Чтобы полюбить сильнее Родину, нужно ее познать. Эта мысль звучит в рассказах, очерках, стихотворениях, вошедших в сборник. С его страниц на тебя, дорогой читатель, устремятся сотни пар любопытных, настороженных лукавых глаз обитателей наших лесов.
Книга познакомит тебя с жизнью птиц и зверей, их повадками, расскажет о людях, выручающих «братьев наших меньших» из беды.
Авторов сборника — писателей, поэтов, краеведов, зоологов, журналистов — объединяет щедрая любовь к родному краю.
Возвращаешься из далекого похода по лесам с ночевками и чаем у костров на берегах красивейших лесных озер. Возвращаешься усталый, но усталость гасится красотою природы, большим запасом впечатлений от встреч с лесными обитателями. Возвращаешься, предвкушая удовольствие от просмотра сделанных фотоснимков.
Память восстанавливает картины интересных встреч. Их очень много.
Вот кустик полыни на лужайке. Перед ним сеттер сделал стойку, стойка же может быть только по птице. Подхожу ближе. До кустика остается шага два… Выскакивает большой старый заяц, метрах в пяти встает на «дыбки», а сеттер по эту сторону кустика ложится, и оба разглядывают друг друга… Движение руки к фотоаппарату — и зайчище моментально скрывается. А сеттер смотрит на меня и глазами спрашивает: «А ну, скажи, хозяин, кто это был?»
На полянке среди густой травы у трех молодых березок сеттер встал. Даю команду: «Вперед». Собака стоит, как окаменевшая. Повторяю команду — ни с места.
Решил ждать: кто кого пересидит или перестоит? Прошло минут пять-шесть. Собака на «мертвой стойке», а в траве никакого движения! Опускаюсь на четвереньки и ползаю под носом собаки. Перебираю руками траву и в метре от головы сеттера нахожу… затаившегося тетеревенка.
Он маленький, наверно, из запоздавшего или осиротевшего выводка. Попробовал посадить его на сучок, чтобы сделать снимок, но тетеревенок упал опять в траву. Пришлось оставить нашу находку в покое — фото не удалось.
У опушки леса нашли запоздавший выводок перепелов, но он был уже на взлете, поэтому сделать снимок я не успел. Надо бы хоть куда-нибудь выстрелить — для звука! Мой сеттер хорошо знает, что должен быть или щелчок фотоаппарата или звук выстрела: тогда его работа не пропала зря. Не услышав ни того, ни другого, он укоризненно посмотрел на меня, сделал сердитые глаза и облаял.
Вот так и идешь, перебирая в памяти виденное… Хорошего, интересного так много, что весь этот «мед» не вместишь и в большую бочку. И вдруг — встреча.
Но вместо приветливого «Здравствуйте» слышишь: «Ну, много ли убил?!» Это «убил», как ложка дегтя, которым испорчена вся бочка собранного «меда». От такого вопроса коробит и хочется поскорее разминуться…
Кладовая природы и ее музей служат человеку не для заготовки дарового мяса, а для создания и воспитания понятий, присущих гордому званию Человек! Смеяться надо над тем, кто жаден и для удовлетворения этой своей жадности старается уничтожить как можно больше! Насмешкой надо наказывать тех, кто удовольствие свое измеряет количеством килограммов дарового мяса. Нельзя смеяться над человеком, который пошел в леса, на луга и озера ради красавицы природы. Если он возвращается, не убив и не искалечив ничего живого, так не смеяться над ним следует, а брать с него пример.
Встретились мы с ним при необычных обстоятельствах, а для него и в совершенно не подходящее время.
Стояла поздняя осень. Ни единого листика на деревьях! Вся летняя краса лежала на земле желто-коричневым ковром. Белел иней. Солнце светило ярко, но тепло ушло до весны, от голубого неба веяло холодом, а с севера надвигалась мутно-серая полоса — приближался фронт зимы.
Пришли мы в лес: я — подышать воздухом осеннего леса, мой сеттер — побегать перед долгой вынужденной зимней «спячкой».
Я огляделся — видно далеко. Звуки в поредевшем и притихшем, без листьев, лесу слышны на большом расстоянии. И потому Мусик перешел с лесного поиска на полевой — «челноком».
Дорожка уходила вдаль, сплошь покрытая опавшими листьями. Делая челнок, Мусик при каждом развороте пересекал эту дорожку впереди меня. За его поиском я не следил, потому что стоек и подводок делать ему было не по кому (охота закончилась давно, еще в сентябре). Но мой слух невольно ловил шорох листьев под ногами собаки. И вот этот шорох внезапно прекратился. Оглядевшись, вижу: Мусик стоит. Стойка самая стильная, но какая-то едва уловимая особенность дала понять, что стойка не по птице.
Подхожу…
У кромки дороги, почти у самой заросшей колеи — кучка листьев. Над ней-то и стоит Мусик.
В чем дело?
Даю команду: «Вперед!»
Мусик делает несколько шажков и передними ногами встает на этот бугорок.
Листья зашевелились. Послышалось фуканье ежа!
Еж не спал. Был ли он по характеру беспечен или потерял ориентировку во времени, а может, болел и не успел найти подходящего места, но так или иначе у него все еще не было «квартиры» на зиму.
Мусик стоял и смотрел на этого большого, по-видимому, старого ежа. А я думал: не старость ли ежа была причиной его беспризорности? Не потому ли он все еще не имеет «квартиры» на зиму? И еще думал, как бы помочь ежу, ведь бедняге грозила гибель.
Я еще раз посмотрел на Мусика, на его висячие уши и тут-то вспомнил: не далее двух километров от нас есть под корнями большой березы отличная «квартира» для ежа. Летом в ней жила семья шершней. Один из них укусил Мусика за ухо, когда он, проявив любопытство, сунулся обнюхивать и рассматривать вход в их жилье.
Вот это-то укушенное ухо и помогло мне решить вопрос о квартире для ежа.
Что ж, ежик! Давай устраивать новоселье!
Посадил я ежа в сумку, и отправились по нужному «адресу».
Нашли березу, я расчистил вход, положил сухих листьев и на них вкатил ежа. Сверху прикрыл листьями и обломками пня, а для отпугивания лисиц положил несколько стреляных гильз — лиса хитра, но всякий посторонний лесу запах отпугивает ее.
С новосельем тебя, ежик! Спи!
Прошла еще неделя. Снег не выпал, и мы опять отправились в те места.
Раздвинув листья, я заглянул в «квартиру» ежа. Там было тепло. Ежик спал зимним сном и даже не почувствовал, что его потревожили. Зима надвинулась вплотную, но здесь он мог спать спокойно, до весеннего тепла.
О каждом лесном происшествии сороки узнают всегда первые и стрекотанием оповещают о нем лесное население. Кричат сороки, и лесные обитатели, умеющие слышать и понимать лесные голоса, решают, следует ли, навострив уши, спасаться бегством или, судя по-особому тону сорочьего стрекота, посмотреть, а что такое произошло.
Так вот, однажды осенью я услышал сорочье стрекотание и еще издали увидел их, рассевшихся по вершинам берез и осин. Трещали они без умолку и, свернув головы набок, чтобы лучше разглядеть, смотрели куда-то вниз.
Подозвав сеттера «к ноге», ускорив шаг, выхожу на поляну.
Недалеко от опушки — две вороны. Перед ними — зайчонок, сидит на задних лапках, а передними отмахивается от наскакивающих ворон. Еще минута промедления — и зайчонок погибнет!
Даю привычную команду: «Вперед!» Сеттер «отрывается» от ноги, и вороны взлетают, а измученный зайчонок, увидев страшилище, вставшее над ним, от ужаса, наверное, перестал дышать.
Подхожу. Беру зайчонка на руки. Осматриваю: серьезных ран нет. Только шкурка немного потрепана да надорвано одно ушко. Но бегать зайчонок не может. Он совсем маленький. Пришлось взять его с собой.
Так у нас появился еще один член семьи.
Зверек выздоровел и рос не по дням, а по часам. Зайцы, как и все грызуны, растут быстро!
Наступила зима. Жаль было выгонять зайчишку в лес, ему было бы не по силам пережить суровую зиму.
Интересно наблюдать, как зайцы меняют защитный цвет шкурки с летнего серого на зимний — белый. Сначала начинают белеть брюшко и задние ноги, а потом, как только выпадает снег, дальнейшая смена цвета проходит очень быстро, и в течение нескольких дней заяц становится белым.
Зайцы — ночные зверьки, а потому и наш днем спал, зато ночью развивал энергичную деятельность: шумел, стучал. Ему особенно нравилось барабанить по пустому ведру и еще прыгать через спящего сеттера до тех пор, пока не сгонит его с брезентовой «кровати». Собаке приходилось несколько раз за ночь менять место. И все же жили они очень дружно.
К концу зимы зайчишка превратился во взрослого зайца, и его ночные проказы начали выходить за пределы безобидных. В одну из ночей всех разбудил звон и грохот падающей посуды — это заяц забрался в кухне на стол, со стола — на полку с посудой и уронил все, что там было. Сам он оказался на столе и тряс задней лапой: должно быть, упавшая посуда порядком ушибла ее.
Не всегда его ночные проказы кончались благополучно. Однажды он нашел миску с топленым маслом, за ночь съел все масло и к утру был чуть жив. Я едва отходил его. С наступлением весенних дней заяц стал сереть, но теперь наоборот: со спинки.
Сошел снег. Я отнес нашего питомца в лес — он не хотел отходить от меня. Потом немного осмотрелся и медленно заковылял в кусты.
Может, вы встретите нашего зайца? Его можно отличить от других по разорванному правому уху — следу встречи с воронами.
Прилетели грачи — первые вестники настоящей, полноправной весны, «зачинатели» великого кочевья перелетных птиц. Прилетели и напомнили собой о Кар-Карыче. Возвратился ли он к нам с юга? Побывает ли опять в нашем саду, теперь уже с весенним приветом?!
Случилось это летом прошлого года. Сам ли упал с дерева, ветер ли свалил гнездо, но, появившись рано утром в нашем саду, он попросил громким «Кар! Кар! Кар!» помощи. Мы и решили называть грачонка Кар-Карычем.
Кар-Карыч был худенький, перышки топорщились, просвечивались косточки, летать он еще не умел. Дети хотели накормить его размоченным хлебом. А грачи-то — птицы насекомоядные! Пришлось разыскивать и собирать червей, насекомых и прочую грачиную пищу.
Настало у детей время больших забот о Кар-Карыче. Целые дни бегали они по лужайкам, гоняясь за жуками, ползали по огороду, раскапывая червей. Сам Кар-Карыч не хотел ничего искать. Сидел на одном месте, раскрывал пошире клюв и оглушительно кричал: «Кар! Кар! Кар!»
Сколько он мог истребить насекомых, осталось невыясненным, так как ни разу не удалось накормить его досыта. Прожорливость удивительная, но полезная: грачи уничтожают множество насекомых в полях и садах!
Кар-Карыч скоро научился летать, но от дома не удалялся, а на ночь устраивался в комнате, на спинке стула.
Однажды, сидя на крыше, он услышал голоса других грачей. Сначала перекликался с ними, а через несколько дней наш грач присоединился к ним, только изредка возвращаясь на ночь в дом.
Потом Кар-Карыч совсем перестал появляться вблизи нашего дома, и мы сочли было его погибшим. Но настала осень, и как-то к нашему крыльцу подлетел и сел на перила большой красивый грач. Он громко прокричал: «Кар! Кар! Кар!» Но в руки взять себя не разрешил. Не было сомнения, что это наш Кар-Карыч прилетел проститься.
Осенью можно пронаблюдать, как перед отправлением в далекий путь на юг птицы посещают гнезда, где родились. Так делают грачи и почти все перелетные птицы. Те, которые умеют петь, поют прощальную песенку, сидя в последний раз у гнезда. Понаблюдайте за скворцами перед отлетом, и вы увидите это прощание.
Вот и Кар-Карыч прилетел проститься со своим «гнездом».
Выводки перепелов, как и всех куриных, не отходят далеко от гнездовья. Эта привязанность к месту рождения и дала мне возможность проследить печальную судьбу одного такого выводка.
Набрели мы на него в начале июля, когда перепелиный молодняк должен уже хорошо летать. Я послал сеттера со стойки «вперед» — поднялась старая перепелка-мать, а выводка нет!..
Сеттер опять встал, повел носом влево, вправо: признак того, что птица где-то близко, сидит в траве. Всматриваюсь и под самым носом собаки вижу затаившихся перепелят. Они малы, летать еще не могут. Их шесть.
Второй раз мы увидели это семейство в конце августа. Перепелята подросли и кое-как летали.
В сентябре мы нашли их в густых зарослях молодых березок и высокой травы, рядом с их бывшим гнездом. Моросил холодный дождь. Никакая взрослая птица в это время не подпускает к себе сеттера на расстояние, необходимое для стойки. Но тут сеттер встал. Даю команду собаке. Поднимается старая перепелка. И четыре небольших, плохо летающих перепеленка тоже взлетают. Но, пролетев несколько метров, бессильно падают в пожелтевшую осеннюю траву.
Последняя встреча с этими обреченными была в сентябре. На траве белел иней, земля мерзла, в воздухе порхали снежинки. Стойка сеттера была «мертвой», никакая команда не могла сдвинуть собаку!
Осмотрев место, я понял — взлетать некому! У корня березки, в высохшей траве, сидела замерзшая перепелка-мать, а рядом, прикрытые ее крыльями, два перепеленка. Их не спасло самопожертвование матери. Выяснилась и причина запоздания выводка: под крылом погибшей птицы была плохо зажившая рана. Один выстрел весною, ранивший мать, погубил целый выводок!
Много загадок таят кочевья перелетных птиц! Какая-то неведомая, неодолимая сила заставляет их в определенное время покидать приветливый юг для переселения на суровый север, а осенью, уже с потомством, возвращаться обратно.
Сколько надо энергии для перелета тысячекилометровых расстояний! В пути часто застигают снежные бури, холодные дожди. Многие гибнут. Самые сильные и выносливые достигают цели.
И тут, еще не успев оправиться после тяжелого пути, многие попадают под охотничьи выстрелы. Это ли не варварство!
В середине августа перепела улетают из наших мест. Позднее встречаются только запоздавшие выводки или одиночки, по каким-то другим причинам не присоединившиеся к стаям. Трагическую историю одного такого выводка я и рассказал. Перепелка-мать осталась с выводком и погибла вместе с ним.
Однажды в горноалтайской тайге со склона горы я увидал большого медведя. Должно быть, наевшись спелой малины, как известно, действующей снотворно, он спал под кедром. Вдруг проснулся, рявкнул и начал отмахиваться лапами от чего-то или кого-то, а потом и вообще поторопился уйти. Меня он почуять или услышать не мог, так как ветер дул от него в мою сторону. Да и с какой стати он стал бы так усердно отмахиваться? Скорее предпринял бы что-то другое.
Я так и не понял столь странного поведения медведя.
Прошло много лет, и вот этот случай мне вспомнился, когда я сам оказался в роли того медведя, только не под кедром (на мое счастье, они на Южном Урале не растут), а под сосной.
Был ясный осенний день. Я сидел у костра под вековой сосной на берегу лесной речки. Тихий шум в вершинах деревьев-великанов навевал думы об уходящем лете, о том, что прошел еще один год и мой верный спутник-сеттер все чаще нуждается в отдыхе. Да, короток век нашего друга — собаки: в двенадцать лет уже наступает глубокая старость!
Мои думы были прерваны сильным щелчком в затылок. Встал, огляделся, — тишина. Кроме меня и спящего сеттера, никого нет. Только присел — второй щелчок, и рядом, отскочив от моей головы, падает сосновая шишка.
Вот когда мне стало понятно, почему проснулся, рявкнул и ушел тогда хозяин тайги. Если мне были чувствительны удары маленьких сосновых шишек, то каково приходилось ему от кедровых!
На меня продолжали — без промаха! — падать «снаряды», а вверху никого не видно. Наконец, оттуда посыпался «дождь» шелухи.
Так вот кто «стреляет»!.. Белка.
Она сидела, спрятавшись за толстым сучком. В передних лапах держала очередную шишку, готовясь запустить в меня. Но… не удалось. Ей срочно понадобилось почесаться, ведь она меняла летнюю рыжую шерстку на зимнюю — светло-серую.
Белочка сердито застрекотала, бросила шишку, распушила хвост, еще раз почесала бок и перепрыгнула на соседнюю сосну.
Начало весны. Лед на лесном озере «Боровое» подняло. Образовались закраины с чистой водой.
В затененных местах и низинах лежат белые «заплаты» тающего снега, на полянках блестят лужицы снеговой воды. Земля, освобождающаяся от зимних оков, издает какой-то особый бодрящий запах.
Я был в километре от озера, когда услышал крик чаек. На этом озере чайки не гнездятся и не обитают, в другое время их здесь не увидишь. А сейчас над закраиной между поднявшимся льдом и кромкой зарослей камыша мелькало их несколько сот.
В бинокль увидел интересную картину: стая ловила полузадохнувшуюся рыбу, всплывшую на поверхность. Чайки то и дело падали на воду, взлетали, потом садились на ледяное поле.
Рядом, на этом же поле, сидели десятки ворон. Они боялись воды и, конечно, рыбу не ловили, да и не умели: они ждали остатков пира чаек!
Видно было, что большинство чаек уже сыты, но, бросив выловленную рыбу на лед, снова и снова возвращались к закраине. Выходит, сытые чайки занимались ловлей рыбы ради «спорта». А возможно, их поведение имело другое объяснение.
Существует еще много таинственного во взаимоотношениях существ, населяющих планету. Необходимы внимательные и вдумчивые наблюдения за жизнью этих существ, чтобы понять и объяснить их повадки.
Вороны, сидя на льду, подбирали обильный корм, падавший им сверху. После зимней голодовки они, должно быть, потеряли меру в еде: большинство, объевшись, не могли уже стоять на ногах, лежали брюшками на льду и, для лучшего сохранения равновесия упершись носом в лед, дремали.
На берегу зарастающего лесного озера была землянка. Пройти к этому месту можно было только по едва заметной тропке. Красиво это озеро. Нравилась мне и землянка в тени старых берез.
Прошло десятилетие. Землянки давно нет, озеро заросло стало «болотом, а в памяти все живет давно прошедшая весна и полянка с тетеревиным током, на которой слеталось до пятидесяти непуганых птиц. Не забыта и та чудная ночь…
В пристройке из плетня, где я устроился, слышны были все ночные звуки весеннего леса. Сна не было. Вышел узнать, скоро ли утро. Полоска зари только чуть-чуть светлела.
Где-то, казалось, совсем близко, чуфыркнул и заворковал тетерев-токовик. Я решил разыскать место тока.
«Оружие» мое — штатив и фотоаппарат — всегда при мне. Прошел более километра, а до тока все еще далеко. С запада надвинулась грозовая туча, сверкнули зарницы первой весенней грозы, послышались раскаты грома, и через несколько минут хлынул ливень. Но так же быстро, как и надвинулась, туча пронеслась, стих ветер, гром грохотал где-то уже вдали, и только последние потоки дождя еще омывали голые ветви берез и осин.
Слетятся ли петухи на ток? Состоится ли весеннее собрание после такой встряски в природе?
Еще около километра прошагал по лесу и полянам, и вдруг где-то совсем рядом закокотала тетерка и хлопанье десятков пар крыльев указало место токовища. Но станут ли птицы, потревоженные сначала грозой, а затем мною, продолжать свой свадебный обряд?
Я спрятался за кустом. Начинался рассвет. Послышался шум полета, прилетел хозяин тока — старый петух. А вслед, точно по сигналу, начали слетаться остальные.
В кустах закокотали тетерки, весенняя песня становилась громче. И сразу же начались боевые схватки. Хлопанье крыльев, шипение, воркование оглашали токовище.
Старый петух-токовик, распушив хвост, раскрыв крылья, опустив голову к земле, ходил влево-вправо по токовищу, но в бой не вступал, и его никто не затрагивал — или из уважения, или, может, не решаясь на схватку с ним. Казалось, он командовал боем.
А вот другой, более молодой и слабый… Его весеннее убранство растрепано, «лиры» хвоста выдерганы, из клюва капает на выщипанную грудь кровь: он устало прижался к земле в сторонке: видно, придется подождать следующей весны!
Мне нельзя пошевелиться — перед самым лицом у куста сидит петух и внимательно рассматривает меня своими глазами-бусинками. Ноги мои, выставившиеся из куста, тоже «взяты в дело» — через них, как через барьер, перескакивают дерущиеся птицы.
Солнце поднималось, бой ослабевал, израненные и покалеченные выбыли из него, а счастливые победители ушли в кусты к тетеркам. На сегодня весенний обряд закончен!
Нарушение правил, норм и сроков охоты привело к тому, что такие тетеревиные тока остались только в воспоминаниях…
Вдали послышались голоса наших лаек — они звали нас к себе. Подходим. Обе сидят у полусгнившего пня и, опустив головы, взлаивают, посматривая вниз, под корни.
В развилке корней — отверстие, похожее на вход в норку.
По следам на первом выпавшем снегу узнаем, что под пеньком прячется ночной зверек — колонок. Он покрупнее горностая и чуть меньше хорька. Цвет шерсти коричневый, с особым желто-кофейным оттенком. Круглая головка с кошачьей мордочкой. Хвостик пушистый.
Своей фигуркой и поведением он очень похож и на хорька, и на горностая, и на ласку. Разница лишь в цвете «одежды» и еще в том, что колонок легко забирается на деревья, чего те не могут делать.
По ночным следам колонка видно, что он пытался забраться па сосну (на ней «гайно» — домик белки), но почему-то сорвался, упал и медленно побрел в свою «квартиру» под пенек.
Отверстие было довольно большое, и мой спутник, надев на руку две рукавицы, засунул ее под пенек.
Колонок обладает «мертвой хваткой», то есть, вцепившись зубами в кого-либо, не разжимает челюстей даже под угрозой смерти.
Ожидания наши оправдались — зверек вцепился в рукавицы и был вытащен из норки. Но что с ним! Какой у него вид! Когда-то блестящая шерстка потускнела, сделалась клочковатой, на шубке — лысины, глаза помутневшие. Притупившимися зубками он не смог прокусить даже одну рукавицу…
Да, неизбежная старость не миновала и его! Вот потому-то он и упал, когда захотел, как бывало в молодости, забраться на дерево, чтобы поживиться белкой, спавшей в своем домике. Его ослабевшие лапки не выдержали, хотя коготки были еще достаточно остры.
Мы отпустили его в норку.
Приближалась зима. Что ему было делать? Голодно. Облысевшая шубка греет слабо… Только возвратиться под пенек — там все же теплее!
В то утро мы добыли пару белок и около норки оставили ему беличьи тушки. Дня через два опять подошли к этому пеньку: одна тушка объедена, а вторая замерзла, притупившиеся зубки колонка не смогли ничего сделать с нею. Зверек своими еще острыми коготками нацарапывал мороженое мясо и съедал. Работа долгая и трудная, но… «голод не тетка»!
В каждый поход мы наведывались к колонку и клали у его норки мясо. И он так привык к нам, что перестал бояться, а иногда даже выглядывал из норки, как бы проверяя, принесли ли ему поесть.
Наступила весна. Снег в лесу стаял, мы пошли прогулять собак. Побывали у норки под пеньком, где прятался зимою наш подопечный. У пенька он встретил нас, выглянув из норки. Значит пережил все зимние лишения, и, думается, наша помощь содействовала его спасению: он дожил до весеннего, греющего солнца…
Как вестники близкой зимы, появляются в селениях и городах синички, залетают из леса сороки, а еще позднее мы видим других гостей из леса — снегирей, значит и морозы, и сама волшебница-зима совсем рядом.
Нынче же осень еще и не начиналась, а у нас в саду уже появилась красногрудая птичка — снегирь.
Лесная гостья, печально посвистывая, прыгала по земле и как-то неумело разыскивала пищу.
«Красногрудка» — так мы назвали птичку — была очень неосторожна и доверчива, когда к ней подходили, не улетала, видимо, ждала, не дадут ли ей поесть. Наверно, она долго жила у кого-то в клетке и потому потеряла осторожность, привыкнув получать готовый корм.
Нашла Красногрудка миску с водой, из которой пил сеттер, и спокойно напилась, не обращая внимания на лежавшего рядом хозяина миски.
Я знал, что если бы Красногрудка села даже на голову Мусику, то и тогда он не шевельнулся бы, не спугнул бы доверчивого «пассажира». Ведь хорошо обученному сеттеру запрещено гонять и хватать птиц! Вот кошки другое дело — такая птичка была для них слишком легкой добычей…
Прыгает Красногрудка по земле в саду перед моим открытым окном, и я слежу за ней, если ухожу, то поручаю Мусику охранять ее. При исключительной мягкости характера, свойственной всем английским сеттерам, Мусик очень не любит кошек: когда-то одна из них поцарапала ему нос и он с тех пор этих «царапающихся зверей» гоняет с нашей территории.
Лежит сеттер на солнечном пригреве, а Красногрудка прыгает рядом и что-то поклевывает…
Все это хорошо, но как быть дальше?! Надо отправлять нашу гостью в лес! Сделать это должен был тот, кто держал ее в клетке. Он хорошо поступил, освободив пленницу, но, поленившись отнести птичку в те места, где она родилась и привыкла жить — все равно погубил ее, ведь по существу она оказалась беззащитной!.. Пока я готовил сетку для поимки Красногрудки, «нянька»-сеттер, должно быть, задремал и не заметил подкравшейся кошки. Красногрудки я больше не видел…
Все живые существа, как говорит пословица: «где родились, там и приладились» и должны жить в тех местах, к которым их «приписала» природа. За время жизни в неволе пленники теряют осторожность и способности, необходимые для сохранения жизни. Выпущенные на свободу в незнакомой и не родной им местности, они преждевременно гибнут!
В начале августа я обучал своего молодого, первопольного сеттера: июль и август — самое лучшее время для подготовки подружейных собак. В это время молодняк тетеревиных выводков и перепелов отлично выдерживает стойку, подпуская молодую собаку на близкое расстояние, и потому неопытная «ученица» может крепко стоять, не нарушая критической границы: птица не взлетит самовольно — она поднимается «на крыло» только после того, как собаке будет дана команда: «Вперед!» Выполняя ее, сеттер начинает подвигаться осторожными шажками от места стойки к птице, сидящей в траве.
Поиском сеттера надо умело руководить, он должен обыскивать места в указанном направлении и не далее 40—60 метров от хозяина.
Я направил сеттера к опушке густых зарослей, вдававшихся клином в поляну.
Тут он случайно потревожил прятавшееся в кустах семейство мелких оленей-косуль: в десятке метров впереди меня выскочили два маленьких косуленка. Они удивленно остановились, потом перебежали полянку. Но тут же из зарослей послышался тихий призывный голос их матери, и косулята немедленно вернулись обратно, совсем не стесняясь меня.
Отозвав сеттера «к ноге», я ушел, очень сожалея, что на этот раз со мной не было фотоаппарата.
В конце августа я опять пришел в эти места и услышал стрекотание сорок. Причину их «сигнала» всегда надо выяснять!
В сотне метров от места моей первой встречи с косулятами на заросшей лесной дорожке я нашел мертвого косуленка. Он, раненый, видимо, имел еще силы убежать, но… погиб. Над ним-то и стрекотали сороки.
Решил пройти к месту обитания семейства косуль, чтобы проверить, нет ли там разгадки этой лесной трагедии. Из опушки уже никто не выскочил, но оттуда послышался тихий, как мне показалось, с оттенком страха и нежности, голос взрослой косули.
Захожу в чащу кустарников. Вблизи зашуршали ветки.
Косуля-мать стояла около второго косуленка, на его спинке была подсохшая рваная рана от дробового заряда. Крупные глаза матери, обращенные ко мне, выражали панический ужас — она боялась и за свою жизнь, а еще больше, наверное, за жизнь своего больного детеныша (он не мог встать и убежать), и мать не уходила от него.
Что я мог предпринять и как помочь искалеченному маленькому животному? Лучшее, что мог сделать, — это поскорее уйти, чтобы к их мученьям не прибавлять еще чувство страха. Ведь они не понимали, что не все люди жестоки и не все способны причинять такие вот страдания животным ради своего непонятного удовольствия выстрелить в живую мишень!
Декабрь. Глубоким пушистым снегом засыпаны леса, луга, поля. Снег «шапками» покрывает ветви деревьев. Рано утром, встав на лыжи, иду «читать рассказы», написанные ночью обитателями зимнего леса: их следы четко отпечатаны на чистой снежной «бумаге».
Вот след зайчишки, пробежавшего здесь перед рассветом. Но как-то странно отпечатались следы задних лапок! Решил пройти по следу.
Идти долго не пришлось: из снежного надува у кустов выскочил зайчишка и запрыгал как-то боком, едва сохраняя равновесие.
Зайчишка знал, куда бежать. Рядом, за опушкой, в осиннике, проходит заячий «тракт». Выскочив на него, он ускорил прыжки и скрылся.
Тропки зайцы протаптывают, чтобы лучше запутать следы, так как по такому «тракту» за ночь пробегают десятки зайцев, и все, помогая друг другу, затаптывают следы ранее пробежавших. Вторая причина — по тропинке бегать легче, чем по рыхлому снегу.
К сожалению, эти спасительные тропки одновременно являются и местом массовой гибели зайчишек. На них браконьеры расставляют проволочные петли, а сами отправляются к себе домой. Утром, с рассветом, идут подбирать несчастных задохшихся зверьков.
Так нельзя! Это не охота, не спорт, а хищническое истребление зверя!
Вдали на тропе послышался крик, похожий на плач ребенка, — так кричат зайцы в минуту смертельной опасности. А ведь это, наверно, я против своей воли и желания загнал зайчишку в петлю, поставленную браконьером!
Пробежав на лыжах по тропе, увидел зверька. Он задыхался в петле. Пока распускал проволоку, разглядел: на правой задней лапке у коленного сустава сквозь шкурку виден конец кости.
Лапка была перебита выстрелом еще осенью по «чернотропу», почерневший конец кости напоминал о невероятных муках, перенесенных зайчишкой в долгие, морозные зимние ночи.
Зайчишка отдышался и, может быть, даже почувствовал благодарность ко мне, но выразить ее, конечно, не смог. Мы расстались.
На той же тропе пришлось снять и уничтожить еще несколько десятков проволочных петель.
В начале августа я забрел на заболоченную низину среди бора — этот сырой луг, покрытый кое-где зарослями тальника, перемежающегося травянистыми полянками, когда-то был местом обитания белых куропаток, теперь бесследно исчезнувших.
Я шел между зарослями, выбирая более удобные проходы. В одном месте тальник как бы раздвинулся и открыл довольно большую луговину. Выйдя на этот травяной простор, я увидел множество лосиных следов — они, отчетливо видные на сырой почве, в разных направлениях пересекали поляну. Но, судя по следам, лось ходил как привязанный, не удаляясь от центра полянки, где был большой куст тальника…
Следы создавали впечатление, что передние ноги лося спутаны, как это делают у лошадей, пущенных пастись…
Обыкновенно размашистый шаг лося здесь сменился очень короткими шажками. Лось, видимо, ходил, чего-то остерегаясь. Следы были и совсем свежие, с пузырьками воздуха в заливавшей их воде, и старые, уже заплывшие и подсохшие.
Мой сеттер начал выказывать признаки беспокойства и, оглядываясь на меня, словно говорил глазами: «Хозяин, здесь что-то не совсем ладно».
Ветер, налетавший порывами, раскачивал ветки кустов. Мое внимание привлекли вершинки талового куста: в центре его ветки вздрагивают и шевелятся не в такт с налетавшими порывами ветра. Кто-то скрывается в чаще?
Подхожу ближе, слышится треск сухих веток, и из чащи навстречу мне вышел лесной великан, по всем признакам лосиха. Но что с ней?! Передо мною в тридцати шагах стояла не красавица лосиха, а живой ее скелет, обтянутый кожей с висящими на ней клочками шерсти, уши прядают, прислушиваясь, а ноздри с шумом втягивают воздух — она чувствует опасность, но не видит ее: вместо глаз, обращенных в мою сторону (если бы они были!), две кровоточащие раны, облепленные комарами и мухами.
Отозвав сеттера «к ноге» я поспешил уйти — ведь помочь лосихе я не мог, а своим присутствием лишь увеличивал ее мучения и страх.
Уходя, я старался восстановить картину лесной трагедии…
Лоси, доверчивые и любопытные, не остерегаются автомашины, подпускают близко браконьера, сидящего в ней, а такой «любитель» выстрелить в живую мишень выпустил заряд дроби в глаза несчастной лосихи и ради своей слепой жестокости и дикой забавы обрек ее на длительное мучение и на медленную голодную смерть.
Географический календарь «Земля и люди» за 1968 год открывается справкой:
«За последние две тысячи лет на нашей планете уничтожено 106 видов зверей и 139 видов птиц. Первые 1800 лет люди медленно наступали на природу: вымерло только 33 вида. Затем истребление фауны пошло нарастающим темпом: в XIX столетии — 33 вида животных, а за последние пятьдесят лет — 40 видов! Но и это не все. Новые 600 видов животных сейчас на грани вымирания».
Виноваты в этой трагедии не только те люди, которые по воле технического прогресса осуществляют грандиозные преобразования природы и нередко забывают о ее живом мире. Каждый человек на земле, а тем более на нашей, советской, несет ответственность за судьбу диких зверей и птиц, как за часть природы, без которой немыслимо человечество. К сожалению, еще не все понимают это. А между тем у многих бывают в жизни моменты, когда спорое дело или гневное слово, элементарная забота или добрый совет, могут выручить «братьев наших меньших» из беды, уберечь их от уничтожения.
В разные годы мне посчастливилось познакомиться с людьми, которые пережили подобные «моменты». О них и пойдет речь — в пример нерешительным и равнодушным. В зарисовках о попечителях и недругах лесных найденышей приведены подлинные адреса, имена и фамилии. Отдельные из них заменены инициалами — по желанию самих попечителей и по другим причинам. Время, конечно, изменило некоторые обстоятельства жизни этих людей и их подопечных. Однако, как говорят, из песни слов не выкинешь. И я решил оставить зарисовки в том виде, в каком они были написаны по свежим следам событий.
Говорят, что Машка осталась живой случайно. Так ли это, судите сами.
В тот день техник Еткульского лесничества И. П. Уварин пошел в лес позже обычного. Пока управился с домашними делами на кордоне, вовсю засверкало солнце.
Стоит на крыльце человек среднего роста, машинально обстукивает валенки о ступеньку. Полушубок на нем распахнут, ушанка сдвинута, на смуглом узковатом лице раздумье. Вроде бы и не надо сегодня отлучаться из дома, но что-то подсказывает: «сходи в бор». Надумал. Прямо с крыльца — на лыжи и в лес.
Скрипит подплавленная полуденными лучами ледяная корка, звонко обламывается. Трудно живется в эту пору диким козам, копытца проваливаются в снег. Наст острый, как стекло, безжалостно режет кожу. В такое время животные не уходят далеко от кормушек, которых в бору десятка полтора (оборудованы еще с осени: стожки сена, солонцы, вешала с вениками).
Идет человек по лесу, прислушивается, направляясь на комариный звон бензопил. Там валят больные и перестойные деревья — не захватили бы по ошибке здоровые. Легко скользит по твердому насту, привычно шарит взглядом по снежной целине, испещренной следами и причудливыми тенями.
Заметил чужую лыжню, остановился. Пощупал: свежая. Надо иметь мужество, чтобы шагнуть навстречу порубщику или браконьеру, отвести в сторону направленные на тебя топор или стволы. А такое с Увариным случалось. Но как-то не думается об этом Ивану Платоновичу, когда идет он по горячим следам преступников.
Чужая лыжня круто повернула на вырубку, скатилась в распадок, запетляла вокруг молодняка. Рядом следы косуль. Шли на кормежку — пять штук. Забеспокоился Уварин, обошел кормушку, видит — выходные следы, прыжки, словно брызги во все стороны. И только четыре. А где пятый след? А пятый с потаском, кровавый. Прошел немного и увидел косулю, которая лежала в мелком сосняке. Когда подбежал к ней, она еще пыталась встать, но человек аккуратно на нее навалился.
Долго возился Иван Платонович. И козу надо держать — бьется, и капкан раздвигать, его стальные пружины способны удержать матерого зверя. А тут маленькая косуля. Полукруглые ржавые скобы сильно врезались в кожу выше копытца, заледенели. Только освободил ножку — закровоточила рана, из последних сил забилось животное. Нашарил в кармане платок, связал задние ноги, приподнялся. Помедлив немного, распахнул полушубок и разорвал рубашку. Кое-как перевязал заалевшую рану, взвалил косулю на плечо и направился домой.
Маленькая кухня на кордоне превратилась в ветлечебницу. Совхозный врач дал бинтов, примочек, мазей. Косуля стала есть, сначала только ночью, а потом и днем все, что приносила ей десятилетняя дочка Увариных Оля: хлеб, овес, картофель. Подружились они. Бывало, сядет девочка на лавку с куском хлеба в руках. Приковыляет коза, смело ткнется мордочкой в колени.
Однажды приехал Иван Платонович из леса, Оля — в слезы:
— Машка захворала, не ест.
Побежал хозяин во двор. Лежит Машка, голову не поднимает. Помчался к ветеринару. Косулю спасли, но копытца она лишилась.
Как-то рано утром постучала соседка:
— Иван, Валет козу задрал!
Всполошился Уварин, не помнит, как на крыльцо выскочил. Давно заметил — недобро косится пес на косулю. И верно — облизывается, морда в крови. К счастью, все обошлось благополучно. Валет, видимо, покушался на жизнь Машки, но получил мощный удар по зубам.
К началу лета Машка спокойно гуляла целыми днями на длинной привязи, как заправская коза.
Но с домашней козой косулю, конечно, не сравнишь. Она безрогая, гораздо крупнее, а главное — красивее. Стоит, как выточенная, голову держит гордо. Шея у нее крутая, высокая, а ноги длинные, стройные — это для того, чтобы при случае вовремя увидеть врага и вихрем умчаться от него. Шерсть у дикой козы серая, с палевым оттенком, на задней части — белый пушок, который охотники почему-то назвали зеркалом. Сытая стала Машка, гладкая, ходила прихрамывая, а бегала здорово. Только заскучала. Плохо стала есть. Подойдет к окну и грустно так смотрит, вроде хочет сказать: «Отпустите меня на волю, я уже здоровая и проживу сама…»
Так в Назаровском бору появилась хромая косуля. Ходит Уварин по лесу, читает книгу следов и радуется: «Машка вышла замуж». Потом видит — двойня у нее, козлик и козочка. На другой год опять принесла козочку…
…Как-то мне довелось побродить вместе с И. П. Увариным по его подопечным лесам. Он приглядывался к высоченным соснам, неторопливо рассказывал о том, что его огорчает и радует. Услышал я от него еще об одном лесном обитателе такую историю. Кто-то, видно, гонял дикого козла по губительному для него насту. И вышло измученное животное к деревне Шеломенцево. А некто Н. В. Новиков зарезал лесного красавца, отдыхающего возле животноводческой фермы. Можно понять чувства Ивана Платоновича, который возмущенно говорил: «Об этом знали все. Но все молчали. А ведь этот браконьер живет с нами рядом, в нашей деревне».
Белоснежные поляны искрились под солнцем, словно осыпанные хрустальным бисером. Где-то вверху тенькали неутомимые синицы, энергично постукивал по дереву работяга-дятел. Шагалось легко и бездумно. Залюбовавшись причудливо изогнутой, словно арка неведомых ворот, березой, Иван Платонович остановился, сказал:
— Скоро весна, а там и лето, опять приедут в бор люди за ягодами, за грибами…
Больше в этот день он не заговаривал о браконьерах.
— Отпустил бы ты меня в Двойняши, — просила мужа хозяйка дома, где мы остановились на ночлег.
— И не думай, — гудел из сеней сипловатый басок, — ближнее ли место…
Супруги Трякшины переехали из Башкирии в село Петропавловка Катав-Ивановского района недавно. На старом месте у них остался собственный дом.
Тихо звенела мартовская капель.
О Двойняшах — маленькой станции заброшенной узкоколейки — Августина Георгиевна рассказывала:
— Травы там густые. Покосы — без оглядки. Зайцев в тот год развелось! Куда не ступишь — зайчонок. Несмышленыши. Никуда не бегут. Прижимаются к земле. А в высокой траве не разглядишь сразу пушистый комочек. Ворчал Василь Василич, пока собирали зайчат по всему покосу. Десять штук набрали.
— Так и ворчал! — недовольно сказал Василий Васильевич.
— А как домой ехать — заспорили: в траву спрятать ушастых малышей — того и гляди под косу попадут, в лесу сорочье да зверье хищное. Взяли зайчишек домой…
В конце лета посадили зайцев в мешок. Василий Васильевич с трудом взвалил его на плечо, а к этой поре осталось во дворе шесть длинноухих. Четверо зайчат сбежали. На опушке леса вытряхнул «квартирантов» на травку. А они столпились у ног Августины Георгиевны. Василий Васильевич как свистнет. И брызнули, зайчишки в разные стороны. А утром опять все во дворе — явились на завтрак. Так и столовались почти до самой зимы.
К концу разговора Василий Васильевич вдруг подобрел:
— Ладно, поезжай в Двойняши, один управлюсь.
И, улыбнувшись, добавил:
— Зайцев ей своих охота увидеть.
Трудно птицам зимой — и холодно, и голодно. Вот и жмутся пернатые поближе к человеческому жилью. На улице Борьбы в городе Копейске над припорошенным снегом газоном хохлится на ветке тополя стайка воробьев. С завистью поглядывают они на желтобрюхих красавиц, порхающих над одним из балконов дома № 25. Открывается форточка, и юркие звонкоголосые птицы одна за другой залетают в квартиру № 31.
Синичий пансионат открылся так. Залетела однажды в комнату модница с черным галстуком на шее. Попрыгала по зеленым веткам раскидистого — почти во всю стену и под потолок цветка. Подавилась на маленькие озера в стеклянных берегах, где плавают разноцветные рыбки. Ловко увернулась от нападения скворца. Он пытался выдворить из комнаты непрошеную гостью, обращаясь к ней на каком-то странном языке:
— Ф-ф-ша-ша…
— Ку-ф-ф-шать…
— Ф-ф-се.
Анна Кузьминична окликнула драчливого скворца Сашу, и тот, затрепыхав крылышками, послушно опустился на плечо хозяйки. А синичка запрыгала по раме форточки и крикнула певуче своим подружкам, оставшимся на улице:
— Пинь-пинь-тара-а-рах… (Летите скорей в дом, здесь совсем нет зимы…)
И восемнадцать продрогших пичужек одна за другой залетели в комнату. Запорхали по углам, возле картины, над косяком двери, выбирая укромное место для ночлега. С той поры стайка синиц по двадцать-тридцать птиц каждую зиму квартирует здесь на полном пансионе. Переживут птицы сильные морозы, а ближе к весне снова улетят на волю.
Чтобы и воробьям не было обидно — их ведь тьма-тьмущая, хозяйка попросила мужа смастерить на балконе несколько кормушек. Воробьям грех обижаться на знакомый балкон. Им перепадает немало потому, что пансионат густо заселен зверями и птицами.
В квартире пенсионера И. Г. Кигет собрался целый зоопарк. Белые и пушистые, как первый снег, ловко лезут на руки хозяевам морские свинки. Медлительная черепаха сонно тычется о край тарелки с едой. А ежик все что-то вынюхивает своей острой мордочкой, часто настораживается, пряча ее в копну колючих иголок.
Вся эта живность собрана на столе специально. Соседские ребята Саша и Витя Частотины зашли проведать своего найдёныша. Они подобрали скворца Сашу совсем крохотным. Принесли тете Ане и вместе с ней вырастили голосистого певца. Скворец умеет говорить, правда, знает всего три слова. С Витей и Сашей пришли их друзья. Вот и пришлось хозяевам показывать своих питомцев.
Анна Кузьминична ласково разговаривает с птицами и зверями, подвигает синицам, порхающим возле черепахи, блюдце с водой. Затем поворачивается и кричит в коридор:
— Витя! Ты где запропастился, иди сюда, Витя…
На кухне захлопали крыльями голуби. Важно проплыл по коридору в полутора метрах от пола длиннокрылый пестрач.
— Смотрите, пешком по воздуху идет! — засмеялась соседская девочка.
Голубь Витя — тоже ребячья находка.
Сюда же принесли дети больную кошку. Она скоро поправилась, подружилась с птицами. Улетела выросшая галка Клара. Ее назвали по имени девочки, подобравшей за городом желторотого птенца. Сколько их, таких вот найденышей, прошло через добрые руки Анны Кузьминичны…
Детям супруги Кигет всегда рады. Сами воспитали дочь и сына. Они-то знают, как важно вырастить детей такими, чтобы каждый из них мог сказать словами поэта:
Челябинский инженер Анатолий Федорович возвращался из командировки. Легковой газик весело разбрызгивал весенние лужи, обгонял грузовики, на полном ходу прижимался к обочине, пропуская встречные «Кировцы» с огромными прицепами. Уступая трактористам свою законную полосу проезжей части, шофер газика не ругался, не показывал им кулак, а только крякал. И то, наверное, не от досады, а от напряжения. А может быть, просто не хотел ругаться в такой день, вспомнил, как сам когда-то торопил свой трактор в поле.
В рамке лобового стекла, как на экране телевизора, стремительно мелькают кадры весенних пейзажей. Бескрайне распахнулась обнаженная пашня. По ней бегут навстречу газику березовые колки, скирды соломы, животноводческие фермы. Кое-где еще лежит снег. Но этот черно-белый контраст, всегда неприятный взгляду, смягчается матовой дымкой испарений, синевой неба, нежными солнечными бликами.
— Что Геннадий, к обеду будем дома? — благодушно спрашивает Анатолий Федорович.
Командировка прошла удачно, настроение отличное.
— Добежим! — откликается шофер и вдруг добавляет: — Случилось что-то, — и кивает на боковое стекло.
— Давай подъедем…
Газик круто сворачивает на проселок. Впереди небольшой пруд. На берегу толпятся люди. Бегают взад-вперед мальчишки. За прудом видны какие-то строения, а за ними снова блестят полоски воды. Пока шофер заглядывает под капот, Анатолий Федорович осторожно пробирается на песчаную косу.
По всему берегу валяются дохлые карпы. Шумно кружится воронье. Омытые волнами рыбины золотисто поблескивают под ярким солнцем, и от этого увиденное воспринимается еще горше.
Инженер прислушивается к разговору людей.
— Колхозу, конечно, убыток…
— Промерз пруд до дна…
Шофер ходит по берегу, отбрасывает носком сапога дохлую рыбу подальше от воды.
— Ты что? — спрашивает Анатолий Федорович.
— Полный замор, — отвечает Геннадий, — мальки вон сами из воды лезут… дышать нечем.
В узкой канавке медленно двигаются золотистые мальки, размером с половину карандаша. Анатолий Федорович садится на корточки. Опускает в воду руку и чувствует, как доверчиво тычутся в ладонь рыбки. Может быть, ему это только кажется, что доверчиво, но, зачерпнув пригоршню воды, он видит в полусогнутых лодочкой пальцах двух мальков.
— Геннадий! — зовет он. — Нет ли у тебя банки в машине?
— Есть, — отзывается водитель, — электролит подливаю…
И снова бежит газик по весеннему шоссе. Но пейзажи больше не занимают пассажира. Он придерживает банку с мальками, а водитель не отрывает взгляда от дороги — предупреждает о рытвинах, и ухабах. Тогда банка подхватывается покрепче и поднимается повыше. Долго на весу ее держать нельзя — немеют пальцы.
Дома у Анатолия Федоровича поселили мальков в ванне. Долго смотрели жена и дочь, как чутко подрагивают маленькие рыбьи тельца от едва заметных движений плавников. Покрошили в воду хлеба. Но мальки вроде бы и не заметили крошек, наверное, привыкали к новому пруду с ослепительно сияющими берегами. Анатолий Федорович объяснил домочадцам, что рыб надо кормить только свежим белым хлебом, в одни и те же часы и понемножку, чтобы не закисали остатки, не портили воду. А менять ее надо так. Отстаивать два-три дня в ведрах, чтобы хлорка выдохлась. Потом сливать, в ванну.
— Сложная технология, — скептически заметила жена, — может, отдадим соседям, у них аквариум…
— Что ты, мамочка, — заволновалась дочь, — я сама их буду кормить.
Карпы росли быстро. К некоторым неудобствам, связанным с пребыванием найденышей, домочадцы быстро привыкли. Уже в четверг надо было готовиться к банной субботе. Заполнялись водой все ведра. В отстоявшуюся воду в субботу пересаживали карпов, чтобы освободить ванну. А в воскресенье карпов снова запускали в импровизированный прудок.
— Удивительная рыба, — рассказывал мне Анатолий Федорович, — неприхотливая, выносливая, растет прямо на глазах…
К середине лета мальки стали в два раза больше, еще ярче заблестели на их плотных боках крупные золотистые чешуйки. Рыбы привыкли к человеку. Стоило опустить в воду руку, как они тотчас подплывали к ней и доверчиво тыкались нежными мордочками в ладонь.
Однажды покормили рыб черствым, зацветшим хлебом и, видимо, отравились они. Перевернулись как-то на бок, хотя еще не совсем кверху брюшками лежат. Анатолий Федорович пришел со службы и ахнул. Весь вечер провозился он с рыбками. Осторожно массировал их, несколько раз прополаскивал им жабры свежей колодезной водой. Жена с дочкой переживали — так привыкли к своим питомцам. Помогали главному спасителю. И ожили ведь карпы!
Этот случай помог определить судьбу карпов. Решили выпустить их в озеро. Время шло, а хозяин все откладывал на «следующую командировку». Но как-то поехал в первых числах ноября в район и увидел возле берега облюбованного Второго озера ледяные закрайки.
— Знаешь, Геннадий, давай вернемся…
— Плохая примета, — проворчал шофер, щелкая указателем поворота.
— Карпов надо выпустить в озеро, пусть живут на воле…
— Карпов, — заулыбался шофер, — неужели выжили мальки?
— Выжили, Геннадий, выжили!
Через полчаса легковой газик свернул с шоссе на пустующий берег. Анатолий Федорович с ведром и Геннадий с молотком в руках подошли к ледяному припаю. Шофер разбил лед и доморощенные карпы, блеснув позолотой чешуи, скрылись в темной воде.
Вот и весь рассказ. Но в конце его мне хочется немного пофантазировать.
…Только скрылись доморощенные карпы в темной воде, как раздвинулись ледяные закрайки. Вышла Золотая рыбка и говорит:
— Доброе дело сделал, человече. Спасибо тебе от всего рыбьего мира. Теперь проси, чего хочешь, ничего не пожалею…
Подумал человек и отвечает:
— Ничего мне не надо, Золотая рыбка, но если можешь, сделай так, чтобы и дети мои никогда не проходили мимо рыбьей, птичьей и звериной беды…
Наверное, так ответил бы Анатолий Федорович на вопрос Золотой рыбки, появись она в тот момент на берегу.
Живу я в лесу. Часто у меня находят приют животные. То сорочонка принесешь подбитого, то журавля, а то и зайчонка. Жил у меня и косуленок Ванька. Всем находилось место, и каждый получал свою долю ласки. Только лисы у меня еще не было. А завести ее очень хотелось. И вот, словно подслушав мои мысли, однажды ко мне на квартиру принесли лису. Поймали ее жестокие люди несмышленым лисенком. Несколько месяцев она прожила в городской квартире, а потом оказалась не нужна.
Машка, так звали рыжую плутовку, имела веселый и беспокойный нрав. В квартире не было ни одного укромного местечка, которое бы она не исследовала. Юркая и проворная, она успевала всюду: забиралась на письменный стол, со стола на полку с книгами, с полки на кровать, в кухонный шкаф. Ела она почти все, но особенно любила сладкое. Намажешь маслом кусочек хлеба, посыпешь его сахаром — Машка от удовольствия глаза закроет.
Как ни хороша городская квартира, лиске нужен был лес. Туда-то я и решил ее отправить. «Отвезу, — думаю, — Машку на один из кордонов, там она скорее привыкнет, а если и убежит в лес, то обязательно найдет своих сородичей».
На следующее утро посадил я ее в рюкзак и повез на самый дальний кордон, что находится у озера Сириккуль. Чтобы Машке было легче дышать, завязал я рюкзак не полностью, а оставил небольшое отверстие для вентиляции, но так, чтобы она не могла вылезти. Пока шли до автобусной остановки, Машка беспрерывно билась. Уже садясь в автобус, заметил, что брезент рюкзака сильно нагрелся и Машка чувствует себя в нем прескверно. Не успел я развязать рюкзак, как Машка, к всеобщему удивлению пассажиров, сначала высунула свою острую мордочку, а затем и голову и часто-часто задышала, широко раскрыв рот и свесив розовый язычок — совсем как собака. Тогда завязал я мешок у ее горла так, как это делают, когда перевозят котят. Скоро она успокоилась, и мы без всяких приключений добрались до кордона.
На кордоне я рассказал историю появления у меня Машки и попросил отнестись к ней поласковее.
Выпущенная на пол из рюкзака, она прежде всего познакомилась с квартирой, в которой ей предстояло временно жить.
Ночь Машка провела спокойно, если не считать, что растащила по всему полу вату, сложенную хозяйкой в пустом углу, да перемешала ее с золой из русской печи.
Поведение Машки явно не понравилось ее новой хозяйке. Пришлось мне ее пристраивать в другое место. К моему счастью, наблюдатель оленьего кордона и его ребятишки попросили передать Машку им.
Утром, забрав с собой свой старый рюкзак, я зашел к Машке. И не успел я закрыть за собой дверь, как она с хриплым лаем накинулась на меня и начала рвать мои сапоги и ненавистный ей рюкзак. В Машку словно вселился бес. Тявкая и скаля белые, как сахар, зубы, Машка яростно нападала на меня и так стремительно отскакивала обратно, что я едва успевал обороняться. Все попытки поймать ее и посадить в рюкзак неизменно кончались провалом. Быстрая и ловкая, она беспрерывно крутилась вокруг меня и даже успела несколько раз тяпнуть до крови за руку. На помощь ко мне пришли Владимир Иванович со своим сыном Мишей. Но и втроем мы долго не могли справиться с расходившейся лисой. Миша, не на шутку испугавшись ее яростных атак, забрался на печь и сидел там до конца схватки.
Что мы только не делали, чтобы поймать Машку! И убрали рюкзак, пытались накрыть ее обрывками старой сети, старались загнать в угол и поймать ее в рыбий сачок — все напрасно.
Наконец, обессиленная от борьбы, Машка заскочила в раскрытую дверку очага и скрылась в его глубине. И я и мой добровольный помощник обрадовались. «Теперь-то ты от нас не уйдешь», — думали мы. Но каково же было наше удивление, когда, заглянув в очаг, Машки мы там не обнаружили. Опасаясь дальнейшего преследования, хитрая лиса залезла в дымоход и спокойно разгуливала по нему вокруг печи, изредка чихая и кашляя, отчего из очага вылетали клубы золы и сажи.
Никакие увещевания и призывы к совести Машки с нашей стороны не могли обмануть бдительность лисы, и она ни за что не хотела покидать свое убежище. Пришлось разбирать дымоход и шуровать палкой в черной зияющей дыре.
Лишь спустя полчаса Машка сдалась и была водворена в большой крапивный мешок. Не глядя друг на друга, мы с Владимиром Ивановичем облегченно вздохнули. Квартира напоминала поле битвы. Всюду были разбросаны куски ваты, кирпичи, растоптана известка. Картину дополняли повисшие в воздухе столбы зольной пыли и клочья сажи.
Ни я, ни Владимир Иванович не захотели ехать верхом. Кто знает, как в дороге поведет себя Машка.
На Ишкульском кордоне, где мы временно оставляли Машку, она вела себя на удивление спокойно, ела все, давала себя гладить и когда за ней приехали с оленьего кордона, дала себя поймать и как ни в чем не бывало доехала до своего нового жилья.
На этом приключения лисы не кончились.
Обрадованные редкой удачей, сыновья наблюдателя оленьего кордона Миша и Володя наперебой угощали гостью разными лакомствами. Первое время и здесь Машка зарекомендовала себя с хорошей стороны и, обследовав все закоулки в доме, пристроилась отдыхать на диване.
Ночью она решила заново пересмотреть свою новую квартиру. Перевернув ее вверх дном, она забралась в постель к хозяевам и стала требовательно будить хозяина. Спросонья наблюдатель кордона ничего не понял и окончательно проснулся только тогда, когда лиса тяпнула его за нос. В доме начался переполох. Обитатели кордона в одном нижнем белье стали ловить Машку, она же, хитро увертываясь от преследователей, делала немыслимые трюки. Машка явно думала, что с ней играют в какую-то веселую игру, и старалась изо всех сил.
Наконец лиса была поймана и заперта в чулан, где и провела остаток ночи. Утром же, после того, как кто-то случайно оставил открытой дверь чулана, Машка вырвалась и произвела новый переполох во дворе.
Сначала она придушила селезня, затем, пытаясь поймать петуха, выдрала ему на спине все перья и часть хвоста. Насмерть перепуганный петух взлетел на забор, за ним с громкими криками кинулись врассыпную куры. Ко всему этому яростно, до хрипоты заливаясь лаем, рвалась с цепи к непрошеной гостье собака.
На крики сбежались обитатели кордона, и история ловли Машки повторилась сначала. Кончилось тем, что лиса, спасаясь от своих преследователей, не рассчитала прыжка и свалилась в погреб, в котором стояла вода. В пылу погони кинувшийся следом за Машкой наблюдатель оказался по пояс в воде. Сама же лиса, как только наблюдатель появился в погребе, спокойно вылезла наружу по ступенькам лестницы.
Ровно через неделю Машку решили привезти ко мне. Но перед самым моим домом она вырвалась на свободу и поселилась на базе заповедника. Лиса совершенно свободно среди белого дня совершала прогулки между домами, вызывая яростный лай собак и косые взгляды их хозяек. Однако не все смотрели на лису косо. Среди хозяек находились и такие, которые жалели ее и подкармливали.
Однажды одна из наиболее сердобольных женщин угостила Машку куриными потрохами, отдала ей головки, лапки, самих же кур вынесла на мороз. Так впервые Машка познакомилась с курятиной. Каково же было удивление женщины, когда, скормив Машке последние куриные потроха, она пошла за своими замороженными курами и, конечно, не нашла ни одной. Все они были уничтожены Машкой, а жалкие остатки их закопаны про запас в кустах около дома.
После этого случая у жителей то и дело начали пропадать куры. Как-то ко мне явилась целая делегация женщин с требованием убрать немедленно Машку. Над жизнью лисы нависла опасность.
Так снова встретились наши пути. Пришлось сделать специальную клетку, и после долгих усилий я изловил ее и отвез на мотоцикле далеко в лес, где и выпустил на волю.
Где сейчас Машка, я не знаю, но твердо уверен, что она жива. С такими способностями она не должна погибнуть.
Летом я и моя семья жили на маленьком лесном кордоне, расположенном в километре от центральной базы заповедника.
Была полночь, и мы готовились ко сну, когда услышали какой-то неясный шорох и стук в наружную дверь. Стук был не сильный и раздавался откуда-то снизу, где между полом и дверью была небольшая щель, через которую пробивался свет. Гость настойчиво просился войти в дом.
Не успели мы полностью открыть дверь, как в образовавшемся просвете появилась длинноносая мордочка ежа. Маленький ежик, всего с кулак величиной, довольно бодро проковылял по коридору, с трудом перебравшись через порог.
По всей видимости полоску света под дверью он принял за свет луны и рассчитывал погулять на хорошо освещенной полянке. Действия маленького пришельца были настолько смелы и непосредственны, что мы все невольно рассмеялись. Ежик, попав в необычную для него обстановку, не растерялся. Он тут же обследовал все углы на кухне, обнюхал ножки стола, а затем отправился к печке, где у кошки в блюдце оставалось молоко. Спокойно вылакал его. Забежавшая с улицы кошка, увидев непрошеного гостя, тотчас же зашипела и, выгнув спину, угрожающе подняла лапу. Грозная поза ее не испугала малыша, и кошка была вынуждена отступить перед его бесстрашием.
Ежик прожил в нашем доме всего несколько дней. Дробный стук его лапок день и ночь раздавался в комнатах. То он шуршал откуда-то взявшимися обрывками газеты, то перебирал обувь. Вскоре нам пришлось дать понять ночному пришельцу, что он загостился, что неплохо бы ему вернуться под зеленую крышу леса.
В природе нередки нелепые случаи гибели животных, забывших об осторожности. Видел я и лосей, утонувших в болоте, барсуков, зайцев, хорьков, погибших в заброшенных горных выработках, и даже волка, который в пылу погони за косулей попал в разведочный шурф, да там и погиб. Прожив не один год в лесу, перестаешь удивляться многому. Но то, что я увидел в начале одного лета, поразило меня.
Однажды нам, работникам лесного отдела, потребовалось осмотреть трассу высоковольтной линии и проверить заготовленную на ней древесину. Стояли последние дни мая, теплые, солнечные. Погода и настроение были хорошими. Мы, не чувствуя усталости, бодро переходили с одной сопки на другую и замеряли поленницы дров, раскиданные по всей трассе. Работа спорилась, и мы быстро продвигались вперед.
Близился полдень, когда в стороне от трассы мы заметили несколько сорок, взволнованно стрекотавших и перелетавших с дерева на дерево. Сороки собираются группами неспроста, а уж если подняли такой крик, то так и знай, что случилась какая-то лесная беда.
Когда мы свернули в направлении сорочьего крика, то, не пройдя и двухсот шагов, увидели такое, отчего у каждого из нас защемило сердце. Перед нами с поникшей головой, подогнув под себя длинные, стройные ноги, лежал лесной красавец — великан-лось. Туловище его застряло между двумя соснами, и он оказался в самой настоящей ловушке. Лось был мертв. По глубоко вспаханной земле и ободранной коре деревьев можно было судить, что борьба за жизнь была яростной. Тут же валялись и клочья шерсти. Правая передняя нога животного вытянута вперед, словно попавший в ловушку гордый хозяин ильменских лесов в последней отчаянной попытке освободиться привстал и тут же, обессиленный, рухнул вниз, чтобы уже никогда не подняться.
Мы долго стояли над погибшим животным и думали, как могло случиться, что умный и осторожный зверь попал в такую, казалось бы, нехитрую ловушку.
Наше воображение нарисовало следующую картину. На трассе высоковольтной линии устанавливались металлические опоры. Ставили их в скальном грунте. Дело не обошлось без взрывных работ. Привыкнув к шуму работающих людей и механизмов, лось спокойно кормился недалеко от места работы. Когда же прогремел оглушительный взрыв, он в ужасе, не разбирая дороги и ничего не видя перед собой, кинулся вперед. Громовые раскаты взрыва, многократно повторенные эхом Ильменских гор, гнали насмерть перепуганное животное. Лось, мчавшийся с огромной скоростью, втиснулся грудью между деревьями, да так и остался навсегда в этих тисках.
В то лето мы работали в «поле» — одни вели геологическую съемку, другие занимались лесоустройством, третьи изучали животный мир. Палаточный городок наш был раскинут на самом берегу озера.
Пищу мы готовили тут же, на берегу, и часто привлеченные нашими «дарами» к берегу подплывали дикие утки, иногда целыми выводками. Особо отчаянные утята отваживались выходить к нам на берег. Целых три выводка — более двадцати утят стали постоянными посетителями нашей «столовой».
Вначале все утята казались одинаковыми, а потом мы стали различать не только выводки, но и птенцов. Особенно запомнился один утенок. Или он напоролся на сучок, или ему выклевали глаз в драке — не знаю, но только левого глаза у него не было, и, чтобы рассмотреть что-нибудь, утенку приходилось «кособочить» свою голову. Поэтому создавалось впечатление, что он плавает боком. Но этот недостаток с лихвой покрывался буйством его характера и какой-то особой отчаянностью. Наклонив голову и уставив свой единственный глаз на добычу, утенок с непостижимым проворством устремлялся к брошенной кем-нибудь рыбешке и, к великому удовольствию кормившего, почти всегда опережал других утят.
Как-то, поставив лодку на якорь недалеко от берега, я раскинул удочки и начал рыбачить. И тут меня окружил выводок уток. Среди утят я заметил своего старого знакомого — одноглазого, который тут же стремительно нырнул за наживкой. Сколько я его ни гнал, бил по воде длинным удилищем, махал руками, ругал, одноглазый неизменно нырял под мою лодку и подбирался к крючку. Я был вынужден снова и снова вытаскивать леску и опять забрасывать. Вдруг я почувствовал, что на моем крючке сидит не какой-то там окунишка, а кое-что посолиднее.
Каково же было мое удивление, когда, подтягивая к лодке леску, я обнаружил на конце ее одноглазого, который, растопырив крылья, старался освободиться от злополучного крючка.
Старая утка взволнованно металась вокруг лодки и была готова броситься на обидчика, защищая свое неразумное чадо.
Отцепив одноглазого от крючка, я с досадой перекинул его через лодку на другую сторону, и он, что-то лопоча на своем утином языке, как ни в чем не бывало поплыл в сторону берега, временами косясь и оглядываясь на меня.
За лето утята подросли, стали подниматься на крыло, и их уже трудно было отличить от взрослых. Они все реже и реже подплывали к нашему берегу и, наконец, перестали появляться совсем.
С деревьев облетали листья, а к югу тянулись караваны птиц. Улетели, очевидно, с ними и наши знакомые утята, теперь уже взрослые утки и селезни.
Прошел год. Снова зазеленели деревья, расцвели травы… И однажды к берегу, где мы когда-то кормили рыбешкой наших утят, подплыл выводок черненьких пуховичков. Их привела взрослая утка, с довольно своеобразной манерой держать голову. Уж не наша ли это знакомая? Приглядываюсь: у нее также нет левого глаза.
Много раз еще приходилось встречаться с одноглазым и его братьями и сестрами, но с каждой новой встречей утята становились все более осторожными и пищу из наших рук принимали уже с опаской.
Днем на дорогу из леса вышли два лося — самец и молодой лосенок. Лоси остановились на проезжей части дороги и прервали автомобильное движение, особенно интенсивное в эти часы. Скоро на дороге образовалась пробка.
Досужие шоферы с удивлением смотрели на лесных пришельцев, а те, не обращая внимания на подъезжавшие машины и шутки шоферов, спокойно стояли на месте, понуро опустив головы, и что-то вынюхивали на земле.
Если бы знали люди, отчего и зачем пришли сюда эти лесные гости! Они бы перестали смеяться и сняли шапки.
Пришли же они сюда, чтобы отдать свой последний поклон лосихе, по роковой случайности погибшей на этом месте под легковой машиной.
Еще вчера их было трое, целое лосиное семейство. Отец, мать и молодой лосенок мирно паслись в заповедном лесу, питаясь молодыми побегами деревьев. Вечером лосям нужно было перейти дорогу, чтобы добраться до места ночлега. Уже в темноте самец, лосенок и следовавшая за ними лосиха подошли к дороге. По ней в обоих направлениях шли машины. Пучки света фар изредка выхватывали из темноты кусты и отдельно стоявшие деревья, подступавшие к самой обочине шоссе.
Две идущие навстречу машины, чтобы не ослепить друг друга, на какое-то время выключили свет. Именно этот момент лоси и избрали для перехода. Бежавшие впереди самец и лосенок успели проскочить перед самым радиатором легковой машины, лосиха же перебежать не успела. Сбитая мчавшейся машиной, она забилась на асфальте в предсмертной агонии.
Вот почему в немом молчании стояли на шоссе лесной великан лось и осиротевший лосенок.
Такой дорожный случай не единственный.
Сейчас, когда количество автомобилей из года в год растет, пора бы задуматься и о безопасности животных на лесных автотрассах. Может быть, следует здесь устанавливать дорожные знаки, ограничивающие скорость движения, или принять какие-то другие меры. Ясно одно: необходимо обезопасить жизни животных. До каких пор лихие «наездники» будут губить лес и его обитателей?!
Пробираясь через заросли молодняка, я вышел на старую заброшенную тропу. Идти сразу стало легче, и я бодро зашагал по направлению к дому.
Вдруг из-под моих ног вспорхнула какая-то птица, похожая, как мне показалось, на кукушку. Она присела на тропе, прижавшись грудью к самой земле. Коричневато-серая с мелкими пестринками окраска делала ее совершенно незаметной на фоне прошлогодних листьев, устилавших тропинку. Птица не обращала на меня внимания, сидела спокойно, не шевелясь и даже полуприкрыв глаза.
Но все это было кажущимся. Стоило мне только сделать шаг вперед, как тут же послышалось грозное шипение, птица заметалась и перевернулась на спину.
Сначала я оробел, а потом засмеялся. Теперь-то я понял, что передо мной был козодой, защищающий свое гнездо, находящееся где-то здесь неподалеку.
Нагнувшись к самой земле, я стал внимательно рассматривать тропинку и, наконец, увидел два яйца. Они были серовато-белого цвета, словно выточенные из мрамора и также хорошо сливались с местностью, как и сама птица. Лежали они просто на земле, на старых прошлогодних листьях. Гнезда никакого не было.
Козодой — исключительно полезная птица, уничтожающая массу насекомых, особенно майских жуков и крупных ночных бабочек.
Огромный рот этой птицы настолько поражает воображение, что про козодоя рассказывают небылицы: будто он питается молоком коз и такой большой рот ему нужен для того, чтобы он смог захватить сосок. От этой версии и произошло название птицы. Говорят и другое, что козодой всегда охотится с широко раскрытым ртом, в который насекомые попадают сами.
Все это, конечно, не так. Действительно, по вечерам козодоев часто можно увидеть в обществе домашних животных. Они просто выискивают насекомых, которые прилетают сюда, привлеченные запахом навоза.
Козодой — птица ночная и на кормежку вылетает только поздним вечером. Охотятся козодои на насекомых чаще не в одиночку, а по нескольку птиц.
Полет козодоя своеобразен и совершенно бесшумен. До самой глубокой ночи мелькают силуэты этих птиц то низко, над самой землей, то где-то высоко над кронами деревьев. Длинный хвост позволяет козодою делать неожиданные и резкие повороты в воздухе, и полет его кажется каким-то вихляющим, танцующим.
Во время охоты за насекомыми птица часто садится отдыхать на сучья деревьев, причем не поперек сучка, а вдоль. Создается впечатление, что птица не сидит на сучке, а лежит, прижимаясь к нему грудью.
Днем козодой обычно сидит на земле или на дереве и взлетает только в минуту крайней опасности. Взлет его всегда неожиданный, и пугающий: благодаря своей защитной окраске он совершенно незаметен и человека подпускает к себе почти вплотную.
Козодой никогда не устраивает гнезд. Кладку яиц его можно встретить только на земле, чаще на старых, мало посещаемых тропках. Найденные мною яички — яркое подтверждение этому.
Кстати, когда я пришел на знакомую тропку спустя два дня, яиц на старом месте уже не было, не было и скорлупы. Что с ними стало — неизвестно. Может быть, заботливая мамаша перенесла их в другое место? Такое у птиц бывает.
— Иди в сад. Подарочек тебе есть, — бросила мне с порога жена.
На столике стояла большая стеклянная банка, накрытая тяжелым камнем. Свернувшись кольцом и приподняв голову, пыталась найти щель между камнем и краем банки змея.
Я растерялся: слишком необычен был подарок.
— Змей почему-то недолюбливают, хотя эти создания приносят людям громадную пользу. Яд является одним из самых дорогих и дефицитных лекарств. В последние годы в нашей стране змей взяли под охрану, а в ряде мест даже стали создавать змеиные заповедники, — бодрым голосом лектора объяснял я своему семейству, тесной кучкой стоящему далеко в стороне, и как мне показалось, не без ехидства наблюдавшему за мной.
Твердо зная, что змея — друг человека, я все-таки с величайшей осторожностью подошел к банке. Под ней лежала четвертинка бумаги.
«Уважаемый товарищ! В знак величайшей признательности за ваши заслуги в деле охраны животного мира Ильмен примите наш скромный дар. Но только не вздумайте выбросить! Это милое и изящное существо нам еще будет нужно. До встречи».
Показал записку жене, она передала ее дочери, та — бабушке, и, наконец, бабушка снова вручила ее мне. Ясности не прибавилось.
Жена, пронзив меня уничтожающим взглядом, гордо проследовала в дом, за ней гуськом потянулись остальные. Я и мой «скромный дар» остались одни.
Это был великолепный, редко встречающийся у нас на Урале экземпляр змеи, около 70 сантиметров длиной, какого-то красновато-бурого цвета. Плоская, с совершенно круглыми зрачками голова. Две короткие темные полосы от круглых немигающих глаз уходили к шее. По всей спине две полосы таких же пятен, сходящих на нет почти у самого хвоста. Гладкая, с синеватым отливом брюшка, змея была просто красавицей.
Все попытки накормить пленницу были тщетны. Она не принимала ни слепней, ни мух, ни комаров. Зная, что любимая пища змей — мелкие грызуны и ящерицы, я уже готов был идти охотиться, как вдруг послышалось тарахтение мотора. К дому подкатил автофургон. На кузове было написано «ЧСТ». Из кабины вылез бойкий молодой человек в берете и темных очках, оказавшийся знакомым мне режиссером Челябинской студии телевидения. Оказывается, для передачи «Малахитовая шкатулка» необходимо было отснять несколько кадров со змеей, поэтому-то они и поймали эту красавицу.
После обеда появилось солнце, и можно было продолжать съемки. Змея оказалась на редкость хорошей актрисой. Ловкая и быстрая, она отлично «позировала» на камнях, ползала по стволу сосны и обвивалась вокруг палки, подолгу удерживаясь на ней. В отличие от неповоротливого и неуклюжего ужа, змея эта была просто эквилибристкой. Стоило ее только взять за хвост, как она сильно и энергично извивалась и поднимала голову до самой руки. И, что удивительно, она не только никого не укусила, но даже и не попыталась причинить людям вред.
В благодарность за это мы тут же отпустили ее на волю. Блеснув на солнце, наша «артистка» проворно уползла в траву, и ни один стебелек не выдал ее движения.
Потом узнали, что это была медянка — неядовитая змея, обитающая в горно-лесной зоне Челябинской области и обладающая кротким и покладистым нравом. Кстати, медянка — единственная неядовитая змея наших мест с гладкими, лишенными каких-либо признаков ребристости, чешуйками.
Приближался весенний праздник «День птиц», отмечаемый ежегодно школьниками нашей страны. Готовились к встрече пернатых друзей и юннаты Ильменского заповедника. В столярной мастерской кипела работа. Ребята усердно мастерили скворечники, дуплянки, синичники. Чтобы в гнездовьях не было щелей, в ход были пущены пакля и глина.
Наконец наступил апрель. Южные, открытые склоны Ильменских гор освободились от снежного покрова. У железнодорожного полотна на старых березах грелись на солнцепеке первые грачи. Вот-вот должны были прилететь скворцы.
По опушкам на старых деревьях ребята развесили скворечники, а в глубине леса — синичники. Самый красивый из скворечников (с балкончиком) повесили на старую березу напротив музея. Вскоре почти все гнездовья были заселены скворцами, большими синицами, мухоловками-пеструшками. Позднее свободные скворечники заняли вертишейки, горихвостки и стрижи. Лишь у одного скворечника с балкончиком, птиц не было видно. Каждое утро я посматривал на старую березу и удивленно пожимал плечами.
Как-то в конце мая я пришел в музей раньше обычного. Было чудесное утро. Из-за леса поднималось солнце, освещая золотистую кору старых сосен. Я бродил меж кустарников кизильника, слушая редкие голоса птиц. Многим птицам теперь было уже не до песен — надо было прокормить ненасытных птенцов. Лишь задорная песня зяблика да однообразная песенка пеночки-теньковки по-прежнему нарушали тишину леса.
Я шел лесной дорожкой к музею, когда возле березы с загадочным скворечником заметил белку. Зверек поспешно перебежал через дорогу и скрылся в густых зарослях кустарника. За кустарником стояли стройные лиственницы. Вскоре на одном из деревьев я заметил карабкающуюся вверх белку. На лиственнице висел незанятый птицами скворечник. Добравшись до него, зверек юркнул в леток и скрылся внутри. Меня это заинтересовало. Подбежав к дереву, не спуская глаз с летка, выжидаю. Вскоре в нем показалась беличья головка. Каково же было мое изумление, когда в зубах у белки я увидел рыжеватую мышь. Передо мной теперь была не белка-грызун, а белка-хищница. Быстро по стволу она скрылась со своей жертвой в кустарнике.
…Прошло недели две. И вот, оказавшись как-то возле знакомой старой березы, я глянул на наш скворечник с балкончиком. Что же я увидел?! Рядом с ним мирно грелись на солнышке три рыженьких бельчонка.
Все стало ясно. Птицы не заняли наш скворечник только потому, что его облюбовала для своего семейства белка.
Когда я пришел на работу, раздался звонок. В телефонной трубке послышался женский голос.
— Извините. Дело в том, что к нам в институт ребята привезли какого-то зверька, но наш зоолог в командировке. Что делать со зверьком не знаем. Может быть, вы его заберете? Он сейчас на квартире у нашей технички…
Дверь открыла пожилая женщина. Я объяснил цель моего визита.
— Хорошо, что пришли. Я уже не знала, что мне делать с этим разбойником. Вы только посмотрите, что он натворил, — сказала она.
В небольшой комнате царил полнейший беспорядок. Тут же я увидел и самого виновника беспорядка. В опутанной веревкой птичьей клетке, зарывшись в кучу ваты, лежал сурок (байбак).
Зверек едва умещался в тесной клетке. Я завернул ее газетами и, попрощавшись, поспешил домой.
Так у нас появился новый беспокойный жилец, которому предстояло, набравшись сил, вновь отправиться в родную степь.
До сих пор мне не доводилось не только держать, но даже видеть сурков. Байбак (разновидность сурка, обитающего в Казахстане и на юге Челябинской области) — довольно крупный грызун, живущий колониями в степях. На зиму впадает в спячку.
Я был рад случаю познакомиться с повадками этого редкого в нашем крае зверя. Дал байбаку кличку «Серый». Так как в сарае, куда я его поместил, не было окон, пришлось смастерить специальные дверки, обтянутые металлической сеткой. Серый оказался очень добродушным и доверчивым. Уже спустя два дня он выбегал на мой зов и потешно кряхтел, стараясь схватить протянутую руку. Если он не был рассержен, кусался небольно.
Кормили Серого хлебом, морковной ботвой, листьями свеклы. Как-то я угостил Серого кусочком яблока, которое он с удовольствием съел. Воду Серый обычно не пил, лишь однажды сунул мордочку в консервную банку, наполненную водой.
Однако одиночество зверька явно тяготило. Он всячески старался выбраться из сарая, грыз дверки, карабкался по вертикальной стенке, выискивая лазейку. Не один раз совершал Серый побеги. Но каждый раз его удавалось найти и поймать. Когда беглеца настигали и пытались схватить, он вставал на задние лапы, принимал оборонительную позу и больно кусал своими острыми резцами. Когда кто-нибудь неожиданно появлялся у дверей сарая, Серый поспешно удирал и прятался под досками. Иногда отбежав от дверей, он становился на задние лапы и издавал отрывистый свист. Рассмотрев меня, зверек бежал к сетке, вставал на задние лапы, передними на сетку, кусал ее и забавно кряхтел.
Целыми днями зверек был предоставлен самому себе. Бродил по сараю и нещадно грыз стенки и дверцы. Мне было жаль его, и я твердо решил при первой возможности выпустить Серого на волю. Лето шло к концу. Нужно было спешить, ведь на зиму сурки залегают и впадают в спячку.
Наконец выдались два свободных дня. Я поместил Серого в ящик, и мы отправились в путь.
Через несколько часов автобус доставил нас в небольшое село, расположенное посреди лесостепи. Один знакомый биолог говорил мне, что в этом районе сохранился участок целинной степи, заселенной сурками. Сурки обычно живут колониями. Так как целинные степи в нашей области почти все распаханы, исчезают и колонии сурков. Вот почему следует охранять этого уже редкого у нас крупного грызуна.
…Время перевалило за полдень, когда я заметил подходящий участок нераспаханной степи. Осторожно извлек из мешка клетку и поставил на траву, затем открыл дверку и отошел в сторону. Меня немного тревожило, что вот сейчас мой Серый задаст стрекача — и поминай его как звали, не успею с ним и попрощаться.
Вопреки моим опасениям сурок и не помышлял о бегстве. Он спокойно вылез из клетки и не спеша разгуливал около меня. Когда же я попытался от него уйти, зверек, переваливаясь с боку на бок, неотступно следовал за мной. В этот момент он чем-то напоминал медвежонка. Бегая по степи Серый общипывал какую-то травку. Я было попытался напугать и обратить в бегство зверька, но из этой затеи ничего не вышло. Когда я с громким криком набрасывался на Серого, он садился на задние лапы и принимал оборонительную позу. Пришлось оставить его в покое.
Бросая на степь косые, прощальные лучи, солнце опускалось к горизонту. Пора было расставаться с моим четвероногим другом. Ничего не подозревая, Серый был поглощен обследованием окружающих его трав. Чутье, которое помогает его сородичам отыскивать среди множества трав и кореньев любимые лакомства, пробудилось, по-видимому, и в нем.
Воспользовавшись тем, что Серый немного отдалился, я быстро зашагал к дороге. Пройдя сотню метров, оглянулся. Зверька навсегда скрыли густые степные травы. Тонкие шелковистые косички ковыля приветливо кивали мне вслед. Степь благодарила за возвращение ей ее исконного обитателя.
Шагая пыльной сельской дорогой, я был во власти тревожных дум. Как-то встретят обитатели сурчиной колонии нежданного пришельца? Может, ласково обнюхают и примут в свое дружное семейство, а вдруг прогонят прочь? А Серый так не любил одиночества.
Межгорная долина поросла густыми лесами. Здесь, среди заболоченных берегов, протекает небольшая речушка. Плотной стеной окружили ее огромные лохматые кочки, осинники да березняки. За березняками по склонам невысоких гор тянутся темно-зеленые сосновые леса. Настоящая глушь. Любят такие места лоси-великаны.
Лишь только первые солнечные лучи коснулись долины, над лесом показался силуэт крупной птицы. С березы тотчас раздался гнусавый крик: пся… пся… пся… Птица опустилась на дерево. Между толстым обломленным суком и стволом — куча хвороста. Это гнездо орла-беркута, одной из самых крупных хищных птиц. В гнезде — орленок. Заметив в когтях родителя суслика, он тотчас вцепился в добычу.
Разодрав суслика, «малыш» успокоился. Усевшись на краешек гнезда, он устремил вдаль свои серые глаза. Прошло немало времени, а родители все не появлялись.
Вдруг острый глаз орленка заметил приближающуюся глухарку, она почему-то свернула в сторону, не долетев до березы с орлиным гнездом. Инстинкт преследования овладел орленком. Расправив уже хорошо оперенные крылья, он оторвался от гнезда. Усиленно махая еще неокрепшими, но уже огромными крыльями, кинулся к опушке старого леса. Однако глухарка успела скрыться в кронах деревьев.
Распластав крылья, орленок скользил над лесом. Чувствуя, что высота теряется, он усиленно заработал крыльями. Порыв ветра ударил в маховые и рулевые перья. Подниматься стало легче. Сделав несколько кругов над родным гнездом, орленок полетел к востоку, навстречу потоку солнечных лучей.
Остались позади хвойные леса, началась лесостепь, поля, перелески. Голод давал о себе знать. Орленок зорко вглядывался в землю. Вот посреди пашни показался рыжевато-серый зверек. Орленок, сложив крылья, кинулся вниз. Страшный удар в грудь опрокинул и отбросил его в сторону…
…К институту подкатил мотоцикл.
— Меня послали к вам из музея. Привез вам живого орла. Слышал, вы занимаетесь чучелами, — сказал вошедший в кабинет молодой человек.
— Да, немножко когда-то занимался, — ответил я.
…В коляске мотоцикла я заметил холщовый мешок, сквозь который выступали здоровенные когти. В кабинете я извлек пленника из мешка. И хотя лапы хищника были связаны, он тотчас сделал попытку тяпнуть крючковатым клювом. Судя по желтизне в углах клюва, я понял, что имею дело с орленком.
— Ну что ж, орла я возьму. Но насчет чучела не обещаю. Да и сам посуди, как можно убивать такого красавца.
— Да, царь птиц, — согласился мой собеседник.
Саша, так звали юношу, рассказал мне историю орла, найденного им на поляне.
Мы расстались друзьями. На прощание я посоветовал ему впредь орлят не ловить.
Орлик поселился у меня в просторном сарае. До него здесь побывало немало квартирантов: белая сова, сурок «Серый», рыжая плутовка «Лиска».
Сеновал был почти пуст, так что орленок, даже имея размах крыльев более полутора метров, мог свободно перелетать с одного места на другое. Около двух месяцев прожил он у меня. Не одну царапину оставил он на память своему хозяину. Особенно несносным был Орлик голодный. Лишь только заметит в руках очередной кусок мяса, опрометью кидается навстречу. Тут уж берегись его страшных когтей. Хватка у орла железная.
…Стояли жаркие июльские дни. Как-то моя мать предложила поставить орлу воду. Я налил в таз воды. Орлик живо забрался туда и не столько пил, сколько смотрелся в нее, как в зеркало.
Обычно Орлик подолгу стоял у железной сетки, устремив грустный взгляд в синее небо. В эти минуты мне становилось особенно жаль моего узника. Я говорил Орлику: «Потерпи, друг, еще немножко. Пусть окрепнут твои крылья».
Несколько раз совершали мы с Орликом прогулки в загородный бор. Там, на лоне природы, он охотно позировал перед фотообъективом, однако подниматься в воздух не хотел. Это начинало меня тревожить.
Держать орла в городских условиях было трудно. В конце июля я собрался в дальнюю дорогу. Мы выехали с Орликом в Ильменский государственный заповедник, где я и решил выпустить его на свободу.
Директор заповедника, выслушав меня, приветствовал это решение. Ко мне в попутчики напросились двое ребят ленинградцев, гостивших в заповеднике. Кстати, они были с киноаппаратами.
Знакомая горная дорога, а вот и поворот на Ильментау, проходим речку Черемшанку. Сколько раз я водил по этим местам туристов и экскурсантов! Тенистый бор, аромат скошенных трав, прохлада лесного ручья. Впереди гора, покрытая старым сосняком. Буйные травы выше пояса. С трудом поднимаемся к седловинке. В лесной чаще стремительно проносится быстроногая косуля. Где-то тонко просвистел рябчик.
Спуск в глухой лог. Небольшой ключик едва пробивается из каменистых россыпей и тут же вновь исчезает. Орлик тяжело дышит, раскрыв рот. Жара дает себя знать. Мои спутники разом припадают к холодному ручью.
Возле россыпей стоит корявая береза. Решение принято. Подкидываем Орлика вверх. Он тотчас уцепился за сук, затем перебрался на другой.
Мы стоим внизу на камнях, задрав головы. Кинопленка давно вся заснята. Сожалеем, что не приберегли несколько кадров для заключительного момента.
Орлик спокойно приводит в порядок помятые за длинную дорогу перья…
Прощай, пернатый друг! Мы даруем тебе свободу, и ты должен жить!
Свернув с лесной дороги, вхожу в заросшее тростником и мелким березняком, кочковатое болото. С трудом продираюсь сквозь чащу. Но вот впереди показался просвет, и я уже на заболоченном берегу глухого лесного озера. Вокруг чахлые сосенки. Среди кочек всюду видны следы лесного великана-лося.
Но что это? В глубь болота со стороны озера тянется узкая канавка. Кому понадобилось в такой глуши рыть канаву? Иду вдоль нее. Впереди заросли тростника. По канаве разбросаны обрезки осиновых ветвей. Среди тростника замечаю большую кучу обрезков ветвей, смешанных с землей. Пытаюсь перепрыгнуть с кочки на кочку через канаву, но теряю равновесие, и моя нога погружается в холодную воду.
Вот так канавка! Целый канал! Поднимаю один из обрубков толстой осиновой ветви. На нем ясно заметны широкие следы резцов. Все понятно: передо мной самое настоящее бобровое поселение. Большая куча — это хатка бобров, а канава не что иное, как бобровый канал. Поблизости лежат несколько поваленных осин и берез. Одна из осин довольно толстая, более двадцати сантиметров в диаметре.
Пройдя вверх по впадающей в озеро речке, обнаруживаю новые сооружения — пруд и плотину. При моем приближении к плотине, на прудке раздается громкий всплеск. Ну, конечно, меня услышал сам хозяин сооружений — бобр. Прежде чем я успел заметить, бобр плюхнулся и скрылся под водой.
Бобры не только замечательные гидростроители, но и отличные лесорубы. Заготавливают они в основном осину, корой которой питаются. Деревья бобры валят так искусно, что вершинами они обычно падают в одном направлении (в воду). И еще одна интересная особенность бобров. У них имеются специальные железы, вырабатывающие резко пахнущую жидкость (бобровая струя), которая используется в качестве защитного средства от врагов.
Судя по географическим названиям речек и населенных пунктов, бобры издавна заселяли уральские угодья, но хищнически были истреблены. Живут бобры семьями по берегам рек и озер. В крутых берегах они роют длинные норы с жилой камерой. На низменных, заболоченных берегах бобры строят из обрубков ветвей, земли или торфа хатки.
В настоящее время бобров разводят в заповедниках. Охота на них повсеместно запрещена.
В 1948 году на Южный Урал в Ильменский Государственный заповедник имени В. И. Ленина было завезено и выпущено двадцать два бобра. Звери хорошо прижились на многих заповедных водоемах.
Отмечены также случаи выхода и поселения бобров за пределами заповедника, например, на реке Куштумге, на озерах Аргази и Большой Кисегач.
Птицу с перебитым крылом мне прислал научный сотрудник Миасского краеведческого музея Петр Михайлович Шалагинов. В записке он сообщал, что ее подобрали на городском кладбище.
Золотисто-охристые шея, грудь и брюшко, черные затылок, спина и крылья, светло-зеленые сравнительно длинные лапы, оранжевые глаза и шиловидный длинный клюв — таков облик этой нарядной птицы. Называется она — малая выпь, или волчок.
Обычное место обитания малой выпи — тростниковые заросли на озерах и болотах. Увидеть ее в этих местах удается редко, так как оперение птицы почти сливается с окраской сухого тростника.
Волчок, по-видимому, ударился о провода во время ночного полета над городом. Такие случаи с птицами нередки.
На подоконнике я установил для калеки ванночку с водой и травой. Рядом поставил комнатное растение аспарагус с густой переплетенной зеленью. «Пейзаж» напоминал болотный. Волчку (так мы звали птицу) это явно понравилось, и он быстро освоился. Его излюбленным местом стал густой аспарагус, в самую середину которого он забирался.
Кормить из рук я своего питомца не решался. Обычно подносил корм (дождевых червей, кусочки мяса и свежей рыбы) на палочке. Эти меры предосторожности я предпринимал, опасаясь острого клюва птицы, так как слышал от охотников: раненая выпь опасна, она может клюнуть даже в глаз.
На том же подоконнике, где обосновался мой Волчок, стоял небольшой аквариум, в котором жили питомцы моей дочки: карасик и вуалехвост. Однажды, вернувшись с работы, я увидел весьма печальную картину. В аквариуме лежал утопленник. От наших же рыбок не было и следа. По-видимому, увлекшись рыбной ловлей, Волчок погиб бесславной смертью.
«Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…» Когда я слышу эту песню, вспоминаются суровые годы Великой Отечественной войны. В ту пору стояла наша артиллерийская часть возле небольшого села в Воронежской области. Наш штаб расположился в живописной лесистой балочке.
Как всегда, по прибытию были выкопаны рвы на случай бомбежки или артобстрела.
Уже спускались сумерки. После тревожного фронтового дня засыпали солдаты и офицеры. Меня в ту ночь назначили часовым по охране штаба. И вдруг в глубине балки послышался знакомый отрывистый свист. Вот он повторился еще и еще. Свист перешел в щелканье и закончился длинной трелью. Пел соловей. Слушая в ту ночь соловьиные трели, я впервые в жизни почувствовал всю силу соловьиной песни, от которой повеяло мирной жизнью, родным домом… Так воронежский соловей пел нам каждую ночь, пока мы не покинули эту чудесную балочку. Бойцы сожалели, что не могли вынести дорогой птахе благодарность перед строем. Если бы мог знать наш соловушка, как своими трелями он облегчал нашу суровую солдатскую службу, даря нам минуты радости!
Кто не слышал об этом превосходном пернатом солисте — царе наших певчих птиц! Но приходилось ли вам видеть самого певца, эту невзрачную оливково-бурую птичку? Пожалуй, единственное, что привлекает внимание в облике соловья, так это крупные блестящие глаза. С трудом верится, что при всей своей невзрачной наружности птица одарена незаурядным голосом.
У нас на Урале водится так называемый соловей восточный. Прилетает он в наши края во второй декаде мая, когда уже начинают зеленеть приречные заросли черемухи и ивы. Гнезда вьют соловьи чаще всего на земле в густых зарослях кустарников.
Если вы хотите послушать наших соловьев, отправляйтесь майским или июньским теплым вечером на одну из рек. Спадет дневной зной. Солнце опустится к горизонту. Не бойтесь докучливых комаров. Ждать вам придется не долго. Иногда соловьи начинают петь еще засветло и даже среди дня. Но своего апогея соловьиная песня достигает, когда смолкнут другие пернатые солисты. К великому сожалению, за последние годы в ближайших окрестностях Челябинска соловьи почти исчезли. Это объясняется уничтожением кустарниковой растительности на берегах реки Миасс. Меньше стало и черемухи, которую особенно любят соловьи. А не будь такого варварского отношения к природе, и вы и ваши дети хранили бы в своей памяти тихий вечер, угасающую зорьку, речку, обрамленную ивой и черемухой и бесконечные соловьиные трели.
Два года прошло, как Петр Капитоныч Батин ушел на пенсию. Да и пора. Шестьдесят семь лет стукнуло, сдавать начал.
Капитоныч был завзятым рыболовом. Всегда за удочкой отдыхал, сил набирался. Бывало, когда еще работал, уйдет перед выходным на речку Миасс с ночевкой. Другие, частенько, притащатся туда целой ватагой с водкой и шумными песнями. А уходя с берега обратно, оставят в примятой траве и поломанных кустах пустые бутылки, порожние консервные банки да обрывки газет. Полный разгром в природе учинят, загадят, замусорят берега красавицы речки.
А Капитоныч — не-ет. Он заберется с удочками в укромный уголок, да там и разговаривает со своими рыбками-друзьями…
— Опять, опять насадку сдернуть норовишь? Негодница. Ох уж эта проказница — серебристая плотвичка! Ага, вот так, так… Тяни смелее! Червячок отборный, специально в саду под малинкой выкопал. Стоп! Ого-о… — скажет рыболов, подсечет и вытащит на траву добренького линя либо тигристого окуня.
Полюбуется на добычу, посадит ее в сетку, что у берега к колышку привязана, и… оглянется. Уж не подсмотрел ли кто его рыбацкого счастья! Нет, тихо в кустах. Только вдали горланит подгулявшая компания…
Наловит так, бывало, хорошей рыбки, принесет домой, скажет жене:
— Сготовь-ка, Анна Степановна, поджарку! Да чтобы на постном масле, с луком и перчиком…
Мечта, мечта… А вот теперь, когда вышел в отставку, время свободного не занимать. Хоть каждый день у речки сиди. Но прежнего удовольствия не получалось. Перевелась, измельчала рыба в Миассе. Народу стало много, а рыбку-то не каждый бережет и ценит. Сначала здесь ловили ее ряжевыми сетями во время икромета, а потом, когда крупной не стало, понаделали мелкоячейных бредней и начали выцеживать даже мелюзгу. Одним словом, не рыбаки, а хапуги!
Сейчас все чаще получалось, что просидит старый рыболов на любимых местах весь день, заглянет в ведерко, а там только с десяток мелких окуньков, ельцов, плотвичек или пескарей барахтаются.
— Эх-ма-а! — вздохнет Капитоныч, сматывая удочки и собираясь домой. — Ну, что теперь делать? На озера подаваться? Но здесь, на Миассе, я полсотни лет рыбачу. Знаю все места. Направиться вниз, за ЧГРЭС? Пустое дело. Там разные заводы спускают в речку сточные воды, и рыба совсем перевелась.
Как-то в первой половине июля жена сказала Капитонычу:
— Сходил бы ты, старичок, на речку да порыбачил. Давно пирога из свежей рыбы не ели.
— Какая сейчас там рыба? Одна мелкота для кошки, — хмуро ответил Капитоныч.
— А ты сходи, испытай… Сам же всегда говорил, что рыбацкое счастье изменчиво. Вдруг хорошая и клюнет! Много ли нам надо? Килограмм рыбешки-то поймаешь — и пирог. Только обязательно рыбы неси, тесто готовить буду, — сказала Анна Степановна.
Постоял рыболов, подумал. Защемило у него под ложечкой, потянуло на Миасс с прежней силой… Авось, добрая рыбка появилась!
— Ладно уж, схожу, — согласился он.
Пришел Петр Капитоныч на место, забросил удочки. Вроде все кругом, как и раньше. Тихо катится речка, играя на солнце серебром мониста. Хрипло надрывается коростель на мокрых лугах. Шуршат крыльями синие стрекозы, гоняясь друг за другом у куртинки осок… А рыбы как не было! Тормошит и объедает насадку какая-то мелочь. Ловились только пескари сантиметров по десять-двадцать длиной. Вытащит Капитоныч такую добычу и разглядывает, словно в первый раз повстречался… Тело брусковатое, песочного оттенка. Глаза с желтинкой, а по верхней части туловища и плавничкам рассыпаны черноватые пятна. В углах рта по усику, а нос толстый, как… у знакомого кладовщика Семена Васильевича.
— Кому ты нужен и зачем на крючок вешаешься? — спросит сердито старик пескаря, бросая в ведерко.
…Уж солнышко высоко поднялось. Забеспокоился Капитоныч. «Перестоится тесто у старухи, уж лучше сходить в магазин да купить камбалы либо морского окуня», — лезли в голову мысли.
Вдруг поплавок у правой удочки медленно пошел к прибрежной траве и скрылся в воде… Капитоныч сделал подсечку и почувствовал, что на крючке крупная рыба… Вмиг преобразился. В глазах вспыхнул огонек, рука окрепла. Он начал уверенно вываживать сильно сопротивлявшуюся добычу. То при натянутой снасти отпустит ее подальше, то плавно сдержит и поведет к себе. Капроновая леска булатной сталью резала воду и пела. Вот, именно пела! Такую песню не каждый слышит и понимает. Но вот сдалась-таки рыбина, подошла к берегу, где опьяневший от счастья рыболов принял ее подсачком…
— Линь! Ох ты, радость моя! Да как ты меня уважил! А хорош, килограмма на два… Вот и пирог-пирожище! Ну, не бейся, не бейся, дружок, дай я на тебя погляжу, — суетился Капитоныч.
А линь растянулся на траве жирной лепешкой и, раздувая яркие жабры, косил рубиновым глазом, топорщил усики. Весь-то он словно отлит из червонного золота с зеленоватой поволокой. Только брюхо серое, а плавники темные…
— Красавец ты мой! — сказал опять Капитоныч и хотел взять драгоценную рыбку, чтобы опустить в сетчатый садок у берега. Линь встрепенулся, и на анальный плавничок у него тонкой цепочкой вышла мелкая желтая икра…
Капитоныч вздрогнул, словно кто толкнул его под бок. Растерянно прошептал:
— Самка-икрянка…
В голове старика зароились, затанцевали разные мысли. Из прочитанных книг он вспомнил, что одна самка линя может иметь от трехсот до шестисот тысяч икринок. Что мечут они свою липкую икру как раз сейчас, при температуре воды восемнадцать-двадцать градусов.
— Как же теперь? Вот ведь задача-то какая…
Он вспомнил также, как браконьеры уничтожали здесь самок линей ряжевыми сетями во время их икромета, отчего и обезрыбел родной Миасс. И сердце у него тревожно сжалось, руки задрожали.
— Может, ты последняя в реке осталась, а я… а я на пирог тебя словил! — сказал опять старик в тяжелом раздумье. Присел перед икрянкой на корточки, для чего-то дотронулся заскорузлым пальцем до ее холодного, липкого тела.
— Нет, не надо мне икряную рыбу. Живи на здоровье, да… линят разводи! — наконец решительно заявил Капитоныч.
Он бережно поднял икрянку, поднес к воде, отпустил. Рыба повернулась вверх спиной и ушла в темную глубь Миасса.
…Капитоныч больше рыбы не ловил. Направился домой. И хотя он шел без добычи, всю дорогу улыбался, что-то бормотал в сивую бородку. На душе старого рыболова было легко и радостно, как в большой праздник.
…У каждого человека
бывает своя война.
Порывистый ветер сбрасывал с карниза многоэтажного дома большие пригоршни снега. Метель то ослабевала, то усиливалась.
У одного из подъездов стоял пожилой человек, известный в городе писатель, с маленькой внучкой, одетой в темную дошку. Оба смотрели вверх, по направлению к карнизу здания. Может быть, их привлекла веселая пляска метели на краю крыши? Но отчего тогда на глазах у девочки слезы, а во взгляде мужчины смятение?
Под карнизом, привязанный за лапку бечевкой, судорожно хлопая крыльями, бился голубь.
— Как его жалко, — со вздохом сказала девочка.
Мужчина почти укоризненно оглядел ее скорбную фигурку.
В его душе происходила борьба. Подняв голову и увидев плененную птицу, он понял, что ее надо спасти. Но мужчина боялся высоты. Больше всего его смутила бы сейчас просьба девочки снять голубя.
«Надо увести ее домой», — решил пожилой человек, надеясь, что, пока они дойдут до своей квартиры, бечевка перетрется, и птица улетит.
Девочка, к удивлению, послушалась сразу. В прихожей она быстро разделась и вскоре занялась чем-то в своем уголке.
Но взрослый человек не мог забыть о маленькой драме, разыгравшейся под карнизом их дома. Он смотрел из окна детской, с высоты пятого этажа, на крышу стоящего напротив здания, мысленно представляя себя там. Вот он выбирается через чердачный лаз на крутой, покрытый снегом скат крыши. Пройти нужно, примерно, ее третью часть, а затем спуститься к самому краю, вдоль которого тянется чуть видное из-за сильной метели невысокое ограждение.
Дома были однотипными, и можно было вот так, зрительно, «прорепетировать».
Он решался, хотя видел, что в такой ветер по крыше не пройти и трех шагов — собьет с ног.
«Но разве ты обязан снимать с домов всех голубей, которым мальчишки понавяжут бечевок!» — продолжало сопротивляться в его душе что-то мелкое, неприятное ему самому.
Мужчина горько усмехнулся: «Приведи свой самый «веский» довод — возраст, больное сердце. Ведь ты действительно можешь умереть там, на крыше…»
Он что-то невнятно, вроде «я сейчас вернусь», сказал игравшей на полу девочке, не обратившей, кажется, на это никакого внимания, и вышел на лестничную площадку.
…Когда он стал бояться высоты?
В детстве, бывало, вместе с другими мальчишками, не раздумывая, бросался с обрыва в речной омут, играл в «догоняшки» на уже выложенных стенах деревянного сруба.
Может быть, это произошло тогда, в школе… И в памяти вдруг всплыло: раскинув руки, без крика, падает в широком лестничном проеме ученик. Глухой, почти мягкий шлепок о паркет… Остекленевший бессмысленный взгляд… Да, этот взгляд мальчика, решившего прокатиться по перилам и сорвавшегося с них на высоте четвертого этажа, не забудется…
Но, вспомнив себя учеником, видевшим ту ужасную, потрясшую его картину, он не мог бы сказать с уверенностью, что это произошло в тот день…
Он вышел из подъезда во двор. Прохожие здесь были редки. Да и шли они, не поднимая голов, и не могли видеть бьющейся в мутной снежной белизне птицы.
Но один увидел. Высокий, худой. Подошел, тяжело поскрипывая ботинком левой ноги (очевидно, у прохожего был протез), держа в руках хозяйственную сумку с продуктами. Понимающе посмотрел в расстроенное лицо стоящего у подъезда мужчины. Сказал так, что услышали двое подростков, в затишье гонявшие задубелую на морозе шайбу: «Вон пацаны, может, снимут».
— Да, еще навернешься оттуда, — сразу отозвался один из них.
— Надо бы взять ключи от подвала… — неуверенно произнес другой.
Высокий, скрипя протезом, ушел, сказав в раздумье: «Жаль, брат, птицу».
Нет, не воспользуется он мостиком, перекинутым ему прохожим, пусть с самыми добрыми намерениями. Конечно, если попросить ребят, тот, что заговорил о ключах, полезет. Но, даже если бы дети отважились сами, его долг — остановить их.
И потом — ведь это его голубь. Потому что увидел его первым, потому что так боится высоты.
Человек осознал: если он не поднимется на здание — не только перестанет уважать себя, но и не сможет написать ни одной искренней строки.
И дело тут не только в погибающем голубе, а скорее в нем самом. Надо утвердить свое право открыто смотреть в глаза своей внучке, право продолжать в тиши своего кабинета сокровенные беседы с героями написанных им повестей и рассказов, которых (ему хотелось в это верить!) он создавал добрыми и мужественными.
Ведь он решил спасти голубя, что же мешает ему сделать это?
«Неужели я трус?» — словно его ударили в грудь.
Нет, сознавать это невыносимо…
Он всегда считал, что способен на подвиг. В свое время, мысленно отвечая на вопрос, на который должен ответить каждый мужчина, человек думал: попав в условия боя, в которых оказался Александр Матросов, поступил бы, как он. Но его из-за больного сердца не взяли на фронт. На все просьбы, требования ответ был один — с таким здоровьем, как у него, в тылу он принесет больше пользы. И он работал, не зная устали, хотя душою был там, где решалась судьба страны. Смерть от пули врага на родной земле не страшила.
Но, кажется, никогда, ни при каких обстоятельствах, и человек почти признавался себе в этом, не смог бы он сделать того, что совершили Егоров и Кантария, водрузив над рейхстагом знамя Победы. И опять же его страшили не вражеские пули, хотя, конечно, обгоревший купол рейхстага простреливался со всех сторон, а высота.
А если бы потребовалось? — неотвратимо вставал вопрос, и трудно было на него ответить.
…Человеку по-прежнему было жаль голубя. И он вышел из дома, чтобы спасти его. Но теперь этот поступок приобретал для него и другое значение — спасение голубя, может быть, единственная посланная ему судьбой возможность побороть гнетущее его чувство страха…
Надо было взять у дворничихи ключи от подвала. В связке находится и тот, от чердачных люков, даже мальчишка знал это. А вдруг дворничиха спросит, зачем ему ключи. Нечего и думать, чтобы она пустила его на крышу. Он вошел в соседний подъезд, где жила та женщина, и затаив дыхание позвонил.
В дверях показалась светловолосая девочка. Это его страшно обрадовало. Где-то в дальней комнате слышались шлепки мокрой тряпкой но полу — в квартире делали уборку.
— Мне бы, — торопясь и не очень уверенно заговорил он, — ключи от подвала…
— Сейчас, — назвав его по имени-отчеству, каким-то светлым голоском сказала девчушка, — подождите, пожалуйста. — И вскоре вернулась со связкой ключей. Подавая их, с интересом посмотрела на чем-то смущенного человека.
А он, сжимая в руке полученную от девочки связку, словно боясь, что его окликнут, быстро вышел из чужого подъезда и направился в свой.
Лифт не стал вызывать. Не хотелось встречаться с людьми. Ему казалось — по его лицу они сразу поймут, что он переживает в эти минуты.
Лестница была пустынной. Быстрей пройти по ней… Задыхаясь, чувствуя усиливающиеся боли в сердце, мужчина поднимался по ступенькам.
Наконец верхняя площадка. Здесь тоже никого не было. Лишь из-за плотно прикрытой двери одной из квартир доносился смех детей. Немного отдышавшись, по небольшой металлической лесенке, закрепленной на стене, полез к темнеющему над головой люку. Смерил взглядом размеры замка, на который был тот закрыт. На ощупь определил, какой должен подойти ключ. Ключ сразу вошел в скважину, и замок легко, без шума открылся. Человек рукой откинул тяжелую крышку и, не замечая, что может вымазать скопившейся здесь за долгие месяцы пылью свое выходное пальто, выбрался на чердак. И тут услышал, как гудит и словно прогибается под бешеным напором ветра казавшаяся сейчас такой легкой крыша дома.
Светились щели в чердачных лазах.
Мужчина подошел к тому, который наметил для выхода на крышу еще на земле. Как и все другие, лаз был закрыт куском жести. Но гвозди забиты лишь наполовину и загнуты. И он пальцами, обдирая кожу о неровные края жести, стал разгибать их.
Вот с одной стороны железный лист уже свободен. Нетерпеливо отвел его в сторону. На чердак стали залезать снежинки.
Перед его взором круто вниз уходила заснеженная крыша. По ней, словно подметая ее гигантским веником, отчего она местами серела шифером, стремительно проносились мощные порывы ветра. Смутно, сквозь густо летящий снег, человек увидел крыши соседних зданий. У их карнизов крутились снежные вихри.
Потом взглянул туда, где метрах в пятнадцати выступал угол дома, и увидел на ограждении темнеющую путаницу бечевки. «Голубь прилетел сюда с бечевкой и запутался, обессилел и не может подняться на карниз», — машинально подумал человек, выдавливая через узкий лаз свое большое тело под бушующий снежный ураган.
И в этот миг он до конца понял то, о чем не раз слышал, читал и чему так хотел верить: бояться — не значит быть трусом, быть трусом — значит не сделать, не достать своего голубя…
Когда мне было семь лет, я сам, без помощи взрослых, прочитал о приключениях Буратино, а так как это была моя первая книжка, ее сохранили.
Вот почему я теперь говорю совершенно точно, что именно на шестьдесят пятой странице много-много лет назад первый раз я увидел черепаху. Она держала золотой ключик, а против нее, на листе кувшинки в обществе пучеглазых лягушек, сидел Буратино и, открыв рот, слушал тайну волшебного ключика.
Меня всегда страшно интересовали всякие тайны. Я лазил за ними на чердаки, в старую конюшню, обшарил все пустыри и свалки, с компанией сорванцов цеплялся за машины, но… не нашел даже самой маленькой, завалящей тайны. Я понял, что чердаки давным-давно ограбили другие, в машинах возят картошку и капусту (и еще с них можно упасть и свернуть себе шею), на свалку выбрасывают не тайны, а рваные ботинки и битую посуду. И, поняв это, стал чаще готовить уроки, как советовали взрослые, и играть в футбол.
Спустя года два мне подарили настоящую живую черепаху. Это был хороший и редкий подарок.
Не могу точно сказать, были или нет тогда в городе другие черепахи, но в нашем районе не проживала ни одна, кроме моей. Мы назвали ее Тортилой. Помните? Так звали старую мудрую черепаху, которую я увидел впервые на шестьдесят пятой странице и которая подарила Буратино волшебный ключик. Только книжная Тортила была болотной черепахой, а наша — степной.
Из соседних дворов приходили оравы моих сверстников поглядеть на диковинное животное. Они тыкали Тортилу пальцами, спорили, пьет ли она воду и крепок ли ее панцирь. Воду черепаха пила, а чтобы проверить прочность панциря, уличная братия уговаривала меня положить Тортилу под автомобиль. Я не согласился.
Как-то, приготовляя обед, порезали зеленый лук. По комнате пустился тот бравый дух, от которого ест глаза и першит в горле. Вдруг из-под дивана высунулась Тортила, повертела головой и изо всей мочи поперла прямо к столу.
Она с таким упорством тянула вверх голову, что, казалось, вот-вот вылезет из своего панциря. Мы дали ей немного лука и позабавились маленькому открытию. Оказалось, что наша Тортила умеет плакать. Правда, слезы — луковые, но разве в этом дело? Они были крупные и прозрачные. Кусая лук, Тортила блаженно жмурилась, слезы катились по ее щекам, и она, не переставая жевать, поочередно вытирала своими неуклюжими и корявыми лапами то один, то другой глаз. Так иногда хозяйки вытирают глаза локтем или плечом, когда руки их чем-нибудь заняты.
Все степные черепахи — убежденные вегетарианцы. Наша не была в этом смысле исключением. Она охотно поедала капусту, листья редиски, свеклы, одуванчика и прочую зелень.
Зимой Тортила спала под своим любимым диваном, но иногда выползала, глядела на нас сонными глазами, будто говорила:
— Ну, как вы тут… Все еще ходите? А я вот того, сплю. Дайте-ка, братцы, чего-нибудь перекусить, а то у вас зима длинная, чего доброго и с голоду пропадешь!
Мы клали ей кусочки яблока или компот, и Тортила, заморив червячка, зевнув сладко несколько раз, снова отправлялась на зимний покой.
Вслед за Тортилой в нашей комнате стали появляться рыбки, птицы, бурундуки и даже лисы. Одних я ловил сам, других дарили знакомые охотники. Мне стали необходимы леса и озера.
Тортила прожила много лет и погибла случайно: один неуклюжий человек наступил ей на голову.
Уже взрослым я понял: наша Тортила тоже подарила мне волшебный ключик. «Нужно отворить им какую-то дверь, и это принесет счастье…» Я отворил этим ключиком дверь в природу и узнал, о чем поют птицы, шумят деревья и травы, звенят росы. Я полюбил природу и стал зоологом.
В городе у нас недавно вдруг появилось сразу 10 000 черепах! Подумайте только! Где-то совсем рядом 10 000 волшебных ключиков! Первую черепаху я встретил в трамвае. Она ехала в руках у девочки, вторая торчала из кармана прохожего, потом офицер нес сразу двух, прихватив их листиками бумаги, точно пирожки в масле. Я узнал, что черепах продают на рынке, и отправился туда.
У грузовика толпился народ.
— Гляди-ка, шевелятся!.. Живые.
— Их, что же, едят или как?
— Говорят, они несутся, как куры!
— Сам ты несешься, как кура! Они мышей ловят, потому их и держат!
— Не поймает! Она пока голову повернет, ей мыши хвост откусят!
— Для удовольствия их держат, для души!
— Какое там удовольствие?! Они мебель грызут!
— Вранье все это! Чепуха!
Задние напирают.
— Чего там приросли? Дай нам подойти!
Худой, чернявый, с усиками продавец сухих фруктов, а попросту — спекулянт, толкается тут же.
— Дай мне тыщу рублей — я бы такую гадость в руки не взял!
— Чего брешешь? Ты бы ее за десятку во рту понес! Иди лучше свой кишмиш продавай!
Спекулянт хочет выкрутиться и поет на другой лад.
— Где же это их ловят?
— В пустыне. А ты чего? Черепашек ловить задумал?
— Да я не умею.
— А тут и уметь нечего, становись на четвереньки и ползи по песку. Они за тобой гурьбой и повалят!
— Прямо сюда и ползи, — вставил кто-то.
Все смеются, спекулянт ретируется. Седой дед долго приглядывался, щурил глаза, потом спросил:
— Из какого же это колхоза, а?
Ему объясняют, что черепах продает Зоокомбинат, а привезли их из Киргизии.
Мальчишки держатся солидно. Они знают, для чего нужны черепахи, и снисходительно, даже с презрением посматривают на взрослых невежд.
Уж поздно, и пора кончать торговлю. Грузовик трогается. Толпа бросается за ним. Те, кто еще недавно стоял в нерешительности, видя, что черепахи уезжают, на ходу тянут деньги. Прохожая женщина, глядя на других, купила черепаху и теперь с изумлением на нее смотрит.
— А чего с ней делать?
Подошла дворничиха.
— Зачем ты ее брала, коль не знаешь, что с ней делать?
— А все брали, и я взяла!
— Детям отнеси. Худого не будет, а душа у них добрее станет. Да поласковее с ней. Всякое животное ласку любит…
Я знаю одного мальчика, которому взрослые говорят:
— Не подходи к собаке — она старая и больная!
— Не тронь кошку — у ней блохи!
— Все звери грязные и заразные!
Этот мальчик не любит животных, всего боится и очень часто болеет. Мне жаль его. У него не будет волшебного ключика, если даже ему купят 10 000 черепах!
Тот, кому пришлось побывать на охоте, но не довелось там никого убить, все равно получил удовольствие, которое полагается иметь от хождения по весеннему лесу и по осенним привольям. И промокнуть под мелким весенним дождиком, и выпить рюмку на досуге с товарищем, и поговорить с местными жителями про обстоятельства жизни.
Как ни рассматривать охоту, она есть акт предумышленного лишения жизни, то есть прямое убийство, и в этом качестве подлежит самому строгому юридическому рассмотрению, если не от лица закона, поскольку заяц, скажем, закону не подлежит, то с точки зрения общественной морали.
Можно оправдывать промысловую охоту — в той степени, в какой она доставляет нам или материальные ценности, или пищу. Или охоту, когда она служит охраной, защитой человека от хищников. Куда достойнее просто охота на комаров, на волков, на крыс, на таежного гнуса, тем более, что редко кто не испытывает удовольствия при виде раздавленного комара. Охотники такого рода заслуживают особого почета, и прежде всего те, кто проводит опыты стерилизации самцов комаров, тем более, что эта охота сопряжена с упражнением для ума.
Повсюду на земле убийство даже самого отъявленного негодяя, совершенное по частной инициативе, карается по суду, а в прежних романах, со смешной на нынешний взгляд моралью, даже этим негодяям предоставлялось право самозащиты. Даже на войне, раз уж люди никак не могут обойтись без этого, массовое уничтожение до некоторой степени регулируется, опирается на приблизительное равенство войсковой численности, средств истребления и одинаковой степени риск.
Охота — какой же это спорт? Прыгун с шестом рискует сломать ногу. Гонщик имеет шанс разбиться. Для владельца нарезного оружия его занятие совершенно безопасно. Так вот, какой же это, к черту, спорт, когда, с одной стороны находится человек, вооруженный нарезным штуцером самой последней модной конструкции, а с другой стороны, совершенно беззащитное на расстоянии выстрела существо, не способное ни убежать, ни уйти куда.
Вспоминается рассказ одного замечательного нашего художника и милого человека, бывшего в отдаленную пору егерем в Беловежской пуще. Рассказ его касался охоты, устроенной для бывшего германского императора Вильгельма II бывшим же русским императором Николаем II. Был устроен длинный, суживающийся в виде воронки дощатый загон, по которому с грохотом, шумом и криками гнали всполошенного зверя, а на выходе, в конце этой воронки, сидел высокопоставленный гость — в безопасном окопчике с заранее заряженным оружием всех систем и бил без промаха в летящего к нему на пределе разрыва сердца обезумевшего зверя. Можно себе представить, сколько мертвечины навалил сухорукий монарх за какой-нибудь час занятий! К сожалению, и доныне в иных странах практикуются угощения убийством.
В самом деле, почему бы не возродить древнюю охоту по старинке — с топором, ножом или рогатиной, чтобы радость охоты доставила наслаждение своей ловкостью, а не видом текущей и фонтанирующей крови? Еще красивее богатырские поединки с могучим зверем один на один, где грозная сила противостоит ловкости и смелости — без применения продукции современной убойной индустрии. Каждый раз, когда видишь на кинодокументальной ленте тигролова или другой подобной специальности храброго человека, испытываешь восхищение. Тем, кого по тонкости их интеллектуальных запросов не может удовлетворить обычный лук и стрела, можно рекомендовать бумеранг, не требующий особого мужества, однако содержащий в себе признаки некоего спортивного артистизма.
Особо мерзка охота с автомобиля за удирающей живностью.. Только квалифицированный садист может испытывать удовольствие от возможности всадить пулю в изнемогшее от одышки, насмерть загнанное, потное тело зверя. И, наверно, какое презрение, помимо животного страха, испытывает поверженный на землю, простреленный, окровавленный зверь в самую последнюю минуту к своему жизнерадостному убийце! По мере дальнейшей моральной эволюции человека когда-нибудь, лет через пятьсот, таких негодяев будут шельмовать на площади — раз по шесть в сутки, по мере накопления почтеннейшей публики. Как бесчестно устраивать состязания живого захлестанного сердца и неутомимых стальных поршней!
Убийство беззащитного, ничем не угрожающего, ни о чем не подозревающего зверя называется в Африке сафари. Надо полагать, что это довольно дорогое, недоступное среднему обывателю удовольствие и потому вряд ли окупающееся в один прием. Оно состоит всего лишь в кратковременном созерцании агонии громадного содрогающегося тела и в чувстве помянутого навуходоносорского удовлетворения: «Это сделал я. Это я остановил в нем биение сердца. Я просверлил его тело, погасил его глаза. Это я обратил его в падаль, в пищу для грифов и червей… Я!»
Однако при некоторых дополнительных затратах богатые люди могли бы легко продлить удовольствие, перевезя тушу куда-нибудь к себе в Лондон или Чикаго, чтобы затем время от времени полюбоваться на происходящие в ней изменения органического распада. Наиболее удовлетворила бы их охота на левиафана — сколько крови, рева и содроганий! Вместе с тем можно было бы стрелять и по летающим блюдечкам или по пустым бутылкам, как делают это на пикниках любители природы после нормального возлияния. Легко можно бы устроить, чтобы такие попадания сопровождались взрывом, стоном, вскриком — для утоления щекотного чувства превосходства.
Отнимать жизнь у птицы и зверька, не входящих в категорию промысловой живности, — это все одно, что бить связанное безобидное, безвредное, милое слабейшее существо, неспособное защитить себя. Но ставить себе призом за ловкость, за машинную меткость чужую жизнь, даже маленькую, абсолютно безгласную, ничем тебе не угрожающую и равную тебе по праву гражданства на планете, — это очень, очень подло.
Надо помнить, что природа принадлежит не одному обладателю огнестрельного оружия, а всему народу в целом, и справедливо установлено кое-где за границей, что убитая дичь подлежит оплате, как пищевое мясо, по своей весовой и сортовой стоимости.
Некоторые хитрецы спрашивают с наивным видом, по какому праву поднимаются голоса об отмене житейского обычая охоты. Однако здесь есть разница, которая заключается в совершенствовании средств охоты. Одно дело — дедовский со ствола заряжаемый самопал с пыжом и самодельной пулей и совсем другое дело тургеневская берданка. И совсем другое дело применение лазера в охоте, как орудия с гораздо большим КПД. И, наконец, применение небольшого тактического атомного заряда для глушения рыбы. Есть моральная разница между старым мужицким топором при рубке леса, при работе с которым надо сперва поплевать в ладонь, потом замахнуться, потом ударить, и так иногда тысячу раз сряду, и совсем другое дело электропила, которая работает легко и просто, как обычная древокосилка.
И количество живности другое было, и количество охотников — раньше охота была лишь для бар.
Заядлые охотолюбцы ссылаются в письмах на Тургенева, Куприна, Чехова и других писателей, которые увлекались охотой.
Знаменитые люди, на которых ссылаются любители пострелять в живую мишень, стали знаменитыми не тем, что были они охотниками.
Многие охотники клянутся, что они любители природы. Но сделайте попытку любить ее без применения огнестрельного оружия!
Логика охотников вообще весьма путаная. В конце концов никто не хочет лишать их этого занятия. Хотите убить волка — пожалуйста, вам даже деньги заплатят. Общество в данном случае выступает против поступков, которые вредят ему в целом.
Любите зверя? Не жалейте денег и труда на орехи, коноплю, чтобы подкормить белок, синиц и т. д. Если любишь природу, то за это можешь и пострелять в нее? Любовь к природе чем бескорыстнее, тем больше украшает человека. Не в обмен на жизнь. Некоторые оправдывают охоту на лося тем, что он, дескать, слишком расплодился и губит молодой лес. Очень тронула бы такая забота о лесе, если бы она была без надежды на получение лосиного мяса и даже на продажу его на рынке.
Важный вопрос, который сейчас так горячо обсуждают все советские люди, до окончательного выяснения, до вынесения государственных законоположений могли бы решить только сами охотники. У каждого охотника есть возможность доказать отнюдь не словами, как действительно горячо любит он природу.
Вертолет санитарной авиации возвращался в Анадырь. Он вез больного чукчу, прихватив по пути несколько пассажиров — той разношерстной, но в чем-то удивительно схожей современной передвигающейся публики, которая характерна для наших дней. Больного надо было сдать в окружную больницу, остальных высадить на аэродроме, у поселка старого рыбкомбината.
Не долетев до Анадыря несколько километров, вертолет завис над посадочной площадкой, затем как птица, высматривающая добычу или местечко поудобнее, повертелся и приземлился: сюда должна была прийти машина скорой помощи и забрать больного.
Машина задерживалась, а день был великолепен, один из тех ярких, прозрачных, пронизанных теплом и солнцем дней, какие случаются в этом краю земли на исходе короткого северного лета, и пассажиры высыпали из вертолета. На носилках вынесли больного, и он лежал, жмурясь от света, с блаженным выражением лица, тоже вбирая в себя всю эту благодать. Вышли и летчики и отдельной группой стояли и беседовали в стороне.
Вдруг один из них, тот, что был помоложе и повыше ростом, быстро завертел шеей, затем, отпрыгнув как-то по-козлячьи, вприпрыжку, взлягивая длинными ногами в ботинках и синих форменных брюках, понесся вдоль края площадки. Ласка! Он увидел ласку! Юркий, грациозный зверек, тоже, по-видимому, соблазненный теплом, вылез на пригорок, чтоб понежиться под лучами солнца, не такого уж щедрого в этих широтах, и — тут же подвергся нападению человека. Зверушку увидели и другие. Первым за летчиком последовал парнишка лет пятнадцати, затем еще двое, одному, наверное, было уже двадцать, а другому и того больше. Крича, размахивая руками и спотыкаясь, они гнались за лаской. «Куда? Зачем?!» — крикнул я им, но они не слушали, а может, и не слышали, увлеченные погоней, все во власти внезапно вспыхнувшего атавистического чувства древнего охотника.
Конечно, это был чистейший атавизм — отрыжка привычки давних-давних лет, привычки, существовавшей у далеких предков и, право же, не украшающей нынешних людей. Ведь ласка была не нужна им. Они удовлетворяли мимолетную страсть. Для них это было неожиданное развлечение, для нее — негаданная беда.
К счастью, она была ловка и неуловима и быстро доказала свое превосходство в подобного рода соревнованиях. Подпустив людей на расстоянии двух-трех метров, она тут же исчезла, будто растворилась в земле, а затем, пока они растерянно шарили глазами по сторонам, появилась по другую сторону пригорка и, словно поддразнивая, вылезла на камень, присела на задние лапки и победоносно огляделась вокруг. Преследователи кинулись туда, но ее уже опять и след простыл. Теперь ее пушистый хвостик мелькнул среди старых бетонных труб, оставшихся, видимо, еще от тех времен, когда сооружалась площадка, и сваленных в кучу в траве. Нет, догнать и поймать ее вот так, голыми руками, оказалось совершенно немыслимым делом, и тогда они, распаленные и разозленные постигшей их неудачей, хотя их было четверо, а она одна, принялись швырять в нее камнями и палками, которых тоже валялось поблизости в изобилии. Оставшиеся у вертолета пассажиры и летчики онемели. Зачем же избивать ее, калечить камнями?! Игра — по началу это показалось игрой — вдруг обратилась у всех на глазах в нечто недостойное, низменное и позорное, позорное для всех нас, присутствующих, независимо от того, участвовали мы в этом или нет, в неоправданное насилие сильного над слабым. Четыре человека убивают маленького, не сделавшего никакого вреда, зверька. За что?!
К счастью, повторю еще раз, зверек вышел с честью из этого испытания. Он скрылся и больше уже не показывался. Благодаря ему мы не сделались свидетелями и соучастниками убийства.
Отряхнув соринки с брюк, летчик подошел к товарищам. Ах, если б он так же берег в себе человеческое, как заботился о чистоте одежды, и навсегда стряхнул с души то, что роняло его, но, кажется, его беспокоили только брюки. Он все еще был под впечатлением неожиданной охоты и погони, тяжело переводил дух. Товарищи ничем не выразили своего отношения к случившемуся, прерванная беседа возобновилась, как будто ничего не произошло. И тут меня, что говорится, прорвало:
— Как вам не стыдно, — возмущенно заговорил я, обращая свой гнев против него. — Вы дикарь! Цивилизованный дикарь!
Он удивленно молчал. Товарищи с недоумением уставились на меня. Сперва, казалось, он не понял, о чем речь; затем щеки его медленно покрылись румянцем, он не смотрел в глаза. Я рисковал нарваться на грубость, поскольку сам не очень подбирал выражения, но, к чести его, в ответ он не издал ни звука, не сделал попытки оправдаться. Сейчас, вспоминая, я думаю, что был излишне резок с ним. А может, так и надо было?
— Вы научились водить машину, сидеть за штурвалом, — продолжал я, — но забыли самое главное: что человек — разумный хозяин всему… Вы знаете, какой урон уже понесла природа, животный мир. Газеты читаете? Зачем вы ее хотели убить?
— Я не собирался ее убивать, — наконец проронил он.
— А камни?
Он не ответил, продолжая смотреть себе под ноги. Думаю все же, что мои слова дошли до него, и фраза «я не собирался ее убивать» была искренним выражением его чувства раскаяния: увлекся, а дальше вышло само собой.
Неожиданно подала голос девушка в розовой вязаной кофте, студентка-медичка, возвращавшаяся с практики, как это можно было понять по репликам, которыми она обменивалась на вертолете с бортфельдшерицей. Стоя поодаль, она с любопытством прислушивалась к разговору и, едва я отошел от летчиков, сказала:
— Она же хищница.
— Кто? — не понял я в первый момент.
— Ласка.
— А какое это имеет значение? А вам известно, милая девушка, что сейчас охраняются и хищники — орлы, белые медведи, тигры… Даже крокодил взят под защиту! Охраняется рыба…
— Рыбу можно съесть…
Для нее, этого и вправду милого по внешности создания, ценность представляло лишь то, что годилось для съедения! Я оторопел. Отдавала ли она себе отчет в том, что произносили ее подкрашенные губки, о чем высказывалась с такой непоколебимой уверенностью в своей правоте?
— Значит, вас волнует только то, чем можно набить брюхо?
Я умышленно употребил это грубое — «брюхо», чтоб пристыдить, заставить сильнее почувствовать примитивно-животный смысл сказанного ею. Неужели человек должен думать только о своей утробе?! Это же психология зверя! «А для чего ваша розовая кофта? Модная прическа? Накрашенные губы?» — хотелось мне крикнуть ей в лицо.
Нет, я не убедил ее. И не смутил. Ничуть. Это ясно сказали мне взгляд ее голубых, ничем не замутненных глаз и то, как она пожала плечами. Мы говорили на разных языках…
Память переносит в Иркутск, на встречу со студентами-выпускниками, завтрашними охотоведами. В Иркутском сельскохозяйственном институте единственный в стране факультет, готовящий специалистов охотничьего хозяйства, и, как мне сообщили в ректорате, идут туда только по призванию, выдерживая большой конкурс, отличные, смышленые ребята, чувствующие боль земли и готовые грудью встать за природу.
Зал был полон. Говорили об охоте. Не секрет, что охота и охотники вызывают ныне большие и заслуженные нарекания, а отсюда и бесконечные дискуссии на тему: что делать, как быть?
Ребята, и впрямь, оказались славные, любознательные, одержимые, бескомпромиссные, немного ехидные в споре и острые, каким и должен быть человек в двадцать лет. Они очень внимательно выслушали критику нравов, укоренившихся с некоторых пор в охотничьей среде, и тут же бурно запротестовали, стали решительно возражать, когда я, по их мнению, в чем-то допустил перехлест. Думается, что сами неиспорченные, они и меряли все своей мерой, применительно к собственным взглядам и вкусам.
Безусловно все сошлись на том, что моральный облик охотника — то главное и определяющее, от чего зависит все остальное.
В лесу человек с ружьем один на один с природой, остановить, или, как говорится, одернуть, пристыдить его некому, милиции рядом нет, и если отсутствуют сдерживающие начала, — горе зверю и птице. И тут не поможет никакое знание законов, ограничение норм отстрела, призывы к соблюдению порядка. Совесть и самодисциплина — вот что не даст совершиться злоупотреблению, единственная гарантия того, что природа не понесет урона.
— Да, да, — соглашались студенты. Все страстные охотники, они тем не менее понимали, что человек должен проявлять разумность и способствовать не истреблению, а приращению, умножению фауны. Собственно, этой цели они и хотели посвятить себя, избрав профессию охотоведа, обязанность которого позаботиться, чтоб никогда не перевелось живое богатство наших угодий.
Я уже считал, что тема исчерпана, все ясно, и в качестве иллюстрации на конец привел такой факт. Буквально накануне мне рассказал его один наш деятель охотничьего дела. Он был гостем у друзей, охотников соседней социалистической страны. Они пригласили его поохотиться на боровую дичь. Охотничьи угодья и вообще территория наших западных соседей не то, что наши: просторы ограничены, на учете каждый клочок земли. И охота строго регламентируемая. Там не пойдешь с ружьем куда вздумается. Куда поставили, там и стреляй, причем строго ограниченное число выстрелов. Отстрелял положенное количество патронов, попал, не попал — до свидания. Больше нельзя.
Друзья поставили русского гостя в середину шеренги, с ружьями на изготовку они стояли и ждали, когда полетит птица. И вдруг нелегкая вынесла на них зайца. Выскочив из кустов, он, как оглашенный, понесся прямо на охотников. «И вот представьте, — восхищенно рассказывал этот товарищ, — ни одно ружье не выстрелило, не дрогнуло. Наоборот, все стволы опустились вниз. Охота на птицу, значит, зайца нельзя. Шеренга расступилась, заяц промчался и был таков…»
— Ну, это не охотники! — зашумели студенты.
Вот те раз! Говорили, говорили, высказали много умных, трезвых соображений — и к чему пришли?! Значит, азарт превыше всего и не поддается регулированию? А где же сознательность, чувство законности и порядка, наконец, человеческое достоинство? И кто же тогда охотники? Люди, не подвластные требованиям общества… Что же после всего этого стоили наши разговоры!
Выходит, коли охотник, делай, что вздумается?!
А ведь они, завтрашние блюстители нравственности в лесу, искренне верили, что будут настоящими рачительными хозяевами, — и при первой же проверке оказались неспособны победить себя в себе. Не такие ли славные ребята порой, попадая на природу и оказавшись в плену слепых страстей, бездумно калечат, разрушают ее?
Перед глазами всплыла Чукотка, девушка в розовой кофте. Там не хотели беречь тех, кого нельзя съесть, здесь не могли отказать себе в удовольствии не пальнуть в того, кого можно съесть! Что же получается: пощады — никому?!
Скидка себе — опасная вещь. Напомню случай, в свое время наделавший шума. О нем сообщалось в газете «Известия». Весной, в полую воду, красавец сохатый попал в поток. Лось был обречен и неизбежно утонул бы, если бы на выручку не поспешили добрые люди. С риском для собственной жизни, они извлекли его из водоворота, вытащили на берег. А потом пришли другие, с ружьями, и, не обращая внимания на протесты, убили спасенного.
Одни спасли, другие убили.
Что, опять атавизм? Наверное. А может быть, еще и жадность, корысть. Древний человек не мог прожить без охоты, охота была для него средством выжить, — а теперь? Они тоже были голодны и могли умереть, если бы не убили его?
Помнится, обнародование этого факта вызвало бурю возмущения, читатели негодовали и засыпали редакцию письмами, требуя наказания виновников смерти животного. Как только их не честили: извергами, душегубами, варварами. Предлагали устроить над ними показательный процесс.
Но, может быть, их следовало оправдать? Наверное, они тоже считали: они «охотники» и им все дозволено.
«Не удержались, — скажут. — С кем не бывает?!»
Надо управлять собой. Выдержке учатся («учитесь властвовать собой!» — писал Пушкин). Выдержка и достоинство покоятся на чувстве ответственности, понимании того, что ты — человек, и с тебя спросится как с человека.
Неспособность противостоять соблазну, отсутствие самоконтроля и забвение простейших истин могут завести далеко.
На той же Чукотке мне довелось слышать об одном неисправимом стрелке по живым мишеням. Некогда он был начальником аэропорта в поселке Марково, потом вышел на пенсию и уехал в Киев. Самым большим удовольствием для себя он почитал охоту, и каждый год, в разгаре полярного лета, приезжал на Чукотку (друзья по прежней службе в гражданской авиации обеспечивали ему бесплатный проезд), брал палатку, рюкзак, запас патронов и уходил в тундру. Там ставил палатку и жил две-три недели, отводя душеньку в стрельбе по белым гусям.
Надо знать, что летом тундра — сущий рай, куда слетается множество всякой живности. Даже белый гусь, который давно выбит в других местах и не является больше объектом охоты, здесь еще гнездует большими колониями. За две недели 400, 500, 600 штук становились жертвами ненасытной страсти этого человека. Он убивал их просто так, ради удовольствия убить. Съесть их всех он не мог, часть раздаст знакомым, часть сгниет… Зачем?! Зачем он это делал? Азарт. Человек этот заслуживал презрения и, может быть, уголовного суда, но, к сожалению, оставался безнаказанным. Тундра — кто пойдет докажет! Не такие ли, как он, готовят нам перспективу, о которой предупреждал один видный ученый: если человечество не отрешится от своих убийственных наклонностей и не возьмется немедля за ум, ему грозит остаться в недалеком будущем лишь в обществе крыс, мышей, воробьев и бактерий…
Поймать, убить, а иногда и позабавиться над слабым — древний инстинкт этот еще дремлет в человеке, но на то ты и современный цивилизованный человек, чтоб подавлять, удерживать свои инстинкты, направлять их в нужное русло.
Сцена на вокзале. Парень и пожилой мужчина, оба вроде бы приличные люди, и вдруг… стали жечь змею. Их окружили. Первая подала голос протеста уборщица. Правда, ею руководила не жалость к змее, а недовольство, что они сорят.
— Старый дурак, — накинулась она на пожилого, — еще нес из леса! Уж убил бы там, коли она тебе помешала!
Воробьиная стайка сидела на товарнике. Состав тронулся, воробьи взлетели и расселись на проводах. Парнишка лет восьми принялся швырять в них камнями, пока не согнал. Рядом сидели отец, мать, не обращая на это никакого внимания (а зря!). После мальчонка спросил родителей про змею:
— А зачем ее жгли?
— А куда ее…
Куда ее!
Удивительно: дух истребления господствует в человеке, когда он встречается со слабыми бессловесными тварями.
Эх, показать бы им самих себя, как они того заслуживали, пусть глянули бы в клетку с зеркалом…
Сказывают, в одном большом зарубежном зоопарке есть клетка, на которой крупными буквами написано: «Чудовище, которое уничтожает всех живущих». Вы подходите, смотрите — никого не видно, подходите ближе, вглядываетесь между железными прутьями, там зеркало, и — видите себя!
Однако не все таковы, и в этом есть великая надежда для нас. Какое удовольствие (нет, радость, счастье!) было видеть то, свидетелем чему я оказался однажды в Амурской области. В каком контрасте находилось это со всем тем, о чем рассказано выше! Дело тоже было весной. Только что прошел паводок на Амуре. Внезапно пришло тревожное известие: гибнут мальки, рыбьи дети.
На отлогом берегу Амура масса впадин, ложбин, высохших стариц, осенью и весной они заполняются водой, появляются озерца, озера, иные в ладошку, а иные и громадные, в них заходит из Амура рыба и мечет икру, после выклевывается молодь и вместе с отступающей водой уходит в реку. Начался бурный спад воды, а кто-то чересчур умный распорядился засыпать узкие протоки. Молоди некуда было податься, она обсыхала на суше.
Кликнули клич по школам, среди молодежи. И вот… Право, это напоминало времена гражданской войны, когда на комитетах комсомола вывешивались надписи: «Райком закрыт, все ушли на фронт». Все ушли на фронт — спасать рыбу! Мальков вычерпывали ведрами, бегом относили за перешеек и выливали в воду, именно выливали, впервые я видел, как рыба лилась сверкающей серебряной струей. Это была живая струя, состоявшая из тысяч и тысяч живых жизней. Ребята спасали жизнь! И это было прекрасно! Никто не замечал, что вода холодна и ведра тяжелы, притомились руки и спины.
Нет, меньше всего они думали о том, что рыбу можно съесть. Так надо! И этого было достаточно, чтоб ребята — парни, девушки, школьники — вложили себя целиком в спасение рыбьего стада, не пожалели ни сил, ни времени, ни одежды. Не остановило даже возможное недовольство родителей, — когда после они явились домой перемокшие, в грязи, в ботинках хлюпает. Но что значило все это в сравнении с чувством удовлетворения от сделанного.
Трагический эпизод разыгрался на одной из Волжских ГЭС в первое половодье после пуска гидростанции. На льдинах с верховьев принесло стадо лосей, шесть голов. Они подплывали к плотине и обрушивались в нижний бьеф. Некоторые потом показывались, но к берегу их прибивало уже мертвыми. Сбежался народ. Как помочь зверям? «Вон! Вон!» — кричали, завидев очередного подплывающего и обреченного бессловесного великана. Их отпугивали, кричали, шумели. Лоси кидались в воду и плыли к берегу, но там шум, движение людей, машин, поворачивали их обратно, быстрое течение (подхватывало, начинало вертеть и бросало в проран, в бездну. Спасти не удалось, но не забудется волнение людей, которые, кажется, сами готовы были нырнуть в холодную воду, только бы отвести гибель неминучую от лесных дикарей…
Нечто подобное получилось на рассвете у шлюза Камской гидроэлектростанции. Надо представить удивление шлюзовиков, когда они неожиданно обнаружили в первой камере лося. Видимо, в сумерках он переплыл с правого берега Камы на левый, преодолев водную гладь шириной около двух километров; потом, выбравшись на откос шлюза, попасся, пощипал свежей зеленой травки; и все, вероятно, было бы хорошо, не прояви незваный гость излишнего любопытства. Подойдя к краю камеры, лось заглянул вниз, потянул ноздрями воздух, и вдруг ноги поехали: откос был очень скользкий, копыта оставили широкие борозды, но сдержать падения не смогли — сохатый свалился прямо в канал.
Но на этот раз люди действовали более умело, не растерялись. Они открыли ворота камеры, зверь, сообразив, поплыл наперерез волне и свежему ветру, его сопровождал катер. У берега история чуть было не повторилась — лось никак не мог выбраться на крутизну, но люди еще раз пришли на помощь, почти на руках вынесли его. Благодарно глянув на них, он пошел к лесу…
Вспоминается также, как чабаны в горах спасали овечью отару. Разбушевалась непогода, грозовой ливень наполнил до краев быструю речушку, она вышла из берегов и преградила путь стаду. Чабаны вошли в воду и, ухватившись крепко за руки, стали переправлять испуганных животных по живому мосту. Овцы упирались — боязно! — а вода людям была по горло, хлестала в лица, заливала рты; кого-то оторвало и понесло, но он успел ухватиться за камень и затем снова стал помогать товарищам. Подталкивая и поддерживая, чтоб не сорвал свирепый поток, переправили всех маток и ягнят…
Думается, что эти люди — взрослые и школьники, животноводы и энергетики — показывали пример хозяйского отношения.
Амур и Кавказ, Урал и Дальний Восток — далеко друг от друга, но чувства были одинаковые, наши, советские, и желание одно — сделать то, что должен сделать каждый, не дать пропасть добру.
В субботний день всей семьей спозаранку мы приехали за город.
День был тусклый — близилась осень. Похолодало. Насобирав сухих веточек, мы развели костер и стали печь картошку.
И вдруг, как гром с ясного неба, требовательный голос:
— Товарищи, потушите костер!
Мы так увлеклись, что не заметили, когда они подошли к нам: взрослый и трое подростков-мальчишек. Костерок наш был небольшой и укрыт от ветра, но сизый дымок выдал. Старший, видать, руководитель, командир отряда. Я поднял голову и…
— Слава!..
Чуть смущенный этой неожиданной встречей, а точнее строгим тоном, каким только что разговаривал с нами, он тоже приветствовал меня по имени. Слава! Так, как равные с равным, называли его запросто ребята, хотя он уже давно был писателем, пишущим для детей, к книги его знала юная читательская братия далеко за пределами его родного края. Но, помимо того, что писал книги, он еще постоянно возился с ребятней, организовывал клубы по интересам, ходил вместе с пионерами в походы, охранял с ними природу. И вот случай свел нас, точнее — не случай, а наш костер. Все были одеты по-походному, не страшна никакая непогода, у всех переметные сумы с провизией, отправились надолго.
С минуту Слава был в замешательстве: как-никак я был старше и годился ему в отцы. Кроме того, все меры предосторожности налицо: огонь разведен в ямке, обложен камнями, близко вода.
Ребята вопросительно смотрели на него.
— И все-таки, — наконец твердо сказал Слава, — я попрошу вас потушить костер… если можно… Пожалуйста…
Вероятно, он боялся обидеть меня. С другими, очевидно, обошлись бы строже. Потушить — и разговору конец! Эти ребята чувствовали себя хозяевами здешних гор, это читалось в выражении их лиц, подчеркнуто-серьезных, детски-озабоченных.
Вот также, помню, когда я был еще землемером, приедешь в деревню, староста определит на постой, а хозяин дома предупреждает: «Куришь? Не куришь. Вот и хорошо. Другим завсегда говорю: в избе цигарок не палить и к сеновалу с огнем близко не подходить… Невзначай заронишь! Разор!» Да, хозяин должен сказываться в любой мелочи, все предвидеть, знать. Подумалось и о том, как часто, увы, городская молодежь не желает следовать этим простейшим народным заповедям: заберутся на ночь на чей-нибудь сеновал и курят, жгут спички, чтоб посветить себе, а что может получиться из этого — и часто получается — не думают.
Жалко было тушить костер, честно говоря. Но и не потушить нельзя. Правы.
…Страшен лесной пожар.
На Камчатке рассказывали: как-то был замечен дымок в лесу. Дымок обернулся пожаром. А вскоре привели группу подростков: вот так же, как мы, они пошли в лес и вздумали полакомиться картошкой. Только запалили — резвые язычки пламени вдруг побежали меж стволов у корней, вспыхнул сухарник.
И быть большой беде, не явись пожарные.
Дымок в лесу. Сейчас же это передается по проводам, по рации. Тревога! Тревога! Медлить нельзя. Дымок — лишь издали дымок, а вблизи это похоже на извержение вулкана. Море огня, жар, от которого сразу сворачиваются и обугливаются зеленые листья, а деревья враз превращаются в горящие свечи. Дай огню волю — и он распространится на сотни, на тысячи гектаров; тогда его и вовсе не унять, не укротить. В истории известны пожары, которые не удавалось затушить никакими усилиями, их гасил только подоспевший спасательный проливной дождь.
Лесной пожар. Это страшная беда, несчастье, смерть и гибель для всего живущего иногда на много километров в окружности. Огонь гудит и рокочет, как разъяренное чудовище. С треском, громом, рассыпая каскады искр, валятся наземь подгоревшие сосны, грозный гул идет по земле. Взвиваются птицы и падают с обожженными крыльями, зверь спешит убежать подальше, укрыться в воде, и горе, если поблизости не окажется ни озерца, ни речки, а огонь уже успел обойти, замкнуть в кольцо. После там, где прошел пал, на долгие годы остается черная безжизненная пустыня.
Сколько бед порождает неосторожное обращение с огнем, сколько испытаний оно приносит пожарным-авиадесантникам!
С парашютом они высаживаются с вертолета или самолета в районе загорания. Десант на пожар! Прыжок на горящий лес! Только безмерно смелые, мужественные и натренированные люди способны на это. А ведь есть герои, совершившие по семьсот-тысяче прыжков, из них наполовину — на пылающий лес.
Горит тайга! Какие убытки — прямые, косвенные! А мне запомнилась рыдающая женщина на аэродроме. В руках у нее была смятая бумажка — телеграмма. Женщина умоляла отправить ее хоть багажом, хоть на грузовом самолете, хоть как. В далеком таежном поселке тяжело больна дочь, надо к дочери. Вызвали телеграммой, а она, старая, вот уже который день околачивается здесь. Не везут, хоть убейся! Пароходом? Горит лес. Всю реку закрыло. На самолете? Горит лес…
Тогда же по улицам города прошла скорбная процессия — хоронили воздушных пожарных, лесной патруль. Они погибли, пытаясь спасти лес, задержать распространение пожара.
Общество охраны природы обнародовало цифры: 10 процентов лесных пожаров происходит от гроз и стихийных бедствий, в остальных — повинны экспедиции, туристы…
Горит тайга. В далеких лесных поселках люди вытаскивают скарб и с плачущими ребятишками спешат укрыться, где можно, — огонь подступает к строениям. Удастся ли отстоять? А может быть, все началось от непотушенного костра, окурка…
Ох, туристы! Нет, мы не против туризма и туристов. Нельзя запретить людям любоваться красотами родины, передвигаться, путешествовать, закалять в походах мускулы и волю, набираться здоровья. Наоборот! Кто-то очень хорошо сказал, когда речь зашла о проблемах, мучающих современный туризм и отдаляющееся от природы человечество: не назад, к природе, а вперед — к природе!
Что же, скажет иной, уж и костер развести нельзя? Как же в туристском походе без костра?
Нет, почему же. Можно. Только с соблюдением необходимых правил. Раскладывай так, чтобы огонь не мог вырваться из-под контроля. После, перед уходом, загаси, залей, не оставляй тлеющих головешек или угольков в золе. Костер не разводят в городской черте вблизи строений. Воздержись от разведения огня в жаркое время, когда вокруг сухой горючий материал.
Все это в полной мере относится и к геологам, изыскателям, участникам различных экспедиций.
Экспедиции делают большое государственное дело. Они изыскивают места для будущих строек. Они первые приходят в глухие, необжитые места и говорят: «Здесь будет город заложен, тут — жить».
Романтика профессии геолога, изыскателя влечет людей неутомимых, ищущих приключений, и работает в экспедиционных отрядах главным образом молодежь.
Но как еще часто, увы, иной молодой герой, создавая для Родины одно богатство, тут же рядом губит другое, стреляя без разбору в птиц и зверей, ненароком опустошая тайгу. Так же, как мои юные иркутские друзья-охотоведы, они, вероятно, считают, что им все разрешено. А разрешено ли?
Пожары — бич лесного хозяйства во всем мире. Жалуется Франция: горят леса. Стонут Соединенные Штаты Америки: невосполнимые потери от лесных пожаров. Все меньше остается лесов на сухой, каменистой Сицилии, Корсике.
…В воздухе самолет. Делая медленные круги, он снижается, пилот всматривается в зеленый океан под ногами. Как будто все в порядке, никакой опасности не приметно. Ан, нет, вон тянется сивая струйка… Самолет еще ниже, почти задевает верхушки сосен. Ага, виден лагерь, кто-то расположился на ночлег. Пилот делает отметку в планшете: завтра надо будет вернуться, проверить. Бдительность и еще раз бдительность!
А ты, человек на земле: турист или охотник, участник геологической экспедиции или изыскатель-топограф, — будь бдителен и ты. Полеты самолетов над лесом, круглогодовая вахта воздушных патрульных сократилась бы в несколько раз, если бы ты был осмотрительнее и строже к себе, не допускал разгильдяйства.
Наше время называют эпохой туристского взрыва. Двадцать лет назад у нас путешествовал один миллион человек. В 1970-году ожидалось пятьдесят миллионов человек, фактическое количество составило шестьдесят миллионов. К 1980-му году ждут, что эта цифра возрастет до 80—100 миллионов, к 2000-му — до 200 миллионов. Как природе выдержать такое нашествие!
Совершенно очевидно, что надо развивать индустрию отдыха (кстати, она одна из наиболее рентабельных): строить отели, пансионаты, дороги, кемпинги. В США занимаются этим сто лет, создано особое ведомство, которое контролирует 2% площади страны — национальные парки, заповедники. Туристы и экскурсанты стремятся в наиболее живописные места, это естественно, но это делает и особенно ощутимым урон, который они способны нанести.
Даже специальное ведомство не спасло американцев: некоторые заповедники пришлось закрыть, потому что туристы привели их в такое состояние, что они потеряли всякую ценность. Совершенно ясно, что надо резервировать угодья для отдыха, усилить охрану заповедников, так уже сделано в ряде социалистических стран. Однако все это приведет к желаемому результату лишь в том случае, если, говоря языком специалистов, будет правильное посещение.
Охрана природы от туристов и для туристов сейчас признается многими проблемой номер один и привлекает всеобщее внимание. В Обществе охраны природы бьют тревогу: зоны отдыха Москвы под угрозой. Туристы — пользователи леса. Вредители? Увы, подчас — да. Но так их рассматривать нельзя. Все сложнее.
В Литве (а там очень пекутся о природе) говорили: «Миллионы ног пройдут по лесу, просто пройдут… что останется?» А с ростом населения потенциальных топтателей земли будет больше.
Сколь же бережлив и осмотрителен должен быть турист на земле! А он как раз часто ведет себя и не бережливо и не осмотрительно, а как Мамай, когда тот шел завоевывать русскую землю, которому было все равно — будет ли эта земля родить или превратится в оплошное пепелище, в пустырь, поросший колючим бурьяном…
Ребята в лесу. Два топора на двоих. Идут и помахивают: кто срубит лихо елку! Срубили десятки деревьев.
На озере Песчаном. Два парня и девушка. Приехали, поставили палатку. Если не полениться, можно насобирать много сухарника: нет, срубили зеленую березу, жгут на костре. Со стоящих рядом надрали бересты, тоже с живых, растущих.
Ох, туристы! Они часто не думают, что творят. С чувством виновности вспоминаю, как сам рубил ветки и кусты в поездке по Чусовой. Я совсем не думал, какой вред наношу этим Чусовой. Даже, наоборот, гордился своим уменьем быстро поставить палатку для всей нашей компании, совершавшей в 1935 году лодочное путешествие по Чусовой под флагом «Уральского следопыта».
Теперь мне стыдно, когда я думаю об этом, а тогда считал нормальным. Правда, сколько было в ту пору туристов по Чусовой, с нынешним нейдет ни в какое сравнение! Но тем важнее напомнить про свой печальный опыт. Тогда природа успевала залечить раны, наносимые неосторожной, неразумной рукой, ныне уже не успевает.
Справка из отчета зеленого патруля Московского государственного университета: после посещения студентами одного столичного вуза подмосковного леса насчитали три тысячи свежих пеньков. Три тысячи сосенок извели за один день. Надо уметь!
Дикий туризм — бедствие природы.
Турист любит рассуждать так: э-э, дерево, подумаешь! Ну, срубил, ну, сломал. Много их, вырастут еще. Останется и нам и другим. А вдруг не останется? Ни нам, ни другим?
Говорят: много леса, хватит на всех. А много ли? Ты считал? А если не хватит? Население растет, а природа все та же.
А что такое дерево? Ученые высчитали: одно дерево дает столько кислорода, сколько надо для жизни одного человека. Сгубил дерево — одному человеку нечем дышать. «Убил человека».
Вон Америка — она уже дышит за чужой счет. Ее города — Нью-Йорк, Детройт, Филадельфия, Сан-Франциско — портят столько воздуха, а предприниматели-бизнесмены, любители набивать толстый карман, извели столько леса, что собственного кислорода не хватает, — США живут за счет соседней Канады и океана…
Путешествовать будет некуда, если земля превратится в безрадостную, бесплодную пустошь. Будь же строг к себе, друг, строг и требователен. Природа — тот же дом. Дома, небось, ты не позволяешь себе безобразничать, прежде, чем войти, оботрешь ноги у порога, или, еще лучше, разуешься и наденешь тапочки, и уж, конечно, не будешь ничего ломать, крушить; а попробуешь распоясаться — мать пристыдит. И в музее ты соблюдаешь правила приличия.
Природа — тоже музей, да еще живой, неповторимый. Насладился — побереги для других. Щади каждую зеленую ветку. Мусор, оставшийся после тебя, собери и закопай. Никаких ржавых консервных банок, битого стекла, зарубок и надписей на деревьях. Вред природе можно причинить и не по злому умыслу. Умей предвидеть, рассчитывай свои действия.
Не будь диким.
У меня есть друг, зовут его Леша. Он, правда, охотник (откровенно, не люблю охотников), но, во-первых, я удостоверился, что он действительно глубоко и искренне предан природе, а во-вторых, недавно Леша заявил, что кончает со своим увлечением и отныне ходит в лес без ружья. В лес он наведывался летом и зимой, иногда подолгу живет в заброшенной в чаще избушке и слушает лесные шорохи и птичьи голоса, а после восторженно рассказывает всем, что дала ему очередная робинзонада. Но последнее посещение леса не доставило ему радости. Когда мы встретились, Леша был мрачен и неразговорчив. Я поинтересовался, что случилось, Леша стал неохотно рассказывать. Сторожку, в которой он провел столько незабываемых часов, какие-то подонки исковеркали, испохабили, привели в непотребный вид.
— Понимаете, — возмущался Леша, — я даже места не узнал. После нового года пошел туда на лыжах, вижу, по тропинке шли. Ну, шли и шли, ладно, не один я туда хожу. Подошел ближе… Мама моя! Кто так нахозяйничал? Молодые елочки вокруг изломаны, будто медведь топтался… Да медведь такое не сделает! Стекла в окошках выбиты, везде бутылки, мусор. На стенах, столешнице, косяках похабные надписи, изрезан стол, дверь сорвана с петель и валяется на дорожке. Спички были — нет. Белочка жила, совсем ручная… Придешь, она сразу же увидит и спустится… Я ее сколько раз кормил — убили и бросили. Сороку убили… Какие-то бандиты, а не люди! Я потом выяснял в деревне — говорят: видели тридцать первого числа компанию, шли встречать Новый год, парни и девчата городские. Несли полный рюкзак вина, слышали — бутылки звякали. Они тут ночевали. Они все сделали. Ну, повеселились, провели ночку, видимо, была оргия… ну, шут с ними! Но зачем все портить, убивать?!
Очень, очень жаль, что нам так и не удалось дознаться, кто были эти молодые люди, отметившие таким недостойным образом наступление нового года, откуда, кто они, где работают или учатся. Хотелось устроить общественный разбор их поступка. Сказать по секрету, я даже обращался в управление милиции, просил работников уголовного розыска произвести расследование, но это ничего не дало. Деревья молчат, подписей и адресов своих виновные не оставили, свежий снежок присыпал следы, — никого найти не удалось.
Ни я, ни Леша, мы не видели их. Но они поныне стоят у нас у каждого в глазах, эти темные, дикие люди, цивилизованные разбойники, вероятно, читавшие в детстве про Красную Шапочку, братца Кролика, но так и оставшиеся в глубине души мелочными, эгоистичными, злыми и распущенными людьми.
Это антилюди, античеловеки.
Они стремились на природу, подальше от шума городского, вероятно (а может, и нет), говорили о красоте и эстетике, парни нашептывали игривые слова девушкам… Но что они сделали с природой? Не говоря уже о том, что сделали с избушкой, которую построили чьи-то добрые, заботливые руки. Не пожалели ни чужого труда, ни беличьей и сорочьей жизни, леса. Полное безразличие к тому, что кто-то придет сюда после них…
Издавна на севере, в тайге, поддерживался и поддерживается поныне обычай: оставить в лесной избушке спички, запас соли, щепоть чая, а может, и что-то из долго не портящегося съестного. Они растоптали и этот человеколюбивый обычай.
Самое страшное, когда у человека нет ничего святого. Думаю, что эти парни и девушки неспособны были на прекрасное, высокое, светлое, чистое чувство — любовь.
Недавно я снова встретил Лешу. Он явно куда-то собрался, основательно и всерьез: из туго набитого тяжелого рюкзака выглядывал конец топорища, под мышкой замотанная в холстину пила. Его сопровождали двое снаряженных друзей. Они тащили связку досок. Все спешили на вокзал.
— Вы знаете, — сообщил Леша, — едем в Курганово, чинить…
Милый Леша! Я с любовью смотрел им вслед. Собственно, собирались сделать они не такое уж огромное дело — подновить избушку на лесном кордоне, только и всего. Но ведь они делали это не столько для себя, сколько для других, вот что было дорого. Они заботились о людях, которых даже не знали и наверняка никогда не увидят. А не в том ли и заключается долг каждого?
Одни приходят на землю, чтоб беречь, приумножать, творить полезное, нужное, необходимое, другие — чтоб разорять. Почему так получается? И доколе должно быть так?
Тут приходит много мыслей.
Мы — люди нового века, мы можем сделать многое. Мы проводим воскресники и субботники в городах. А разве дикая природа меньше нуждается в уходе? Частенько люди выезжают на лоно природы отдохнуть, пикником, — а почему бы рабочему коллективу иной раз, устраивая такой выезд, прежде чем повеселиться, не очистить дно и берега озера от разного хламья. Лучший отдых на воздухе вовсе не в лежании и распитии напитков или наигрывании на гармошке. В лесу своя музыка, умей слушать ее.
Правильно поступили комсомольские организации Красноярска, в пору цветения черемухи, сирени, сибирских жарков, создав «зеленые патрули» из школьников, которые одергивают слишком усердных собирателей букетов. Взрослому больше укору, когда ему делает внушение гражданин в пионерском галстуке, и ребятам полезно приучаться любить и защищать природу действенно, не на словах.
Тут, как говорится, все средства хороши. Прав был молодежный журнал «Уральский следопыт», организовавший в 1969—1971 годах «Операцию Ч» — массовый рейд по проверке состояния уральской красавицы реки Чусовой…
Истинным праздником для меня явился вечер, посвященный 10-летию дружины по охране природы Московского государственного университета. Собрались на кафедре биологии. Опять ребята, славные, дружные, шумные, нетерпеливо-пылкие и в то же самое время сдержанные. Настоящие хозяева. Да, да! На длинном столе президиума красовались воткнутые в деревяшку топоры, ножи, самых разных калибров и фасонов, самоделки — оружие браконьеров, отобранное в лесу, целый набор-коллекция, тут же сети браконьерские, тоже конфискованные у любителей незаконного лова. В цветном любительском кинофильме, снятом студентами, было показано, как происходило изъятие этих орудий истребления. Не простое дело! Кто знает, тот понимает…
«Зеленая дружина» МГУ — парни и девушки, совсем юные, а также их преподаватели. Дима Кавтарадзе, биолог, возглавляет группу по охране животных; зеленый патруль — от студентов — Таня Бек, улыбчивая девушка; а группу преподавателей организовал директор Ботанического сада Владимир Николаевич Тихомиров. В лесу они возятся со всякими хапугами, в них стреляли не раз. Одного заместителя министра поймали с ружьем, тоже отобрали. Они провели специальную операцию «по белкам», операцию «Шарик» — в защиту домашних четвероногих. Молодцы, молодцы! Что еще можно было сказать о них!
Имей жалость к дереву, земле, реке, озеру! Это тоже хозяйское чувство. В том проявляется человек. Если не побережем природу, взыщется со всех, с тебя — тоже.
…На память приходят годы первой пятилетки, приезд в Свердловск М. И. Калинина.
Михаил Иванович приехал на Уралмашинострой — будущий Уралмаш. Проходя по строительной площадке, он заметил оброненный гвоздь. Всесоюзный староста поднял его, положил на видное место и сказал:
— Учитесь бережливости, товарищи.
Тогда мы тоже начинали громадное дело — созидать промышленное могущество нашей Родины.
Казалось бы, гвоздь и Уралмаш, Магнитка, Кузнецкстрой — несоизмеримые величины, и что случится, если будет выброшен один гвоздь, даже сто, двести, пятьсот гвоздей?
Случится то, что человек перестанет быть хозяином, созидателем и превратится в транжиру, мота.
У хорошего хозяина и гвоздь не валяется.
Гвоздь и ветка — вещи одного порядка. Хозяин, в нашем понимании, человек высоких гражданских качеств. Расточающему богатство не бывать хозяином. Расточительство было причиной упадка целых стран и народов. И права комсомолка Таня Качевская, написавшая в редакцию молодежной газеты «На смену!»:
«Неужели люди, ставшие врагами природы, росли, учились и живут в нашем обществе? Почему у нас есть и продолжают повторяться такие явления, как сломанные деревья, вырванные доски заборов, вытоптанные клумбы и, что хуже всего, убийство животных, издевательство над живыми существами? Дать отпор этому — задача всех людей, живущих по совести и чести».
В кинофильме «Отец солдата» отец, потерявший на войне сына, спасает лозу, и это спасает его самого. Природа никогда не останется в долгу, она за все воздаст сторицей.
Меня унижает, я становлюсь отвратителен самому себе, когда думаю о том, что я, человек, выступаю губителем жизни на земле, — я плохой хозяин. Не может быть человек чудищем, пожирающим все остальные существа, приносящим природу и все окружающее в жертву своему непомерно раздутому «я»!
Человек, неужели ты забыл, что ты — самый большой и самый сильный на земле? Ты — хозяин. Так будь им!