чемоданы.

— Сеньор Абилио! В такой час!.. Кто бы мог подумать!

— Даже не верится! Только вчера мы вас вспоминали! Легок на помине!

— Ну, вот я и перед вами! Эй, мальчик, поднимайся, тащи чемодан сюда и получай свои десять тостанов. Ты их заслужил, черт возьми! Чемодан дьявольски тяжелый… Десяти тостанов мало, ты считаешь? Получишь пятнадцать, не буду скупиться, тратить так тратить!

Мальчик, изнемогая под чудовищным грузом, медленно взбирается по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы удержать равновесие. Наверху он нагибается, и чемодан медленно соскальзывает на пол. Мальчик выпрямляется, почтительно снимает шапку и протягивает руку за обещанными деньгами. Но пальцы его хватают пустоту, монеты, которые он видел собственными глазами — провалиться ему на этом месте, — исчезают как по волшебству. Мальчик воет от испуга и изумления. Абилио отводит руку в сторону и даже трясет другой рукой, чтобы доказать, что денег в ней нет. Все вокруг сдержанно улыбаются, затаив в смеющихся глазах лукавый огонек.

— Ну, мальчик, доволен?

— Вы мне ничего не дали, ваша милость!

— И ты смеешь еще мне говорить такое?! Ах ты, врунишка!

— Вы мне ничего не дали, ваша милость!

— Как вам это нравится, сеньоры?! Проглотил монеты, негодник, а теперь хочешь нас обморочить. Смотри, у меня есть свидетели!

— Я ничего не глотал, пусть сеньоры скажут, — уверяет бедняга, чуть не плача.

— А ну-ка, подойди сюда, бесстыдник.

Мальчик боязливо и недоверчиво приближается. Абилио вдруг проворно засовывает ему палец в рот и заставляет выплюнуть деньги. Монеты со звоном падают на пол. Мальчик, обезумев от страха, едва не скатывается вниз по лестнице. Его вовремя подхватывают.

— Забирай деньги и проваливай, чертенок. Такой маленький, а уже морочит добрых людей. На что это похоже! Ведь я тебе в отцы гожусь, мошенник ты этакий!

Пристыженный и разоблаченный, мальчик наклоняется, чтобы поднять деньги. Он уже стоит в дверях, совершенно сбитый этим происшествием с толку, когда Абилио сверху кричит ему:

— Ладно, вот тебе еще две кроны, да не будь другой раз таким дураком!

Согнувшись, мальчик ищет на земле монеты: слезы стыда и ярости катятся у него по щекам. Он зло шепчет:

— Жулик проклятый! Больше не обманешь, бродяга!

Но его слова встречают наверху раскатистым хохотом.

Мальчик, увидев, что месть не удалась, кричит:

— Вы, может, думаете, ваша милость, что я не знаю, как это делается? У нас бывали уже такие шарлатаны!

— Ах, вот ты как заговорил! Ну, погоди!

Он спускается на две ступеньки, чтобы схватить мальчика, но тот отпрыгивает и исчезает в темноте.

— Вот и мы, тетушка Этелвина! Чем угостите страждущего?

— Можно зажарить петушка или…

— Ради спасения души не надо петушка! Дайте мне ветчины, или филе, или свиной колбасы — словом, чего-нибудь, чтобы не переломать зубов о кости. Петушком можно только закусить! Понятно?.. Ну а ты, девочка, что стоишь как святая? Чем я тебя так удивил? Никогда раньше меня не видела? Беги, накрывай на стол и тащи скорее поесть! У меня в глазах темно от голода! Постой, постой, что это у тебя?

Он запускает руку за воротник ее платья и вытаскивает оттуда дохлую мышь. Изображая крайнее отвращение, он держит ее двумя пальцами, подносит к лицу девочки и восклицает:

— Мышь! Не может этого быть! Как она туда забралась?!

Девочка бледнеет, керосиновая лампа ходуном ходит в ее руке; она истошно вопит, зажмурившись от страха.

— Да я же шучу, глупая! Не бойся!

Придя в себя, девочка заливается краской и говорит не то восхищенно, не то пристыженно:

— Черт, а не человек! Вечно что-нибудь устроит!

Снова раздается смех; люди гнутся, как ветви деревьев под порывом ветра.

— Ох и фрукт этот сеньор Абилио!

— Торопитесь, тетушка Этелвина, если не хотите, чтобы я скончался на ваших глазах! Я уже слабею! Я измучен и болен!

В подтверждение он распахивает пиджак, демонстрируя окружающим богатырскую грудь и невероятное брюхо, обтянутое жилетом, из-под которого выглядывает белая рубаха.

— Вот убедитесь. Я самый тщедушный и хилый из восьми братьев; мать, бедняжка, бывало, со мной мучилась, все боялась, что не выживу. Аппетита у меня никогда не было, и всегда я был как щепка. Доктора мне ничем не помогли — сказали, что у меня слабая грудь, и велели побольше есть и пить. Чего вы смеетесь?

Люди ходят вокруг него, смотрят на него с восторгом, как на фокусника, которые всегда так поражают любителей цирковых чудес. Никто не в силах уйти: кто знает, что еще произойдет на узкой и полутемной площадке лестницы? А Абилио уже кричит:

— Как вам не стыдно? На ваших глазах кончается человек — и хоть бы кто помог, протянул руку! Это не по-христиански! Душа у вас есть или нет? Дайте же поесть, и побольше, повкуснее! Я умираю с голода! Да, кстати, вино здесь то же, что и раньше?

Все дружно кивают.

— Слава богу! Вы не поверите, оно мне даже снилось! Ну-ка, стаканчик, чтобы расчистить путь ужину! Ох, все нутро горит, как будто год не пил!

Чуть погодя он уже сидит за столом, повязав вокруг шеи салфетку, и разглагольствует со стаканом в руке, а постояльцы собрались вокруг и слушают внимательно, с веселым любопытством. Ужин давно закончен, но никто не трогается с места: кому же охота пропустить такой редкостный спектакль с участием этого весельчака из Порто. Время от времени он проезжает через их деревню, предлагая лавочникам множество разных товаров: ситец и батист, простое и тонкое полотно, мыло, поташ и парфюмерию, а для развлечения — ворох шуток и новостей. Его приезд — целое событие: в тусклой и вялой жизни деревни появляется веселый просвет. Ловкость и хватка у Абилио — как у великих авантюристов прошлого, что побывали во всех странах света. Между Алгарве и Алту-Миньу мечется он в торговой лихорадке с книжкой, где записаны поручения клиентов. По названиям фирм он знает едва ли не полмира: «Кошта и Абреу», «Телеш и К°», «Коммандитное товарищество Роша», «Жоакин Поликарпу и Сын» и тому подобное.

В гостинице сеньоры Этелвины все сами не свои от радости. Найдется ли такой, кто не знал бы Абилио, кто хоть раз не поговорил бы с ним? Даже сам сеньор полицейский комиссар, пусть и не присел к столу вместе с остальными — нельзя, положение обязывает, — тоже хохочет, прикрываясь салфеткой, над анекдотами и шутками Абилио.

Абилио с виду человек грубый, толстый, краснолицый, как свекла, сила в нем бычья, но при всем том он вовсе не урод. Летом ходит в полотняном костюме, словно бразилец, рубаха на нем всегда насквозь мокрая от пота, волосы зализаны на лоб. Он вечно мучается от жары и вечером, чтобы утолить жажду, выпивает не меньше полдюжины пива, закусывая маслинами с блюдечка. Зимой он надевает просторный плащ с капюшоном, какой носят в Алентежу, и нахлобучивает на голову вязаную шапку из коричневой шерсти, закрывающую уши и добрую часть щек: он говорит, что лучшей одежды для холодных туманов сьерры, для трудных поездок в ледяные декабрьские ночи и не найти. Иногда он развязывает уши на шапке — они болтаются около лица — и тогда становится похож на огромную легавую собаку.

Он знает тысячи историй, забавных и страшных, происходивших на ярмарках в Визеу, Гварде, Вила Реал или в гостиницах Брагансы, Авейро и Порто. Кое-кто считает его человеком темным, пьяницей и развратником, завсегдатаем кабаков и публичных домов и в подтверждение напоминает о шраме, который наискось тянется по его лицу от левого глаза к верхней губе и кончается гладким белым пятном — пышная борода Абилио на этом месте не растет. Но в Формозиме, да и во всей округе не нашлось бы никого, кто мог бы сказать о нем хоть столько — и показывали кончик ногтя — плохого. Наоборот, все считали: он человек веселый и легкий, если кому друг — так уж друг, а самое главное — безупречно честный. И если кто-нибудь говорил о нем плохо — завсегдатаям ли трактира сеньоры Этелвины или деревенским лавочникам, — все они отвечали в один голос:

— У нас, в Формозиме, никто не может пожаловаться на Абилио вот хоть настолько, — и опять показывали кончик грязного ногтя.

— Правильный человек, будьте уверены!

Да так оно и было. Начало сплетням и злословию насчет Абилио положил его коллега и соперник, а распространял их в народе, приукрашивая и дополняя, негодяй Мота, местный аптекарь. Он ненавидел Абилио за то, что с его помощью Жулио из Венды открыл парфюмерную лавку, и вследствие этого мыло, пудру, помаду для волос, зубную пасту и щетки, зеркала, гребни и многое другое продавал теперь Жулио, вызывая дикую ярость Моты-аптекаря. Абилио же преподал ему азы коммерции.

Таким вот образом приобретает честный человек дурную славу и становится повинен в грехах, которых не совершал. Но стоило вспомнить об этом в присутствии сеньоры Этелвины, которая в карман за словом не лезла и со времени последней болезни покойного мужа терпеть не могла аптекаря, как она тут же говорила:

— Знаю, знаю… Все это чепуха! Скажите-ка лучше Моте, чтобы укоротил язык.

И вопрос тотчас же бывал исчерпан.

В столовой, поставив перед собой кувшин с вином и стакан толстого стекла, Абилио рассказывает об одном из своих подвигов.

— Было дело осенью, на ярмарке в Ламего… Я в Ламего ездил по делам, там вышла путаница с фирмой «Крешпим и Сыновья», это тот самый Крешпим — мануфактурный король. Слыхали, наверное, про него. Впрочем, это к делу не относится. Покрутился я на ярмарке, и тут пристал ко мне цыган: «Испытай судьбу, добрый человек! Вдруг повезет?!» Ну, я согласился — для смеха. Мерзавец стасовал, раздал карты, а я смотрю на него, дураком прикидываюсь. Черное — красное, я выиграл два раза. Обычные штуки для начала. Потом ставки увеличили, и я стал проигрывать — опять же, как и должно. В общем, сижу овечка-овечкой и жду, когда цыган меня проглотит, не жуя. Но тут он начинает зарываться, ставит сотенную, глаза у него разгорелись, а все равно сидит с несчастным видом. Ну, пока он думал, что мне уж не выплыть, я — хоп! — ставлю на красное, сгребаю денежки и смотрю на него невинными глазами. Тут он, конечно, орет: «Ваша милость, да уж не сеньор ли Абилио вы будете, коммивояжер из Порто?» — «А тебе-то что до этого?» — «Я же вас не узнал, а то в жизни бы не сел играть! Вы такой мастер! Такой хитрец! Возвращайте-ка деньги и тихо-мирно разойдемся». Но тут народ стал шуметь, возмущаться, все за меня. «С какой это стати мне деньги возвращать, — говорю, — может, я нечисто играл, а, мошенник?» — «Ничего не знаю, хватит разговоров, выкладывайте деньги. Вы персона известная, и я вас, — говорит, — вовеки не забуду. И, кстати, кто это тут обозвал цыгана мошенником?» — Абилио запивает свой рассказ глотком вина — в добрую половину стакана, весело откашливается, переводит дух и продолжает: — Ну, слово за слово, пришлось дать ему пару раз по зубам. Он, ясное дело, со мной бы не справился, однако не успокоился, стал угрожать, что-то бормотать, что мы, дескать, не последний раз сегодня беседуем. «Мы погонщики мулов, как-нибудь еще встретимся на дороге», — шипит, а сам все подтягивает свой пояс. Но я ему с презрением отвечаю, что такие дела — позор для всего цыганского племени, и иду в свою палатку, а перед тем заказываю на сто милрейсов выпивку на всех. Пусть не думает, что мне денег жалко! Цыган волей-неволей должен был заплатить, он меня прямо испепелил взглядом. Вышло двадцать литров, или двести стаканов. Славно посидели! Так я расположил всю публику в свою пользу, что, приходи теперь хоть все цыгане в мире, они бы меня не посмели тронуть. Но этот тип все переживал свой позор, с ума сходил от ярости, и знаете, как он меня проклял, подлец?! Чтоб я больше не мог иметь с женщинами дела, а распален всегда был как мул! Вот как! Ах, чертов сын, козлиная его душа! Ну, попадется он мне еще…

Девочка вносит дымящееся блюдо. На нем — бифштекс невероятных размеров, мягкий, сочный, соблазнительный, окруженный нежно-золотистой картошкой.

— Тетя прислала, что вы заказывали, ваша милость. Потом, если захотите, — яичницу с ветчиной, еще сыр и фрукты.

Девочка ждет, но Абилио, увлеченно перекладывающий мясо и картошку с блюда на тарелку, словно не слышит ее, не замечает, хотя она стоит перед ним.

— Так что же сказать тете, сеньор Абилио?

Он поднимает глаза, кротко смотрит на нее и вдруг рычит с яростью:

— Скажи тете, что, если она не будет присылать еду, пока я не скажу «хватит», плохо ее дело. Со мной не шутят, девочка! Сейчас вот встану, пойду на кухню и проткну ее большим ножом. Где это видано, чтобы так обращались с постояльцами? Давай ветчину, яйца, сыр, все давай! А теперь исчезни, мой ангел!

Девочка смеется, зараженная отличным настроением Абилио.

— Значит, яичницу с ветчиной будете?

— Да, любовь моя! Только с одним условием: ветчину ломтиками нарежьте и побольше, а яичницу рядом на тарелке. Не заливать! Да подожди ты, я еще не кончил. Тетя твоя знает, я ей тысячу раз говорил: болтунью пусть изжарит на свином сале или на масле, как во всем мире едят. С уксусом сами ешьте или давайте тем, кто задолжал. Поняла?

— Болтунью жарить на масле, ветчину не жарить, положить рядом.

— Вот, сразу видно: смышленая девочка!

Она бежит на кухню уже с пустым блюдом. Абилио поудобнее устраивается на стуле и принимается за нелегкую работу. Потом, уже набив рот, крепко зажав в левой руке вилку, а в правой нож, он церемонно кланяется окружающим, предлагая им присоединиться к его трапезе. Но все уже отужинали.

— Тем лучше. Сейчас высокочтимые сеньоры увидят, как ест настоящий мужчина. Смотрите.

Начинаются чудеса. Четыре картофелины и кусок мяса нанизываются на вилку, пропитываются соусом и отправляются в рот. В следующее мгновение крепкие белые зубы — как у хищного зверя — перемалывают еду, и она проглатывается вместо с хлебом, которым Абилио подбирает соус. Время от времени — тройной глоток вина. Все это совершается в едином ритме, согласном и четком, и вот уже ничего не осталось от бифштекса с картофелем. Начинается процедура тщательной очистки тарелки мякишем. Мизинец отставлен, корочка ловко зажата в пальцах и кружит по тарелке, пока не пропитывается соусом до нужной степени. Потом она прижимается языком к нёбу и перекатывается между зубами, чтобы Абилио смог в полной мере насладиться вкусом чеснока и лаврового листа. Впрочем, движет им скорее наслаждение, нежели обжорство. На мощную грудь спускается с шеи сверкающая чистотой белоснежная салфетка.

Он уже заканчивает свой нелегкий труд, когда появляются нарезанная ломтиками ветчина и яичница. Зрелище радует глаз: теплые тона мяса с белыми прожилками жира и рядом — ярко-желтые яйца. Он поглощает две порции этого великолепия, не говоря уже о сыре и фруктах — огромных, сочных грушах, чудесных дарах земли Формозима. Вино также необходимо уважающему себя мужчине. Наконец он откидывается на стуле, выпячивает брюхо и поглаживает его нежно и хвастливо. Переполненный желудок, кажется, вот-вот прорвет стенки живота. Абилио весь сияет от удовольствия. Он сыт, хвала изобилию! Но внезапно темная тучка набегает на его чело, и, воздев руки к небу, он пылко протестует:

— И ведь есть же люди, которым нравятся посты! Упаси боже! Разве доставил бы я высокочтимым сеньорам такое удовольствие, возясь с рыбьей головой?

Вместе с кофе появляется и сама сеньора Этелвина — принять участие в беседе. Только несчастная племянница моет в кухне посуду: слышно, как она со злобой грохочет тарелками и кастрюлями. Беседа идет обо всем на свете, словно за столом собрались домочадцы. Абилио расспрашивает о том, что случилось за этот год, кто родился, кто умер, о всех радостных и печальных происшествиях.

— Друзья у меня повсюду, но только в Формозиме я будто у родных.

— Истинная правда, сеньор Абилио. Сеньоры мне не дадут соврать: мы очень часто вас вспоминаем, — сочувственно вздыхает Этелвина.

— И я никогда не забываю ваших ужинов.

Общество погружается в молчание, приправленное легкой меланхолией. В такие минуты вспоминают о дружбе, об искренних душевных порывах.

— Вы уже не первый год приезжаете к нам, сеньор Абилио…

— Лет десять. Впервые я приехал на праздники.

— Тогда еще вернулся из Бразилии комендадор. Сколько денег истратил… Бездушный, жестокий человек… — Снова воцаряется молчание. Веки Абилио будто свинцом наливаются. Переел. Он протягивает руку к бутылке с водкой, наполняет рюмку, с вожделением выпивает, потом тяжело встает и гнусавит, зевая невероятно широко:

— Засим позвольте вас оставить… Устал за день.

Пока он идет к выходу, все стоят. Этелвина, схватив лампу, устремляется в коридор посветить. У дверей минутная остановка: прощание.

— До завтра, друзья.

— Пошли вам господь спокойную ночь, сеньор Абилио.

— И приятных сновидений.

— Да будет так.

Он вытягивается на свежих простынях, роняет голову на мягкую подушку и засыпает, не успев даже выключить свет. Всю ночь Этелвина на своей одинокой, вдовьей постели слушает, как он храпит с глухими долгими переливами. Храп сотрясает весь дом; так спят праведники.

Фаррепаш протянул руку к дверному молоточку и три раза легонько постучал. Дверь тотчас приоткрылась, и появившаяся на пороге женщина спросила:

— Что вам надо?

— Я хотел бы поговорить с сеньором Жулио. Он дома?

Женщина недоверчиво оглядела пришельца и, убедившись, что вид у него вполне приличный, ответила:

— Да, сеньор. Он на току, смотрит за молотьбой.

— В таком случае передайте ему, что пришел Фаррепаш, сельский староста из Алжейро, хочет кое о чем поговорить с ним.

Женщина оставила Фаррепаша за дверью и скрылась в глубине коридора. Через несколько минут она вернулась и пригласила его войти.

— Сеньор Жулио сказал, чтобы вы шли на ток. Я вас провожу.

Они прошли по длинному и темному коридору, мимо сырых, дурно пахнущих каморок, миновали кухню, веселую, залитую солнцем, и вышли наружу. К шуму молотилки, работавшей на току, примешивались ритмичные выхлопы мотора. Жулио Субида, расставив свои сильные ноги, смотрел, как идет молотьба, и время от времени покрикивал на работников, следивших за выходом зерна. Заметив Фаррепаша и поздоровавшись с ним, он спросил:

— Что привело тебя ко мне, Фаррепаш?

Тот, теребя толстыми пальцами поля шляпы, смущенно поклонился.

— Я пришел, начальник, поговорить о моей дочери.

— Значит, у тебя есть дочь, Фаррепаш?

— Есть, сеньор. Она учительница, и ей бы хотелось получить работу в Мате.

— Не знал, что у тебя есть дочка. Думал, одни мальчишки.

— Она самая старшая, скоро двадцать будет.

Субида закурил сигару.

— Ну, так чего же она хочет?

Фаррепаш снова затеребил шляпу.

— Она хочет получить место учительницы. Оно свободно, но получит его тот, у кого хватка покрепче.

Рассмеявшись, Субида взглянул в глаза Фаррепашу:

— А с аббатом ты говорил?

— Для чего, сеньор Жулио, для чего мне терять время на разговоры со святыми отцами, если я могу обратиться к тому, кто значит гораздо больше их?

— Ты прав. Дочка дала тебе прошение?

Фаррепаш вытащил из засаленного бумажника сложенный листок и протянул его Субиде.

— Вот. Она дала мне эту бумагу, чтоб я передал ее сеньору Жулио. Наверно, это и есть прошение.

— Сейчас посмотрим.

Субида пробежал глазами листок и, убедившись, что все в порядке, спрятал его в карман.

— Я этим займусь, можешь быть спокоен. Друзья для того и существуют, чтобы приходить на помощь.

Он отбросил недокуренную сигару и, вынув пачку сигарет, протянул ее Фаррепашу, сначала взяв сам.

— Не хочешь ли закурить?

— Нет, благодарю.

Субида размял сигарету, затянулся, выдохнул дым и, взяв старосту под руку, отвел его в сторонку.

— Ты хорошо сделал, что пришел ко мне, мне тоже нужно кое-что тебе сказать.

— Слушаю.

— Выборы на носу; надеюсь, ты и твои люди меня не подведете. В нынешнем году, по всему видно, борьба будет упорная…

Фаррепаш принял обиженный вид.

— Чтобы я и мои люди вас подвели?! Сеньор Жулио, наверно, плохо меня знает! Я ваш верный друг.

— Не обижайся, Фаррепаш, это я так, к слову. Я знаю, что ты мне предан. Поэтому и у меня ты всегда найдешь поддержку.

— Значит, договорились. А мои ребята пойдут, куда я.

— Хорошо, Фаррепаш. И не беспокойся: я сейчас же займусь твоим делом.

Фаррепаш поблагодарил Субиду и распрощался. Надо было еще побывать в поселке Алтариш-ду-Шан, что на склоне горы Ришуэйра. Тамошние виноградники славились на всю округу, а тамошнее вино, крепкое и густое, могло сравниться лишь с вином селорикской лозы.

Через некоторое время Амелинья Фаррепаш была назначена — как ей и хотелось — учительницей в Мате. Отец тотчас же побежал к Субиде сообщить радостную новость и поблагодарить за хлопоты. Субида, который ничего для этого не сделал, был немало удивлен, однако скрыл свое удивление и принялся расточать себе похвалы:

— А что я тебе говорил? Я в тот же день отправился к губернатору и рассказал ему о твоем деле. Он как раз собирался в Лиссабон и обещал передать прошение в министерство. Видимо, потолковал там с кем надо, и все устроилось. У меня всегда так: услуга за услугу, Я рассчитываю на твою помощь на выборах, а ты рассчитывай на меня, когда понадобится.

Фаррепаш снова рассыпался в благодарностях и пообещал:

— Можете всегда мной располагать.

— А девочка? Осталась довольна? — поинтересовался Субида.

— Она на седьмом небе. Еще бы! Будет получать три конто в месяц. Хотел ее привести с собой, чтобы она вас поблагодарила, но сеньор Жулио знает, каковы эти девчонки: от стеснения словно воды в рот набирают, будто и не учились ничему. Отцу хвалиться негоже, но прямо скажу, моя Амелия — настоящее сокровище, такую девушку не часто встретишь.

— А я вот ее не знаю… Когда придешь в следующий раз, приводи с собой — хочу с ней познакомиться.

Фаррепаш простился и отправился за дочерью, чтобы проводить ее в школу. Шли рядышком, разговаривали, и Фаррепаш сказал, что Субида хотел бы с ней познакомиться. Амелия внимательно слушала отца, и так, почти незаметно, они дошли до Маты — местечка тихого, где стояли высокие, с густой листвой деревья и бежали неторопливые ручейки среди светлой гальки и песка. Школа была новая, хорошо оборудованная, с просторным двором, где детвора могла вволю бегать и играть. В классной комнате Амелинья прошлась между партами, села за одну из них и спросила школьного служителя:

— Сколько учеников в четвертом классе?

— Было тридцать семь. Не знаю, может, теперь столько не наберется. Занятий в школе уже давно нет, и, конечно, придут не все.

— С понедельника начнем. Вы сами известите родителей или мне написать?

— Не надо, я извещу. Как они вас ждали, ведь трудно дома с детьми…

Отец с дочерью возвращались уже под вечер. От ноябрьского холодка вздрагивали деревья, и у виноградников был заброшенный, печальный вид… Один за другим падали листья, покрывая черную утоптанную землю золотым ковром.

— Значит, сеньор Жулио хочет со мной познакомиться? — приблизившись к отцу, тихо спросила Амелинья.

Аббату не понравилось, что назначили новую учительницу, не спросив его мнения. За последние двадцать лет он привык к почтительному вниманию и гневался, если не испрашивали его согласия, и вовсе не потому, что имел кого-то на примете, — просто считал, что его должны выслушать. И в довершение всего новая учительница даже не явилась к нему. Уж не полагает ли она, что залетела слишком высоко, чтобы удостоить его такой чести? Да кто она такая? Дочь Фаррепаша, сельского старосты в Алжейро, подручного Жулио Субиды. Подумаешь, важная птица этот Фаррепаш! Что он о себе воображает? Трактирщик, занимается всякими грязными делишками, половик, о который Субида вытирает сапоги, когда они оказываются замаранными. Но с ним, аббатом, надо быть поосторожнее: у него тоже есть свое тайное оружие, он не позволит собой пренебрегать и, если потребуется, заставит уважать себя.

Аббат прождал несколько дней, но новая учительница так и не явилась к нему на поклон. Когда уже истекла вторая неделя, он решил сам с нею встретиться и выразить свое неудовольствие. Удобный случай представился: он увидел ее на школьном дворе среди учеников.

— Итак, сеньора учительница, я ждал, что вы явитесь ко мне. У нас здесь такой обычай: новая учительница всегда посещает приходского священника и представляется ему.

Амелинья смутилась, покраснела до корней волос, она никак не ожидала, что такой будет ее первая встреча с аббатом. Растерявшись от упрека, она пробормотала:

— Я не знала, что здесь такой обычай.

— Да, таков обычай, и мне не нравится, что вы его нарушили.

— Если бы я знала, я обязательно пришла бы, — снова пробормотала Амелинья.

Увидев ее смущение, аббат продолжал:

— Впервые за двадцать лет новая учительница не пришла ко мне. До сих пор являлись все, свидетельствовали свое почтение и уходили, а если не заставали меня, оставляли записку и уходили той же дорогой. Вот как поступают воспитанные люди.

Амелипья сгорала от стыда. У нее было такое чувство, словно ее на глазах учеников раздели донага и высекли розгами. Побледнев от гнева и волнения, она сказала:

— А как поступают невоспитанные? Разве не следует приветствовать того, кто приехал? По-моему, именно так надлежало поступить сеньору аббату — ведь приехала я. И почему сеньор аббат сам не зашел ко мне в школу, как он это сделал сейчас, а ждал, когда я приду к нему?

— Я проходил здесь случайно, — прервал ее аббат.

— Случайно или намеренно, но вместо того, чтобы учить меня хорошим манерам, не лучше ли было прийти и узнать, все ли у меня в порядке и не нуждаюсь ли я в чем-нибудь?

— Вот это да, — вырвалось у аббата.

— Да, именно так поступают хорошо воспитанные люди. Это вы, сеньор аббат, должны были ко мне прийти. И если мои предшественницы приходили к вам, значит, у них не было других дел. А у меня они есть. Всего хорошего, сеньор аббат.

И Амелинья повернулась к нему спиной. От обиды на ее черных глазах выступили слезы. Чрезвычайно рассерженный, аббат пошел прочь и уже издали пригрозил:

— Ишь какая прыткая! Я должен являться к ней на поклон, чего захотела… Посмотрим, как ты у меня запоешь, недаром я прослужил в Мате двадцать лет…

А еще через некоторое время Амелинья без всяких объяснений была освобождена от обязанностей учительницы. Она не знала за собой никаких проступков и сразу заподозрила, что это происки аббата. Несомненно, его рук дело. Наверно, опорочил ее перед начальством, а начальство, не утруждая себя проверкой, уволило ее. Амелинья поговорила с отцом, оба вспомнили о Субиде и решили обратиться к нему. Но Фаррепаш пойти не смог: лежал больной гриппом, с высокой температурой и даже бредил.

— Как ты считаешь, мама? Пойти мне одной?

— Конечно. Субида еще никого не съел.

И Амелинья отправилась одна. Миновала поля, сейчас пустые, покрытые лужами после зимних дождей, и вышла на дорогу, ведущую к решетчатым воротам усадьбы Субиды. На площадке перед домом тоже были лужи, напоминавшие маленькие озерца, в которых отражались голые деревья и серые стены. Амелинья взялась за дверной молоточек и громко постучала. За стеной залаяла собака. Служанка тотчас открыла и, узнав, что пришла дочь Фаррепаша, пригласила войти.

— Сеньор Жулио сейчас выйдет. Проходите сюда, в эту комнату, я ему доложу.

Но Субида появился не сразу. А войдя, окинул Амелинью взглядом с ног до головы, словно оценивал животное. Перед ним была изящная девушка, с правильными чертами лица и стройной фигурой, обтянутой хорошо сшитым платьем с глубоким вырезом. Черные влажные глаза, полный и яркий рот, словом, лакомый кусочек…

Субида пригласил ее сесть.

— Итак, ваш отец не пожелал прийти?

— Он болен, сеньор Жулио. У него грипп.

— Я тоже болел. Сейчас в нашем приходе много больных гриппом.

Субида продолжал рассматривать Амелинью: ее грудь, гибкую талию, округлые бедра, стройные, крепкие ноги… И остался доволен. Как это у Фаррепаша, неотесанного мужлана, могла родиться дочка, красивая, как настоящая сеньора?

— Что вас ко мне привело? — спросил он, кончив осмотр.

Амелинья рассказала о столкновении с аббатом, о том, что она уволена, и о своих подозрениях. Она не знает за собой ничего такого, что могло бы оправдать наказание, которому ее подвергли.

— Значит, вы полагаете, что это аббат добился вашего увольнения?

— Точно не знаю, — осторожно сказала Амелинья, — но не вижу, кто бы еще мог это сделать.

— Если это действительно он, ему дорого придется заплатить за это, пусть только немного подождет.

Улыбка осветила невеселое лицо Амелиньи.

— Вы думаете, меня восстановят? — спросила она.

— Я в этом уверен. И в самом скором времени.

Они поговорили еще немного, затем Субида поднялся, Амелинья тоже, и они оказались лицом к лицу. У Субиды вдруг возникло дерзкое желание заключить девушку в объятия и поцеловать. Амелинья определенно ему понравилась: красивая, приветливая. Со временем она будет ему принадлежать. Пока же он лишь нежно пожал ей руку, Амелинья смутилась и вышла. Проводив ее до двери, Субида на прощание пообещал:

— Я займусь вашим делом сегодня же. Вот увидите: все уладится очень скоро.

В тот же вечер Субида поехал к аббату. Выйдя из машины, он постучал, но никто не откликнулся. Глубокая тишина царила вокруг, и от нее ночной мрак казался еще гуще и ближе мерцание звезд. Только после того, как Субида постучал в третий раз, в доме открылось окно, и в нем показалось лицо испуганной женщины.

— Кто там?

— Сеньор аббат дома?

— Да, он дома, но уже лег.

— В таком случае скажите ему, чтобы он встал, мне надо с ним поговорить.

— Но сеньор аббат собрался спать. Так поздно он никого не принимает.

— Скажите ему, что с ним хочет говорить Жулио Субида. Да поживей вытаскивайте его из кровати, мне здесь холодно, — не отступал Субида.

Аббат не заставил себя ждать и появился в окне в наброшенном на плечи халате и ночном колпаке.

— Ну-с, аббат, в чем провинилась учительница? — резко спросил Субида.

— Это вы, сеньор Жулио? Как ваше здоровье? Не угодно ли войти?

— Я тебя спрашиваю, аббат: в чем провинилась учительница?

— На дворе ужасный холод. Будет лучше, если вы войдете в дом. — И, повернувшись к служанке, аббат распорядился: — Франселина, поди открой сеньору Жулио.

— Довольно болтовни, аббат. У меня к тебе один вопрос: в чем провинилась учительница?

Аббат ответил не сразу. Он неуверенно откашлялся, поплотнее запахнул халат.

— Я тут ни при чем, сеньор Жулио.

— Не лги, аббат!

— Я с ней разговаривал всего один раз. Совсем ее не знаю…

— Ты оклеветал ее, аббат.

— Я, сеньор Жулио?

— Да, ты, аббат.

Аббат платком вытер проступивший пот.

— Хочешь, чтобы я отправился к архиепископу и рассказал ему то, что мне про тебя известно? — пригрозил Субида.

— Что именно, сеньор Жулио?

— Думаешь, я о тебе ничего не знаю?

— Но, сеньор Жулио…

— Хочешь оказаться в Баррозе?

— Нет, не хочу, сеньор Жулио.

— Тогда постарайся исправить то, что ты сделал. Даю тебе неделю. Если к концу этого срока учительница не будет преподавать в школе, я отправлюсь в Брагу и не успокоюсь до тех пор, пока тебя не переведут в Баррозу.

Не прошло и недели, как Амелинья была восстановлена на работе. Узнав об этом, Субида явился ее поздравить. Но думал он о другом, когда пожирал ее взглядом; так ненасытный хищник подстерегает удобный случай, чтобы схватить добычу, которая уже почти в его власти.

С самого утра, пока Жулиа занималась детьми, Алберто весело насвистывал. И во двор, где она мыла уши Рафаэлу, младшему из мальчиков, доносился веселый свист мужа, мешавшийся с пронзительными голосами Розы и Жоана.

Время от времени она бросала взгляд в распахнутое окно комнаты и видела мужа перед зеркалом без рамы: голый до пояса, плечи широкие и могучие, грудь густо поросла волосами, которые издали казались черным пятном, он от полноты удовольствия строил шутливые гримасы, и жена невольно улыбалась, видя его таким веселым.

Все говорило о том, что Алберто проснулся в превосходном настроении. Впрочем, оно таким было со вчерашнего дня. А почему? Да потому, что накануне на стройке, где он работал, был поднят флаг. Как же после этого не прийти в хорошее настроение?! Такое могут понимать только люди вроде него, подумала Жулиа и принялась сильней тереть уши малыша, который, не оценив стремления матери к чистоте, закричал еще громче.

Разумеется, Алберто отлично знал, почему он радуется, но не собирался этого объяснять другим. Если бы сейчас кто-нибудь спросил, отчего он так доволен, вопрос показался бы ему странным. Причина его радости у всех на виду. Вот он и посвистывает, словно уверен, что эту радость должны с ним разделить все остальные. До сих пор у него перед глазами вчерашняя сцена на стройке: вот Фанека — самый юный из подмастерьев — с флагом в руке стоит на самом верху крыши, порывы ветра треплют его широкие грязные штанины, а Фанека дожидается, когда Алберто крикнет ему: «Поднимай!» Но крикнет он не раньше, чем будет закреплена последняя балка крыши и завершится этап стройки, который всегда отмечается торжественным поднятием флага. Потом будет фейерверк, шапки, подброшенные вверх, радостные возгласы…

Алберто не забыть благодарного взгляда Фанеки. Это он, Алберто, просил, чтобы парнишке поручили поднять флаг. «Он ведь самый молодой среди нас… Доставьте ему удовольствие…» И старший мастер, равнодушно пожав плечами, согласился.

Домой они возвращались вместе, Фанека жил совсем рядом. Всю дорогу мальчик болтал без умолку, взволнованно строил планы на будущее, а когда они прощались, улыбнулся гордой улыбкой, которая очень его красила.

«Когда он станет взрослым, ему приятно будет вспоминать этот день, — подумал Алберто, взяв полотенце, чтобы вытереть лицо после бритья. — Такое запоминается на всю жизнь!» — И он представил себе, как он был бы счастлив на месте Фанеки.

Жоан, старший сын, прошел через комнату, застегивая на ходу брюки. Отец проследил за ним взглядом, любуясь его хорошо развитой грудью, худыми, но сильными руками, улыбнулся: «А ведь он уже взрослый мужчина, этот чертенок!» И снова засвистел, ощупывая свои мускулы и распрямив грудь, словно сравнивал себя с сыном.

— Эй, Жулиа! Где же рубашка? — закричал он.

— Висит на спинке кровати… — отозвалась со двора жена.

Он отправился за рубашкой, и взгляд его упал на ножку кровати, под которой дыра в полу была прикрыта доской. Вот уже больше года зияет эта дыра, а он все никак не найдет времени ее заделать. «Черт бы побрал наших хозяев! За что мы только платим деньги этим прохвостам?..» — процедил он сквозь зубы, но раздражение тут же прошло, едва он надел рубашку. От нее пахло свежестью, и было так приятно ощущать прикосновение к телу чистого полотна.

Во дворе младший мальчик закричал еще пронзительнее, и Алберто выглянул в окно.

Мать изо всех сил терла Рафаэлу бока, а тот вырывался и ревел. Алберто рассмеялся.

— Вот это да! Мытье на славу, Жулиа! — и отошел от окна заканчивать собственный туалет. Потом он пошел на кухню напиться. Но едва взгляд его остановился на кувшине, и хорошее настроение омрачилось. Он живо представил себе, как каждый вечер его жена с этим тяжелым кувшином ходит за водой. Хорошо еще, что колонка совсем близко, в соседнем переулке, а то…

— Отец! Жоан мешает мне одеваться! — донеслось откуда-то из дома.

Это Роза воевала с братом, как и всякий раз, когда они вместе собирались уходить. Борьба шла за место перед зеркалом: одному надо завязать галстук, другой поправить прическу…

— Не мешай сестре одеваться! Надо уступать женщинам, Жоан! — сказал Алберто, чтобы как-то откликнуться. Когда он бывал в хорошем настроении, как сегодня утром, его не огорчали даже пререкания между детьми. Приятно было слышать их крики, которые раздавались по всему дому, шум этот не раздражал, а радовал.

Уже собираясь уходить, он заглянул в комнату детей, увидел незастланные кровати и нахмурился. Жоан — уже почти взрослый, а Роза… Может быть, одну кровать вынести в кухню?.. Надо поговорить об этом с Жулией.

Вошла жена с младшим сыном на руках.

— Уже час дня, а мы все не готовы! — И, показав на малыша, добавила: — Мыть этого мальчишку — сущее наказание, можно подумать, он страдает водобоязнью! — Она поспешила в комнаты, а муж смотрел ей вслед и улыбался.

— Послушай, в два за нами зайдет Фернандо!.. Мы сговорились к трем быть на стройке! — крикнул он вдогонку жене.

Уж они попируют! Хорошая мысль пришла Фернандо — устроить праздничный обед на стройке. Каждый принесет, что сможет, а бригадир пообещал заплатить за вино. Конечно, придется потратиться, но Алберто решил не скупиться ради такого случая; только что построенное здание, украшенное флагами и зелеными гирляндами, стояло у него перед глазами. Из всех корпусов, выросших на новой авениде, их корпус выглядел самым нарядным. И сегодня они повеселятся на славу! Алберто уже предвкушал приятный вечер.

Когда в дверь постучали, Алберто сам поспешил открыть, потому что жена, как всегда, замешкалась и еще не кончила одевать маленького. Роза и Жоан уже были готовы и болтали во дворе с соседними ребятишками.

Алберто провел товарища на кухню, и там, ожидая, когда будет готова Жулиа, они потолковали и немного выпили. Пирожки с хорошо прожаренной рыбной начинкой (Жулиа была мастерица их печь) и пышные пончики (сущее объедение) уже лежали в корзинке.

Наконец они отправились на стройку, довольные и веселые, как и все трудовые люди, когда им выпадает день отдыха.

Трамвай, который шел туда, где еще недавно были только песчаные пустыри, был набит до отказа, но это отнюдь не портило веселья, наоборот, давало повод для новых шуток. Особенно отличался веселый холостяк Фернандо, снискавший себе общую симпатию и даже уважение, как утверждал Алберто, когда рассказывал о шутках друга.

Жулиа была потрясена видом новых зданий, которые высились по обеим сторонам авениды. Никогда прежде она здесь не бывала. Дома строились по последнему слову техники, с просторными балконами и светлыми комнатами.

— Как красиво! — восхищенно восклицала она.

— А вот этот наш, — показал Алберто на дом, расположенный в глубине участка и весь украшенный флагами.

— Самый большой, самый красивый! — сказал старший сын, глядя на отца, а тот улыбнулся ему в ответ благодарной улыбкой.

Они пошли между рядами домов, и Жулиа продолжала громко восхищаться. Так они достигли здания, которое строил Алберто.

И здесь Жулиа высказала, наконец, желание, которое возникло у нее, едва они вступили на авениду.

— Ах, Алберто… как бы мне хотелось заглянуть хотя бы в один из этих домов… До чего там должно быть хорошо! — Она смотрела на мужа умоляющими глазами и с волнением ждала его ответа.

— Но, дорогая, нас дожидаются товарищи… — начал было Алберто и, увидев, как огорчилась жена, согласился: — Ну, хорошо, только быстро. Зайдем в этот, здесь я тоже работал. Он почти готов, осталось доделать кое-какие мелочи. — И повернулся к Фернандо: — Иди пока один и скажи, что я показываю жене дом. Мы не задержимся.

Начальник строительного участка, оказавшийся как раз у дверей дома, узнал Алберто и впустил их.

Они прошли на первый этаж, и Жулиа снова стала восторгаться: впервые она видела такой дом готовым. Прежде, когда ей случалось бывать на стройках, где работал муж, она заставала леса неубранными, лестницы заваленными кирпичами и известью, с досками вместо ступеней, и впечатление у нее создавалось совсем другое. Но теперь, когда все готово… Жулиа не могла налюбоваться на ванные комнаты с белоснежными ваннами, раковины с блестящими никелированными кранами, стены, в которые можно было смотреться как в зеркало. А кухни?.. Наслаждение было даже глядеть на них. Мойки для посуды, стенные шкафы, вместительные, удобные, высокие окна, все чистое, все сверкает, а сколько света и воздуха… «Как будут счастливы люди, которым предстоит здесь жить… В таком доме нельзя быть печальным…» — подумала Жулиа.

— Вот эта моя комната, а эта твоя! — шутила Роза, переходя с братом из одной комнаты в другую.

— А теперь идемте отсюда, ты уже все посмотрела, — сказал Алберто жене, которая словно и не собиралась уходить, не в силах оторваться от того, что ее окружало. Но в конце концов ей пришлось подчиниться.

Они вышли из подъезда и еще раз полюбовались на ряды новых домов, которые, казалось, стояли в каком-то другом городе, не в том, где они жили. И Жулиа, вдруг словно пораженная неясным прозрением, схватила Алберто за руку, растроганно проговорила:

— И подумать только, что это вы, вы, рабочие, создали это!.. — И со слезами на глазах поцеловала мужа.

Когда на станции Алдейя-ду-Монтинью из вагона вышел молодой человек в габардиновом светлом плаще, плиты платформы были сплошь в лужах.

Ночь обступала стеной, ветер яростными порывами налетал понизу. От далекого мерцания звезд в вышине мрак вокруг делался еще непрогляднее, и казалось, что ты на дне пропасти. Молодой человек, чтобы разогреть одеревеневшие члены, с силой на ходу притопывал, его пошатывало на ветру, перрон и стены вокзала словно качались в ночи. Содрогнувшись от холода, он плотнее запахнул плащ и, пройдя перрон, задержался у входа в зал.

Ни единый огонек в кромешной тьме не говорил о том, что деревня поблизости, всего в километре отсюда; он хорошо помнил ее: широкая улица с домами, и меж ними сады за длинными глухими стенами. Сейчас даже и не видать, где дорога. Перед самым вокзалом на площади — повозка, запряженная мулом, единственное средство передвижения. Наверное, автобус запаздывает, подумал пассажир, придется ждать. Он обернулся и посмотрел на вокзальные часы. Они показывали двадцать минут первого.

На платформе не было ни души. Ветер с шумом продирался к югу сквозь буковые перелески, что росли по сторонам железнодорожного полотна. Никто, кроме него, не сошел с поезда, промелькнуло в уме. Только из окна вагона на него смотрел кто-то. Из темноты невесть откуда (он шел вдоль состава) взялся еще человек — старик в плаще до пят с капюшоном и почтовою сумкой в руке — и тоже остановился в дверях. Пассажир не слышал его шагов. Должно быть, все внимание сосредоточил на его рослой фигуре и скуластом лице под широкополою шляпой. Где-то далеко впереди загорелся зеленый крошечный огонек, вагоны вздрогнули, пронзительно, криком взревел и печально затих унесенный ветром протяжный гудок.

Состав стал набирать ход, и по тому, что гудок этот не вернулся эхом, угадывалась в ночи плоская и обширная равнина.

Так и остался на всей платформе один-единственный пассажир. Буки окрест по-прежнему шумели листвой, размахивали ветками, словно норовили за поездом. Он был один. И на какое-то время ему представилось, что это навсегда; мириады искр усеяли звездами ночное небо, но вот звезды эти стали бледнеть, тускнеть прямо на глазах и вскорости растворились совершенно, и ничего, кроме ночи, не осталось.

Вот лишь когда почувствовал молодой человек под ногами землю. Умчалось с глаз и скрылось его убежище — полутемный вагон третьего класса, скрипучий и раскачивающийся… Он медленно повернулся.

Зеленый огонек оказался фонарем в руке стрелочника; сейчас тот остановился неподалеку и с любопытством оглядывал его. Перед входом, загораживая дверной проем и качаясь на сильном ветру, стоял старик в длинном дождевике с капюшоном; они бесцеремонно рассматривали его и словно бы ждали объяснений. Ветер силился повалить стену, деревья шумели. Наконец старик нарушил молчание:

— Никак в деревню? — Хриплым и низким голосом, будто и не ожидая ответа, он продолжал: — Впрочем, коли даже в другое какое место, деревню все одно не миновать. Дорога раскисла, а у меня тут повозка с мулом, так что, коли желаете, могу свезти.

Сказав, он повернулся и, не оглядываясь, пошел через зал.

Стрелочник затянулся, пыхнул дымом:

— Если не в деревню, то куда ж? На прошлой неделе вот…

Но молодой человек, не дослушав, зашагал следом за стариком, меж тем как тот, взгромоздясь на повозку, по-видимому, его поджидал. Он уже занес ногу на ступицу колеса, как железнодорожник, стараясь перекричать ветер, крикнул ему в спину: «Вы глухонемой, что ли?» — и с силой захлопнул вокзальную дверь. Старик повернул лицо, во взгляде его был тот же вопрос. Однако рот пассажир открыл, только уж когда мул трусил к деревне: спросил, не приходит разве автобус к поезду. Возница глянул на него с видимым интересом:

— Нету автобуса; с тех пор как провели железнодорожную ветку. Отменили, почитай, уж шестой год как пошел.

Его скрещенные ноги высовывались из-под дождевика, подскакивали на ухабах.

— На прошлой неделе тут тоже объявился такой: подавай ему автобус, и все тут… Одним словом, как говорят, пальцем в небо.

Молодой человек в габардиновом плаще поинтересовался, не найдется ли в деревне автомобиля. Он сидел в той же позе, что и старик, только пониже пригибался к коленям, стараясь укрыться от ветра.

— Есть-то есть, — отвечал возчик, раскуривая самокрутку. — Аж целых три. Да нанять ни одного не выйдет. Два принадлежат здешним землевладельцам, а третий — Канашу, хозяину пробочной фабрики.

Въехали в деревню. В темноте с трудом различались жавшиеся к дороге дома. Ни одно окно не светилось, ни один фонарь не горел. Откуда-то из глубины дворов лаяли собаки. Одна псина, видно самая смелая, сунулась было к мулу, да старик огрел ее кнутом, она взвыла и кинулась в сторону.

— А переночевать где найдется? Может, комнату сдаст кто или в дом пустит?

Возчик остановил мула, достал из повозки почтовую сумку и, уже перепрыгнув через канаву, прежде чем исчезнуть в каких-то дверях, наклонил голову против ветра, чтоб не унесло шляпу, и развел руками.

— В деревне здесь ничего такого нет. Да и кто в такое-то время впустит к себе в дом чужого?

Молодой человек соскочил с повозки и быстро обежал вокруг нее, но старика уж и след простыл.

Укрывшись от ветра под стеной дома напротив, он представил себе, как в холодину эту и темень, на пронизывающем ветру проведет всю ночь до утра под открытым небом. Вся защита — старый, до блеска заношенный габардиновый плащ да потрепанный костюм. И в кармане всего-то лишь несколько жалких эскудо. То ли от такой перспективы, то ли от холода он затопал взад-вперед по щербатой мостовой.

— Ну как — решились аль нет?

За спиной стоял старик. Как тот вышел, он не заметил, но ясно: старик наблюдал за ним давно. Он понял, о чем речь, и не задумываясь ответил:

— Да, решил. Сколько вы возьмете, чтоб довезти до Серрамайора?

Старик ухмыльнулся:

— Все вы на один лад. Суетитесь, а как выйти из положения, не знаете. Чуть ли не силком вас тащи: будьте любезны, наймите мою повозку, отвезу, мол, куда прикажете… — И тут же, изменив тон, запальчиво продолжил: — Но вы не воображайте, будто я вам одолжение делаю: коли в этакую ночь я пускаюсь в путь, так это потому, что мне надобно заработать на кусок хлеба.

— Назовите вашу цену, — перебил его парень.

Старик потер рукой подбородок.

— Двадцать эскудо, и ни одним меньше. А расплатитесь на полпути, как проедем Алдейя-Нову. Подходит?

Молодой человек кивнул в знак согласия.

— Значит, договорились. Только пойду принесу корм для мула.

Вскорости возчик вернулся с большой корзиной в руках. Оба залезли в повозку, деревня скрылась во тьме, будто ее и не было, дорога медленно поползла назад из-под копыт шедшего ленивой трусцою мула.

— За сколько доедем?

Старик, раскурив еще одну самокрутку, осклабился:

— Ну вот, начинается… Мул захочет, доедем и за три часа, а не захочет, так самое большее — за четыре. Теперь около часа пополуночи, значит, примерно к пяти утра доберемся. Ничего уж тут не поделаешь.

Молодой человек резко обернулся к старику. Но, так и не сказав ничего, сел, как сидел. Потом достал сигарету и принялся оглядывать окрестности.

Ему казалось, теперь он видит дальше, наверное, взор привык к темноте ночи. Вокруг, насколько хватал глаз, не видно было ни деревца. Дорога шла прямиком, терялась во мглистой тьме, но небо сделалось светлее, холодный свет звезд освещал пустынный простор. Ветер то, затихая, нашептывал жалобы, то вновь впадал в неистовство и, не разбирая пути, уносился вдаль. Одни звезды мерцали неизменно.

Молодой человек продрог насквозь. В памяти его смутно всплывала какая-то ночь, на эту похожая, но теперь уже очень далекая. Колени, едва прикрытые плащом, окоченели, и, хотя руки держал он в карманах, прижимая к телу, он не чувствовал их: они почти отнялись, заледенели. А возчик сидел рядом, укутавшись в дождевик, подняв ворот до самой шляпы, и, по всему видать, ветер был ему нипочем. Уж не ярится ли ветер против него одного, пришло на ум парню, уж как продувает он старый плащ да протертый пиджак, будто на нем и впрямь нет ничего. Ничего — голым-гол, пальцы рук заледенели, вцепились в бедра, зуб на зуб не попадает. Даже губы его, шершавые губы, дрожали мелкою дрожью, и только во взгляде не убавилось остроты, глаза настороженно всматривались в неизвестность.

Но дорога была все как прежде; местность простиралась на редкость однообразная. Он искоса глянул на старика. Тот смотрел вперед безучастно, подпрыгивал на рытвинах вместе с повозкой. Парень отвел взгляд и, уставившись в одному ему видную точку, ушел в своих мысли. Потом привычным движением достал из кармана пачку сигарет; пальцы ощупали фольгу, для верности он заглянул внутрь, но там было пусто. Будто в сомненье он смял ее, потом еще и скоро сжимал в кулаке комок. Из раскрытого кулака комок упал на дорогу и остался позади… Курить было нечего.

Тут возчик протянул ему кисет и клочок желтоватой бумаги.

— Курите… Только для вас крепковато будет. Ядреный табак-то, — сказал он, ухмыльнувшись.

Парень взял кисет и бумагу, медленно повернулся всем телом к старику и произнес с расстановкой:

— Запомни, старик: для меня ничто крепковато не будет. Говори, да не заговаривайся.

Их взгляды встретились. Ни тот ни другой не отвел глаз, как будто бросал вызов. Наконец старик произнес хрипло:

— Как говорил, так и буду. А насчет того, старик я иль нет, не знаю. Знаю одно: мужчина. Как всякий другой.

Парень пожал плечами, свернул сигаретку и, встряхнувши кисет, сказал точно так же, как раньше, с расстановкой:

— Сколько с меня за табак?

На лице старика снова проступила ухмылка:

— Нисколько… Мы одного, видать, поля ягоды. А ехать молчать — так и в самом деле замерзнуть недолго… Языком поработал — глядишь и согрелся.

И он вспомнил: это было тоже зимой. Ветер кусал как бешеный пес. А дорога как на ладони — ни леса, ни гор, до переправы все по открытому месту, до самого Понтедаш-Дуаз-Агуаш…

Замолкнув ненадолго, возница вдруг спросил:

— У вас есть какое оружие?

Ответа не последовало.

— Думаете, попусту спрашиваю? — продолжал он. — Не попусту… В этих местах банда орудует. В том месяце напали на двух кассиров. Машина машиной, а удрать не смогли. Ограбили подчистую, да еще обоих избили… Еле живы остались. — Он подхлестнул мула жгутом из вожжей: — Мне все одно. Но раз вы по делу и, судя по всему, здешних дорог не знаете, я и спрашиваю: есть при вас оружие иль нет? При мне-то всегда мой приятель… Вот.

И возчик извлек откуда-то из недр повозки увесистый топорик с короткой изогнутою рукояткою и ременною пете́лькою на конце. Продев руку в петельку, он поиграл топором. Пассажир перевел взгляд с топора на лицо старика и снова посмотрел на топор. Но тут где-то впереди залаяли собаки, и возчик положил топор себе на колени. Лай стал громче, и вот уж можно было разглядеть коричневатые пятна стен. Навстречу по дороге мчались три пса.

Не отложив топора в сторону, старик угостил их кнутом направо-налево и сообщил:

— Алдейя-Нова.

Пока они ехали по деревне, мимо жилья, ее недлинною улицей, их донимали собаки. Но вот и их лай, долгий, захлебывающийся, остался позади. Парень — деревни он словно и не заметил — спрыгнул на землю.

— Размяться надо.

Старик тоже спрыгнул и пошел рядом. Мул тащился за ними по пятам, теперь дорога под шелест дубовой рощи поднималась в гору. Деревья, впрочем, были неразличимы, редко когда взору являлось какое-нибудь целиком; росло такое непременно у самой дороги и менее других было искажено темнотой — раскидистые ветви, низкая крона; все остальное было сплошь переплетенье стволов, они как бы сменяли друг друга по мере того, как путники продвигались вперед.

— Так вот, я и говорю: мой приятель всегда со мной. И поглядим, прав я или не прав…

Возчик снова стал поигрывать топориком, как бы опробовал, проверял его в действии. Парень замедлил шаг. Сейчас он следил за каждым движением возчика.

— Скоро Понте-даш-Дуаз-Агуаш, — донесся сквозь ветер хриплый голос. — В здешнем краю самое что ни на есть опасное место. Коли у вас есть оружие, доставайте. Коли нет, прощайтесь с деньгами. Да еще испросите у господа, чтоб дело обошлось этим.

Парень осмотрелся. Свою крону распростер над дорогой одинокий дуб, остальные — один к одному — похожи на две длинные черные стены. Впереди, смотри не смотри, углядишь самую малость; на поворотах дубы свешивают с крутых откосов свои ветви прямо вниз, на голову. Дорога как коридор в ночи; средь дубов стенает, мечется ветер. Шаги звучат дробно, будто и не твои это вовсе шаги, а шаги других людей, что топочут по ту сторону засад, стерегут тебя за каждым углом.

Старик остановился; ветер распахнул его дождевик.

— А теперь, как уговорились, платите, а то потом, может, поздно будет. Меня грабить не станут, потому как сразу видно, с меня взять нечего, а с вами другое дело. Давайте мои двадцать милрейсов.

Топор висел у него на запястье вдоль ноги. Они стояли один против другого. Парень, не отводя глаз, спокойно сунул руку в карман и протянул ассигнацию:

— Бери!

Старик смекнул: если он даже вытянет руку, ему не достать до денег. Он было заколебался, но парень не двигался с места, и сделать шаг пришлось ему. Парень внезапно подхватил его под руки, приподнял чуть и бросил спиной на дорогу. Навалившись всем телом, придавил руки возчика и, придвинув лицо, стиснув зубы, процедил:

— Отпусти.

Возчик раскрыл ладонь. Парень, высвободив топор, надел ременную петлю себе на руку, подобрал деньги и сказал:

— Рассчитаемся, когда приедем в Серрамайор!

Мул переминался с ноги на ногу около них; старик поднялся с земли и, пошатываясь, пошел на парня:

— Верни мне топор! Верни…

Парень с силой оттолкнул его и залез в повозку. Старик подошел, все так же покачиваясь, и, опершись о борт, уселся подле него. Мул напрягся, стронул повозку с места, но возница еще долго сидел, закрыв лицо ладонями, все никак не мог прийти в себя после схватки. В глубоких складках лицо его выдавало сильное возбуждение. И вдруг оно прорвалось в крике:

— Бери топор!.. Насовсем… Твое право. Там за поворотом, внизу, как раз и есть Понте-даш-Дуаз-Агуаш.

И он снова ушел в себя, упрятался в дождевик.

За поворотом впереди возник черный провал, будто дорога здесь обрывалась. То был крутой спуск к узенькому мосту, ветви деревьев, переплетаясь, образовывали над дорогой настоящий свод. Парень настороженно вслушивался в завывание ветра и шум леса. Цоканье копыт гулом возвращалось из-под моста. Выйдя опять на дорогу, животное остановилось.

Парень поднялся в повозке, ткнул мула ногой; тот поднатужился и двинул дальше. Когда подъем кончился, молодой человек тяжело опустился на прежнее место.

Они снова ехали открытой равниной, приземистые дубравы сперва стали редеть, а потом и вовсе исчезли. Подстегиваемый кнутом, мул тащился по прямой как стрела дороге, которой, казалось, не будет конца. Взглянув искоса на старика, парень протянул ему топор:

— Возьми и дай мне курева.

В глазах возчика мелькнул страх.

— Ты что — оглох? Закурить дай.

Старик схватил топор и бросил его в корзину на дно повозки. Потом молча протянул кисет спутнику, но вид его выражал недоумение. Пристально вглядываясь в парня, старик говорил, точно думал вслух:

— Только один человек изо всех… изо всех, кого я видел за всю свою жизнь, мог сделать такое… такое… Только хозяин из Паррала.

Парень враз позабыл о том, что хотел закурить:

— Ты что ж, его знал?

Старик кивнул утвердительно:

— Да, знал… Он тоже меня одолел…

И замолк. Наставил повыше ворот дождевика, голова его безвольно упала на грудь и затряслась вместе с повозкой.

Ветер пронизывал насквозь, обрушивал ледяные тугие волны. Молодой человек, как ни старался, не мог унять дрожь. Тело ломило, кости ног ощущал он как струи студеной воды среди замерзавшей плоти. Он спрыгнул с телеги, первые шаги ему дались с трудом. Стал колотить одной ногой о другую и при каждом ударе чувствовал острую боль.

Так он и шел, как вдруг старик, глотая слова, потрясая кулаком, заговорил возбужденно:

— Он тоже меня одолел, ан все семя его перемерло! Все передохли, все!.. Сперва внук, потом сестры помешанные, безмозглые дуры! И сын, и сноха, и он сам с женой! Остался один изо всех, один! Ничего, я еще увижу его конец. Он кончит еще хуже, чем они, подохнет как собака, и все его будут пинать ногами…

Парень шагнул к старику, схватил за отвороты, глаза его сверкали, лицо было гневно. Но тот вырвался, даже не обернулся.

Они, задыхаясь от усталости, с трудом ловили ртом воздух. Ноги не повиновались, ступали неверно. Оба раскачивались, точно пьяные. Летний плащ был просто тряпка, и ветер расправлялся с ним, как хотел. Дождевик болтался из стороны в сторону на плечах старика, то опадал, то рвался вверх, открывая жилистое его туловище, душегрейку, а под ней перетянутую поясом кофту. Старик все бубнил и бубнил неумолчно, натужно:

— Я был работником… Работником у него в усадьбе…

Рассказ его был о том, как он тяжко работал, не различая будней и праздников.

— Поднимался до свету, тут и начиналось. Повозка всегда битком набита, из усадьбы в город, туда — сюда, иной раз до глубокой ночи. У меня никогда не было ни постели, ни своего угла: спал где придется, словно какой зверь. Я не боялся грабителей, ни темных ночей, а в праздники, когда от пары-другой стаканчиков ум заходил за разум, меня хватало, чтобы управиться с полудюжиной молодцов…

Дорога петляла меж голых холмов, и по обе стороны от нее шумели теперь эвкалипты.

— …Однажды присмотрел я себе девушку из усадьбы Салгада. У меня были добрые намерения. Хотел иметь свой дом и постель — как все люди. Ан не тут-то было: угораздило на дорожку ступить моего хозяина… Ну и бабник он был… А я света не взвидел: бросил работу, да и пошел под вечер в усадьбу Салгада, нож наготове держу, в кармане. Завернул на ярмарку в Серрамайор, здесь наши пути и скрестились. Тут ни хозяина нет, ни работника: двое мужчин — один против другого.

Парень больше не смотрел на дорогу, рассказ старика захватил его.

— Но он одолел… Он украл у меня все… Все… Молодость, заставив на себя работать денно и нощно, женщину, о которой я помышлял… Он одолел и взял себе все… В то же лето — он уехал купаться на море — я спалил его дом. Спалил дотла!

Ветер то задувал в остервенении, то на мгновенье спадал, и голос старика попеременно или бил в уши, или доносился кок бы издалека, шепотом.

— Дорого я заплатил за это… Мне дали пятнадцать лет. Я вернулся в Алдейя-ду-Монтинью и следил издали за каждым шагом хозяина — ждал, не подвернется ли случай отомстить.

Так пришла старость, и в один прекрасный день он услыхал: хозяин скончался…

— Я заплакал с досады. От ярости слезы сами собой потекли из глаз.

Только одно утешение и осталось у него: внук. Пусть вся семья перемерла, но есть еще внук.

— Я про него все знаю. Единственное его имущество — дом, все остальное он прожил… — С злорадством, которое так и лилось из черного отверстия рта, он продолжал: — Он прожил все. Продал усадьбу и оба городских дома. И с ученьем ничего не вышло — ему б сейчас как раз кончать. И невеста бросила его ради другого. В Серрамайоре говорили, мол, он писал, нельзя ли продать дом, чтоб уплатить долги. Дом — это все, что у него еще есть. Все! Да кто ж купит у него этот дом? Ведь там по ночам бродят души помешанных его теток — померли-то обе без покаяния! — Лицо его было страшно, глаза горели. — Чтоб он сдох! Сдох как собака!

Парень убыстрил шаг, весь подавшись вперед против ветра. Казалось, он стремился уйти подальше от этих слов. Руками он сжимал голову, словно мог уронить ее. Внезапно он повернулся назад, ветер сдул с него шляпу, покатил по дороге:

— Старик, я и есть Руи, внук хозяина Паррала…

Старик попятился, загородился руками, утратил на время дар речи. Но вот он очнулся, подступил с перекошенным ртом ближе к парню, всмотрелся. И вдруг, запрокинув голову, плюнул ему в лицо.

— У… собака!

Парень поднес было руку к лицу, но, не совладав с искушением, ударил обидчика кулаком в грудь. Тот прогнулся, прижал к себе руки и повалился на бок.

Так и смотрели они друг на друга: старик снизу, скорчившись на земле, внук хозяина Паррала сверху — он стоял недвижим, только ветер трепал его плащ и волосы.

Они находились на голом возвышенном месте, парень чувствовал, что не в силах сделать дальше ни шагу. Единственно, чего он хотел, так это улечься в придорожный кювет; ветер и стужа были ничто в сравнении с этим желанием — растянуться на земле. Он оглянулся окрест, словно в поисках убежища, и ему вдруг показалось, он различает в кромешной тьме беловатые очертания мельницы. Он всмотрелся пристальней: и в самом деле, то была мельница. Вон и низенькая стена, что подпирает землю на склоне, теперь он узнал это место: «Внизу, за первым же поворотом, — Серрамайор…»

Но вот старик поднялся с земли, подошел к нему. Они стояли лицом к лицу, не двигаясь. Обессиленные, закоченелые, они только и могли, что смотреть друг на друга. И в это вкладывали последние свои силы: их взгляды, полные неизбывной ненависти, испепеляли. Первым отвел глаза, в них были слезы, старик.

А Руи пошел вниз, наперекор ветру, спотыкаясь, его то несло, то заваливало назад, бросало из стороны в сторону. Ему в спину летела ругань, он не оборачивался. И все звучало в ушах, точно кричал не старик, а ветер:

— Чтоб ты издох, собака!.. Пес окаянный!..

Теперь он плелся мимо домов, проулками. Ни единого фонаря, всюду черным-черно, посвист ветра средь кровель. Только в небе вроде бы стало больше звезд.

Что ни шаг, он думал, вот-вот упадет; он стискивал зубы, приваливался к стене. Чтоб весь городишко увидел с восходом, как он валяется в сточной канаве, жалкий, растерзанный?.. Чтоб внук хозяина Паррала, Руи, валялся на улице, как последний пьянчуга… как окаянный пес?.. Нет, ни за что! И, цепляясь за стены, он заставлял себя передвигать бессильные, онемевшие ноги. Завернув за угол, он на противоположной стороне увидел свой дом. Руи оттолкнулся от стены, и ветер помог ему пересечь широкую в этом месте улицу. На ступеньке, перед дверью он свалился.

Заледеневшей рукой извлек из кармана ключ и, ухватившись за косяк, выпрямился. Ржавый замок не поддавался, Руи тряхнул из последних сил дверь. Запястье пронзила острая боль, но дверь отворилась. Дом наполнился ветром, изнутри отозвалось многоголосым эхом сонмище вещей, захлопали окна.

На ощупь, во мраке, он нашел комнату, больно ударился коленом о какой-то предмет, ощупал, это была кровать. На ней лежал тюфяк, поверх — одеяло. Он скинул плащ, башмаки и упал на постель; кое-как натянул одеяло на себя, свернулся в клубок, поджал колени к груди.

Но сон не шел, тело пронизывал холод. Мельтешили в голове бессвязные мысли, в ушах стоял гул. То и дело где-то хлопали двери, ему почудились в коридоре шаги. «Никак тетка Изабелла, с вечно удивленным лицом, бродит по дому, волоча за собой подол…» В комнате заскрипели половицы, шаги приближались к кровати; вихрем налетел ветер и долго еще шелестел, замирал где-то в глубинах дома; волной по анфиладе пронеслось громкое мучительное стенание и растворилось понемногу, растаяло в зловещей тишине. «Конечно же, тетка Изабелла…» Вдруг сердце у него похолодело, глаза вылезли из орбит, он оцепенел от ужаса: подле кровати стояла старуха! Он совершенно отчетливо, явственно видел: прямо перед ним в тусклом свете, лившемся из окна смежной комнаты, стояла старуха и в упор глядела ему в глаза. Безмерная тоска, одиночество, вся умиротворенность ночи были во взгляде старухи.

Ему невмочь было пошевелиться, невмочь отвести глаза от ее глаз… Сколько же времени он провел в плену этого взгляда? О господи, если б она хотя бы дала какой знак или заговорила!

И Руи, при звуке собственного голоса исполнившись ужаса, взмолился:

— Ну, скажи что-нибудь!

Но тщетно: старуха не шевельнулась, стояла себе над самой кроватью. Он было решился ей крикнуть еще раз, но голос пропал; он чувствовал, грудь его сперта, рот открыт, но воздуха не хватает; тогда он выпрыгнул из кровати и бросился на привидение.

Не удержавшись на ногах, Руи через дверь с разбегу вылетел на середину соседней комнаты. В руке, когда он взглянул, была какая-то тряпка. Да это ж его габардиновый плащ! Привидение было не что иное, как его габардиновый плащ — он сам накинул его на железную шишку в изножье кровати. Молодой человек провел рукой по глазам, потер лоб, Так вот что он принимал за шаги — скрип оконных рам под ударами ветра. А стоны, теперь-то он хорошо это слышал, издавал ржавый флюгер на крыше — его вращал северный ветер…

Руи долго еще стоял посреди комнаты. Потом подошел к окну, прижался к стеклу лицом.

Неверный свет утра набирал силу; небо на востоке, в той стороне, где на берегах Нашенте стояли мельницы, мало-помалу голубело.

Он взглянул на мостовую, ветер рябил да ней лужи… Там он играл с братом… Они присаживались передохнуть на ступеньку перед дверью, чтоб не идти в дом с красными от беготни лицами. А как только видели, что из-за угла появился отец, с криками бежали ему навстречу. К окну подходила мать, и как раз к этому, перед которым он сейчас стоит… Все ушло… Все покинули дом… Есть только изъеденные червоточиной стены, растрескавшиеся рамы, покрытая пылью мебель. И дух тления, тяжкий, как в могиле. Даже дышать трудно — как в могиле…

Руи все пытался открыть оконный запор, когда из-за мельниц показалось солнце. Багровый диск его еще не слепил глаз. Как назло, окно не открывалось.

Солнце еще не слепило глаз, и небо было голубое; камни мостовой заблестели, и лужи тоже сделались голубыми. И только в доме царил полумрак, тот покой, что есть удел мертвых, что давит, гнетет…

А когда он снова взглянул на солнце, то на мгновенье ослеп: это было другое солнце, оно взошло, чтоб осветить всю землю! Оно несло жизнь, оно было сама жизнь! Но окно все не поддавалось, и он ударил кулаком по стеклу, стекло зазвенело, разлетелось осколками. Он вытянул руку наружу, на рассеченных в двух местах пальцах проступила кровь.

Руи ощутил теплую струйку крови и нежную ласку солнца на раскрытой холодной своей ладони.

Терзаемый безысходной тоской парень вошел в таверну, спросил бутылку вина и, вернувшись к порогу, устремил тусклый взгляд вдаль, за дома, будто где-то там осталась его душа или именно оттуда должен был выскочить преследовавший его дикий зверь. Он казался испуганным и взволнованным. В руках он сжимал боль, которая рвалась наружу.

Длинный, как жердь, кости да кожа, он горбился, и ветхая грязная рубаха торчала из жеваных штанов. Лицо у него было как у робкого ребенка.

— Ну и жизнь, — почти крикнул он, глядя на улицу.

Вероятно, с жизнью у него были свои счеты, чтобы вот так бросить ей злой упрек. Заметив наше присутствие — я хотел понять, к кому он обращается, — парень огляделся и крикнул горе:

— Зачем человеку жизнь?

Потом, пожав плечами с презрением и покорностью, снова шагнул в таверну и сел на краешек скамьи, стоявшей у стены. Взял бутылку, поднес ее к свету, который шел из открытой двери, и поставил на мраморную стойку.

С силой тряхнул он своими длинными руками, понимая, что, если бы не они, не был бы он здесь, так далеко от своего дома. Родись он с проказой, он мог бы жить в родном краю милостыней.

Должно быть, потому так зло смотрел он на свои руки.

Сдвинув на затылок засаленную кепку, парень сорвал с шеи платок и вытер им выступивший пот. Не мог он сидеть спокойно, ничего не делая.

Потом, взяв в руки бутылку, он вежливо сказал:

— Ваше здоровье!..

В ответ раздался благодарный гул голосов.

Тогда, вытерев рот рукавом рубахи, парень стал пить. Все мы смотрели, повернувшись в его сторону. Он это понял; почувствовал наши взгляды. По всему было видно, что такое внимание ему непривычно, но он мужественно допил все до последней капли. Опять вытер рот, протянул пустую бутылку хозяину и попросил еще.

— Это я готовлю себе постель… На вине спится лучше, чем на циновке.

Отпустив шутку, он даже не улыбнулся. Да и никто из нас не нашел в ней ничего смешного.

— Вчера этот сукин сын поставил мне фонарь. Только сегодня заметил. Мы с приятелями приехали в Буселас ночью. Приехали на сбор винограда к Сойзе, Тойно де Сойзе. А этот сукин сын шофер стал ругаться, требовал пятьдесят милрейсов. Пятьдесят милрейсов за пол-легуа! Небось с Сойзы не посмел бы больше десяти взять. А с нас… Надо же! Свой своего обдирает. Хуже не придумаешь. Где справедливость, спрашивается?

Его передернуло, он вдруг умолк, но тут же заговорил еще резче:

— К вину каждый тянется, а к справедливости… Чтоб этот сукин сын, обобравший нас, оставил эти деньги в аптеке. Худшей беды я ему не желаю. Вот моя беда хуже.

Он поднес бутылку ко рту, на этот раз его не вытерев, и одним глотком осушил половину.

— Черт побери, трястись два дня в поезде, потом на грузовике, чтобы найти работу, — и все зря! Ведь там, где я родился, ее не найдешь, хоть тресни!

Я не понял, почему он посмотрел на меня. Его потухшие, тоскливые глаза вдруг зло сверкнули.

— Сеньор хочет сказать… земля бедная. Как бы не так. Кое у кого полный достаток и земли хоть отбавляй. Живут что твои графы. Три-четыре жнейки — и порядок! А мы, мужчины, хворост собираем, как бабы. За каких-нибудь восемнадцать милрейсов в день. Кто хочет, конечно… А кто не хочет, тот — лодырь. Тому — голод и тюрьма.

Его снова передернуло.

— Женская работа для мужика, — продолжал он, усмехнувшись. — Вот почему те, кто там остаются, — бабы, а не мужики. Как-нибудь женщины соберутся и кастрируют их. Если бы моя мать вовремя сделала это с моим отцом, меня бы не было на свете. — Но сказанное, видно, не удовлетворило его, и он добавил: — А коли уж я родился, надо было ей трахнуть меня головой о стенку. — Он тяжело вздохнул. — Ну и жизнь! Вам, наверно, не по душе моя компания… Ведь мы, приезжие, отнимаем работу у тех, кто здесь живет. Так? Точно я говорю?..

Вино делало свое дело, и скоро мысли его стали путаться, а язык заплетаться.

— Точно! Разве нет? А из дома уйти в чужие края — что может быть хуже? Дома-то и стены помогают. Любая боль проходит. У нас в округе ни один шофер не сдерет пятьдесят милрейсов за пол-легуа. Это все равно что ограбить слепого. — Он снова с силой тряхнул руками. — Тебе вот нравятся твои руки? Ну скажи, нравятся?!

— Они мне ничего плохого не сделали!..

— Ну, ну?..

— Без них я бы…

— А у меня наоборот. Если бы у меня их не было, я бы не оставил свои края. Я бы, может, с голоду подох, но не уехал, нет. Мог бы милостыню просить. Любой подал бы калеке. И хворост не заставили бы таскать… А ты, я вижу, из тех, что хворост таскают? Уж лучше маркитанткой быть.

И парень с ожесточением плюнул на пол, будто хотел, чтобы тот провалился.

В октябре в поселке открывалась ярмарка. Уже заранее с других ярмарок сюда съезжались люди. Они узнавали у местного начальства, где можно расположиться, и начинали быстро выгружать ящики с товаром, доски, столбы и тенты для павильонов и бараков; мужчины и женщины, белые и смуглые, представители разных рас, одетые кое-как, но озабоченные одним и тем же, устраивались на площади, окаймленной высокими ивами. Вбивали в землю столбы, прикрепляли к ним доски. Для такого количества народа площадь длиною в сто пятьдесят и шириною в двести метров оказалась слишком мала, Женщины толкались, спорили между собой мужчины, и каждый старался занять место побольше, несмотря на проведенную мелом черту между соседними участками.

У въезда на площадь повозки останавливались, и мулы, худые и потные, дрожали от усталости. Стоя, они еще сильнее ощущали тяжесть груза, у многих на шеях и на ногах зияли багровые язвы, к которым липли мухи, сосавшие кровь несчастных животных. Мулы тщетно старались их отогнать. Когда очередная повозка въезжала на площадь, стоявшие позади нее немного продвигались вперед.

Замыкал этот караван небольшой грузовик, груженный досками, раскрашенными в яркие цвета. Кроме досок, на грузовичке стояли две клетки. В одной сидела обезьянка, а в другой, побольше, — две собаки. Собакам, видимо, наскучило долгое заточение, и они, не переставая, тоскливо подвывали. Над кабиной шофера была прикреплена металлическая, в форме полумесяца, рекламная вывеска с надписью: «Монументальный цирк». Буквы были крупные, желтого цвета, выведенные небрежно, но на сине-свинцовом фоне они хорошо выделялись.

Шофер время от времени нетерпеливо сигналил, рассчитывая, что повозки, загородившие путь его машине, в конце концов сдвинутся с места. Наконец он посмотрел на часы и недовольно сказал хозяину груза, что ему сегодня предстоит еще один рейс и что если он здесь задержится, то не поспеет вовремя. Затем добавил, что, договариваясь о цене, он не предвидел такой задержки, и пригрозил тут же, посреди дороги, выбросить из машины груз.

Хозяином досок, разноцветной вывески и двух клеток с животными был старик, называвшийся Кальвани. Он лишь возразил нюфору, что о такого рода разгрузке у них договоренности не было.

Старик вышел из кабины, а шофер украдкой покосился на ноги девушки, сидевшей у дверцы. В пути ее платье немного задралось, обнажив ноги выше колен. Шофер снова нажал на клаксон, надеясь, что, если машина тронется, платье задерется еще выше. Девушка заметила его настойчивый взгляд, но даже не подумала прикрыть ноги. Ей было приятно, что на нее смотрит этот молодой, мускулистый мужчина, ведь именно о таком мечтала мисс Бетти, о мужчине, который заберет ее из труппы циркачей, вытащит из нужды.

Кальвани между тем разыскал служащего из сельского управления, чтобы узнать, где ему со своим цирком расположиться.

— На площади нельзя.

— Тогда где же?

— Вон там, наверху, рядом с тиром. — И он показал на склон холма, спускавшийся к площади. — А площадь слишком мала, — добавил служащий.

— Но я хотел бы сначала посмотреть это место.

Служащий обратился к белобрысому и веснушчатому парню, который как раз подошел:

— Проведи этого человека.

Кальвани и провожатый стали подниматься по склону. Его взбесили последние слова служащего: разве так обращаются с хозяином порядочного цирка! Путь их лежал мимо дверей кабачка, старик покосился на них с вожделением и, не выдержав, спросил у спутника, не хотел бы он выпить. Тот пожал плечами, как бы давая понять, что ему все равно, и они вошли в темное помещение. Кальвани заказал у стойки два стаканчика водки. Выпив, они отправились дальше.

— Кажется, это очень далеко.

— Нет, мы почти дошли.

— Грузовику сюда въехать будет довольно трудно, — проворчал Кальвани. Ему хотелось выпить еще. В горле пересохло, а здешняя водка оказалась превосходной.

— Нет ли поблизости еще кабачка?

— Есть, наверху, вон в том желтом здании.

Когда я получила письмо с маркой Федеративной Республики Германии — Хойс, Иоганн Себастьян Бах, Флора и Филателия — и прочла на конверте адрес отправителя, я не поверила своим глазам; закрыла их, потом снова открыла — Людвига Фоглер. После окончания гимназии я никогда не вспоминала Людвигу. Однако стоило прочесть это имя, выведенное крупными синими готическими буквами, и былое сразу воскресло, как воскресает оно, когда мы неожиданно для себя в давно не открывавшемся ящике стола находим всеми забытую семейную реликвию.

Людвига Фоглер. Улица Фридриха Эберта, тихая, чистая, по обе стороны обсаженная каштанами; ранним пасмурным утром пробуждаемая дребезжащими звуками станка точильщика ножей, с обязательными в каждом саду, словно во исполнение официального постановления, тюльпанами весной, сиренью летом, астрами осенью и старой, прятавшейся за почерневшей кирпичной стеной гимназией Шиллера, которую мы так мечтали увидеть разрушенной и которая действительно была разрушена, когда мы ее уже оставили. Как все гимназистки, которые шли к гимназии из центра города, я мысленно вхожу в боковые ворота. Прохожу по рекреационному двору, оставляя по правую руку «маленький дом», где занимаются ученики первого и второго класса, и длинный стол, стоящий под навесом, за которым в десятиминутную перемену раздают горячее молоко в желтых фаянсовых кружках и кефир в синих стеклянных чашках. Как и прежде, с восхищением поднимаю глаза и любуюсь пышной кроной липы, растущей посередине двора, и улыбаюсь, глядя на стоящую под ней каменную скамью. Здесь однажды на фоне церкви святого Андрея Гертруда, Принцесса, Вамп, Павлова, Софи и я очень смешно сфотографировались: высокие крепкие девицы с крошечными кукольными головками. Фотограф присел так низко, что на первом плане оказались два ряда огромных ног, а головы вышли непропорционально маленькими. На этой фотографии темноволосая, гладко причесанная Софи обнимала меня за плечи. Четырнадцать лет тому назад, умирая в клинике святого Луиса в Лиссабоне, она обняла меня в последний раз. «Немного рановато, Паула, но, видно, так на роду написано, хоть и жестоко», — сказала она мягко. Я подхожу к главному зданию, в котором занимаются с третьего по последний год обучения. Поднимаюсь по ступенькам (их пять) до входной двери и, как бывало прежде, тянусь к колокольчику, висящему на двери, но, вспомнив, что Монна Лиза была однажды наказана за подобную выходку, опускаю руку. Вхожу в вестибюль, облицованный белыми и желтыми изразцами. Бросаю взгляд на умывальник: как-то утром мы сунули под кран голову Ирен Маккензи за то, что она донесла преподавателю Гюбнеру (ему было дано прозвище Петух за его пронзительно-резкий голос) на одну ученицу, которая приколола к его пиджаку портрет Марлен Дитрих. Тогда отец Ирен был директором Общественных работ в городе, а потом продвинулся по службе и получил должность в министерстве третьего рейха в Берлине. Я иду по ступенькам лестницы, таким старым, что они скрипят под моими ногами, и вдыхаю тошнотворный запах гнилого дерева и свежей мастики. Миновав воронкообразный коридор первого этажа с вереницей висящих пальто и беретов цвета морской волны, которые носили выпускницы, я открываю дверь, ведущую в класс. Мои соученицы сидят, склонившись над тетрадями по математике. Я вижу Людвигу во втором ряду справа от прохода. Рядом с ней Ленхен Мюллер — наш гений математики. Слева от прохода в том же ряду сидим мы с Софи, черные волосы которой отливают на солнце, как вороново крыло. В одно из моих посещений клиники святого Луиса в Лиссабоне я обратила внимание именно на этот синий отлив. В то время Софи носила длинные волосы, подвязанные по совету сиделки бархатной лентой цвета слоновой кости, которая очень шла ей. У нее было изможденное, без единой кровинки лицо и горящие огромные глаза. Тогда же, сидя рядом со мной на школьной скамье, Софи была юной, цветущей, жизнерадостной. Я любуюсь нами обеими, как любуются совершенным произведением искусства, от которого невозможно оторвать глаз. Софи закрывает тетрадь и осторожно вытаскивает спрятанную в парте книгу (я хорошо знаю: это «Мадам Бовари»). Как всегда, она решила задачу по алгебре и не решила по геометрии. Я подталкиваю ей свою тетрадь, но она уже поглощена «Мадам Бовари», и математики для нее не существует. Я перевожу взгляд на Людвигу. Две косы каштанового цвета, переплетенные черными лентами, висят по обо стороны ее крупной лошадиной головы. Из-за огромной головы Людвигу никто не считал красивой. Белокурая и розовощекая бедняжка Ленхен напоминала молочного поросенка. Я как сейчас вижу: Ленхен незаметно бросает на колени Людвиге сложенную вдвое записку. Сомнений быть не может: это ответ на последний пример. Людвига, совершенно не способная к математике, всегда ждала помощи от подруги, и в свою очередь писала ей сочинения, зная, что Ленхен лишена воображения и не может изложить свои мысли. На одной скамье с Ирен-доносчицей сидит Луиза Мертенс — самая красивая девушка в нашем классе. У нее на лбу шрам, и я очень хорошо помню, как она, прыгая в гимнастическом зале, упала и разбила себе голову. Но даже этот шрам не портил ее красивого лица с прямым, как у греческих статуй, тонким носом. И если мы нарекли ее Монной Лизой, то совсем не потому, что она чем-то напоминала красавицу флорентийку, а потому, что она была тоже Лиза и тоже красива.

Ирен-доносчица выбрала себе в подруги Монну Лизу не случайно. Ведь Монна Лиза принадлежала к близкому мелкой буржуазии кругу, для которого достаток — предел мечтаний. Дом, образ жизни по-настоящему богатой семьи Маккензи производили на нее такое впечатление (Ирен-доносчица видела это), что она позволяла помыкать собой. Именно помыкать нравилось не слишком умной и достаточно деспотичной Ирен. Когда ее голову мы сунули под кран, Монна Лиза вела себя благоразумно: оставшись в лекционном зале, она не принимала участия в экзекуции, но позже, чтобы никто не мог услышать, сказала Ирен: «Этим негодяйкам так просто не пройдет их выходка». Мои глаза ищут Павлову. Вот она рядом с Гертрудой Керн. Нет, ее настоящее имя совсем не Павлова. Ее зовут Ольга, Ольга Минден. Но потому, что она боготворила балет и хорошо танцевала, мы прозвали ее Павловой, хотя ни одна из нас не видела и не могла видеть всемирно известную балерину. Никогда не забуду день моего рождения, когда Павлова танцевала в столовой тети Лины. Мы отставили стулья к стене, отодвинули стол и убрали ковер. Тетя Лина, сидя за роялем, играла вальс Шопена, а Павлова в лимонном платье, с распущенными волосами, босая, порхала как птичка по комнате. Закончив, она сделала несколько книксенов, как будто была на сцене. Это вызвало у тети Лины такой прилив чувств, что она, вынув самый красивый пион из большой вазы, преподнесла его юной балерине, присев перед ней в глубоком реверансе. Кроме балета, Павлову интересовал драматический театр и его актеры. Учеба для нее была истинной пыткой, и все же она окончила гимназию Шиллера, думаю, благодаря отцу, который вечерами не оставлял ее ни на минуту, пока она делала домашнее задание. Несколько позже она была вознаграждена за свои гимназические страдания — поступила в балетную школу. Спустя год я ее встретила на улице. На ней был tailleur[8] серебристо-пепельного цвета с каракулевым воротником, к которому был приколот бледно-фиолетовый цветок. Она была так изящна и красива, что прохожие останавливались и смотрели ей вслед. От нее я и узнала, что она учится в балетной школе в Мюнхене, а в родной город приехала на каникулы. Павлова была убеждена, что очень скоро станет звездой балета.

Рядом с Павловой худенькая и бледная Габриэла казалась служанкой. Как ни стараюсь припомнить хоть что-нибудь, чем бы она выделялась среди нас, ничего не получается. Не помню ни ее любимого предмета, ни ее особой склонности к чему-либо. Дружила она с Павловой, но частенько бывала в обществе Ирен-доносчицы и Монны Лизы, с которыми высмеивала дочь поденщицы Кристину Вебер. Кристина Вебер была лучшей ученицей и получала стипендию. Ирен утверждала, что плебс (она именно так и говорила: плебс) только к одному и стремится: ничем не выделяться, чтобы не было видно происхождения, и как можно скорее выбиться в люди.

Сидящая сзади Габриэлы Принцесса была на редкость прилежна. Ее простоватое скуластое лицо вечно было в чернилах, и простоватость его еще больше подчеркивала детская прическа — две косички, уложенные на ушах. Полная Принцесса с такой силой сжимала пальцами ручку, что, даже не глядя, я знала: мозоль на ее большом пальце испачкана чернилами; мыло и щетка вряд ли могли отмыть их. В один из рождественских вечеров, организованных хоровым коллективом города, в котором пел отец Принцессы (настоящее ее имя — Леонора Винкельман), она играла принцессу на горошине. В старой сказке принцесса была тоненькая и изящная, и даже от горошины, которая лежала под семью перинами, на теле ее остался синяк. Нашей толстухе Леоноре совсем не подходила эта роль. Но после того вечера мы стали называть ее Принцессой, в шутку, конечно. Однако наш преподаватель истории ничего в том смешного не видел. Он говорил, что мировая история знала, и не одну, толстую принцессу. Я и Софи сторонились ее. Сейчас мне это кажется странным. Но тогда… Возможно, ее деятельная натура никак не соответствовала тем романтическим образам, которые жили в нашем воображении, или мы просто не могли, не умели оценить человека, отрешившись от его внешнего облика. Теперь, по прошествии стольких лет, я поняла, что Принцесса была цельный, прямой человек. Как легко и просто прекращала она любые споры, обезоруживала тонким юмором. Как разоблачала подлые предательства, хотя бы в том деле с Ирен-доносчицей. Ведь это она тогда была судьей и, прежде чем приступить к исполнению приговора, сказала полушутя-полусерьезно: «Можно согласиться, что приколоть к пиджаку Петуха портрет Марлен Дитрих не очень красиво. Но доносить на однокашниц просто подло!»

Любопытно, что на одной скамье с Принцессой сидела Эльза Бах по прозвищу Вамп. Более противоположных по темпераменту людей и вообразить трудно. И если Принцесса с первого и до последнего дня учебы в гимназии дружила с одним и тем же мальчиком, который преданно ждал ее после уроков на углу улицы Фридриха Эберта и подолгу гулял с ней около гимназии, то Вамп меняла мужчин, именно мужчин, как перчатки, даже не пытаясь это скрывать. Как-то в среду она пришла на уроки с дорожным чемоданчиком. Открыв его, показала воздушную ночную сорочку и бархатные домашние туфли, недвусмысленно дав понять, как весело она собирается провести конец недели. С каким ужасом и какой завистью глядели мы на эти вещи, ведь мы были убеждены, что Вамп живет интересной и вместе с тем опасной жизнью, о которой мы могли знать только из книг и кино или лишь рисовать в своей фантазии. Впрочем, Принцесса и Вамп, так странно смотревшиеся рядом и одинаково страдавшие на уроках математики, пошли по жизни каждая своим путем со свойственными каждой характером и взглядами.

Директриса Тауэнтзи, она же преподавательница математики, смотрит на часы и говорит: «Закончили!» Слышится продолжительный вздох, который привлекает мое внимание. Это вздыхает Гертруда Густ, очень некрасивая девочка, вылитый отец — известный детский врач, доктор Густ. Однако дети, несмотря на его удивительное уродство, нисколько не боялись его. Их покоряли его шутки и его спокойствие. А вот взрослые зло прозвали его Пугалом. Гертруда взяла у него все, кроме доброты и обаяния: квадратное лицо, кривой рот, высокий лоб. Она была раздражительна и ворчлива, как все женщины, которые не могут смириться со своим уродством. Мужчины смиряются с этим легче.

Колокольчик, в который я чуть было не позвонила, входя в гимназию, оповещает о конце урока. Директриса Тауэнтзи собирает тетради и делает замечание Павловой, которая что-то быстро исправляет. Софи ловко подсовывает под себя «Мадам Бовари» и протягивает преподавательнице свою синюю тетрадь. Та, заметив ее горящие щеки, подозрительно улыбается, как бы говоря: «Софи, тебя так взволновала математика?»

Людвига и Ленхен не спешат, как другие, покинуть класс. Они выходят спокойно, держась за руки. Людвига высокая и нескладная и, как все высокие и нескладные, сутулится. Впрочем, она не может иначе, ведь Ленхен гораздо меньше ее ростом, и ей не так просто держать ее под руку. На переменке они обмениваются завтраками: Людвига очень любит ржаной хлеб с колбасой, а Ленхен — белый с клубничным джемом. Их бутерброды красноречиво говорят о достатке каждой семьи. Людвига из семьи высокопоставленных служащих Юга, а Ленхен из зажиточных крестьян Нижней Саксонии. После того как бутерброды съедены, они идут покупать кефир, а потом еще сосут лакричные пастилки «Консул». Так в полном согласии живут они все годы в гимназии Шиллера.

Софи и я садимся на скамейку под липой. Мы прижимаемся друг к другу, и Софи рассказывает мне неудавшуюся жизнь мадам Бовари. Мимо проходит Петух и пронзительным голосом бранит нас: «Опять уселись, как две курицы на насесте! Лучше бы подвигались немножко!» Петух всегда придирался к Софи: одни видели причину в том, что ему не нравились ее сочинения, другие — в его антисемитизме.

Видя нас изо дня в день вот так сидящих под липой, он понимал, что дружба наша — дар неба, настоящая. В общество Софи я чувствовала себя такой счастливой и ни к кому не питала неприязни. Может быть, именно поэтому я пригласила сесть рядом с нами проходившую мимо Гертруду, которая мне нравилась меньше других. Гертруда, как обычно, зло процедила сквозь зубы, что не хочет и ищет Вамп. Не видели ли мы Вамп? За время нашей учебы у Гертруды не было возлюбленного, и она ничего не знала об отношениях мужчины и женщины. Вот поэтому она искала общества Вамп, ей хотелось послушать о ее похождениях. Гертруда даже как-то составила компанию Вамп, когда та отправилась провести конец недели с сорокалетним богатым человеком. И потом, не видя ничего унизительного в своем положении, рассказывала все в подробностях: мужчина нанял в комфортабельном отеле две смежные комнаты: одну для Вамп и нее, а другую для себя. Около двух часов ночи Вамп на цыпочках, шепнув мимоходом: «До скорого», исчезла и вернулась только утром. Опять же благодаря Гертруде мы были посвящены в отношения Вамп с матерью, пожилой рыхлой вдовой, хозяйкой небольшой колбасной на окраине города. Мы знали, например, что мать с истинным удовольствием слушала все подробности похождений Вамп. И когда Вамп пошла по рукам, я спрашивала себя, так ли, как прежде, эта женщина интересуется развлечениями своей дочери?

Гертруда искала Вамп, но, увидев Шиншиллу, ушла с ней. Шиншилла — это Элизабет Обер. Своим странным прозвищем она обязана ученикам мужской гимназии. Однажды зимой, увидев эту пухлую широколицую девочку, в куртке из серебристого меха проворно бегущей по беговой дорожке, они закричали: «Смотрите, шиншилла!» Я не могу удержаться от смеха, вспоминая наивное и совершенно искреннее удивление Элизабет, когда она спросила: «А кто такая шиншилла?» Мальчишки разразились громким смехом: «Зоологию не знаешь, шиншилла!»

— Можно? — спрашивает Кристина, прежде чем сесть рядом с нами под липой.

Церемонии эти начались с тех пор, как мы стали встречать Кристину — и она это почувствовала — с некоторой сдержанностью. Ирен-доносчица, которая всему находила объяснения, всегда подчеркивала, что плебс не может без церемоний, особенно там, где они совсем не нужны. Очень изящная и приятная, Кристина с годами изменилась, стала угловатой и даже грубой. Она была необщительна и за время учебы в гимназии так и не приобрела себе подруги. Я почти уверена, что она чувствовала себя среди своих сверстниц одинокой. Как сейчас вижу ее: в дешевом ситцевом платьице она сидит подле нас и, прислонив голову к стволу липы, слушает о мадам Бовари. Никак не могу понять, почему и я и Софи так были против нее. По всей вероятности, как и большинство девочек в гимназии, мы были заражены высокомерием. Или виновата была сама Кристина, такая скрытная и всегда спешащая после уроков домой вместо того, чтобы погулять с нами по улицам?

Взволнованная воспоминаниями далекого прошлого, я не заметила, как, открывая конверт, надорвала марку, чего не простит мне мой сын. Так же как и конверт, лист бумаги желтоватого цвета был исписан крупными готическими буквами, которые тут же напомнили мне красиво написанные сочинения Людвиги (Петух считал их серьезными и хорошо продуманными). Любопытно, что он, ни разу не видя, как Людвига помогала Ленхен писать сочинения, никогда больше, чем «почти удовлетворительно» той не ставил. По этому поводу Ленхен могла бы недоумевать: неужели Людвига для себя старалась писать лучше, чем для нее? Но подобные мысли не приходили в голову Ленхен, всегда увлеченной задачками и теоремами и совершенно безразличной к психоанализу. Петух в ее представлении был своенравным и несправедливым. Да, в общем-то, она была не далека от истины, ведь как иначе можно было объяснить его низкие оценки сочинений Софи? Я хорошо знаю, что почерк у Софи был плохой. Она никогда не умела писать красиво и четко, как Людвига, больше того, ее жирные каракули, очень похожие на нотную запись, вечно падали в разные стороны и нередко расплывались в огромные кляксы. По правде говоря, Софи забывала о каллиграфии, когда в течение полутора часов, которые, нам давались на сочинения, вдохновенно исписывала пятнадцать, а то и больше пятнадцати страниц. Но, как говорил Петух, она их не исписывала, а пачкала. Еще он ее ругал за отсутствие логики. «Побойтесь бога! — говорил он. — Кто же начинает с прямой речи? Это же неуважение к читателю». Вначале необходимо четко подать идею, которая в дальнейшем получит развитие. Прежде всего «где», затем «когда», «кто», «что», а уж потом «как», — таков был его порядок бюрократа в изящной словесности. «А вместо этого, — отчитывал он Софи, — вы пишете какую-то бессвязную чепуху, да еще всегда на свободную тему, даже не беспокоясь, что она утомительна для преподавателя, уставшего от работы и без ваших опусов». Однако спустя какое-то время после выпускных экзаменов одно издательство опубликовало новеллу Софи о старом, овеянном легендой тополе, который засох у фонтана Роланда. «Откровение, заслуживающее внимания, и большая надежда», — было написано на обложке.

Письмо Людвиги начиналось словами: «Моя дорогая и хорошая Паула!» После стольких лет, что мы не виделись, мне это показалось преувеличением. Между нами и раньше не было дружбы, а уж теперь… Она сообщала мне, с каким трудом разыскала мой адрес, обращалась даже в Красный Крест («представляешь, Паула, дорогая!») и была «несказанно счастлива, когда узнала, что ты жива и здорова под солнечным небом Португалии». Она очень сожалела, что я вдова. Конечно, писала она мне не просто так, а приглашала на встречу с бывшими одноклассницами, назначенную на начало октября в отеле «Калифорния». Новый отель, писала мне Людвига, построен на улице Фридриха Эберта, которая, когда я еще жила в Германии, возможно за грехи наши, была переименована в улицу Мартина Бормана, а еще позже, после войны (и слава богу!), стала называться именем Франклина Рузвельта. Нет, я не забыла, я просто не могла забыть, что «наша уважаемая гимназия Шиллера, которая, к несчастью (так ведь?), была разрушена во время войны, находилась именно на этой улице». А так как отель «Калифорния» был построен на ее месте, то встреча должна была состояться именно в нем.

Перед отъездом я положила в портфель фотографию Софи и моего сына. Снимок Софи был сделан мною в один из летних дней на Террейро-де-Пасо, на фоне арки улицы Августа. Софи в темной юбке и блузке с короткими рукавами, которая на фотографии вышла белой, хотя на самом деле была зеленая. Снимок получился темный, и все-таки на нем можно было разглядеть изможденную, высохшую, преждевременно состарившуюся Софи накануне смерти. По правде сказать, только большая фотография или портрет, сделанный маслом, смогли бы по-настоящему передать ужасающие страдания Софи, написанные на ее усталом, неузнаваемом лице. Но я решила, что, если эта маленькая фотография (единственное, что у меня осталось от Софи) не способна будет это сделать, я расскажу обо всем сама. У Мигела я взяла моментальный снимок, сделанный на пляже. На нем была запечатлена его красивая длинноногая фигура и интеллигентное лицо. Он, видя, что я кладу фотографию в портфель, смеясь сказал: «Надеешься привезти мне тещу?»

Трудно передать, что испытала я, когда опять увидела густой осенний лес, одетый в золото и пурпур с кое-где проглядывавшим бархатом вечнозеленых елей. Идя по влажной земле, от которой исходил терпкий аромат прели, я почувствовала, что моя походка стала прежней, и я сама как бы раздвоилась, ощущая себя — духовно и физически — и взрослой женщиной, и девочкой тех, давно ушедших лет. Все, что окружало меня, сливалось со мной, было неотделимо от меня, как мое дыхание, как корни дерева, без которых оно ни жить, ни плодоносить не может.

Но время неумолимо, и никакая разъедающая душу иллюзия остановить его не в силах. Действительность очень скоро вернула меня в реальный мир. Восстановленный из руин город возрождался к новой жизни. Жизни красивой и стремительной, которой я не переставала восхищаться: роскошные магазины, башни жилых домов и административные здания из стекла и бетона, широкие улицы с декоративными скульптурами на зеленых газонах. И, восхищаясь, я испытывала странное чувство, очень похожее на то, какое испытываешь, находясь на современной строительной выставке, когда проходишь по изящно обставленной квартире образцового дома, в котором будут жить неизвестные тебе жильцы.

Старая, тихая и тенистая улица Фридриха Эберта — теперь Франклина Рузвельта (надолго ли?), — пробуждаемая во времена моего детства резкими звуками станка точильщика ножей, была окраиной города. Теперь она приблизилась к центру из-за бурно растущих новых районов. Старые каштаны уступили место широким проспектам. Поднявшиеся вверх дома радовали глаз разумной и строгой архитектурой. Нетрудно было вообразить себе современные комфортабельные помещения, скрывавшиеся за этими красивыми фасадами. Однако для меня эта улица навсегда останется такой, какой я ее знала в детстве: с индийскими каштанами, цветущими белыми и красными свечками, со старыми одноэтажными домами, в палисадниках которых весной цвели тюльпаны, летом — сирень, осенью — астры. Нет, не внутреннее чувство подсказало мне, где стояла раньше наша гимназия, а крупные буквы вывески на красивом высоком здании: «Отель Калифорния».

В холле, устланном ковром зеленовато-оливкового цвета, за двойными стеклами огромных витрин пышно цвели тропические растения. Фиолетовые кресла стояли вокруг низеньких столиков, на которых в вазах красовались тоже фиолетовые лилии. Может быть, здесь что-то и напомнило бы мне старый вестибюль гимназии Шиллера, отделанный белыми и желтыми изразцами. Но зачем, видя роскошь отеля «Калифорния», вспоминать скромный вестибюль? Я подхожу к дежурной — розовощекой блондинке с голубыми веками и длинными перламутровыми ногтями, которые очень похожи на лодочки, перевернутые вверх дном. Да! Какой скромной и незаметной была секретарь нашей гимназии фрау Аида. Пожалуй, так накраситься она могла только для маскарада. И если фрау Аиде даже в голову не приходило изображать из себя директрису, то эта блондинка явно чувствовала себя хозяйкой отеля.

Честно говоря, я побоялась, что она засмеется, когда я спрошу, где собираются бывшие ученицы гимназии Шиллера. Ничего бы сверхъестественного в том не было, ведь она принадлежала к послевоенному поколению — поколению «невиновных», как принято говорить и писать, которые не прощают поколению отцов моральный крах родины. Но эта достойная служащая своей конторы с достоинством выполняла свои обязанности. С ничего не значащей любезной улыбкой, которая могла бы послужить международным эталоном keep-smiling[9], она сказала:

— На первом этаже, фрау.

Как все продумала Людвига: именно на первом этаже мы учились последний год.

— Можете воспользоваться лифтом или подняться по лестнице. — И перламутровая лодочка блеснула, указывая нужное мне направление.

Я пошла к лестнице, потому что в лифте на первый этаж поднимаются старики, больные и дети.

В Библии сказано: «Из-за пустяка убил Каин Авеля». Красота Елены, воспетая Гомером, была причиной разрушения Трои. Один из моих квартирантов неожиданно покончил с собой. И мы не раз читали в газетах: «Убит ударом ножа или лопаты (либо „убит пулей“) такой-то, там-то или там-то, из-за ничтожной причины (бокал вина, жалкие гроши!..)».

Ничтожная причина? Разум в таких случаях скользит по поверхности событий, как плывет по воде щепка. Неужели человеческие поступки не заслуживают более пристального и серьезного исследования?

Врач не ограничивается изучением симптомов болезни, но стремится понять ее суть. Почему бы нам, в постигшем нас горе, не взять пример с врача? Я сравниваю беду с устьем реки, чьи истоки часто оказываются материнским лоном.

Молодой человек в выцветшем сером пальто с поднятым воротником вошел в закусочную на углу и направился прямо к стойке. Девушка за столиком в глубине, сильно накрашенная, в юбке выше колен, лениво пробегала глазами газетные столбцы. Она подняла было голову, но, пристально взглянув на вошедшего, тотчас поняла, что ждать тут нечего, и снова уткнулась в свою газету.

— Добрый день, — сказал посетитель, — дайте мне стакан молока и булочку.

И когда хозяин нагнулся к окошечку кассы, чтоб перекинуться с кем-то словом, пришелец окинул быстрым взглядом гору булок на витрине. Вид у них был аппетитный. А вдруг они стоят больше пяти тостанов? Он задумался и мысленно пересчитал деньги, лежавшие в жилетном кармане.

— Извините, — сказал он хозяину, когда тот пододвинул ему стакан молока и булочку. — Я передумал. Только молоко.

Хозяин рассеянно взглянул на него и кинул булочку обратно. Он был толст, лыс, приземист, а усы у него были коротенькие и колючие и торчали как швабра. От горячего молока шел пар. Посетитель поднес стакан ко рту и почувствовал, как ему обдало лицо теплотой. Ощущение было приятное. Однако он не смог бы выпить весь стакан залпом. Да и не было необходимости: оставалось еще четверть часа.

Он взял стакан и сел за столик у самой стойки. Он не привык сидеть. Но когда садился, чувствовал огромное удовольствие и думал, что давно уж пора было это сделать. Он всегда был усталый или по крайней мере никогда не мог отделаться от ощущения, что устал. Ему никак не удавалось избавиться от навязчивой мысли, что сидеть некогда, что он не имеет права, как другие, смотреть по сторонам, отвлекаясь от самого себя. Девушка за столиком в углу, по всей вероятности, нашла в газете что-то чрезвычайно интересное. Он знал наизусть все, что там написано: возможно, ее заинтересовало преступление, о котором сообщалось на второй странице, или какое-нибудь объявление о продаже с аукциона заложенных вещей, помещенное на предпоследней. Не отрываясь от чтения, она высоко задрала юбку и стала яростно чесать ногу. Но затем, все не глядя, резко одернула юбку, даже закрыв колени. Ему показалось, что его словно обошли в чем-то, и он крепче сжал свой стакан с молоком. Он пил медленно, притворяясь, что ему нет никакого дела ни до любопытного взгляда хозяина, ни до девушки за столиком. У него оставалось еще четверть часа, и он мог сидеть здесь, ни за что больше не платя. Он сам принес стакан, чаевых не причиталось.

Мимо, по улице шло много людей. Это был рабочий квартал. Напротив, у самой панели, старичок в заплатанном пальто и старой шляпе, надвинутой на глаза, продавал каштаны. Прохожие толпились вокруг его тележки, наклонялись над закоптелой жаровней, протягивали руку, кидали маленькие медные монеты и шли дальше. Босоногие мальчишки незаметно проталкивались сквозь толпу и подступали к тележке в надежде стянуть каштан, когда старик отвернется… Или подобрать с земли кем-то оброненный.

Человек в выцветшем пальто внезапно поднялся и спросил, сколько должен. Расстегнул жилет, вынул две монеты, получил сдачу и аккуратно спрятал в карман. Потом наглухо застегнулся и вышел. Сквозь витрину он увидел, что девушка за столиком продолжала читать, не подымая глаз. Иначе и не могло быть.

Он загнул за угол и очутился в переулке. Переулок был узкий, с покосившимися дверями и подслеповатыми окошками. В самом конце его, в тупике, виднелась вывеска школы. До нее оставалось пятьдесят метров. Было рано. Еще не пробило два.

По мере того как он приближался к цели, он все сильнее чувствовал, что ноги словно бы несут его назад или, во всяком случае, хотят замедлить шаг. И он против воли шел медленнее. Множество преград, встающих между ним и человеком за этой почернелой дверью, который мог обеспечить ему год спокойной жизни, неумолимо возникало в его сознании. Если б и хотел, он не мог бы определить, что это были за преграды. Но он ощущал их всем своим существом. Неприязнь? Но почему? А быть может, это просто неуменье понять друг друга. Быть может, не хватило десяти минут разговора, какие побуждают взглянуть без враждебности на незнакомца, с которым судьба случайно столкнула нас на улице. Ну а если тот человек за последние пять лет пошел в гору? Если между ними вообще не может быть никаких отношений? Ведь это директор школы, директор большой школы. Если он пошел в гору? Так или иначе, необходимо было разрешить эти сомнения. А чтоб скорей разрешить их, необходимо было ускорить шаг. И он ускорил шаг.

Через растворенные двери и через окна домов виднелось скромное жилье с обеденными столами, прижатыми к железным кроватям, с застиранными занавесками, разделяющими комнаты. Зрелище, к которому привыкаешь и вскоре перестаешь замечать, особенно если проходишь здесь изо дня в день. Зрелище, на котором никто не останавливает взгляда, когда спешит мимо, занятый своими мыслями.

Человек в выцветшем пальто закашлялся и остановился. Кашель стал мучить его снова дня два тому назад. Упорный, приводящий в отчаяние. Ибо это был, наверно, тот самый кашель, а не кашель вообще, вызванный, скажем, неумеренным куреньем… Но не кашель сам по себе занимал его. Он думал о другом. Каждый раз, когда чувствовал эту щекотку в горле, что все росла, росла, пока не разрешалась кашлем, он останавливался в тревоге. Он ведь мог кашлять, как и все люди. Но, однако, он всегда нервничал, словно ждал чего-то неожиданного. И стоял как вкопанный, пока приступ не пройдет. Сейчас он нервничал все больше, думая о том, что ему нельзя кашлянуть ни разу во время предстоящего разговора или когда придется ждать в коридоре, темном, как, верно, все коридоры этого здания в тупике. В конце концов, все имеют право кашлять. Но он не имел этого права. Ибо они знают. Они все знают. И никто не примет его кашель за обычный бронхит, который быстро проходит. А надо было убедить их именно в этом. Надо было лгать. И идти вперед.

Он не испытывал ни малейших угрызений совести. Не переставая звучали у него в ушах знакомые слова: миллионы бацилл носятся вокруг нас, повсюду, и никто не в силах преградить им путь; на спичке, которую ты берешь в руки, чтоб зажечь сигарету, на билете, что тебе протягивает кондуктор в электричке, на безупречно чистой чашке, что тебе подают в кафе, на любой вещи в твоем собственном доме, на твоих собственных руках…

Когда директор спросит его о здоровье, он должен ответить: в порядке. Когда он спросит: совсем поправился? Он должен ответить: совсем. Со спокойной улыбкой. Твердо. Без колебаний. Малейший намек на кашель может испортить все.

Он сам злился на себя за эти мысли. Выдуманные трудности. Не надо поддаваться. И кто сказал, что он застанет директора? Он ведь только намеревался узнать у сторожа, нет ли для него письма. В письме все будет сказано… Или расписание занятий, или отказ.

Может, однако, случиться, что директор пожелает лично увидеться с ним, убедиться собственными глазами, что здоровье его улучшилось, поскольку люди так уж твердо верят в свою наблюдательность… А может, директора заботит внешний вид подчиненных? В таком случае вот что надо: отвечать как можно короче, произносить лишь самые необходимые слова. Не касаться ни политики, ни религии, ни даже образования. Да, в особенности образования.

Колокольчика у двери не оказалось. Это была огромная железная дверь, вся поцарапанная и поржавелая, и здесь, в самом темном углу переулка, она возвышалась неприступной стеною. На ней не было обычного объявления, что вход воспрещен. Значит, надо просто толкнуть ее и войти.

Человек в выцветшем пальто нажал на массивную, черную, холодную ручку двери, намереваясь войти в открывающийся перед ним темный мир темных коридоров.

Но отпрянул, пораженный. Как только тяжкая дверь чуть-чуть подалась, за нею неожиданно возникло целое море сиянья, полнящееся веселым шумом. Исчезли тени переулка. Резкий свет ударил ему в глаза.

Полуприкрыв веки, он несмело приоткрыл дверь. Затем растворил ее настежь и вошел. И остановился почти в испуге. Огромная железная дверь, оказалось, вела в зеленый, обсаженный деревьями парк, по дорожкам которого бегали дети. Парк был просторный, и его окружали не темные громады домов, как можно было ожидать, но высокая легкая сетка, по другую сторону которой, далекая и сине-голубая, виделась река. Он попробовал пересечь этот внутренний двор. Крошечная девочка с льняными волосами, удирая от других малышей, столкнулась с ним на бегу. Это длилось лишь краткое мгновенье… Он легко коснулся головы ребенка, чтобы защитить от удара, и это было словно приобщение к чему-то доброму и нежному, что, как он знал понаслышке, существует в жизни. Теплое чувство, о каком он совсем позабыл с тех пор, как стал избегать людей вообще и в особенности детей. Но это длилось лишь краткое мгновенье. Преследователи кричали: «Мануэла! Мануэла!» — и в конце концов, запыхавшись и отчаянно шумя, нагнали малышку у самой ограды.

Он глядел восхищенными глазами на эту толпу мальчиков и девочек. Так вот, значит, с кем ему предстоит встречаться, подумал он и улыбнулся широкой, полной светлой надежды улыбкой, которую здесь некому было заметить.

По парку прыгали мячики… И повсюду царила та невинная и радостная суматоха, какой он не видел уже столько времени, что и не знал наверное: видел ли вообще хоть раз в жизни.

Он не заметил сторожа или кого-нибудь еще, к кому можно было обратиться. Три женщины вязали под низеньким навесом. Матери учеников. И больше ничего, кроме солнца, невысоких деревьев, синего отрезка реки там, за оградой, и голосов — свежих, захлебывающихся смехом, выкрикивающих имена, в которых слух различал лишь ударный слог: Кар, Нел, То, Бел. Из беседы вязальщиц, достаточно громкой, чтоб можно было услышать каждое слово, следовало, что они ждут своих дочек, а потом пойдут в кино.

Он пересек двор по диагонали, осторожно обходя детей. В большом здании справа дверь была раскрыта настежь. Там тоже никого не оказалось. Передняя, высокая и светлая, стены сплошь увешаны объявлениями и плакатами… Через эту дверь он будет входить каждое утро, окруженный толпой мальчишек и девчонок, бурно устремляющихся вперед, весело толпящихся на лестнице, силясь пройти все сразу. Он дернул за цепочку колокольчика раз, другой, третий.

Опять никого. Надерно, большая перемена. Ждать придется долго. Он подождет. Он будет ждать сколько нужно. Он подождет без труда, любуясь детьми, резвящимися на солнце. Группа у изгороди все еще толклась ярким цветным пятном вокруг Мануэлы. Девчушка была крохотная, беленькая, со светлыми глазами и распущенными волосами цвета маиса. Быть может, будущая ученица. Смышленая или нет? А другие? Кто знает, а вдруг все они станут его учениками. Это хорошо. Ему бы хотелось получить первый класс. Быть может, там еще возможно встретить учеников, не успевших окончательно возненавидеть книги. Быть может, там еще возможно встретить детей, которые захотят и постараются вырасти людьми. Людьми, а не палачами, подумал он с гадливостью. Или шпионами палачей, подумал он с гневом. Он хотел бы получить первый класс и суметь сохранить на занятиях тот веселый дух, ту непосредственность, ту человечность, какие видел сейчас перед собою. Забавно! А вдруг в нем и впрямь проснется призвание педагога? Нет, сразу же подумал он, мрачно нахмурясь. Он не педагог, и совершенно не к чему быть хорошим педагогом. И все же он чувствовал сейчас, помимо своей воли, как снова властно тянет его к этому миру, которого он лишил себя так давно. (Миллионы бацилл носятся вокруг нас повсюду, и никто не в силах преградить им путь. На спичке, которую ты берешь в руки, чтоб зажечь сигарету, на билете, что тебе протягивает кондуктор в электричке, на безупречно чистой чашке, что тебе подают в кафе, на любой вещи в твоем собственном доме, на твоих собственных руках.)

Внезапно он снова почувствовал, что давит в горле. Он закурил, вот в чем дело. Дым раздражает горло. Он быстро выдохнул дым и стал ждать. Неужто опять приступ кашля? Он нервно бросил сигарету, и оглянулся испуганно: не заметил ли кто-нибудь. Никого.

Приступа, однако, не последовало. Потому, наверно, что это не обычный кашель, вызванный курением, а тот кашель… Размеренная жизнь, которую он теперь станет вести, вылечит его, окончательно вылечит. Не будет больше беготни по бесконечным школам. Не будет уже спозаранку отчаянных поисков объявлений в газетах. Не будет той жизни без отдыха, за которую врачи называли его безумцем.

Иногда обстоятельства меняются, подумал человек в выцветшем пальто, зажигая вторую сигарету. Происходят малые перемены, дающие нам силу для больших перемен. Быть может, удастся добиться не очень уплотненного расписания и действительно выкроить, в первый раз за всю жизнь, часы для отдыха. Все здесь казалось приветным и таким отличным от враждебной суеты переулка и соседних улиц. Словно он остановился перевести дух.

Девочка-подросток прошла мимо него и замерла посреди двора, прислонившись к дереву, чтоб почитать книгу. Сколько ей? Пятнадцать, шестнадцать? Она казалась живописной деталью пейзажи. Девочка в голубом платье с золотистыми волосами. Бурый ствол дерева в алых солнечных бликах и с короткими ветками, словно нанесенными шпателем на бледно-зеленый фон безоблачного неба.

Человек в выцветшем пальто подумал печально: пятнадцать лет. Хоть сам был молод, он уже завидовал этому возрасту. Свежести, присущей этому возрасту. Ощущению здоровья, исходившему от этих голых ног в прохладе зимнего дня, клонящегося к вечеру. Алой яркости губ. Интересу, с каким девочка читала.

У него подгибались колени, хотелось сесть. Прежде чем прийти сюда, он прошел столько улиц. Поднимался по стольким лестницам, Столько раз возникало у него желание поскорей уйти, прервав на середине слова неискренней благодарности и неискренних извинений.

Как давно начался сегодняшний день! Он выпил стакан молока в закусочной. Был в двух конторах, где требовался практикант за поденную плату, и в старой школе на самой окраине города. Директором там был его старый товарищ по университету. Но в образе директора старый товарищ перестал существовать. Время шло, переплавляя людей на своем пути. Только ли время? Нет, не только. Человек в выцветшем пальто превосходно знал, что дело не только во времени. Причиною здесь — притупление совести, которое постепенно овладевало людьми, скрытое, но подавляющее ощущение угрозы, надвигающейся опасности, рассеянной повсюду, сосредоточение на собственных интересах и преступное равнодушие к окружающим. Каждый начал ревностно строить свой дом, оправдываясь тем, что, вообще говоря, невозможно обойтись без собственного дома. Но затем все начали расширять этот дом, украшать его, совершенствовать и в конце концов закрыли на замок. Нет, не старый товарищ по университету стоял тогда перед ним. То был директор школы, отвечавший ему с ненавистной вежливостью официального лица. Обещавший сделать все, что возможно. Спросивший адрес и номер телефона. Но старый товарищ тоже знал, что не одно лишь время воздвигло между ними столь непреодолимую преграду. Старый товарищ смотрел в сторону и был явно смущен, когда человек в выцветшем пальто подчеркнуто четко ответил, что у него никогда не было телефона.

Как никогда, ты нужна мне сейчас, как никогда, я жду тебя. Если бы ты пришла… Дом стоит среди оливковых и фруктовых деревьев. Неторопливо над его крышей проходит время, оставляя свои приметы: весной — цветущие яблони и желторотых цыплят во дворе, летом — дивные утра, осенью — золото созревающих хлебов. Я вспоминаю эти утра, прохладный блеск воды в душные июльские ночи и трепет земли в предрассветный час. Когда я уезжал, мой отец сказал мне:

— Возвращайся.

А мать молчаливо глядела на меня, покорная и в то же время безмятежно-спокойная, как будто судьба моя была в ее руках или она по опыту знала, что в этой жизни, чему быть суждено — родиться, уехать, умереть, — того не миновать.

— Возвращайся, — повторил отец.

И вот я вернулся, вернулся этим зимним вечером, когда круг жизни почти замкнут. Я открываю двери опустевшего дома, открываю окна и веранду. С наступлением темноты травы становятся высокими, а оливковые деревья темнеют. На сырой земле около дома лежат бочарный обод, заржавевшая мотыга без ручки, лейка. Мой отец любил землю. И я помню, как помогал ему резать подпорки для виноградной лозы и носить воду для поливки лука. Мать смотрела на нас с веранды, и сердца наши полнились теплом взаимопонимания.

Сколько я пережил, выстрадал, передумал. А теперь все, чем жил и дышал эти годы, кажется мне пустым и никчемным. Как видно, кто-то задолго до моего рождения предопределил мою судьбу, поставив передо мной трудную задачу жизни. Когда я приступал к ней, другие, те, что постарше, были уже у финиша. Сегодня я завещаю ее идущему на смену молодому поколению. Меня же сейчас из всего, что было дано в ее условии, волнуешь только ты и твой вопрос, который до сих пор звучит в моих ушах:

— Вернешься ли?..

Я вернулся. Растапливаю камин, и пламя оживает, как память прошлого. Тишина будто в былые годы, когда не было нужды в разговорах и уже одно то, что мы рядом, было счастьем. Я тяну свои руки к огню, смотрю и вслушиваюсь в тишину. От тепла кровь приливает к пальцам, и они краснеют, точно угольки в камине. Ты говорила:

— Никто не знает своих рук. Чаще знают руки других. Лучше бы твои, такие ласковые, остались со мной.

Удивительны зимние ночи. Безмолвны. Только собаки всю ночь напролет до хрипоты лают в соседних дворах. Вот и сейчас одна никак не умолкает, старается сказать последнее слово. Когда-то и у нас в доме был пес. Я нашел его дождливым утром насквозь промокшего и дрожащего у порога кухни. Мать не любила собак.

— Пачкают, грызут все подряд.

Я обсушил его, дал кусок хлеба, дал имя. Мать смирилась. Хороший нюх сделал его помощником на охоте. Однажды… Как? Никто не знал. Его подстрелили. Это была легавая собака с человечьими глазами.

Пламя опадает. Пирамида из тлеющих угольков рушится. Лай наконец стихает. Ни луны. Ни ветра. Только звезды мерцают на черном бархате неба. Если бы ты пришла… Я, бесконечно усталый от пережитого, представляю тебя такой же тихой и значительной, как этот час на исходе ночи. Взываю к тебе после стольких канувших в вечность лет. У тебя под глазами темные круги, твое присутствие согревает, как ласка. Но тщетно, тщетно. А может, нет, может… Может, я смею надеяться на ответное чувство, которое я хочу увидеть на твоем лице, на то чувство, которое я пронес через жизнь и сохранил в своем сердце, Диктующем мне сейчас эти строки? Рядом с камином стоит глубокое кресло с подлокотниками. В нем любила сидеть моя мать. А отец — в том, в котором сейчас сижу я. Холодными ветреными вечерами они молча сидели здесь, смотрели на огонь и дремали. Ты говорила:

— Им не о чем разговаривать. Все сто раз говорено и переговорено!

Я открываю снова дверь на веранду, и холодный воздух освежает мое пылающее лицо. В глубине двора раньше росло фиговое дерево. Мать обычно развешивала веревки с рыбой на его ветвях. Я же качался на этих веревках.

— Смотри, сломаешь дерево. Вон уже и веревки оборвал.

В одну из суровых зимних ночей дерево погибло. Но мать всегда говорила, что случилось это потому, что я на нем качался.

Сколько воды утекло с тех пор, но память моя хранит и оживляет все в этот долгий, волнующий душу своей тишиной час ночи, и я взываю к тебе. Я смотрю на мерцающие звезды, которые посылают свет на забывшуюся сном мерзлую землю. И думаю: «Они хотят мне сказать что-то значительное, что-то предсказывают. Что-то должно произойти!»

— Да, надежда — лучшее, что есть в жизни.

Это говорила ты. Не потому ли моя надежда окрашена в цвета усталости и отречения. Ведь все, о чем я мечтал, что хотел видеть цветущим, все новое, что увлекало меня, захватывая всего целиком, без остатка, волнуя кровь, заставляя хрипнуть от крика, дрожать от злости, плакать и радоваться, — все, абсолютно все растворилась, исчезло, оставив одно-единственное — желание припасть к твоей теплой груди, в которой бьется отзывчивое сердце. О, если бы завтра, проснувшись рано утром, после еще одного никчемно прожитого дня, дня и ночи или еще многих ночей и дней, что мне отпущены небом, увидеть тебя хлопочущей у очага, почувствовать ни с чем не сравнимые запахи родного дома… Если б завтра ты села в глубокое кресло с подлокотниками, что стоит рядом с камином, и мы, забыв слова, молча сидели друг подле друга и смотрели на огонь… Смотрели до тех пор, пока наконец не сомкнулись бы наши веки.

То, как он отнесся к этому, убедило меня, что затрагиваются его законные интересы. «Никогда. По крайней мере пока я жив».

Меня всегда интересовало, каким образом он стал владельцем кафе. Однако, надо сказать, я не предпринимал никаких шагов, чтобы выяснить это. Когда, переехав в этот район, мы открыли для себя его кафе, у меня сложилось впечатление, что он не просто служащий. Его возраст и нерасторопность наводили на мысль, что он скорее замещает хозяина — возможно, хозяин, чем-то занятый, попросил заменить его на несколько дней. Но со временем мне пришлось отказаться от этого предположения. Он не заменял хозяина, но и не был служащим. Он делал лишь то, что ему нравилось. Только хозяин мог позволить себе роскошь поступать всегда по собственному усмотрению. Я понял это не сразу, а значительно позже, когда впервые зашел разговор о сносе одного из соседних домов.

Но и тогда, спешу заметить, я не спросил, ему ли принадлежит кафе. Нет, не спросил. Хотя не раз подавлял в себе острое любопытство и удерживался от прямого вопроса. Я заговорил вроде бы о другом. «Сегодня — соседний, а завтра — и ваш, сеньор Лима», — сказал я ему. И то, как отнесся он к этому, полностью убедило меня, что затрагиваются его законные интересы. «Никогда. По крайней мере пока я жив». Вот так он и ответил, слово в слово. Но с какой убежденностью! Понять не могу, откуда у него бралась эта уверенность, что он, в наше-то время, может противостоять неумолимому ходу реконструкции города. Но он знал, что говорил. Знал. Поэтому и на другой день, когда один из нас пристал к нему с вопросами, он был столь же непоколебим. «Пусть попробуют снести дом, я с этого места не сойду. Вот здесь и останусь, где вы сейчас меня видите». Больше он ничего не сказал. Поставил кофе на столик и вернулся за стойку. А я с тех пор стал присматриваться к нему исподтишка. Со мной так бывало не раз. Этот человек заинтересовал меня. Я стал наблюдать за его движениями, за выражением лица, изучал его мизерный оборот. Он поражал меня. Ибо производил впечатление человека, не умеющего жить. Не похоже было, что это его дело дает возможность ему и его семье не умереть с голоду. И уж совсем не казался он человеком, пекущимся о прибыли. Честное слово, нет. Как ни странно, у меня, да, пожалуй, и у моих друзей, сложилось впечатление, что сеньор Лима приходил сюда убивать время. И только. Он приходил в кафе проводить время, вместо того чтобы лежать дома в постели или медленно бродить по улицам. Дело было для него скорей развлечением, нежели способом зарабатывать себе на жизнь. Судите сами: полки либо пустые, либо заставленные старыми пустыми бутылками. Холодильника не было. Вода из-под крана, содовой всего с полдюжины бутылок. Никаких сэндвичей. Пирожки — пока не кончатся, а кончались они всегда рано и были всегда только одного сорта. Черствые пирожки, завернутые в целлофан. Что же еще, дай бог памяти? Что же еще было в кафе сеньора Лимы, кроме кофе из допотопной кофеварки, которую он прятал за стойкой. Стойка грязная, застеленная рваными, залитыми кофе и водой газетами. Вот за ней-то, как войдешь, слева, и держал на большом деревянном ящике свою ископаемую кофеварку сеньор Лима. По временам оттуда вырывались клубы пара, и — тр-тр-тр — сразу становилось ясно, что заработал клапан.

Когда кончалась суматоха обеденного времени — а здесь она была не слишком заметной: подавалась дюжина порций кофе, может, чуть больше, — когда кончалась суматоха обеденного времени, сеньор Лима освобождался. Он спокойно усаживался на свой ящик за стойкой, изредка поглядывал в газету, но больше смотрел на посетителей. Просто смотрел? Угадывал или слушал, о чем они говорят? Глазел на девушек, что приходили сюда позаниматься или пошептаться о своих любовных делишках? Этот способ убивать время был, несомненно, частью ежедневного ритуала сеньора Лимы. Совершенно пустая стойка, в руке газета, он сидит на ящике, читая или не читая, но то и дело поглядывает по сторонам, чтобы более или менее быть в курсе того, что происходит в кафе. В этот относительно короткий промежуток времени — назовем его временем чтения газеты — он занимался тем, что слушал разговоры — глаза устремлены в газету, сам же весь внимание, — я в этом уверен. Что же еще было в кафе на углу одного из главных проспектов города, о котором почти никто не знал? Что же там было еще, кроме пирожков, содовой и минеральной? Больше ничего. Нет, не так. Там можно было заказать еще кое-что. Настойку. Я не понимал тогда, в чем дело, но действительно, настоек всегда было вдоволь. Самых разных. Здесь они стояли на полках, на виду, — а ведь их вообще мало где подают.

Как я уже дал понять, сеньор Лима не знал, что такое спешка. Сам он никогда не торопился. А те, кто торопится, пусть оставляют свою спешку за дверью, заходя к нему. Так он и говорил тем посетителям, которые, не осведомившись о законах заведения, позволяли себе поторопить его. Все следует делать спокойно, без шума, без волнений. Тише едешь — дальше будешь, вот так-то. Посетитель входил, бросал взгляд на стойку, на сеньора Лиму, сеньор Лима видел, как тот вошел (или чувствовал это), видел, как тот сел (или чувствовал это), и только тогда — немного сутулый, приподняв правое плечо и стараясь не хромать на правую ногу — подходил к клиенту. Потом возвращался к стойке, варил кофе и так же невозмутимо ставил кофе на столик. Если просили чего-нибудь еще, разыгрывалась настоящая комедия. Но не будем забегать вперед. Допустим, у него просили сэндвичи. «Сэндвичей не подаю, — отвечал он непременно. — Есть пирожки, очень вкусные». А если их не было? Если не было пирожков? Если их не было, а посетитель продолжал требовать сэндвичей или хоть чего-нибудь съестного, сеньор Лима избавлялся от него с величайшей бесцеремонностью. «Дорогой сеньор, здесь рядом есть кондитерская, она вам подойдет куда больше». С напитками повторялась та же история.

— Прохладительного.

— Не держу. Не держу и не подаю.

— Одно виски.

— Виски? Не держу.

— Кружку светлого, пожалуйста.

— Пива не подаю.

Итак, что же можно было получить в его кафе? Я уже сказал. Чашечку кофе, пирожок…

Если посетитель спрашивал чего-нибудь еще, сеньор Лима приходил в дурное настроение. А вот настойку у него редко спрашивали. Он сам напоминал о ней некоторым завсегдатаям. «Рюмочку настойки? Той, что сзади?» Он предлагал одну настойку, другую, а потом пытал счастья. «Позвольте предложить вам домашней настоечки?» — «Домашней? — Посетитель, видя всю незатейливость его кафе, пугался. — Домашняя настойка?» — «Да, домашняя, а почему бы нет?» — «А какая?» — «Какая? Я же говорю, домашняя. Вот скажите мне, пожалуйста, вы ведь такой ценитель настоек: разве только на фабрике можно сделать хорошую настойку? Это чистейшее заблуждение. Настоящие настойки делаются дома. И еда и напитки лучше всего домашние. Тут меня никто не переубедит. Что можно сравнить с тем, что делается дома, собственными руками. Нет, приготовить еду и напитки по всем правилам, по-настоящему вкусно — этого машины не могут. Соблюсти пропорции, перемешать — это еще не все, этого мало. Главный секрет — руки. В них вся соль… Готовить напитки — это целая наука. Разве нет? Научить-то можно каждого. Но не каждый сумеет вдохнуть в настойку душу. Есть вещи, которым можно научиться, но что-то дается только отроду. А без этого и наука ни к чему. Можно всю жизнь учиться столярному ремеслу, но истинным художником так и не стать. Верно я говорю? Есть у меня домашняя настойка, чудо, а не настойка. И без всякой химии, которая в конце концов разрушает здоровье. Вы спрашиваете, какая настойка? Какая? Да нет у нее названия. Но если вам так хочется, назовем ее настойкой Лимы. Лима — это ваш покорный слуга». — «А из чего она?» — «Из чего, спрашиваете? А вот это уже мой секрет, секрет же — основа всякому делу. Но могу вам поручиться: тот, кто пробовал ее однажды, обязательно захочет еще. Если б я надумал сделать ей рекламу, так и написал бы: кто попробовал ее однажды, захочет еще, не пройдет и месяца».

Кофе и домашней настойки ему хватало с головой. Когда кафе заполнялось, он только больше сутулился и больше хромал. Величайшим наказанием для него было выбираться из-за стойки. Кто-то хлопнул в ладоши. Зовут? Ну и пусть. Надо сказать, что только новички позволяли себе подзывать его хлопком в ладоши, и он не спешил срываться с места. Дюжины посетителей было достаточно, более чем достаточно, чтобы вывести его из терпения. Когда по соседству почти одновременно закрылись два кафе, часть их завсегдатаев перебралась к сеньору Лиме. Их было немного, но все-таки. Вывески у сеньора Лимы не было, никто не знал, как называется его кафе. Даже мы, хотя посещали его уже довольно давно. Прохожий мог заглянуть сюда только по чистой случайности. Сеньору Лиме это было на руку. Если кто-нибудь все-таки заходил, то, выжидательно оглядевшись, присесть все же не решался. Старые столы, изъеденная жучком стойка, пустые полки, застеленные газетами, и этот человек, уже пожилой, в одной рубашке или в вязаном жилете, лысый, на вид пенсионер, и неудобные стулья, нелепые, жесткие, как камень…

Тот, кто вошел сюда в поисках уютного местечка, поворачивался и исчезал. А тот, кто решался войти, тратился здесь только раз и больше никогда не возвращался. Но студентам нравилось это тихое убежище, здесь никто их не беспокоил и не было объявлений, вроде: «После двенадцати заниматься запрещается». Вот и перекочевало сюда несколько студентов из закрывшихся кафе. Все здесь было скромно, почти скудно, зато сеньор Лима ценил этих посетителей, приходивших заниматься или писать. Больше того: его устраивали студенты. Это была спокойная публика — студенты приходили, спрашивали чашечку кофе и уже не мешали ему. Вечером они спрашивали еще по одному кофе и пирожков. Они не создавали никаких неудобств. Не докучали ему. При них он мог спокойно отдохнуть, прожевать свой обед, который сам готовил на керосинке, мог с трех до пяти тихо и праздно сидеть за стойкой. Иногда он засыпал, я нарочно следил за ним. Однако случались и неожиданности. Но об этом позже.

Именно в то время клиентура сеньора Лимы начала расти, а я стал заходить к нему почти всегда по пятницам и субботам. Тогда-то меня и заинтересовал этот человек: кофе он подавал в чайных чашках с другими блюдцами и объявил войну холодильникам, пирожки у него были только одного сорта, пива не было вовсе, бренди же только изредка, а особой гордостью его был большой выбор настоек, и прежде всего настойка собственного изобретения, про которую он с такой уверенностью заявлял: «Кто попробовал ее хоть раз, обязательно захочет еще, не пройдет и месяца», он за стойкой читал газеты, выписывал счета, обедал и спал после обеда — тоже за стойкой. Завсегдатаи уже знали его привычки. Во время послеобеденного отдыха тревожить его было нельзя. Только после пяти, а то и позже. Тогда он снова выступал на сцену. Потягивался, протирал глаза, сплевывал, откашливался — и вот уже снова был готов. Потом, выполнив программу этой части дня, снова затихал за стойкой.

Каким-то образом количество посетителей все увеличивалось, и это его раздражало. Заведенный порядок нарушался. Надо было бороться с этим, иначе вся его жизнь пойдет вверх дном. Обслуживаешь одного, обслуживаешь другого, бежишь к кофеварке, крутишь ручку — тр-тр, — чтобы не упало давление, и только соберешься чуточку отдохнуть, как застекленная дверь опять скрипит. И так целый день, кто же это выдержит. И вот я замечал, как он выбирается из своего убежища и с решительным видом становится в дверях. Через некоторое время появлялись какие-то два типа и с ними две дамочки. Да разве я не сам себе хозяин, как-никак времена рабства прошли. «Что вам угодно?» Что угодно? Хорошенькое дело, разве это не кафе? Или они ошиблись? «Да, это кафе, но ни кофе, ни напитков здесь нет. Кофеварка сломалась, а напитки все кончились. Вон рядом великолепное заведение, и обслуживают там прекрасно».

Но не мог же он, да и не хотел провести всю жизнь в дверях, преграждая путь непрошеным клиентам. И вот он опять прилип к стулу, а дверь закрыл на засов. «Вот что мне нужно», — пробормотал он, и кое-кто его слышал. «Вот что мне нужно» — зато никаких посетителей. Случайные люди, бог знает чего хотят. Пирожки такие, сэндвичи этакие, галлон того, галлон невесть чего, один напиток, другой напиток, и так без конца, да они святого из терпения выведут. Похоже, люди никак в толк не возьмут: не затем он здесь сидит, чтобы разбогатеть. Он предпочитает отдыхать, ну, и кое-какое дело иметь, не слишком обременительное. Вот так-то, черт побери. Его вполне устраивали постоянные посетители. Студенты и несколько писателей, которые являлись сюда после обеда пережевывать свою скуку. Эту лиссабонскую скуку, вернее, национальную.

Тем временем отбойные молотки делали свое дело в соседнем доме. Угроза нависла над сеньором Лимой, заглядывала ему в глаза. «Однажды нам придется перебраться отсюда, сеньор Лима». Но, кажется, мы ошибались. «Они бы рады, да ничего из их планов не выйдет».

Не знаю, откуда у него была такая уверенность. Может, он надеялся выиграть иск? Да где уж там, разве может что-то противостоять этому урагану реконструкции?

Дни шли, от соседнего дома почти ничего не осталось. Некоторое время спустя мы сказали: «Сеньор Лима, придет день, и на месте вашего кафе будет какой-нибудь банк, это же ясно». «Не шутите со мной, господа. Разве что они меня здесь замуруют. Если уж совсем станет худо, буду здесь ночевать и предупрежу парламент».

Через несколько недель отбойные молотки застучали в другом доме, совсем рядом. Теперь до кафе сеньора Лимы мы добирались с большим трудом.

— Сеньор Лима, дальше-то как будет?

Сеньор Лима непоколебим. Хоть расстреливай его. Уж он что знает, то знает. Но вот уже разрушен пятый этаж соседнего дома. Приступили к четвертому. И однажды дом, где было кафе, стал отзываться на эти разрушения. Появились маленькие трещины, они были как бы предостережением. Блокада протянула к дому свою когтистую лапу. Какое чудо могло спасти его? Какой властью обладал сеньор Лима? Мы все еще ходили к нему, несмотря на дьявольский шум машин, несмотря на облака пыли, несмотря на трещины. Пока однажды не столкнулись с неизбежным: «Закрыто в связи со строительными работами».

Через некоторое время я снова там оказался. Два соседних дома стояли уже в развалинах, но наш еще держался, хотя трещины стали огромными. По вечерам я часто ходил той дорогой. И каждый раз встречался с сеньором Лимой. Руки в карманах, правое плечо приподнято, во рту сигарета, идет, поглядывая по сторонам. Я встречал его так часто, что понял: здесь он проводит свои вечера. И не ошибся. Однажды он подошел ко мне. Кивком указал на свой дом, окруженный развалинами. «Стоит и будет стоять, с божьей помощью», — сказал он. Будет стоять? «Пусть придумывают что угодно, только не так-то это все просто».

С тех пор я неизменно встречал его на прогулке. Руки в карманах. Во рту сигарета, смотрит по сторонам. Смотрит и, быть может, думает, что здесь погребена большая часть его жизни, что здесь он провел столько счастливых часов за своей старой грязной стойкой. Не знаю, понял ли кто-нибудь, что значила эта стойка для сеньора Лимы. Я и сейчас уверен, что это удалось только мне. Секрет его я открыл, когда он убрал дверцу стойки, которая прежде отгораживала ее от тех, кто сидел напротив. Не знаю, заметил ли кто-нибудь это. Кофеварка была слева. Направо же — закоулок, и там — туалеты. Теперь глазам тех, кто шел в туалет, открывались владения сеньора Лимы за стойкой. Так я раскрыл секрет, который храню до сих пор и, надеюсь, буду хранить впредь. Видя теперь сеньора Лиму, который убивает свои вечера в тоске, я вспоминаю об этой его тайне. И задаю себе вопросы. Что он будет делать? Как заработает на жизнь? Есть ли у него сбережения? Получит ли компенсацию за кафе? Дадут ли ему пенсию? Или он придумает себе другое занятие?

Будь что будет, но кое-что я все-таки открою. О сеньоре Лиме никак нельзя сказать, что у него в жизни не было никакого дела. Ничего подобного. Он владел одним искусством. Искусством приготовления настоек, особенно на стручковом перце. Это было его гордостью, заполняло всю его жизнь. Рецепт он изобрел сам. Но однажды у него кончился перец… И вот пришло мне в голову: сделаю-ка я настойку на чем-нибудь другом, да хоть на траве какой, я ведь столько всего перепробовал, почему бы не рискнуть еще раз? И поставил опыт с петрушкой, самому дьяволу это в голову не пришло бы, а меня вот осенило. Если на мяте можно, на других травах можно, почему нельзя на петрушке? Да только в тот раз ничего у меня не получилось, вышла такая бурда, взять в рот невозможно. Вконец разозленный неудачей, я поставил бутыль с новой настойкой подальше, спрятал за другими на полке в своей комнате. Как-то раз я порезался бритвой и тут вспомнил о своей злополучной настойке. Если уж она ни на что не годится, то хоть ранку прижгу. И как же я оторопел, ваша милость, и как же я оторопел, когда увидел, что настойка подействовала лучше, чем перекись водорода. Смазал ранку еще раз, и она совсем зажила, прямо чудо какое-то. На другой день ничего не было заметно, будто я и не порезался вовсе. Есть тут у нас один врач, мой земляк, хороший человек… бедный он, практика небольшая, да вы знаете, у врачей как: иной деньги лопатой гребет, а ему все мало, другому же едва на жизнь хватает. Ну вот, к нему-то я и побежал рассказать об этой настойке. Опять поранил себя — вот здесь, смотрите, что, не видно? Вот тут, левее,— и прямо у доктора Инасио смазал порез петрушечной настойкой. Он был поражен, просто поверить не мог, хотя все происходило у него на глазах. Оба мы тогда решили, что у нас в руках целое состояние, на остаток жизни хватит. Доктор Инасио предложил отнести настойку в лабораторию на анализ, а там и патент получить. Но, верите ли, хотя у меня не было ни малейшего сомнения, я расходовал свою чудесную настойку направо и налево — все хотел убедиться еще раз. И когда доктор Инасио пришел ко мне и сказал: «Лима, пора идти в лабораторию, отлей-ка настойки», оказалось, что ее уже нет ни капли. Я схватился за голову в полном отчаянии. И только тогда сообразил, что не помню точно — нет, даже приблизительно не помню рецепта. Я совсем извелся, ночами пытался найти состав, но все напрасно: не только пить нельзя было эти настойки, но и порезов они не залечивали. А ведь у меня могло бы быть целое состояние. Видите, какой я невезучий. Кафе у меня украли, вы это и сами знаете, они здесь банк построят, эти господа всегда правы, снесут все эти дома на проспекте, а ведь он самый красивый в городе, построят другие дома — банки, магазины, конторы, все сплошной бетон, красоты никакой, они уничтожат все, что по-настоящему ценно, я тут на днях слышал, как один тип, архитектор, говорил, что это безобразие, да разве против властей пойдешь, вот и я упустил удачу, как говорится. Я бы быстро разбогател, это мне и доктор Инасио сказал. Мы оба стали бы богачами, я и он, ясное дело. Да что богачами! Знаменитостями. И знаете что? Иной раз мне кажется, что это не сон вовсе был. Но вообще-то не знаю: то ли во сне все приснилось, то ли вправду так было. В мои годы я часто путаюсь. Но одно знаю точно: богатый или бедный, я еще поживу. Что до настоек, тут у меня нет тайн. Будет день, еще какую-нибудь изобрету. А вот где я найду такое кафе, скажите? Когда приближается рождество, мне становится совсем грустно. В прошлом году так было, и в этом то же. Гляжу на огни, на иллюминацию по всему городу, на битком набитые магазины, на разукрашенные витрины, на детишек с игрушками в руках и думаю все о том же. Ясно почему. Я стал хозяином этого кафе как раз в декабре. Почти что в самый сочельник, дело случая, конечно, с тех пор столько лет прошло. Вот, все хожу сюда рассеяться, а только хуже становится. Времена теперь другие, того, что было, уже не будет.

Он прав, наверное. Маленькое тихое кафе, спокойная знакомая публика, а если тебе слишком докучают, можно вывесить объявление «Кофеварка не работает» или сесть перед дверью, вот и отдыхай себе, слушай, как мухи летают. Да, действительно, нелегко еще раз наладить такое кафе, да с новыми посетителями, чтобы в спокойные вечерние часы сидеть за стойкой и наслаждаться. Сосредоточенный взгляд, прикованный к щелям в дощатой стойке, ножки, молоденькие и аппетитные, скрещенные или вытянутые, юбки, совсем короткие, ножки, чуть раздвинутые, ножки точеные, стройные, и все для тебя; сосредоточенный взгляд, ты весь горишь, а девочки склонились над книгами или прижались к любимым, а ты раздеваешь их, они ведь совсем близко, переживаешь снова времена юности. Вот ты в подвале — наверху лавка, лавка дяди, где ты учился торговать, а внизу подвал, ты спускался туда за вином, там влезал на бочки, а через щели в деревянном настиле видно все, открытие это — просто чудо, в четырнадцать лет ты знал все женские ножки деревни, их форму и оттенки кожи, их соблазн — ты вбирал его оттуда, снизу, скорчившись в три погибели, в лихорадочном жару, — с тех пор всегда, видя тебя на прогулке, и сейчас, уже через несколько лет, я не могу отделаться от этого образа: глаза, прикованные к щелям в дощатой стойке, руки ищущие, будто ласкающие, коротенькие юбки до середины бедра, ножки точеные, стройные, все для тебя, ты в огне, жизнь начинается сначала.

Вот уже две недели они каждый вечер встречались в маленьком кафе на берегу озера. Это было уютное кафе. Небольшое, но всегда оживленное: полдюжины столиков, выстроившихся в ряд, за которыми сидела молодежь, ни на минуту не умолкающая музыка. Если отец разрешал ему взять машину, он не входил в зал, а стучал костяшками пальцев в стеклянную дверь, чтобы привлечь ее внимание, кивал ей, и они уходили куда-нибудь в укромное место, где можно было целоваться. Больше между ними ничего не было. Она казалась Жоану какой-то странной. Ее неподвижные глаза цвета прошлогодней листвы избегали его взгляда, тонкие губы оставались вялыми даже во время поцелуев. Это его задевало: уж что-что, а увлечь женщину он умел.

Она приглянулась ему, потому что у нее были красивые ноги. Жоану нравились как раз такие — легкие, стремительные, точно ноги горной серны, готовой каждую минуту убежать. Впервые он заметил ее на пляже, в купальном костюме; тело ее, словно тело балерины, поражало грацией. Каждое движение казалось прелюдией к танцу. Когда она приподнималась на носки, бросая мяч через сетку, ноги ее, напрягаясь, делались еще стройней и прекраснее. Он долго разглядывал ее исподлобья, пока наконец мяч не откатился прямо к нему. Он вскочил и отдал ей мяч, не спуская с нее горящего взгляда. Сначала она испугалась, увидав перед собой этого услужливого юношу, и сухо поблагодарила, не скрывая неприязни. «Я ужасно обошлась с тобой, любимый, — сетовала она потом. — Прости, мне так стыдно за мою грубость». С этого случая на пляже все и началось. «Только непонятно, что именно», — с раздражением думал он. К чему эти вечера, когда они глядели друг на друга, говорили о всяких пустяках (что за странные разговоры она вела) и он целовал ее неохотно сопротивляющийся рот, ускользающий, точно испуганный червяк? Ему даже ни разу не удалось погладить ее ноги, хотя тело ее вовсе не казалось недоступным, наоборот — предлагало себя, точно не имеющая никакой ценности и никому не нужная вещь. Тем не менее все оставалось по-прежнему. Что-то в ней внушало ему робость и вместе с тем уважение.

— Что ты будешь пить?

Она пожала плечами, устремив задумчивый взгляд на покрытую рябью поверхность озера, на парочку влюбленных, неторопливо прогуливающихся у самой воды в предвечерних сумерках, которые мягко опускались на городок. Потом снова передернула плечами и посмотрела на Жоана так, словно хотела проникнуть в самую глубину его глаз и разгадать, что там таится. А кому это понравится, когда на него так смотрят? Он беспокойно заерзал на стуле.

— Заказать кофе?

— Заказывай.

Он щелкнул пальцами, подзывая официанта, и попросил разменять деньги.

— Хочешь послушать музыку?

Не выказывая ни малейшего интереса, она водила пальцами по ладони. Ей было все равно, поставят пластинку или нет. Удивительное равнодушие! Он мог часами слушать музыку, забыв обо всем на свете, и все его существо будто растворялось в звуках, подчиняясь их ритму, тогда жизнь, казалось ему, замирала, а время останавливалось. Она же лишь пожимала плечами, хотя юноши и девушки и приходили-то в кафе главным образом, чтобы послушать пластинки.

— Ты не любишь музыку?

— Люблю. — Она отвечала с презрительной или усталой снисходительностью, ранившей его самолюбие. — Люблю, только не такую.

— А что бы ты хотела сейчас послушать?

— Другую музыку.

Она заложила ногу за ногу, раздраженная его настойчивыми расспросами. Это были прекрасные ноги, она сама не знала им цены. А когда юбка из плотной материи облегала их, обрисовывая колени, вот как теперь, они казались Жоану еще прекрасней. Она не заслуживала таких ног. Ему хотелось стиснуть их, впиться зубами, кусать, пока не утихнет страсть. Даже после свидания с очередной возлюбленной он не испытывал пресыщения. Напротив, желание становилось еще острей. Руки хранили тепло упругой груди, губы болели от поцелуев, каждым нервом, еще нетерпеливей, чем прежде, он жаждал новой встречи. Но потом чувственность внезапно умолкала. И на смену ей приходила скука.

Такие победы давались ему без труда. Кругом было немало девушек, которые тоже полагали, что все должно происходить именно так: быстро, без осложнений, с обоюдного согласия, чтобы потом было о чем вспомнить. И большинство из них довольствовались тем, что доставляли наслаждение, ничего не требуя взамен. Так какого же черта он никак не может теперь собраться с духом?

— Ты простужена?

— Да, и довольно сильно. Видишь, я совсем охрипла.

Взгляд ее темных глаз упорно стремился проникнуть ему в душу. Жоан нервно затянулся сигаретой, покачивая в такт музыке головой и отбивая носком ритм. Разговор с ней всегда давался ему с трудом. Приходилось осторожно взвешивать каждое слово, чтобы не задеть ее. А ее все задевало. Он произносил банальнейшую фразу, она принимала ее всерьез, и положение сразу осложнялось. Стоило завести речь о дереве, она тут же говорила, что хотела бы стать деревом, или ветром, или еще какую-нибудь сентиментальную чепуху. Конечно, такие незаурядные женщины почти всегда оказываются первоклассными любовницами, только он предпочитал тех, что попроще. Говоря откровенно, для него вся эта история началась даже не на пляже, а несколько дней спустя, когда она сидела, о чем-то задумавшись и склонив голову на руку, точно на грудь возлюбленного, и вдруг ни с того ни с сего выпалила: «Окажись у меня сегодня в руках нож, я бы непременно кого-нибудь зарезала».

Ему это показалось забавным. У нее были красивые ноги и пылкий темперамент. И то и другое будоражило воображение. Но лишь на первых порах. Теперь было уже невмоготу ее слушать: «У нас дома такой холод, хотя есть калорифер, только из бережливости им никто не пользуется. Нет, Жоан, это не обычный холод. Пускай станет жарко как в аду, я все равно буду замерзать. Как я завидую тем, у кого в доме тепло, у кого есть семья, родители, дядья и тетки! У меня тоже есть мать, отец, две тетки, бабка, дед, да и дом у нас полная чаша. И все же у меня ничего нет. Пусть у меня была бы крохотная комнатушка, только бы я знала, что все в ней принадлежит мне. Так приятно иметь хоть что-нибудь свое».

Ее сдавленный голос звучал трагически, иногда она умолкала, словно задохнувшись, но задыхался и слушатель под лавиной ее признаний. Они уже до смерти надоели Жоану, как и ее прерывающийся от волнения голос, отсутствующий взгляд, странные манеры. Даже если она пойдет ему навстречу… Но нет, у него сложилось впечатление, что этой стороны жизни для нее будто не существует вовсе. Он чувствовал усталость и досаду. И все же, пока его желание обладать этим хрупким телом не было удовлетворено, иными словами, пока раскаленный утюг не погрузили в кадку с водой, Жоан не мог отказаться от встреч. И вот он вновь ее ждал, видел и слышал. А если не слышал, получалось еще хуже; она умела сделать молчание мучительным: придирчиво разглядывала людей и все, что ее окружало, изучала, исследовала каждую мелочь, впиваясь в нее глазами, словно на допросе. Надо было во что бы то ни стало заговорить.

— Чудесный вечер. Напрасно я не взял сегодня машину у старика. Мы совершили бы прекрасную прогулку.

Он многозначительно подчеркнул последние слова.

— Не все ли равно, Жоан, где мы встречаемся, — здесь или в другом месте. Мне бы только побыть с тобой.

Эта святоша ровным счетом ничего не понимала. Она не понимала, что дальше так продолжаться не может, что он должен сейчас же, не откладывая, овладеть этими ногами, чтобы усмирить наконец бушующий в груди вулкан.

— Вчера, когда мы отсюда ушли, полил такой дождь.

Она с улыбкой кивнула. Казалось, ее обрадовало, что они заговорили о дожде.

— Он меня всю вымочил.

— Ты попала под дождь?

Она снова восторженно улыбнулась.

— Почему же ты не укрылась?

— Я люблю дождь. А вчера я им особенно наслаждалась. Я долго ждала трамвай, потом мне надоело, я пошла пешком, и тут хлынул дождь.

— Да, он начался внезапно, с громовыми раскатами.

— Это был настоящий ливень, Жоан, а я нарочно шла по середине улицы. Вся до нитки промокла. Потом поднялась наверх, на смотровую площадку. Трамваи стояли такие блестящие, вагоны были полны людей. Но они не радовались дождю, подобно мне, они не чувствовали его, как я. Они ничего не видели. Ни светящихся, усеянных дождевыми каплями реклам, ни реки, ставшей от дождя совсем черной. И мне вдруг стало так жаль, что они ничего этого не видят!.. Что они испугались дождя!..

— А теперь ты охрипла.

— Это пустяки, мне было так хорошо.

Нетерпение Жоана все возрастало. Сейчас он ей скажет, что, даже если отец не даст машины, они все равно завтра встретятся в укромном месте. И добавит: в комнате. У него было несколько адресов.

— Ты любишь дождь, Жоан?

— Зависит от настроения. Подожди минутку, я пойду опущу монету. Что ты предпочитаешь — итальянскую песню или джаз? Я еще не знаю твоих вкусов.

— Выбери сам.

Ответила, как ребенку. Впрочем, иногда она и в самом деле смотрела на него как на сильного, грубого мужчину, в котором тем не менее много детского.

Жоан опустил монету, нажал кнопку и, понурившись ждал, когда автомат поставит нужную пластинку. Кажется, и в самом деле пора кончать эту историю. Но сначала эти ноги должны принадлежать ему. Хотя бы на час.

— Даже свет казался мокрым. Реклама напоминала огненный дождь. А река была совсем черной! Среди всей этой красоты я почувствовала себя вдруг такой ничтожной. Насекомым, которое можно раздавить ногой, не мучаясь угрызениями совести. Порой бывает необходимо это почувствовать. Ты меня не слушаешь, Жоан?

— Я думаю о том, что завтра, может быть, удастся раздобыть машину. — Он умолк. Что удерживало его от решительных слов? Что мешало ему идти до конца?

— Хорошо бы.

За соседним столиком уселась какая-то парочка. Она, белокурая, стройная, с размашистыми движениями, жадно затягивалась сигаретой и пускала дым, который выходил из ее ноздрей, точно пар у лошади морозным вечером. Он с недовольным видом откинулся на спинку стула. Оба были чем-то смущены или раздражены, как знать. А может, просто подавлены атмосферой тревожного ожидания неизбежной развязки. Они пили кофе, не замечая его вкуса.

— Знаешь Педро из дискотеки? — спросила блондинка и, не дожидаясь ответа, поспешно добавила: — Он пригласил меня на свидание в парк. И я пошла. — Слова падали, будто куски дерева, отпиленные в спешке, дрожащей рукой.

Спутник ничего не ответил, раскрыл книгу и тут же ее захлопнул. Блондинка закурила вторую сигарету и достала монетку. Брови у нее были коротенькие, точно обрезанные посредине, там, где им полагалось изгибаться дугой.

На озере две утки сцепились клювами, прижались друг к другу, плавали кругами и все время клевались не то любовно, не то враждебно. Но ссорились они или ласкались, было что-то чувственное в этой игре.

— Если я достану машину…

Ноздри Жоана затрепетали, как у блондинки.

— Ну что ж, приезжай за мной сюда. Буду тебя ждать.

— Дело не в этом.

Она протянула руки, и он, немного встревоженный, взял их в свои.

— Я тебе не сказала одной вещи, Жоан.

— Ну так скажи, — торопливо проговорил он.

— Знаешь, Жоан, ты первый, кто обратил на меня внимание. Я тебе так благодарна за это! Другие считали, что я ни на что не гожусь. Отец, мать, сверстники. Поэтому я всегда избегала людей. Мать иногда говорила мне: «Вы ничтожество». А я не хотела быть ничтожеством. Я хотела многого достичь. И потом, зачем она называет меня на «вы»? Отец, тот вообще со мной не разговаривает, презирая меня, возмущаясь, что у него такая дочь. А я боюсь молчаливых людей. Он входит в гостиную и садится. Чтобы он хоть что-нибудь сказал, я подхожу и спрашиваю: «Что вам подать, папа?» Он любит чай с гренками, и я пытаюсь угодить: «Может, налить чашку чая, папа?» Он кивает в ответ и все так же молча пьет чай и жует гренки. Теперь, когда ты признался, что я тебе нравлюсь, Жоан, мне уже ничего не страшно.

Она подняла к нему мучительно напряженное лицо, желая услышать подтверждение. Жоан беспомощно огляделся.

— У тебя премиленькая фигурка, и вообще ты очень симпатичная. Я тебе уже говорил.

— Да. Но мне хотелось бы, чтобы ты иногда повторял это. Повторял всю жизнь.

Она вдруг рассмеялась, как девочка, которой показали куклу. Звонко, заразительно, весело. И так же внезапно помрачнела. На лице ее вновь появилось выражение недоверчивости, как в первые дни их знакомства. Будто затравленный зверек готовился к прыжку. И глаза опять пытливо впились в Жоана.

Ему показалось, что он попал в мышеловку.

— Значит, я тебя заинтересовала?

— Ясное дело. Иначе бы меня здесь не было. Неужели я стал бы терять зря время?

— Терять зря время… — Зверек притаился в своей норе, обдумывая эти слова. Лицо ее опять помрачнело, предвещая недоброе молчание. Она зябко повела плечами, словно замерзла и ждала, что он накинет ей на плечи пиджак. «Другие всегда считали, что я ни на что не гожусь. Отец, мать, сверстники… Насекомое, которое можно раздавить ногой, не мучаясь угрызениями совести…»

Ему хотелось крикнуть, чтобы она заговорила. Молчание становилось нестерпимым. Она опять протянула ему озябшие пальцы, моля избавить ее от сомнений.

— Не обманывай меня, Жоан. Так важно знать правду.

— Я тебя не обманываю. Сама видишь, что ты мне нравишься.

Почему она выставляет напоказ ноги? Неужели совсем не догадывается о соблазнительности своего тела?

— Это не то, Жоан. Конечно, я хочу тебе нравиться, но только нравиться постоянно, всегда. Я хочу быть уверенной, что кому-то и я нужна. Если ты не можешь дать мне эту уверенность, нам лучше расстаться. Покончить прямо сейчас.

Ее подбородок вызывающе поднялся. Тоскливое выражение лица сменилось суровым. И впервые в жизни Жоана обуял страх. Панический страх солгать. И сразу ноги ее перестали казаться желанными. С ним происходило что-то непонятное, внушающее тревогу. Он боялся еще раз сказать, что она ему нравится. Боялся, потому что знал: пройдет несколько дней, и он снова будет изнывать от скуки.

— Ты сегодня не в себе. Наверное, вчерашний дождь на тебя подействовал… — Он попытался улыбнуться. Потом достал из кармана монету и поставил пластинку; раздалась неистовая, исступленная музыка, которая действует отупляюще на наши нервы и мозг. Жоан яростно забарабанил пальцами по столу, все сильней заражаясь ее безумием, пока наконец не ощутил блаженное безразличие, полную пустоту.

И все же теперь он твердо знал: это их последняя встреча.

Было раннее утро. Мертвенно-бледный, неверный свет освещал землю, устланную опавшими листьями каштана; на востоке, на фоне разгорающейся зари, начинали вырисовываться контуры гор, и только река и выходившие на ее берег разверстые пасти галерей все еще были окутаны плотным туманом, лежавшим в долине. В это холодное утро появлявшиеся и исчезавшие фигуры людей казались особенно большими и мрачными. Когда я поднялся наверх, на горизонте театрально, как на сцене, вставал день. От табачного перегара во рту было горько, но усталость, чувствовавшаяся во всем теле, была безотчетно приятной, будто тело мое существовало само по себе, независимо от меня. Еще одна бессмысленно прошедшая ночь! И теперь, после нескольких бессонных часов, после сильного нервного напряжения, мне казалось странным, что рудник вот-вот может навсегда прекратить свое существование.

Когда-то он был во власти постоянных случайностей. Работы на руднике замирали из-за нехватки динамита и капризов природы. То целые месяцы стояла засуха и река, высовывая свой шершавый песчаный язык, убывала и останавливала работы на обогатительной, вынуждая рабочих сидеть сложа руки или получать расчет. То зарядившие надолго проливные дожди разрушали плотины и мосты, уносили с берегов вырванные с корнями ивы и застигнутый врасплох скот и, заливая шахты, заливали штреки, в которых рушилась давно подгнившая кровля. Все нужно было восстанавливать, восстанавливать каждый божий день заново. Ни один из нас не был и не мог быть — это мы хорошо знали — повинен в происходившем, но, когда шеф, собрав технический персонал, писал мотивированное объяснение случившемуся, мы чувствовали, что он выворачивается, хитрит, лишь бы в конечном счете виноваты оказались мы: «Засуха, нарушение режима добычи, поломка машин и так далее и тому подобное». Сомнения исключались — ответственность целиком ложилась на нас. Но Лиссабон не сокращал расходы, молчал о руднике и его местонахождении. И это молчание, это своеобразное равнодушие угнетало нас больше, чем самая злая критика. Мы упорно делали все новые съемки местности, брали новые пробы, чтобы хоть этим оправдать временный простой рудника и нашу бездеятельность.

Теперь же, когда все шло хорошо и богатые шахты Монсантелы давали постоянную прибыль, то и дело из строя выходили насосы. А когда выходили из строя насосы и в шахтах скапливалась вода, нужно было, не теряя ни минуты, принимать срочные меры, делать все возможное, лишь бы она не достигла горловины. В таких случаях в шахту на веревке опускался человек и с большим трудом, орудуя отсосом, поддерживал определенный уровень воды. В аварийном состоянии находились две шахты. В одной из них мы сделали водосборник. Наверху ворот с веревкой приводили в движение люди, прилагая бешеные усилия, в то время как внизу, на дне шахты, несколько шахтеров осуществляли работу по откачке воды.

Всю ночь, хотя люди у ворота менялись, я бессменно провел на ногах. От холода и нервного напряжения у меня не попадал зуб на зуб. Из щелей стоявшего неподалеку барака, где находился сторож, сочился ярко-оранжевый, почему-то раздражающий свет. Казалось, нас не охраняли, а следили за нами и нашей работой. Когда выпадала минута отдыха, шахтеры заходили туда, чтобы пропустить стопку водки, выпить чашку кофе или развлечься брюзжанием, лежавшего на сене старого сторожа, которому наше вторжение явно не нравилось.

Однако не эта тяжелая ночь была причиной тому, что я вспомнил эту историю. Подобных ночей на руднике я провел не одну и не две, и впереди, как видно, их было предостаточно; признаюсь только, что все они оказались одинаково и неожиданно тяжкими, как тяжек был труд, возвращавший рудник к жизни. Все мы, работавшие на руднике, чувствовали себя отрезанными от внешнего мира, живущими на краю света, все время искали предлога для стычек — подчас ненавидя тех, с кем приходилось сталкиваться изо дня в день и кому подчиняться — лишь бы ощутить себя живыми, сохранившими свои привычки, желания, надежды. Наши не находившие выхода эмоции, не желая гнить в зародыше, требовали разрядки.

Это утро, как я уже сказал, стояло холодное, хотя резкого, обычно дующего из Испании ветра не было. И все же холод заставил меня спрятать руки в карманы тулупа и, постукивая нога об ногу, ходить вокруг спуска в шахту. Потом я тоже решил воспользоваться теплом барака. Когда я вошел, находившиеся там пристально, с испугом посмотрели на меня. Я понял, что причиной было жесткое выражение моего лица. В этот самый момент я увидел рядом с собой Кандоласа. Он панибратски положил мне руку на плечо и твердо сказал:

— Бросьте, патрон. Это обычный саботаж…

Мне не нравился Кандолас. Рудник, по сути дела, напоминал сточную канаву: здесь можно было встретить кого угодно. И голодного крестьянина, сбежавшего из-за низких заработков на ферме в надежде, что эта работа окажется хорошо оплачиваемой, и оставшегося без средств к существованию актера, который пришел сюда, обегав все городские и провинциальные конторы, и обедневшего сеньора, не желающего унижаться, прося милостыню, и даже деклассированные элементы. Здесь были и бродяги и убийцы. Кандолас принадлежал как раз к этой последней категории. По меньшей мере это был законченный бродяга. Я прилагал все усилия, чтобы рудник жил единой, дружной, большой семьей, не допускал несправедливости, подобострастия и жульничества за счет простодушных. Каждому свой хлеб и право чувствовать себя человеком. Именно потому, что я вел себя естественнее и проще, чем мои коллеги, и предпочитал коротать долгие вечера в обществе проходчиков и других рабочих, а не в кругу технического персонала, который собирался, как правило, на попойки в своей комнате, где играло радио, а может, почему-либо еще шахтеры уважали меня. И все-таки панибратское отношение Кандоласа, хотя с подобного рода людьми я старался держаться строго, коробило меня. Однако все отребье рудника одобряло его весьма сомнительное расположение ко мне, к изумлению деревенских парней, говоря: «Инженер Роша — свой!»

Я считался «своим». И работяги почтительно кланялись мне, не пытаясь разгадать эту загадку или, наоборот, надеясь, что и им выпадет счастье вступить в это таинственное братство.

Я ничего не ответил Кандоласу. Тем временем сторож, нацепив на длинную вилку хороший кусок свиного сала, отправил его в огонь. От жара в печи сало съежилось, как картон, и по вилке побежал, пачкая руки, жир.

— Сало — это лучшее, что я знаю в жизни, — сказал сторож.

— Только потому, что не знаешь ничего другого! — бросил кто-то.

Все улыбнулись шутке товарища. Я же, глядя на огонь и продолжая думать о том, что происходило за пределами барака, в шахте, никак не реагировал.

— Послушайте, на вашем месте, — снова заговорил Кандолас, — я не обращал бы внимания…

Он говорил медленно, то и дело вставляя смешно звучащие для нас, португальцев, испанские слова и растягивая гласные.

Я не нашелся что ему ответить, а он, видя мое нежелание разговаривать с ним, тут же оставил меня в покое.

Мне было хорошо в бараке: запах человеческого пота, кофейный аромат и жареное сало создавали приятную умиротворяющую атмосферу. Я принялся смаковать маленькими глотками кофе, чувствуя, как постепенно мною овладевает усталость. Но я не мог позволить себе расслабиться, нужно было действовать: я встряхнулся, встал и пошел к двери. Кандолас стоял там и, прислонившись к косяку окна, курил. Он явно ждал меня и, когда я подошел поближе, заговорщически шепнул, как бы продолжая начатый разговор:

— Bueno[12]. Я знаю, вы свой. Мы вынуждены саботировать. Нельзя забывать, что работаем на немцев, на нацистов. Многие уже догадываются и начинают возмущаться, считая, что прежде всего виноваты мы сами. Bueno, патрон…

Я знал, что Кандолас был хитер, сообразителен и немало повидал в жизни. И если бы не его задиристость и отлынивание от работы, он был бы даже для меня интересен. Но Кандолас все время хвастался, что пропивает зарплату и развращает девиц, которые приходят из близлежащих деревень, чтобы получить работу на обогатительной. Доходили до меня слухи и о кражах.

Я смело взглянул в его большие и, надо сказать, добрые глаза, воспаленное, припухшее лицо и опять ничего не ответил; однако слова Кандоласа стряхнули мою сонливость и заставили задуматься. Я вернулся в барак, чтобы осмыслить услышанное. Что правда, то правда: мы работали здесь, чтобы создавалось ненавистное всем оружие, оружие для боен, ненавистные силы подавления. Что говорить, это, конечно, не стоило и секунды, проведенной нами без сна, не стоило нашего нервного напряжения, не стоило такой безумной затраты сил.

Но сам рудник — творение наших рук и нашего мозга, — который, как нам казалось, не был связан со смертоносным оружием, угрожавшим каждому, был рожден в муках и радости. Это было живое существо. А добытое из его чрева черное золото переставало нас интересовать, как только по рельсам уходило за пределы концессии. И, без сомнения, никто из нас всерьез не задумывался ни над тем, чем вынужден был заниматься, ни над тем, какие плоды приносил его труд. Только в те дни, когда немцы появлялись на руднике, как всегда без предупреждения, мы, технический персонал, чувствовали беспокойство, и это странное беспокойство передавалось всем остальным.

Чуть позже, выйдя из барака и оставшись наедине с самим собой, я понял ту неприглядную роль, которую играл, не отдавая себе в том отчета. На востоке уже разгорался день. Ветер гнал прочь опавшие листья каштана. По мере того как рассветало, ряды невзрачных домов обретали форму и плотность, и, сверкая, искрилась окаймленная ивами излучина реки. Из северной галереи выходила ночная смена и с непогашенными газометрами шла по мосту. Я стоял на холме, возвышавшемся над местностью, ветер рвал мои брюки. Я смотрел на рудник, как будто видел его впервые, и видел в истинном, неприкрытом, абсурдном виде. Теперь, спустя два года, я осознавал, что он чужой. Мне захотелось довести до конца разговор, начатый Кандоласом, хотя этот бездельник был мне неприятен. Надо признать, что его намеки хоть и не сразу, но все же стали до меня доходить. Я пошел к бараку, отбросив всякие колебания. У двери я задержался, вслушиваясь в долетавшие до меня обрывки разговора, перемежавшиеся долгими паузами, во время которых барак погружался в тишину.

(Такая тишина обычно бывала перед обвалом, когда начинали потрескивать еловые стойки!)

— Bueno, — говорил Кандолас, — когда товарищ врач получил письмо, он показал его мне. Я пристально посмотрел на того, кто принес, и увидел законченного нациста. Глаза всегда выдают. Я повернулся к Пепе: «Пепе, не ходи! Не ходи, Пепе. Это западня! Нацистские свиньи решили тебя заманить в нее. Твоя жена не собирается рожать! Не ходи, Пепе, они убьют тебя. Мерзавцы! Если ты разрешишь, я этому типу сверну шею». Пепе был поражен моими словами, и мне пришлось потрясти его за плечи. «Если твоя жена собирается рожать, они могут позвать других врачей. Ты это понимаешь, Пепе? Не ходи, друг, а этого я сейчас отправлю…» Пепе взял меня за руку, глаза его налились кровью, он готов был совершить безрассудный поступок. «Не трогай его, Кандолас, я пойду с ним… к моей жене». Bueno! Я пожал плечами и не двинулся с места, видя, как мой товарищ пошел навстречу смерти.

— И его убили?

— Что за вопрос! Конечно, убили, сволочи! Эти письма, будто бы написанные женами, были всем известной хитростью. А та свинская рожа так и стоит у меня перед глазами. Как сейчас его вижу.

Неожиданно я открыл дверь. Один из тех, кто находился в бараке, зевнув, спокойно сказал мне:

— Теперь, сеньор инженер, самое время сказать друг другу «доброе утро». Солнце вот-вот взойдет!

Кандолас медленно скручивал сигарету, а лизнув край папиросной бумаги, нагло улыбнулся мне.

— Наш Кандолас во время гражданской войны в Испании был командиром партизанского отряда, — сказал кто-то из присутствовавших, будто был уверен, что я слышал весь разговор.

— Командиром? — беря чашку кофе, недоверчиво переспросил я, скорее для того, чтобы что-нибудь сказать, не больше.

— Да, и одним из лучших, — подтвердил Кандолас, проведя рукой по крупному красному носу.

Я пошевелил тлеющие в золе угли и спросил, стараясь уколоть его своим безразличием:

— И долго вы были в Испании?

— Какое-то время, патрон. Там я женился, там у меня осталась семья. На днях я послал жене записку, надеясь, что удастся встретиться на празднике в Терра-Фриа. К сожалению, я даже не могу повидать ее. Мне в Испанию пути заказаны. Стоит перейти границу, и с меня спустят шкуру.

У него вырвался непринужденный смешок. Тут я впервые увидел, что у Кандоласа почти нет зубов.

— Сведение счетов? — продолжал я держаться своей версии.

— Если хотите, патрон, можно и так это назвать… Только с той свиньей я уже имел встречу. Его рыло запомнилось мне на всю жизнь, и я его сразу узнал, когда столкнулся с ним в Вила-Нуэва. Он меня тоже узнал, потому что дурак. Я хотел избежать столкновения — не то было время — и сказал ему: «Давай отсюда, боров! Давай, а то я за себя не ручаюсь». И пригрозил пистолетом: «Уходи отсюда, за тобой стоит тень убитого Пепе. Я спрашиваю тебя, что ты сделал с моим другом Пепе? Что ты сделал с его женой? Что ты сделал с товарищами, которых предал, свинская рожа?» Bueno: пистолет выпрыгнул из моих рук.

Во мне безотчетно росло восхищение этим казавшимся мне порочным человеком, который рассказывал кровавую историю. Но я не хотел так быстро сдавать свои позиции и попытался смутить его:

— Если я правильно понял, вы забыли о своем друге Пепе или не имели твердого намерения отомстить за него?

Кандолас спокойно, с достоинством встретил мой взгляд. Потом вынужден был ответить:

— Послушайте, человек не должен быть ослеплен жаждой мести. К тому же в жизни есть кое-что поважнее, чем личное.

Я не понял, было ли сказанное ответом на мой вопрос или продолжением начатого им ранее разговора. Во всяком случае, я чувствовал явное унижение и жгучее желание любым способом доказать ему, что моя любовь к руднику совсем не вызвана стремлением получить прибыль и ничего не имеет общего с планами и намерениями его хозяев.

Стук хлопнувшей двери и, человек, неожиданно вошедший в барак прервали наш разговор.

— Не могу справиться с водой, вымок весь. Пусть кто-нибудь сменит меня.

Тут я забыл и о Кандоласе, и о его историях. Но в тот самый момент, когда я вставал со скамьи, ужасный крик разорвал утреннюю тишину. Оказалось, один из парней, стоящих у ворота, случайно выпустил вал, и ничем не сдерживаемая бадья, которой вычерпывали воду, полетела на работавшего внизу шахтера. Красный туман застлал мне глаза, и подавляемая все эти дни злоба вырвалась наружу: я бил по лицу виновника случившегося. Вдруг чьи-то пальцы крепко впились в мою руку, сжали ее, стиснули. Это были пальцы Кандоласа.

— Патрон, остановитесь! Вы на всю жизнь сделаете человека несчастным.

Я пишу, обращаясь к городу. Слышит ли меня город, что безмолвствует в темноте без сна, словно оцепеневший от страха?

До меня доносится его живое дыхание. История неторопливо течет по артериям страны, лимфа задерживает ток крови. Спеши медленно, советую я городу из своей тесной камеры, и меня охватывают смутные желания, бессильная дрожь яростной тоски. Я кричу, мой голос проникает сквозь тюремные решетки и разносится по двору. Там, внизу, эхо встречается с влажным рассветом, и мне чудится, будто оно медленно, точно плевок, ползет по стене.

В дверь камеры стучит надзиратель. Это маленькое, безликое существо, которое движется механически, точно робот, пришло из ненавистного прошлого, тяжким грузом лежащего у каждого из нас на плечах. Луч восходящего солнца просачивается сквозь решетку. Через мгновение он растворяется во мгле, и быстро удаляющиеся шаги надзирателя замирают в пустом коридоре. Арестанты приподнимаются с коек навстречу надежде. Они дышат надеждой, живут надеждой; кажется, сам воздух насыщен ею… Молчание длится часами, время будто остановилось в бесконечном ожидании. Но я твердо знаю: ничто на свете не вечно. Даже эта отчаянная надежда. Даже это время, когда стрелки часов точно замерли на месте. Я ожидаю рождения утра. Мучительная тоска сжимает грудь. Тревога словно склонилась к моему изголовью, и я пытаюсь забыться в мечтах о свободе, которая однажды непременно вернется из изгнания. Трепетное дыхание будущего, как и моя надежда, неотделимо от мысли о грядущих переменах. И вот наконец первый луч дневного света, робкий, но живой, разгоняет мрак карцера. Скованная ужасом ночь отступает. Неизъяснимая боль, сжимавшая сердце, проходит, и в полумраке рождающегося дня на душе у меня становится легче и отраднее, словно близится осуществление заветной мечты.

Сквозь шум приближающейся грозы слышится воркование голубей. Вот они летят, исхлестанные ветром и дождем, прямо к нам, за хлебными крошками. Город не слышит нас. Но мы знаем, все знают, что рано или поздно наши голоса обязательно будут услышаны. Гул моих шагов преодолевает расстояние и доходит до подземелья. Снизу раздается заливистый свист. Это надежда, о которой возвещают уста моего товарища. Незнакомый друг, кто бы ты ни был, твоя песня вырвалась из темницы и достигла моих ушей. Я отвечу тебе. Но как мне выразить свою радость от того, что ты жив? Пальцы царапают зарешеченное окно, скользят по железным прутьям. Они стремятся к тебе, к твоему смеху, к твоей песне.

Дождь все идет. Но на горизонте светлеет. Небо проясняется, и я вновь обращаю взор к городу. Он начинает пробуждаться. Так неужели никто не услышит меня теперь, в расступающейся мгле? Вот летят вдалеке тюремные голуби — единственные живые существа, разделяющие мое одиночество. Мне знаком каждый из них. Когда-нибудь я о них расскажу.

Приходит надзиратель, наступает пора утреннего ритуала. Я припадаю к дверному глазку, чтобы рассмотреть охранника. При виде его я замираю на месте от удивления. Новый. Этого я ни разу не видел. «Пошевеливайся живей», — приказывает он, и звуки его голоса тоже мне незнакомы. Я не спеша выхожу из камеры и сворачиваю направо, туда, где мы отправляем свои естественные потребности. Гладкая стена, немая, холодная и равнодушная, словно поджидает меня. Вернувшись в одиночку, я кричу надзирателю: «Все в порядке!» Только стены отвечают мне эхом, охранник греется в каморке, где ему, точно узнику, предстоит провести несколько часов. На грязной мраморной крышке стола чашка остывшей бурды, которая называется «кофе с молоком». Останавливаюсь, прислушиваюсь, жду.

Вскоре с тюремного двора прилетают голуби. Их любопытные глаза с жадностью следят за мной. Я делюсь с ними хлебом. И вновь начинаю ходить по камере размеренным шагом, точно ударяю молотом по наковальне. Чтобы все, даже те, кто замурован в подземелье, знали, что я жив и продолжаю борьбу. Что мы живы и не сдаемся.

В каком-то французском романе я прочел: «Quand vous avez vécu longtemps dans la pauvreté, tout ça vous degoute»[13]. В биографии автора говорилось, что после многих лет нужды и голода занятия литературой принесли ему славу и богатство.

Ему повезло! С какой горечью и вместо с тем с каким облегчением я пропустил бы эту фразу: я слишком хорошо понимаю всю ее беспощадную жестокость. Я сам уже много лет живу в бедности и не загадываю насчет будущего. До него еще так далеко! Да и будет ли оно у меня? Хватит ли у меня мужества смотреть, как проносятся годы, и влачить все ту же серую, жалкую жизнь?

Я ненавижу эту жизнь и сталкиваюсь с нею на каждом шагу. В ресторане, где я обычно обедаю, она лезет изо всех щелей, всюду ее отвратительные следы: в плохо вымытых, сальных, заржавленных приборах, в салфетках, покрытых красными пятнами от вина и желтыми от грязных ртов; в тарелках, растрескавшихся и почерневших от времени, в сомнительном аромате поданного мне блюда, которое черт знает чем приправляют; в наглых мордах высокомерных официантов: служат-то они в паршивой забегаловке, а мечтают о роскошных ресторанах, о щедрых клиентах, о баснословных чаевых. Под этими взглядами я чувствую себя животным, безобидным, но вонючим и мерзким зверьком.

Мне много раз приходило в голову, что я очень похож на кроткую и никчемную дворнягу. Сторожевые собаки сторожат дом, охотничьи ходят на охоту, комнатные собаки по крайней мере надменно и презрительно семенят рядом со своими самодовольными и глупыми хозяевами. Злые собаки лают и кусаются. А мы — особи кроткие. Мы на все согласны, лишь бы только брюхо не подводило от голода, лишь бы можно было сходить раз в неделю в кино, лишь бы наскрести пятнадцать тостанов на кафе. Нам обязательно нужен свой собственный дом, хотя зимой там холоднее, чем на улице, нам обязательно нужна кровать, хотя покрывало на ней из выцветшей бумажной материи и кровать эта полна клопов, которые неизвестно откуда берутся и мучают нас всю ночь. Нам обязательно нужно, чтобы окно выходило на улицу, хотя что хорошего увидишь на этой улице? Нам обязательно нужна работа, хотя мы — ничтожнейшие служащие и всю жизнь мечтаем, что вот откроется вакансия и получим мы должность повыше, и ненавидим своих начальников, но юлим перед ними и выполняем все их капризы. Вот это все, вместе взятое, и называется бедностью. Приличная бедность, достойная бедность в наших плохо сшитых, до блеска вытертых, пахнущих нафталином костюмах. Бедность — в наших робких мыслях, в страхе перед всевозможными неприятностями и осложнениями. Всюду, во всем привкус бедности.

Я пишу эти строки, сеньоры, в воскресенье. Уже очень поздно. Я сижу на кровати, застланной покрывалом из вылинявшей бумажной материи, а кровать моя кишит клопами. За окном, которое выходит на ничем не примечательную улицу, воет ветер. Я один, потому что жена от меня сбежала, а у меня не хватило сил, чтобы вернуть ее, поколотить и снова сделать спутницей в моей бедности и борьбе.

Я женился на ней потому, что, как истый представитель своего класса, хотел иметь уютный дом, хотел сына, хотел, чтобы кто-нибудь штопал мне носки. Помимо того, она мне, конечно, нравилась — мне вообще нравятся красивые женщины. Я и сам не урод и уже давно подумывал о том, чтобы найти среди них одну себе по вкусу. Мне казалось, что и она будет рада отделаться от братьев и отца.

Я познакомился с Кармен — не знаю, за каким чертом дали ей испанское имя, — на какой-то вечеринке. Хотя на первый взгляд она могла показаться этакой модной штучкой, на лице у нее было какое-то робкое выражение, печаль какая-то была в глазах, опушенных умело подкрашенными ресницами, это-то мне и понравилось. Нет, она была не из тех, что начинают в присутствии мужчин ломаться и кокетничать, лишь бы обратить на себя внимание. И танцевала она, не слишком прижимаясь к партнеру, не выходя из рамок благопристойности. И, наконец, в ней чувствовалось воспитание. Из третьего класса лицея она вынесла крохи французского — хватало их только, чтобы просматривать иллюстрированные журналы. Она буквально проглатывала книги моих любимых писателей: ей нравился Эса[14], о котором, правда, она мне сообщила, что он «бесстыжий». Она вообще была очень рассудительна и благоразумна, и мне это нравилось. Она корила сестру за то, что та крутит с десятком парней одновременно, и отца за то, что избаловал брата, малого беспутного и кругом в долгах.

Я все хочу убедить себя, что не был слеп и многое предвидел уже тогда. Но неужели Кармен притворялась, когда я за ней ухаживал, и потом, в первый год замужества? Я никак не могу забыть то время: Кармен оказалась рачительной и заботливой хозяйкой, Кармен штопала мне носки (да, наконец-то мне штопали носки), Кармен начала приобщаться к моим мыслям и чаяниям. Теперь я могу обвинить ее в чем угодно, назвать нимфоманкой, но мне кажется, что это будет слишком просто и слишком вульгарно. Я не могу обмануть самого себя: Кармен была моей женой, я был ее мужем. Мы были супругами. Мы были любовниками. И оказалось достаточно нескольких месяцев, чтобы мы стали чужими друг другу.

Теперь на сцену выходит новое действующее лицо. Как правило, это друг мужа, выгодно отличающийся от него умом, или силой, или богатством. Что касается первого и второго, тут он нисколько не выделялся, а третье сыграло решающую роль. Новым персонажем оказался Араужу, мой старый товарищ еще по лицею. Он выручал меня, когда в кармане у моего отца было пусто. Обыватели всегда с восторгом принимают таких людей, как Араужу: мой костюм лоснится и воняет нафталином, рубашка дрянная, на запястье часы совершенно неизвестной марки, а на нем рубашка из великолепного поплина, и часы у него знаменитой фирмы, и на холеных руках с ухоженными ногтями (ногти настоящего дворянина, как говорит одна моя знакомая) сверкают перстни… Словом, контраст между нами разителен.

Когда-то Араужу и впрямь казался мне другом или по крайней мере приятелем. Он ценил мое общество и выручал из денежных затруднений, в которых я пребывал постоянно. Араужу был нужен мне гораздо больше, чем я ему: я лишь изредка выполнял его прихоти — обычные прихоти богача. Этим и ограничивались мои услуги Араужу, если не считать того, что в служебное время я делал иногда для него кое-какие расчеты.

Что же удивительного в том, что я считал его настоящим, верным другом? Между тем проклятое преимущество Араужу — богатство — сказалось в полной мере уже в его свадебном подарке. Он преподнес нам великолепный сервиз для ужина на двенадцать персон. Самого Араужу на свадьбе не было, но роскошный подарок с лихвой покрывал его отсутствие. «Какая чудесная работа!» — сказала моя теща. «Изящно и не крикливо», — сказала растроганная Кармен. И только моя свояченица Мария, известная своим пренебрежением ко всему на свете, осмелилась возразить общему мнению: «Подумаешь! Мы и не такое видали!» — на что теща откликнулась сурово: «А ну-ка помолчи. Может, ты на золоте привыкла есть?!»

Прошло немало времени, прежде чем Араужу появился у нас в доме. Я всегда спрашивал его при встрече: «Когда же ты к нам выберешься?» Он отвечал уклончиво: «Как-нибудь непременно… Уж больно далеко ты забрался… У меня столько дел…» (Я жил на окраине. Вы ведь знаете, что только там еще можно дешево снять домик. Во всем решительно нас оттесняют — если не хочешь жить в темной душной конуре, изволь тащиться на окраину.) И вот этот день настал: Араужу решился. Кармен чистила, мыла, скребла, вытирала пыль, переставляла мебель. Я купил портвейна и принес пирожных из кондитерской на Байша. Заварили чай. Извлекли на свет божий знаменитый сервиз. При всем своем убожестве дом наш выглядел очень мило. Вечер явно удался: Араужу изъявил желание посмотреть мои книги, но заинтересовали его только те, что были по счетоводству, бухгалтерскому делу и промышленности. Да, это был деловой человек в полном смысле слова, но в тот день он был очень любезен и общителен: рассказывал забавные анекдоты, смешил Кармен. Было какое-то особое очарование в его элегантном и строгом костюме, в его неторопливой, уверенной повадке, которая приобретается долгой привычкой распоряжаться людьми. С первого взгляда чувствовалось, что у этого человека все в полном порядке, что положение его в обществе незыблемо.

Потом Араужу стал частенько заходить к нам. Он возил нас в театры и кино, заказывал ужины в великолепных ресторанах на Байша. Я чувствовал себя по-дурацки из-за этого внезапного интереса Араужу к нам — уж очень разную жизнь мы вели. Но все мы склонны к глупой сентиментальности, а я тогда еще верил в дружбу. Однако с Кармен стало происходить что-то странное и очень мне не нравившееся. Если Араужу в субботу не появлялся или не назначал нам в кафе свидания, она становилась раздражительной, вспыхивала по пустякам. Она больше не штопала мне носки, и на столе все реже появлялись вкусные блюда, на которые она была великая мастерица. Она вдруг стала одеваться эксцентрично, как и до замужества: снова появились короткие юбки, туго обтягивавшие грудь блузки, снова пошли в ход духи и тушь для ресниц. Можно было, конечно, отнести это на счет извечного женского кокетства — ведь благодаря Араужу мы теперь выходили из дому гораздо чаще, чем прежде. Она еще совсем девчонка, вот и прихорашивается, уговаривал я себя, но постепенно во мне просыпалась что-то похожее на ревность. Только потом, гораздо позже, припомнил я насмешливые и двусмысленные взгляды нам вдогонку в тех местах, где мы часто бывали втроем. Я был доверчив и не видел ничего плохого в том, что Араужу особенно нежен с Кармен, что при встрече они слишком долго пожимают друг другу руки, что танцуют они с чрезмерным увлечением. Кармен, может быть и не понимая этого, явно теряла голову. Араужу вел свою роль — роль мужчины, для которого красивая женщина — прежде всего красивая женщина, а чья она жена, не так уж важно. Кармен была хороша собой и неглупа, Кармен прекрасно танцевала. Они составляли отличную пару. Кроме того, на Кармен неотразимо действовал контраст — не между мной и Араужу, нет, а между образом жизни Араужу и моим, между домом Араужу и моим, между обедами в дорогом ресторане и нашими домашними.

Стирать, крахмалить и гладить, мыть жирную посуду, каждый день ощущая тот особый затхлый запах, который всегда стоит в домах «так себе» (а время-то проходит, и дом ветшает и уже с натяжкой может быть назван «так себе»), проделывать поистине цирковые номера с деньгами, чтобы растянуть их подольше и тратить поравномернее, — как все это отвратительно!

Кармен забыла, что она моя жена. Развязку ускорило и то, что у нас не было детей. Мало-помалу наши надежды на рождение сына превратились в мои надежды. А ведь когда-то мы вместе мечтали об этом, я говорил с Кармен о светлом будущем… «Для нас?» — спрашивала она. «Да, для нас. И для него», — отвечал я.

Однажды, вернувшись домой, я не нашел ее и увидел, что все перевернуто вверх дном. Я смирился, как смиряются все обманутые мужья, недостаточно решительные, чтобы пойти и убить, недостаточно циничные, чтобы понять. Я был раздавлен и ощущал странную тоску: мне хотелось вернуться назад, в беззаботные времена, в детство (впрочем, в детстве старший брат бил меня смертным боем, а отец находил это совершенно правильным).

Со странным спокойствием вспоминал я скандалы, которые предшествовали ее уходу. Кармен день ото дня становилась все более несносной, а я не хотел терпеть ее грубости, хотя и любил ее тогда больше, чем когда-либо. Мы ожесточались; Кармен плакала, я сидел надутый, и мы не понимали друг друга. Какая-то идиотская щепетильность не позволяла мне заставить ее одуматься, пусть даже применив силу. Я отказывался от всех приглашений Араужу, это приводило ее в бешенство, казавшееся мне верным признаком ее измены. Что же, выходит, я был прав.

Я не знаю, где Кармен сейчас, что с ней. Меня это уже не интересует. Может быть, она хлебнула горя и хочет вернуться. Ничего не получится. Мне не удастся сейчас связать с ней мою убогую жизнь. Я кое-что понял.

Я оглядываюсь вокруг и вижу бедных чиновников, конторских служащих, всех этих людишек, которыми, как выгребные ямы мусором, забиты тысячи старых домов с ветхой мебелью. Они живут там среди отбросов, ругани и тайных измен. Я вижу, как уходят на лечение скопленные за всю жизнь деньги, я вижу старух, существующих на крохотные пенсии — их хватает только на чай с бутербродом (позорная нищета, как пишут в газетах); я вижу лысых, прожившихся, неграмотных, скупых лавочников и жирных хозяек меблирашек, в которых обычно живут чиновники; я вижу официантов из ресторана — они взирают на нас с таким презрением, но сами-то они ничем не лучше и не счастливее нас. И я думаю, что этот класс обречен на гибель. «Quand vous avez vécu longtemps dans la pauvreté, tout ça vous degoute».

Меня охватывает отвращение, о котором говорил французский писатель и которое пронизало меня до мозга костей. Охватывает подобно приступу тошноты. В ярости я бегу от этих людей, ставших мне чужими.

И вопреки всякому смыслу я верю, что когда-нибудь будет другая жизнь и другие люди. Верю! А пока мне очень хотелось бы, чтобы какой-нибудь недобрый ветер разнес в щепки мой проклятый уют.

Он дописал, осторожно промокнул свежие чернила и ткнул пальцем в незаполненную строчку:

— Вот здесь подпишите.

Тонио Балау зашаркал подошвами башмаков по полу.

— Я не умею писать, сеньор нотариус.

Нотариус повернулся к чиновнику из министерства финансов, ожидавшему своей очереди.

— Вечно одно и то же. Гонсалвеш, пожалуйста, подпишитесь вот здесь вместо него, «по просьбе». — Он посмотрел, как чиновник выводит на листе свою фамилию, потом поднял голову и протянул перо:

— Так, теперь вы: сначала сын и невестка, потом дочь и зять.

Все четверо медленно и неловко подошли к столу — мужчины впереди, женщины за ними. Тонио Балау отодвинулся, чтобы дать им пройти, и встал в стороне, глядя, как огрубевшие руки наследников неуклюже управляются с непривычной работой.

Вся его семья была в сборе, и он вспомнил жену. На святую Эуфимию будет пять лет, как она умерла. Дочь Элвира похожа на нее, только побледней и потоньше будет. Оно и понятно: покрутись-ка с такой оравой мальчишек. Муж ей, что ни год, делает по ребенку. Зять попался неплохой, только хиловат, да и закладывает крепко, так что командир в доме дочка. А сын пошел в него — настоящий Балау, высокий и крепкий, что твой дубок. Вылитый дед, недаром тот служил когда-то в кавалерии в Лиссабоне. Сын работяга, мухи не обидит, вот им и помыкают: слишком уж добрый, беда с ним прямо. Большое ему тогда вышло огорчение от женитьбы Флавио. Парень видный, с таким не пропадешь, мог бы и получше смотреть, кого выбирает. А он возьми и влюбись в старшую дочку Патакиньи, а у нее ни гроша за душой, и путалась она, люди говорили, с доктором Луизиньу Менезешем. Как они тогда с женой-покойницей противились — и по-хорошему уговаривали, и бранили, — ничего не помогло, словно опоила его чем чертовка эта. Что ж было делать — уступили, сын к тому времени уже в солдатах отслужил, сам зарабатывать начал. Потом и Лаура-ловкачка, проныра бессовестная, работать пошла, а вскоре родила шутя-играя двоих: мальчика и девочку.

(— Потрите указательный палец об эту подушечку и приложите сюда. — Это нотариус говорит невестке.)

Словно сельди в бочке ютились они впятером в старом, еще отцовском доме у реки. Внизу — загон для коз и свинарник; на втором этаже — кухня, три комнаты, деревянная терраса, нависшая над равниной, над рекой Дау. Рядом — на крутом обрывистом склоне — прилепилась кучка одинаковых домиков из черного гранита; тихая вода ручья подступает почти к самому порогу. Жили здесь, в деревенском предместье, на скалистых отрогах, поденщики, арендаторы и мелкие землевладельцы.

Всей земли у Тонио Балау — два гектара в Фонтаиньяше: пять яблонь, десять кустов винограду да картошка — в год выходило мешка четыре. Еще был у него кусочек поливной земли на берегу реки: урожай снимал в двести алкейре пшеницы, с огорода рядом — овощи, только-только на семью. Земля в этих местах скудная, родит мало, хоть и полита его потом вдосталь, а работника не нанять. Сыну после женитьбы самому пришлось наниматься к хозяевам побогаче. Пока жива была жена, кое-как перебивались: хоть и старая, и видела плохо, а за скотом ходила и с урожаем подсобляла. А как померла, пошла и его жизнь под уклон. Когда увидал он на кладбище ее открытую могилу, словно оборвалось в душе что-то, и вот уж сколько лет прошло, а ничем пустоту эту не заполнить. И сил нет, и тоска, такая тоска на сердце, прямо жить не хочется. Да и откуда им взяться, силам-то: семь десятков за плечами.

Однако с того дня, как решил передать детям всю землю и дом, вроде бы приободрился, надежда какая-то появилась: может, сын да зять — руки у них молодые — помогут, не допустят, чтобы все прахом пошло, а то земля в запустении, деревья дичают, на скотину глядеть жалко.

(— Нельзя ли поскорее? Сколько времени надо, чтобы подписаться! Чему вас в школе только учат?!) Сын всегда туго соображал насчет грамоты.

Теперь он вдруг ясно понял, что кончается с этой подписью его жизнь, полная труда и забот, что он теперь в стороне, и почувствовал нежданную горечь. Жить он будет в достатке, дети его не обидят, а все же жаль расставаться с добром, за столько лет скопленным. Так вот забивают ни на что больше не годную скотину.

Тонио Балау много ночей не спал, все раздумывал, прикидывал так и эдак. Но сил с каждым днем меньше, а дети на него наседали: хотели знать наверное, что там, в завещании. Да не надо никакого завещания, уговаривал он их, когда умру, все вам достанется. Но дети — их зять с невесткой подзуживали, ясное дело, — говорили, что неизвестно еще, что может случиться, никто не знает, когда его час пробьет. Вспоминал он Лобу из Кулмиозы — тоже ведь оставил все имущество дочери с зятем, а потом по миру пошел. Вспоминал Рабеку из Эштасау, который передал дом с огородом племяннице, а потом заперли его на сеновале, он там и гнил заживо — болел сильно, а сволочи эти еду ему туда на лопате подавали, чтобы, значит, запаха его тяжелого не слышать. Земля в этих местах скудная, только одного хозяина прокормить может, да и то с трудом.

Все эти мысли приходили по ночам, когда не спалось, но он вставал, видел ясный утренний свет, заброшенное свое хозяйство, слышал рев голодной скотины и уговоры детей — и гнал эти мысли прочь. И наконец решился. Флавио — дом и участок, Элвире — землю в Фонтаиньяше, скотину — обоим поровну. Жить он, чтобы никому не быть в тягость, будет неделю у сына, неделю у дочери. Станет присматривать за их детьми. А уж они-то о нем позаботятся.

— Готово. Теперь надо оплатить гербовый сбор и оформление…

Сухой голос нотариуса отвлек старика от воспоминаний; он вытащил из кармана бумажник, молча заплатил, и все четверо, торжественно и неловко теснясь, вышли из комнаты.

Над входом в старый этот дом, на притолоке, угнездился ворон — ни дать ни взять со страниц знаменитой поэмы Эдгара По. Только что не величествен, как его собрат, не ослепляет стихами, не завораживает снежной, летящей из мглы круговертью.

Резчик и не слыхивал о том, другом вороне. Он простодушно вытесал из дубовой колоды нечто наподобие надутого индейского петуха, который прижимает к груди крылья и потому вполне может сойти за самою воплощенную жадность. Вместо неотвратимости рока — безобразно, бесстыже выпяченное круглое брюшко на кривоватых ножках. Нет, провозвестнику грядущего не с руки быть таким. И в самом деле: что общего есть между такой недостойною внешностью и мистическим всезнанием истого ворона, что заявляется к нам на ночь глядя и садится на притолоку, дабы прокаркать свое роковое заклятие? Сказанного, пожалуй, в самый раз и достанет, чтоб измерить пропасть меж вещим вороном По и вороной сеньора Лукаша, хозяина ростовщической лавки.

Будь поэт жив и загляни невзначай в эти совсем китайские улочки нижнего города — кишащие толпой, тележками, позастроенные лавками, позаставленные ларьками-лотками, выплеснувшимися на мостовые, — он уж точно б заделался постоянным клиентом Лукаша. Я так и вижу: он переступает невысокий порожек лавки — сам сродни огромному ворону, — чтоб прозакласть последнюю память об Анабелле Ли.

Внутри — прилавок со всяческим барахлом: видавшие виды кувшины, книги, часы, домашня утварь, одежда. Подержанные вещи, эти бренные останки чьей-то незадавшейся жизни, в полутьме лавки обретают вдруг новый смысл, теряют прежние очертания, будоражат воображение. Тусклый свет лампы падает на старый атлас, низливается на тончайшие покрывала, которые попали сюда, быть может, издалека, назавтра же после свадьбы, на фолианты с потускневшими корешками (они вполне могли принадлежать некогда и Эдгару По или другому поэту под стать ему), на ходики с кукушкою, что отмеряли на своем веку минуты и посчастливее, на давно не чищенное столовое серебро — сей не предназначенный для нескромного взора, чуть мерцающий отблеск минувшего семейного счастья, на глобус не то почившего географа, не то голодранца-мечтателя, грезившего всю жизнь дальними странствиями, на старую мебель — кушетки, стулья с высокими спинками, столики на гнутых ножках, узорные шкафчики — утеху коллекционера, на детские игрушки и на иной, ни на что более уж не пригодный хлам.

А вот и сам Лукаш собственною персоной. Небольшое тщедушное тельце; лоснящееся лицо того неопределенного желтоватого оттенка, который свойствен горящим в церквах свечам; нос (мы не станем грешить против истины) не крючком, как у ворона-покровителя, а, наоборот, короток и прям; глаза, светлые, зеленоватые, созерцают сие торжище жизни с кошачьим вожделением. На нем длинная, грубой ткани блуза и мохнатая шапочка с кожаными закраинами, свисающими на уши, из которых буйно, словно грибы, лезут болячки. Он неторопливо расчесывает их. Рука поднята — тяжелая, как могучее крыло или ласт, она тоже (это уж точно!) наводит на мысль о вороне. Но вот с улицы, лепясь к стене, уже тонущей в сумерках, проскальзывает в лавку какое-то существо. Я не колеблюсь, вхожу вослед, не опускаю пугливо глаз. Пожилая сеньора в потертом пальто, в выгоревшей старомодной соломенной шляпке трет смущенно одной рукой другую, словно чувствует себя в чем-то виновной; потом роется не то в портфельчике, не то в баульчике цвета сандалового дерева и протягивает ростовщику инкрустированные перламутром вещицы — аиста, китайскую джонку, набалдашник от трости — и шепчет:

— Это семейные реликвии, я ни за что б не рассталась с ними… В лучшие времена я непременно их заберу…

Ох, уж эти «реликвии», эти «лучшие времена»… Что до них Лукашу, если говорить откровенно! Конечно, он только пожимает плечами:

— Я не могу делать исключения. За три месяца взимаются проценты, а дальше все идет в распродажу. На то есть порядок, есть правила, я обязан их выполнять. Но это, разумеется, если вы со своим чемоданчиком не объявитесь вовремя.

Вовремя… Я гляжу на нее, но и не глядя знаю, о чем она сейчас думает. Вслушиваюсь в ее мысли… Будут ли деньги, чтоб выкупить? Как, где и когда сумеет она достать их? У Антонью? Нет, у него шестеро детишек и жалованье сержанта. У Терезы? У нее тоже не разживешься: бедна как церковная мышь. Набраться нахальства и попросить у нее еще? А может, у двоюродных? Ну конечно, у них, но они… они всего лишь двоюродные…

Двери заперты, вокруг одни стены. И неведомо, какие слова произнесть, чтоб они отворились, разве что: «Сезам, откройся!» О господи, как узнать эту тайну? И деньги можно будет достать, они обязательно будут — узнать бы только это волшебное слово. Она прячет бумажки и все шепчет тихонько:

— Да, да… Я непременно заберу… вовремя.

И выходит. Тут Лукаш обращает взор ко мне. Обходит прилавок, оглядывает меня с алчною гаденькою ухмылкой. Мы одни в полутьме лавки, как я и рассчитывал. И два ворона — один напротив другого. Ворон Эдгара По впивается мне в сердце, и кровь моя придает ему силы, чтобы прокаркать: никогда больше, никогда больше! Карканье это — как из туннеля, как из пустой пещеры. Другой ворон, тот, что над входом, индюк, сработанный топором, которому нипочем его одиночество, слетает с притолоки и опускается в душе у Лукаша. И созерцает меня оттуда. Он доволен только что свершенною подлостью. Подсчитывает стоимость сандалового баульчика да сколько набежит процентов, берет в счет сроки, подбивает итог. Потом внимательно оценивает меня. Мол, посмотрим, что станет закладывать этот субъект…

Однако же минуты текут, и мое молчание озадачивает Лукаша. Ведь я не вступаю в разговор, стою, да и только. Улыбка медленно сползает с его лица — морщинка за морщинкою, — оно делается бледным. Он начинает соображать, пятится за прилавок. Натыкается на комодик черного дерева, на шкафчик напольных часов, на стулья, столики. Отступает медленно, ноги плохо слушаются, и, только спрятавшись за прилавок, он останавливается. В облике его что-то эфемерное и одновременно фатальное — от судьбы! Я знаю одно: я еще побываю тут. Не сегодня. Позже.

Замри! — приказать всему: вещам, людям, каждому мигу бытия, — сорвать все покровы и вглядываться пристально, напряженно, пока не покраснеют глаза и веки не опустятся от усталости. Быть мужественным, смотреть жизни в лицо. Разглядеть все, что оставляешь, внимательно, без страха, и понять, что уйти не жаль. Только не убегать, не спасаться в переулках, не прятаться в первую же открытую дверь. Не мечтать. Главное, не мечтать.

Он жил — уже сколько лет! — в воздушных замках надежд, и не было у них ни фундамента, ни прочных стен, ни крыши. Были только распахнутые настежь окна, в которые никто не мог и не смел заглянуть; они открывались в невозможное, но из природной робости он допускал туда лишь немногих. Жить без этих надежд он бы не мог.

Но вдруг, неизвестно почему, мечты потеряли над ним свою власть. Гнетущее беспокойство, как змея, сдавливало грудь, мешало дышать, порождало тупую боль. И уже не только грудь, весь он был скован, стянут тысячью невидимых обручей.

Раньше патрон, сеньор Валдемар, то и дело повышал его в должности, и, когда Фаусто выходил из его кабинета и шествовал по большой, полной секретарш приемной, как по главному приделу храма, все смотрели на него с восхищением; уважение окружающих окутывало его словно длинным тяжелым плащом: вот он уже начальник отдела. Естественно, это влекло за собой важные последствия. Дочь наконец-то осуществляла свою мечту: теперь она училась музыке, у жены становилось больше свободного времени (возможно, они даже нанимали прислугу), и вот, после тридцати лет ожидания, отчаяния и надежд, бесконечных переездов от хозяйки к хозяйке, у них уже своя квартира, где они совершенно одни. И он, Фаусто, заказывает себе костюм. Сколько лет у него не было нового костюма?

Иногда благополучие приносила им дочь: она выходила замуж не за того поклонника, что каждый вечер болтает с ней на улице (хозяйка заявила, что не потерпит в доме такого безобразия), и не за того бледного, тщедушного паренька, который получает шестьдесят эскудо в месяц — и еще думает жениться! — нет, она становилась супругой человека богатого, с машиной, курящего американские сигары, как сеньор Валдемар. А почему бы ей не выйти и за самого сеньора Валдемара? Патрон не так уж стар, и состояние у него приличное. Разумеется, они тут же сменят квартиру, и он сошьет себе костюм. Последнее время костюм был одной из главных его забот. Тот, что сейчас на нем, уже никуда не годится. Жена пришивает изнутри заплаты, но ткань совсем уже ветхая и каждый день расползается рядом с заплатами. Редкий вечер жена не проводит за штопкой.

Конечно, бывали у него мечты и попроще. Как он находит на улице бумажник, а владелец так и не объявляется. Или дядюшка Бенто, уехавший в Бразилию еще мальчишкой, вдруг подает о себе весть после того, как лет сорок о нем не было ни слуху ни духу. Старик теперь сказочно богат, а других наследников у него нет. Но это была слишком роскошная, пугающе роскошная мечта, а Фаусто человек скромный. Да что бы он делал с несметными богатствами дядюшки Бенто? Поэтому он предпочитает продвижение по службе — вполне законное — до начальника отдела или замужество Изауры, в конце концов тоже вероятное. По радио каждый день передают что-нибудь в таком роде.

Предпочитал. Но больше он не может мечтать. И не стал бы, даже если б мог. Он хочет видеть вещи, как они есть, ясно и четко, рельефно выступающими на заднике сцены его пустой жизни. Жена превратилась в старуху раньше времени, стала развалиной — и все из-за него. Из-за него? Если бы не он, если бы не эта контора, в которой он застрял, если бы он умел делать что-нибудь еще, они обе — жена и дочь — могли бы вести совсем другую жизнь в родной деревне. Дочь давно уже вышла бы замуж за какого-нибудь мелкого хозяина, очарованного ее тонкой красотой горожанки. Тонкая красота! Пора сказать правду. Изаура уродлива, она похожа на него: такой же острый нос, толстые губы, глубоко посаженные глаза. Только не обольщаться, не мечтать! Нет и еще раз нет. Комната у них темная, в ней не бывает солнца, и даже свежий воздух не проникает через окно. В ней нет окна. Просто слуховое окошко, и выходит оно в прихожую. Дочь спит за перегородкой. Из ванной — запахи стирки. Ссоры на кухне, когда женщины готовят еду, и запах прогорклого масла, на котором мать типографского рабочего жарит картошку. Ботинки стоптанные, рваные, а денег никогда не хватает, чтобы отдать их починить. Может быть, в начале месяца… Но в начале месяца денег опять нет. Не только на ботинки, но и на многое другое, на транспорт, например. И вот Фаусто день за днем — восемь, десять, пятнадцать дней подряд — выходит из дому чуть свет, чтобы не опоздать на работу. Дочь целыми днями шьет. У жены морщинистое лицо, вечно опухшие ноги, которые она еле волочит. Хозяйка, дурно воспитанная особа, всякий раз требует денег к первому числу, намекая, что те, кому ее квартира не по карману, могут и съехать. Ну, и это замужество, оно ведь может состояться, почему бы и нет? — разве не женился он, разве не вышла замуж его жена? — и дочь перейдет в такую же комнату, может, еще хуже, может, даже без слухового окна в прихожую, и будет жить так до конца своих дней.

Теперь мечты не посещают его: слишком все плохо обернулось, слишком все печально. И Фаусто хочет умереть. Смерть представляется ему единственным выходом. Спокойствие, безмятежность. Бог? Но бог давно уже потерял в потоке жизни малых сих из виду. А Фаусто потерял бога, потерял с того дня, как венчался в церкви, полной белых роз, на родине жены. Это произошло как-то само собой, он даже не отдал себе в этом отчета. По правде говоря, бог ни разу не вспомнил о нем, а Фаусто никогда не умел просить, не умел вымаливать любовь у других, будь то люди или боги. И теперь он один.

Рис с томатом и вчерашнюю рыбу он поел без всякого аппетита (сказал, что у него болит желудок), встал из-за стола и надел шляпу. «Пойду немного прогуляюсь, не задержусь, пока». Жена растерянно повторяет «пока», Изаура не отзывается, она сосредоточенно шьет платье, которое завтра надо вручить заказчице.

Одним взглядом Фаусто окинул жену, дочь, всю их мебель, поцарапанную во время многочисленных переездов. Нет, он не поддается чувствам. И поэтому не целует своих женщин, не говорит ничего такого, что потом можно было бы как-то истолковать. Он будет жертвой катастрофы, это он уже решил.

Он идет, и его шаги отдаются эхом в вечерней тишине. С улицы Претас он выходит на проспект. Пересекает его осторожно, глядя по сторонам (время еще не пришло), и идет по самой кромке тротуара. Вечером мало машин, об этом он не подумал. Но вернуться домой он не может. Чувствует: вернуться было бы трусостью, а быть трусом Фаусто не хочет, только не это. Рядом с собой он слышит неторопливые шаги, да, есть люди, которые всегда гуляют после ужина. На дороге появляется черная машина, она быстро приближается, и Фаусто понимает, что упускать случай нельзя. Рассчитав время, закрывает глаза и стремительно подается вперед.

Однажды, путешествуя из Лиссабона в Порто, сеньор Алена, крайне порядочный и добродетельный человек, в доверительной беседе со своим другом Камило Тимотео сетовал на семейные неурядицы. Он имел дом в приходе Ален, который соседствовал с приходом Сабадин, где родился Фортунато — всем известный проповедник, прославившийся своим ораторским искусством и святой жизнью. Эти земли входили в округ Монтелиос, на территории которого сохранилось довольно много старинных фамильных замков и богатых вилл с хорошими пахотными землями. Сеньор Алена, крутя в задумчивости фетровую шляпу, сказал:

— Не знаю, как и быть, я еще не решил окончательно, но, видно, придется продать дом. В нем прошла жизнь моей матери, и мне очень тяжело, просто невыносимо видеть, как оскверняют его стены, устраивая там оргии. Брат закатывает шумные пиры; стыдно даже сказать, что там происходит.

— Я покупаю его, — сказал Камило Тимотео.

Камило Тимотео был третьим сыном в хорошей провинциальной семье, жившей в прошлом на доходы с капитала, но минули старые добрые времена, и семья, оказавшись в затруднительном положении, стала сдавать в аренду свои разрушенные замки. Камило Тимотео был человек взбалмошный, но приятный. Женат никогда не был. Питал пристрастие к литературе, славился своими стихотворными пародиями и рекомендательными письмами. Остроумен, самолюбив, с душой нежной, но отнюдь не бесхитростной. Было ему около пятидесяти. Вполне достойный человек и хороший собеседник, вот только перенесенная в детстве болезнь лишила его возможности иметь детей. Это, безусловно, повлияло на его характер. С годами он сделался подозрительным и чрезмерно обидчивым. Но тогда, в тот самый день, когда сеньор Алена посвятил его в свои беды, это был очень симпатичный, элегантно одетый провинциал, который вез в подарок своей обожаемой кузине пакет любимых ею слоеных пирожков. Услышанное от сеньора Алена пробудило в нем смутное желание купить Бруску. Камило Тимотео понятия не имел о Бруске, однако рассказ сеньора Алена взволновал его, и он тут же принял решение.

— Я покупаю, — сказал он просто, и именно эта простота располагала к нему. Подобные молниеносно заключаемые сделки были в этих краях делом обычным. Скука, как правило, толкала на них, а спесь не разрешала отказаться от принятого решения. Камило Тимотео нисколько не удивил своего попутчика. Сеньор Алена хорошо знал своеобразный характер третьих сыновой в семьях, которым грозит разорение. К тому же возможность избавиться от брата-распутника радовала его, и он благожелательно отнесся к решению Камило Тимотео. Вот так Бруска перешла из одних рук в другие.

Как только купчая была оформлена, Камило Тимотео перебрался в Бруску со всеми своими книгами и старыми соломенными креслами. В то время изразцы, которыми была отделана выходившая на дорогу и в поле терраса, были в полной сохранности. На них изображались сцены охоты и рубки леса. Прославленная делфтская керамика являла взору королевских оленей и куропаток, очерченных легким контуром синего цвета. Между мраморными колоннами, поддерживающими крышу, стояли вазоны с подгнившей серой землей, в которых росли полузасохшие кусты розовой герани. Маленькая домовая церковь имела сводчатый потолок, расписанный стилизованным растительным орнаментом и фантастическими цветами. В алтаре ее, обремененном искусной резьбой, изображавшей позолоченную лозу, стояла фигурка святого Антона со стеклянными, как у ящерицы, глазами, который очень напоминал чисто выбритого, услужливого приказчика. Церковь потрясала своей языческой, внушающей страх мощью. Но спокойно стоящий на гипсовом постаменте святой Антон бесстрашно взирал на все вокруг и даже на похотливую флору красного цвета, нависшую над его головой. Там были изображены открытые чрева венчиков, пылкие объятия лиан и пальмовых ветвей. Камило Тимотео счел молельню слишком большой и слишком темной. Он ее запер на ключ, разрешив посещать только бедным истым богомолкам, которые попадали в нее, поднимаясь по наружной лестнице, в те дни, когда молитвы читались девять дней подряд.

В незапамятные времена хозяевам Бруски принадлежали обширные земли, простиравшиеся за аллеей французских ореховых деревьев. Но прошедшая здесь большая дорога разделила усадьбу на две части, и очень расстроенные случившимся владельцы продали изобилующие озерами плодородные земли, а французские ореховые деревья постепенно были вырублены. Эти редкие экземпляры завезли, по всей вероятности, в Португалию бургундские графы. Теперь дом стоял в трех метрах от дороги, и только безыскусная изгородь из буксовых деревьев делала жалкий арабеск у дверей, украшенных огромными коваными запорами. За домом тоже было не слишком много земли: сад в арабском стиле с низким фонтаном и апельсиновыми деревьями. Так что поздравлять Камило Тимотео было не с чем. Зиму он провел в столице, болея фурункулезом, и за время болезни очень привязался к женщине по имени Тилия, или Домитилия, которая за ним ухаживала. Ее-то вместе с усыновленным ребенком он и привез в Бруску.

Провинция — не могу обойти молчанием — это нечто страшное: здесь царят любая пошлость, любое насилие, любая жестокость. Если вы альтруист, лишены честолюбия, расточительны, если у вас чуткое сердце, то здесь, в этих местах, кажущихся чужестранцу такими безобидными, вы очень скоро почувствуете намечающуюся в вас перемену к худшему. В провинции ценится высокомерие. Решите стать выше — наживете судей, соглядатаев и прочих врагов, порочащих вас. Заявите о каком-нибудь нововведении, и честные поварихи, кудесницы пирожков с треской, миног в вине, смешают вас с грязью. Залог спокойной жизни в провинции — благоразумие. Благоразумие, украшенное симпатиями и согласием, иногда благоразумие, основанное на религиозном и животном инстинкте, способном распознать яд и отделить его в любом растении от сладости. Если хотите жить в провинции, не дразните гусей, иначе вам, как Прометею, выклюют печень. Ведь Прометей, по мнению богов, был слишком провинциален. Можете быть оригинальным, пожалуйста, но создателем нового — никогда; можете умирать от скуки, но ни в коем случае — от любви.

Мыслящие провинциалы, которые еще поддерживают в должном состоянии дворцы графов, современников дона Афонсо из Болоньи, могли бы понять Камило Тимотео, если бы он был грубым или суеверным. Но Камило Тимотео был чувствителен, хотя и старался скрыть это за внешней чуть-чуть насмешливой холодностью. С ним приятно было побеседовать, но он почти не выходил из дому. К тому же его старший брат, бывший в добрых отношениях с владельцами богатых домов и усердно посещавший пивные, озлился на него за то, что Камило Тимотео дал своему пасынку, сыну Тилии, честное имя их всеми уважаемого деда. А ведь ему было известно, и из достоверного источника, о физическом недостатке Камило Тимотео. В это выражение: «знать из достоверного источника» — провинция вкладывает весьма определенное: нравственное падение и потерю человеческого достоинства. Какой-то намек, что-то сказанное по секрету могут в провинции создать человеку такую репутацию, которая придавит его, как надгробный камень. Камило Тимотео пришел в бешенство, как только узнал, какие о нем ходят слухи. И именно после этого каждого нового отпрыска Тилии крестил, нарекая именем своих славных предков.

Делал он это не для того, чтобы опровергнуть порочащие его сплетни, которыми не гнушался ни один из соседей, а чтобы досадить этим дуракам и чтобы рождавшиеся в Бруске хотя бы именами были ей под стать. Почему дом назывался Бруской, никто объяснить не мог. Построенный триста лет назад, этот дом-дворец с красивым фасадом и идущими вдоль него причудливыми балконами в стиле барокко был невелик. Возможно, потому, что не слишком велики были вокруг него земельные угодья. Тем не менее Назони, которому многим обязаны португальские мастера камня, по всей видимости, приложил свою руку, и если не проект Бруски, то набросок или добрый совет был сделан им. Тем более что в те времена сеньоры Алена были в фаворе и имели доходные должности. Одна из барышень Бруски во времена Помбала [15] была даже придворной дамой, подобно Лавалье, своеобразным цветком мирта, не описанным летописцем. Сеньоры Алена еще хранят в своем доме сундуки красного сафьяна с придворной одеждой. Рюши и кружева истлели, но шелка лионских ткачей до сих пор великолепны; одна или две вышитые нижние юбки попали в лари соборов, и из них было сделано облачение священника на духов день.

Потолок парадного вестибюля Бруски был украшен массивными лепными кессонами, на квадратном поле которых художник из Браги изобразил пятнадцать чудес пресвятой девы Марии, точно воспроизведя местную флору и фауну. Образ кормящей или спящей под ивой богоматери был истинным украшением мирных сцен сельской жизни, в которых рыжая, с висящими ушами собака, каких много в этой провинции, была старательно запечатлена то в кукурузе, то в виноградниках, то на ярмарках. Потолок Бруски считался жемчужиной народного искусства, его сравнивали с творениями Фра Анджелико[16], который носил грубые сандалии и питался коркой хлеба и маслинами.

Дому, анфиладе комнат и балконам из кордовского железа суждено было увидеть страшные времена. Потомство Тилии множилось год от года. В гостиных были поставлены перегородки, образовались угловые комнаты, очень напоминавшие цыганские шатры. Казалось, труппа бродячих акробатов расположилась здесь со своими палатками, собаками и грязным бельем. Потом в черепичной крыше было проделано отверстие, очень похожее на огромное слуховое окно. Появление его говорило о том, что сердце Бруски вырвали. А огромная дыра, купавшаяся в пыльных лучах, — что тело, готовое к вскрытию, еще бьется в судорогах. Своенравная, вечно растрепанная Тилия распоряжалась в доме, не признавая Камило Тимотео за главу семьи. В общем-то, он доверял ей, потому что видел ее преданность, и совсем не собирался навязывать ей свою волю. Ему казалось, что лишить ее права иметь детей жестоко. Да он и сам любил их, правда не слишком, иногда и презирал. Он считал законы продолжения рода бесчеловечными и в то же время священными. Плодовитая женщина вызывала у него определенное беспокойство, даже изумление. Поэтому, когда Тилия забеременела во второй раз и скрывала от него свое положение, он был крайне обеспокоен, но не оскорблен. Ведь эта деревенская девушка, несмотря на свою распутную жизнь, сохранила простодушие, вернее, доверчивость, которая исключала стыдливость. Второго ребенка она прижила с танцовщиком, хорошо известным местным крестьянам. Мастер пируэтов был маленьким, хвастливым и резким человечком. Он выдавал себя за отца трех или четырех сыновей Тилии. Однако это было ложью. И после того как он однажды непочтительно отозвался о Камило Тимотео и даже посмеялся над ним, Тилия перестала с ним не только встречаться, но и разговаривать. Он пытался, и не однажды, восстановить отношения, но всякий раз встречал с ее стороны полное безразличие, которое никак не мог объяснить. Между тем Тилия, предавая Камило Тимотео физически, оставалась ему верна духовно: женщина способна изменить, но при этом сохранить искреннее и глубокое уважение к тому, кому только что изменила.

Камило Тимотео как раз понимал это. И хотя ветвь Иесейя не цвела в нем, он все-таки чувствовал большую и праведную страсть к чуду, именуемому жизнью. Он любил эту невежественную и даже порочную женщину нисколько не стараясь прельстить ее бесплодной правдой своей души. Любил ее детей, как если бы сам господь доверил ему их. Только мирок ее родителей и дедов приводил его в ярость.

Все то, что общество, живущее предрассудками и скандальными историями, считает позорным, Камило Тимотео сделал своим знаменем, чем оттолкнул от себя порядочных людей. Для молодежи он стал предметом насмешек, а старики предали его анафеме. Пошляки стали искать его общества, надеясь на родство душ, но в смущении ретировались, видя, что Камило Тимотео, встречая их на пороге, не выпускает книги из рук. И такому душевно тонкому и красивому человеку, казалось, не было места в Бруске. Когда шел дождь, в гостиных развешивалось мокрое белье. Пахло щелоком, и его едкие пары съедали еще кое-где сохранившиеся зеленовато-лимонный и клубничный цвета шелка, которым были обтянуты стены. Самые маленькие отпрыски Тилии мочились прямо на пол и переворачивали миски с похлебкой, которую тут же вылизывала одна из длиннохвостых вялых собак. А поскольку зимы были холодными, в жаровнях день и ночь тлели угли, на что шла виноградная лоза. Время от времени горящие головешки падали на пол, выжигая на нем причудливые узоры, напоминающие ящериц. Уже тогда, будучи достаточно состоятельным человеком, Камило Тимотео жил по-нищенски, и только потому, что все свои финансовые дела, как и дела купленного имения, пустил на самотек. Дети Тилии росли лодырями и неучами, от них можно было скорее ждать, что они станут тяжкой обузой, нежели помощниками в хозяйстве.

Как-то вечером в августе месяце мимо Бруски проезжал бывший ее владелец, сеньор Алена, и был потрясен увиденным. У парадного входа буйно росли куманика и сорные травы. Овечий помет лежал там, где раньше был цветник, а на аристократической террасе сушился мокрый матрац. Бруска была еще великолепна, но на всем, как пощечина бывшему ее владельцу, лежала печать даже не разорения, а страшного, ужасающего запустения. Сеньор Алена, конечно, был наслышан о потомстве Тилии, которое Камило Тимотео признавал своим, но трудно передать то отвращение, которое испытал он, почти лишившись речи, когда ватага смотрящих в руки голодных и жалких ребят окружила его.

— Дома хозяин? — спросил он в нерешительности.

— А ты кто? — ответил вопросом на вопрос один из ребят. Все они были мальчиками. Видно, непреклонное лоно Тилии, как и лоно леди Макбет, производило на свет только ангелов мужского пола. Бывший владелец Бруски сдержал раздражение. Он знал, что дети землевладельцев, чьи хозяйства находились во внутренних районах страны в пол-легуа от моря, были невоспитанны и грубы, как пастухи Баррозо, и разговаривали с незнакомыми людьми развязно и нагло, без тени смущения. Но подобное здесь, в благородном старинном фамильном замке, каким была Бруска… Это слишком! Коротким хлыстиком, который всегда был при нем, когда он ходил пешком, сеньор Алена отогнал преграждавших ему путь мальчишек. Они расступились и пропустили его. Однако он сумел сделать всего несколько шагов и снова был вынужден остановиться. На пути его стояла смазливая зеленоглазая женщина. Это была Тилия. Чертами лица она напоминала мулатку. Удивительно, что после стольких лет жизни в Бруске с Камило Тимотео с ее лица так и не исчезла эта томность проститутки. Наоборот, Тилия приобрела уверенность, и на пороге своего дома она чувствовала себя хозяйкой. Ее задумчивая, ничего не значащая вялая улыбка была даже очаровательной. И все же заискивающая и бессмысленная покорность выдавала ее с головой. Нет, леди Макбет не была ей сродни. Светлая креолка Тилия была натурой ограниченной и чувственной, как сказал бы Стендаль. Она подоткнула передник за пояс, чтобы выглядеть приличнее. Тилия опять была беременна.

— Не знаю, дома ли хозяин, — сказала она предусмотрительно. Следом за Тилией, которая шла впереди с намерением предупредить Камило Тимотео, бывший владелец вошел в вестибюль. Вестибюль и лестница были выдержаны в архитектурном стиле провинции Миньо, что свидетельствовало о мужественном характере хозяина. И тут, в вестибюле, бывший владелец Бруски испытал настоящее потрясение: с потолка исчезла роспись. Поначалу ему показалось, что Бруску постиг пожар, так как стены были покрыты почерневшими струпьями сделанной под мрамор штукатурки.

— Я сказала верно, его нет, — крикнула Тилия сверху. Она явно не хотела спускаться и, облокотившись на каменные перила, смотрела на пришельца с лукаво-спокойным выражением лица. Сомнений не было — она лгала. И ложь эта доставляла ей удовольствие. Раздосадованный сеньор Алена покинул Бруску и, не сдержавшись, первому встречному раздраженно сказал:

— Неужто я расстался с моим домом, чтобы увидеть его в таком плачевном состоянии? Мой брат — бездельник, а этот просто мерзавец!

Потом, сидя в открытом кафе на площади, в железном кресле красного цвета — эти кресла придавали городку туристский шик, но в них, как правило, сиживали торговцы и служащие, — он выпил чашечку кофе с коньяком. Кассир из банка, составивший ему компанию, высморкал свой массивный римский нос, потом, прежде чем спрятать платок, сложил его вчетверо и сказал:

— Да, жаль. Очень жаль.

Бывший владелец Бруски бросил на стол монету. Она покатилась и упала на пол. Он даже не соизволил нагнуться и поднять ее: сеньор Алена чувствовал себя оскорбленным и не мог больше сдерживать раздражение. Все пришло в упадок, все, абсолютно все было не таким, как раньше. С щемящей тоской он вспомнил старые добрые времена, когда жизнь казалась прочной и благополучной. А какие удивительные были обычаи. Например, бой глиняной посуды на четвертый день пасхи. Девушки, стоя, бросали друг другу кувшины, и они, падая на землю, разбивались. Откуда пришел этот странный обычай? Может, это было своего рода жертвоприношение тому, кто способен пробудить природу от зимней спячки? Бывший владелец Бруски никогда раньше не задумывался над подобными вещами, но теперь с особой грустью и острой тоской припоминал все мельчайшие подробности. Ему вспомнились кражи, преступления, бушевавшие некогда страсти. В провинции ходило столько легенд, и всегда чей-то дом или какое-нибудь место почему-то считались таинственными, а тростниковые заросли могли поведать о чем-нибудь секретном.

— Да, жаль, — еще раз сказал кассир. И его большой нос тоже был согласен с тем, что жаль, очень жаль. Скорее всего, и он был любовником Тилии. Кое-кто даже клялся, что это именно так. Виновников появления на свет отпрысков Тилии в городке было много, поэтому городок, как соучастник, усыновил их всех, оптом. Друзья чаще исповедовались в своих грехах, чем в добродетелях, и потому, когда дети Тилии вырастали, они всегда благодаря возникшему сообществу находили место под солнцем.

Неудовлетворенный откровенным разговором с кассиром банка, сеньор Алена надумал предложить Камило Тимотео новую сделку. Он решил выкупить Бруску, и решение его было окончательным. Сыскался и человек, способный заняться этим. Некто Клаудино, делец нового типа, выступавший посредником между владельцами земель и арендаторами. Сметливый и в общем-то ленивый, Клаудино был одним из тех невежд, которым нет нужды обучаться праву в Коимбре. Они и без того знают все законы и довольно смело дают советы всем, кто в них нуждается. Клаудино хорошо знал прошлое провинции. Он был настоящей ходячей энциклопедией.

Жил Клаудино в низине, на юге которой буйно росли мимозы. Дом у него был самый обычный, такой, как правило, имеют десятники, с коридором, где всегда с трудом помещается большой сундук, и высокими окнами, очень напоминающими створки алтаря. Казалось, он строился под летний лагерь. Мебель в доме была пошловатой и помпезной. Здесь подделка под старину, купленная с молотка в Порто, соседствовала с подлинным черным деревом и вспухшими, точно от водянки, диванами. Жена Клаудино, худая, скромная сеньора, чем-то напоминала мадам Реналь, она придавала материнству страстность любовных отношений. Ее манера общаться с собственным сыном Адриано, используя авторитет и пуская в ход женскую, именно женскую ласку, вызывала чувство тоски и удивления. Это была женщина, которая, живя в разлуке с сыном, с трудом сохраняла молодость. До замужества она писала назидательные стихи, ими восторгались ее сестры. Если бы она была богатой, ее бы считали эксцентричной. Ее голубые глаза, когда она не надевала безобразных очков в золотой оправе, были красивы и из-за близорукости даже таинственно-ласковы. Звали ее Изабел. Коротко подстриженные белокурые волосы были скромно причесаны. Бывший владелец Бруски очень понравился ей, и прежде всего потому, что вырос в благородной семье и был воспитанным человеком. Его дед раз в неделю, бывало, ужинал с фидалго[17] этих мест, хоть и глупым как баран, но имевшим прекрасные манеры. К несчастью, бедность сделала ее подозрительной. Боясь показаться старомодной, она была словоохотлива, чтобы не сказать болтлива. Приняв ее приглашение у них отобедать, сеньор Алена посмеивался, видя, как Изабел подает аперитивы и кладет на стол приборы для рыбы, не говоря уже о серебряных чашах для мытья рук. «И откуда у нее все это?» — думал он, веселясь. Этикет, извлеченный из сундуков герцогов Абрантов, был просто смешон здесь, в округе Монтелиос, где даже святой Фортунато давно заснул на веки вечные.

— Прошу прощения, пожалуйста, без церемоний. Мы люди простые, без претензий… — говорила она, отправляя в рот крошечные кусочки морковной запеканки. — Угадайте, из чего сделано, — не давала она ему покоя, очень довольная тем, что никто не мог распознать приготовленный ею кулинарный сюрприз, а если пытался, то путал яичный желток с морковью.

Бывший владелец Бруска оказался несостоятелен в вопросах кухни. Она ликовала:

— Вижу, вам нравится… Главное, что нравится…

«Неужели это существо может спать с мужчиной?» — неожиданно для себя самого подумал бывший владелец Бруски. Он покраснел, словно испугавшись, что произнес вслух мелькнувшую было мысль. А тем временем веселый и подобострастный Клаудино предлагал ему в свою очередь портвейн собственного приготовления. То было побуревшее от времени питье. Оно уже потеряло и аромат и вкус. Стало жидким, но бывший владелец Бруски, будучи человеком воспитанным, нахваливал его, разглядывая несуществующую прозрачность. «Именно таким должен быть настоящий мужчина, — подумала Изабел. — Он пьет вино просто, совсем не так, как пьют его ценители: маленькими глотками, полоская рот». Никогда еще сеньор Алена не удостаивал их чести сесть за один с ними стол. Изабел заметила, что он не обращал внимания на то, что отправлял в рот, и, хотя она сочла это хорошим тоном, все же чувствовала себя уязвленной. Она привыкла к местному обществу и шуточкам, которые отпускали гости, когда, отведывая лакомые блюда, обменивались кулинарными рецептами. Ведь удовольствие, которое обжоры получают от обильной пищи, рождает единство душ, тогда как возникающая беседа обнаруживает разделяющую сотрапезников пропасть. А этот банкет демонстрировал молчаливое приятие всего. И она это понимала.

Без дальних околичностей сеньор Алена заговорил о своих намерениях относительно Бруски. И пока он старался подчеркнуть побуждающие его на этот шаг причины нравственного порядка, Клаудино сам загорелся желанием купить ее, он прикидывал, подсчитывал, соображал. Когда же бывший владелец Бруски покидал их дом, озабоченный, взбудораженный, сверхпредупредительный Клаудино пошел проводить его до дороги. Возвращался он медленно, не торопясь. Клаудино был тучным, излишне полнокровным и вполне здравомыслящим человеком. На похоронах и свадьбах никто не мог его заменить: он умел утешить опечаленное семейство, организовать похороны, знал, как никто другой, приличествующие случаю обычаи. Жена его скучала с ним, как наделенная воображением женщина может скучать с честолюбцем, не имеющим средств к существованию. Жили они в арендованном доме, собственных земель не имели, что, по мнению Клаудино, приравнивало их к поденщикам или того хуже. И в общем-то он был не далек от истины, ведь он был сборщиком налогов, которого связывают тесные узы с ростовщиками и грабителями. Однако чрезмерная услужливость Клаудино и рассудительность его жены, слывшей женщиной доброй, сделали свое дело: вокруг них установилась атмосфера доверия.

— Изабелинья, — сказал Клаудино мечтательно, стараясь привлечь ее внимание. Так он говорил лишь в исключительных случаях, преследуя какой-нибудь корыстный интерес или имея планы, которые еще не совсем созрели в голове этого несостоявшегося собственника. — Изабелинья, дом, в котором мы живем, похож на санаторий, но в нем нет шика.

Она посмотрела на него поверх своих очков в золотой оправе, что-то быстро соображая, но ничего не сказала. Она была тактична и никогда не вмешивалась в дела мужа. Но один ее вид, почти ощутимая суровость могли толкнуть человека на необдуманный шаг и даже на преступление. Она прекрасно поняла, что Бруска завладела помыслами Клаудино. Но не проронила ни звука, ничем себя не выдала. И даже если бы возникла необходимость кем-нибудь пожертвовать, Изабелинья и тут осталась бы верна себе — она бы молчала.

— Подожди, не убирай стакан, — сказал Клаудино, потому что она имела обыкновение убирать со стола все, до последней крошки, и с видом озабоченной тюремной надзирательницы запирать на ключ шкафы. С кажущейся рассеянностью она ловко взяла со стола графин с вином.

— Этот дом всем хорош. Он удобен, и в нем достаточно света.

— Да, но я не о том. Все, кто приходит к нам, спрашивают: «Арендуете?» И относятся к нам не так, как хотелось бы.

— Лично я ни в чем не могу себя упрекнуть. Пол всегда вымыт и натерт, мебель оплачена. И крыша у нас новая.

Клаудино вдруг показалось странным, что он женат на этой женщине. Внешне она напоминала цесарку, стройная и даже красивая, но до чего суха! Когда он уже готов был отказаться от мысли о Бруске с ее аристократической террасой, с которой в былые времена читали секстины, Изабелинья сказала:

— У Камило Тимотео совсем нет друзей, и он очень нуждается в…

Она вышла из столовой с подносом, уставленным стаканами, и было слышно, как они позвякивали, когда она случайно задевала локтями стены узкого коридора. Восемь дней Клаудино медлил, не приступал к делу. Но в провинции все тайное быстро становится явным, к тому же бывшего владельца Бруски видели в его компании, когда они беседовали на узкой, пустынной улочке, ведущей к большой дороге. Однажды вечером Клаудино угостил чашкой кофе сына Тилии, того самого, который имел тонкую, как у танцовщика, талию.

— Завтра еду в Порто, поедем со мной?

— А зачем?

— Хочу купить кое-что на аукционе. Поможешь мне привезти.

— Ящики? Я не грузчик.

— Да нет, не ящики. Там посмотрим. Но если не хочешь, дело твое. Я кого-нибудь найду. А почему бы тебе не поехать, увидишь Порто…

Так Луис Гонзага попал в сети Клаудино. Ему было восемнадцать, но он вполне сошел бы за пятнадцатилетнего. Голодный как волк, он много ел, но, видно, не в коня корм: худ был, как хворостинка. Мать не баловала его, а Камило Тимотео баловал, покупая ему каждый раз, когда они выходили вместе в город, все, что тот изволил пожелать. И вот мальчишка вырос бездельником и озорником. Из школы он принес несколько указок и грифельную доску. Тилия все это вовремя отобрала, чтобы ему не надрали уши. Он не знал таблицы умножения и не знал, что первый король прогнал Тарежу из Сан-Мамеде[18]. Однажды Луис Гонзага побывал в Гимараэнсе, где, затаив дыхание, рассматривал доспехи Энрикеса. «Вот это да! Даже на руках железо». И тут он решил, что его жизнь совсем не так хороша, как могла бы быть.

Клаудино взял его с собой в Порто, показал ему все, что мог, даже монастырь Кларис и зал, где находилась Тереза из «Роковой любви».

— Смотри-ка! — сказал Луис Гонзага. — У нас был такой же потолок. — Он очень удивился, узнав, что потолок может быть произведением искусства. — Мы продали его два года назад.

— Это отец велел продать?

— Отец? Нет! Просто, когда у нас не было денег, он сказал: «Что-нибудь с неба упадет!» Мать позвала антиквара и договорилась с ним. Он даже хотел купить украшавшую алтарь резьбу. Из головок ангелов думал сделать подсвечники. Но ключи от домовой церкви хранились у отца, он не дал их.

Гонзага был недоверчив и вечно голоден. С самого детства жизнь его была похожа на мимолетный, быстротечный сон. Но это был не сон, а жизнь. Есть люди, зависимые или независимые, которые ведут себя в жизни очень странно, как безумные. Такой как раз была Тилия и все, с кем она зналась в городке: ее соседи закройщики, кондитеры, мебельщики и другие; их не радовали даже те редкие счастливые минуты, которые вдруг неожиданно выпадали на их долю. Эти безумцы обычно одержимы только одним желанием разрушать, не знают, как и на что употребить свою силу, трусливы, жалки и в общем-то ни на что не способны. Они и жертвы и палачи одновременно и, как правило, умирают либо в полицейском участке, либо на больничной койке. Но какое тщеславие, какое невероятное тщеславие, в котором они не признались бы даже своей грязной подушке! На что надеялись? Чего хотели? Поверенными их бед, душевных терзаний, безысходной тоски и жалкого одиночества были не только стены их домов, но и все окрест живущие. Камило Тимотео питал большую слабость к своей любовнице и прижитым ею на стороне детям. «Они безумны. Я не в силах с ними справиться. Пусть живут как знают». Планы интеллектуалов и проводимые ими кампании за чистоту нравов наводили на него тоску, и в то же время он чувствовал свою несостоятельность, ведь у него своих планов не было, как не было ничего, что бы он мог противопоставить этим кампаниям.

Расположив к себе Гонзагу, Клаудино стал доверенным лицом в Бруске. Он редко появлялся там, но регулярно стал давать Тилии деньги. Однажды он по-дружески сказал:

— Живете как свиньи, а ведь могли бы жить припеваючи.

— Арендаторы не платят. Просят работу.

Гонзага хрустнул своими тонкими пальцами, выражая таким образом разочарование. Клаудино засмеялся:

— До чего же бедненькие!

До сих пор Гонзага и его братья считали себя почти нищими. Дела в Бруске шли хуже некуда. С голодухи собаки грызли сырую тыкву. На кроватях не было простынь, только старые домотканые накидки, которые носят женщины Алентежо. И вот Клаудино раскрыл им глаза: он сказал, что они, заложив недвижимость — а это так просто, — получат деньги. Смогут купить даже то, о чем и мечтать не смели, не говоря уже о самом необходимом, и жить как все люди, не ожидая милости от старика Камило Тимотео, который попросту их терпит. Когда все это дошло до бывшего владельца Бруски, было поздно что-либо предпринимать: имение попало в руки ростовщика, и выкупить теперь его было сложно. Это явилось еще одним доказательством полной беспомощности Камило Тимотео. Бруска была обречена на окончательное разорение.

— Вы меня обманули, — сказал сеньор Алена, обращаясь к Клаудино. — Я приказал вам купить Бруску для меня.

От этого «приказал» Клаудино покрылся холодным потом. Бывший владелец Бруски сеньор Алена дал понять, что такого соперника, как сын трактирщика, каковым являлся Клаудино, он не потерпит. Отец Клаудино действительно был трактирщиком. Говорили, что он на не совсем честных условиях сдавал внаем комнаты. Потом на него донесли, и он вынужден был уехать из городка. Гордиевым узлом в судьбе Клаудино была его женитьба на Изабелинье, держательнице бумаг и драгоценностей.

— Камило Тимотео не продает дом, — сказал он сеньору Алена. — Он хочет в нем умереть. Хочет быть погребенным под обломками Бруски. Именно так он выразился. Если бы он захотел, он мог бы привести его в порядок, но он не хочет. Мог бы обменять, но не меняет.

— Что же плохого ему сделала Бруска? — спросил бывший ее владелец, потрясенный услышанным.

— Этого я не знаю. И что он хочет, понять невозможно. Одержимые существуют, бесспорно, но с некоторыми из них можно поговорить, договориться. Этот же дьявол молчит, и все.

Бывший владелец Бруски был крайне раздосадован. К тому же разговор с Клаудино показался ему несерьезным; философы-скряги лишены воображения бедных философов, которые и в куске железа способны увидеть алмазную россыпь. Расстроенный сеньор Алена удалился. А поскольку в апреле он выдавал замуж свою дочь, то на какое-то время забыл и о Бруске, и о Камило Тимотео. На свадьбу он приглашал двух министров и четырех помощников секретарей, и его больше всего занимало, как из Лондона в Порто доставить свежей икру. Мне известно, что комедия с икрой — «особая честь иметь ее на столе» — еще никем не описана. Сеньор Алена не делал ставки на икру, нет; его предки ее не едали, но без форели — какая же свадьба! Тем более что сосед его, промышленник, достигший высот в искусстве производства пряжи и полосатой ткани, достиг не меньших высот и в гастрономическом искусстве. Он подавал на стол не только те самые соленые огурцы, о которых так подробно написано у Гоголя, но и икру, о которой в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» сказано тоже, но меньше, гораздо меньше.

Тем временем в Бруске появился на свет еще один ребенок. Он был менее рахитичен, чем все предыдущие, потому что его отцом, как говорили в округе, был красавец кузнец, с голубыми глазами и черными густыми усами. В профессии кузнеца есть что-то мистическое. Еще с незапамятных времен боги наделяли этих людей необычайной силой. Кузница, где горит огонь, звенит наковальня, добела раскаляется металл, всегда производит впечатление на всех смертных. Что-то от священнодействия есть в этом занятии, связанном с неживой материей, которой искусные человеческие руки придают форму. Тилия, конечно, всего этого не понимала, и совсем не это толкнуло ее в объятия кузнеца. Тем не менее сын ее взял у отца красивую внешность и душевное спокойствие. Нет, умным он не был. Ведь ум неподвластен Вулкану — его нельзя выковать на наковальне.

Этому ребенку Камило Тимотео дал имя своего деда, который, будучи высшим судейским чиновником, оставил по себе память в сердцах многих. Он прославился написанной им приветственной речью для принца дона Луиса, когда тот приезжал в Виану. Моузиньо приложил все усилия, чтобы молодой наследник короны ее не произнес: хорошие учителя, как правило, люди аполитичные.

В этом году Камило Тимотео стукнуло семьдесят, и он не мог похвастаться крепким здоровьем. Его жизнь в Бруске была до крайности неустроенной; в доме был адский холод, и зачастую, только выйдя на улицу, можно было согреться. Когда он узнал, что бывший владелец желает его видеть, он, попросив извинения, отказался принять его, хотя испытывал определенную неловкость. Он понимал, что сеньор Алена вправе спросить ответа за то плачевное состояние, в которое пришла его прекрасная Бруска, но тут же подумал: «А этот дом, то бишь божий мир, в котором живем мы все, в каком виде его мы оставим господу после нашей смерти?» Нет, мистиком он не был, но последние дни его осаждали грустные и даже опасные мысли. Все знания и принципы, основываясь на которых он дожил до сорока лет, теперь представлялись ему ошибочными и вредными. Ведь человеческое достоинство, ради которого совершалось столько преступлений, служило лишь для того, чтобы жить в постоянном конфликте с себе подобными, а результат — какие-то ничтожные перемены. Однако что-либо менять — совсем не значит стремиться к истине. У него не было сил любить детей Тилии, простой женщины, которая не понимала его снисходительности. Но он давал им имена своих предков, прославившихся различными деяниями и подвигами, а за имена мир мог спросить с них. Это было бы в порядке вещей. Он никого не хотел оскорблять; но для того, кто ничего не имеет, любая находка на что-нибудь сгодится. И очень может быть, что прославленные имена послужат этим созданиям своего рода заклятьем и защитят их от жизненных неудач и невзгод.

Вся округа была возмущена появлением очередного аристократа. Иначе, как мошенничеством, никто это не называл. Только Клаудино не осмеливался употреблять подобное слово, ведь он не только не был богат, но и не принадлежал к привилегированным слоям местного общества. Такая откровенность мнений ему не дозволялась.

В провинции можно выражать свои мысли трояко: свободно — под чем подразумевается либо нагло, либо авторитетно; шутливо, либо насмешливо, либо издевательски и, наконец, благоразумно, что больше всего подходит людям зависимым: духовенству, государственным служащим и мелким торговцам, которым грозит или банкротство, или, наоборот, процветание благодаря выгодной женитьбе, а иногда и полученному наследству. Продвинувшимся по службе тоже больше подходит последнее. А Клаудино как раз принадлежал к этой группе. Он никогда не смеялся первым, когда слышал что-нибудь смешное. За короткое мгновение он должен был осмыслить вызвавший улыбку каламбур и сообразить, что выгоднее: прогнать ее с лица или сохранить. Он всегда старался понять все до конца, обмозговать, а уж потом выражать свое отношение. И эта твердо занимаемая им позиция — держаться в пределах, дозволенных его положению, — всегда давала ему возможность вовремя уйти в кусты, тем более что совестью как в делах общественных, так и личных он обременен не был.

У Клаудино были большие долги. И не только легкий заработок вынуждал его так часто бывать на аукционах, разнюхивая, что и где можно приобрести по дешевке, но и старанья Изабелиньи, которая, не будучи расточительной, умела, не выходя из дому, ввести его в большие расходы. Она тратила на стол в три раза больше, чем любой священник тратит на пиры с церковной братией. Кроме того, у нее была склонность украшать свою жизнь, сооружая всевозможные беседки, гроты, декоративные фонтаны. Ее мимозовая роща пестрела поставленными там и сям изящными скамейками. Она даже распорядилась сделать два огромных бассейна. Надо заметить, что Изабелинья своего рыжеволосого сына — кроткого и большого ягненка Колхиды — назвала в честь почитаемого ею римского императора Адриана. Ее восхищал этот собиратель старины. Бесспорно, эта женщина была способна создать культуру под стать той, что окружала ее в ее безвкусно обставленном доме.

Вот почему Клаудино не имел за душой ни копейки. И все же, видя гнев и разочарование бывшего владельца усадьбы, когда тот говорил о постигшей ее судьбе, он загорелся желанием приобрести Бруску. Изабелинья не отговаривала. Когда речь заходила о доме вроде этого, у нее начинали дрожать губы. А мысль о том, что Бруска по вине теперешнего ее хозяина пришла в такое плачевное состояние, приводила Изабелинью в ярость. Ведь у нее в крови были тирания и предпринимательство, унаследованные от ее неспособных к деторождению теток.

— Поступай как знаешь, я не хочу мешать тебе, — сказала она доброжелательно.

Разговор происходил в ее спальне, в которой было четыре зашторенных филейными занавесками окна. Под толстой периной ее тело почти не обозначалось. И на широкой супружеской постели Изабелинья своим целомудренным и задумчивым видом напоминала святую Урсулу работы португальского Карпассио[19]. Клаудино положил было руку на ее плечо, но тут же отдернул: при свете дня он никогда не прикасался к ней, так как в ее глазах, блестящих холодным блеском, было что-то стеснявшее его.

Клаудино стал искать встречи с процветающим промышленником Монтейро дас Аркас, который начинал с мебельной фабрики, а стал хозяином ткацких предприятий. По сути дела, это были небольшие фабрички, и разбогател он не на них, а благодаря стечению обстоятельств, удаче, выигрышам. К тому же он был скорее расточительным человеком, чем способным сколотить состояние. Все, что ему нравилось, он приобретал, не очень заботясь о том, что по этому поводу скажут. У него была на редкость циничная физиономия, и он относился как раз к тем, у кого всегда на столе была икра, ибо помнил, что изысканность производит хорошее впечатление. В общем, это был элегантный мужчина, из тех, которые одеваются к шести часам вечера, чтобы выйти из дому и вернуться около семи утра, всегда имеют свежий вид, всегда любезны с привратником и булочницей, встречающими их у дверей дома, и производят впечатление людей, готовых финансировать социал-демократическую революцию. С ними бесполезно говорить о заработной плате, забастовках; они всегда ответят: «Возможно, они правы». Никогда нельзя было понять, что этому человеку по душе, а что нет. Лишь позвякивание ключей, когда он выбирал нужный, выдавало его нервозность. Кто знает, может, она свидетельствовала о большом проигрыше. Но нет, даже проигрывать доставляло ему удовольствие: проигрыш придавал своеобразное очарование и терпкий вкус его жизни.

Клаудино представился случай увидеться с ним в Порто. Монтейро играл на бильярде, и играл мастерски, с фантазией, считая эту игру одним из своих богемных развлечений. Медленно, точно совершая ритуал, он расхаживал из угла в угол зала с зелеными гардинами, полного табачного дыма. Разговаривал мало, выбирая собеседников. Нельзя сказать, что встреча с Клаудино его обрадовала. Но как все сильные мира сего, он был снисходителен к людям зависимым. Клаудино приступил к делу не сразу. Было семь, когда он стал наблюдать за Монтейро, надеясь угадать, пожелает тот его выслушать или нет. Около восьми он рискнул заговорить о Бруске. Полчаса спустя они выпили по чашке кофе, а в девять Клаудино решился окончательно. Однако Монтейро был заядлым игроком и обдумывал каждый свой ход. Ему аплодировали молодые ребята, которых он нанимал и с которыми потом расплачивался фишками из казино.

— Я не совсем понимаю, о чем идет речь. Вам нужны деньги? Я одалживаю всем, кроме друзей. Иначе я теряю и друзей и деньги.

Клаудино был возмущен: он не просил денег. Его интересовало совсем другое. Он хотел, чтобы Монтейро выступил в этом деле с Бруской как подставное лицо, она вот-вот должна была пойти с молотка. Камило Тимотео был при смерти и вряд ли протянет еще неделю. Претендентов было не так уж много, но Клаудино, опасаясь своих кредиторов, не хотел, чтобы знали, что он участвует в торгах. Только и всего. И ничего больше. Монтейро вытер свои испачканные мелом пальцы.

— Бруска? Не знаю. — Потом, припомнив что-то, сказал: — А, эти развалины с кружевными балконами по фасаду?

— Развалины, развалины… Старье, но какой строительный камень! Шестьсот конто стоит. Теперь уже такого не сыщешь. А капители, а плюмажи из камня! На них затрачены бразильские крузадо[20].

Монтейро пошел на попятный. Дерзость сменилась приторной вежливостью: он не желал прослыть невеждой. И между прочим условился с Клаудино о встрече, чтобы как следует все обсудить и обо всем договориться.

— Лично меня это не интересует. Дом почти разрушен, — заключил он.

Электрический свет придавал его лицу мертвенно-бледный оттенок. Это был красивый мужчина с пронизывающим, дерзким взглядом. Он чем-то напоминал вампира старого кинематографа. Теперь, пожалуй, подобного героя, прообразом которого, по всей вероятности, был волшебник Мерлин и кавалер розенкрейцер[21], можно встретить только в разделе газеты, печатающем научно-фантастические романы.

Сомнений быть не могло! Камило Тимотео умирал. В промозглом холоде Бруски его бронхит становился все тяжелее и тяжелее. Он уже не вставал с постели, и компанию ему составлял самый маленький сын Тилии, который лежал в ящике рядом, прикрытый старым тряпьем, и грыз сырую картошку, потому что у него резались зубы. Малыш был крепкий и жизнерадостный, он стойко сопротивлялся холоду в надежде на долгие жаркие дни. Из сада доносился аромат александрийских роз и белых лилий. Солнце, проникая сквозь окно ванной комнаты, разливалось на старом мозаичном полу золотой лужицей. Над постелью Камило Тимотео висела приколотая к стене «Сельская газета». Когда-то он исправно писал в нее письма, прося семян черной редьки, которую разводил в своем саду. Тилия в щербатой чашке приносила ему молоко с корицей. Запах корицы напоминал Камило Тимотео детство, первые болезни: ветряную оспу, корь и как он лежал один в комнате. Его братья бегали и кричали во дворе, и слышать их радостные крики было невыносимо; сердце сжималось от обиды. Не так тяжела была болезнь, как тяжело было это одиночество, это заточение в четырех стенах, это погребение заживо в доме, где жизнь била ключом. Мать его — красивая серьезная дама — появлялась лишь затем, чтобы сменить белье или отобрать книгу, которую он читал. Он никогда не слышал, чтобы она повышала голос, выражение ее лица было неизменным, но слова ранили, как стрелы. И всегда его ждало несовместимое с материнской заботой и любовью наказание, будто болезненность сына раздражала ее. Камило Тимотео повесил портрет матери в самом темном углу зала, а свой — напротив. Разделяла эти два портрета кромешная, пугавшая всех темнота. Но на самом деле страх вызывала огромная дыра в полу.

Тилия не походила на его мать. Возможно, именно поэтому у него родилось по отношению к ней нечто похожее на сострадание. Да, сострадание. Других чувств она у него не вызывала, но именно оно, это сострадание, делало связывающие их узы более тесными.

Когда в последний раз к Камило Тимотео должен был прийти доктор, купили две простыни. Теперь их не было. Он лежал на старых гардинах, с которых даже не спороли бахрому. И все-таки это говорило не только о нищете. За внешним безразличием крылись определенные чувства. Ведь и в презрении к обстоятельствам тоже что-то есть, и отдаваться на волю случая не значит быть нищим. Провинции так и не удалось заставить Камило Тимотео подчиниться ее законам: он не прекратил свой род и был виновником брожения умов, которое началось в городке. Кое-кто из молодежи, например Адриано, считал, что Тимотео завладел мыслями даже тех, кого не знал. Самый невинный разговор о Бруске кончался бурными спорами. А его двоюродные сестры и свояченицы иначе как в повышенных тонах о нем не говорили. Правда, одна из них, самая молодая и вспыльчивая, иногда внезапно оборвав разговор, отходила в сторону. Она испытывала непреодолимое отвращение к городку, к дому-дворцу, к комнатам, где сновали лохматые дети, к магазинам, в которых свисающие водопадами ткани были прикреплены булавками. К названиям кондитерских «Кристалл», «Образцовая» или еще того лучше — «Парижанка». Все это почему-то навевало на нее безысходную тоску, подобную той, какую вызывает вдруг обнаруженная старая газета. Однажды она поспешно вышла из дому, прошла весь городок из конца в конец, будто ища кого-то, очень ловко, как сыщик, оглядела со всех сторон все еще красивую, но пришедшую в столь безобразное состояние Бруску с засохшими в вазонах кустами герани, белые стебли которой очень походили на найденные при раскопках кости. Домой она вернулась расстроенная и молча легла в постель. Она вспомнила о нарядах, которые имела когда-то, о прогулке в Виго и о тех, кто, бывало, глядел на нее многозначительно. Вскоре она потрясла своих подружек возникшей у нее странной идеей — переменить местожительство. В прежнем доме оставаться невозможно: крысы. Слышно, как они скребут за обоями в коридорах. В саду полно ящериц. Никто не верил в это. В провинции всегда стараются докопаться до истинной причины.

Стоял июнь. Изабелинья устроила ужин по случаю возвращения сына из Коимбры и по обыкновению играла на фортепьяно одну любимую вещицу из своего репертуара. Адриано не нравилось, когда мать демонстрировала свои способности. И стихи она читала только сестрам, и то после долгих уговоров.

— Адриано они не нравятся, — жаловалась Изабелинья, то ли иронизируя над сыном, то ли соглашаясь с ним. И все же она продолжала делать то, что было ей по душе. К вечеру, когда жизнь в доме затихала и слышалось только глухое уханье совы, она отправлялась в комнату сына и вела с ним беседы до глубокой ночи. В эти часы Изабелинья преображалась. Она не выглядела ни поникшей, ни сентенциозной, а очень живой, пылкой, способной перевернуть мир, но не решить какой-нибудь насущный вопрос. Это была веселая, пустая болтовня без конца и начала. Голубые глаза ее блестели, она розовела от возбуждения. В эти минуты Адриано иногда переходил с ней на «ты», чего никогда не делал при отце. Клаудино оскорбляла их близость.

— Этому скоро конец, — сказала как-то Изабелинья мужу. — Он женится, и все кончится.

Говорила она спокойно, с напускным безразличием, но за этим безразличием крылась назревающая трагедия. Никто не знал, что испытывала эта женщина. А испытывала она то, что не поддается клиническому исследованию, не имеет названия по-гречески и не определено Венской школой и что обычно испытывает любая женщина, когда чувствует, что дарованная ей природой любовь ускользает. Испытывала утрату той бесхитростной радости, которую доставляет нам другое существо, даже не догадываясь о том. Был он, и была она. Счастливые только сегодняшним днем, ведь их привязанность ничего не могла дать требовательному миру.

Летом Адриано снял комнату на берегу моря, решив провести там месяц отдыха. Это была мансарда, в которой сильно пахло гнилью. Но Адриано, одеваясь в безукоризненно чистый костюм для игры в теннис, чувствовал себя по меньшей мере молодым Прустом в Довиле. Дом, в котором он поселился, был большой, с большими, похожими на алтари буфетами и садом, обнесенным стеной по типу монастырских. Когда-то дом принадлежал священнику, крепкому мужчине, которого можно было увидеть на пожухших портретах. Все его состояние наследовала служанка. С ней уже много лет жила племянница, благочестивая и дипломатичная молодая женщина. Обе они напоминали персонажи Кеведо[22]. Тянущая из последних сил старушенция, носившая колпак, подобно Людовику XI, была хитрой и бесцеремонной. Когда Адриано уходил из дому, Серпинья, как правило, читала письма его матери или развлекалась, пересчитывая его носовые платки и рубашки, за что племянница Селестина бранила ее. Эта худая женщина с бесцветными глазами и аристократическими руками вязала кружева и водила дружбу с монахинями и аббатами. Именно поэтому и еще потому, что дом Серпиньи стоял рядом с домом, где давали обет безбрачия будущие монахини, он всегда был полон народу. Приходили родственники христовых невест, расстилали прямо на полу матрацы, как во времена паломничеств и крестовых походов, и спали в святом единении душ. Серпинья была проницательна и остра на язык, как и положено хорошей служанке священника. Ей было лет сто, но она еще была зрячая и, глядя на белокурые волосы Адриано, по-своему хвалила их:

— До чего же блондины похожи на помет селезня!

— Помолчите, тетя, такое не говорят…

Племянница испытывала неловкость, когда слышала подобные выражения. Старуха, узнав о том, что Адриано изучает право, принялась советоваться с ним насчет завещания. А в разговоры о близкой смерти и последней воле ловко вворачивала лестные похвалы Селестине, Кроме того, она желала знать об Андриано все: не влюблен ли, в казино ли идет, играет ли, водится ли с танцовщицами?

— Все молодые девицы бесстыжие. Я все вижу из моего окошка.

И она указывала на окно с голубыми ставнями, в которое она, как правило, подглядывала за молоденькими девушками. Стоя в дверях своих домов, они кокетничали с двоюродными братьями, соседями и молодыми рыбаками, которые задирали свои курносые носы и ходили развинченной походкой. Домишки, выложенные зелеными изразцами, блестели, а помои выплескивались прямо на улицу. Серпинья жила в стороне от этого мира, полного горластых, диких, как волчата, ребятишек. У нее была собственность, связи, она сдавала комнаты не только приезжающим на сезон курортникам, но и по рекомендации священников или такому, как Адриано, — опрятному и спокойному, точно августовский кот.

Живя у моря, Адриано держался как богатый молодой человек, пресыщенный развлечениями и недоступный, но все-таки познакомился с молодой женщиной, вытянутое лицо которой напоминало турецкий боб. Она не была красива, зато состоятельна и принадлежала к той социальной прослойке, которую создают смешанные браки обедневших аристократов и разбогатевших земледельцев. Эта прослойка, как двойное зло, беспокоит буржуазное общество. С одной стороны, своей страстью к политике, с другой — стремлением восстановить аристократические привилегии. Отец Риты Мафалды был адвокатом, основным принципом жизни которого была осторожность, продиктованная болезненной и благоразумной робостью. Он казался очень важным, только когда был запуган. Во всех остальных случаях его героическая осторожность была всегда кстати. А поскольку он неплохо зарабатывал, заботило его только одно — не казаться смешным, ведя себя подобным образом. Рита Мафалда всеми силами старалась не выглядеть новоиспеченной богачкой, поэтому она носила чулки, которые презирали даже слуги, и очень гордилась, что не умеет тратить деньги. Адриано, решив, что она ему очень подходит, почти влюбился, и поэтому, когда приехал домой, неожиданно резко заявил матери:

— Я не хочу больше, чтобы вы приходили ко мне беседовать. Скажите отцу, что с этим кончено.

Он очень напоминал любовника, который разрывает надоевшую связь и для вящей убедительности разговаривает в непочтительном тоне. Изабелинья не подала виду, что обижена: она понимала, что сын раздражен бедностью и безынтересным существованием своих незадачливых родителей. Никаких объяснений они от него не добились. Дома он побыл совсем немного и уехал. Изабелинья ушла в рощу мимоз и там дала волю слезам. Из груди ее рвались такие жалобные и печальные стоны, что она устыдилась себя самой. «Он молод, жизнь зовет его. Придет время, вернется», — думала она.

Адриано, ушедший с головой в бурные свадебные приготовления, вдруг понял, что, обласкав, его поймали в сети семейной кабалы. И хотя он любил Риту Мафалду, его не оставляло чувство, что он угодил в ловушку. Адриано преобразился: сделался надменным, дерзил друзьям, был груб с Серпиньей, которая, опираясь на палку черного дерева, поджидала его всякий раз на лестнице, чтобы удовлетворить свое ненасытное любопытство.

— Где вы были? Где вы были? — И на ее сморщенном, как печеное яблоко, личике отражалось желание узнать о любовных похождениях своего постояльца.

Кончился купальный сезон. Адриано скорее покорно, нежели сгорая от страсти, последовал за своей невестой. И если состояние, которым она и ее отец распоряжались очень бережливо, привлекло его, то прочность их богатства взволновала. Рита Мафалда жила, как героиня пятиактных пьес Сарду[23]: пианино всегда открыто, терраса выходит в сад. Летом действие начиналось в пять часов вечера. Казалось, сейчас послышится шум подъезжающего фиакра. Свежая остроносенькая Рита Мафалда имела вид уверенной наследницы состояния в десять тысяч конто. Миллионерши становятся все более неприступными и удивительно деятельными. Ей было восемнадцать лет, она уволила шофера и прислугу и в своем платье дебютантки поразительно напоминала героиню Сарду. Адриано особенно пленяла ее идиотская серьезность наседки, хлопочущей в своем курятнике. Его предложение она приняла быстро и просто; у нее были свои представления о муже, и Адриано казался ей вполне подходящим, поскольку был полной противоположностью так называемому красавцу мужчине, который мог бы ее унизить.

Когда Адриано возвратился в Коимбру, его не узнали, так он переменился. Родителей он навестил всего один раз. С нетерпением слушал Клаудино: эти истории с аукционами приводили его в уныние.

— Ну, и что-нибудь тебе удалось купить стоящее? — спросил он отца, прервав его.

Изабелинья чувствовала себя не в своей тарелке. Держалась робко, ей все время казалось, что она не так одета.

— Наш сын — негодяй! — сказал ей Клаудино.

— Я не виню его, кое в чем он прав. Все, чем ты занят, так ничтожно. — Она массировала запястья, очевидно желая вернуть коже былую упругость. Изабелинья казалась постаревшей: взгляд потух, глаза потускнели.

— Тем не менее я много трудился, чтобы его сделать…

— Трудился? Много? Переспал со мной в амбаре в воскресенье вечером — вот и весь труд.

Неожиданно она превратилась в гадюку с маленькой белокурой головкой, которая покачивалась, как у змеи. Изабелинья умолкла, но ее агрессивность не исчезла. Клаудино, накрывшись периной, мгновенно уснул. Спал он сладко, как спит человек с чистой совестью, не боящийся превратностей судьбы.

Дело Бруски приняло новый оборот, и не без усилий со стороны Клаудино. Возможно, Монтейро и повел бы себя иначе, но угодливый болтун Клаудино, не умея скрыть своей заинтересованности, разбудил в нем игрока. Хотя по-настоящему даже не Клаудино, а Изабелинья была заинтересована в приобретении Бруски. Будучи всегда такой выдержанной, она вдруг стала проявлять настойчивость, надеясь, что Бруска вернет ей сына. Это было бы великолепно, и Адриано было бы чем гордиться, хотя она понимала, что сердце сына ей снова не завоевать. Чему-то пришел конец. Душевные силы Изабелиньи были подорваны, и восстановить их она уже не смогла. Не смогла она и простить Адриано его поспешного бегства из дома, которое восприняла как оскорбление. Ведь кроме того, что он сбежал, он еще недопустимо безобразно вел себя. Изабелинья твердо отдавала себе в том отчет. Кончилась ее искренность, кончилась поэзия, кончилась молодость. Теперь это была стареющая благоразумная женщина.

Бывший владелец Бруски мгновенно заметил происшедшую в ней перемену. Он пришел поблагодарить Клаудино за присланных ему куропаток. Сеньор Алена был одним из самых терпеливых заимодавцев ее мужа, и Изабелинья провела с ним около получаса. День был сумрачный. Все время моросил дождь, и сквозь незашторенные широкие окна, за пеленой дождя, была видна мимозовая роща.

— Уже зима, — сказала Изабелинья. Сказала с такой тоской и грустью, что он внимательно посмотрел на нее.

Перед ним сидела маленькая поблекшая женщина, в голубых глазах которой стояли слезы. Внезапно он подумал, что она даже красива. Провинции неизвестны свои богини; здесь можно прожить сорок лет, кормя голубей и шевеля угли в камине, быть Дидоной и не сгореть на костре. Сеньор Алена смутился.

— Мой муж что-то задерживается, — сказала она.

Это несколько его успокоило. Они поговорили о полевых работах, о местных сплетнях. Однако, выходя из этого дома, сеньор Алена спрашивал себя: «Не лучше ли было броситься в безрассудную и воодушевляющую авантюру с Изабелиньей? Я долгожитель, мне шестьдесят пять, но я отнюдь не старик». Он был женат, и считал это патологией, но не болезнью.

В начале зимы Камило Тимотео умер. Кое на кого его смерть, хотя она и не была неожиданной, произвела удручающее впечатление.

— Он старше меня всего на десять лет, — сказал бывший владелец Бруски. Но поскольку он знал, что на самом деле разница у них в годах еще меньше, то пребывал на похоронах в подавленном состоянии. Он видел вокруг себя людей уходящего поколения, на лицах которых были пятна, наросты, опухоли — явные следы умирания организма, складывающего с себя обязанность жить. Панихида состоялась в церкви Монтелиос, в зеленоватой полутьме среди золотых барочных украшений. Два ангела в человеческий рост стояли со свечами по обе стороны главного алтаря; они походили на полицейских и в то же время были вполне изящны, подрумянены, на ногах обувь Калигулы. На высоком постаменте высилась погребальная урна. Вокруг нее с заплаканными глазами стояли дети Камило. В этот день они стали сиротами, и никто не оскорблял их презрением. Гонзага, одетый в праздничную зеленую рубашку, сжимал в обмороженной, потрескавшейся от холодов руке ключи от гроба. Он был признан наследником состояния и фамилии. Так провинция проглотила еще одну, уже посмертную дерзость Камило Тимотео, и проглотила только потому, что не желала больше ненужных волнений и злобы, которые вспыхивали по любому поводу.

И как прекрасно было видеть траурное шествие, черное пятно на гранитном поле, венки, ленты из грубого и жесткого шелка, которые, казалось, тоже почили во влажном воздухе. Так был погребен Камило Тимотео.

В Бруске после себя он ничего не оставил: ни табачных крошек, ни клочка газеты. В ту же ночь Тилия со вздохом облегчения легла на его постель. За три последние недели она забыла, что такое спокойный сон, и, когда с крыши дома в сад с грохотом упала доска, Тилия даже не проснулась. Русская редька пышно росла на грядках, заполоняя все вокруг; никто не знал, что с ней делать.

Очень скоро Тилия исчезла. Ушла, взяв с собой самых маленьких. Старшие остались в наследство городку. Стало известно, что на Бруску претендовали двое; их бумаги были переданы суду в запечатанных конвертах. Бывший владелец Бруски сеньор Алена не мог соперничать с миллионами Монтейро, и потому Бруска — старая звезда в галактике фамильных замков — присуждена была промышленнику. Монтейро не сдержал данного им слова, когда Клаудино попытался ее выкупить.

— Я не обманывался, — сказал он. — Это развалины. Но я не успокоюсь до тех пор, пока не приводу их в порядок. Я восстановлю Бруску, верну ей былой вид, так как я хороший сын этой земли.

Поразмыслив, Клаудино понял, что Монтейро сукин сын. Он очень был взволнован и не знал, как обо всем этом рассказать Изабелинье. Но она приняла известие с полнейшим безразличием.

— Оставь. Бруска все равно нам была бы не по силам. Да, уже не по силам. — И она устремила взгляд вдаль, на поля. На ветвях деревьев, точно расплавленное стекло, висели дождевые капли. Изабелинья снова носила темное домашнее платье, прикалывая у ворота ониксовую брошь. Все кончено, лучшие годы безвозвратно ушли, но скоро в утешение ей зацветут мимозы. В то время, когда Бруска продавалась с торгов, можно было посмотреть ее, и Изабелинья не преминула это сделать. То, что она увидела, нисколько не потрясло ее. Она скорее нашла в этом доме комфорт и умиротворенность. «Несчастье приятно человеческому сердцу, — подумала она, — и, когда мы перестаем страдать, мы, как правило, скрываем это». Изабелинья увидела на темной стене женский портрет и, чтобы разглядеть его лучше, чиркнула спичкой. На портрете была изображена красивая дама в стоячем плоеном воротнике. На другой стене, напротив, висел портрет ребенка лет четырех. Казалось, он был напуган тем, что на него навели объектив, и именно этот испуг и был запечатлел на фотографии. Между портретами зияла чернота, пахло мышами, на полу валялась корка хлеба.

Изабелинья уехала к сестре, которая ждала ребенка и вот-вот должна была родить. Там она пробыла два или три месяца; вернулась сильно располневшей, и уже больше никогда ее талия не была тонкой, как прежде. Адриано женился. Изабелинья не смогла быть на свадьбе из-за случившейся с ней как раз в эти дни ангины. Но она написала сыну теплое письмо. «Она не меняется», — подумал Адриано. Это было не так. Изящный слог скрывал муки разбитого сердца.

Говорят, Бруска обрела былую красоту. Красоту тех давно ушедших времен, когда она была колыбелью придворных дам и когда аллея французских ореховых деревьев тянулась на юго-запад к самой границе округа Монтелиос. И хотя вид у нее по-прежнему был грустный, на окнах, проемы которых были выложены дорогим камнем, появились занавески. Монтейро здесь бывает редко. У него сдают нервы в провинции. На него удручающее впечатление производит площадь с новыми кафе и кондитерскими, где имеются украшенные взбитыми яйцами пирожные на любой вкус. Он сторонник прогресса, склонен к космополитизму, и на него наводят тоску места, утратившие былое величие. Несмотря на это, ходят упорные слухи, что он делает все возможное, чтобы когда-нибудь по частям перевезти Бруску в какое-нибудь достойное место, вроде Браги или Швейцарии. Слухи-то ходят, но далеко не всегда слухи подтверждаются.

Старая дверь с оторванной ручкой, утратившая свое назначение, снята с петель какой-то постройки и теперь, изъеденная сыростью сада, прикрывает часть колодца, который точно магнит притягивает детей. Они любят заглядывать в его плохо забранную решеткой оставшуюся разинутой пасть. Там, в глубине, поблескивает живая вода, отражая колышущиеся листья платанов. Вечереет. Ветер оставляет в покое легкую резную листву акаций. И все же белая душистая ветка падает около цветочных вазонов с хризантемами. Шустрый воробей летит с зеленого дерева (мальчишки провожают его взглядом) и исчезает под пышным карнизом особняка. Только на одном из окон, выходящих в сад, приоткрыты жалюзи.

Июль? Начало августа? Лето очень неровное; жару сменяет прохлада: четыре дня палит солнце, четыре дня дует ветер. Сиесту проводят в саду, играют в тени деревьев, а когда наступает ночь, глаза детей неотрывно следят за звездами. Правда ли, что дядя запретил качели? Дона Лаурентина сказала, что правда.

А может быть, такой длинный, такой твердый и такой острый ноготь дяди совсем не для того, чтобы делать им больно? Но всякий раз, когда дядя хватает их за руки, на руках остаются синие пятна. А на лицах — царапины, если он особенно зол и бьет их по лицу. Дона Лаурентина уверяет, что дядя Алешандре страдает от того, что вынужден их наказывать: у него доброе сердце, но воспитывать, учить уму-разуму — его обязанность. Детские шалости его не умиляют. К вечеру, когда наши невыплаканные слезы подступают к горлу, дядя спускается в сад полить свой любимый душистый горошек. При его приближении у нас дрожат губы.

Фаусто и Жасмин — два маленьких запуганных зверька. Все дни они проводят, глядя в черноту колодца и слушая на закате птичий щебет, который гаснет в их тревожном сознании. Какое имеет значение, кто из них я или кто из них был я. Жасмин всегда смеется, как правило без причины. Смеется даже тогда, когда дона Лаурентина, оступившись — а это с ней случается часто, — падает и вывихивает руку или ногу. У него ангельское выражение лица, огромные ресницы, и он стыдится раздеваться в чьем-либо присутствии. Тот, кто видит его впервые, считает его ласковым, но Жасмин глубоко затаил свою обиду на людей и животных. От дяди ему достается чаще, чем Фаусто, который насмешлив, внешне спокоен, никогда не плачет и ловко увертывается от побоев.

Жизнь для них расписана по часам: подъем, несколько минут на туалет, потом занятия арифметикой, грамматикой, молитвы, проверка карманов их одежды, опорожнение ночных горшков, гимнастика, принятие пищи.

Всякий раз, когда дядя работал или отдыхал, дона Лаурентина предупреждала: «Чтоб ни звука!» Она же давала им деньги. Фаусто и Жасмин должны были одаривать бедных, среди которых один был безносый, возможно сифилитик. Фаусто из-за этого ритуала возненавидел нищих, а Жасмин нет. Они скорее смешили его своими глупыми ужимками, особенно тот, самый уродливый, который уверял, что не всегда был таким и что уши у него выросли с годами. Звали его Ромуалдо. А может, Ромуалдо звали безногого сторожа, который научил их курить?

Хотя Фаусто был младше Жасмина, именно он, когда служанки мыли или натирали полы, старался заглянуть им под юбки. Ловкий и изворотливый, он поспевал везде и всюду. Но стоило дяде застать его за этим или другим не менее увлекавшим его занятием, как, например, изучение застежек на одежде все тех же служанок или журналов, из которых он вырезал полуобнаженные женские и мужские фигуры, — порка была неминуема. Дядя бил его ремнем с серебряной пряжкой, методически, по суставам рук и лицу, но сильнее всего по ягодицам. Когда дядя уставал, он начинал задыхаться. Никто не кричал: ни дядя, ни дети. Кричать, как и плакать, было запрещено. Правда, Жасмин иногда не выдерживал, на его больших глазах наворачивались крупные слезы, и он потихоньку всхлипывал, но тут же, как только дядя поворачивался спиной, всхлипывания переходили в резкий, пронзительный смех.

— Мальчик пойдет со мной читать молитвы, — настойчиво говорила дона Лаурентина, надеясь по-хорошему увести к себе провинившегося, когда дядя оставлял их одних, уходя на лекции. Жасмин не всегда соглашался. Чаще всего он показывал ей фигу: не любил он молиться. Они редко слушались старуху, но никогда, что бы ни случалось, ни тот, ни другой не осмеливались противоречить дяде: авторитет его был незыблем, даже в те часы, когда он отсутствовал. И только в саду — там в случае чего можно было спрятаться, сад напоминал им о матери, особенно ее любимый уголок, где она обычно сидела, — дети чувствовали себя несколько свободнее. Именно здесь, в саду, мать кормила их шоколадом, бананами и даже насильно заставляла есть мороженое. Потом кто-то упрятал ее в сумасшедший дом. Возможно, дядя.

Я помню скандал, который мать учинила в кондитерской «Бижу». Она была высокая, белокурая и очень плохо говорила по-португальски — путала мужской и женский род, этим особенно отличаются англичанки. Мать попросила принести пирожные. Они ей не понравились. Она попросила принести другие. Другие тоже не понравились. Тогда она подошла к витрине и стала отбирать те, что с кремом «шантильи». На столе быстро выросла гора пирожных. Она принялась их пробовать, надкусывая каждое, и перемазала себе лицо. Все, кто был в кондитерской, глядели на нее с изумлением. Слуги возмущались. Одному из нас стало стыдно. На него то и обрушила она свой гнев. Надо сказать, она часто приходила в бешенство именно тогда, когда чувствовала, что и мы считаем ее сумасшедшей.

Они любили ее оба. И Фаусто, которого она однажды, переходя улицу, чуть было не толкнула под колеса автомобиля, бессознательно, конечно: движения ее были неконтролируемы. Мать, как подбитая птица, взмахивала руками. И Жасмин, которого она избила в лифте чужого дома, когда они спускались вниз, только потому, что он, видя мать пьяной, незаметно нажал на стоп, а потом на кнопку второго этажа, лишь бы никто из стоящих внизу не заметил, что мать пьяна. Но весь дом услышал ее безумный крик, когда лифт вдруг пошел вверх, и, высунувшись, смотрел на полоумную, когда они выходили из подъезда. Жасмина она тащила вниз по лестнице за волосы, вырвав у него добрую половину, и не перестала кричать, оказавшись на улице.

Но они любили ее. А дядю нет. Дяде говорилось, что они его уважают. Они знали, что мать до конца своих дней должна находиться в клинике для душевнобольных в Асоресе. И все. Дядя о ней не вспоминал.

Двое мальчишек играют в коридоре, пуская бумажных голубей. Дверь кабинета открывается. Ноги, как огромный циркуль, мерят разделяющее их расстояние. Движутся прямо на них. Черные сапоги растут, становятся огромными. Они рядом! Неловкий Жасмин с перепугу сшибает красивую вазу. Она — сомнений нет — из дорогого фарфора. Желтые крепкие руки хватают его, причиняя ему боль, но прежде проповедь: «Благоразумные дети не должны…», «Коридоры не для того…» — а потом уже наказание. Впрочем, на этот раз обошлось без нравоучений. Преступление очевидно. Нежное лицо Жасмина искажает гримаса плача, хитрый Фаусто ждет подходящей минуты, чтобы улизнуть. Однако дорогу ему преграждает небольшое, но опасное существо. Оно рычит в затхлой темноте коридора. Это — живущий в доме бульдог Ланг. Собака, стоящая на самой верхней ступени псиной иерархии. Ланг ласков с дядей, признает за ним высшую власть в доме: лижет ему руки, трется о него и, лежа у его ног с полуприкрытыми глазами, дремлет, чуткий к каждому шороху. В эти минуты он лает даже на дону Лаурентину, хотя, оставаясь с ней наедине, он полон почтения к ней, как ко второму лицу в доме. Ступенькой ниже, так понимает Ланг, стоят дети. Кусает он их редко и только при дяде, когда тот отчитывает их за очередной проступок, а они, того гляди, дадут деру. Особенно свиреп Ланг с ненавидящими его молоденькими служанками: ходит вокруг них, обнюхивает, парализует. Малейшее движение — и клыки пущены в ход. Иногда он хватает их просто так, от скуки. Руки и ноги их в фиолетовых пятнах. Несчастные даже не пытаются убежать. Некоторые считают, что это «чучело» играет, но большинство от страха теряет сознание. Фаусто развлекают эти сценки, он внимательно следит за собакой, а Жасмин пугается, его широко раскрытые глаза стекленеют. Это чудовище, пожалуй, боялось только матери: для него все в ней было необычно. Ланг не знал, чего можно от нее ждать в следующую минуту: чрезмерную нежность сменяли припадки ярости. Тогда невозможно было уйти от ее остроносых туфель.

Отца, который умер от дурной болезни — гувернантка никак не хотела сказать, что это за болезнь, — дети знают только по портрету. Он висит в устланной коврами гостиной. Фаусто очень похож на отца. Та же язвительная улыбка. А дядя ничем не похож, разве что ростом: такой же огромный… Рассказывают, что отец был еретик, не признавал властей и прижился только где-то вдали от родины. Об отце дядя тоже не вспоминает. Ни о нем, ни о матери. Вообще они слышат от него всегда одни и те же слова: «Ешь суп!», «Садись за алгебру», «Учительница тобой недовольна. Хотел бы знать причину». И тон всегда один и тот же.

Разве что в те редкие дни, когда в доме бывают гости, а нас отправляют в постель, мы слышим, как дядя, посылая в винный погреб за особым портвейном, из собственных запасов, как всегда сухо, без особых эмоций, но чуть-чуть приподнято рассуждает о практицизме и превосходстве истинного европейца — продукта высшей расы. А в подтверждение приводит опыты на лошадях и собаках, которым отрубают хвосты, изменяя тем самым морфологию вида. В замочную скважину нам видно все: как он поправляет складку на брюках, как кривит тонкие злые губы, с ненавистью произнося слово «масоны».

На кухне все ходит ходуном. Гувернантка даже не подозревает, что там творится. На столе, который поставили посередине, стоит свеча. Придумал все это свояк кухарки. Сначала всем было смешно, но, когда стол стал стучать, смех прекратился. Фаусто спрятался к кухарке под юбку. А Жасмин, полный любопытства к происходящему, стоит недвижно, облокотившись на кухонный шкаф. На лице херувима написано изумление и недоверие.

И сказал сеньор Жоакин (предположим, что его так звали: имена со временем забываются. Может быть, и Жоакин, а может быть, и Жануарио):

— Почему же замолчал стол? Он так хорошо говорил…

— Правда.

Но вот спустя какое-то время снова послышались удары. Испуганная кухарка, с трудом шевеля языком, произнесла: «Падре». Что бы это могло значить? Жасмин мгновенно исчезает под столом, где с самого начала сидит Фаусто. На пороге кухни, осеняя себя крестом, появляется каноник, которому у нас никто не доверяет. Он имеет обыкновение — это не только дозволено, но и поощряется дядей — подслушивать все, о чем говорят в доме, разузнавать секреты как прислуги, так и хозяев: ведь они его братья во Христе.

— Да, это я, падре. Вот стол и замолчал. Или это не так? Ну?

На кухне воцарилась тишина. Все замерли от ужаса. Раздраженный священник, поборов охватившее его бешенство, стал наставлять заблудшую паству, разъясняя, что спиритизм есть изощренное ухищрение сатаны, что он, каноник, никогда не признавал его, более того, всегда утверждал, — так как убежден, абсолютно убежден — что это происки темных сил, и так далее, и тому подобное.

Он оперировал такими понятиями, которых никто из присутствовавших никогда не слышал и, уж конечно, не понимал, а они, эти понятия, в устах каноника превращались в угрозы. Только Фаусто, сидя под столом в позе молодого будды, снисходительно — по глупости или из-за раннего скепсиса — хихикал над разглагольствованиями каноника и воображал, как давит пальцем на жирной шее священника розовые прыщи. Пользуясь выгодно занятой позицией, он не терял времени даром и изучал под юбками служанок их мясистые ляжки, открывавшиеся его взору.

Следом за каноником на кухню явился дядя Алешандре. Он сейчас же обнаружил под столом Фаусто. Схватив племянника за ухо, дядя поднял его в воздух и вынес в коридор, оставив прислугу на попечение святого отца. Здесь, в коридоре, он в бешенстве воткнул ему в зад булавку, которую имел обыкновение носить в лацкане пиджака. Жасмин, увидев схватившегося за ягодицу и прихрамывающего брата, не мог удержаться от ехидной гримасы и распиравшего его смеха, за что тут же получил звонкую затрещину. Как звери, они вцепились друг в друга, но без единого звука, чтобы дядя не услышал.

Кухарка была родом из Миранды, что находилась по другую сторону гор. Лицом она напоминала мадонну, а телом — молодого розового поросенка. Нам она рассказывала, что в Миранде все, даже самые бедные, обязательно откармливают одну курицу особенно старательно, чтобы в день смерти кого-нибудь из родных подвесить ее к дверям дома в знак того, что они ни в чем не нуждаются. Нечто похожее делали и жители соседних городов. Она-то, эта кухарка, и принесла нам с ярмарки глиняную дудку.

Жасмин самозабвенно дует в нее, и переливчатый долгий свист, исходящий из этой необычной лилии желтого цвета, наполняет залу, проникает в каждую щель, наполняет дом звуками утренней зари, журчанием ручья, звенящим как хрусталь воздухом.

— Ну-ка, Жасмин, брось эту дудку на пол. Интересно, разобьется она или нет, — говорит подруга нашей гувернантки, тучная дона Рожелия, которая приходит к нам шить один или два раза в неделю. Здесь она ест, пьет и спит, как и все остальные, кто находит приют в нашем старом доме на Лапе.

Жасмин с любопытством смотрит на нее. Он в нерешительности: страх борется с желанием принять вызов. Бабища, подзадоривая его, смеется во весь рот. Глупость? Жестокость? Жасмин перестает дудеть, внимательно со всех сторон осматривает дудку и с силой швыряет ее на пол. Доставлявшая столько радости игрушка разбивается вдребезги. От злости Жасмин топчет осколки ногами, и на его больших ресницах повисают крупные слезы. Готовый укусить портниху, он бросается к ней, но обозначившийся в дверях деревянный силуэт дяди останавливает его, смиряя гнев.

С тех самых пор Жасмин ненавидит этот надутый шар, эту жирную тушу, эту любительницу расставлять сети, Хитрая жаба, чтоб тебя! Еще долго горько плакал Жасмин, вспоминая дудку.

Вечерами в разгар лета вокруг старинного особняка, напоминающего своим розовым фасадом дворец, и на площадках парадной лестницы, спускающейся прямо к реке, собираются те, кто не прочь поиграть в пателу и суэку[24] и почесать языки. Они болтают о разных странных и невероятных событиях, которые доходят до детских ушей: мальчишки узнают об убийствах из ревности, о женщине, которая стала мужчиной, о молодом вампире с зелеными глазами, которого схватила полиция, о воре, умном парне: он крал только автомобили; о пропащей женщине, первой пластической операции, обанкротившемся торговце и молодой девице, которая по субботам полуголая сидит у открытого окна. Это последнее произвело на Фаусто особое впечатление, и он решил во что бы то ни стало выяснить все, что его интересовало, у молоденькой голенастой служанки с крепкими торчащими грудями.

Из зверей, живших в доме, самой маленькой была черепаха, а самой нелюбимой у дяди — сиамская кошка, которую очень любил Фаусто. Фаусто и дал ей имя Митси — так назывался утренний шоколад, но он был лишен его в наказание, конечно.

— Селестиночка, тебе нравится моя кошка?

— Нравится.

— Тогда давай договоримся: я дам тебе мою Митси — она мне дороже всего на свете, — а ты, когда будешь мыться, впустишь меня в ванную, я хочу увидеть тебя голой. Но только никому ни слова…

— А ваша мамочка?

— Да это ее меньше всего беспокоит.

— А если узнает дядя?..

И точно, дядя узнал. В этом доме у стен есть уши. Фаусто посадили на хлеб и воду. Мать неистовствовала. Сеньор каноник решил утешить ее, но Фаусто встретил его оскорбительным словом «поп», которое процедил сквозь зубы. Где же мог мальчик выучить это скверное слово?

Тогда к Фаусто пожаловал дядя.

— На колени, бесстыжий! Лицом к стене!

Фаусто повиновался. Бесстрастная луна чуть заметно улыбалась, заглядывая в темное окно, и серебрила своим светом стены. Рука у дяди была тяжелая и крепкая. Синие прохладные воды Тежо утишили боль.

— Ты раскаялся?

— Да.

— Повторяй: да, мой дядя.

— Да, мой дядя. Я раскаиваюсь, мой дядя.

И все же военному режиму — один день на воде, другой на воде и хлебе — пришел конец.

Покаянные молитвы, которые читал Фаусто с серьезным лицом, без тени цинизма, звучали достаточно громко.

— Маленькое чудовище! Не может в жилах такого звереныша течь моя кровь.

— Да, мой дядя.

— Что да?

— То, что хочешь, дядя.

— Считаешь, что у тебя со мной нет ничего общего?

Таким ответом Фаусто лишь усугубил положение. Даже Жасмин перестал смеяться. Фаусто тут же прогнал с лица идиотскую гримасу. Выражение его сделалось удивительно взрослым, и он упал на колени. Дядя смягчился, презрительно оттолкнув его носком черного сапога. Фаусто, уткнувшись носом в пол, все еще прикрывает руками свои многострадальные уши. Искоса поглядывая между пальцев на удаляющуюся грозную фигуру, он, как червяк, трусливо изворачиваясь, поднимается.

Приблизительно в это же время, а может, несколько позже случилось еще одно памятное происшествие: припадок Кустодии. Она, правда, всегда страдала приступами удушья, но в этот вечер все началось с сердцебиения. Потом она покрылась холодным потом, как при малярии, и закатила глаза. Ей сделали укол. Несчастная худенькая Кустодия пришла в себя, но стала печальной. В горле ее стоял комок, а глаза, полные ужаса и непонятного экстаза, светились каким-то странным светом. Ее увезли (мы проводили ее до лестницы) в больницу. Спустя три недели дядя разрешил нам навестить ее. Больница была обнесена высокой стеной, вдоль которой росли полувысохшие деревья. На территории ее, точно собачьи конуры, стояли домики, в которых жили душевнобольные. Все они были одеты в серую форменную одежду, поверх которой были наброшены халаты. Двигались они стремительно, держа голову склоненной набок. Кустодию поместили на первом этаже в маленькой комнате, где находились излечимые больные. Увидев нас, она очень разволновалась — с трудом удерживала рыдания.

Мы замечаем и на ее теле странные темные пятна. Она говорит, что спит и видит, как бы выбраться отсюда. Ей очень хотелось вернуться в наш дом, как только ее выпишут. Но стало известно, что она беременна, и дядя запретил нам навещать ее.

Ходили слухи, что у нее, как у негритянок, фиолетовые соски. Сеньор каноник говорил, что, хоть она и не черная, от жизни ей ждать все равно нечего — так уж на роду написано.

И вот однажды в нашем доме что-то стряслось. Раздираемые любопытством, мы спрятались за стоящий в коридоре сундук и, перепачкав лица паутиной, просидели там, ожидая, когда дядя выйдет из своей комнаты. Он был неузнаваем: оброс бородой, хромал, опираясь на палку, и тяжело дышал. Врач тихо, будто по секрету, давал указания гувернантке, как ухаживать за тем, кто в нашем доме был громовержцем, хозяином ключей, книг и даже звуков. «Сердце, если сердце…» — говорил он тихо, очень тихо.

«Если сердце…» — вторило эхо в притихших комнатах с узорчатыми гардинами. Теперь качалка дяди покачивалась сама. Сама? Нет! Кто-нибудь из нас — я или брат, — слегка толкнув ее, лишенную законного владельца, приводил в движение, и она раскачивалась под тяжестью воображаемого тела.

Детей не пускают в плотно зашторенную комнату, где лежит дядя. Вечер наступает раньше обычного, так как серые тучи, точно саван, одели небо. Окна в домах, где усердно читают молитвы, освещены. На кухне заговорщически шепчутся слуги, но тотчас же замолкают при приближении детей. Телефон звонит не переставая. Фаусто незаметно проник в столовую, он хочет понюхать ненавистные розы, стоящие посередине стола. Цветы, только цветы любит дядя (больше ничего!) из всего того, что живет и дышит в этом мире, хотя он уважает каноника и ценит скромность его визитов.

Жасмин внимательно вслушивается, стараясь уловить хоть какие-нибудь звуки (или предсмертные хрипы?), которые всепоглощающие стены кабинета не выпускают наружу. Приходит врач, всего на несколько минут, выписывает рецепты, сокрушенно качает головой и рассеянно гладит белокурые волосы Жасмина. Слабый свет, проникая в полумрак комнаты, гаснет. Служанки шушукаются, одна из них, устав от работы, молится, перебирая четки. Дона Лаурентина, как милосердная монастырская гиена, пасет смерть, сидя у постели больного. Только что не воет. Двое мальчишек неотступно следят за ней, глядя на нее немигающими, отекшими от частых слез глазами, ожидая известия, которое взорвет их обиду и ненависть.

В доме, где господствуют два цвета: фиолетовый — опухших век, и восковой — лица дяди, — оплакивают покойника. Пришел осторожный, одетый, как того требует случай, медоточивый агент похоронного бюро. Этот сокрушающийся больше всех родственников застенчивый человек, гувернантка, сеньор каноник, сестра дяди, превратившаяся в черную тень, и двоюродные братья, которых мальчишки никогда не знали (они срочно прибыли из Регуа), заперлись в душной комнате и что-то обсуждают.

Неведома горечь утраты тому, кто ничего не имел. В какой-то миг Фаусто (так ему кажется сейчас) подумал, что все, абсолютно все — его собственная жизнь, необходимость этой жизни, его смерть — так же необъяснимо, как необъяснимо вдруг прервавшееся дыхание дяди.

Возможно, несколько позже эта проблема действительно будет занимать его. Однако возможное не всегда становится действительным. Во всяком случае, в первую четверть часа после смерти дяди слуги продолжают служить своему хозяину — они оплакивают того, кто постоянно истязал их; дона Лаурентина и сеньор каноник с особым тщанием одевают усопшего в его комнате. И только Фаусто и Жасмин чувствуют прилив жизненных сил. Горячая волна возбуждения захлестывает их.

— Мальчики, идите проститься с вашим дядей.

Дядя Алешандре вырос, стал огромным. Наверное, для него нужно делать гроб на заказ. Кажется, что он улыбается, но нет, уголки застывших губ чуть-чуть приоткрылись, и виден оскал зубов. Хорошо убрала покойника дона Лаурентина. Старалась. Она сделала все, что в ее силах, он будет выглядеть еще лучше, можно не сомневаться. Как усердно она его причесывает. Острые скулы, раздвоенный подбородок придают изваянию особую выразительность, но тот хитрый всевидящий глаз вечного следователя, тот характерный все запрещающий взгляд, в котором царит вето, навсегда погребен под опущенными веками.

Дети стоят тихо, недвижно, внимательно всматриваясь в лицо усопшего, молчат.

Следом за гувернанткой Фаусто и Жасмин так же тихо выходят из комнаты, изумленные увиденным, но морально освобожденные. Успокоенные? Ожесточившиеся? Кто их знает! Что-то странное бурлит, клокочет в их груди, жжет, причиняет боль. Может быть, это действительно боль, которой нет названия, но она, эта боль, это внутреннее жжение, преображает мальчишек, делает их иными, не похожими на себя самих. Они предчувствуют, что сегодняшний вечер в саду будет необычным, предчувствуют, что то, что бурлит и клокочет внутри них, выйдет, выплеснется наружу и затопит все вокруг. Летучая мышь трепыхается перед окном, кружит над колодцем, как бы совершая траурный облет: она чувствует смерть, но крылья ее чертят в воздухе неясные буквы слов, которые губы и учащенный пульс мальчишек расшифровывают: свобода, независимость, расправа. Да, слеза, которая повисает на ресницах Жасмина, кажется каплей крови. Фаусто смахивает ее. Они посматривают друг на друга, стараясь не встретиться взглядами. Присев на корточки, мальчишки прячутся в столовой. Взрослые входят и выходят, не замечая их, они решают важные, неотложные дела: необходимо зарегистрировать наступившую смерть на час раньше, тогда похороны смогут состояться завтра. Агент похоронного бюро не возражает: часом раньше, часом позже…

— Если этого не сделать, тело начнет разлагаться…

Конец фразы слышит Жасмин.

Идут приготовления комнаты и стола для покойника. Зажигают свечи. Все время приходят и уходят малознакомые люди. Бедные пришли первыми. Бесформенные, оплывшие жиром старухи читают молитвы, откидывают покрывало и, глядя на застывшую маску лица покойного, стараются запечатлеть в памяти его черты, сокрушенно вздыхают, присаживаются около гроба. Одни голосят, другие бормочут что-то невнятное, третьи каркают, пророчествуя, но все в рамках приличия. Всех их связывает одна и та же грязная веревка, все они увязли в трясине, вонь которой заглушает запах ладана, а объятья удерживают на поверхности. Лицемерие трансформируется в тоску. Эмоции рождают желчь, которая выходит наружу: каждый на что-нибудь жалуется. Спустя какое-то время переходят к анекдотам, к заслуженной ветчине и горячему кофе, к всевозможным сплетням, продолжая пускать слезу и обмениваться поддерживающими родственников крепкими объятиями.

Жасмин и Фаусто время от времени хотят удостовериться, что выставленное для всеобщего обозрения тело действительно сковано холодом смерти, недвижно, спокойно, почти дружелюбно, убедиться, что теперь все позволено. Их мучит жажда желаний, волчий голод по злу, если все, что дядя запрещал, было злом. Да, сомнений быть не может: дядя умер. Мальчишки потихоньку отправляются в сад. Проходя по веранде. Жасмин наступает на что-то теплое, но злое. Клыки Ланга впиваются в его икру. Жасмин чувствует, как горячая струйка течет по ноге, и ему кажется, что он истекает кровью! В темноте, совсем рядом, он видит малярную кисть. Можно дотянуться до нее рукой. Бульдог лает не громко, но не умолкает, готовясь к новой атаке. Занесенная над ним тяжелая, надетая на палку малярная кисть со всей силой обрушивается вначале на его спину, потом на голову. Глаза Жасмина от злости лезут из орбит: он уже не похож на херувима с благочестивых олеографий, всегда вызывающих жалость. Теперь даже они заражены смертью, которая поселилась в доме.

— Помогай, — говорит Жасмин, осторожно сдавливая шею оглушенного бульдога.

Животное не реагирует. Тогда Жасмин волоком тащит его вниз по лестнице.

— Топор! — просит он брата.

Дрожащий от страха Фаусто не смеет пошевелиться.

Жасмин знает, что топор, которым рубят деревья, хранится там же, где и садовые ножницы. Но не находит. Возможно, его взял садовник. Он молит Фаусто:

— Беги за ножом. Собака злая. Ты же знаешь это! Она должна умереть. Бульдог его, дяди. Убить эту тварь справедливо.

Я с трудом стараюсь преодолеть нашедший на меня столбняк. Теперь хотя бы из сострадания надо сделать то, что просит Жасмин, чтобы животное не мучилось.

Фаусто не до конца убежден в этом, но все-таки несет из кухни нож, которым разделывают мясо.

Жасмин неумело делает длинный поперечный надрез на горле Ланга. Кровь бежит из раны и тут же сворачивается. Бульдог бьется в судорогах, но все же пытается укусить. Перепуганный мальчишка отходит от собаки, и, только когда животное затихает и вытягивается, то ли умерев, то ли уснув, он подходит к бульдогу снова и вонзает в него нож. Он рассматривает рану, и теперь, сам не зная зачем, делает продольный надрез. Нож случайно находит сонную артерию, и агония животного прекращается. Около Ланга большая лужа крови.

Жасмин хватает своими окровавленными руками руки брата, трет их, пачкает ему нос и заливается смехом. Но на этом он не успокаивается, он подталкивает брата туда, в глубь сада, к тому месту, где дядя, бывало, стрелял из духового ружья, туда, где стоит курятник.

— Ну-ка, Фаусто, убей индюшоночка.

— Зачем?

— Для того, чтобы не только я…

— Но…

— Сегодня или никогда, Фаусто. Ну, ну, давай. Так надо.

— Но зачем?

— Затем, что надо.

Уже ночной мрак опускается на землю, а мальчишки все еще препираются между собой, но скоро над деревьями, серебря все своим неверным светом, взойдет луна, и она станет свидетелем удивительной смерти индеек.

Фаусто задушил первую и теперь, перепуганный, плохо соображая, что делает, душит и душит одну за другой, как будто исполняет данный обет. Охватившее его безумие заставило разум отступить. Несколько позже он будет вопрошать совесть о непонятной причине содеянного.

Теперь союз братьев скреплен кровью. Плохо соображая, что делают, они пачкают ладони и запястья в птичьем помете, мажут этим добром стены в кухне и смеются, смеются, как обезьяны, не переставая. Однако ярость Жасмина сменяется усталостью, на лице появляется тоскливое выражение.

Вдруг Фаусто что-то вспоминает. Это «что-то» приводит его в трепет. Откинув упавшую на лицо прядь волос, он, ничего не видя, пулей летит по коридору и, споткнувшись о приподнявшуюся половицу (сеньор каноник предупреждал: «Кто-нибудь здесь обязательно споткнется»), падает. Падая, он ранит локоть о торчащее острие гвоздя, но боль не останавливает его.

— Селестина, — кричит он молоденькой служанке, у которой кожа оливкового цвета, — иди помоги мне отмыть эту гадость! — И гордо показывает ей свое лицо и руки, на которых кровь спеклась с птичьим пометом. — Ну, три сильнее, чего боишься, — подбадривает он, когда служанка осторожно начинает мыть его. — Тебе нравится меня мыть, а? Селестиночка?

— Я исполняю свои обязанности.

— Селестина, а посмотри, что я могу…

— Если вы начнете снова… свои… Я уже видела! Оставьте эти глупости. Сейчас же вытащите руки оттуда. Опять за свое, как в прошлый раз! Бесстыжий! Бог знает что такое!

Фаусто, у которого глаза превращаются в две узкие, темные, поблескивающие щелки, с силой хлопает дверью и запирает ее. Прислонившись к ней спиной, он загораживает выход.

— Ты боишься меня, Селестина? Не бойся, я твой лучший друг!

— Вот еще, сопляка бояться. Напугал, как же! Было бы чего бояться, мал еще. Не выросло то, чего бояться можно.

Он краснеет от возбуждения, тошнота подкатывает к горлу, ногти впиваются в кожу, и его начинает трясти. Трясет так, что слышно, как стучат зубы. Он больше не сдерживается… пристально глядит на нее, теперь уже боясь ее насмешек.

Служанка старается сдержать презрительную улыбку, но она плывет на ее широком лице, и Селестина отворачивается.

Фаусто повелительно кричит:

— Дура! Смотри на меня. Видишь, какой я маленький!

Она, как загипнотизированная, повинуется, потом поднимает руку и бьет Фаусто по лицу.

Он морщится, кусает губы и тут же, как только гнев ее стихает, смиренно и чувственно прижимается к ней, пачкая ей белый передник.

Заметив это, он молит ее:

— Извини меня, Селестиночка!

— Подумаешь, удивил! Видали мы таких сопляков. Идите приведите себя в порядок.

Она снова с презрением улыбается, но теперь уже снисходительно.

— Марш отсюда, бесстыдник!

Фаусто опрометью несется по коридору навстречу брату, который точно магнит притягивает его. Он пританцовывает, подпрыгивает, как мячик, кидаясь из стороны в сторону. Жасмин ждет под лампой, свет которой, падая на золотистую шапку волос, увенчивает его голову короной.

— А знаешь?.. Здесь, в этой комнате, дона Рожелия.

— Ну? Так она же там не одна…

Белоснежные зубы Жасмина цедят какие-то слова. Он прерывисто дышит, как от быстрого бега, и заливается смехом. Смеется громко, неестественно. Так он никогда не смеялся.

— Повеселимся всласть, вот увидишь. А после еще кое-что похуже придумаем. Удобный случай отомстить этой стерве. Идем, Фаусто.

— Идем.

Все время скрипит лестница в особняке. Идут соседи, знакомые и знакомые знакомых на печальное торжество при свечах, где, точно аккомпанемент, звучит «аминь». Мрачные тени бдящих у тела покойного, колеблясь, печатаются на стенах. С поджатых бесцветных ртов летят, точно брызги слюны, суеверные высказывания и, споря, сталкиваются над трупом. Чья-то милосердная рука протирает спиртом каменное лицо усопшего, стараясь сохранить наведенную временную красоту.

Сейчас будут подавать первую чашку кофе. Жасмин под предлогом помощи прошмыгнул на кухню («Идите отсюда, вам здесь делать нечего!» — «Нет, я хочу помочь!») и, поспешно схватив поднос, торжественно, с трудом сохраняя равновесие, несет чашку доне Рожелии. Так торжественно, с таким почтением, что остается только сделать ей реверанс. Портниха нежно треплет по щеке этого бледного, взволнованного ангела, широко раскрытые глаза которого буравят ее взглядом.

— Сахар положен?

— Три ложки. Я же знаю, что дона Рожелия любит сладенькое.

Предвкушая удовольствие, она спокойно подносит к губам дымящийся ароматный кофе (две свечи сгорают, сеньор каноник зажигает новые). И тут, в этот самый миг, в комнате, где лежит покойник, страшный переполох: толстая дона Рожелия в свои сорок восемь лет с резвостью молодой косули прыгает со стула, лицо ее покрывает смертельная бледность; перепуганные плакальщицы в страхе приседают на корточки; по воздуху летит чашка и, падая, разбивается вдребезги, а на ничем не запятнанном покрывале покойника оказывается лягушка.

— Она живая! Она живая!

Это была ложь; она была дохлая. Жасмин очень хотел бы, чтобы она была живая, да, к сожалению, ему это не удалось. Чтобы она не шевелилась, он несколько раз проколол ее булавкой.

У нас было такое ощущение, будто мрачный, похожий на наш, но невероятно глубокий, бездонный колодец, местонахождение которого неизвестно, притягивал нас. Мы смотрели на мраморное, застывшее лицо дяди, вокруг которого сейчас читали молитвы, и сковавший его паралич был для нас, привыкших жить под его пятой, невероятным ослепительным событием, приводившим нас в восторг, был неизбежностью, которую предопределяли выходившие из повиновения силы, имя которым мы не знали, не могли дать, а может, не осмеливались.

— Это не дети, а какие-то звери! Кто бы мог подумать, что они способны на такое. Вроде дети как дети. Никто ничего плохого не замечал. Они так уважали сеньора доктора. А теперь, когда его не стало, вот вам, пожалуйста. Просто немыслимо! Действительно звери! Даже смерть не уважают.

Между тем именно эта смерть, эта неограниченная власть, уже начавшая гнить на столе, и еще здравствующая непоколебимая уверенность в раболепной покорности каждого и были причиной нашего безобразного поведения.

Теперь Фаусто ни в чем не хочет уступить Жасмину, который бросил ему вызов, заставил подражать себе и быть сообщником. Он берет его за руку и уверенно тащит за собой в темную комнату, откуда тело покойного было перенесено сначала в зал, а потом туда, откуда они только что вышли.

— Ты что?

— Подожди!

Они осторожно скользят между угрюмо стоящей мебелью, обходят углы комодов и платяных шкафов, стараясь говорить как можно тише. Фаусто оставил дверь приоткрытой, чтобы падающий из нее свет помог найти тот ящик письменного стола, который всегда заперт на ключ. Он уже знает: дергать за ручку бесполезно — ящик не поддается. Хитрая улыбка в темноте озаряет лицо Фаусто. Он бросает быстрый взгляд на туалетный столик, где лежит, как и положено, пилка для ногтей. Той стороной, что потолще, он пропихивает пилку в паз чуть-чуть покосившегося ящика, рядом с язычком замка (он проделывает это уже не в первый раз — сразу видно). Запор поддается. Маленькая рука легко попадает в ящик, что-то нащупывает, исследует и торжествующе вытаскивает заворожившую Фаусто коробочку.

Бледный-пребледный Жасмин склоняется над ней.

Фаусто вынимает из коробки, нет, из ядовитого бокала, ту самую штуковину из резины, которая при дневном свете не должна попадаться на глаза. Он хорошо знает, что это такое, потому что однажды уже видел подобную — она плавала развернутая в Санто-Амаро, и мальчишки постарше объяснили ему ее назначение.

— Что это такое?

— Эта штука, чтобы с женщинами…

— Хм!

Жасмин старается скрыть охватившее его волнение, у него даже ноги трясутся. Нет. Его сокровища совсем другие: блестящие пузырьки, которые выбрасывал дядя, перочинные ножи, перья птиц, всевозможные колечки. А эта белая, мягкая, дряблая, непристойная штука приводит его в ужас. И все же с наигранным бесстыдством он спрашивает:

— И что мы будем с ней делать?

— О, она нам пригодится. Мы за все отомстим попу, — говорит Фаусто, который уже ничего не видит и не слышит и, криво улыбаясь, предвкушает скандал.

Мальчишки снова в зале, где лежит покойник. Откуда столько цветов? Запах их одурманивает. Они усаживаются друг подле друга на краешек скамьи — опустив глаза, сама кротость, можно подумать, раскаялись, — и молчат. Покорно выслушивают упреки и обвинения. Потом начинают кружить вокруг каноника, приставая к нему с вопросами:

— Сеньор каноник, а если стол снова начнет стучать, как тогда, вечером, может, дядя заговорит с нами?

— Какой глупый мальчик!

— Но, сеньор каноник, тот раз…

— Замолчи, Фаустиньо. Веди себя пристойно. — И он указывает на гроб, тем самым говоря, что сейчас не время.

Фаусто пожимает плечами, продолжая кружить вокруг святого отца, который уже выходит из себя и гонит прочь нечестивца.

Жасмин приходит на помощь Фаусто:

— Сеньор каноник, ведь смерть не всесильна, так ведь?

— Мальчик это должен знать.

— Ну да, знаю, но… Что же все-таки главное? Сеньор каноник говорит…

— Сейчас не время обсуждать подобные вопросы.

Фаусто как бы случайно толкает к гробу священника, и тот, потеряв равновесие, тяжело падает на покойника. С отвращением святой отец отстраняется от него, потом, придя в себя, нервно трет руки, вынимает носовой платок, который не забыл спрыснуть одеколоном, и… В этот самый момент на пол из его кармана падают на глазах у всех, как белые сопли, развернутые рубашки Венеры.

— Ах!..

Общий вздох, и опять тягучее молчание хранят святоши, стыдливо глядя на греховные причудливые пятна, покрывшие весь пол у гроба.

И все-таки едва заметная, почти неуловимая улыбка блуждает по лицам сидящих у гроба, но скоро, очень скоро исчезает. Дона Лаурентина оскорблена, она, тяжело дыша, наклоняется, становится на колени, намереваясь подобрать позорящие ее честь вещицы, убрать их с глаз, которые следят именно за ней. Только теперь каноник опускает свои заплывшие жиром глаза и в ужасе вылетает из комнаты. Сейчас даже самые сдержанные не могут победить улыбку. Улыбка побеждает все: смерть, чины, сан. Но кое-кто взбешен.

— Это они! Это они! — в внезапном озарении кричит каноник, указывая на мальчишек, которые, вырываясь от старух, пытаются выскочить за дверь.

— Мы должны посадить их под замок, — изрекает дона Лаурентина, обращаясь к прислуге, стоящей на страже интересов тех, кто платит. — Недопустимо, чтобы дети были предоставлены самим себе и вели себя подобным образом.

Если может быть постель жесткой как камень, от которого бессонной ночью ноет все тело, то такой я помню свою постель в ту самую ночь. Арестант, бессильный что-либо предпринять! Однако бессилие свое мы чувствовали недолго. Брат распахнул окно. Нет, убежать, выпрыгнув из окна, мы не могли. Черная, атласная, зло поблескивающая гривой, река, точно норовистый конь, выказывая свою силу, дыбилась под ударами хлыста холодного лунного света. Мы даже не думали о том, чтобы прыгнуть вниз: до земли по меньшей мере было пять метров.

Жасмина осенило. Жасмина ли? Или Фаусто? Неважно. Мы выбили фрамугу над дверью, которая вела в комнату, смежную с той, где лежал покойник (странно, как это они не слышали? Впрочем, они были поглощены беседой о добродетелях и пороках усопшего), влезли на шкаф и очутились в соседней комнате. Да, из этой операции мы вышли потрепанные: платье было изорвано, руки и ноги порезаны и исцарапаны. Это было началом нашей зловещей славы: теперь мы не принадлежали этому дому, этой касте, этому миру, которому принадлежали все, кто остался там, за стеной.

Они в комнате, которая была комнатой матери. Здесь висит ее портрет, самый обычный портрет, с которого мать смотрит на них своими сумасшедшими глазами. Иногда такие глаза бывают у Жасмина. Он берет книгу в кожаном переплете (она оказывается Библией), стучит по ней, как по барабану, щеткой, найденной на туалетном столике, и кружится, кружится под все ускоряющуюся дробь на одном месте до полного изнеможения, потом падает на колени перед старой выцветшей фотографией, задыхаясь от рыданий. Распухшая рука Жасмина испачкана кровью, он выдавливает несколько капель и смешивает — священный союз — с каплями крови на слабых запястьях Фаусто. Он очень осторожно вытаскивает осколки стекла, впившиеся в кожу.

— Мамочка, — говорит он тихо и проникновенно, встав перед портретом, как перед алтарем, на колени.

Фаусто трясет его за плечо, перепуганный отрешенным видом Жасмина, застывшего как изваяние.

Да, в тот самый момент мы посадили на трон богиню безграничного безумия и поклонялись безрассудству, которое то захватывало нас целиком, то отступало. А может, это игра моего воображения и все это я выдумал? Может, мы в призрачном ускользающем лунном свете рассматривали блеклый, но выразительный портрет матери?

Жасмин уже в коридоре, он не может бездействовать. Фаусто хватает его за локоть, и они осторожно, на цыпочках направляются в столовую. Они возбуждены, одержимы желанием чего-то (чего именно, они сами не знают). Их фантазия не истощается. Теперь они бьют посуду в столовой, ту посуду, что предназначалась для особо торжественных приемов, в том числе китайский фарфор, предварительно, чтобы не было слышно, заворачивая каждую вещь в салфетку или скатерть. Вдруг блуждающий взгляд Фаусто задерживается на букете роз, стоящих на столе. Он хватает его, сжимает в руках, мнет, рвет, потом опрометью бросается к уборной. Там он заталкивает их в унитаз и мочится. Громко скрежеща зубами, он вскидывает вверх в виде буквы «V» свои худые руки, как чемпион на стадионе.

— Жаль, что не могу…

— Я сейчас это сделаю. Отвернись.

Потом они открывают все краны в ванной комнате. Пусть хлещет! Вода! Вода! Все в ее власти. Прозрачный язык ее просто, бесхитростно смывает, уносит все, как бегущее время, охлаждая пыл, притупляя боль. Но дона Лаурентина пришла вовремя. Следом за ней сбегаются все. Град пощечин сыплется на осквернителей. Даже самая смиренная из служанок, войдя в раж, тоже дает под зад коленкой Фаусто. Но сеньор каноник останавливает карающую руку: они, эти дети, хоть слепы и глухи к добру и не ведают, что творят, — все же хозяева, наследники.

Прикрывая лицо рукой, Жасмин повредил себе локоть. Фаусто трет ногу и распухший нос. Но все это пустяки. Главное — они отомстили, отомстили, как могли, в эту знаменательную ночь, и теперь, усталые, но довольные собой, опьяненные реальностью и монстрами фантазии, отправляются спать.

— Мальчики должны присутствовать на похоронах, — извещают нас на следующее утро. — На панихиде можете не быть, но на похоронах — обязательно.

Да, когда мы смотрели на бренные останки нашего мучителя, у нас даже мысли не возникало, что перед нами высшее существо. (Тот вечер, стук молотка, благословения, гробовщики, бывшие министры, начальники разных отделений, вереницей проходящие у гроба, перевитые вздувшимися венами руки усопшего, скрываемый страх святош, елейные объятия и рыдания сблизили Фаусто и Жасмина, держащихся за руки, толкнули их, таких непохожих, друг к другу.)

Лежащий в гробу покойник кажется отгороженным от всех присутствующих. Как страшно выглядит дона Лаурентина! Горькие складки легли на покорную кожу лица. Все восторгаются венками и речами. Когда крышка гроба опускается, удовлетворенная смерть отступает. Похоронная процессия движется по направлению к мраморному склепу. Мальчишки слышат замусоленный поцелуями шепот. Среди крепких, рослых фигур они кажутся себе маленькими и боязливо почесывают смазанные зеленкой укусы крапивы. Они не плачут, не разговаривают, не жалуются, не двигаются. Под заступническим крылом каноника они смотрят, как гроб вносят в склеп. Размягченные ведьмы с крючковатыми носами соболезнуют им: «О, как несчастны должны быть эти бедные ангелы».

Усталый Фаусто борется с собой, старается сбросить охватившую его меланхолию, избавиться от головокружения, которое вызывает представшая теперь его глазам мрачная мистерия похорон. Жасмин тяжело дышит, тошнота все время подступает к горлу, бесконечно долгий день вымотал его, опустошил, оставив в сознании вопросы, которые детский мозг еще не способен сформулировать. Сильно пахнет потом. В развороченной земле кишат черви. Жасмина тошнит. Он что-то говорит канонику, тот отводит его в сторону, тем самым спасая от объятий, последних приторных поцелуев и прощаний.

На обратном пути лицо одной из женщин, одетых в траур, сияет улыбкой. Это сестра дяди, которая приехала с Севера. Нет. Не совсем так: теперь она тетя, да, их тетя, глава семьи.

— В завещании — теперь уже можно это сказать детям, — говорит каноник, — дядя назначил вашей опекуншей свою сестру. Вы должны уважать ее, она этого заслуживает, но помните, рука у нее твердая, когда в том есть необходимость. Ведите себя как следует. Я не хочу думать, что вчера…

— Не стоит говорить о том, что было вчера. Забудем прошлое, — говорит тетя.

Она вырастает в их глазах. Даже бородавка, висящая на ее шее (отмечают они), кажется им чем-то значительным. У нее голубоватый профиль, откинутые назад по старой моде волосы, подбородок, выдающий дворянское происхождение, и ничего не выражающие бесцветные глаза.

— Будем стремиться к взаимному пониманию. Я готова, можете мне верить, выслушать все ваши претензии.

— Ох!

— Что вас пугает, мальчики?.. — На ее лице появляется подобие улыбки, улыбки хозяйки ключей, мебели, слуг, бедных. — Будем ужинать, не так ли? И спать, — заключает она, — нам всем необходим отдых.

Фаусто и Жасмин склоняют головы. Тетя закрывает окна, и яркие, лихорадочные краски заката чахнут на западе и в их душах. Все становится на свои места. Голоса стихают. Великая сила свободы — или иллюзия свободы, — которая ими владела, притаилась в деревьях сада, окутанного ночным покоем, в тайниках колодца, в укромных уголках, где дети хранят свои реликвии, в душах, исполненных бунта.

По субботам моя сестра не ходила больше на вечерние занятия в институт. Хотя врач строго-настрого запретил ей работать вечерами, потому что после каждой бессонной ночи зрение ее ухудшалось, она все ниже нагибалась над шитьем, роняя слезы, и все так же сидела за швейной машиной.

«Если мне когда-нибудь придется делать тонкую работу, я пропала», — говорила она. Она боялась испортить дорогую ткань слезами и, вздыхая, вытирала их тыльной стороной ладони; лицо ее от этого начинало пылать. Целую неделю она сражалась с километрами материи — выкройки присылали от Казау — и к субботе совсем слепла от напряжения. Постепенно голова ее почти ложилась на машину, но она продолжала упорно нажимать педаль и шить до утра. Казалось, она молча и внимательно слушает длинные, невеселые истории, которые шепчет ей на ухо челнок. А шершавый тик солдатских мундиров струился между ними, между женщиной и машиной, и весь был мокрый от слез.

Комнату освещала лампочка в пятнадцать свечей, но нам и это было не по карману, и в конце месяца мы зажигали керосиновую лампу. Когда же мы могли заплатить за электричество, к лампочке прилаживался картонный козырек, чтобы свет падал в сторону сестры. Вся остальная комната была погружена в темноту: еле угадывались очертания стен, мебели, оконных стекол, по требованию легионеров Гражданской обороны заклеенных полосками бумаги крест-накрест. В углу, в островке света, сидела за машиной сестра.

— Ну? — спросила меня мать, едва я вошел. Она тоже что-то шила, сидя на низеньком стульчике, и сейчас перекусывала нитку. Она пристально посмотрела на меня, не вынимая нитки изо рта.

— Ужинать, мама.

Едва я произнес эти слова, педаль машины остановилась. Я сел за стол, понимая, чем вызвана это внезапная тишина, затылком ощущая устремленный на меня взгляд сестры. Я чувствовал, что и мать не тронулась с места, и перекушенная нитка, наверное, еще свисала у нее с губ.

— Дай поесть, — повторил я и ниже наклонился к застилавшей стол клеенке.

Мать опустила с колен на пол груду одежды, воткнула иголку в платье и встала, тяжело вздохнув.

— Я так и знала, — сказала она, — ну что ж, делать нечего: будем ждать.

Она подошла ко мне и устало оперлась о стол. Руки ее, потемневшие, растрескавшиеся от щелока, все в порезах от кухонного ножа, дрожали.

— Значит, не взяли обратно? Извинились хоть?

Я ковырял ногтем клеенку.

— Подождем, — снова сказала она, — не всегда же так будет. Что он, совсем бессердечный, твой начальник?

Она вышла из комнаты, и швейная машина застрекотала еще громче и яростней. Я повернулся к сестре — она была целиком поглощена работой. Ноги ее не поспевали нажимать педаль, на шее вздулись вены. Глаза следили за иголкой, прокалывающей ткань; голова была низко опущена. Ее фигура, казалось, утопала в беспорядочно разбросанных кусках материи и обрывках ниток.

Из кухни доносился звон тарелок, щелканье водомера. Вскоре появилась мать, неся ужин.

— Мог бы и отца подождать…

На стол вспрыгнул кот.

— Брысь отсюда! — Мать спихнула его со стола. — Вот сейчас отец вернется и устроит скандал… Ты же знаешь: он не любит, когда ужинают порознь.

Я торопливо жевал рыбу вместе с костями и, не теряя времени, налил себе стакан вина.

— И будет прав: что это за ужин такой… Сын ест сейчас, отец потом… Табор какой-то цыганский, а не семья.

Она сидела передо мной; на лоб свисала прядка волос, все лицо было в мелких морщинах, глаза часто моргали. Она всегда так моргала, когда размышляла о чем-нибудь или чувствовала себя побежденной.

— Но они хоть всегда вместе, — продолжала она, — и работа у них есть…

— У кого? — спросил я с набитым ртом.

— У цыган.

Сверху очень громко и гнусаво донеслись позывные Би-би-си, но сосед тут же уменьшил звук, и все стихло. Мать недовольно покачала головой:

— Наверняка сядет, вот попомните мое слово. Еще слава богу, что у нас нет приемника, а то подумали бы на нас.

— Да ну их! — сказал я. — Когда-нибудь им всыпят как следует, придут англичане, тогда посмотрим, что к чему. Когда-нибудь…

— Помолчи-ка, сынок. Нам и без того хватает бед. Голодать, конечно, несладко, так ведь война еще хуже.

Я зло жевал. Каждый кусок хлеба, каждый глоток вина сопровождался словами, которые часто повторяли в то время мои товарищи: «Мы тоже на войне, прежде всего война, прежде всего война». Каждый день был похож на другой: со всех сторон нас окружали свастики; мы дрались с господами, носившими на лацкане пиджака нацистскую эмблему; мы видели, как приветствуют теперь студенты преподавателей — по-военному вскидывая руку, — и угрызения совести не давали нам покоя: «Это гораздо хуже, чем война, в тысячу раз хуже…»

Но мать хорошо знала меня и ждала удобного момента, чтобы снова задать свой вопрос:

— Так, значит, они тебе ничего не сказали?

— И ты туда же! Что они могли мне сказать? И что ваша милость желала бы от них услышать?!

— Ну, не знаю… — Она медленно почесала голову шпилькой. Мне стало жаль ее. — Нехорошо это. Нельзя так вдруг, без всяких объяснений увольнять человека.

Я даже улыбнулся.

— Объяснения!

Мать спокойно продолжала:

— Что ж, будем надеяться, больше ничего не остается. — Она уже думала о своих бедах — их с каждым днем становилось все больше. Помолчав минуту, добавила: — И ваше лицейское начальство тоже хорошо: все только для богатых. Я говорила отцу, да разве он послушает… Суп будешь?

Я покачал головой.

— Ты ведь ничего не ел. Поешь супу.

— Я сыт, спасибо.

— Если бы твой отец послушался меня, все было бы в порядке. А так ни образования, ни профессии. Все его упрямство. В наше время люди со средствами — не нам чета — и те слышать не хотят о лицее. И они правы! Только промышленные училища или торговые курсы дают сейчас работу. А все остальное ерунда. Правильно сделал тот, кто не поддался на эту удочку.

Было слышно, как квартирант соседей свистит служанке. Он звал ее этим долгим, скорее птичьим, нежели человеческим свистом, настойчивым, но не пронзительным, не резким, не вульгарным. Такая любовная трель, рулада-призыв была в ходу среди деревенских сердцеедов, студентов из провинции, среди крестьян-каменотесов, приехавших в город на заработки, среди мальчиков на побегушках.

— Слушай! — сказала мать.

Но внимание ее привлек не свист, а звон колоколов Биг-Бена, доносившийся сверху, из соседского приемника. Устремив взгляд на стенные часы, она сосчитала удары и грустно вздохнула:

— Да, десять часов ровно. А отца все нет.

Сестра торопливо порылась в коробочке для шитья:

— Успокойся! Деньги кончатся — прибежит. Разве не так? Пока есть дружки и вино, семья только в тягость.

— Плохие у него друзья, — сообщила мать будто по секрету. — Были бы хорошие, живо пристроили бы твоего брата. — И добавила сдержанно, словно размышляя вслух: — Хотя одно дело друзья, а совсем другое — знакомства.

Одете щелкнула крышкой коробочки.

— Вечно ты его оправдываешь, мама. — Она снова принялась за шитье, движения ее были проворны и точны. — Ей-богу, надоело: в этом доме только и делают, что оправдывают себя или других.

Я закурил прибереженную к ужину сигарету. Кот потерся о мои ноги, тронул их когтями. Я отшвырнул его под стол.

— Дикарь! — тут же закричала сестра.

Одним прыжком кот взлетел на тростниковую полочку, сшибив висевшие над ней портреты. Разгневанная Одете, резкими толчками двигая материю под иголку, закричала, что в этом доме нет ни минуты покоя, что оставаться здесь невыносимо, что она надрывается день и ночь, что нечего срывать на ней с матерью свои неудачи.

— Если хочешь отомстить, так отомсти тому, кто виноват! И не смей мучить нас и бедное животное.

Я терпеливо пристраивал портреты на прежнее место — рядом с гипсовой цыганкой и ловцом жемчуга с шелковой сетью. Тут же висела литография в позеленевшей железной рамке, изображавшая президента доктора Теофило Брагу. Американский календарь, который прислал нам мой дядя из Фолл-Ривер, штат Массачусетс. Фотографии, запечатлевшие отца во время первой мировой войны, торжественный обед железнодорожников в Оутра Банда и прочие древности.

— Готово, — сказал я и направился к выходу. — Мне надо встретиться с одним парнем, выяснить насчет конкурса.

— Опять конкурс? — спросила мать. Она присела на стул. — Мало извели гербовой бумаги?! На деньги, которые дерут за эти конкурсы, можно прокормить полдюжины семей. Опять небось книжки понадобятся?

— Не понадобятся. Тут самое главное — уметь печатать на машинке…

Мать не дала мне закончить:

— Машинка, проклятая машинка! — Она умолкла, удрученно покачивая головой. — Опять эта машинка, будь она неладна. Сколько денег истратили на твой лицей, а печатать тебя там так и не выучили.

— Я пошел, мама.

Но ее вдруг осенило. Она зажмурилась, как всегда, когда воодушевлялась какой-нибудь идеей.

— Послушай-ка, — сказала она лукаво и таинственно. — А что, если отцу поговорить с Гедешем? Ведь у него в конторе, в Камполиде, когда-то была пишущая машинка! Или я путаю?

— Не всякая машинка подходит, мама. Все зависит от клавиатуры.

— Но у него была прекрасная машинка. Фирма покупала все только самое лучшее. Пусть отец попросит разрешения, чтобы ты там попечатал. Вот и поупражняешься. Господи, да куда же он запропастился, твой отец?!

— Я за ним не пойду, не надейтесь, — сказала Одете. — Шико нужно, пусть он и идет.

Все это были одни разговоры. И мать, и сестра, и я прекрасно знали, что мужчин вообще не вытянуть из таверны, мужчин, а уж отца-то тем более. Я видел, как мать и сестра поздно ночью ходили из кабака в кабак (там обычно висит на стене объявление «О политике не говорят»), пока не отыскивали отца где-нибудь у стойки, за тягучим, бесконечным разговором. Я видел, как они караулят у дверей — внутрь, в царство вина и мужчин, они войти не решались — и знаками пытаются выманить его на улицу.

— Он послушается, Дете. Сегодня он послушается. Я хочу, чтобы он поговорил с твоим братом относительно машинки.

— Поговори с ним сама, мама…

— Нет, Шико, сынок, ты ведь в курсе дела.

— А платить кто будет? — спросила, словно невзначай, сестра, подпарывая кончиками ножниц нитки.

— Ах да, верно: за машинку надо платить. Скажи ему, Дете. Если он придет не очень злой, выбери момент и скажи.

Одете недобро улыбнулась.

— Сказать? Только этого не хватало. А деньги чьи?

— Но все-таки… Если ты попросишь, он даст…

— Это ты дашь. Нет, мама, я теперь такая. Ни одного тостана не дам, пока не закажу себе новые очки. Слышишь? Ни од-но-го!

В ярком свете, среди груды раскроенного материала, валявшегося на полу, сестра сама была похожа на тряпичную куклу. Когда она говорила, ее неестественно изломанная тень металась по стене и, казалось, вот-вот упадет на нее.

— Нет уж, сударыня. Довольно с меня.

Мать стала подметать комнату, собирая валявшиеся повсюду обрезки ткани. Время от времени она взглядывала на часы и вздыхала. Одете встала, вытерла лицо платком и отряхнула платье от приставших ниток.

— Пойду к галантерейщику за материалом.

— Подожди еще чуточку. Отец вот-вот придет.

— Зачем? — ответила Одете. — Все равно это мои деньги. Ты запомнила, что я сказала? Хватит! Сегодня рассчитаемся.

Она вышла. Мать оперлась о метелку, повторяя покорно:

— О господи, господи. — Она подошла к швейной машине, закрыла ее крышкой, а сверху — ситцевым чехлом.

Было слышно, как за стеной сестра гремит стульями, выдвигает и задвигает ящики комода, хлопает дверцами шкафа; все ходило ходуном.

— Вот истеричка… — пробормотал я.

— Бедная она… — прошептала мать. — Одни несчастья. Сколько на нее свалилось… Окулист сказал, что теперь никакие стекла не помогут. Воспаление…

Снова послышался нежный свист. Одете уже притихла, успокоилась; любовный призыв, могучий, трепетный и безразличный к ее гневу, к нам, ко всему на свете, звучал в ночи особенно четко. Мать поднялась и пошла на кухню: в дверях, обернувшись, еще раз посмотрела на часы.

— Ну где его носит так поздно?!

Она стояла в дверях и словно требовала ответа у меня или у стенных часов, словно призывала весь свет к справедливости и здравому смыслу.

— Пойду поищу его, — решила она, тряхнув головой. — Сидит, наверно, в «Пещере» или в «Зеленой двери», как всегда. Пойду. Дете!

Свист прервался.

— Ты что, не слышишь? — крикнула она в коридор. — Зачем она пошла к себе, ты не знаешь?

Мать вышла из комнаты, не дожидаясь моего ответа и по привычке разговаривая сама с собой. Я пошел надеть пальто. Свист возобновился, а из комнаты моей сестры ясно послышался плач и какое-то бормотание. В ту же минуту мать оказалась возле меня. Руки ее бессильно висели вдоль тела. Она сурово посмотрела на меня.

— Что ты наделал, Шико?!

Она рухнула на кровать.

— Я? А что я сделал?

Она выпрямилась, но тут же, зарыдав, сжала голову ладонями и опять упала на кровать.

— Что ты наделал, сынок… Что ты наделал…

— Да объясни же! Скажи толком, что случилось!

Но она мне не ответила. Она качала головой из стороны в сторону и бессвязно лепетала сквозь рыдания:

— Только этого позора мне не хватало на старости лет… Господи! Только этого не хватало… О господи, за какие грехи посылаешь ты мне еще и это?! Ответь мне, господи!

— Да что стряслось? Скажи толком, черт возьми!

Мать громко всхлипывала. Кто же мог вынести такую жизнь: вечные тревоги за мужа, за сына, за дочь. Она плакала, шмыгая носом.

— Господи, господи! За что караешь?!

Сестра поспешила к ней на помощь. Она не плакала, но лицо ее было неузнаваемым — щеки опухли, глаза воспалены. Не лицо — сплошная рана. Она обняла мать и принялась успокаивать ее.

— Перестань, перестань, успокойся, я попрошу денег у отца. А если он не даст, то галантерейщик поверит в долг.

Она старалась не встречаться со мной взглядом и, вся дрожа от еле сдерживаемых рыданий, отчаянно вцепилась в мать, уговаривая ее не плакать.

— Не мучь себя, забудь про эти деньги…

Я услышал, как поворачивается ключ в замке, и поспешно сказал:

— Мама…

Одете, вне себя от бешенства, повернулась ко мне:

— Вор. Подлец. Хорошо, хоть не все спер, подонок!

И такая ненависть была в ее словах, что я вспыхнул.

— Спер? — Я был ошеломлен. — Нет, Дете. Честное слово, я не брал денег. Клянусь тебе… Дете! — услышав, что входная дверь тихонько приоткрывается, я понизил голос. — Клянусь тебе, Дете. Ты их, наверно, потеряла. Ты слышишь меня, Дете?

Дверь еще не закрылась. Отец, очевидно, прислушивался.

— Бессовестный! — громко крикнула сестра. — Вор! Паразит!

Я схватил ее за руку, чтобы заставить замолчать. Она плюнула мне в лицо.

— Паразит! Паразит! Паразит!

Заглушая голос Одете, гулко хлопнула дверь.

— А-а-а! — протяжно закричала мать, и крик ее оборвался, когда волосатая рука отца разрезала воздух.

— Ах ты, гад, — зарычал он, ударил меня кулаком в грудь и прижал к стене, обхватив обеими руками.

— Мама, скажи ему, чтобы не дрался…

Я вдруг перестал слышать; теплая струйка крови потекла изо рта.

— Мама, скажи ему…

Я застонал. Стиснув зубы, рванулся вперед, что-то упало, и я почувствовал под ногами тело отца.

Потом я выбежал на улицу.

…Я уже давно не видел матери. Последний раз мы встречались тайком, соблюдая все предосторожности, и встреча наша напоминала свидания в тюрьме, только заключенный был на свободе. Мать принесла мне кое-какую одежду, денег и сигареты.

Я надеюсь снова увидеть ее, но понимаю, почему она так долго не появляется, — денег нет, как всегда. Так ли это или я придумываю оправдания? («В этом доме только и делают, что оправдывают себя или других», — говорила когда-то моя сестра Одете.) Но ведь мне нужны носки, чистая рубаха и галстук. Как только я раздобуду все это, отправляюсь в министерство к доктору Матеусу выяснить насчет конкурса. Я скажу, что пришел от его родственника, сеньора Жулио из Эштасау, кто он ему там — шурин, что ли.

Когда я последний раз виделся с ним, он долго думал, прикидывал так и эдак и наконец обещал куда-нибудь меня устроить. «Посмотрим, посмотрим…» — сказал он мне тогда.

Голые бледно-желтые стены, черный пол, красные, строгих очертаний станки. Все пронизано тишиной. На пепельно-сером потолке — тусклые лампы. Окон нет.

Рабочие в белых комбинезонах и пластмассовых касках с буквами I.H.S.V., группами по тридцать три человека. Черты их лиц похожи на линии станков, движения автоматичны. Никаких кнопок, никаких рычагов, только легкие прикосновения к полированным поверхностям.

И ни единого слова.

Правилами требовалось, чтобы во время работы мозг был совершенно свободен. Перед тем как войти в цех, рабочие проходили камеру гигиены и умственной декомпрессии. В ней отсеивались все заботы, все склонности и привязанности, все человеческие проблемы; отчужденные от личности, они переставали существовать.

Пустота, которая поначалу, казалось, только окружала их, теперь стала грубой, непреодолимой и беспощадной силой.

Уют домашнего очага мало-помалу забылся в безликих современных жилищах. Кров для каждого человека заменился общей семейной крышей. На дорогах исчезли указатели, по которым раньше было видно, где начинается и где кончается деревня Масас. Это произошло в то время, когда поселку стало безразлично его имя, когда исчезло все, что было связано с Масасом: романская церковь, мавританский мост, позорный столб и тридцать с чем-то старых каменных домов под соломенными крышами. В том, прежнем, Масасе женщины и старики еще подолгу судачили, стоя в дверях и приглядывая за детьми, пока мужчины были заняты своим тяжким трудом в поле.

Три года назад фабрика выросла и своими щупальцами задушила деревню. Вдруг оказалось, что все собаки отравлены, а дороги потрескались так, что движение стало невозможным. Но покорные своей судьбе, люди не хотели ничего замечать. Кое-кто еще наигрывал печальные мелодии, тоскуя о прошлом, но никто не остался в стороне — фабрика всем нашла применение, всех поставила на службу себе.

Потом в Масасе перестал останавливаться поезд. С путей убрали вагоны. В сосновом бору опали последние иголки, и он сгорел. В борьбе с огнем погибло несколько человек.

Фабрика целиком поглотила жителей Масаса, так что они почти уже и не говорили о ней. Когда же говорили, то оставались безвольны. Даже когда пытались захватить вагоны, узнав, что железнодорожников переводят на другие станции. Но никто и не отчаивался. Да и некогда было. Работа на фабрике начиналась в семь часов утра, и шестнадцать часов подряд они были заняты.

Перед администрацией все же стояли кое-какие проблемы: одни рабочие хотели знать имена директоров, начальников смен, управляющих, служащих из конторы, контролеров — одним словом, руководства. Другие интересовались, какой банковской группе принадлежит фабрика. Были, наконец, старики, которые еще помнили, как однажды колоссальные грузовики, управляемые хрупкими людьми, привезли на большой склад огромные ящики и тут же уехали. Несколько недель из трубы и окон склада валили клубы дыма. Затем открылась главная дверь, на пороге появился высокий человек с миндалевидными глазами, одетый в хаки. Он-то и начал преобразовывать Масас или то, что осталось от деревни с этим названием.

Куда-то исчезли старики; предполагалось, что их, как и железнодорожников, перевели в другие места. Или бросили в ямы с негашеной известью.

Географические карты были отобраны, а книги подверглись оценке компьютера, который по причине неверно составленной программы навсегда похоронил их в своем металлическом чреве — кладбище всех вопросов, — дав краткий ответ: «До будущих времен».

«Что же мы производим?» — как-то спросил один рабочий. И его сразу перевели куда-то. Другой любопытный так и не проснулся наутро. И все онемели. Квартиры тех двух передали другим. Фабрика весьма одобряла глагол «иметь». Молчание, сургуч, пламя.

Женщины работали, работали, работали отдельно от мужчин. Мало-помалу пропадало желание: в камере гигиены и умственной декомпрессии был коридор со светящимися стенами; изо дня в день там стерилизовали мужчин и женщин. Мужчины были жирны как боровы, а женщины сухи как палки. Им, усталым импотентам, оставался только короткий сон со снотворным и — работа, работа.

Дороги поросли травой, асфальт потрескался. Даже бетонированное покрытие — в Масасе был экспериментальный участок дороги, единственный на всю страну, — рассекли ужасные трещины. Транспорт исчез. Оставшиеся грузовики ржавели. В газетах не было необходимости, Жизнь вокруг фабрики стала совершенно изолированной и полностью обособленной.

Сотни рабочих, шеренгами по четыре, выходили из главных ворот и останавливались перед фабрикой. По сигналу строились, по сигналу расходились по домам. Ужинали консервами, не отрывая глаз от телевизора. Им показывали огромное количество фильмов о давно вымерших животных и растениях. Ужин завершался поглощением пяти литров воды — для нормального функционирования почек. Засыпали со снотворным. Резкий сигнал побудки, построение и — маршем — в задние ворота, в камеру гигиены и умственной декомпрессии.

Они старели. Детей не было. Женщинам, по каким-то причинам не поддававшимся стерилизации, делали аборт. Медленно-медленно деревня, эта страна, этот мир обезлюдели. Оставшиеся уже не смотрели друг другу в лицо, они избегали друг друга.

Наконец на фабрике остался один-единственный рабочий — огромное существо весом в 120 килограммов, смутно помнившее, что его номер состоит из семи цифр и начинается то ли на три, то ли на пять, а может быть, и на пятьдесят семь. Он получил приказ уйти с фабрики в полдень — в этот час фабрика закроется навсегда. Он вышел из ворот на площадку перед фабрикой и, дождавшись сигнала, пошел домой.

Фабрика прекратила свое существование.

Рабочий смотрел телевизор и вдруг вспомнил: он — нечто большее, чем номер 597 532. Он — Лусиано Г., 64 года, вдовец, лесник. И вдруг он почувствовал желание, молодую силу. Правая рука потянулась к ширинке. Кадр на экране превратился в миллионы бессмысленных параллельных линий, белых, черных, серых. Он позвал жену:

— Лусиана!

Много лет назад ее убила фабрика. Позвал дочь:

— Лусинья!

Фабрика погубила и ее. Позвал сына:

— Лусьяниньо!

Его тоже погубила фабрика.

Он обернулся. Подошел к окну. Трещины на дороге затянулись. Вдалеке он увидел позорный столб. И подъехал первый автомобиль. Целая семья. Лусиано слышал, как они говорят, но некоторых слов не понимал. Он распахнул окно и, во весь рот улыбаясь приезжим, вне себя от радости закричал:

— Кукимпровтакаое постмасум!

Приезжие ошеломленно смотрели на него: они-то думали, что здесь живут люди. Подхватив чемоданы, они уехали.

Старый лесник отчаянно крикнул им вслед:

— Крофтве йайфут гойбелалди!

Но было уже поздно.

Рано-рано утром меня будит шепот жены:

— Из Кашкаиша звонил Фафе… Лиссабон окружен войсками…

— Ну и что? — бурчу я недовольно и глубже зарываюсь в одеяло. — «Ультра» затеяли очередной переворот… Я сплю…

Но тревога холодными пальцами уже прошлась по телу, прогнала сон.

Через минуту жена тихо, совсем тихо, словно боясь поверить, говорит:

— Работает только радиостанция «Клуб»… Просят без особой необходимости из дому не выходить.

Военный переворот? Конечно, очередной путч! Ничего другого не могу себе представить.

Встаю. Я уже готов услышать стук последнего камня по крышке гроба. Выглядываю из окна. Редкие прохожие. Спешат, торопятся. Пытаюсь поймать радиостанцию «Эмиссора насьонал». Ни звука. Зато телефон разрывается: по проводам спрутом ползет паника. Звонок все настойчивей, все громче.

Это Карлос де Оливейра.

— Да! Да! Это ты, Карлос? Что происходит?

Он задает мне тот же вопрос.

В восемь часов «Клуб» передает странное сообщение:

— Говорит Командование Вооруженными Силами! Мы не хотим кровопролития.

И снова тягостное до зевоты, бессмысленное молчание. Смотрю на приемник. Я еще не понял, что речь-то идет о революции. Не хватает шума. Не хватает драматизма. Не хватает крика. Господи, что за канитель!

Розалия в тревоге зовет меня:

— Иди скорей! Опять…

Прибегаю и слышу:

— Говорит Движение Вооруженных Сил. Мы полны решимости освободить нацию от угнетателей. Да здравствует Португалия!

Потом обращение к полиции с призывом сложить оружие. Черт подери, переворот-то против фашизма, против Салазара — Каэтано!

Половина одиннадцатого. Не верится, что «ультра» не выступят, не вмешаются, не будут сопротивляться. Как, оказывается, все прогнило: никто не размахивает флагами; нет ни криков, ни воплей, ни самоубийств! Смотрю из окна столовой: по улице бегут женщины с продуктовыми сумками. Поэтесса Мария Амелия Нето позвонила мне: «Я не вытерпела и села за письменный стол».

Восставшие ведут переговоры с министром обороны. По радио звучит песня Зеки Афонсо «Грандула, моя смуглянка…».

Чувствую, как слезы подступают к глазам. Кончается этот проклятый, этот бездарный режим полувекового угнетения! Я присутствую при его гибели! Но никогда еще не было у меня такого тягостного ожидания: время как будто замерло, застыло, остановилось. Обыкновенная песенка — и никаких драматических событий! А может быть, настоящие революции так и происходят? Тихо. Скрытно. Без помпы. В домашних туфлях.

Снова заговорил приемник. Последние известия. Марсело[25] схвачен в казармах Карму. Полиция и республиканская гвардия сложила оружие. Томаш[26] окружен в каких-то других казармах. И вот в первый раз звучит имя: генерал Спинола. Марсело сдался бывшему губернатору Гвинеи! (Я вспомнил слова Салазара: «Власть не может пасть на улицах».)

Я распахиваю окно. Мне хочется кричать, вопить во все горло: кончился, наконец-то кончился жестокий и нелепый режим советников Акасио[27], развеян дым, который столько лет не давал нам дышать, думать и говорить свободно! Кончился! Теперь-то и начнется жизнь!

Позвонила Мария Кейл. Шико болен и лежит дома один. Плачет. (В этой революции слезы — наши пули. Но я видел, видел, видел!)

Прежде чем прекратились передачи, телевидение явило мне один из самых прекрасных моментов в истории этой страны — страны, где солдаты совершают революцию и возвращают народу свободу. Я видел выход политических заключенных из тюрьмы Кашиаш. Я видел, как они шли, видел их мужество и мягкость: они вынесли непрестанные пытки, но ни один из них не произнес слов ненависти или мести.

А телефон все звонит… Одна и та же радость звучит в наших голосах. Жаль только, мертвые не позвонят нам Оттуда. Нет Карасы, нет Мануэла Мендеса, нет Казаиса Монтейро, нет Редола, нет Эдмундо де Беттанкура, нет Зе Баселара, нет Бернардо Маркеса Павиа, нет Сойеро Перейры Гомеса[28]… И скольких еще нет сегодня с нами! Что ж, придется довольствоваться живыми. К счастью, лишь немногие из нас предали или струсили! Сжав кулаки так, что ногти вонзались в ладони, мы выстояли!

Мне вдруг становится страшно.

А можно ли изменить мир только с помощью живых?

Я выхожу на улицу. И незнакомая девушка, девушка, которую я никогда не видел прежде, подбегает ко мне и целует.

Революция.

Да, революции всегда начинаются с поцелуя незнакомой девушки на улице. С победы Мечты.

И вот в раскаленной толпе, в целом острове криков, по дорогам, которые — без всякого сомнения — приведут нас в долины, где деревья сами протянут нам плоды, а цветы сами голубыми бабочками украсят головы детей, мы пускаемся в путь.

Как хорошо петь всем вместе «…когда народ един — он непобедим», как хорошо пожимать руки и целовать друзей, как хорошо писать на стенах домов: «Долой страшные сны!» Как хорошо смеяться, бросая вызов будущему, дразня тиранов!

И только тогда становится немного обидно, когда понимаешь, что Мечта по имени Революция всего лишь делает реальность более зримой, более отчетливой и показывает нам, каков мир на самом деле.

Нет, ветви апельсиновых деревьев не нагнутся к нам сами, протягивая душистые и сладкие плоды! (Кстати, какое все-таки счастье, что мы не слышим, как они кричат: «Долой эксплуатацию дерева человеком!») И в поле не растут бутерброды!

Эх, уважаемые сеньоры, граждане, товарищи и друзья! Сколько свалок в городах, сколько деревень без канализации, и всякая дрянь выбрасывается в реки, и тщетно женщины пытаются найти место почище и делают вид, что стирают, как будто можно что-нибудь выстирать в такой воде! Зато раздолье туристам! А какие получаются фотографии! Их потом публикуют с такими вот подписями: «Португалки поют задорные куплеты и стирают белье на берегах прозрачных рек». Не этот ли обычай вдохновил Жулио Диниса на создание знаменитой сцены в романе «Воспитанницы сеньора ректора»?

И вот тогда уважаемые сеньоры, граждане, товарищи и друзья начинают падать духом.

Так зачем же, говорят они, делать Революцию? Только для того, выходит, чтобы содрать лживые покровы и показать нам нашу страну во всей ее ужасающей наготе и нищете? Выходит, вся эта этнографическая живописность прикрывает глубокую безнадежную отсталость. Живописность? А в нетопленных школах дети, выводя палочки, еле двигают пальцами от холода!

А мы-то думали, говорят они, что Революции, как записано на скрижалях Истории, волшебно изменяют мир: две-три демонстрации, парочка выстрелов, несколько речей — и готово!

Нет, говорят они, так не пойдет! Так мы не хотим! Так мы не играем! Пусть уж нас лучше обманывают и обольщают! И начинают хныкать.

Но мы, демократы разных партий и не принадлежащие ни к какой партии, как я, например, мы, преданные и отважные люди, отвечаем им на это:

— Да, Революция — это исполнение Мечты. Но исполняется эта Мечта по́том, трудным потом действительности! И не надейтесь, о паникеры, что при первых же неудачах и трудностях мы испугаемся и повернем оглобли! На свете существует только одна волшебная палочка — это труд, проклятый, веселый, суровый, счастливый, нудный и радостный труд!

Я заявляю: Революция требует прежде всего смелости! Смелости прямо и бестрепетно взглянуть на уродство и позор жизни. А этой смелости противостоит трусость тех, кто сразу же начинает злословить и бормотать, как бормотали отрекшиеся во времена Первой республики: «Не о таком двадцать пятом апреля мечтали мы!»

Да умеют ли они мечтать?!

Поцеловав меня, незнакомка провела рукой по моему лицу, и я ощутил на нем огненную маску, волшебно изменившую мой облик.

С Поэзией покончено. Покончено, во-первых, потому, что «голос мой охрип», — так я накричался на своем веку. А во-вторых, я разлюбил Поэзию, разочаровался в ней, когда неожиданно понял, что Поэзия — из тех птиц, что громче и звонче поют в темной клетке. Поэзия, хоть и скрывает это от всех, предпочитает Свободе тиранию.

Итак, учитывая переживаемый момент, решил я сделаться «политическим просветителем», поразмышлять о политике, запеть бесхитростным петухом… К этому я обратился лет пятьдесят назад, за столиками кафе, боязливо оглядываясь, нет ли осведомителей.

Теперь, слава богу, этот кошмар сгинул, исчез вместе с уничтоженной эпохой. Теперь мы начнем создавать Демократию: слово это означает, как известно, народовластие, власть народа и для народа. Очень иногда бывает полезно обратиться к семантике.

Демократия требует гармоничного союза между огромными массами людей и сложными методами управления, а насилие, излюбленный метод самодержцев и тиранов, будет изгнано с самого начала! Дай-то бог!

Но пустить в ход машину Демократии иногда бывает так сложно и трудно, что некоторые демократы поддаются искушению и заменяют насилие болтовней и лживыми хитросплетениями, которые ничуть не лучше насилия! Это должно быть немедленно и с негодованием отринуто нашими политиками. Именно так поступили непреклонные Раул Проенса и Сержио во времена Первой республики! Я назвал лишь двоих, а их было немало — только, к несчастью, никто не поддержал их тогда…

Применить демократические методы намного сложней, чем деспотические. В последнем случае совсем просто: нашелся бы только какой-нибудь бандит с дубинкой в кулаке, и методы эти бесстрашно и эффективно проводятся в жизнь… А демократия требует усердия, настойчивости, осторожности, упорства, и часто нужна обыкновенная революция, чтобы она восторжествовала. Так, на мой взгляд, произошло и в «португальском варианте».

Нельзя превращать средства борьбы в ее цель. Начинается путаница и смятение. И когда после неимоверных усилий создан наконец вожделенный метод, выясняется, что мы уже не помним, зачем он был нужен, и остолбенело смотрим друг на друга и разводим руками. Что будет? Социализм? Монархия?

Конечно, длительное и осторожное «вынашивание» демократии пугает людей, привыкших решать сложнейшие проблемы парой оплеух, а также тех, кто сомневается в возможностях «базиса», как это теперь называется, — в возможностях народа.

Дело осложняется тем еще, что в Истории мы находим примеры, когда мирные демократические методы и кроткий режим типа «возлюбите друг друга» проводились в жизнь железной рукой, насилием, подобно тому как христианство кострами насаждало учение о божественной благодати.

Вся эта совокупность (извините за модное слово) деяний, стремлений и борьбы, которая сопутствует установлению Демократии, привлекает, совершенно естественно, людей, обожающих трудности. Слишком просто — это хорошо для немощных карликов и плохо для тех, кто стоит сейчас у кормила власти в нашей стране. Этим они и отличаются от тех, кто в течение пятидесяти лет коварного и кровавого деспотизма называл себя националистами. Националисты — это приверженцы системы, которая считает португальцев избранной нацией, существами особыми, носителями божественных качеств, давно утерянных другими народами. Таково твердое убеждение латифундистов и фабрикантов. В то же самое время — и это один из распространенных политических парадоксов — они всей силой классовой ненависти ненавидят португальцев-бедняков, не признают за ними никаких человеческих прав, даже самых элементарных, — права на свободу, например! «Они к ней еще не готовы!» — заявляют эти люди.

Вот в этом пункте наши псевдонационалисты и расходились с де Голлем, которому, хоть он и был убежден, что избранный народ — на самом деле французы, никогда не приходило в голову лишать их свобод, запрещать им собираться, говорить, голосовать, писать, читать, любить, протестовать…

Можно сказать, что истинное уважение к португальскому народу пробудилось после 25 апреля и что все мы заслужили право на это уважение. Однако мне не стыдно признаться — никогда не надо стыдиться правды, — что теперь и правители и управляемые еще только учатся демократии, с большим или меньшим успехом. И если я валю в одну кучу правителей и управляемых (не забудьте, на мне огненная маска «политического просветителя» третьего разряда), то только для того, чтобы не приписывали больше все грехи и просчеты рядовым гражданам. Они в равной мере принадлежат и тем и другим: никто пока не свободен от наследственных пороков… Мы избавляемся от них, но как медленно, как ужасно медленно! У нас, к примеру, до сих пор путаются понятия «приказ» и «подчинение», потому что царит хаос легального беспорядка. (Впрочем, иногда этот хаос говорит о том, что португальцы в политическом отношении уже достигли совершеннолетия.)

Наивно было бы полагать, что в этом переходном периоде правители не должны приказывать. В этих трудных условиях и проверяется, из какого теста сделаны люди, которые нами правят; проверяется, способны ли они к диалогу, к отказу от постоянного напора полиции, цензуры, от религии, понятой лишь как уздечка. Вот, кстати, почему так упал авторитет церкви!

Нет сомнений, что смутное время, в которое мы живем, будет длиться не бесконечно, что неопределенная эта система не вечна, что благодаря новым экономическим и образовательным начинаниям каждому человеку будет гарантирован хлеб, кров и книги. Но для тех, кто, подобно мне, не верит в чудодейственные рецепты, не существует иного способа спасения, кроме необходимости жертвовать собой, подчиняясь каким-то нормам. Мой анархический норов сначала с отвращением отталкивает их, но приходится смириться. Здравый смысл, соединенный еще с чем-то таинственным, — вот что отличает деятельность людей Второй республики…